Урсула Виртц

Убийство души: Инцест и терапия

* * *

© Ursula Wirtz, 2005

© Когито-Центр, 2014

Благодарности

Многие женщины внесли свой вклад в написание этой книги. Я хочу поблагодарить тех, кто был со мной в терапии, и тех, кто участвовал в опросах. Женщины из групп самопомощи отвечали на анкеты и неоднократно давали мне ценную обратную связь после моих лекций и докладов. Это сотрудничество оказалось очень плодотворным для углубления темы и всегда поддерживало меня в трудную минуту сомнений.

Я очень многое узнала из американской профессиональной литературы, многому научилась у своих коллег, работающих в терапевтических центрах, которые я посетила в США. Я благодарю Марию-Франс Минтон из Центра по работе с последствиями сексуального насилия в Харбор-вью, Сиэттл, Вашингтон, которая нашла время вникнуть в мою работу и снабдила меня множеством текстов и брошюр по этой теме. Я благодарна Кэрол Бриант, директора Совета по профилактике насилия над детьми в графстве Контра Коста, Калифорния, неопубликованная диссертация которой существенно расширила мое понимание проблемы инцеста. Также я очень благодарна Джудит Л. Герман, которая работает в госпитале Кембридж-сити, Массачусетс, за то, что она поделилась со мной результатами новейших в то время исследований по злоупотреблениям детьми и по пограничным личностным расстройствам.

Также я хочу выразить благодарность женщинам из Кембриджского женского центра, которые информировали меня об особенностях модели консультирования и просвещения, разработанной консультационным пунктом «Инцест-ресурсы», которую мы немедленно стали применять в Цюрихе. Я благодарю Элен Вестерлунд, сотрудника этой организации, которая поддержала меня при написании книги, предоставив данные своей диссертации по теме инцеста и сексуальности.

Я благодарна женщинам из организации «Пэрентс Юнайтед Чаптер», графство Монмут, Нью-Джерси, за то, что они позволили мне присутствовать на совещании сотрудников и на групповой психотерапевтической встрече преступников, так что я смогла составить реалистичное представление о трудностях терапевтической работы с преступниками.

От всего сердца я говорю «спасибо» моим подругам Герде, Барбаре и Гизеле, с которыми я много раз обсуждала свои идеи, и Элси Амман, чей тихий дом на Луганском озере вдохновлял меня, и я написала там часть рукописи.

Я хочу выразить особую благодарность своему спутнику жизни, Йоргу Цобели, любящее присутствие которого помогало мне справиться с трудными и сильными чувствами, возникавшими у меня в связи с работой над темой инцеста. Он помогал мне помнить о жизни и любви. Его готовность критически отнестись к этому тексту и идеям очень поддерживала меня.

Предисловие

Много лет минуло с той пасхальной пятницы 1989 г., когда я писала предисловие к этой книге, ставшей учебником по терапевтической работе и источником надежды для пострадавших.

Тема сексуального насилия в контексте семьи и общества сегодня актуальна как никогда. Массовые изнасилования на войне как ритуалы завоевания и инструмент утверждения господства над побежденными людьми больше не являются запретной темой для обсуждения. И все же, несмотря на освещенность в средствах массовой информации этой темы, многие профессионалы испытывают очень большие трудности при работе с травмированными людьми.

Потребность в психотерапии и консультировании с учетом специфики травмы заметно увеличилась в последние десять лет. Психотравматология давно стала отдельной областью исследований, появилось множество публикаций, научных профессиональных сообществ. Существует высокий спрос на обучение и повышение квалификации специалистов в области травматологии.

В этой книге представлен терапевтический подход, который за многие годы моей практики хорошо себя зарекомендовал и был дополнен в ходе работы с травматическими переживаниями, а также рассмотрен в контексте темы войны и пыток. Мой взгляд на терапию травмы связан с целостным образом человека и мира, поскольку человек является не только биопсихосоциальным существом. Я учитываю влияние духовного измерения человеческого бытия. Одностороннее видение травмы как дефицита я дополняю перспективой, направленной в будущее, а также описываю потенциал травматического опыта, изменяющий сознание человека. В ходе многолетних исследований этой темы мне стало ясно, что при травматическом потрясении могут одномоментно констеллироваться все те аспекты одухотворенного мировоззрения, которые в обычной жизни мы учимся понимать очень медленно.

Также небыстро все происходит и при терапевтическом сопровождении: сначала речь всегда идет о стабилизации, преодолении дистресса, создании чувства безопасности и доверия как основы для совместной работы. Для этого имеются много ресурс-ориентированных методов, усиливающих чувство защищенности и мышечное расслабление, успокаивающих дыхание и имагинативно отдаляющих человека от травмировавшего события.

Вторая фаза терапии состоит, прежде всего, в сознательных встречах с многократными воспоминаниями о травме. Пока правда о прошлых травмах вытеснена и отрицается, настоящее не может быть прожито, а будущее спланировано, поэтому особое внимание в научных исследованиях травмы уделяется теме воспоминаний. Исследования мозга показали, как и где сохраняется травматический опыт, как возникают и происходят пугающие вторжения воспоминаний о травме — «флэшбэки», какую роль играют триггеры, моментально оживляющие и запускающие заново травмирующие ситуации. Были разработаны холистические методы, нацеленные на воссоединение фрагментов воспоминаний, на ослабление процессов расщепления и защитного поведения. Лишь в конце 1990-х годов в немецкоязычных странах стали проводить научные исследования диссоциации в диапазоне от отщепления психических функций, например способности помнить, до полного отсоединения сознания от ощущения личностной идентичности. Уже неоднократно переживания сексуально эксплуатируемых женщин были впечатляюще описаны как опыт бытия «множественной» личности, но научное обсуждение диссоциативного расстройства идентичности как процесса саморегуляции при травматическом опыте является относительно новым. Кроме того, с целью предотвращения ретравматизации после ошибочных интервенций терапевтов были разработаны техники терапевтической работы с разнообразными диссоциативными состояниями сексуально эксплуатируемых людей.

В третьей фазе терапии речь идет о размышлении над новой, осмысленной жизнью, об обнаружении творческих возможностей в своей жизни, об изменении мировоззрения и углублении его духовного аспекта. В работу на этом этапе терапии исследования травмы также внесли существенный вклад наблюдения за процессами, восстанавливающими здоровье и «эластичность» личности, а исследования посттравматического роста (PTG, posttraumatic growth) обогатили наши знания об адаптационных способностях человека и о том, что именно в нашем искусстве жить и в житейской мудрости досталось нам в наследство.

Важным аспектом моей работы в качестве юнгианского аналитика является амплификация старых как мир человеческих тем жизни и смерти, разрушения и созидания, разделения и воссоединения. Я попыталась определить архетипические паттерны, с помощью которых символические системы человечества образно выражали эти древние проблемы жизни и смерти, разрушения и исцеления. Мои представления о терапии травмы сотканы не только из «нитей» мифа и сказки, мистики и алхимии, исследований мозга и нейробиологии, но и из опыта буддистских инсайтов.

Травмированным людям нужна перспектива, знание того, что нечто имеет смысл, что хорошее может быть восстановлено, как учат нас мудрые сказки, мифы и духовные традиции. Преображающая сила символического образа, художественное самовыражение, регуляция самоуважения, знание того, что образ проникает глубже слова и что формирование образа означает коммуникативный прорыв, привело меня ко все более широкому применению в терапии травмы методов рецептивной арт-терапии. Картины Иеронима Босха, Гойи, Пикассо, Базелица, Мунка, Кати Кольвиц, Луизы Буржуа и Фриды Кало очень помогают в процессе символической переработки расчленения, раздробленности, насилия и психического фрагментирования.

Терапия травмы — вызов моей собственной терапевтической креативности. Вместе с моими пациентками и пациентами я училась работе с образами, при которой сила фантазии проникает в будущее, а в художественном самовыражении, игре и «сновидениях наяву» проявляются жизнеутверждающие внутренние ценности. Мы вместе развивали символическую установку сознания, которая в ходе поиска смысла и своей системы ценностей открывала доступ к бессознательным творческим возможностям развития, а также поддерживала процесс становления сознания.

Терапия травмы — это длительный процесс восстановления творческих возможностей после полного разрушения способности символизировать, когда человек снова может жить, «со-образуясь» с этим миром и своим отношением к нему.

Терапия травмы — это путь из ада, переписывание собственной истории, в которой больше нет ничего из того, что было до нее. Если мы поощряем наших пациенток рассказывать свою историю, чтобы выстроить осмысленное повествование о своей биографии, то терапия травмы становится заботой и сопровождением на пути обратно в жизнь. Тогда может быть преодолен ригидный и закрытый внутренний мир травмы и возвращена открытость психической системы. Терапия травмы способствует возвращению в жизнь изменчивого диалектического процесса «Умри и стань!».

В этой работе меня ориентировало высказывание Юнга: «Эффект, которого я хочу достичь, — это создание такого душевного состояния, при котором мой пациент начинает экспериментировать со своим характером, когда больше нет ничего данного навеки, нет прежнего безнадежного окаменения, то есть создание состояния текучести, изменчивости и становления» (GW 16, par. 99).

И теперь, 16 лет спустя после первой публикации этой книги, я остаюсь верна фундаментальной идее «Умри и стань!».

Урсула Виртц

Май 2005 г.

I. В колее инцеста

За каждой правдой следует скандал.

Маргерит Юрсенар

1. Инцест и убийство души

От права первой ночи к серийному преступлению

Тема инцеста больше не является табу. Если мы окинем взглядом прессу, то повсюду столкнемся с заголовками типа: «Злоупотребление детьми — отцы-преступники», «Кровосмешение», «Семья — место преступления», «Инцест — абсурдное преступление идиота». Молчание о «тайном злодеянии» инцеста отменяется. Наконец-то мы стали обращать внимание на предательски используемых, эксплуатируемых детей.

В Швейцарии Алиса Миллер была первой среди тех, кто стал «адвокатом» эксплуатируемых детей. На международном уровне в 1985 г. в Берне конгресс ВОЗ «Дети, которых бьют и насилуют» был посвящен проблеме сексуального насилия над детьми. В 1987 и 1988 гг. в Цюрихе прошли международные конференции, посвященные инцесту и его последствиям. Эта тема звучала и на швейцарском политическом уровне. В 1987 г. госсоветник Джудит Штамм и более чем 60 депутатов Федерального собрания поручили исследовать и доложить в парламенте текущую ситуацию в Швейцарии по видам, количеству и причинам преступлений против детей. В настоящее время в Цюрихе разрабатывается проект консультационного центра по проблемам сексуального насилия над детьми.

В 1988 г. в Австрии по поручению Федерального министерства по делам семьи, молодежи и защиты прав потребителей была издана брошюра по противостоянию сексуальному насилию в отношении детей. Ранее, в 1983 г., в Инсбруке было основано Общество против жестокого обращения с детьми.

В Германии прежде всего необходимо отметить работу группы «Бурный поток», которая в 1983 г. впервые обратилась к публике с целью довести до ее сведения ситуацию с сексуальным насилием над детьми. «Бурный поток» является консультативно-информационной организацией, при которой работают группы самопомощи в 30 городах ФРГ.

Рассматривая инцест в рамках сексуального насилия над детьми, необходимо помнить, что инцест является формой жестокого обращения. Снятие табу с темы сексуального насилия в семье сделало эту тему модной в СМИ, но еще много вопросов остаются открытыми. Что такое инцест? Инцест — это кровосмешение или изнасилование? Является ли инцестом сексуальная эксплуатация, осуществляемая врачом, учителем и психотерапевтом?

Для понимания этого термина полезно обратить внимание на происхождение самого слова. Слово «инцест» происходит от латинского castus (чистый, непорочный) и incestus (нечистый, порочный, недостойный). Глагол incestare имеет значение «запятнать, загрязнять, насиловать». Латинское значение слова фокусируется вокруг морального нарушения в значении «опорочить», вокруг чего-то неприличного. Это создает впечатление, что инцест — это нечто грязное.

Словарь немецкого языка[1] объясняет инцест через понятие кровосмешения, то есть это «половые отношения между кровными родственниками, между родственниками супругов по восходящей и нисходящей линии, между братьями и сестрами». В этом определении акцент сделан на том, что имеет значение в юридической практике, то есть зачатие детей кровными родственниками является тяжким преступлением. Всем нам известно, что в нашей культуре факт кровного родства делает половую любовь кровосмешением. Идея насилия или сексуальной эксплуатации в этом определении не подразумевается, оно указывает лишь на нарушение общепринятого табу на инцест.

Еще один аспект немецкого слова «кровосмешение» — «стыд» указывает на чувства, присущие внутренним переживаниям жертв инцеста. Со словом «стыд» соотносятся слова «позорить», «запятнать», «портить», «осквернять». В индоевропейских языках слово «позор» связано со словами «стыдиться», «скрывать», «прятать».

Этими словами описывают чувства людей, которые подверглись сексуальному насилию. Они указывают, что жертвам должно быть стыдно за то, что они пережили инцест, то есть нечто предосудительное, бесчестное, оскорбляющее, позорное. Таким образом, с инцестом связаны стыд и позор, молчание и утаивание, нечистота и запятнанность, вина и изоляция.

По-моему, слово «кровосмешение» подходит только для характеристики эмоционального содержания ситуации. Однако оно не описывает то, в чем, по сути, заключается проблема инцеста. Уже во времена французской революции появляются определения преступления кровосмешения в связи с «ограничением свободы и жестоким обращением с человеком». Например, в баварском уголовном кодексе 1813 г. понятие «инцест» означает, что родители и другие кровные родственники, «которые переспали со своими детьми или другими отпрысками или использовали их ради своего сладострастия… будут лишены всех общественных чинов и должностей, а также родительских прав… и, более того, будут наказаны каторгой от двух до шести лет…». Надо подчеркнуть, что неправильно и лицемерно говорить о сексуальном насилии со стороны родителей, ведь подавляющее большинство таких преступников — мужчины.

Кроме того, подлежали наказанию также мачехи и отчимы, опекуны, учителя и воспитатели, которые «сексуально злоупотребляли» теми, кто находится в их власти. Этот подлинно прогрессивный подход, однако, не был принят как закон в прусском уголовном кодексе, основном для современного германского законодательства[2].

Сегодня против общепринятого понимания инцеста и кровосмешения говорит то, что в нем сделан акцент на безнравственности и сексуальности, а не на очевидном злоупотреблении властью, на манипулировании и использовании зависимого положения жертвы.

В этой книге речь не идет о сексуальном контакте между взрослыми кровными родственниками — членами нуклеарной семьи. Я пишу об инцесте как о сексуализированном насилии, о ритуале «контроля и подчинения». Инцест — это злоупотребление в отношениях с теми, кто зависим, а не в кровных отношениях, и в этом смысле он является видом изощренного насилия и истязания детей. В литературе на эту тему укоренился термин «сексуальное злоупотребление», вроде бы верный, но «злоупотребление» в разговорном языке неявно подразумевает, что существует некое «законное» использование детей или женщин. Более однозначным является термин «сексуальная эксплуатация», указывающий на властный компонент и на сопутствующее ему подавление. В этой книге я использую оба термина как синонимы.

Важно иметь в виду, что тема инцеста имеет политический аспект, так как в центре внимания оказывается разоблачение структур общества, которые санкционируют и поддерживают сексуальную эксплуатацию. Речь идет о неравных отношениях «сильных» и «слабых» мира сего, о позиции силы и механизмах подчинения и подавления.

Многочисленные определения инцеста различаются в зависимости от подхода исследователей. Здесь я хотела бы привести несколько примеров:

В 1962 г. американским педиатром Кемпе был описан синдром «побитого ребенка» и дано определение сексуального насилия как вовлечения в действия сексуального характера зависимых, еще не зрелых в своем развитии детей и подростков, которые еще не способны полностью понимать, с чем они имеют дело, и не могут дать сознательное согласие на это или не могут нарушить социальные и семейные ролевые предписания.

В соответствии с этим определением легальность таких «отношений» зависит от согласия обоих партнеров. Однако фундаментальная асимметрия отношений детей и взрослых означает, что ребенок не может быть согласен ни на какие сексуальные отношения со взрослыми[3].

Нищета, проклятие, тьма, мельтешение, черная кишащая жижа, отец, сатана, тьма, потерянность, пропасть, танк, бесконечная тюрьма, осквернение, осквернение, неописуемое, невыразимое ощущение мельтешения в моем теле. Где начало, где конец, ничего не чувствовать, жить, как будто ничего не произошло, безмолвно, беспомощно. Кто захочет это знать, никто не слышит сообщение. Он должен на меня лечь, исчадье сатаны, во мне вопит осквернение, использована, оболгана, обгажена, пропитана вонью, размазана. Он завладеет моим телом. Я ничего не могу сделать, он владеет моим телом, я отдаю мое тело, мой единственный шанс, оболганное, оскверненное, изнасилованное. Отходы, отбросы, разрушено, опорочено, выхолощено.

В США Национальный центр по противодействию жестокому обращению с детьми определяет инцест как «внутрисемейное сексуальное насилие над ребенком, совершаемое членом его семьи. Инцест включает не только половой акт, но и любое действие, связанное с намерением сексуально стимулировать ребенка или использовать ребенка для сексуального возбуждения самого преступника или других лиц». Это определение может вызвать возражение: оно как бы укрывает виновного, создавая впечатление, что любой член семьи предрасположен к сексуальной эксплуатации.

Сюзанна Сгрой расширяет определение инцеста, делая акцент на очень важном аспекте замалчивания.

«Сексуальная эксплуатация детей взрослыми или более старшими подростками — это сексуальное поведение взрослого по отношению к ребенку, который из-за своего эмоционального и интеллектуального развития не в состоянии понимать информацию об этом и свободно согласиться на это. При этом взрослый использует неравные отношения между взрослыми и детьми, а также свою власть, чтобы убедить и принудить ребенка к соучастию. При этом очень важно то, что взрослый обязывает ребенка хранить тайну, что обрекает ребенка на безмолвие, беззащитность и беспомощность»[4].

Инцест как изнасилование

В своей книге «Инцест отцов и дочерей» Джудит Герман резко и с явно феминистской точки зрения называет внутрисемейный инцест изнасилованием, так как это принудительные сексуальные отношения даже при отсутствии физического насилия[5]. Другие феминистские авторы — Сьюзен Браунмиллер и Эмма Вард[6] — вообще протестуют против слова «инцест» и выступают за использование выражения «изнасилование дочери отцом», потому что только оно адекватно отражает всю серьезность ситуации.

Еще одна причина, по которой продолжается поиск понятия, альтернативного слову «инцест», — то, что мы привыкли одновременно думать и про инцест, и про табу на инцест, и у нас возникает представление, что речь идет о довольно редком поведении.

С нефеминистской позиции подчеркивалось, что общий термин «изнасилование» не охватывает любые инцестуозные действия и что отличие изнасилования от инцеста якобы размывается и остается неясным. Инцест, скорее, относят к действиям, повторяющимся в течение длительного времени. Кроме того, сексуальные инцестуозные посягательства нередко изменчивы; как правило, они явные и насильственные, но поначалу могут быть замаскированы нежностью или разговорами о сексуальной инициации. Нередко будто бы отсутствует момент принуждения или физической угрозы, что в случае изнасилования является основным. Последний аргумент не выдерживает никакой критики, так как взрослый всегда может со своей позиции силы подчинить своей воле ребенка, даже без применения физической силы. Напротив, из рассказов пострадавших хорошо известно, как часто физическое насилие и угрозы играют свою роль.

Если же в целом мы понимаем под изнасилованием нападение на тело и душу женщины или девушки, которое сопровождается демонстрацией силы, то инцест может быть понят как изнасилование. Это сравнение также подтверждается тем, что мифы об изнасилованиях поразительным образом совпадают с мифами об инцесте. Во-первых, необходимо расстаться с ложной идеей о том, что изнасилование — это, в первую очередь, половой акт. Инцест мотивирован не сексуально, а прежде всего стремлением подчинить. Также распространено представление, что женщины бессознательно провоцируют изнасилование, потому что ходят ночью в вызывающей одежде в безлюдных местах или как-то иначе ведут себя явно соблазнительным образом. Мы сразу же вспоминаем расхожее мнение, что юная Лолита сама соблазняет своего отца на инцест.

С этим тесно связано и представление, что в глубине души женщина хочет быть изнасилованной, потому что мужчины активно настаивают на том, что только ту женщину действительно изнасилуют, которая к этому готова. Также при инцесте приводят такой аргумент, что девушка не защищалась до конца.

К мифотворчеству в отношении изнасилования также относится идея, что женщин насилуют только посторонние мужчины.

Конечно, детей предупреждают не брать конфет у злого чужака, который может их схватить и утащить в кусты. Но реальность такова, что дети особенно уязвимы перед знакомыми мужчинами — членами семьи, соседями и друзьями отца.

К сожалению, все еще очень популярен миф, что женщины выдумывают истории об изнасиловании, чтобы отомстить мужчинам. Подобным образом подвергаются сомнению достоверность сообщений девочек, которые осмеливаются говорить о сексуальном насилии в семье.

Мне кажется особенно важным, чтобы вы — те, кто имеет дело с темой инцеста — задались вопросом, насколько сильно вы сами подвержены влиянию этих мифов. В противном случае бывает так, что вы бессознательно захвачены мифами, а ваши клиенты остаются с чувством своей вины, так как не возникает вашей подлинной эмпатии и настоящего понимания.

В своем эссе о социально-педагогических теориях Луиза Хартвиг и Карола Кульман определяют сексуальное насилие в соответствии с первой немецкой книгой по этой теме («Отцы как преступники»). Инцест — это «состояние, в котором мужчины полностью распоряжаются девушками и принижают их до уровня сексуального объекта/предмета, вместо того чтобы видеть в ней человека, интересного и важного… Насилием становится любое посягательство на девушку, независимо от того, идет ли речь о тайных и осторожных прикосновениях, которые она должна позволить или сама сделать, о принудительном оральном сексе или об изнасиловании»[7].

В заключение я хотела бы упомянуть еще одно очень конкретное определение инцеста, сформулированное женским терапевтом Евой Хильдебранд:

«Инцест происходит, когда доминирующий член семьи пытается через сексуализацию удовлетворить какую-то свою потребность (например, стремление к власти, потребность в физическом контакте, в признании) за счет других членов семьи, находящихся в более уязвимом положении. Сексуализацией здесь может быть все, что угодно — начиная с ласки, поцелуя, повторяющихся словесных замечаний о груди или других частях тела вплоть до орального, анального или генитального полового акта и мастурбации с жертвой или в ее присутствии»[8].

Я надеюсь, что из этих определений уже стало совершенно ясно, что инцест связан с предательством, с обманом доверия со стороны людей, от которых ребенок наиболее сильно эмоционально зависит. Там, где ребенок по праву ожидает получить тепло, заботу и защиту, его эксплуатируют. Это означает, что насилие в семье и в ее ближайшем окружении (друзья, сожители, соседи) — травмирует жертву особенно тяжело.

Инцест — убийство души

После обсуждения различных вариантов и попыток дать определение инцесту я хочу подчеркнуть одно из них, которое меня особенно затронуло, так как оно более глубокое и попадает в самую сердцевину переживания инцеста. Я имею в виду выражение «убийство души». Оно тут же заставляет нас думать о тяжком преступлении и, как показывает Шенгольд в своем выдающемся эссе на эту тему[9], содержит в себе и аспект морального протеста. Убийство души имеет дело с бесчеловечностью, с уничтожением того, что является сутью человека, с посягательством на человеческое достоинство и личную идентичность. Мы обнаруживаем выражение «убийство души», когда говорят о Холокосте. Убийство души такого рода я рассматриваю в отдельной главе этой книги. Убийство души всегда связано с властью, с желанием уничтожить и разрушить личность.

Я столкнулась с «убийством души» в начале моих исследований того, какое значение имеет отец для психического развития ребенка, и стала лучше понимать случай Шребера. Пауль Даниэль Шребер — часто упоминаемый классический случай паранойи. Его отец был педагогом, который превратил изощренную систему образования в совершенную систему подавления и опробовал ее на своем сыне. Ее целью было абсолютное послушание отцу, средством достижения этой цели — подавление и запугивание. В своих записях психологический эффект этих авторитарных и репрессивных воспитательных мер сын назвал «убийством души». Однако сын был не в состоянии обнаружить связь между своим отцом и тем человеком, на чьей совести было это убийство его души; скорее, он подозревает врача или даже Бога, что они совершили это преступление. В своей весьма неоднозначной книге «Страх перед отцом» Мортон Шатцман делает замечание, которое тут же заставило меня подумать об инцесте.

«Если бы он отодвинул еще одну завесу в сторону, то смог бы, я думаю, догадаться, что его отец — главный зачинщик происходящего. Если бы он это сделал, то он бы меньше подвергался той опасности, что его объявят умалишенным… Видимо, признаком убийства души является то, что жертве запрещено знать, кто на самом деле ее убивает»[10].

В своей работе с женщинами, которые в детстве были сексуально изнасилованы отцом, я часто сталкивалась с тем, что так называемые сумасшедшие, которых ранее объявляли «истеричными», а сегодня у них диагностируют «пограничный синдром», доведены до такого состояния травмой насилия, убийством души. Раньше говорили о плохом прогнозе в таких случаях, что было связано, прежде всего, с тем, что убийство души не распознавали, и поэтому оно не поддавалось терапии. Точно так же как Шребер, женщины не могли идентифицировать, что преступники — их отцы. Об этой проблеме я подробнее расскажу ниже.

Увязывая инцест с убийством души, я хочу сказать, что такое тотальное нападение на человечность приводит к тому, что ребенок больше не может думать и чувствовать, как другие дети, все его поведение приобретает иной оттенок. Его идентичность нарушена в самой ее сердцевине, и в том числе его сексуальная идентичность. И тогда становится намного понятнее то, что многие взрослые женщины не прощают своих мучителей. Они исходят из того, что невозможно простить человека, который умертвил их душу и украл всякую надежду на жизнь и любовь.

В этой книге я рассматриваю инцест, в первую очередь обращая внимание на убийства души внутри семьи, особенно на сексуальную эксплуатацию дочери отцом или отчимом. Этот вид инцеста лучше всего задокументирован в исследованиях и чаще всего встречался в моей практике. Конечно, существует также инцест матери и сына, но количественно и качественно он иной. Поразительно то, что сексуально изнасилованные юноши позже становятся мужчинами, которые сами насилуют, в то время как сексуально изнасилованные женщины выбирают мужчин, которые снова насилуют их. Они остаются жертвами, в то время как юноши становятся преступниками.

В ходе моих научных исследований в США у меня также была возможность встретиться лицом к лицу с темой изнасилования мальчиков мужчинами. В основном мальчиков сексуально эксплуатировали люди, не входящие в их ближайшее социальное окружение.

Кроме того, я буду говорить об инцесте в широком смысле слова, когда злоупотребление происходит в условиях зависимых и доверительных отношений жертвы с преступником. Речь идет о нянях, воспитателях, учителях, священниках, врачах и, в первую очередь, о психотерапевтах. Сексуальное насилие в психотерапии является темой, пока совершенно запретной для обсуждения и требующей большой прозрачности.

Даты и факты

Исследования темы инцеста часто критикуют из-за методологических недостатков и неполной статистической достоверности. Считается, что они похожи на тест Роршаха и больше сообщают о личной предвзятости исследователей, чем о предмете исследования. Но я считаю важным знать некоторые статистические данные. Приведу цифры, которые принимаются большинством исследователей как достоверные.

Частота сексуальной эксплуатации детей

Швейцария:

40000–45000 детей ежегодно (данные Агентства информации о детях — kinag)

В 1986 г. уголовных дел по насильственным действиям сексуального характера в отношении детей — 1603.

В 1986 г. осуждено 399 чел., из них в 385 случаях преступник — мужчина.

Специальной статистики по инцестам не существует.

Австрия:

10000–25000 детей ежегодно.

Германия:

По данным полицейской криминальной статистики (1986), 92 % сексуально эксплуатируемых детей находятся в возрасте от 6 до 14 лет, 8 % — в возрасте от 0 до 6 лет.

Около 300000 изнасилованных детей в год. Оценки числа незарегистрированных преступлений варьируются: Федеральная криминальная полиция — 1:15; Баурманн — 1:18; Кавеманн и Лостетер — 1:20.

На одного эксплуатируемого мальчика приходится десять изнасилованных девочек. В статьях (Эмма, 1985) утверждается, что каждая четвертая или даже каждая вторая женщина хотя бы однажды сталкивалась в своей жизни с сексуальной эксплуатацией.

Преступники. По информации германского федерального правительства, в 93 % случаев преступник знаком ребенку. Две трети преступников относятся к семейному кругу или ближайшему окружению семьи. Соотношение мужчин-преступников и женщин-преступниц 9:1.

Обнаруживается только каждый 18–20-й случай эксплуатации. Лишь каждый пятый из зарегистрированных случаев действительно доведен до суда.

Англия:

Из десяти детей один является жертвой сексуального насилия.

Нидерланды:

5–15 % девочек,

l % мальчиков.

Австралия:

Каждая третья девочка в возрасте до 16 лет.

Каждый девятый мальчик в этой возрастной группе.

США:

Каждая четвертая взрослая женщина в детстве страдала от сексуального насилия.

3–9 % всех взрослых мужчин.

Средний возраст эксплуатируемых детей: 7–11 лет.

Продолжительность преступления (повторные инцесты): 3–5 лет.

Жертвы и преступники

Видимо, имеет смысл пояснить понятия «преступник» и «жертва». Эти термины снова и снова используют в литературе, чтобы совершенно определенно указать на чью-либо ответственность за сексуальную эксплуатацию. В женском движении это словосочетание недолюбливают, так как оно указывает на идеологически значимый образ женщины-жертвы. Пассивность и роль жертвы и без этого уже крепко въелись в общественное сознание, поэтому лучше избегать их упоминания в связи с инцестом. К тому же это затрудняет сопротивление эксплуатации и освобождение от роли жертвы. Верно подмечает Дж. Герман: «Инцест относится к преступлениям, за которые взрослый несет всю полноту ответственности. Ярлыки „преступник“ и „жертва“ точно отражают ситуацию, даже если многие защищаются от этого. Применение этих понятий не означает, что сложные человеческие существа низводятся просто до категорий. Мужчина, который сексуально эксплуатирует свою дочь, — это больше, чем просто преступник; идентичность женщины, имеющей сексуальные отношения со своим отцом, складывается не только из роли жертвы»[11].

В Голландии женщины в «Ассоциации против сексуальной эксплуатации детей» отвергают термин «жертва», потому что в ходе общественной работы с организациями обнаружили, что очень быстрое приписывание статуса жертвы позволяет лучше манипулировать ею[12].

Совсем другая критика схемы «преступник — жертва» исходит из семейно-динамического «лагеря». Там считают, что такое простое соотношение не подходит для описания комплексных внутрисемейных отношений, так как каждый член семьи вносит свой противоречивый вклад в динамику инцеста — отец, мать, братья, сестры и сама жертва. Семья представляет собой нечто подобное «коллаборативному единству», чьи эмоциональные дефициты лучше описывает модель «взаимодействия жертвы с жертвой»[13].

В англоязычной литературе распространен термин «выживший» (survivor), потому что в нем отражен активный компонент. Вместо пассивного «терпеть» «выживание» отражает силу Эго. Но немецкий перевод этого выражения — «переживший инцест» — очень неловкий. «Пережить/выжить» создает образ — не такой активный, как английское «to survive», немецкое «überleben» больше ассоциируется с «еще раз-удалось-выбраться-из-этого», с «тем-что-еще-недопережито». Выжить — это бесконечно далеко от того, что составляет полноту жизни. Ниже я рассматриваю эту взаимосвязь более подробно. Здесь я использую термины «жертва» и «переживший инцест» попеременно.

Отношения отца и дочери как «владение имуществом»

Наша культурная солидарность является основой для понимания инцеста отца и дочери. Важно внимательнее присмотреться к отцовской позиции силы в семье и вдуматься в первоначальное значение понятия «отец семейства» (pater familias). Однако это будет означать прощание с «мифом о дружной семье» как о милом сердцу убежище. Оказывается, именно семья является очагом насилия, как ни странно, защита и безопасность менее всего обеспечена в семье.

Сексуальная эксплуатация способствует социальной изоляции семьи. Семья — это не оазис нежности и уюта, как нам хотелось бы думать.

Разрешите напомнить вам, что слово «familia» первоначально означало людей, находящихся в собственности кого-либо. Семьей, прежде всего, владели как имуществом, и ничто не указывало на родственные связи или происхождение, а напротив, подчеркивало власть и владение отношениями, установленными господином. Слово «famel» означало не больше, не меньше, а «раб», «pater familias» означало не отец семейства, а господин своих рабов. («Отец» означало не родителя, а царя или басилевса, то есть правителя.) Например, в римской и китайской семье патриархальное господство было особенно выраженным, и факты инцестов отца и дочери однозначно указывают, что мы недалеко ушли от тех времен.

Заповеди Талмуда, Библии и Корана стали основой обычая коммерческого брака детей. Выкуп женщины был своего рода торговлей между ее отцом и женихом. Дочь меняла только, так сказать, владельца, будто она была вещью. Совершенным брак становился только тогда, когда девушкой сексуально овладевали. В таком понимании изнасилование являлось не нарушением прав человека, но своего рода кражей имущества у того, кому девушка «принадлежала». В своей книге о сексуальной эксплуатации детей Флоренс Раш тщательно проанализировала эти традиции[14].

Культурная антропология также очень подробно исследует происхождение и функции табу на инцест и в этом свете рассматривает женщину как предмет обмена. Вспоминаются работы Леви-Стросса, который определяет запрет на инцест как правило, которое заставляет отдать мать, сестру или дочь другому мужчине. Если женщина — собственность мужчины, то это правило — для мужчин, оно может быть нарушено лишь мужчиной, так что нарушение табу является преступлением не против женщины, но против мужчины, которому женщина «принадлежит». Снова речь идет о преступлении против собственности.

На этом фоне становится особенно отчетливой специфика отношений отца и дочери, так как незамужняя дочь — женщина в семье, на которую не может претендовать никакой другой мужчина, кроме отца. Голландская феминистка Жозефина Рийнартс разработала эту тему в своих текстах. Незамужняя дочь принадлежит только отцу до тех пор, пока он не должен будет отдать ее другому мужчине, в то время как тетя и племянница недоступны, потому что принадлежат дяде, невестка и внучка — сыну, а мать — своему супругу.

Только незамужние дочери наряду с женой полностью находятся во власти отца, и он распоряжается ими по своему желанию. Это очень напоминает мне рассказ одной из женщин, переживших инцест, о том, как отец угрожал своей жене, которая хотела защитить от него дочь: «Погоди, прежде чем она выйдет замуж, я-таки поимею ее еще раз».

Очень похожим образом Катерина Брэди описывает в своей книге реакцию отца на объявление о помолвке дочери:

«Наконец-то мой отец был готов оставить меня в покое. Теперь нашлось нечто поважнее его сексуальных потребностей: собственность, то есть тот факт, что я принадлежу другому мужчине. Это было нечто, что он мог понять и был очень этим рассержен»[15].

Такие высказывания напоминают нам о крепостном статусе женщины, как это утверждает германское право и прусский государственный закон «сильной руки» (наименование руки в перчатке, держащей оружие), предоставляющий жен и дочерей в полное распоряжение отца[16].

Женщина как собственность и предмет обмена, как объект, не имеющий права на самоопределение, — это не только история и устаревшее законодательство, но и болезненная, снова и снова переживаемая женщинами сегодняшняя реальность. Я также имею в виду порнографию, проституцию, похищение девочек/девушек и принудительные браки.

При взгляде на наших европейских соседей, например на Турцию, очевидно, что реформы Ататюрка 1926 г., официально предоставившие женщинам равные права и закрепившие это в гражданском законодательстве, не имеют ничего общего с жизненной реальностью. До замужества девушка абсолютно подчинена отцу, а после свадьбы — мужу, особенно это распространено в сельских районах. Целостность девственной плевы все еще определяет качество женщины как товара и ее ценность при обмене. При опросе в Стамбульском университете 97 % студентов сообщили, что они не женятся на девушке, если она не девственница; а германские гинекологи, у которых есть пациенты турецкого происхождения, точно знают, что сексуальность является не личным делом пациентки, а семейной темой. Целая плева, залог девственности, становится, таким образом, центральной проблемой гинекологической практики.

Врачи цюрихской гинекологической клиники сообщают, что многие турецкие мужья при беременности жены требуют определения пола плода и, если это девочка, настаивают на аборте. Аналогичная ситуация в Индии, и там существует «Форум против технологий определения пола» при участии правозащитных и женских организаций, а также организаций здравоохранения. В одной из статей 1988 г. в журнале «Шпигель» сообщается, что в Африке деловые интересы являются решающими при выборе супруга. Родители невесты «требуют скот или наличные за свою дочь. Если их дочь не может иметь детей или потеряла девственность до брака, родители должны вернуть уплаченное». В адвокатских конторах Баварии желающие вступить в брак подтверждают такой же возврат и обмен тайских девушек. Комиссионные составляют, по данным журналистов, около 10 000 немецких марок за женщину[17].

Однако немецкие и швейцарские обычаи сватовства свидетельствуют о явно недостаточном самоопределении женщины и об отцовском владении ею. Молодой человек, который намеревается жениться, должен просить руки невесты у ее отца. Именно отец передает дочь другому мужчине.

Jus primae noctis — право первой ночи

Из средневековья к нам пришло так называемое господское право, привилегия помещика при замужестве женщины-подданной первым войти к ней во время брачной ночи. Несмотря на то, что это узаконенное «право» было очень спорным и претензии на девственность дочерей вассалов предъявлялись вопиюще часто, оно было прекращено сравнительно недавно и заменено уплатой так называемой «пошлины на девственность», «платы за сорочку» или «процентов за передник».

В некоторых странах этим «господином» был отец, который претендовал на девственность женщин в доме, используя свою сексуальную силу. К ним относились как дочери, так и жены его сыновей. У разных народов были описаны такие обычаи овладения дочерью или невесткой. При этом также ясно, что суть дела не в ритуале дефлорации, а в претензиях на власть и собственность.

Очевидна связь этого с обычаем, установленным в 398 г. Карфагенским советом и гласящим, что в первую брачную ночь необходимо воздерживаться и подарить ее Господу. Сохранилось название этой традиции — «Droit de Seigneur», или «право Господа (господина)». Я считаю, что первоначально у этого обычая был глубокий психологический смысл. Пожалуй, феномен jus primæ noctis (право первой ночи) — выродившаяся форма изначального обряда, при котором происходила дефлорация девушки жрецом как представителем божественной власти. У К. Г. Юнга описан вавилонский обычай, согласно которому молодые девушки должны были до замужества отдаться в святилище чужаку, которого они больше никогда не увидят. Таким образом, архетипическую сексуальную энергию можно было не проецировать на какого-то конкретного мужчину, так что женщины могли переживать сексуальность на двух уровнях — индивидуальном и трансперсональном.

2. Тема инцеста у Фрейда и Юнга

Истерия и unio mystica[18]

Инцест — это не только внутрипсихический конфликт, связанный с фантазиями, от которых необходима психическая защита, но и реальность. Женщины, которых я психологически сопровождала, утратили здоровье, потому что их действительно сексуально насиловали. Будучи убежденной в этом, я оказываюсь вне психоаналитической традиции.

Коллеги часто спрашивали меня, действительно ли я верю всему тому, что рассказывают мои клиентки, действительно ли я совершенно уверена, что этих женщин в детстве на самом деле соблазнили. Они склонны предполагать, что сексуального насилия в действительности не было, и это все — просто фантазии.

Нередко я лишь тихо улыбаюсь им в ответ, как же они обманываются насчет фантазий о желаниях моих пациенток. Женщины-терапевты, которые много работали со взрослыми женщинами, пережившими в детстве сексуальное насилие, испытывают то же самое. Поверить женщинам, признать их переживания подлинными — долго считалось проявлением некомпетентности и невежества в понимании невроза, потому что для Фрейда психическая реальность фантазии значила больше, чем физическая реальность. Утешало лишь то, что при получении образования мы узнали, что Фрейд сам однажды пошел по этому неверному пути. Он позволил себе заблуждаться относительно того, что истории о соблазнении, рассказанные его пациентками, вымышлены. Затем Фрейд все же заметил свою ошибку, но продолжил отказываться от своей первоначальной теории соблазнения, согласно которой истерия является результатом сексуальной травмы, пережитой в детстве, травмы сексуального соблазнения отцом.

В последние годы в целом ряде публикаций сделаны попытки обосновать и разъяснить скрытые причины его отказа от теории соблазнения. О Фрейде пошла дурная слава и одновременно — обо всем психоанализе. Алиса Миллер называет психоанализ «лабиринтом» и «видимостью терапии». Массон[19] говорит о трусости Фрейда и отсутствии у него мужества встретиться лицом к лицу с неудобной теорией, а феминистки, такие как Флоренс Раш, осуждают его тактику избегания и «маскирующие» маневры. Я хотела бы вкратце обрисовать дискуссию вокруг этой теории, потому что фрейдовские идеи вышли за пределы профессиональных знаний и стали всеобщим достоянием.

Эдипов комплекс считается центром психоаналитической теории личности и учения о неврозах. В рамках этой теории инцест не означает реального полового акта между членами семьи, ничего такого, что происходит на самом деле, напротив, это всего лишь бессознательное влечение ребенка к родителю иного пола. Рассказы о сексуальных посягательствах якобы указывают не на реальное событие, за которое преступник должен быть привлечен к ответственности, а исключительно на фантазии пациенток, обнаруживающих эдипов комплекс дочери. Местом действия является внутренняя сцена, а не реальная семейная жизнь. Акцент смещается от отца-преступника на дочь-фантазерку, а отец становится жертвой ее фантазий.

Однако еще вечером 21 апреля 1896 г. у Фрейда было совершенно иное представление об отцах. А именно: он обвинял их в том, что они причиняют такой ущерб своим дочерям, что нарушают все аспекты дальнейшего существования этих женщин. В докладе, прочитанном тогда Фрейдом в Вене перед коллегами, было прямо сказано о сексуальном обольщении отцами. Еще больше об этом мы можем узнать из писем Фрейда: «К сожалению, мой собственный отец был одним из таких извращенцев и виновен в истерии моего брата… и некоторых младших сестер».

Согласно более ранним исследованиям, он доверял сообщениям своих пациенток лишь в течение одного года (Массон показывает в своей книге, что на самом деле Фрейд намного дольше придерживался этой линии). В сентябре 1897 г. он уже отказался от перспективной, прозорливой теории соблазнения и заменил ее эдиповой теорией. Он предал оскорбленных женщин, больше не верил рассказанному ими и их воспоминаниям — и это до сих пор имеет далеко идущие последствия.

Сегодня обсуждаются три различных объяснения отказа Фрейда от убедительной теории соблазнения.

1. События вокруг пациентки Фрейда Эммы Экштайн и халатность его друга Флисса

Тут я лишь кратко скажу, что Эмма Экштайн была одной из первых пациенток Фрейда, считается, что ее история подтолкнула его к теме обольщения дочери отцом. Она страдала от истерических симптомов. Напомню, что в понимании Фрейда невротические расстройства имели, несомненно, сексуальное происхождение и что для него речь шла о том, как психика смещает симптом. Его лучший друг Флисс, напротив, предположил, что такое смещение бывает и физическим. Э. Экштайн страдала от менструальных болей, которые Фрейд увязывал с мастурбациями в детстве, а его друг как раз в это время написал очерк о причинно-следственной связи между носом и половыми органами, в котором хирургическое вмешательство в области носа было представлено как адекватное лечение болей при менструации. Таким образом, Фрейд согласился с тем, что Флисс сделает его пациентке такую операцию. Это была первая крупная операция в жизни Флисса. Эмма послужила, так сказать, «подопытным кроликом» для проверки туманных теоретических гипотез о смещении вагинальных проблем на область носа. Операция была катастрофически неудачной. Флисс оставил в ране полметра марли, из-за длительного носового кровотечения это привело к состоянию, опасному для жизни пациентки. Поначалу Фрейд был очень расстроен этой врачебной ошибкой, но позже стал объяснять длительное кровотечение из носа своей пациентки истерией. Он видел в кровотечении средство обольщения, чтобы удержать врача при себе. Интерпретируя таким образом, он защищал мужчину, Флисса, и не обращал должного внимания на женщину, Эмму Экштайн. Он не принимал всерьез симптомы, опасные для ее жизни, а лишь символически их толковал. Таким образом, эта женщина получила клеймо невероятной истерички, а ее описание обольщения отцом стали рассматривать только как продукт ее фантазии.

2. Нехватка гражданского мужества у Фрейда

Массон утверждает, что нарастающая изоляция Фрейда из-за его теории обольщения обескураживала его и не давала ему плыть «против течения» и обвинять уважаемых венских «отцов семейств».

3. Отношения Фрейда со своим отцом

Марианна Крюлль в своей книге «Фрейд и его отец»[20] детально исследует его разворот к эдиповой теории. Она понимает переворот в его мышлении как защитный механизм, гарантирующий то, что Фрейд психологически не приблизится к реальным обстоятельствам своего собственного детства, что он сможет и дальше приукрашивать образ своего отца, которого он резко и тяжело обвинял в дружеских письмах к Флиссу.

В связи с похоронами своего отца Фрейд описывает сновидение, в котором ему дается поручение: «Кто-то просит закрыть ему глаз(а)». Фрейд указывает на двойственность этого высказывания, что здесь речь идет также о закрывании глаза в смысле недосмотра, игнорирования. По мнению Крюлль, Фрейд как раз и «закрыл глаза» на теорию обольщения. После смерти отца Фрейд оказался в глубоком кризисе, который он описывал как интеллектуальный паралич, проявившийся в неспособности писать. Это можно понимать и как запрет на размышления и написание работ об отцах-извращенцах.

Здесь я освещаю психоаналитические основания этой темы, потому что в сегодняшней судебной и терапевтической практике все еще обнаруживаются пережитки этих теорий. Существует и недоверие сообщениям детей о сексуальном насилии в семье, и аналогичные сомнения в достоверности рассказов взрослых, в том числе так называемых истерических пациенток.

Вот почему я хочу еще раз подчеркнуть: инцест — это реальная тяжелая травма. Фрейдовское понимание травмы на практике оказалось неверным. Современные исследования тяжелых травм, таких как Холокост, пытки и изнасилования, доказательно подтверждают, что за невротические симптомы отвечают не бессознательные фантазии, а реальные события, которые наносят ущерб психической организации личности и делают людей больными.

Психоаналитическая литература по теме инцеста опирается на фрейдовское учение. В центре мы видим эдипальную тематику, раскрываемую на примере отца, матери или дочери. Инцестуозное поведение отца рассматривается как неразрешенное эдипальное желание к его матери. Его жена, которую он отвергает, представляется негативным аспектом его матери, наказывающей его за сексуальное желание, в то время как дочь для него — любящий и удовлетворяющий аспект хорошей матери.

Психоаналитические трактовки отношения к дочерям кружат вокруг того, что было реальным в обнаруженном сценарии эдипова комплекса девушки. Мать могла ее слишком рано фрустрировать, так что она вынуждена была обратиться к отцу для удовлетворения оральных потребностей. Ранние депривации и зависть к пенису позже могли привести к развитию в сторону промискуитета. В этой модели мать играет роль отвергающей женщины, потому что она разочарована в своем отце. Она якобы проживает враждебность, возникающую из ее собственного нерешенного эдипова конфликта с отцом, в отношениях со своей дочерью. Помимо этих психоаналитических конструкций, есть и другое мнение, что при инцесте речь идет, в конечном счете, вовсе не о генитальной сексуальности, а об удовлетворении оральных потребностей раннего детского возраста.

Unio mystica

В аналитической психологии К. Г. Юнга нет такой темы, как реальный инцест. Юнг не занимался сексуальностью индивида и пренебрегал значением «семейных романов». Юнгу также предъявляют претензии, что «концепция сексуальности» у него «истончается до того, что больше уже невозможно понять, что собственно должно означать это слово (сексуальность)»[21].

Однако в переписке Фрейда и Юнга толкование инцеста в рамках теории либидо занимает важное место. Предположение Юнга о духовном значении инцеста как символа, которое он делает в работе «Метаморфозы и символы либидо», стало одной из причин разрыва с Фрейдом. Он отказался от главенства исключительно сексуального либидо и тем самым противостоял фаллоцентрической позиции Фрейда. В своих воспоминаниях Юнг пишет, что в течение двух месяцев он не мог взять в руки перо, потому что знал, что его собственное мнение будет стоить ему дружбы с Фрейдом.

Видимо, тема инцеста была комплексом как для Фрейда, так и для Юнга. Под «комплексом» в аналитической психологии понимают психический фактор, который эмоционально очень сильно заряжен. Любой комплекс обладает некоторой автономией и лишь частично доступен сознанию. Комплексы ведут себя как части личности, как «бесы», которые хотят сыграть с нами злую шутку. Источником комплекса, как правило, является травма, например, эмоциональный шок. По большей части, мы не осознаем наши комплексы, что дает им больше простора для отыгрывания вовне.

Выскажу некоторые соображения, которые привели меня к тому, чтобы обозначить юнгианское понимание инцеста как «обусловленное комплексом». Юнг очень ясно дает понять, что для него инцест означает личностную проблему лишь в «редчайших случаях». Вот почему его интерес направлен только на архетипические основы феномена инцеста. Случаи в практике он видит, в конечном счете, только как психопатологические проявления коллективной тематики.

Для Юнга это «cum grano salis не так уж важно… действительно ли произошла сексуальная травма или же это просто фантазия»[22]. В воспоминаниях он пишет: «Инцест и перверсии не были для меня какими-то примечательными новинками и не стоили особого объяснения. Они относились к криминалу, к такому черному осадку жизни, который портил мне благостную картину мира, они слишком ясно тыкали меня носом в уродство и бессмысленность человеческого существования»[23]. Он c удовольствием производит на нас впечатление, будто для него, сына природы, сексуальность лишь естественна и, следовательно, не интересна. Однако его страстные выпады «в праведном гневе» против фрейдовской точки зрения на сексуальность говорят нам совершенно о другом. Например, он критикует Фрейда за «грязные подростковые фантазии», которые «затягивают всех и вся в инфантильно-извращенную трясину психологии неприличных шуток»[24].

Юнг яростно отвергал идею Фрейда, что сексуальная травма в детстве является источником невроза. По его мнению, вряд ли найдется ребенок, который не испытал эмоционального шока, но все же сравнительно немного людей потом формируют невроз. У меня сложилось такое впечатление, что Юнг имел личные причины преуменьшать значение сексуальной травмы в детстве и ее возможных невротических последствий.

Поразительно, как сильно Юнг выхолащивает переживание влечений в раннем детстве. Его заявление «Мы не занимаемся тем, что происходит в детской комнате»[25] позволяет предположить, что Юнг имел весомые причины выносить эту тему за скобки. В своей книге «Миф и эмансипация» Эверс указывает на то, что скрыто за образом «того, что происходит в детской комнате», не раскрывая, о чем идет речь. Он упоминает только «вторичное табуирование»[26] сексуальности у Юнга. Другие авторы обосновывают юнговское сексуальное табу атмосферой протестантского родительского дома[27]. Я лично тщательно изучала переписку Фрейда и Юнга и пришла к выводу, что Юнг был обязан во что бы то ни стало вытеснять то, что он был жертвой сексуальной эксплуатации. На фоне его биографии удивительно как раз то, что Юнг защищался от того, чтобы «людей, порядочных до глубины души… подвигать на подлые мотивы и подозревать их естественную чистоту в неестественной грязи»[28].

Сам Юнг еще мальчиком стал жертвой гомосексуального обольщения со стороны как раз «порядочного человека», старшего и им очень уважаемого. В своих воспоминаниях он не упоминает об этом насилии и, насколько мне известно, Юнг нигде не разглашает, кто это был. В письме от 28 октября 1907 г. он пытается объяснить Фрейду причину своей неспособности писать. Он упоминает о том, что ему мешают аффекты, которые Фрейд называл «комплекс самовоздержания», нечто вроде злых духов. Этот комплекс самовоздержания, пишет Юнг, «происходит из того, что мое почтение к Вам носит „религиозно“-преданный характер, правда, это не доходит до „приставаний“, но его несомненно эротические оттенки заставляют меня ощущать себя отвратительно и глупо. Это отвратительное чувство происходит оттого, что мальчиком я уступил гомосексуальному посягательству со стороны одного человека, которого я ранее очень уважал. Уже в Вене замечания женщин… пробудили мое отвращение, но тогда мне еще не было ясно, в чем дело.

Это чувство, от которого я еще не совсем освободился, теперь во многом мне мешает. Это проявляется в том, что мне стали прямо противны отношения с коллегами, у которых на меня сильный перенос из-за моей психологической проницательности. Поэтому я опасаюсь Вашего доверия. Кроме того, я опасаюсь появления такой же реакции на Вас, если бы я заговорил бы с вами о чем-то своем интимном. Я избегаю этого, насколько это возможно»[29].

Заметно, что эротический подтекст в его отношениях с Фрейдом сразу возвышается до религиозно-преданного. Страх близости с мужчиной в этом письме Юнга описан очень определенно, хотя, кажется, этот страх имеет двойной аспект: страх того, что мужчина, которому он доверится, может этим воспользоваться ради сексуальных отношений и одновременно страх близости как страх перед собственными эротическими импульсами.

В письмах Юнга к Фрейду совершенно очевидно, что сексуальное насилие оставило в нем такой след, который было необходимо сильно вытеснять. Видимо, он также страдал от чувства вины, потому что в следующем письме он выражает опасения и озабоченность «возможными последствиями своей исповеди»[30]. Исповеданы бывают грехи и нарушения заповедей. С исповедью связано отпущение грехов, избавление от вины, спасение от стыда. Семейная среда, в которой вырос Юнг, не давала ему возможности открыть тайну сексуального насилия. Мальчик оставался один на один со всем этим, прежде всего, с неопределенностью своей мужской идентичности и раненым чувством собственного достоинства. В связи с этим он отстранился от жизни и в своих воспоминаниях рассказывает: «Вся моя юность может быть понята через идею тайны — из-за этого я оказался в почти невыносимом одиночестве». Юнг очень трогательно описывает двойственность своих детских чувств: «Изгнан или избран, проклят или благословен». О своих ранних переживаниях Юнг вряд ли где-то говорит. «С детства в течение десятилетий на это было наложено строгое табу»[31].

Исследования отсроченных последствий сексуального насилия подтверждают, что обычно происходит эмоциональное отстранение и уход в одиночество, онемение из-за стыда и вины. Все симптомы, которые Юнг описывает в связи с двенадцатым годом своей жизни, называя его подлинно «судьбоносным»[32], также могут быть увязаны с пережитым сексуальным соблазнением: диссоциация, отщепление или расщепление на две разные личности, обмороки, эпилептоподобные припадки, самообвинения и идентификация с агрессором, провалы в памяти, бессонница, мучительные мысли и т. д. — все это часто описывают как последствия насилия. «С того времени у меня появились обмороки», врачи «считают, что может быть эпилепсия», «я живу в двух мирах, во мне два разных человека». Многие из его высказываний, соотнесенных с тем, что по дороге из школы его толкнул приятель, читаются совсем иначе с учетом нынешних знаний и результатов исследований. Эти описания выглядят смещением, покровом для совсем другой травмы. «Невроз тоже стал моей тайной, но это была гнусная тайна и поражение», «у меня было чувство гнева на себя самого, я стыдился самого себя». Юнг списывает «примечательную» потерю памяти в то время на свой невроз после несчастного случая. Он не считает своего товарища плохим за его выходку, а берет вину на себя. «Никто другой не виноват», но «с моей стороны все складывалось дьявольски».

Из нашего психотерапевтического опыта мы знаем, что люди пытаются утаить нарциссическую или сексуальную эксплуатацию в детстве и обвинять себя в том, что произошло. Также и тут складывается впечатление, что Юнг очень боялся встретиться лицом к лицу с этой детской травмой. Однако заблокированные чувства неизбежно должны были найти себе какой-то выход, раз их невозможно было интегрировать. У Юнга не было «адвоката» или «свидетеля», как называет Алиса Миллер людей, которые могут помочь в детстве в переработке травмы. Он вырос в семье, которая не могла поддерживать ощущение эмоциональной защищенности. В своих воспоминаниях он пишет, что уже ребенком бывал настороже, когда звучало слово «любовь».

Возможно, фантазия, которая появилась у Юнга после того «несчастного случая», является бессознательной попыткой понять, что с ним произошло, и переработать это. Он пишет: в последующие бессонные ночи чувствовал, что должен «думать о чем-то, чего я не знаю и не хочу знать, к чему мне вообще нельзя подойти»[33]. Юнг ссылается здесь на фантазию, в которой из-под Бога, сидящего на золотом троне, валятся отвратительные какашки на яркий купол собора в Мюнстере и разрушают его так, что падают стены. Духовный мир церкви, представляющей собой образец морали, благочестия и веры был потрясен и уничтожен. Юнг также рассказывает, что в то время был охвачен глубокими сомнениями во всем, что говорил его отец. Многие высказывания в связи с этим «судьбоносным» годом приобретают другую окраску, если мы видим их на фоне сексуального «посягательства». Насколько далеко зашло влияние отрицания детской травмы на последующие теории Юнга, еще предстоит отдельно исследовать. Также еще нужно изучить, соотносится ли то, что Урсула Баумгардт назвала в своей критике юнговской концепции анимуса «циничным обесцениванием того, что мы обычно понимаем под духом или духовностью»[34], с его переживанием, когда он был оскорблен как раз представителем «собрания отцов и иных авторитетов»[35].

Из сновидений Юнга становится ясно, что переживание раннего сексуального злоупотребления отбросило длинные тени, которыми он был немало озабочен, но в действительности их было как бы запрещено понимать. В своем письме Фрейду после той «исповеди» он пишет, что только сейчас ему стал понятен сон, в котором он видел Фрейда как «древнего, очень дряхлого старца», идущего с ним рядом. «Мой сон успокаивает меня насчет опасности, исходящей от Вас! Как вообще это могло прийти мне в голову, конечно, нет! Надеюсь, теперь подземные боги со своими выходками оставят меня в покое»[36]. В своих воспоминаниях Юнг описывает очень похожее сновидение одного человека, чей дух не мог упокоиться. Здесь не место для более подробного толкования этих сновидений и сексуальных переживаний мальчика. Я лишь хочу подчеркнуть, что окружение Юнга состояло в основном из женщин. Видимо, подземные боги не перестали его беспокоить, потому что его отношения с мужчинами навсегда остались проблематичными.

Я думаю, что из этих разрозненных цитат стало ясно, что, пережив опыт сексуальной эксплуатации, Юнг пострадал намного больше, чем мог себе представить. Не удивительно, что такая травмированность отразилась на юнговском мышлении и его отношении к сексуальности. Юнг описывает в своих воспоминаниях, что главной его целью было «исследовать и объяснить нуминозный смысл» сексуальности, опираясь на ее «персональное значение и биологическую функцию»[37]. Может быть, вытеснение реального уровня сексуального насилия, пережитого в связи с собственным телом, внесло свой вклад в расстановку именно таких акцентов. В кратком тексте Марвина Голдверта из Нью-Йорка[38] одухотворенность юнговского учения и его уклон в религиозно-духовную сферу увязаны с сексуальным соблазнением.

Он указывает на то, что одиннадцатилетний Юнг «предположительно в возрасте обольщения»[39] начал молиться Богу. В своих воспоминаниях Юнг объясняет это тем, что «это казалось мне несомненным. Бог не был омрачен моим недоверием»[40]. По мнению Голдверта, такое обращение к религиозно-духовной сфере могло быть отчасти спровоцировано сексуальной травмой. «В своем бегстве от животной жизни у же в очень раннем возрасте Юнг оказался в объятиях архетипического образа Бога и под влиянием духовного мистицизма»[41].

Голдверт ссылается также на Отто Ранка, который был соблазнен в возрасте семи лет и назвал этот опыт «плитой на могиле его радости» и причиной его последующих страданий. Из-за потребности в социализации для него было невозможно говорить об этом переживании. Он отстранился и ушел в одиночество. Важно, что и для Ранка инцест был сильно заряженной темой, которой он посвятил свое творчество. С 1912 г. у Юнга была книга Ранка «Мотив инцеста в поэзии и сказаниях» и он отправил Фрейду свой комментарий для «Ежегодника», но он так и не был опубликован. Он считал эту книгу очень достойной, но не был согласен с теоретической позицией Ранка по теме инцеста.

Юнг также возражал против позиции Фрейда по проблеме инцеста, так как она была слишком регрессивной и редуктивной. Он противопоставил ей свою позицию — прогрессивную и синтезирующую. Для Юнга мотив инцеста — это образ целостности. Он связан с вечным стремлением человека стать целым и вернуться в исходное состояние единства. Насколько это трудно — перерезать пуповину не только физиологически, но и психологически — хорошо известно любому человеку. Зафиксироваться на инцесте означает для Юнга инфантильно застрять в глубинной человеческой тоске, в желании оставаться ребенком. Такое стойкое зависание либидо на первом детском объекте Ницше назвал «кощунственной тягой назад». Удовлетворение такой тоски означало бы конец индивидуальности человека. Вот почему инцест — это преступление, смерть духа в человеке. Функцией табу на инцест является предотвращение такой регрессии.

Если же тяга к инцесту не находит своего воплощения, то влечение одухотворяется. При невозможности прямого удовлетворения человеческий инстинкт создает образы, которые символически выражают соединение противоположностей. Обращаясь к мифам и представлениям алхимиков, Юнг заявляет, что coniunctio — это архетипический образ соединения противоположностей: свадьба Короля и Королевы, Солнца и Луны, Неба и Земли, а также hierosgamos — божественная свадьба, священный брак. Юнг пишет не о реальном сексуальном насилии в семье, не о присущих обществу насильственных структурах, а об архетипе инцеста. Он понимает инцест как непристойный символ для «unio mystica», и тем самым отсылает к сексуальному соединению как священнодействию.

В связи с этим стоит отметить, что слово «табу» происходит от полинезийского глагола tapui и означает «сделать священным». То, что табуировано, наполнено маной и нуминозностью. Нарушение табу оскверняет его. Кто подвергся сексуальной эксплуатации, больше не может переживать сексуальное соединение как нечто священное и обманывается трансцендентным измерением сексуальности.

Для Юнга трагедия реального инцеста состоит в том, что на физическом уровне как раз и не может быть найдено то, что в глубине души люди так ищут. При реальном инцесте тема соединения противоположностей мужского и женского не понята бесконечно глубоко. Стремление к целостности проявляется в действительном инцесте в своей извращенной форме и вообще никогда не будет осознано как внутрипсихическая задача соединения мужского с женским. Без этого внутреннего субъективного интегрирующего подхода индивидуация также невозможна.

Юнг не отдавал должного воздействию реального инцеста на психическую жизнь человека. Случаи, с которыми я имела дело на практике, он называл лишь «эмбриональным примитивным предшественником светской проблематики». Он также не принимал всерьез «истерическое мнение, в соответствии с которым индивид является невротиком». «Это также маловероятно, как и предполагаемые сексуальные травмы истеричек»[42].

Я хорошо понимаю, что жертвы инцеста чувствовали себя непонятыми Юнгом в том, что составляло их конкретный травматический опыт. В письме Фрейду от 13 мая 1907 г. он пишет:

«Сейчас у меня в аналитической работе находится шестилетняя девочка с чрезмерной мастурбацией и ложью, что ее якобы обольстил опекун. Это очень трудное дело! У вас есть опыт работы с такими маленькими детьми? Кроме блеклого и безэмоционального, совершенно неправдоподобного представления о травме в сознании, мне не удается достичь никакого спонтанного или внушенного отреагирования аффекта. В настоящее время она выглядит так, как если бы у нее было головокружение после травмы. Но откуда этот ребенок знает все эти сексуальные истории?» На этот вопрос никоим образом не был найден ответ, что эти сексуальные истории ребенок пережил на собственном теле, а напротив, их списали на воображение ребенка. Юнг, по-видимому, даже размышлял, не диагностировать ли у девочки шизофрению, раз он пишет: «Никаких признаков раннего слабоумия!»[43].

Насколько Юнг оставался глух и слеп к страданиям этой девочки, видно из следующих комментариев: «Гипноз был хорошим и глубоким, но ребенок обходит все внушения представить травму почти безвредной. Важным было следующее: на первой сессии она спонтанно галлюцинировала „колбаску, про которую женщина сказала, что она будет все толще и толще“. На мой вопрос, где она видела такую колбаску, ребенок быстро сказал: „У господина доктора!“. И это все из того, что можно было бы ожидать от трансового состояния. С тех пор все сексуальное полностью отщеплено»[44]. Меня не удивляет то, что эта девочка не сказала больше ни слова о сексуальном. Она наверняка почувствовала, что ей не поверили.

Ответ Фрейда на это письмо — очень типичный пример того, как в то время лечили последствия сексуального насилия. Он пишет: «От вашей шестилетней девочки вы, между прочим, узнали, что посягательство является осознанной фантазией, которая регулярно обнаруживается при анализе и которая сводится для меня к признанию того, что в детстве бывают сексуальные сновидения. Терапевтическая задача состоит в обнаружении источников, из которых ребенок почерпнул свои сексуальные знания. Дети, как правило, дают мало сведений, но подтверждают то, о чем вы догадались и сообщили им. Важно расспросить членов семьи. Если это удается, это дает волнующие результаты в анализе… Ребенок не говорит, потому что он быстро, целиком и полностью, оказывается внутри переноса, что доказывают и ваши наблюдения»[45].

Неудивительно, что Юнг сразу был готов принять рассказ об обольщении за ложь, ведь в детстве он сам был жертвой обольщения и даже много лет спустя выдавал свое собственное обольщение за «покушение», а это слово относится и к убийству (я вспоминаю свои выводы об «убийстве души»), и к изнасилованию. С другой стороны, именно эта готовность Юнга согласиться с Фрейдом при его отказе от теории соблазнения может быть истолкована как защита от его собственной травмы сексуального соблазнения.

Юнг последовательно скрывает правду о себе, когда отрицает значение реального травмирования в раннем детстве и считает его фантазией. Алиса Миллер также очень скептически отзывается о том, что невозможно найти «в архетипическом лесу юнговских понятийных конструкций детей, которыми в первые годы их жизни злоупотребляли и над которыми надругались». Я думаю, что пережитое насилие и чувство, что доверие обмануто и использовано именно тем человеком, к которому было много уважения, представителем отцовского мира, делало особенно значимой заповедь «Не помни!». «Иудейский сын Фрейд лишился своего запретного инсайта в теории влечений, а протестантский сын К. Г. Юнг нашел такое единство с отцами-теологами, при котором любое зло он помещает в лишенное детства бессознательное. В более позднем возрасте заповедь „Не помни!“ делает обоих мыслителей глухими. Как если бы запретное древо познания осталось нетронутым»[46].

3. Инцест в мифах и сказках

Образы сексуализированного насилия

Я описала инцест как убийство души. Мифы, легенды и сказки повествуют о том же. Жестокость, зло, насилие как часть человеческой жизни отражены во всех наших мифологических традициях как утрата или продажа души, ее проклятие или заклятие. В том, как каменеют героини сказки, как они засыпают сном, смерти подобным, как их насильственно похищают в подземный мир, мы ощущаем душевное несчастье женщин, подвергшихся насилию.

Я обращаюсь к архетипическим мотивам, чтобы сделать инцестуозную динамику темы отношений между отцом и дочерью более доступной пониманию. В глубинной психологии К. Г. Юнга использование сказок и мифов является важным подходом к пониманию перипетий человеческой жизни. Важно добиться, чтобы мудрость сказок принесла свои плоды в психотерапии, ведь в мифах и сказках отражаются бессознательные процессы в их архетипической форме. Общечеловеческие ситуации, представленные в сказках, являются не чем иным, как «самопредставлением психических процессов». Я отслеживаю в сказках, мифах и легендах мотив инцеста, и для меня важно не столько истолковать отдельные варианты как части осмысленного целого, сколько с помощью метода амплификации показать тему инцеста в более широком контексте.

Сексуальное насилие отнюдь не является темой нашего времени. Современным является лишь то, что сегодня мы рассматриваем сексуальную эксплуатацию как ущерб личности, как нападение на право человека свободно распоряжаться своим телом.

В иудейской и христианской традициях всегда процветало унижение и сексуальная эксплуатация женщин. Священное писание знает изнасилования и инцесты, но ничего не хочет знать о пострадавших, о том, чтобы позаботиться о психических и телесных ранах женщин. Речь идет всегда лишь о нарушении прав собственности, о разрушении «владения». Женщина рассматривается как сексуальная собственность, и так же, как у первобытных народов, она в основном имеет лишь меновую стоимость. В Ветхом Завете она стоит в одном ряду с имуществом и упоминается вместе с «крупным рогатым скотом и домом». «Не пожелай дома ближнего твоего, его слуги, жены, скота и всего, что принадлежит ему».

Потрясающим примером этого является история левита и его наложницы (Книга Судей, 19: 11–30), одна из версий истории о Содоме и Гоморре. Они ехали по незнакомой местности. Наступил вечер, они заночевали в доме одного старика. Во время ужина раздался громкий стук в дверь. «Жители города, развратные люди» потребовали, чтобы старик отдал им своего гостя, чтобы они могли его «познать». Он отказался, ссылаясь на законы гостеприимства, по которым у него есть долг по отношению к незнакомцу. Поскольку мужчины не сдавались, он предложил вместо этого отдать им свою дочь, которая еще не познала мужчину, чтобы их удовлетворить:

«Он сказал: „Нет, братья мои, не делайте зла! Когда человек сей вошел в дом мой, не делайте этого безумия! Вот у меня дочь девица, и у него наложница, выведу я их, смирите их и делайте с ними, что вам угодно; а с человеком сим не делайте этого безумия!“ Но они не хотели слушать его. Тогда муж взял свою наложницу и вывел к ним на улицу. Они познали ее, и ругались над нею всю ночь до утра». Наконец они бросили ее под дверь, где наутро гость и нашел ее мертвой.

Из текста мы ничего не можем узнать о том, почему отец решил пожертвовать дочерью; ничего не говорится и о причине злоключений, которые достались наложнице, речь идет лишь о негодовании из-за ущерба имуществу. «Придя в дом свой, взял нож и, взяв наложницу свою, разрезал ее по членам ее на двенадцать частей и послал во все пределы Израилевы».

Так же и в истории об изнасиловании Тамары ее сводным братом Амноном (2 Книга Царств, 13) речь опять идет о собственности. Амнон изнасиловал сестру Авессалома, а затем стал гнать ее прочь, ругаясь и позоря ее. «Получи, что заслужила!» Спустя два года ее брат отомстил и убил его, но и тут вполне ясно, что месть была не за бесчестие его сестры, а за сексуальную претензию на чужую собственность, что противоречило собственному ревнивому отношению Авессалома.

Ветхий Завет — кладезь историй о явных и скрытых инцестуозных отношениях. Примечательно, насколько сильно старые мифы по-прежнему отражаются в наших нынешних убеждениях. Например, во Второзаконии утверждается, что обрученная девица, которая не кричала при изнасиловании, окаменеет. За этим стоит представление, что изнасилование можно было бы предотвратить, если бы она позвала на помощь. Отсутствие крика не связывают со страхом или с угрозами еще большего насилия, а считают признаком того, что женщина хотела быть изнасилованной.

Подобным образом и сегодня жертвы сексуального насилия подозреваются в тайном сговоре с преступниками. В школьном возрасте по житиям святых мы научились тому, что лучше умереть, чем быть изнасилованной. Целомудрие есть высшая ценность, и пусть жертва лучше умрет, чем будет дальше жить запятнанной греховной сексуальностью. Я хорошо помню легенду о Марии Горетти, двенадцатилетней мученице, канонизированной церковью, потому что она погибла, но сохранила свое целомудрие. Она родилась в 1890 г. в Италии в бедной благочестивой семье. Однажды на нее напал жестокий человек, который хотел ее изнасиловать. Она защищалась изо всех сил до тех пор, пока злоумышленник не убил ее.

Еще один миф, к которому часто обращаются в кругу нынешних мужчин, восходит к истории Иосифа и жены Потифара. Она изображена похотливой и агрессивной женщиной, которая из мести за то, что ей не удалось соблазнить Иосифа, ложно обвинила беднягу в изнасиловании. Отсюда был сделан общий вывод, что все женщины, которые обвиняют мужчин в изнасиловании, лгут, чтобы отомстить им за себя.

Библейская история Лота ярче всего отражает предрассудок, с которым мы постоянно встречаемся в нашей повседневной жизни. Видимо, тема «Лот и его дочери» все еще, как и всегда, особо чарует мужчин и будит их фантазию, судя по тому, как часто она предстает в художественных образах. Идея о том, что две молодые и заманчивые женщины восхотели старца, явно опирается на глубочайшие фантазии мужчин о желании. На ум приходят картины Рубенса, Масси, Джентилески, Альтдорфера, Вина, Тинторетто, ван Лейдена, Турки и мн. др. Характерной особенностью этих картин является образ молодой богатой женщины, чье платье соблазнительно обнажает грудь или даже сползло почти до лобка. Эта цветущая, отчасти обнаженная женщина подает старику кувшин с вином. Здесь я кратко перескажу историю, которая вдохновила столько великих художников:

«И вышел Лот из Сигора и стал жить в горе, и с ним две дочери его, ибо он боялся жить в Сигоре. И жил в пещере, и с ним две дочери его. И сказала старшая младшей: отец наш стар, и нет человека на земле, который вошел бы к нам по обычаю всей земли; итак напоим отца нашего вином, и переспим с ним, и восставим от отца нашего племя. И напоили отца своего вином в ту ночь; и вошла старшая и спала с отцом своим: а он не знал, когда она легла и когда встала. На другой день старшая сказала младшей: вот, я спала вчера с отцом моим; напоим его вином и в эту ночь; и ты войди, спи с ним, и восставим от отца нашего племя. И напоили отца своего вином и в эту ночь; и вошла младшая и спала с ним; и он не знал, когда она легла и когда встала. И сделались обе дочери Лотовы беременными от отца своего…» (1-я книга Моисея 19, 30 и далее)

Здесь мы имеем дело с классическим примером оправдания желания отца к дочерям с помощью указания на то, что он был опьянен и обманут ими. Этот миф отражает типичный, не вымерший даже в профессиональных кругах сценарий: якобы соблазняющее и возбуждающее поведение дочери создает эротическую атмосферу, отец безобиден и напивается, ничего не подозревая, а мать отсутствует. Козлом отпущения становится либо дочь, либо алкоголь, или и то, и другое вместе.

Однако, с точки зрения феминистской теологии эта история толкуется совершенно иначе. Хельга Зорге, преподаватель этой дисциплины в Кассельском университете, формулирует это следующим образом:

«Все это могло быть только так, что старый уже отец напоил своих дочерей и изнасиловал их, чтобы оставить свое семя в потомках, что является вечной проблемой ветхозаветных мужчин… Чтобы от пьяного старика забеременели две женщины! Вслед за Шекспиром я думаю, что это исключено („…алкоголь будит желание, но препятствует делу“). А вот две опьяненные дочери уже больше не могли защищаться»[47].

Из античной мифологической традиции мы также узнаем о греховной любви дочери к отцу. Мне вспоминается знаменитая притча о Мирре и Кинире, которую рассказывает Овидий в своих «Метаморфозах». Афродита прокляла Мирру и обрекла ее вожделеть к собственному отцу. С помощью своей кормилицы ей удается соблазнить отца и девять ночей обманывать его в том, кто она. Когда он, наконец, понимает, кто она, то преследует ее с обнаженным мечом. Девять месяцев скиталась Мирра по лесу и, наконец, упросила богов превратить ее в дерево, и тогда она родила своего сына Адониса.

И в этой истории мы видим уже знакомые мотивы: отсутствие матери становится рискованной ситуацией для отца и позволяет плохой дочери его соблазнить. Отец изображен в состоянии полного неведения, хотя кормилица много раз намекала и указывала на то, кто эта молодая девушка. Например, она подчеркивает, что возраст девушки тот же, что у Мирры, и более того, она говорит: «Прими ее, ведь она твоя, Кинира». На неведение указывает и то, что любовная встреча происходит в ночной тьме, и, естественно, не упущен тот факт, что отец пил вино, когда кормилица сказала ему о его дочери.

Опьяненность отца можно понимать как метафору его вожделения. Во многих традициях ответственность за опьяненность отца передана служанкам, которых потом наказывает мать за то, что они предательски привели дочь к отцу. К чести Отто Ранка, издавшего в Вене в 1912 г. свою книгу «Мотив инцеста в поэзии и сказаниях», надо сказать, что в отличие от фрейдистских эдиповых интерпретаций он показал подлинный характер и происхождение мотивов, в которых речь идет о садистическом подчинении женщины, в том числе дочери.

«В этом символическом образе дерева, расколотого мечом (по Аполлодору, отец расколол дерево своим мечом — и родился Адонис), мы распознаем садистическое подчинение, наряду с оправданием отца, соблазненного дочерью. Такое символическое представление отражает не только исходящие от отца сексуальное желание и действие, но и указывает на вытеснение изначальной отцовской похоти. Этот символический образ преследования дочери совершенно ясно показывает враждебное отношение отца и рационализированные остатки первоначального изнасилования дочери, теперь спасающейся бегством и пытающейся себя защитить»[48].

Многие изменения, внесенные в эту притчу в ходе столетий, недвусмысленно показывают, что отец был не таким уж невинным. В английской версии Генри Остина, которая вышла в 1613 г.[49], инцестуозность желания отца совершенно очевидна. Хотя здесь и предполагается, что король не знал о своей страсти к собственной дочери, но осознание им своей вины после преступного акта и его диалоги с дочерью в течение девяти ночей подтверждают то, что началом этой истории были вытесненные отцовские желания. Тема совращения «невинного» отца «похотливой» дочерью ставится под сомнение не только в феминистской интерпретации.

Вечные образы мифов, сказок и легенд со всей ясностью показывают, что сексуальное желание отца, его желание обладать прекрасной дочерью и никому ее не отдавать — это очень древняя тема. Сказки символически описывают путь, на который должна вступить женщина, чтобы вырваться из отцовских объятий. Мощные образы мифов рассказывают о вытесненных инстинктивных влечениях, определяющих нашу жизнь.

Рассмотрим широко распространенную сагу о царе Аполлонии, в этом популярном тексте встречаются все мотивы, которые мы находим в более поздних сказках и легендах. Оригинальный материал, вероятно, взят из греческого романа, переведенного на латынь, и претерпел многочисленные изменения в Средние века.

Царь Антиох был таким же, как и многие другие сказочные цари. Настал тот день, когда умерла его жена, и он остался один на один со своей прекрасной дочерью. Многие женихи просили руки добродетельной девушки, но отец сам был так поглощен огнем своей страсти к дочери, что однажды изнасиловал ее. Он задумался, как ему обмануть женихов дочери, чтобы ему суметь беспрепятственно ею владеть и наслаждаться. Он объявил, что каждому, кто захочет взять в жены его дочь, придется разгадать загадку и тем самым показать свой ум и достоинство. Кто не найдет ответа, потеряет голову. Многие женихи сложили свою голову, ведь царь убивал и тех, кто справился с загадкой, чтобы его дочь оставалась при нем.

Однажды в эту страну приехал царь Аполлоний, разгадал загадку, в которой речь шла об инцесте отца и дочери, и ему пришлось спасаться бегством. Так, он оказался в большой беде, и за ним ухаживала дочь другого царя, на которой он затем женился. Она родила ему дочь, которую он назвал Тарсией. Роды были преждевременными, мать лежала бездыханная, и все решили, что она мертва. Царь отдал новорожденную дочь на воспитание в семью, и о ней хорошо заботились. На ее сводную сестру никто не смотрел из-за красоты царской дочки. Когда ей было двенадцать лет, приемная мать решила убить девушку. По счастливому случаю, девушка спаслась и была куплена неким торговцем для борделя на рынке царя Атанагора. В борделе она сумела обвести вокруг пальца всех клиентов, в том числе и царя, чтобы сохранить свою девственность. Вместо своего тела она предлагала свое искусство и этим зарабатывала деньги.

После многих перипетий в эту страну приехал ее отец, царь Аполлоний. Он горевал и впал в отчаянье из-за утраты дочери, считая ее умершей. Чтобы утешить и развлечь его, к нему отправили Тарсию, чтобы она осветила мрак в его душе. Она загадывала ему загадки, сидела у него на коленях, нежно целовала его в губы и обвивала его тело руками, чтобы расшевелить его. Но царь отталкивал ее. Она пожаловалась на свою судьбу и рассказала царю свою историю. Он узнал в ней свою дочь и отдал ее в жены царю Атанагору. Тот взял ее в жены, потому что пощадил ее в борделе. А царю Аполлонию приснился сон, что его жена на самом деле жива и все так же прекрасна, как 18 лет назад. Рассказ завершается воссоединением супругов.

Ранк интерпретирует историю так, что Аполлоний — своего рода Антиох, который хоть впрямую и не злоупотребляет дочерью сам, но обладает ею как женой, ведь та оказывается в возрасте дочери. Рийнартс задается вопросом, почему бы в нашем патриархальном обществе не говорить о комплексе Антиоха, а не Эдипа.

Я привела эту историю в очень сильном сокращении, так как она нужна мне здесь только для того, чтобы исследовать некоторые мотивы, отражающие в образах легенды инцестуозные отношения между отцом и дочерью. В следующих главах станет ясно, насколько ключевыми являются эти мифы в душевных переживаниях сексуально эксплуатируемых женщин.

История начинается с того, что отец чувствует себя покинутым после смерти жены. Сказки тоже начинаются с инцестуозного желания отца, когда жена умирает, а дочка достигла брачного возраста. До этого дочь как будто не существует.

Аполлоний ведет себя таким же образом после 18 лет поисков своей дочери. В конце истории совершенно ясно, что на самом деле речь идет об обладании дочерью, которую он и заполучает в образе матери, такой же прекрасной, как и 18 лет назад.

В ходе истории все время присутствует завуалированный мотив — желание обладать дочерью. Царь Аполлоний и Aтанагор, которые встретились в конце истории — это в действительности два образа одного и того же отца, мучающего свою дочь. Речь идет о паттерне замены стареющей жены молодой красивой дочерью, о стереотипе, отражающем современную патриархальную действительность. Мужчины озабочены тем, чтобы продлить утраченную молодость выбором младших, слабых и зависимых партнерш. При обсуждении инцеста с психодинамической точки зрения мы видим снова и снова, что дочь заменяет либо отсутствующую, либо эмоционально и сексуально отвергающую мать. Феминистские исследовательницы развенчали эту аргументацию как типичную тенденцию мужчин оправдывать себя.

Эта широко распространенная тенденция в сказках даже преувеличивается: для отца после смерти жены никто в целом царстве не может сравниться с ее красотой, кроме прекрасной дочери, невероятно похожей на мать.

«И когда она выросла, король увидел ее и вдруг с первого взгляда почувствовал, что полюбил ее пуще всех и решил жениться на ней».

До этого момента девушка может чувствовать себя неотраженной во взгляде ее отца. Она может заинтересовать его, только если он может воспринимать ее как потенциальную жену и любовницу, говоря языком сказок, когда ее золотой волос попадет ему в глаз. Тогда начинаются страдания девушки, которые в сказках часто означают бегство и Золушкину жизнь.

Отцы, у которых эмоциональная сторона их личности осталась недифференцированной, неразвитой, используют дочь для восполнения нехватки собственной женственности. Неспособность отца быть в отношениях с такой дочерью, какая она есть на самом деле, выражена в сказках тем, что отец часто путает ее с кем-то, не узнаёт. Оказавшись в беде, он заключает договор с чертом и, сам того не зная, предлагает ему свою дочь, а думает о яблоне, которая стоит за его домом. Как он использовал дерево, собирая с него урожай, так теперь использует для своих нужд дочь. Сказка указывает на психопатологию отца в сфере отношений.

Из Библии мы знаем, что Иеффай принес в жертву свою дочь, потому что перепутал ее с собакой. Перед войной с аммонитянами он просил Божьего благословения и дал обет, что пожертвует тем, кто первый встретится ему на пути домой. Это оказалась дочь, его единственный ребенок, который встречает его дома с музыкой. Иеффай вне себя от ярости и рвет на себе одежду. «Ах, дочь моя, какое страдание ты мне причиняешь, что я тебе должен сделать». Мы слишком хорошо знаем, как те, кто совершает инцест, делают козла отпущения из жертвы и сваливают на нее всю вину с помощью проекций. Жертвоприношение дочери ради удачи на войне или для удовлетворения похоти — очень древний мотив. Предательство женственности имеет глубокие корни.

В нашей легенде отец сексуально использует свою дочь. Он изнасиловал ее, овладел ею. В старинных традициях уже по словесным оборотам ясно, о чем идет речь при инцесте: в первую очередь, не о сексуальности, а о том, чтобы «овладеть», сделать ее своей.

Мы знаем, что типичная тема при инцесте — жажда владеть дочерью и желание удержать ее при себе. Страх сепарации и неспособность отпустить описаны в профессиональной литературе как характерные для инцестуозных семей. Межличностные границы сильно размыты, так что в семье правит, прежде всего, симбиотическая модель отношений. И в этой истории отец не может отпустить дочь, не может открыть ей путь к женственности. Он ревниво следит за тем, чтобы он оставался единственным, кто может ею владеть.

Этот тема уже знакома нам из Библии. Например, Рагуил в Книге Товита (Товит, 7) — это образ амбивалентного отца. Озабоченный отец невесты ранее хотел своей дочери жениха, а теперь стал предусмотрительным могильщиком и роет им яму к брачной ночи.

«Между тем Рагуил, встав, пошел и выкопал могилу, говоря: не умер ли и этот? И пришел Рагуил в дом свой и сказал жене своей: пошли одну из служанок посмотреть, жив ли он; если нет, похороним его, и никто не будет знать».

В этой легенде показана двойственность образа отца. Не отец предстает плохим, и не он не желает никому отдавать свою любимую дочь. Его демонический аспект отщеплен и передан злому духу Асмодею, который семь раз убивает мужчин дочери. Кажется, будто невыносимо допустить существование зла в образе отца. В сказках образ отца также показан амбивалентным, причем зло отделено от отца. Девушка обязана черту своим бедственным положением. Поразительно, как часто черт представляет собой садистического отца.

Вспоминается сказка «Черт-учитель»:

«Жили-были мать и три дочери, и каждое утро мать отводила дочерей в школу. Их учителем был черт, и он влюбился в младшую дочь, но не мог найти способа, чтобы овладеть ею. Тогда он сделал ей стеклянный гроб и сонное кольцо. Однажды он схватил ее и надел ей на палец кольцо. Она сразу же уснула непробудным сном. Тогда дьявол положил ее в стеклянный гроб и бросил в море».

В этой сказке у матери, видимо, не было хороших отношений с мужчинами, раз она не могла отличить учителя от черта. Мы ничего не знаем об отце, возможно, это значит, что выросшая без отца девушка особенно уязвима и легко может попасть в лапы дьявола или может переживать встречу с мужским началом лишь как с дьявольским.

Здесь учителю вручена проекция отцовского архетипа, но он назван не «отец-учитель», а «черт». Такой учитель не помогает девушке развивать свои интеллектуальные способности, а напротив, он хочет владеть ею и отчуждать от мира. И речи нет о том, чтобы содействовать развитию ее автономной самости и освободить ее от привязанности к матери, напротив, все делается, чтобы ее подчинить себе. Он использовал девушку и поэтому стал чертом. В этой сказке я вижу типичную ситуацию сексуального насилия. Доверительные отношения ребенка с учителями, отцами и соседями использованы и превращены в угрозу целостности ее личности, ее эмоциональной зрелости и развитию Я. Девушка обманута; то, что выдавалось за духовное, на деле оказалось плотским.

Сон в стеклянном гробу является адекватным образом психологических последствий такого травматического опыта. Будто все эмоции должны быть заморожены; все инстинктивное отщеплено, потому что слишком опасно. Застывание психики в сноподобном состоянии — как защитный механизм, который оберегает Эго от всех травматических воспоминаний. Это сопоставимо со смертью в расцвете жизни. Сексуально эксплуатируемые женщины чувствуют себя изолированными от всего живого, существуют как под стеклянным колпаком, который делает все реальное нереальным.

Судьбоносность инцестуозного отцовского комплекса ярко показана во многих сказках.

Юнг пишет о демоническом влиянии отцовского образа в дальнейшей жизни:

«Если же мы хотим на деле увидеть демоническую силу судьбы, мы увидим ее здесь, в этой темной и тихой трагедии, которая медленно и мучительно совершается в больной душе наших невротиков… Часто мы называем ее рукой Бога или дьявола и тем самым выталкиваем в бессознательное психологически важнейший фактор, а именно тот факт, что необходимость, формирующая жизнь нашей души, подобна автономной личности»[50].

В сказке «Девушка-безручка» у ее отца тоже есть дьявольские качества — одержимость злым духом. По христианским легендам мы также хорошо знакомы с обвинением черта в том, что он воплощает все беззаконные и злонамеренные стремления.

Меня особенно впечатлило житие одной святой, в котором речь идет о Димпне и о котором я узнала по выразительной картине Г. Зегерса в галерее Шляйсхайм в Мюнхене. Согласно легенде, Димпна была дочерью языческого короля в Ирландии в VII в. Она тайно стала христианкой и после смерти матери сбежала в Бельгию, потому что «похотливый отец воспылал страстью к своей дочери», как сказано в церковных книгах. Однако в своей дикой страсти отец не оставлял ее в покое, преследовал ее и снова попытался завоевать ее хитростью и лестью, но она сопротивлялась. После того как она однажды снова отвергла его «неестественные притязания», он обезглавил ее. На одной из молитвенных стел в церкви cв. Димпны в Геле близ Антверпена она изображена с мечом в правой руке, а к ее ногам прикован дьявол.

Чтобы преодолеть зло, нужно победить дьявола. Вся легенда построена по уже известной нам схеме. Мать умирает, и начинаются бедствия девушки. Умершую мать следует заменить юной дочерью. Отцовские попытки соблазнения напоминают то, что рассказывают о своем детстве молодые девушки, которые подверглись сексуальному насилию. Каждая из них была польщена тем, что являлась для отца самой любимой и красивой. Подарками, особым благоволением и деньгами отец пытался соблазнить свою дочь. Однако беспощадной правдой в этой легенде являются угрозы: «Если ты скажешь хоть слово, я тебя убью, если ты поступишь не по моей воле, я тебя убью». Здесь уже речь идет не об убийстве души, а о физическом уничтожении. Христианская доктрина учит, что лучше спасти душу, чем тело. Вот почему на картине Зегерса мы видим не страх и отчаяние, неизбежно переживаемые жертвами инцеста, а пребывающую в экстазе, глядящую в небеса Димпну, ожидающую удара мечом. В ярости отец схватил ее за волосы и замахнулся мечом, чтобы обезглавить. Примечательно, что эта святая считается покровительницей одержимых и душевнобольных.

Талмуд также знает демонов темной страсти, которых часто считают причиной истерии у женщин. Феномены одержимости, которые позже стали называть истерией, сослужили особую службу во времена инквизиции, когда нужно было замять случаи реального сексуального насилия. Ведьмам приписывали сексуальные оргии с инкубом, мужским демоном, который выискивал спящих девиц и монахинь, чтобы сексуально ими овладеть. Печально известный «Молот ведьм», написанный около 1487 г. двумя монахами-доминиканцами, считает судороги, корчи от боли и «разболтанность конечностей» доказательствами одержимости. Лишь намного позже были проведены исследования, доказавшие, что эти симптомы могут быть последствиями сексуальной эксплуатации. В Средние века рассказывали, что инкуб принимает вид духовного лица и в монастырях знали об «эпидемиях» визитов инкуба. У Иеронима мы можем прочитать историю о молодой женщине, которая звала на помощь, сопротивляясь инкубу, и ее друзья нашли его под ее кроватью в виде епископа Сильвана[51]. Хотя уже в Средние века врачи хорошо знали о сексуальном происхождении этого феномена, было намного легче осуждать женщин как ведьм, чем привлекать представителей церкви к ответственности.

Работа Джонса о верованиях в инкуба, которая появилась в серии книг, опубликованных при участии Фрейда, содержит много интересных аспектов этой темы, но в духе фрейдовских идей соотносит эти симптомы в конечном итоге с «вытесненными мечтами женщин о половом акте, особенно с родителями»[52]. Я уже показала, насколько такая психоаналитическая интерпретация уводит нас от действительных страданий женщин, переживших эксплуатацию.

Теперь мы вернемся к легенде об Аполлонии, чтобы подробнее рассмотреть мотив ревнивого отца, который не хочет никому отдавать свою дочь и с помощью загадок пытается отвергнуть ее женихов. В истории прямо сказано, что царь Антиох злонамеренно хочет изгнать женихов дочери, чтобы самому наслаждаться спокойным владением ею.

В многочисленных более поздних вариантах этого мотива эгоцентричную установку отца в соответствии с его желанием уже не так легко распознать. Даже в сказках содержание подвергается процессу вытеснения. Выбор варианта зависел от собирателей и сказителей, и сегодня уже не секрет, что братьев Гримм обвиняют в «слишком вольном» обращении с текстами. В ходе моего собственного исследования литературы по сказкам меня всегда поражало, как мало было сделано психологических интерпретаций образа отца в сказках. Мы знаем, что такое в сказках мать, зло, женское, искупление, тень, ведьма, ребенок. «Отец» в заглавии сказки мне не встретился ни разу. Возможно, здесь срабатывает табу? Казалось бы, именно дочерям надо было бы постараться написать о своих отцах. Видимо, наше общество сильно затрудняет конфронтацию с личным образом отца, но подпитывает тоску по отцу архетипическому.

В легенде об Аполлонии отец задает такую загадку, чтобы каждый претендент потерпел неудачу. Этот широко распространенный мотив состоит в том, что отец вроде бы готов выпустить дочь из своих рук, но только при выполнении заведомо недостижимых требований. Примечательно то, как часто подлинные намерения отца завуалированы, в то время как на поверхности все это оправдывается желанием, чтобы жених оказался мудрым и разумно правил царством как достойный наследник отца.

Есть целая группа сказок по типу сказки «Черт с тремя золотыми волосками», дающая нам яркие примеры ревнивых отцов, которые не хотят принимать зятя. Самым коварным образом они пытаются уничтожить женихов. Поражает то, что в этих сказках абсолютно отсутствует реальное отношение к дочери. Никогда не идет речь ни о ее счастье, ни о важности ее собственных потребностей. На переднем плане всегда находится лишь удовлетворение потребностей отца, тот феномен, который мы обнаруживаем в любой сексуальной эксплуатации.

В сказке братьев Гримм «Ослиная Шкура» дочь ставит перед отцом сложные задачи, чтобы избежать его притязаний и отговорить отца от его намерения взять ее в жены. Но король исполняет все требования дочери. Ей остается единственное спасение — сбежать. Тема бегства от отца является очень распространенным сказочным мотивом. Ослиная Шкура может спастись от посягательств отца, только пройдя через долгий период изоляции от жизни. Она мажет себе лицо сажей, надевает на себя шкуру вместо платья и говорит о своей раненой самооценке: «Она годится лишь, чтобы подставлять свою голову под сапог».

Уход в Золушкино существование, чувство ничтожности и ощущение себя грязнейшей грязью хорошо известны в ходе психотерапии из рассказов женщин, переживших сексуальное использование. Часто эти женщины видят сновидения, что они стоят под душем, но никак не могут смыть грязь, в которой они испачканы. Связь сказки и реальности обнаруживается в мотиве сделать себя неузнаваемой, скрывать тело под мешковатой одеждой, расцарапать лицо и перестать быть для отца красивой и соблазнительной. Так происходит и в сказке «Дочь реусского короля»:

«Но как только дочь, наконец, узнала, что ей все же придется выйти замуж за отца, она отрезала себе волосы, сбросила свадебное платье, надела серую юбку и расцарапала себе лицо в кровь».

В другой сказке братьев Гримм молитва девушки богу, чтоб он сделал ее уродиной для отца и тот отстал от нее, не помогает, черт из мести за то, что он не может сделать девушку своей, расцарапывает ее лицо и так уродует, что отец теряет интерес к дочери («Собачонка»).

В связи с образом черта у меня возникает идея еще одного мотива, который присутствует в глубинных переживаниях девушек, которые подверглись сексуальной эксплуатации. Я имею в виду требование черта позволить ему взять себе ее глаза и отрезать ей язык, чтобы она не могла больше ничего видеть и сказать. Вся тематика инцеста стала известна обществу под девизом «Прервать молчание!». Однако отцы лишили дочерей глаз и языков много лет назад. Вот почему в группах самопомощи женщин, получивших сексуальные травмы, особое значение имеет процесс рассказывания, который переживается как катарсический и очищающий. То, что потонуло в бессознательном, должно снова стать осознанным, чтобы оно больше не мучило и не мешало, врываясь в сознательную жизнь. «Лучше умереть, чем сказать» является широко распространенным мотивом сказок и всегда поражает в нашей психологической практике в рамках темы инцеста. Однако сказка указывает также на выход из молчания, героиня сказки говорит, например, с печью. Девушки должны быть услышаны, ведь речь целительна и пролагает путь становлению сознания. Говоря языком сказок, это освобождение от проклятия, выход из эмоционального окаменения.

Наконец, я хочу подробнее рассмотреть сказку о наказании дочери за отвержение отца и о том, как может быть понят путь индивидуации женщины, которая освобождается от амбивалентного образа отца. У сказки братьев Гримм «Девушка-безручка» есть вариант, в котором говорится: «Отец захотел взять свою дочь в жены, а когда она отказалась, отрезал ей руки и груди, надел на нее белую рубашку и выгнал, чтобы она бродила по свету»[53]. В своей практике я работала с этой сказкой по-разному, особенно когда сексуально использованные женщины страдали от сильных аллергических симптомов на коже рук или чувствовали себя «недееспособными».

Я хочу привести здесь полностью текст сказки, которая столь впечатляюще поднимает тему инцеста.

Девушка-безручка

Мельник мало-помалу впал в нищету, и у него не осталось ничего, кроме мельницы и большой яблони за ней. Однажды он пошел в лес по дрова, встретил там незнакомого старика, и тот сказал: «Что ты мучаешься с дровами, я сделаю тебя богатым, если ты отдашь мне то, что стоит за твоей мельницей». «Что там может быть, кроме яблони?» — подумал мельник и согласился, подписал обещание незнакомцу. Однако тот глумливо рассмеялся: «Я приду через три года и заберу то, что мне принадлежит». И пропал. Когда мельник вернулся домой, его встретила жена и спросила: «Скажи мне, мельник, откуда вдруг появилось богатство в нашем доме? Вдруг все ящики и сундуки стали полны, хоть никто ничего не приносил, и я не знаю, как это случилось». Он ответил: «Это все от незнакомца, которого я встретил в лесу, и он пообещал мне великое сокровище, а я обещал ему то, что стоит за мельницей — большую яблоню. Наверное, мы можем ее за это отдать». «Эх, ты! — сказала жена в ужасе. — Это был черт: он имел в виду не яблоню, а нашу дочь. Она стояла за мельницей и подметала двор».

Дочь мельника была красивой и благочестивой девушкой и прожила эти три года в страхе божием и без греха. И когда наступил день, когда злодей должен был прийти, она умылась начисто и начертила мелом вокруг себя круг. Черт явился поутру, но не смог к ней подойти. Он сердито сказал мельнику: «Сделай так, чтобы не было вокруг воды, чтоб не могла она умыться, а то нет у меня над ней власти». Мельник испугался и сделал это. На другое утро черт пришел снова. Она пролила слезы на руки, и они опять стали чистыми. Опять не мог он к ней прикоснуться и в ярости сказал мельнику: «Отруби ей руки, а то не могу я овладеть ею». Мельник в ужасе отвечал: «Как я могу отрубить руки своему ребенку!» Злодей стал ему угрожать: «Если ты не сделаешь этого, ты сам будешь в моей власти, я заберу тебя самого!» Отец испугался пуще прежнего и обещал повиноваться, подошел к девушке и сказал: «Дитя мое, если я тебе не отрублю обеих рук, черт заберет меня, в страхе я пообещал ему это. Помоги мне в моей беде и прости меня за все зло, что я причинил тебе». Она отвечала ему: «Дорогой отец, делай со мной что хочешь, я твое дитя». Опустила она вниз обе руки и позволила их отрубить. Черт пришел в третий раз, но она плакала так долго и так много на свои обрубки, что они были чистыми. И в третий раз он отступился, потеряв все права на нее.

А мельник ей говорит: «Через тебя я получил такое богатство, что я хочу тебе всю жизнь давать все самое лучшее». А она ответила: «Не могу я тут оставаться; я пойду куда глаза глядят, авось найдутся добрые люди и дадут мне то, что понадобится». Привязал он ей за спину отрубленные руки и наутро она отправилась она в путь. Она шла целый день, пока не стемнело. Она оказалась рядом с царским садом и увидела в лунном свете множество спелых плодов на деревьях, но не могла войти в него, потому что вокруг была вода. Ее мучил голод, ведь она шла так долго и за весь день не съела ни крошки, и она подумала: «Ах, была бы я в саду, я могла бы поесть плодов, а иначе придется мне голодать».

Встала она на колени, призвала Господа Бога и стала молиться. Вдруг появился ангел и сделал насыпь в воде, так что ров высох и она могла через него перейти. Она вошла в сад, и ангел был с ней. Она увидела дерево с плодами, но спелые груши на нем были посчитаны. Она подошла и съела ровно столько, чтоб утолить голод, не более того. Садовник видел ее, но раз с ней был ангел, он испугался и подумал, что дева — тоже дух, тихо стоял и не решился закричать или заговорить с духом. Съев грушу, она насытилась, пошла и спряталась в зарослях. Наутро царь пришел в сад, пересчитал груши, и одной не хватало. Он спросил садовника, что произошло, ведь груша не упала под дерево, а пропала. Садовник отвечал: «Этой ночью появился в саду дух без рук, и съел грушу прямо ртом с дерева». Царь спросил: «А как же дух перебрался через воду? И куда он делся после того как съел грушу?» Садовник сказал: «Явился некто в белоснежной одежде с небес, сделал насыпь и дух смог перебраться через ров. Это, наверное, был ангел, и мне было так страшно, что я не говорил с ним и не кричал. Когда дух съел грушу, он куда-то ушел». На это царь сказал: «Пусть было так, как ты сказал, но на эту ночь я буду стеречь сад с тобой».

Когда стемнело, царь пришел в сад со священником, который должен был заговорить с духом. Все трое сели под деревом стеречь его. В полночь девица выбралась из зарослей, подошла к дереву, и съела еще одну грушу с него прямо ртом, а рядом с ней стоял ангел в белом одеянии. Священник вышел вперед и сказал: «Пришел ли ты от Бога или от мира? Дух ты или человек?» Она отвечала: «Я не дух, а несчастная девушка, и все покинули меня, кроме Бога». Царь сказал: «Раз так, я тебя не выгоню». Он повел ее в царский дворец, а она была так красива и благочестива! Он полюбил ее всем сердцем, приделал ей серебряные руки и взял ее себе в жены.

Год спустя царь собрался в поход и поручил молодую царицу своей матери: «Как станет она рожать, позаботься о ней и береги ее, и сразу же пошли мне весть об этом». И вот она родила прекрасного сына. Старуха-мать сразу отправила ему гонца с хорошей вестью. Остановился гонец отдохнуть у ручья и от усталости заснул крепко-накрепко. Тут как тут явился черт, который вечно хотел навредить благочестивой царице, и подменил письмо. Когда царь прочитал в письме, что царица родила чудовище, он ужаснулся, но написал в ответ, чтобы они заботились о царице до его возвращения. По пути назад гонец опять остановился отдохнуть в том же месте и заснул. Снова явился черт и подложил ему в карман другое письмо. Старуха мать пришла в ужас, когда прочитала, что она должна убить царицу и дитя, не могла в это поверить и снова написала царю. Теперь от него и вовсе не было никакого ответа, потому что черт все время подменял письма. В последнем был приказ прислать царю в доказательство язык и глаза царицы.

Старуха-мать сильно горевала, что прольется невинная кровь, и ночью взяла язык и глаза у убитой косули. Она сказала царице: «Я не стану убивать тебя, как велел царь, но тебе нельзя здесь больше оставаться: иди со своим ребенком куда-нибудь и никогда не возвращайся». Привязали ей ребенка за спину, и со слезами на глазах бедная женщина ушла прочь. Оказавшись в дремучем лесу, она упала на колени и стала молиться Богу. Явился ей ангел божий и привел ее к хижине, на которой была надпись: «Здесь все живут даром». Из нее вышла белоснежная дева, сказала: «Добро пожаловать, госпожа царица» и повела ее внутрь. Отвязала она малыша со спины и приложила его к груди, чтобы покормить его, а потом положила его в красивую колыбель. Бедная женщина спросила: «Откуда ты знаешь, что я была царицей?» Мудрая дева ответила: «Я же ангел, посланный тебе Богом, чтобы позаботиться о тебе и о ребенке». Так прожила она в этом месте семь лет в тепле и заботе, и по милости Божьей и по ее благочестию отросли у нее отрубленные руки заново.

Царь, наконец, вернулся из похода домой и сразу захотел увидеть жену и ребенка. Тогда его старуха-мать заплакала и сказала: «Ты, злодей, написал мне, что я должна лишить жизни двух невинных!» и показала ему два подмененных письма. «Я сделала все, как ты велел», — сказала она и показала ему язык и глаза. Зарыдал царь так сильно от горя за бедных его жену и сынишку, что пожалела его старуха-мать и сказала: «Так и быть, скажу тебе, что они все еще живы. Я втайне убила косулю и взяла у нее язык и глаза в доказательство, а твоей жене привязала ребенка за спину и велела ей уходить и никогда не возвращаться, чтоб уберечь ее от твоей ярости». Тогда царь сказал: «Пойду за ней хоть на край света, и не буду есть и пить, пока не найду мою дорогую жену и ребенка, если только не убило их время или голод».

Семь лет бродил царь по белу свету, искал ее в горах и пещерах, но не нашел и решил, что ее нет больше в живых. Он не ел и не пил все это время, но Бог его хранил. Наконец он дошел до дремучего леса и увидел там хижину, на которой была надпись: «Здесь все живут даром». Из нее вышла белая дева, взяла его за руку, повела внутрь и сказала: «Добро пожаловать, ваше величество!». Она спросила его, откуда он пришел. Он ответил: «Скоро будет семь лет, как я ищу, но не могу найти свою жену и ребенка». Ангельская дева угостила его, но он не стал есть и хотел лишь немного отдохнуть. Потом он прилег поспать и накрыл свое лицо платком.

А в это время ангельская дева вошла в комнату, где была царица с сыном, которого она обычно называла «Печаль моя», и сказала: «Выходи вместе с ребенком, твой супруг пришел». Подошла она к нему спящему, а платок упал с его лица. Она сказала: «Печаль моя, подними платок и накрой лицо отца своего». Мальчик так и сделал. Услышал это царь в полусне и нарочно еще раз уронил платок. Но мальчик нетерпеливо сказал: «Мамочка, как же я могу закрыть лицо своего отца, коли у меня его нет в этом мире? Я научился молитве „Отче наш, иже еси на небесех…“; а ты мне сказала, что мой отец на небесах, что это наш добрый Бог. Как же я могу знать, кто этот чужой человек? Он не мой отец». Когда царь услышал это, он поднялся и спросил ее, кто она. Она сказала: «Я твоя жена, а это сын твой — Печаль моя». Он увидел, что ее руки живые, и сказал: «У моей жены были серебряные руки». Она ответила ему, что руки по милости Бога отросли снова. Ангельская дева принесла из комнаты серебряные руки и показала ему. Тогда он убедился, что это его любимая жена и его дорогое дитя, и поцеловал их, и радостно сказал: «Тяжелый камень упал с моего сердца». Они все вместе поели с ангелом Божиим и отправились домой к его старухе-матери. Все несказанно обрадовались, царь с царицей справили свадьбу еще раз и стали жить-поживать да добра наживать до конца своей жизни.

Эту сказку в целом толковали различным образом[54], а здесь я хотела бы выделить только те аспекты, которые типичны для эмоционального опыта женщин, переживших сексуальное насилие.

Сказка освещает проблемы дочери и ее отца, который ее использовал и эксплуатировал, чтобы удовлетворять свои потребности. Мельник принес в жертву свою дочь ради собственной выгоды. В сказке речь идет о жертвовании чем-то живым ради вещей. Пока он подчиняется черту и уродует свою дочь, он также разрушает свою душу. Но сказка фокусируется не на увечьях в душе мельника, не на исследовании значения инцеста, не на утрате души у злоупотребляющего отца, а на нарушении целостности пострадавшей дочери. Отрубленные руки символизируют полную потерю способности действовать. Женщины, которые подверглись сексуальному насилию со стороны своих отцов, ощущают себя подобным образом — искалеченными и немощными в своей способности принимать и понимать мир. К последствиям травмы сексуального насилия относится также чувство бессилия и изнеможения, неспособности влиять на свою судьбу.

В сказке отец подталкивает дочь к решению. Он просит о помощи в своей беде и перекладывает на нее весь груз ответственности за ее собственную судьбу. Это типичная тема инцестуозной семьи. Дочь рано вынуждена выйти из детской роли и поставлена в такое положение, которое ее одновременно перегружает и возвышает. Ей становится ясно, что счастье и горе отца и всей семьи зависит от того, отдается ли она ему. Отцы просят и умоляют, даже угрожают лишить себя жизни, если дочь его отвергнет. Ребенок бывает почти раздавлен виной и ответственностью, которую передает отец. Если девушка отказывается и избегает настояний отца, это приносит несчастье всей семье. Родные недовольны, а отец злится. Только когда девушка в сказке позволяет мельнику отрубить ей руки, появляется образ любящего и доброго отца. Юные девушки, которые подвергаются сексуальным домогательствам со стороны отца, находятся в аналогичной ситуации. Они лучше пожертвуют собой, но не образом доброго отца, лучше откажутся от собственной идентичности, чем реалистично воспримут отца.

Цепляясь за возможность сохранить образ любящего отца, девушки позволяют себя калечить, жертвуют собой. Вот и дочь мельника отказалась от собственных желаний и отдает всю себя, лишь бы спасти своего отца. Единственное, что она может сделать для отца, — стать безвольным предметом желания — девушкой без рук. Девушки, пережившие сексуальную эксплуатацию, знают, что они будут любимейшими дочерями своего отца только при условии полного вытеснения собственных стремлений, подавления своих желаний и потребностей. Любовь отца может быть куплена лишь ценой потери собственной души.

Сказка поднимает вопрос о том, как дочь может жить дальше рядом с таким отцом. В сказке дочь уверена, что не может больше оставаться рядом с ним. Ее путь лежит в царский сад с деревьями, на которых много плодов, один из которых она съедает прямо ртом. В этом акценте на оральности, на регрессии к более ранней стадии развития, в которой рот играет важную роль, мы видим одно из типичных последствий сексуального насилия. Я имею в виду формирование зависимостей по отношению к еде. Девушка в сказке ест грушу с дерева, чтобы утолить свой голод, но «не более того». Она утоляет голод, однако чувственное наслаждение ей недоступно. Женщины, которые подверглись сексуальному насилию, часто имеют большие трудности с ограничениями и границами в связи с едой и часто формируют тяжелые расстройства пищевого поведения.

Вторая часть сказки посвящена отношениям героини с царем. Именно в сфере отношений возникает важнейший и даже роковой для жертвы инцеста вопрос: «Как мне освободиться от своего прошлого, как я смогу протянуть руку другому человеку ради возвышающей встречи, когда у меня нет рук, как я могу стать равноправной партнершей, если я ощущаю себя недееспособной и зависимой, ничтожной и бессильной?» В сказке царь выглядит как обратная сторона отца, он добрый и любящий, и он, наконец, обещает обеспечить ей защиту и безопасность, которые отец отнял у своей дочери. Наконец, молодая женщина встретила человека, на которого она может проецировать все лучшее и возвышенное. Видимо, то же самое происходит с травмированными женщинами, которые хотят вырваться из негативного отцовского мира и ищут человека, противоположного отцу во всем, чтобы исцелиться в отношениях с позитивным аспектом отцовского архетипа. Все же такой выбор слишком часто оказывается похожим на прошлое — блокирующим живое и запрещающим, как было с отцом, от которого она хотела сбежать. Зависимый паттерн трудно разрешим, как показывает и эта история. Хоть и есть у девушки в это время серебряные руки, но эти протезы не помогают ей достичь самостоятельности и подлинной свободы действий, а, напротив, сковывают ее еще больше чувством благодарности и вины.

В сказке говорится, что царь уезжает на войну. Его первоначальное обещание «Я тебя никогда не покину» нарушено как раз в то время, когда женщина особенно нуждается в его поддержке: она осталась одна во время родов. Поскольку общение между ними на самом деле не очень-то налажено, в сказке есть мотив дьявольской подмены писем. Мы узнаем в образе черта демонический аспект отца, который не осознан и все еще присутствует в отношениях и препятствует счастливому союзу.

Так же и отцы, сексуально использовавшие своих дочерей, в дальнейшем вмешиваются в их любовные отношения с другими мужчинами. На уровне наибольшей близости, в сфере эроса и сексуальности, прорываются непроработанные темы, связанные с отцом. Неуверенность в себе и затопляющее чувство, что она — не настоящая женщина, портят отношения женщины с ее партнером. Отношения с отцом проявляются в таком наследии, как вина и всепоглощающее чувство, что у нее все не так, как надо, и что она испорчена, греховна. Сексуальность часто переживается ею как нечто настолько конфликтное, что это угрожает браку. Нередко отчаяние женщины настолько велико, что становится опасным для ее жизни и приводит к самоубийству. В сказке девушка снова все теряет, оставляет все позади, чтобы спасти себя и своего ребенка. Этот ребенок, которого она называет «Печаль моя», является, прежде всего, ее раненым внутренним ребенком, к которому у нее должен появиться доступ, чтобы суметь его защитить по-настоящему. В сказке убито животное, и его язык и глаза послужили доказательством смерти девушки. Благодаря этому у девушки сохраняется способность видеть, узнавать и говорить. Толкуя эту сказку, Древерман указывает на очень важный момент при терапии женщин, подвергшихся насилию: «Очень важно, что в ходе нового кризиса у девушки все время есть чувство, что вообще-то она не виновата. „Девушка-безручка“ больше не согласна верить, что она во всем виновата, что только она одна всегда неправа, что все внутренние упреки справедливы. И теперь это чувство невиновности в основе своей спасает ей жизнь»[55].

В терапии основной целью является помощь женщинам в освобождении от чувства вины, потому что вина связывает, безнадежно «приклеивает» их к событиям прошлого и держит их в рабстве. Из сказки мы также знаем, что это путь поиска себя; мы узнаем, как много значит для исцеления горевание и слезы. Прежде всего, мы слышим, что этот процесс требует много времени. Семь лет молодая женщина одиноко живет со своим ребенком в лесу, пока ее руки не отрастают заново. Точно таким же длительным, утомительным и болезненным часто оказывается путь женщин в ходе терапии, возвращение из состояния потери души и насилия над ней к творчеству и новой жизни.

И в этой сказке, и в терапевтической работе с женщинами, которые имели подобные болезненные переживания, особенно важным является осознание того, что никакой другой человек не может спасти их от зависимости и привыкания, а напротив, целительно лишь то, что приходит изнутри к ней самой. В сказке это выражается в религиозном переживании божьей милости, в знании, что только Бог может исцелить то, что разрушил человек. Я глубоко убеждена, что духовное измерение жизни может стать поворотным моментом терапии, и оно делает возможным спасение раненого ребенка внутри нас. В юнговской психологии речь также идет, в конечном счете, о переживании самости как о цели индивидуации и образе человеческой целостности, ведь для Юнга самость является «вероятно, сосудом для божьей милости».

На этом я хотела бы завершить этот краткий обзор мифов и сказок. Может быть, из него стало ясно, что сексуальная эксплуатация — это не новомодное явление, а то, от чего всегда страдали девушки и женщины. Я не стану вдаваться в подробности многочисленных литературных примеров инцестуозных отношений отцов и дочерей, которым мы обязаны, например, Гоголю, Стендалю, Ибсену, Гауптману, Шницлеру и Бахману. Теперь для нас важнее обратиться к изучению последствий сексуального насилия в жизни пострадавших женщин.

4. Инцест как травма

Симптомы и последствия сексуальной эксплуатации

Существуют многочисленные источники, которые информируют нас о краткосрочных и отдаленных последствиях сексуального насилия. Прежде всего, это личные сообщения, полученные от самих жертв инцеста. С тех пор как в германском журнале «Бригитта» в 1982 г. была опубликована статья Алисы Миллер «Дочери больше не молчат», становится все больше и больше женщин, которые осмеливаются говорить о сексуальном насилии, особенно о насилии в замкнутом семейном кругу. Из шокирующего потока писем от читателей нам стало ясно, насколько глубоки переживания насилия. Кроме того, было издано немало книг, в которых травма инцеста показана с точки зрения пострадавших во всей полноте ее влияния на самооценку и сексуальность, на отношения с собственным телом и с другими людьми. Контактируя со средствами массовой информации, группы самопомощи внесли большой вклад в столь необходимую нам гласность по этому вопросу и донесли до общественного сознания масштаб этих страданий.

Кроме того, по этому вопросу проводились научные исследования. К настоящему времени в Америке завершены отличные эмпирические исследования симптомов и последствий сексуальных посягательств. В отличие от предыдущих исследований изучались не только задокументированные случаи эксплуатации, но также были охвачены неклинические слои популяции, например, студенты колледжей. Это позволило развенчать старые мифы, что инцестуозные отношения в основном случаются в «социальных низах»[56]. Аналогично старые аргументы исследований по теме инцеста о том, что, например, плохие жилищные условия являются способствующим фактором инцеста, оказались неверными. Неправильно очерчивать тему сексуальной эксплуатации как проблему обездоленных слоев общества. Часто утверждают, что злоупотребления связаны с аномальной силой влечений преступников, но это не так.

Было бы вполне уместно обсуждать здесь методологическую сомнительность некоторых исследований, ведь, изучая именно инцест, мы снова и снова наталкиваемся на то, как мало нам говорят статистические данные. Но поскольку в этой книге речь идет не о надежности научных данных, я не хотела бы отвлекаться на эти соображения.

Наряду с самоотчетами пострадавших женщин, тщательным изучением научной литературы, обменом информацией с коллегами, исследовательских визитов в Европу и США наиболее поучительной для меня была терапевтическая работа с жертвами инцеста. Практический опыт снова и снова становился для меня вызовом, требовал отказаться от интеллектуальной дистанцированности от этой темы и по-настоящему эмоционально задевал меня. При встрече лицом к лицу с физическим и психологическим насилием всегда обнаруживалась моя собственная живая взаимосвязь с этой темой. Погружение в темную, теневую сторону женственности и мужественности учило меня совсем не тому, что дал мне университет.

Я работаю только со взрослыми, поэтому мой опыт опирается на анализ и терапию женщин, которые подверглись сексуальному насилию в детстве, а также на работу с несколькими мужчинами, ставшими жертвами сексуальной эксплуатации. Вот почему я помещаю в центр внимания последствия, которые проявляются у взрослой женщины. Однако я начну с краткого описания физического и психического ущерба для детей. К ним относятся:

Физические симптомы

Травмы половых органов

Гематомы (синяки) в области живота

Боль при мочеиспускании

Боли в области половых органов

Кровотечения, видимые раны влагалища или анальной области (трещины, следы укусов)

Зуд, необычный запах в области половых органов

Трудности сидеть или ходить

Инородные предметы в уретре, мочевом пузыре, влагалище, анусе

Инфекции мочевыводящих путей

Признаки венерических заболеваний

Психосоматические симптомы

Недержание мочи, недержание кала

Боли внизу живота

Приступы головокружения

Головные боли

Расстройства аппетита

Нарушения сна

Приступы удушья

Конверсионные симптомы (параличи, внезапная немота)

Психологические симптомы

Неуверенность, страхи

Отстраненность от сверстников

Озабоченность сексуальностью

Чрезмерная мастурбация

Заметное использование в речи сексуальных выражений

Снижение активности и рассеянность

Отказ оставаться в одиночестве

Сонливость, покорность

Утрата доверия себе и другим

Саморазрушительное поведение

Возврат к поведению, как у малышей

Такого рода списки симптомов теперь можно прочитать в различных информационных брошюрах по теме сексуального насилия над детьми. Также были составлены памятки социально-терапевтической направленности для широкой публики и для пострадавших детей и юношества, описывающие спектр симптомов в более непринужденной манере. Я хочу процитировать здесь для примера то, что было сделано в консультационном центре в Берлине «Ребенок в центре»:

«Аня — такая же, как многие другие девочки ее возраста. Она хочет играть, как все, бывать веселой, а также грустной, она хочет, чтоб ее любили и уважали, она хочет быть хорошей подругой. Но часто она бывает такой, какой не хочет быть, очень задумчивой, закрытой, отстраненной, а потом вдруг суетливой, взвинченной и вредной. Она думает, что она не такая, как все другие девочки, Что совсем не такая. Ведь есть кое-что, что мучает ее и что не оставляет ее в покое…

И Миша думает, что он один делает то, Что другие мальчики не делают… И теперь Миша думает, что другие как-то могут заметить это. Вот почему он считает, что должен особенно показывать, что он во всем такой же, как другие мальчики. Он думает, что должен быть очень шумным и мужественным, Чтобы перекричать неподвластную ему и бессильную ярость…»

Здесь на простом языке и на уровне ребенка сделана попытка развеять опасения по поводу реакции представителей учреждений и описать, чего можно от них ожидать.

«А ты похож чем-то на Мишу или Аню? Или ты знаешь ребенка, который так себя ведет? Хочешь поговорить об этом с кем-то? Нужен тебе кто-то, кто тебя выслушает и поверит, кому ты сможешь доверить свой секрет, и он тебе поможет?»

Обесценивание ущерба от инцеста

Это кажется невероятным, но и сегодня по-прежнему слышны мнения, что инцест сильно не вредит; что у здорового ребенка достаточно душевных сил, чтобы преодолеть опыт эксплуатации. Или мы слышим, что лучше бы не касаться такого раннего опыта, ведь «время лечит любые раны», даже ужаснейшие впечатления скоро уходят в прошлое.

То, что в такой позиции выдается за желание избавить ребенка от ненужных волнений, на деле часто оказывается собственной неспособностью иметь дело с проблемой сексуальной эксплуатации и проблемами семейного насилия. Естественный ход развития заблокирован в самой своей сердцевине, если ребенка сексуально эксплуатируют, а он не может рассчитывать на помощь, застывая в безмолвии и уязвимости. Мы встречаемся с замершим тихоней, существующим внутри взрослой женщины в терапии. Контакт с таким внутренним ребенком становится предметом моей особой заботы в ходе психологической работы.

Я хотела бы здесь также отметить, что движение, которое якобы содействует так называемым «правам ребенка на сексуальную свободу». В Америке течения, которые нацелены на то, чтобы гарантировать право детей на сексуальные удовольствия, стали называть «лобби-за-инцест». От них мы также слышим, что инцест вообще не является причиной сексуальной травмы, а напротив, «делает женщину необыкновенно эротичной», что дети с ранним сексуальным опытом в своем развитии становятся «чрезвычайно обаятельными, привлекательными и эмоционально здоровыми людьми»[57].

В число так называемых «юристов за права детей» входят в основном мужчины, которые в нашей культуре не имеют репутации людей с ответственным отношением к эмоциональным и физическим потребностям детей. Ведь именно мужчины утверждают, что инцест — не такая уж тяжелая травма, и сегодняшние усилия по защите детей от сексуального насилия якобы следует рассматривать как возврат к викторианской атмосфере, подавляющей сексуальность. Это неудивительно, если вспомнить, что лица, ответственные за сексуальную эксплуатацию, — это в основном мужчины. Их аргументы — исключительно ради себя. Различные авторы глубоко проанализировали этот аспект, особенно Дж. Герман в своей книге об инцесте отцов и дочерей[58]. Она подчеркивает, что те, кто выдают себя за борцов за так называемое освобождение детей и за их человеческие права, часто состоят в сомнительных группировках, в частности, фигурируют в статьях порнографических журналов (например, «Пентхаус»). В Америке существует известная школа социологов и сексологов, которые распространяют такие теории и находятся в тесном контакте со средствами массовой информации. То, что раздувается и возвышается до крестового похода за сексуальное освобождение наших дорогих детей, — не что иное, как известный нам из сказок «волк в овечьей шкуре».

О сексуальной эксплуатации под видом сексуального освобождения идет речь в лозунге: «Секс после восьми дет — слишком поздно». Эта фраза возникла в «Обществе Рене Гийона» — группы в США, которая ратует за отмену законов против инцеста и сексуальных злоупотреблений.

Однако в Европе всем нам тоже известна тенденция преуменьшать проблему инцеста. Уже в ходе моих исследований безотцовщины я заметила, что новый интерес к «Отцам нашим»[59] и критический анализ мужской роли был воспринят с большим скептицизмом. Раздавались голоса, что надо якобы быть осторожными, чтобы не сделать отцов козлами отпущения за все то, что пошло не так в развитии ребенка, как это ранее произошло с матерями. Неоднократно мне был задан конкретный вопрос, а не СМИ ли раздувают эту тему и искажают ее масштаб. Нередко это также означало, что, вероятно, эти женские журналы с рассказами пострадавших ориентированы феминистски, но всем же известно, что феминистки лишь выражают свою ненависть к мужчинам. Тогда остается только шаг до того, чтобы присоединиться к заявлениям типа: «В конечном счете инцестуозные фантазии — не что иное, как фантазии о желаемом, а феминистки фрустрированы, потому что у них нет своих мужчин. Будь у них настоящие мужчины, которые „позаботились“ бы о них как следует, так все разговоры о вредности инцеста прекратились бы».

В Нидерландах, где феминистски ориентированные группы против сексуального насилия над детьми в семье возникли раньше, чем в Швейцарии, публичное освещение темы инцеста в средствах массовой информации немедленно привело к сильной защитной реакции. Жозефина Рийнартс цитировала одного уважаемого психоаналитика, который рассматривал текущее обсуждение инцеста как заговор «самых радикальных феминистских групп» против отцов[60]. В этом свете утверждение, что каждый четвертый отец ведет себя инцестуозно по отношению к дочери, становятся лишь феминистской клеветой. Другие авторы поспешили отметить роль матери и ее инцестуозные притязания, не вникая в различия между инцестуозными тенденциями и явным сексуальным насилием. Даже в тех случаях, где отец был признан преступником, быстро возникает «человек» с готовыми оправданиями и рационализациями, в итоге отец становится бедолагой, который не устоял перед соблазнами своей дочери.

Если мы представим себе спектр мнений о психологических последствиях сексуальной эксплуатации, то на одном полюсе окажется вышеописанное высказывание, что инцест безвреден или даже полезен, а на другом полюсе мнение, что инцест всегда и неизбежно приводит к формированию тяжелой психопатологии личности. Эта негативная установка широкой общественности очень распространена («бедным жертвам инцеста остается только прозябание и проституция»); также в терапевтических кругах обнаруживается известный предрассудок, что у жертв инцеста неизбежны тяжелые отсроченные последствия, значит, прогностически их оценивают как трудные или неизлечимые случаи.

Обе крайние позиции несостоятельны. По сравнению с людьми, не имевшими инцестуозного опыта, жертвы инцеста сильно задержались в своем психологическом развитии и страдают от отсроченных последствий инцеста. Программы самопомощи и книги тех авторов, кто сам пострадал от инцеста, всегда внушают надежду, что, несмотря на тяжесть симптомов и степень душевного ущерба, изменения могут произойти. Исцеление возможно — вот их негласный посыл. Уже сам факт выживания доказывает, что присутствуют сила и энергия, которые теперь могут быть задействованы в процессе исцеления. Я, как терапевт, тоже верю в этот процесс исцеления. В исследованиях было уделено немало внимания вопросу: от чего зависит тяжесть последствий, есть ли определенные факторы, которые однозначно связаны с более тяжелыми или более легкими травмами? Некоторые эти исследования носят, скорее, спекулятивный характер. Только в последнее время (1986) в США были опубликованы хорошо контролируемые исследования, которые уточняют формулировки. Вопрос заключался в том, является ли решающим фактором частота и продолжительность сексуального насилия, будут ли вообще играть роль и какую именно возраст начала инцестуозных актов или тип инцеста (сиблинги, отец, сосед и т. д.). Кроме того, рассматривали такие факторы, как физическое насилие, пол и возраст преступника, наличие доверенного лица, которому ребенок мог рассказать об инцесте. Результаты являются неоднозначными и на основе всех доступных данных были получены очень разные ответы. Тем не менее можно сделать выводы о некоторых тенденциях, важных для прогнозирования и терапевтических подходов.

Я имею в виду последние научные исследования пограничного расстройства личности. Было показано, что очень раннее насилие может вызвать глубокое расстройство личностной идентичности, которое диагностически обозначают как пограничное расстройство личности. При этом, по моему опыту, в ходе терапии следует ожидать появления нестойких психотических симптомов, которые очень быстро исчезают. Такое расстройство требует особого подхода, поэтому важно максимально точно прояснить, с каким же именно симптомокомплексом предстоит иметь дело.

Диагностические критерии пограничного расстройства личности (DSM-III-R 1989)

Устойчивый паттерн нестабильности эмоционального состояния, межличностных отношений и самооценки. Дебют происходит в раннем взрослом возрасте, расстройство проявляется в различных сферах жизни. По меньшей мере, пять из следующих критериев должны быть обнаружены:

1. Паттерн нестабильных, но интенсивных межличностных отношений, характеризующийся чередованием крайностей идеализации и обесценивания.

2. Импульсивность при не менее чем двух потенциально саморазрушительных видах поведения, таких как денежные растраты, сексуальность, токсикомания, воровство в магазинах, рискованное вождение и приступы обжорства (кроме суицида или членовредительства, см. п. 5).

3. Нестабильность в аффективной сфере, например, выраженные изменения настроения от ровного до депрессивного, раздражительность или тревога, причем эти состояния обычно длятся несколько часов, реже дольше нескольких дней.

4. Чрезмерная, сильная ярость или неспособность ее контролировать, например, частые приступы гнева, длительный период гнева или драки.

5. Неоднократные угрозы, намеки, попытки суицида или иное саморазрушительное поведение.

6. Выраженное и стойкое расстройство идентичности, которое проявляется в виде неопределенности, по крайней мере, в двух сферах жизни: самооценки, сексуальной ориентации, долгосрочных целях или карьерных устремлениях, в типе друзей или партнеров, в личных ценностных предпочтениях.

7. Хроническое чувство пустоты или скуки.

8. Отчаянные усилия по предотвращению реальной или воображаемой покинутости (кроме самоубийства или членовредительства, см. п. 5).

Теория травмы

Поскольку мы всегда слышим слово «травма» применительно к инцесту, я хочу кратко пояснить, что имеется в виду, когда мы говорим о травме. Это греческое слово означает «рану». Речь идет о психической травме, о потрясении. Женщины часто описывают ощущение открытой раны, истекающей страхом, как кровью. Травма — это опыт полной беспомощности. Она представляет собой своего рода нападение на нашу личностную организацию, что делает для человека невозможной переработку такого опыта привычным способом. Психическое равновесие нарушено, и Эго больше не функционирует привычным образом. Станет ли переживание травмой, зависит от различных факторов: интенсивности возбуждения, личностной структуры пострадавшего и уровня его развития на момент события. Травмы, которые продолжаются годами, такие, как сексуальное насилие в семье, могут уничтожить личность. Психоаналитиз определяет травму как угрозу когерентности внутренних объектных отношений и угрозу когерентности самости.

В зависимости от того, какой аспект подчеркнут в конкретной теории травмы, можно выделить три следующих направления:

1. Герменевтическое определение травмы предполагает, прежде всего, что бессознательное значение, приписанное пострадавшим критическому событию, является решающим для степени травмы.

2. Определение травмы с ориентацией на психологию развития, прежде всего, учитывает влияние травмы на психическую структуру и блокады развития.

3. Идея, что травма воздействует, прежде всего, на адаптационные способности Эго и на способность адекватно реагировать на ситуацию.

Несмотря на разные акценты в определениях, травму, в конечном счете, понимают как событие, которое угрожает самости человека и его селф-объектным отношениям. В психотерапии специалисту придется взять на себя роль селф-объекта, чтобы суметь восполнить блокированные этапы развития[61].

Авторами исследований ставилась также задача сравнить условия и последствия травмы во взрослом и детском возрастах. Мнения по этому поводу сильно разнятся. Например, утверждают, что психическая конституция взрослых позволяет им блокировать чувства и ограничивать свое восприятие, чтобы защититься. Наличие защитных механизмов также препятствует слишком большой регрессии Эго, в то время как при детских травмах регрессии, как правило, приобретают масштабы, угрожающие жизни. Напротив, по мнению Кристала, который много работал с травмой Холокоста, такие массивные травмы, как Холокост, приводят к тем же последствиям, что и тяжелая детская травма. Не выдерживает критики точка зрения, что структура личности, существовавшая до травмы, якобы имеет решающее значение для преодоления стресса. Холокост разрушил все детские воспоминания, в том числе о безопасном детстве, которые должны были сохранить свое позитивное влияние. Всем интернализированным ценностям был причинен ущерб, и все объектные отношения изменились. Отсюда следует, что особенности личности до Холокоста никакого влияния на посттравматическую ситуацию не оказали.

Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), хроническое или отсроченное

Я привела некоторые краткие комментарии по поводу понятия травмы, так как сексуальное использование может быть понято как травма, которая приводит к травматической реакции, описанной в DSM-III (Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам) как «Посттравматическое стрессовое расстройство». Мы понимаем это расстройство как сумму сознательных и бессознательных паттернов поведения и эмоций, которые связаны с травмой и памятью о ней. При этом различают реакции, возникающие во время и сразу после травмы, и реакции, которые проявляются намного позже. Инцест как травма также имеет непосредственные и отсроченные последствия. Отсроченные последствия сексуальной эксплуатации могут быть поняты как хроническое посттравматическое стрессовое расстройство. К характерным симптомам относятся повторное проживание травмирующего события, «психическое застывание», которое также называют «эмоциональной анестезией», различные вегетативные или когнитивные симптомы. Эмоциональная неустойчивость, депрессивные настроения и чувство вины не только влияют на любые межличностные отношения, но и могут вести к саморазрушительному поведению, к суицидальным попыткам.

Диагностические критерии посттравматического стрессового расстройства (DSM-III-R 1989)

A) Человек пережил событие, которое находится за пределами обычного человеческого опыта и может оказаться почти для любого человека тяжелым стрессом, например, серьезная угроза жизни или физической целостности; серьезная угроза или ущерб детям, супругу или близким родственникам и друзьям; внезапное разрушение дома или населенного пункта, где человек живет; или человек стал свидетелем того, как другой человек только что был сильно ранен или погиб в результате несчастного случая или физического насилия.

B) Травмирующее событие постоянно повторно переживается, по крайней мере, одним из следующих способов:

1) повторяющиеся и навязчивые воспоминания о событии (у маленьких детей — повторяющиеся игры, в которых выражаются тема травмы или ее отдельные аспекты);

2) повторяющиеся кошмарные сновидения;

3) внезапное поведение или ощущение, будто травмирующее событие происходит снова (чувство, что событие надо заново пережить, образы, галлюцинации и диссоциированные эпизоды — флэшбэки, в том числе в состоянии бодрствования или при интоксикации);

4) сильное психологическое страдание при конфронтации с событиями, которые символизируют травмирующее событие или каким-то образом подобны ему, включая годовщины травмы.

C) Последовательное избегание стимулов, связанных с травмой, или ограничение общей реактивности (которого не было до травмы), выраженное не менее чем в трех из следующих признаков:

1) стремление избегать мыслей или чувств, связанных с травмой;

2) стремление избегать деятельности или ситуаций, вызывающих воспоминания о травме;

3) неспособность помнить важную часть травмы (психогенная амнезия);

4) заметно сниженный интерес к значимой деятельности (у маленьких детей утрата навыков, недавно освоенных в ходе развития, таких как привычка к туалету или речевые навыки);

5) чувство изолированности и отчужденности от других;

6) ограниченная аффективная чувствительность, например, нечуткость к нежности;

7 чувство омраченного будущего, например, отсутствуют ожидания сделать карьеру, быть в браке, иметь детей или долго жить.

D) Устойчивые симптомы перевозбуждения (которых не было до травмы), по крайней мере, два из перечисленных признаков:

1) расстройство засыпания или сна;

2) раздражительность или вспышки гнева;

3) трудности с концентрацией внимания;

4) гиперактивность;

5) преувеличенные реакции испуга до ужаса;

6) физиологические реакции при конфронтации с событиями, которые отчасти напоминают или символизируют травмирующее событие (например, женщину, которая была изнасилована в лифте, бросает в пот при входе в лифт).

E) Длительность расстройства (симптомы B, C и D) не менее одного месяца.

Хотя эта диагностическая категория была разработана не для травмы инцеста, а для травм вследствие катастроф, пыток, концлагерей, войн и изнасилований, было доказано, что люди, пережившие инцест, знакомы с большинством этих симптомов.

Современные исследования направлены на то, чтобы точнее дифференцировать последствия инцеста и эффективнее помогать пострадавшим. Например, предлагается различать «расстройство после сексуального насилия в детстве», «синдром последствий сексуального насилия» и «синдром подстройки после сексуального насилия»[62].

Осведомленность об этих определениях может быть полезна жертвам инцеста, так как список симптомов может стать структурной основой для понимания ранее необъяснимых эмоциональных состояний и поведения. Отсутствие четких воспоминаний о начале и подробностях сексуальной эксплуатации является скорее правилом, чем исключением, при этом жертвы инцеста со всеми своими проблемами в партнерских отношениях, низкой самооценкой, депрессиями и виной не считают себя нормальными. Они страдают от того, что по неизвестной им причине они иные, чем окружающие. Рамочный контекст, в котором все эти симптомы объяснимы и обретают смысл, может дать освобождающий эффект. Осознание того, что жертва инцеста не единственный человек, страдающий от всех этих симптомов, может обнадежить и мотивировать их искать терапевта, который реалистично понимает ее симптомы как стратегии выживания и попытки преодоления травмы.

Самопроверка для жертв инцеста

На основе перечня для самопроверки, разработанного С. Блюм для переживших инцест[63], я хочу перечислить некоторые критерии и подчеркнуть, что эти симптомы могут возникать и при других расстройствах. Однако появление некоторых из них особенно типично после инцеста. Если в наличии имеется большинство этих симптомов, то вероятность того, что произошло сексуальное нападение, велика.

1. Подавленное настроение, «беспричинный» плач.

2. Фантазии о самоубийстве, суицидальные попытки.

3. Саморазрушительные действия, самоповреждения, причинение себе боли, частые несчастные случаи.

4. Аддиктивное поведение (наркотики, алкоголь, нарушения питания).

5. Чувства вины и стыда, низкая самооценка.

6. Недоверчивость, страх самоотдачи и утраты контроля или неспособность оценить надежность другого человека.

7. Неспособность устанавливать межличностные границы, повторные злоупотребления в отношениях, привычная роль жертвы, затруднение сказать «нет», чувство бессилия.

8. Сильно конфликтные отношения, проблемы с амбивалентностью, избегание близости и выбор партнера, который не допускает близости с собой, чтобы проблематика инцеста не вышла на передний план.

9. Ощущение изолированности, неприкаянность, отчуждение и деперсонализация, отщепление эмоций, рефлекс «мнимой смерти»: физическая и психическая парализованность в определенных ситуациях или при разговоре на определенную тему.

10. Ощущение нехватки единства, впечатление, что внутри несколько личностей. Ощущение себя нереальным. Ощущение близкого безумия, изобретение фантастических миров, в которых можно быть другим человеком, иметь иную идентичность. Желание изменить свое имя.

11. Стигматизация. Чувство, что все видят каинову печать на лбу, чувство собственной табуированности из-за того, что нарушил табу. Страдание от ощущения, что носит в себе страшную тайну.

12. Флэшбэки: внезапные визуальные воспоминания о травме, которые ощущаются как нападение. Сильные сенсорные воспоминания, которые не имеют никакого смысла, например, узор на обоях, запах, который снова и снова «лезет» в нос и пугает.

13. Ощущения заcтревания и удушья, ком в горле, затруднения глотания, дыхания, кожные высыпания, зуд.

14. Расстройство засыпания и сна, потребность спать в одежде и тщательно укутываться, повторяющиеся ночные кошмары.

15. Заметные пробелы в памяти, неспособность вспомнить все периоды детства, затушевывание определенных людей и ситуаций. Неуместные сильные эмоциональные реакции при пребывании в известных местах или при встречах с некоторыми людьми.

16. Использование мощных защитных механизмов: отрицание, вытеснение, обесценивание.

17. Проблемы в сексуальной сфере. Избегают всего сексуального, компульсивно сексуализируют отношения, не различают сексуальность, власть, контроль и насилие. Секс возможен лишь с незнакомцами, неопределенная гендерная идентичность, нарушения оргазма, страх боли в области половых органов, невозможность соединить секс и нежность, отвращение к всему телесному (в том числе запахи и звуки), чувствуют свое тело предательским, хотят спрятать его в мешковатой одежде, избегают зеркал, делают себя незаметными. Искаженный образ тела.

Насколько список может быть полезен в том, чтобы определить возможную жертву инцеста, настолько его значение ограничено для понимания травматизации. Для этой цели я считаю более полезной модель Финкельхора[64]. Он описывает то, какая динамика воздействует травмирующе на поведение и психическое развитие. В ней четыре сферы:

1) травматическое сексуализирование;

2) стигматизация;

3) предательство;

4) бессилие.

Я хотела бы здесь кратко пояснить эту модель. Травматическое сексуализирование приводит ребенка к обусловливанию: сексуальная активность сцепляется с воспоминаниями о негативных эмоциях; часто ребенка учат ложным сексуальным нормам и моральным представлениям, чтобы сделать его более удобным для сексуальной эксплуатации. Например, он слышит, что все отцы, которые любят своих детей, делают «это» с ними. Нередки случаи вознаграждения ребенка за сексуальное поведение, так что довольно рано складывается осознание, что секс является средством получить нежное и заботливое обращение и что речь идет о своего рода обмене. Это ведет к тому, что любовь и секс спутаны, происходят отвержение интимности и сексуальное стимулирование, нарушается собственная сексуальная идентичность. Отсюда возникает типичные паттерны поведения, о которых мы уже упоминали: навязчивое сексуальное отыгрывание, агрессивное сексуальное поведение, фобическое избегание близости, проблемы с оргазмом, проституция, промискуитет.

Второй тип динамики, стигматизация, переживание «отмеченности», усиливает стремление утаивать, стыд и порыв обвинять во всем только себя, потому что обычно преступник перекладывает на жертву ответственность за свое преступление. Это приводит к чувству отверженности и низкой самооценке (вина и стыд). С такого рода стигматизацией связано аддиктивное поведение, суицидальные наклонности и другие саморазрушительные акты.

Третьим травматогенным элементом является предательство. Было обмануто доверие ребенка, им манипулировали, его эксплуатировали из-за его зависимости и уязвимости. Вместо защиты он был использован. Люди, на которых он полагался, злоупотребляли своей властью. Это приводит к подозрительности, особенно в отношении к мужчинам, к ярости и враждебности, а также к глубокой печали и депрессии. Такой опыт обманутости формирует позицию жертвы, которая позже повышает риск повторения злоупотреблений. Конечно, такое поведение особенно сильно влияет на партнерские отношения, прежде всего, на сексуальность.

Четвертый фактор, который оказывает решающее влияние на психическое развитие и поведение, — это бессилие, чувство полного бесправия. Поскольку ребенок ощутил, что телесные границы были преодолены против его воли, чувство беспомощности врезалось в его память. Повторный опыт беспомощности и невозможности прекратить злоупотребление приводит его к убеждению, что человек никак не может повлиять на то, что с ним происходит. Становится понятным образ себя, типичный для жертв, который часто закрепляется тем фактом, что жертва выбирает отношения, в которых присутствует немало злоупотреблений. Чувство бессилия и беспомощности приводит к приступам тревоги и паническим атакам, которые, в свою очередь, способствуют диссоциациям, навязчивостям и фобиям.

Я считаю, что эта модель помогает понять возможные последствия сексуальной эксплуатации и разработать терапевтические стратегии для проработки такой динамики. Конечно, многие вопросы остаются без ответа и в этой модели, и при описании посттравматического синдрома. Кто из жертв инцеста будет травмирован, а кто нет? Насколько долго следует учитывать травматическое воздействие? Возможно ли исцеление или лишь только относительно хорошее обращение с травмой?

В ходе своей терапевтической практики я узнала, что даже женщины, многие годы зафиксированные в роли жертвы, смогли стать на путь большей самостоятельности и личной ответственности. Меня тронуло до глубины души то, что, несмотря на тяжелую сексуальную эксплуатацию, они смогли отвергнуть угнетающие жизненные обстоятельства, что, несмотря на огромные трудности при восстановлении границ, женщины учились говорить «нет». Я убеждена, что этому нет простого объяснения, одной причины. В своей работе я училась скромности, с изумлением глядя на то, как женщины восстанавливали связь со своей силой или вообще впервые учились этому. Тенденция психики к самоисцелению часто находит странные пути. Для многих женщин переживание резервов сил, до тех пор неиспользованных, является новым и ошеломляющим. Во второй части этой книги я расскажу о процессе исцеления подробнее.

Инцест и сексуальность

Теперь я хочу прояснить, что происходит в той сфере, которая занимает центральное место в терапевтической работе со взрослыми женщинами, суммируя внутрипсихические и межличностные эффекты травмы. Я имею в виду влияние последствий инцеста на развитие женской сексуальности. Сексуальные проблемы неотъемлемы от картины страданий большинства жертв сексуальной эксплуатации. Бесконечно много фрустрации, отчаяния и безнадежности связаны с этой темой. Традиционные формы сексуальной терапии не дают результата в этих случаях, кроме того, жертвы инцеста обычно не обращаются за сексуальной терапией. Классики сексологической литературы не описывают специфического влияния инцеста на сексуальность. Сексуальные проблемы или «сексуальные девиации», как их называют в такой литературе, являются средством выражения для людей, которые были использованы, они принадлежат языку жертв инцеста.

Если мы задумаемся над тем, сколько мифов возникло вокруг сексуальности, то станет ясно, что тема влияния сексуального насилия на сексуальность является очень спорной и противоречивой. Создание сексуальных мифов является социокультурным феноменом. В зависимости от патриархальной или феминистской точки зрения сексуальное поведение, сексуальные предпочтения, сексуальное функционирование оцениваются по-разному. Даже в наше время женщин видят через призму расщепления надвое, и мадонна противопоставляется шлюхе, а Ева — Деве. Именно в наше такое просвещенное время амбивалентность по отношению к женщине особенно бросается в глаза. Архетипический образ женщины как питающей и дающей жизнь матери, с одной стороны, и поглощающей, умерщвляющей бабы, с другой стороны, находит свое отражение в мифе о женской чистоте или испорченности.

Отражение страха перед страстностью и ненасытностью бабы мы видим в охоте на ведьм. Реальные сексуальные нападения со стороны мужчин были скрыты и искажены самым причудливым образом. Не отцы или клерикалы использовали женщин и детей, а инкуб, мужчина-демон обладал ею, и она становилась ведьмой. Тогдашние ведьмы позже стали истеричками Фрейда. Но развитие не остановилось. После рубежа веков появился термин «сексуальное пренебрежение», с помощью которого стали толковать сексуальное поведение в зависимости от гендера[65]. Отсюда остался один шаг до понимания проституции как сексуальной аддикции, отражающего пережитки викторианской точки зрения на проституток. С клеймом «шлюха» приходится бороться и сегодняшним жертвам инцеста. Эта стигматизация особенно поддерживается мужчинами: якобы так называемые сексуальное «пробуждение» отцом было осуществлено под влиянием ненасытной жадности и сексуального желания девушки.

Влияние инцеста на сексуальное поведение исследовано очень односторонне. Немецкие публикации, которые опираются на самоотчеты пострадавших женщин и терапевтические запросы, вопроса не проясняют. Характерно, что они касаются только тех аспектов женской сексуальности, которые так или иначе являются значимыми для общества или для мужчин. В работе Хирш, например, речь идет о так называемых «типичных» последствиях инцеста, а именно о промискуитете и проституции, в то время как другие насущные проблемы таких женщин вообще не рассматриваются, например, страх за судьбу их собственных детей в этом мире, проблемы с беременностью и материнством, сексуальные фантазии, приводящие в замешательство.

Изучение англоязычной литературы сделало меня более чувствительной ко многим смысловым взаимосвязям. Я очень внимательно слушала, что говорят мои клиентки и жертвы инцеста, ведь для меня они стали наиболее достоверным источником информации о том, что означает инцест для их сексуальности. В Бостоне у меня была возможность связаться через «Женский центр» с Э. Вестерлунд, которая предоставила мне материалы своей диссертации «Сексуальность женщины с инцестом в жизненной истории». Ее эмпирические исследования полностью подтвердили мой собственный опыт.

«Промискуитет» и «проституция»

Сначала я хотела бы поговорить о «промискуитете» и «проституции», уже упомянутых мной как характерных следствиях инцеста. Немало исследований указывают на взаимосвязь между промискуитетом (сексуальной неразборчивостью) и инцестом. Отмечается и тот факт, что многие проститутки в детстве подвергались сексуальному насилию, в основном в семье. Эти данные необходимо интерпретировать с большой осторожностью. Хронический паттерн промискуитета, который длится всю жизнь взрослой женщины, не смогли найти нигде. Напротив, очень многие женщины после инцеста переживали период, когда сексуальные контакты были поверхностными, с частой сменой партнеров. По большей части, это был промежуточный этап, переходная реакция на сексуальную эксплуатацию.

«С тех пор, как начался шестнадцатый год моей жизни, я никогда не могла сказать „нет“, если кто-то хотел секса со мной. Конечно, мне было стыдно. Но это было похоже на необходимость. Меня так и тянуло на это. Я пошла в парк и отдалась пяти мужчинам, затем ушла оттуда и на улице отдалась еще пять раз. И все в один день. Просто безумно, безумно, безумно… И никакого, ни малейшего следа чувств. Только депрессия — умереть, умереть, умереть. Вот как это было»[66].

Об удовольствии от смены отношений здесь мы ничего не услышим. Эти женщины переживают свои сексуальные импульсы как навязчивую тягу, которая не поддается контролю. Поскольку этот тип сексуального отыгрывания немало значит для общества, исследователи с особым рвением ухватились за данные, позволяющие спекулировать на сексуальных девиациях после инцеста. Особый интерес для мужчин-исследователей представляет вопрос, становится ли большинство жертв инцеста проститутками. При этом вряд ли речь идет об эмпатическом участии в судьбе этих женщин, напротив, у меня сложилось впечатление, что больше — о поиске возможной корреляции с целью доказать, что те, кто позже стали проститутками, уже детьми были одержимы сексом и намеренно соблазняли своих отцов. В нашем обществе к проституткам относятся в основном с презрением, и у «человека» есть все основания отказать в сочувствии и сопереживании и жертвам инцеста тоже, сделать жертву преступником. Логически неверные умозаключения такого типа встречаются нередко. Из того факта, что среди проституток женщины, пережившие сексуальное насилие в детстве или юности, составляют подавляющее большинство, нельзя сделать превратный вывод, что инцест неизбежно ведет к проституции. Ни в коем случае в исследованиях не может быть проведена аналогия между фазой промискуитета и проституцией. Не может быть и речи об однозначной причинной связи между инцестом и проституцией.

В тех ситуациях, когда женщины «выбрали» проституцию, важно рассмотреть контекст. Многие молодые девушки убегают из дома для того, чтобы положить конец инцесту. Для них проституция часто является единственным способом выжить материально. Пострадавшие описывают, как они доходят до того, чего всегда хотели избежать. Для них это было так, будто в итоге они лишь воплощают те пророчества, которыми их бомбардировали ранее.

«Я могла начинать отношения с мужчинами только через сексуальность. Только так я могла бы быть принята, думала я, когда я раздвигаю ноги. Другого способа у меня не было. Ничего больше.

Они постоянно ругали меня шлюхой — да ведь я и была такой, и с каждым шла в постель. Это был замкнутый круг»[67].

Есть и другие причины, которые могут подвигнуть женщину на проституцию. Например, чувство мести, удовольствие от осознания, что мужчина находится в зависимом положении, что она контролирует все, что происходит. Моя клиентка рассказывала: «Наконец, я — та, кто назначает цену, наконец, я оставила ощущение бессилия позади. Теперь я на другой стороне, у меня есть власть».

Однако мне кажется, важно отметить, что частота промискуитета или проституции как следствие инцеста никак не связана с намного более общим негативным отношением к сексуальности. По опыту в своей практике и по сообщениям коллег можно сделать вывод, что промискуитет в поведении, как правило, ограничен периодом от позднего подросткового до раннего взрослого возраста. Взрослые женщины, которые подверглись сексуальному насилию в детстве, гораздо чаще и сильнее страдают в сексуальной сфере от своей заторможенности и блокированности, чем от навязчивого желания сексуально отыгрывать. Женщины сообщают, что не могут приблизиться к мужчине, не испытав мороза по коже, что одна только мысль о сексуальной близости вызывает такое сильное отвращение, что их тошнит и рвет.

Спектр возможного воздействия инцеста на сексуальность широк. Некоторые женщины ощущают контакт с собой, только отказывая, говоря «нет». Лишь «нет» дает возможность контакта с подавленной яростью. В терапии особенно важна конфронтация с этой яростью. Панический страх людей другого пола может проявляться в совершенно тривиальных повседневных ситуациях. Некоторые женщины обливаются потом, их руки становятся липкими, если они остаются наедине с мужчиной в купе поезда, в лифте, в офисе. Ощущение угрозы и опасности является вездесущим.

Болезненное чувство блокированности и неспособности переживать близость встречается чаще, чем ненависть к сексуальности и полный отказ от всего сексуального. Большинство женщин страдают от такой зажатости или от того, что воспринимают сексуальность как нечто грязное. Отсюда возникают вина и чувство неполноценности. Только в жизни «среднего рода», только в избегании всего слишком женственного может быть найдена безопасность, но она душит всю спонтанность.

Не так уж редко то, что для некоторых женщин отец является не только первым, но и единственным мужчиной в жизни. Они выбирают светский целибат, потому что только полное сексуальное воздержание дает им чувство безопасности и защищает от конфронтации с аффектами из прошлого, с ненавистными чувствами стыда и вины. Одна из моих клиенток чувствовала себя в безопасности только с монахинями, посещала католическую школу-интернат, проводила каникулы в монастырях и в течение нескольких лет не могла себе представить, что когда-нибудь сможет существовать во внешнем мире. В ходе своего развития она снова стала ставить под сомнение свое решение стать монахиней. Ей стало ясно, насколько сильно в прежнюю мотивацию присоединиться к религиозному ордену было включено желание бегства. Она решила навести порядок в своей жизни с помощью терапии, встретиться лицом к лицу с опытом жестокого обращения в детстве, а затем заново более свободно принять решение о своей дальнейшей жизни.

Инцест и гомосексуальность

Аспект свободы решений интенсивно обсуждается в связи с динамикой жертв инцеста в гетеросексуальную или гомосексуальную сторону. На первом международном конгрессе «Инцест и родственные проблемы» в Цюрихе в 1987 г., группа активных лесбиянок настаивала на том, что гомосексуальность является позитивным выбором, то есть решением вследствие склонности, и что ее нельзя понимать как неудачу в гетеросексуальной сфере. Они боролись против известного тренда среди исследователей, в котором гомосексуальность считается следствием инцеста и классифицируется как сексуальная девиация.

Повторю: из того факта, что многие лесбиянки подвергались в детстве сексуальному насилию, не может быть выведена причинно-следственная связь между инцестом и гомосексуальностью. На самом деле, большинство жертв инцеста не гомосексуальны. Среди исследователей нет единого мнения по данному вопросу, ведь есть аспекты, которые противоречат этому.

Иногда наблюдается определенная корреляция между сексуальной эксплуатацией и формированием гомосексуальности, но интерпретация этих взаимосвязей в исследованиях еще не осуществлена. Вполне возможно, что неопределенность в сфере гендерной идентичности формируется, если в отношениях с подругой, которые впервые свободны от страха и переживаются как дающие чувство безопасности, вступают в игру эротические моменты. Гомосексуальный опыт может быть формой экспериментирования с касаниями и близостью, потому что женское тело не вызывает ассоциаций с телом преступника. При таких интимных контактах ни пенис, ни сперма не напоминают о бывших ранее злоупотреблениях.

Мужчины — жертвы гомосексуального насилия

Особенно сильную неопределенность в отношении сексуальной ориентации я встречала у мужчин, ставших жертвами гомосексуального насилия. Их тело реагировало эрекцией на анальное изнасилование, что физиологически закономерно. В неведении относительно природы этой физической реакции они сомневаются, не гомосексуальны ли они в принципе. Кроме того, они не уверены, что преступник не выбрал их в качестве жертвы, потому что посчитал их гомосексуальными. Или они интерпретируют последующие гомосексуальные наклонности как результат насилия.

В нашем обществе мужчинам-жертвам до сих пор уделялось мало внимания, так что у нас есть крайне неточные оценки количества сексуального насилия над мальчиками. Это можно объяснить тем, что роль жертвы считается унизительной и немужской, а также тем, что широко распространен миф, согласно которому «настоящий мужчина (или настоящий мальчик) обязан бороться до смерти, но не дать себя использовать».

Мужчины, которые в детстве стали жертвами гомосексуального насилия, иногда становятся гипермужественными на вид, чтобы исключить любые подозрения в гомосексуальности. Большинство исследований показывают, что мужчины, которые сексуально насилуют своих детей, когда-то сами подверглись сексуальному насилию. Например, процент переживших в детстве насилие и впоследствии ставших эксгибиционистами, значительно меньше, чем тех, кто насилует детей. Часто мужчины-жертвы инцеста проявляют некоторые особенности поведения много позже. Мальчики, уклоняющиеся от спортивных мероприятий, которые требуют переодевания, душа вместе голыми и т. д., считаются несколько странными, но не более того. Напротив, военная служба создает для мужчины — жертвы гомосексуального инцеста ситуацию острой опасности и часто ведет к паническим реакциям («гомосексуальное бегство»), необъяснимому отсутствию, даже к суицидальным попыткам[68]. Неизбежная физическая близость в общих помещениях душевых и казарм, типичные сексуальные шутки и приколы на гомосексуальную тему могут быть для травмированных мужчин-жертв невыносимыми раздражителями, потому что они помнят пережитое ранее сексуальное насилие. Безвредные попытки сблизиться со стороны коллег могут быть неверно истолкованы и чрезмерно бурно отвергнуты. Страх повторения насилия присутствует в их жизни постоянно и усиливается тем, что военная служба жестко иерархична и напоминает в этом плане слишком знакомый дисбаланс власти между ребенком и родителями.

Сексуальные фантазии

Фантазии гомосексуального характера воспринимаются как приводящие в крайнее замешательство. Сновидения, которые вращаются вокруг темы сексуального контакта с коллегами по работе или товарищами по военной службе, переживаются как полностью чуждые Эго сновидца. Возникает глубокая неуверенность в себе в связи с тем фактом, что теперь есть собственные фантазии о том, что было таким унизительным и травмирующим в детстве, о том, что было так ненавистно. Иногда это выражается в сомнении, не являются ли теперь эти фантазии доказательством того, что они сами всего этого хотели и все-таки в глубине души являются гомосексуальными.

Я считаю крайне важным этот аспект изменения сексуальных фантазий ранним опытом злоупотребления. В своей практике я видела немало женщин, которые особенно сильно тяготились своими мечтаниями по ходу дня и сексуальными фантазиями, так как они полностью противоречили их сознательной позиции и отношению к сексуальности. Часто лишь на более позднем этапе терапии становилось возможным открытое признание существования таких мечтаний, причем сами они оценивали их как признак своей нарушенности или даже своей испорченности. Даже то, что в этих фантазиях появлялись мужчины, похожие на насильника, или то, что они сознательно представляют ситуацию насилия в своем воображении, часто воспринимается ими как доказательство того, что другие все-таки были правы, что на самом деле это они были во всем виноваты, что они хотели и спровоцировали инцест.

Некоторые женщины ощущают, будто они одержимы своими фантазиями, будто не они сами — источник этих фантазий, а напротив, фантазии вынуждают их и тянут туда, откуда нет выхода. Они вновь испытывают чувство беспомощности и бессилия, на этот раз как порабощенность собственной внутренней динамикой.

Другие страдают от того, что могут продуцировать только садомазохистские фантазии, что только насилие как подчинение, оскорбление и унижение ведут к сексуальному возбуждению и расслаблению. Они воспринимают себя как извращенцев и чудовищ, особенно когда в фантазиях возбуждаются от представления сексуально насилуемых детей. Многие жертвы инцеста признаются в том, что самые ужасные автобиографии других жертв вызывают в них не только возмущение, но и сексуальное возбуждение. На этот счет я видела немало страданий и отчаяния. «Неужели это не прекратится никогда? Неужто я проклята вечно воспроизводить весь этот ад?»

Лишь немногие женщины смогли принять свои фантазии и воспринимать разницу между фантазией и реальностью. Они ненавидели ту роль, которую назначили себе в своих сексуальных фантазиях, ненавидели тип мужчины, выбранный для этого, потому что ни то, ни другое не соответствовало их пониманию себя как женщины и их реальному запросу в отношениях.

Эта тема вообще не рассматривается в литературе, и жертвы инцеста чувствуют себя в этом отношении совершенно отвергнутыми, как «прокаженные». Характер фантазий является следствием инцеста, а не указанием на априори существовавшие психические искажения.

Сексуальная дисфункция

С проблематичными сексуальными фантазиями тесно связана вся сфера сексуального «функционирования». Я имею в виду затруднения почувствовать сексуальное желание и возбуждение, достигнуть оргазма — очень тонкую тему удовольствия от сексуальности. Мне еще не встретилась женщина, которая была сексуально использована и в какой-то период своей жизни не имела бы проблем в этой сфере. Напротив, я неоднократно видела, что, несмотря на чувство, что инцест проработан, на хорошие социальные контакты и эмоционально удовлетворительное партнерство, взрослые женщины искали терапевтического сопровождения, потому что сексуальные проблемы не решались либо возникали в браке лишь спустя какое-то время. Становилось шоком то, что к возрасту около 30 лет женщина замечала, что прошлые страдания еще не закончились, что, несмотря на борьбу и попытки преодоления беды, прошлое все еще отбрасывает длинные тени.

Для многих женщин без опыта инцеста сексуальность является надежным сейсмографом, регистрирующим наиболее тонкие раздражения и эмоциональные перепады. В сфере сексуальности мы бываем особенно уязвимы. Ясно, что людям, пережившим инцест, столь травмированным в такой ранимой сфере, приходится особенно тяжело бороться с сексуальными проблемами. В целом у меня создалось впечатление, что в долгосрочной перспективе внутрисемейная сексуальная эксплуатация оказывает более серьезное воздействие на сексуальность, чем насилие вне семьи. После того как люди, от которых я завишу, которые мне нужны и мной любимы, использовали меня и обманули мои надежды на защиту и безопасность, у меня закономерно возникает страх любой близости. Партнерство и брак часто повторяют ситуацию близости и зависимости. В этом контексте становится легче понять часто описываемый феномен, что женщины не испытывают возбуждения, не достигают оргазма и утрачивают сексуальное желание именно к тому, кого они любят и с кем переживают глубокую эмоциональную близость. Все же в начале отношений они могли быть довольны своей сексуальностью, так как чувства были еще не «обязывающими». Эти женщины страдают от парадокса: они хотят надежного мужчину, с которым может возникнуть подлинная связь и долгожданная близость, и одновременно где-то в глубине нуждаются в чужаке, которого не любят, чтобы получить сексуальное удовлетворение. Именно связка любви и сексуальности оказывается заряженным комплексом, нагружена сильными аффектами и страхами, потому что напоминает инцест. Эти женщины чувствуют себя безопасно в отношении сексуального насилия только тогда, когда могут отщепить сексуальность от привязанности и любви, прежде всего, от чувства зависимости.

Вот почему вполне понятно, что многие женщины только в браке начинают переживать так называемые флэшбэки, внезапные воспоминания, образы, которые болезненно воскрешают прошлые эпизоды злоупотребления. В такие моменты замерзает любой сексуальный импульс. «В следующий момент я уже больше ничего не могла», — фраза, которую я часто слышала в этом контексте. Эти воспоминания имеют характер насильственных нападений, являются непредсказуемыми и поэтому особенно пугающими. Это приводит к тому, что женщина все чаще избегает интимных ситуаций, ищет этому оправдания, бессознательно имитирует головные боли. Во второй части книги я подробно описываю способы работы с этой проблемой в терапии.

Именно брак часто становится местом повторения. Снова женщина чувствует рядом мужчину, имеющего власть над ней, снова сексуальность является обязанностью, снова возникает роковая связь: «Если ты меня любишь, спи со мной. Ты эгоистка, если отказываешь мне, разве ты не видишь, как я страдаю…»

Сексуальная проблематика многолика. Я вспоминаю одну клиентку, которая вышла замуж для того, чтобы стать «нормальной» и все время надеялась, что в сексуальности все наладится. После рождения первого ребенка она почувствовала совершенно ясно, как с каждой лаской нарастает отвращение к мужу. Она начала терапию.

Часто мы встречаем очень молодых женщин, которые оказываются в связи с человеком намного старше себя, чтобы избежать отцовских злоупотреблений, но потом с ужасом обнаруживают, что сменился только человек, а сексуальная эксплуатация осталась той же. «Сначала он казался терпеливым и чутким, но как только овладел мной, все стало как раньше». Сексуальность — сфера разочарования. Спальня — место страха. «Я всегда боялась ночи, боялась снова потерпеть неудачу, боялась быть ущербной женщиной, боялась, что мой муж меня не выдержит и найдет себе другую. Я боялась боли во время секса, боялась, что опять почувствую отвращение и меня стошнит, боялась потерять контроль, боялась, что он заставит меня делать что-то против моей воли, и боялась, что возненавижу его за то, что он мужчина…» Я могла бы привести здесь бесконечно много такого рода высказываний, доказывающих, что к последствиям сексуальных травм всегда относится страх. Страх возникает по отношению к собственному телу и его функционированию, особенно в связи с решением стать матерью, родить ребенка. Из-за того, что в предыдущие годы исследованиями инцеста занимались в основном мужчины, этот вопрос полностью оставлен без внимания.

Инцест и материнство

В самоотчетах, опубликованных в последнее время, мы обнаруживаем много данных о том, что пережившие инцест воспринимают как проблематичную всю сферу материнства и ухода за младенцем. Но я знаю, что этот вопрос поднимался только в диссертации Вестерлунд. Ее данные по анкетированию и опросам согласуются с ответами, полученными в ходе моих собственных исследований. Также организация самопомощи «Parents United» уделила внимание этой проблеме и предлагала поработать над ней в специальной группе для матерей, которые сами являются жертвами инцеста или чьи дети подвергались насилию со стороны мужа. Теории, согласно которым жертвы инцеста позже сами становятся насильниками, приводят многих женщин-жертв инцеста в такое замешательство, что они отказываются иметь детей. Страх, что потом они не смогут как следует защитить своих детей от насилия, что есть риск, что они сами могут злоупотребить собственным ребенком, наводит на них такой ужас, что в результате они склоняются к бездетности. «Я вообще не хочу детей. Я боюсь оставить их однажды без защиты или слишком их защищать. Я люблю детей и страдаю от того, что их у меня нет. Но все же это лучше, чем любой другой вариант»[69].

Еще одна женщина, чей отчет стал для Л. Армстронг поводом для вопроса о том, существуют ли неизлечимые последствия инцеста, выразила свое отношение к детям так: «Я хочу уничтожать влагалища всех маленьких девочек, чтобы никто не мог использовать их для взрослых потребностей»[70]. Она как бы находилась под навязчивым желанием нападать на малышей. Дети того же возраста, в каком была она, когда отчим сексуально насиловал ее, становились триггером смешанных чувств, имеющих отношение к ярости и желанию мстить.

Другие краски у страха бессознательно соблазнять детей, как бы заразить их инцестом, распространять зло и мерзость среди них. Эти женщины часто подозревают себя при любом нормальном поведении при уходе за младенцами, не носит ли такой-то жест или нежность сексуального оттенка. Они чувствуют себя как бы под принуждением, теряют спонтанность при контакте с ребенком, избегают его касаться, опасаясь преждевременно его сексуализировать. Поразительно, как часто именно осознанное и боязливое избегание травмы приводит к другой травме.

Иногда в течение всей беременности сохраняется мучительный страх, что девушка, «слабый пол», может продолжить череду женских страданий. Жертвы инцеста боятся, что их собственные дети могут воспринимать их как слабых и беспомощных, так же как они сами воспринимали своих матерей. Они боятся посеять недоверие и страх в детях, проецировать на них собственные проблемы и поэтому ведут себя чрезмерно настороженно и слишком многое подвергают обдумыванию.

Другие женщины считают, что их развитие совсем нарушено, потому что они никогда не хотели иметь детей или усыновить ребенка. Или у них есть мучительное представление, что не следует иметь детей, потому что нечего им дать. Нарастают страхи, что можно передать только то тепло, любовь и заботу, которую сам человек получил, так что следует отказаться от радости материнства. Третьи ощущают в себе такой нарциссический голод, что боятся эксплуатировать своих детей эмоционально, заполнять детьми пустоту, от которой сами страдают с детства.

Женщины, которые читали литературу по теме инцеста, особенно сильно боятся своих детских желаний. Возникают вопросы: «Неужели это правда, что я передам своим детям инцест как вирус? Неужто я хочу детей, только чтобы повторить свое собственное непроработанное детство, воспроизвести конфликт и, наконец, решить эту проблему? Действительно ли есть опасность, что я отомщу своей дочери, что втяну ее в свою роль и перенесу на нее враждебные чувства моей матери?». К сожалению, теории, к которым относятся все эти вопросы, как правило, больше затемняют, чем действительно проясняют то, что происходит в связи с инцестом.

Беременность — рождение — грудное вскармливание

Кажется, нет ни одной сферы, которая не пострадала при инцесте. Женщина, для которой особенно угрожающей является потеря контроля, переживает беременность как пугающую.

Что-то в ней развивается автономно, вне их сферы влияния. Снова ее тело принадлежит другому человеку и почти никакое разумное понимание, что это ее собственный ребенок владеет телом матери как своим собственным, не помогает. «Больше не принадлежать самой себе», — вызывает ассоциации с сексуальным посягательством и с насильственным овладением. Поскольку инцест всегда является нарушением границ, все, что связано с их установлением, становится проблематичным. Женщины беспокоятся, что не смогут верно провести черту между эротическим и неэротическим касанием, не будут в состоянии различить, какой контакт эксплуатирующий и является неправомочным нарушением границ, а какие касания адекватны и естественны.

«Где мне начать, где прекратить, принадлежит ли мне мое тело, кому принадлежу я, у меня есть ребенок или ребенок принадлежит мне?» — теперь являются вопросами особой важности. Это также вопросы о власти. Имеет ли ребенок власть надо мной или я имею власть над ребенком? Как я поведу себя, если у меня будет власть? Воспользуюсь ли я ею, превратит ли меня власть из жертвы в преступницу?

Некоторые из моих клиенток переживали свою беременность как период страданий, потому что чувствовали себя не такими незаметными и невидимыми, как обычно. Известно, что жертвы инцеста часто одеваются особенно скромно, скрывая себя в мешковатой одежде, часто совершенно бессознательно предпочитают идти по улице близ стен домов, не могут двигаться свободно и уверенно. Во время беременности эти женщины ощущают себя гораздо более уязвимыми; из-за своего особого состояния они выделяются на общем фоне и в большей степени чувствуют на себе чужие взгляды, что в большей степени пугает, чем дает повод гордиться материнством. Вестерлунд описывает и другую реакцию[71]: чувство защищенности вследствие беременности. Будучи беременной, женщина чувствует себя более безопасно, так как материнская роль защищает ее от того, что другие воспримут ее как сексуальный объект. Некоторым нравится такое состояние, потому что они ощущают, что имеют право получить от своих мужей долгожданную нежность без необходимости платить за нее сексуально.

В ходе родов многие из этих женщин стыдятся своей наготы и своего физического состояния, которое они не могут контролировать. При этом особенно сильные переживания связаны с состояниями подчиненности и зависимости от других людей.

Даже период лактации, видимо, не свободен от ассоциаций с инцестом. Чаще всего мне встречался страх женщины испытать удовольствие от сексуального желания во время кормления грудью и поэтому увидеть себя как извращенного человека, то есть как бы стать преступницей. Это боязливое и предвзятое самонаблюдение и оценивание, что является естественной телесной реакцией, а что — неестественным поведением под влиянием пережитого инцеста, может быть очень мучительным.

Прежде чем завершить эти размышления, я хочу упомянуть, что женщины, пережившие инцест, также могут ощущать беременность и материнство как очень позитивные и поддерживающие процессы, в ходе которых они впервые чувствуют себя в контакте с чем-то сильным и хорошим в себе. Они могут чувствовать глубинную надежду, что с рождением новой жизни могут начать что-то новое в своей жизни, не затронутое инцестом.

Отношение к телу

Не только беременность, особый период интенсивных физических изменений, пробуждает ассоциации с опытом инцеста. Сексуальное использование воздействует решительно и глубоко на любое переживание телесности. Мы, люди, ощущаем себя в единстве тела и души, и каждая психическая рана отражается каким-то, хотя, возможно, не таким уж незаметным образом на нашем теле. Я считаю неизбежным включение работы с телесностью в терапию жертв инцеста. О возможностях терапевтической работы с телом я расскажу во второй части этой книги. Здесь же лишь отмечу, что большинство женщин, которых я сопровождала, переживает как проблематичное. Часто базовое отношение к своему телу у таких женщин негативное. Тело не является для них домом, в котором женщина познает себя, чувствует себя уютно и безопасно. Тело — ее предатель, она его ненавидит, оно ненадежно и неподконтрольно. Тело означает для нее опасность, зло, нечто грязное. Как тело приравнивается к насилию, так сексуальность — к использованию. Восприятие тела редко бывает адекватным, как правило, женщины воспринимают себя крайне искаженно: слишком толстая, слишком худая, слишком большая, слишком маленькая, слишком уродливая — никакое зеркало не может поправить такой образ тела. Каждый раз я испытываю сильные чувства, вспоминая одну женщину с нарушениями пищевого поведения, поглощенную ложным образом своего тела. Она ощущала себя жирной и с пышными формами, в то время как на самом деле у нее выпирали ребра и кости были обтянуты кожей, а не плотью. Тело, изнасилованное в детстве, продолжает подвергаться жестокому обращению со стороны взрослой женщины. Она пренебрегает им, третирует его голодом или перееданием, презирает, ненавидит.

Многим женщинам знакомы порывы уродовать себя, желание быть Золушкой, серой, незаметной, невидимой. Некоторые идут еще дальше, наносят себе резаные раны, тушат горящие сигареты о свое тело, расцарапывают себя до крови. Ярость, направленная не на насильника, а на саму себя, ярость на предательское тело, которое все еще реагирует возбуждением на ситуацию насилия, стыд и презрение к этому оскверненному телу — это эмоции, которые непросто «вытряхнуть» из себя.

Некоторые женщины рассказывали о фантазиях, в которых хотят заменить свое тело на другое, неженское — без груди, без стыда, на тело, которое не рискует стать объектом насилия. Другие анализанды мечтали о том, чтобы иметь пенис, чтобы никогда не произошла ужасная ошибка — прийти в этот мир девочкой.

К рискованным стратегиям выживания по отношению к телу относятся диссоциация, отщепление чувственного восприятия. Многие женщины имеют большой опыт того, как «покидать» тело, чтобы сделать его бесчувственным и невосприимчивым к боли, отчасти выйти из него как всего лишь из оболочки, которая может быть отброшена. То, что в острой ситуации насилия было спасательным кругом, может стать опасным в последующей жизни, сделать невозможной любую естественную сексуальную реакцию, разрушать отношения с партнером и заметно понижать самооценку. По отношению к телу становятся очень значимыми аспекты, которые мы уже неоднократно упоминали: доверие и недоверие, потребность в контроле и утрата контроля, власть, сила и бессилие.

5. Инцест и холокост

Коллективное вытеснение

В этой главе я сопоставляю последствия травмирующей сексуальной эксплуатации и реакции на факт инцеста с психологическими последствиями пребывания в концлагерях и коллективной реакцией на Холокост. При этом не хотелось бы быть неправильно понятой. Это не моя идея сравнивать систематический террор, намеренное, технически совершенное истребление целой этнической группы с сексуальной эксплуатацией отдельного человека. Я далека от желания представить тривиальным ужасающее нацистское государство или устранить различия между тем и другим. Я вижу параллели исключительно в том, как пострадавшие психологически это переживают, во влиянии травмы на их психологическую целостность и на общественную реакцию на эти факты. Различные соображения привели меня к тщательному исследованию этих взаимосвязей.

Во-первых, примечательно сходство терминологии при обсуждении инцестов и нацистских преследований. В литературе инцест называют «убийством души» и говорят о «выживании» после инцеста. Оба этих понятия знакомы нам и в совершенно ином контексте. Я имею в виду исследования психологического ущерба, нанесенного личности людей, переживших нацистское преследование. В связи с законом о реституции Уильям Г. Нидерланд выпустил документальный том, который дал нам потрясающую картину ущерба от такого преследования. Он ввел в психиатрическую литературу понятие «синдром выжившего» (survivor syndrom). В названии его книги мы обнаруживаем оба понятия, которые мы применяем в работе с жертвами сексуальной эксплуатации. «Следствия преследования: Синдром выжившего. Убийство души»[72]. Нидерланд описывает, как было совершено убийство души тех, кто избежал физической смерти. Многие из спасенных после такого опыта оказались мертвыми заживо.

Для меня было поразительно, насколько прямой оказалась параллель бывших узников концлагерей с клиентками, пережившими инцест, которые приходили ко мне в кабинет и описывали свои ощущения следующим образом: «Я чувствую, будто мертва посреди жизни. Я живу, как в гробу». Многие клиентки также говорили, что они живут, как в «стеклянном сундуке или под стеклянным колпаком». Часто мы слышим отчаянные жалобы, что ничего не осталось, кроме голого факта «выживания», что эти женщины стали руинами и чувствуют себя нежизнеспособными.

В ходе моего исследования документальных телефильмов о жизни после Освенцима я снова и снова вспоминала терапевтические сеансы с людьми, которых сексуально эксплуатировали и которые сильно пострадали от этого. Атмосфера, окружающая каждого из тех, кто подвергся нацистскому террору и выжил в лагерях смерти, была мне лично знакома. В фильме Карла Фрухтмана «Простой человек» я услышала слово в слово то, что я узнала в терапии от жертв сексуального насилия. В этом документальном фильме еврейский режиссер пытается с помощью воспоминаний Якова Зильберберга выяснить, что с ним происходило в те годы в Освенциме. Он был членом зондеркоманды, которая должна была помогать ликвидировать тысячи евреев. Процитирую несколько фраз из интервью с ним и его женой: «У меня нет слов. Очень трудно говорить. Вся моя жизнь как в тумане. Все омертвело. Спасения нет. Жизнь никогда не станет другой.

Герман Шерер. „Выжившие“. Деревянная скульптура, 1925–1926 (Бухенвальд)

Она не удалась. Я как камень, пустое ничто. Я плачу о разрушении моей личности, о моем утраченном Я. Каждый с этим один на один. Никто не может спастись». На такой уход в молчание обращает наше внимание Т. Адорно, когда говорит, что после Освенцима больше не может быть стихов. Эли Визель пишет:

«Те, кто не прошли через это, не имеют ни малейшего представления о нем; и те, кто прошли через это, ничего не могут рассказать, ничего или почти ничего, или ничего, что было бы вполне про то… Освенцим означает смерть, тотальную, абсолютную смерть — смерть человека, смерть всех людей, смерть языка и воображения, смерть времени и духа… Выживший знает. Он и никто другой»[73].

Это высказывание похоже на описание опыта жертв инцеста. Очень часто клиентки говорят:

«Я пережила такое, о чем вообще нельзя сказать. Меня посчитают сумасшедшей. Никто не поверит. Тот, кто не пережил такого, не поймет, как это было».

У женщин есть ощущение, что из-за пережитого они отделены от остальных людей, что они пережили то, что лежит за пределами общечеловеческого опыта, что изолирует и отчуждает.

Я часто думала о словах одной клиентки, которую в раннем детстве отец сексуально насиловал под угрозой смерти и поделился ею с коллегой, чтобы расплатиться с долгами через такой обмен. Она подвела итоги краткой фразой: «Мое детство было концлагерем». Много позже я прочитала автобиографию Гленна Эстера «Дитя ярости», который снова и снова называет мучения и насилие в своем детстве и юности «самым настоящим концлагерем»[74].

С тех пор как я стала размышлять об этих взаимосвязях, я обнаружила еще более далеко идущие смысловые параллели. Особенно полезными для меня оказались публикации Даниэли в США и эссе Ильзе Грубрих-Симитис «Экстремальное травмирование как кумулятивная травма»[75]. Многие из ее идей о психологических последствиях пребывания в концлагерях соответствуют моим представлениям о последствиях инцеста.

Как терапевту мне важно, что я осознаю, что я могу лишь отчасти сопереживать и понимать, что означает для женщин инцест, что я могу эмпатически лишь частично приблизиться к их опыту, не зная, что же там было на самом деле.

Это объясняет, почему многие женщины, пережившие инцест, предпочитают группы поддержки; они дают им ощущение, что другие точно понимают, о чем речь, потому что здесь у всех за плечами почти один и тот же опыт. Кроме того, в литературе по терапевтической работе с людьми, пережившими концлагерь, отмечается, что тут может быть полезным отход от аналитической абстиненции в том смысле, что аналитик, если он сам пережил концлагерь, сообщает это клиенту.

Коллективная реакция

Когда я наблюдала, каковы коллективные реакции на сообщения о лагерях уничтожения и о сексуальной эксплуатации в семье, то заметила сходство, которое нельзя упустить из виду. Обе темы являются табуированными. Об этом не говорят. В обоих случаях от этих тем обороняются, их отрицают и вытесняют. Бесконечно долго случаи инцеста обесценивали, от них отгораживались как от психопатологических феноменов и причисляли к аномалиям. Весь комплекс нацистских преступлений был завуалирован аналогичным образом, его отрицали и исключали из сознания. Невыносимые события в лагерях смерти, так же как и в детской комнате — «сокровенном месте семьи», — по-прежнему обесценивают, ставят под сомнение и представляют нереальными. В обществе наблюдается мощная защитная позиция по отношению к обеим темам. Еще и сегодня существование лагерей смерти и масштабы истребления ставятся под сомнение, а по отношению к семейному насилию царит «гробовое молчание», по выражению судебного врача и профессора Элизабет Трюбе-Беккер.

После начала правоприменения по закону о реституции дело дошло до того, что пострадавших ущемляли в праве на компенсацию, если нанесенный «ущерб не был значительным», что своей изначальной черствостью напоминает методы обследований и допросов, известные нам по судебным делам об инцестах. То, что происходило тогда и что продолжает отыгрываться в связи с сексуальным насилием, — это ретравматизация и стигматизация, еще одна разновидность властного насилия. Снова мы видим, что пострадавшие зависят от произвола какого-то человека, предоставлены воле некоего эксперта, который обесценивает тяжелые психические расстройства до не подлежащей возмещению неврозоподобной психосоматической реакции или с недоверием и неприкрытым предубеждением приписывает жертвам инцеста сексуальную готовность и желание ребенка соблазнять. Ни жертвы концлагеря, ни дети в суде не могли почувствовать, что их принимают всерьез и уважают как людей[76]. Процесс расследования, скорее, носил характер судебной оценки объектов. Неоднократно утверждалось, что субъективным заявлениям выживших не следует доверять, потому что они могут оказаться преувеличениями. Однако компетентные эксперты и опытные психологи знают, что выжившие, как правило, преуменьшают степень насилия, так как часто боятся потерять самообладание при мысленном возвращении к прежнему опыту.

В ходе судебных процессов дети видят, что достоверность их слов подвергается особо суровым сомнениям. Это включает обсуждение их возможного соучастия, сознательное соблазнение или желание стать значительным. Это особенно часто бывает, когда у жертвы инцеста нет тяжелых физических увечий, когда сексуальная эксплуатация происходила без видимых следов насилия. Факт отсутствия физического ущерба ошибочно интерпретируют, что, возможно, все было не так уж ужасно.

В основном при этом оспаривается роль жертвы, что усиливает ощущение того, что пострадавший — снова жертва. Когда в суде в стиле перекрестного допроса ребенка спрашивают, почему же он не защищался, не убегал или не позвал на помощь, то в таких действиях юристов мы распознаем влияние социально значимых предрассудков о соучастии жертв в сексуальных преступлениях.

Я помню, например, освещенный в прессе случай берлинского врача и политического деятеля. Когда одна из его дочерей вернулась после побега из дома, отец раздел обеих дочерей в возрасте 14 и 16 лет и нанес около 39 ударов по ягодицам. Перед этим он гладил голые ягодицы дочерей, а потом долго и тщательно наносил на рубцы и синяки мазь. По утрам в воскресенье девочки, несмотря на попытки защищаться, обязаны были приходить к нему в постель, где он ложился на них голым или полураздетым или заставлял их раздеваться и мыться перед ним, в то время как он насвистывал мелодии и в такт им наносил удары по их ягодицам. После неудавшейся попытки самоубийства одной из дочерей им еще пришлось выслушать от лечащего психиатра, что у них были фантазии об изнасиловании и что они хотели насилия со стороны отца, чтобы он признал их как женщин[77]. Коллективное вытеснение реальности травмы под предводительством Фрейда является при этом ключевым. Рационализации, под влиянием которых работает суд, возмутительны. Я вспоминаю случай в Дармштадте, когда мать узнала о злоупотреблениях со стороны отца с помощью явно сексуальных игр дочери 3,5 лет. Два психологических исследования подтвердили, что заявления и поведение ребенка не могут быть плодом детской фантазии, а указывают на конкретные события. Адвокат обвиняемого отрицал все подозрения, ссылаясь на компетентность и социальное положение своего клиента. Якобы политик и член экономической экспертной комиссии не станет эксплуатировать своего ребенка!

Реакция психоаналитиков

Защитная реакция и дистанцирование от событий были приняты в психоаналитических кругах, чтобы не позволить себе ужаснуться нацистскому преследованию. Джудит С. Кестенберг говорила о «латентном периоде», который был необходим, чтобы психоанализ смог приблизиться к этой теме. Казалось, что терапевты и пациенты заключили пакт о неразглашении, дали обещание больше не говорить об ужасах прошлого. Одиночество и изоляция, разрыв с остальным обществом стали из-за этого еще значительнее, а работа скорби об утраченном невозможной.

Выражение «заговор молчания» стало модным, прежде всего, в связи с тем, что Флоренс Раш назвала фрейдовским укрывающим маневром. Тема инцеста также умалчивается и скрывается. Программа Корнелии Кацис на радио DRS (Швейцария) и одноименная книга называются «Конец молчанию». Сегодня появилось множество публикаций, в которых женщины нарушают молчание, а мужчины постепенно начинают со многими колебаниями нарушать молчание и больше не скрывают сексуальную эксплуатацию детей со стороны отцов, отчимов, братьев, домашних педагогов и пасторов. Благодаря женскому движению и некоторым феминистским психотерапевтам тема инцеста у многих на устах. Но и сегодня есть о чем беспокоиться — чтобы СМИ не оставили этот вопрос без внимания, когда мода закончится и тема больше не будет пользоваться ажиотажным спросом, когда публика перенасытится статистикой сексуального насилия над детьми. Даже если так случится, всяческой благодарности заслуживают те храбрые женщины, которые не постыдились нарушить табу, даже если они сами стали табуированы как нарушители табу. Поразительно, что терапевт, имеющий дело с инцестом, и журналистка К. Кацис[78] испытали это на себе, они были стигматизированы, и их собственная сексуальная неприкосновенность была поставлена под сомнение.

Чем объясняется страх профессионалов по отношению к обеим темам? Почему психоаналитики смогли приблизиться к этим двум сферам лишь с отсрочкой?

В научной литературе, посвященной специфическим проблемам и трудностям, с которыми психотерапевты сталкиваются в своей работе с пережившими Холокост и их потомками, всегда обнаруживается описание характерных видов контрпереноса. Под этим понимают все те трудности и чувства терапевтов, которые работают именно с такого рода клиентами. Сильные реакции контрпереноса обычно ожидаются везде, где специалисты имеют дело с долгосрочными последствиями тяжелых травм. Все, кто когда-либо встречался с выжившими в концлагерях и с их потомками, знают, что наши учебные программы предлагают довольно скудную подготовку к работе с такими пациентами. То же самое касается работы с людьми, которые в детстве подверглись мощной эксплуатации, в том числе инцестуозным эксцессам с ритуализированными и сатанистскими практиками. Как пишет в своем исследовании Даниэли, сильные реакции контрпереноса и тактика избегания относятся не столько к конкретному клиенту, сидящему напротив терапевта, сколько к Холокосту как таковому, к сексуальной эксплуатации как фактам злонамеренности людей и их чудовищности. Чувство безнадежности и состояние выгорания особенно часто встречаются среди терапевтов, работающих с такими людьми.

Во время супервизий обсуждаются, прежде всего, следующие темы контрпереноса: вина, ярость, стыд, ужас, печаль, беспомощность, защита терапевта. Опишу некоторые из этих реакций более подробно[79].

Вина

Терапевты часто чувствуют себя виноватыми в том, что у них было благополучное детство, когда они узнают об ужасе, который пришлось пережить в детстве другим людям. Такое чувство вины по отношению к жертвам нацистских преследований может приводить нас к тому, чтобы не задавать уточняющих вопросов о прошлом. У терапевта возникает чувство, что ему нельзя касаться такой больной раны, и он считает, что пострадавший не вынесет воспоминаний о прошлом. Слишком часто это оказывается на самом деле способом защитить себя. Точно так же обстоит дело с жертвами инцеста. «Только это не задевать», «слишком опасно» — так раньше в ходе обучения кандидатов подталкивали не ввязываться заново в травму инцеста. Подчеркивалось, что жертвы якобы являются слабыми и многого не могут вытерпеть, что в терапии нельзя от них многого ожидать. Это может привести к почти покровительственному, сверхзаботливому отношению, потому что хочется уменьшить и утолить любую боль клиентки. Чувство вины может также привести к тому, что терапевт больше не сможет удерживать границы, а ведь это самая центральная тема при инцесте. Неспособность пострадавшего установить границы действует так, что терапевты втягиваются в эту безграничность и больше не могут ощутить пределы своих собственных сил.

Чувство вины и конфликт также активируются, когда в терапии уточняются отсроченные последствия травмы у тех, кого преследовали нацисты и переживших инцест. Даниэли описывает страх терапевтов, что после усиления осведомленности о психологическом ущербе они вовлекутся в переживание триумфа гитлеровской разрушительности[80]. В рамках темы инцеста я также слышала тревожные вопросы: не приведет ли раскрытие отсроченных последствий травмы к усилению мучений? Но можно задать вопрос иначе: если я как терапевт подчеркиваю действие, силу и мощь механизмов выживания, то разве при этом я не говорю, что все это было на самом деле не таким уж травмирующим и разрушительным? Разве этим не выражается нечто вроде обесценивания? Многие женщины боятся, что никто им не поверит, насколько разрушительным было их детство, потому что они все-таки все это пережили и не сошли с ума.

Вина, с которой взаимодействуют терапевты, также имеет прямое отношение к беспомощности и страху не суметь исцелить этих клиентов по-настоящему. Опыт пребывания в концлагере или сексуальной эксплуатации представляет собой переживания на пределе человеческих сил, который также приближает терапевта к его собственным ограничениям. Полный крах психологических структур и безнадежность, которым мы часто становимся свидетелями во время встреч с клиентами, становится болезненным испытанием терапевтического искусства и нашей веры в саморегулирование психики.

Мое внимание привлекли аргументы, выдвинутые Эйслером. В своем эссе «Убийство скольких из своих детей должен суметь выдержать человек без формирования симптомов, чтобы сохранить нормальную структуру личности?»[81] он ищет психоаналитических объяснений для коллективных защитных реакций. Он предполагает, что конфронтация с собственной беспомощностью является также угрозой верованиям и нападением на систему ценностей личности, поэтому так трудно ее выдерживать. У каждого из нас сохраняется потребность даже при самых травмирующих внешних воздействиях все же оставаться душевно незатронутыми, неповрежденными в глубине своей личности. Инсайт, что можно спастись лишь физически, если душа изнасилована — я вспоминаю выражение «убийство души» — болезненным образом ставит под сомнение веру в автономию и нерушимость души. Тут мы имеем дело с такой нарциссической раной, которая серьезно угрожает нашему самопониманию.

Часто используемое в Германии выражение «сплав вины и стыда» было истолковано Хоркхаймером как «нарциссическая рана немцев»[82], хотя Грубрих-Симитис справедливо указывает на то, что зажатость и напряжение, которые возникают при обсуждении нацистской эпохи, не являются только немецким феноменом. В реакциях контрпереноса в ходе терапии инцеста тоже обнаруживается такая смесь вины и стыда.

Чувства вины и стыда очевидны везде, где переживания собственного детства с опытом сексуальности и насилия в семье не были проработаны. Структура комплексов и защитных механизмов у терапевтов влияют при этом на личность разрушительным образом.

Мне кажется, очень важно обратить особое внимание на стыд, который констеллируется в такой работе. В терапии возможна спекулятивная позиция, что пострадавшие кое-что делают, чтобы получить какую-либо выгоду или льготы. В связи с Холокостом бытовал миф, что жертвы должны были и могли защищаться; было неявным обвинением то, что они не предприняли никаких попыток к побегу, может быть, даже каким-то образом сотрудничали с угнетателями, продавали себя. В терапевтической работе с жертвами инцеста старые мифы оживают, с чем мы хорошо знакомы в рамках темы изнасилования: «Они могли бы защищаться, так или иначе они сами хотели этого, они же молчали…» Такие мысли могут возникать и у терапевта. В то же время он разоблачает эти предубеждения и стыдит себя за них.

Также страх контакта с темой инцеста очевиден у педагогов. С учетом статистики нужно исходить из того, что в каждой учебной группе, по крайней мере, один учитель или учительница является жертвой сексуального насилия, причем эта тема осталась психологически непроработанной. И в каждом классе есть несколько детей, подвергшихся насилию, которые не распознаются учителями как жертвы инцеста из-за непережитых травм собственного детства. Конфронтация с сексуальной эксплуатацией затрагивает собственные раны и запускает стратегии избегающего поведения.

В целом можно сказать, что все профессиональные группы, которые имеют дело с Холокостом или инцестом, сталкиваются с одними и теми же чувствами, которые уже описаны здесь как терапевтические реакции контрпереноса. Это способствовало тому, что обе темы долгое время оставались табуированными.

Ярость

Чувство мощного гнева является важной темой при работе с жертвами насилия. Ужасающие нацистские преступления и акты сексуального насилия в отношении детей вызывают ярость. Профессионалы справляются с ней по-разному. Некоторые злятся на жертву, так как преступник отсутствует. Отчеты о том, что происходило в лагерях смерти, а также рассказы об аде в семье могут оживлять у слушателя глубоко подавленные садомазохистские влечения и угрожающим образом активировать собственную склонность к антисемитизму, фашизму и сексуальной эксплуатации. Мы должны осознавать, что у каждого из нас есть фашистские тенденции и импульсы к насилию, которые не соответствуют нашей этической системе ценностей и поэтому вытеснены в бессознательное. Тем не менее при контакте с соответствующими темами мы слышим внутри их звучание и должны учесть это в работе. Модель простых отношений «агрессор — жертва» является в пределах этой темы ложной и вводящей в заблуждение.

Переживаемая терапевтом ярость может проявляться в виде идентификации с агрессором. Это, естественно, ведет к отрицанию эмпатии по отношению к клиентам. Эйслер упоминает очень архаичный мотив, созвучный этому явлению, — пренебрежительное обесценивание страдающих людей, своего рода примитивное презрение к слабым. Презирая якобы слабого, мы оказываемся в самой сердцевине нацистской идеологии, а презрение к сексуально эксплуатируемым женщинам помещает нас в центр патриархального уклада общества.

Однако сильный гнев терапевта имеет и другой аспект. Некоторые из них сообщают, что их приводит в ярость то, когда жертвы нацистов, обобщая, называли их нацистами. Такие обобщения они понимали как сообщение «Я ненавижу всех немцев» и не могли преодолеть свою ненависть и предрассудки. Терапевты, которые работают с жертвами инцеста, говорят о том же. Их приводит в ярость, когда женщины валят все в одну кучу; они сердятся, когда женщины отвергают всех мужчин в принципе и совершенно отказываются воспринимать мужской пол более дифференцировано. Терапевты впадают в гнев на матерей и отцов, склонны к мощной идентификации с жертвой и тем самым иногда делают невозможным для клиентов выражение их амбивалентных чувств. Неспособность справиться с собственным гневом также может выражаться в отказе от клиентов или привести к преждевременному обрыву терапии. Иногда гнев — отражение страха перед огромной непрожитой яростью клиентов и клиенток. Необходимо, чтобы терапевт не отыгрывал свои контрпереносные эмоциональные реакции, а мог использовать их с помощью осознанного наблюдения и проживания для лучшего понимания того, что внутренне движет клиенткой.

К типичным терапевтическим реакциям на темы Холокоста и травмы инцеста также относится почти невыносимое мученическое чувство, перепроживаемое во время сессий. Некоторые терапевты ощущают шок и вынуждены бороться с тошнотой и позывами к рвоте, когда слышат описания, как складывали тела детей и взрослых, чтобы огонь лучше горел, как насильник при инцесте засовывал вязальную спицу во влагалище ребенка. Страх самого терапевта впасть в глубокую депрессию, слишком сильно втянуться в бездну зла и утратить работоспособность также приводит к срабатыванию защитных механизмов.

Синдром выжившего

После того как я уделила немало внимания страхам, неразрывно связанным с нашей тематикой, я хотела бы описать «синдром выжившего». Для него характерны:

— внезапно возникающие состояния интенсивной тревоги и возбуждения, которые могут привести к утрате способности себя контролировать;

— трудное для выражения чувство «бытия иным по сравнению с другими людьми»;

— чувство глубинной вины, своего рода вина выжившего.

Вина и стыд за то, что вообще удалось вытерпеть такое унижение и выжить после всего этого, вина еще и за предательство прежнего идеала Супер-Эго. Удивительно, как интенсивно жертва принимает на себя вину преступника вследствие идентификации с агрессором;

— состояние психической перегруженности и сужения сознания, иногда сопоставимое с полным параличом, с депрессивными состояниями, уходом от контактов и апатией;

— теневое, пугающее и подавленное поведение в сочетании с бледностью, как у призрака, которые возникают после встречи со смертью и называются «печать смерти». Пережившие инцест пережили также и угрозу смерти. В бесчисленных отчетах мы снова и снова читаем об угрозах преступника: «Если ты скажешь хоть что-нибудь, я тебя убью»;

— во внутреннем мире образов и мыслей выживших такие состояния сознательно или бессознательно доминируют, и это оставляет заметный след на их отношениях с окружающими, в том числе имеет психосоциальные последствия для следующего поколения;

— дети выживших так или иначе участвуют в судьбе своих родителей и развивают симптомы, похожие на симптомы пострадавших. В своей практике я часто наблюдала динамику семейной традиции инцеста и то, как часто возникала сексуальная эксплуатация в последующих поколениях.

Из этой краткой характеристики основных черт синдрома выжившего можно прийти к клинической картине, которая каждым своим аспектом хорошо знакома всем, кто работает с жертвами инцеста. Я имею в виду такие типичные отсроченные симптомы, как психосоматические жалобы, депрессивные состояния, страхи, нарушения сна, ночные кошмары. Типичным является неуверенное различение между реальностью и фантазией, генерализованное ощущение деперсонализации, что «ничто из того, что со мной происходит, на самом деле ко мне отношения не имеет». Некая апатичность, роботоподобное состояние захватывает Эго, и оно функционирует автоматически, без аффектов, однако бывает и противоположная реакция: человек становится раздражительным, нестабильным, крайне ранимым. На фоне глубинного нарушения способности доверять почти любая коммуникация становится мучительной, обратиться за чем-либо самому к другим людям кажется невыполнимой задачей, такой человек чувствует себя фрагментированным и никому не интересным.

Часто оказывается, что у жертв концлагерей серьезно нарушены память и чувство времени из-за того, что тогда отсутствовало какое-либо структурированное измерение времени (под рукой не было календаря и часов). У жертв инцеста снова и снова мы встречаемся с этим феноменом. Кажется, что время остановилось, планы на будущее невозможны. Такие клиентки часто приходят на сессию слишком рано или слишком поздно, ощущается нечто вечное. Те, кто годами должен был беспокоиться лишь о том, удастся ли пережить сегодняшний день или ночь без насилия, не имеет внутренней концепции периодичности времени, которая могла бы быть осмысленной. О трудностях вспомнить точную дату, когда начался инцест и как клиентка чувствовала себя до этого, уже сообщалось многими людьми. Им все кажется омраченным, так что нет никаких «до и после», а вместо этого — временной континуум, поглощающий все остальное как черная дыра.

Я считаю оправданным сопоставление опыта сексуальной эксплуатации в детстве с тем, что Бруно Беттельгейм называл «экстремальными ситуациями»[83]. Под этим он понимал жизненные обстоятельства, которые лишают человека всей его системы защит и ценностных представлений и при которых привычные способы адаптации больше не могут функционировать как защита. В экстремальных ситуациях все структуры, составляющие нашу личность, оказываются под угрозой. Все, что было для нас важным и верным, оказывается ненадежным. Происходит тотальное нападение на психику.

Индивидуальные реакции на экстремальные ситуации

Индивидуальные ответные реакции на экстремальные ситуации сильно разнятся. В своей практике я смогла обнаружить три различные формы преодоления экстремальных ситуаций, которые идентичны совладающему поведению, описанному узниками концлагерей.

1. Группа тех, кто чувствует, что им нанесен непоправимый ущерб и что они разрушены. Они не верят в восстановление своей личности и затоплены ошеломляющими переживаниями. В определенных условиях они становятся психотичными.

Привожу высказывание моей клиентки, которое помогает ощутить это: «В основном я чувствовала, что лишена всех своих возможностей. Все уничтожено, все живое выжжено дотла. Вообще ничего не осталось, я будто пустая оболочка, и со стороны ничего не заметно, а значит — не на что жаловаться. Я боюсь, что не смогу все это вынести. Что же мне делать? Отключиться или сойти с ума. Ребенком я отключилась, так что мне осталось лишь сойти с ума».

2. Те, кто отрицает или полностью вытесняет, что инцест и связанные с ним глубокие психологические травмы психологически влияют на их дальнейшую жизнь.

«Минуло десять лет со дня смерти моего отца. Я прошла долгий путь и в своих повседневных мыслях давно избавилась от чувства грубо обманутого доверия, стерла образы, напоминающие о физической грубости»[84].

Вытеснение может зайти так далеко, что отвергается любая взаимосвязь имеющегося психосоматического или чисто физического симптома с опытом перенесенного насилия. Часто на подавление травмирующих воспоминаний затрачивается очень много жизненной энергии. Это шокирует, когда я вижу, какой огромной затратой жизненной энергии сохраняется миф о нормальной семье, где чудовищного не бывает, потому что этому запрещено быть правдой. Однако, когда то ужаснейшее, что случилось, отрицается, то реальность и смысл отвергаются, так что ощущение себя живым становится шатким и искусственным, как это убедительно описывает Беттельгейм. В глубине души царит неуверенность, и нужно всегда быть начеку, не угрожает ли что-нибудь и без того недостаточной личностной интеграции.

3. Третья группа включает тех, кто активно противостоял эксплуатации и работал над интеграцией этого опыта, чтобы примириться с прошлым. Я имею в виду людей, которые в полной мере признают трагическое в своем жизненном опыте, но все же пытаются найти смысл в своей жизни. Об этом поиске смысла пойдет речь в следующей главе, так как потрясение в лагере смерти необязательно приводит к синдрому выжившего, а травма инцеста — к описанным отсроченным последствиям.

Часто говорят, что это такие раны, которые возникают снова и снова, что это такие шрамы, которые мы не ощущаем, пока они вдруг снова не заноют. Многие из моих клиенток вполне могли бы идентифицировать себя со стихами Готфрида Бенна[85]:

Я ношу тебя как рану

На лбу, и она не заживает.

Она не всегда болит. И истекает

Ею сердце не до смерти.

Лишь иногда я вдруг не вижу ничего и чувствую

Кровь во рту.

Значение индивидуальной реакции пострадавшего имеет влияние на жизнь последующих поколений, которое не стоит недооценивать. В психоанализе уже неоднократно поднимался вопрос о передаче расстройств, вызванных травмами в концлагерях, детям выживших.

Дети выживших

В этом контексте представляет интерес групповой проект для переживших Холокост и их потомков, который был осуществлен в Нью-Йорке в 1975 г. Был задан вопрос о влиянии Холокоста на нынешнюю жизнь. Даниэли описывает четыре категории семей: семьи-жертвы, семьи борцов, онемевшие суровы ее семьи и семьи, которые «справились с этим»[86]. Примечательно, что те выжившие, что вернулись из концлагерей, чаще всего встречались в группах семей-жертв и онемевших суровых семей, в то время как выжившие в семьях борцов были на войне партизанами или бойцами Сопротивления.

Послевоенную атмосферу в домах семей-жертв характеризуют как удручающую, депрессивную, симбиотическую, с высокой подозрительностью и страхом по отношению к внешнему миру. Семья кажется полностью закрытой системой, в которой взрослые и дети поменялись ролями. Дети преждевременно взрослеют и должны служить доверенными лицами одного из родителей и компенсировать его разочарование в супруге. Неурегулированные конфликты и агрессия являются следствием неспособности провести границы. Страх совершить ошибку и недостаточная поддержка самоутверждения блокируют развитие детей в таких семьях. Вина является важным инструментом контроля в ходе семейных коммуникаций. Большинство членов этих семей боялись привести детей в мир и были в ужасе от того, что могут нагрузить их своим бременем или же что оставляют их в мире, в котором может произойти второй Холокост.

Онемевшие суровые семьи можно описать так: подавляющее безмолвие, отсутствие чувств, утрата всякой спонтанности. Супруги часто были единственными выжившими в семье и цеплялись друг за друга, но у них не оставалось сил, чтобы заботиться о детях. Физические и речевые коммуникации с детьми были минимальны, что впоследствии проявилось в определенной жесткости и безжизненности, неустойчивой самооценке у детей, ведь они никогда не были в центре внимания и не могли переживать свое существование как по-настоящему важное.

В семьях борцов подавлено все, что похоже на слабость, роль жертвы и болезнь, потому что это приравнивалось к нарциссической ране. Для семейной атмосферы характерна почти компульсивная активность, пропагандирующая достижения и успех и призывающая к агрессии. Любые формы зависимости осуждались.

Четвертая группа — тех, кто с этим справился, — была наименее однородна. На первый взгляд, такие люди лучше всего приспособились к обществу в своем активном стремлении к социальному и политическому статусу, к деньгам, известности или образованности. Все это часто шло рука об руку с полным отрицанием прошлого, которое заходило даже так далеко, что дети лишь косвенно догадывались о прошлом родителей. Стратегия отрицания в таких семьях часто приводила к физическим симптомам или эмоциональному оцепенению.

Параллели с темой инцеста для меня очевидны. В исследованиях были поставлены вопросы о проявлении инцеста в нескольких поколениях семьи и об условиях, при которых это происходит. Алиса Миллер подробно описала тесную связь между преступниками и жертвами, что преступники сами были жертвами в своем собственном детстве и вынуждены были это повторять, так как это не было переработано психологически. Неурегулированные конфликты передаются из поколения в поколение, так что инцест становится своего рода семейной традицией.

Согласно канадским исследованиям, последствиями пребывания в концлагере для потомков выживших является хрупкая структура семьи, а также то, что новое поколение не может формировать собственную идентичность.

Кроме того, и в литературе об инцесте речь идет о дисфункциональных, неблагополучных семьях, члены которых связаны симбиотически, а установление границ и автономия запрещены. Все, что имеет отношение к дифференциации и агрессивности, подавляется уже в детстве, и это значительно затрудняет последующее развитие способности к установлению границ. В своем выдающемся анализе кумулятивной травмы во втором поколении выживших после Холокоста Грубрих-Симитис описывает семейный климат тревожной гиперопеки, что затрудняет «способность выдерживать конфликты и переживание амбивалентности».

Часто родители не могут защищать детей и заботиться о них в должной мере, потому что адекватному подходу к детям мешают их собственные эмоциональные потребности, постоянная поглощенность собственной историей или тяжелые симптомы. Оставаться самой собой в ходе материнства и при этом опустошать себя — это может вызывать агрессивные импульсы у женщины по отношению к ребенку. Кроме того, часто возникает неуверенность в собственном материнстве и страх, что мать не сможет адекватно защитить детей от мира. Если в доме преобладает бездушная атмосфера и в чем-то механическое, безжизненное функционирование, то может случиться так, что члены семьи идентифицируют себя с этим чувством. В вышеупомянутом телефильме Фрухтманна дано слово взрослым детям пострадавшего. Кажется неслучайным, что и его дочь, и сын изучали психологию. Я вижу в этом попытку лучше понять семейные условия ретравматизации и справиться с ними. Аналогично передачу травмы инцеста, по моему мнению, можно по-настоящему предотвратить, если начат процесс осознания, будь то с помощью психотерапии или группы самопомощи.

При анализе переживших нацистский террор во втором поколении часто описывают изолированность таких семей, внутреннюю и социальную отделенность от окружения, что напоминает об изолированности инцестуозных семей и такую метафору для них как «параноидная крепость».

Возможно, из этих соображений стало ясно, что сексуальную эксплуатацию следует рассматривать и понимать в более широком политическом и социальном контексте.

II. На пути к исцелению

Разрушивший хоть одну душу равен тому, кто разрушил целый мир, а кто спас хоть одну душу, равен тому, кто спас весь мир.

Талмуд

1. Стратегии совладания с инцестом

Защитные механизмы и вопрос о смысле

Как женщины справляются с травматической ситуацией инцеста отца и дочери, какие стратегии совладания помогают им перерабатывать ее, какую роль играет в этом процессе поиск смысла?

Копинг — совладающее поведение, которое люди формируют в связи c определенной проблемой, — пристально изучается начиная с исследований стресса, проведенных Лазарусом в 1966 г. Под копингом он понимает процесс-ориентированное, постоянно изменчивое, зависящее от специфических требований поведение. В отличие от словарного определения, в соответствии с которым «копинг» означает «успешно справляться», Лазарус понимает под «копингом» не только активность, приводящую к успешному результату, но и любую попытку, каждое усилие в борьбе со стрессом. Совладающим может также быть поведение, которое мы описываем через концепцию «защитного механизма». Например, вполне эффективным может быть известное отрицание реальности, которое способствует адаптации к неконтролируемой ситуации. Таким образом, совладающее поведение лишь отчасти нацелено на решение проблем, но его самая главная функция — сделать эмоциональное бедствие человека более терпимым. Другие виды реагирования — избегание, обесценивание, дистанцирование, расщепление, демонстрирование позитивной ценности неблагоприятных событий — также можно рассматривать в этом контексте как эмоциональную саморегуляцию. Даже когда попытки совладания кажутся самообманом, они все же полезны как способ самосохранения и облегчают страдания индивида.

Переживание инцеста является экзистенциально более угрожающим, чем обычный стресс. Сексуальная эксплуатация может объективно быть тяжелым, критическим жизненным опытом, который имеет место не однажды, а в течение нескольких лет жизни. Однако последствия такого жизненного опыта связаны не только с тем, насколько объективно тяжким было злоупотребление, но и с особенностями личного восприятия, оценки инцеста с точки зрения потерпевшей и ее способности справиться с этой ситуацией. В предыдущих исследованиях ученые обычно концентрировались на внешних факторах и спрашивали, например, было ли связано физическое насилие с инцестом, как часто происходил инцест, какими были отношения ребенка с преступником. Анализ всех этих факторов оказывался недостаточным для понимания конкретного индивидуального процесса переработки травмы. Мне видится полезным подход когнитивной психологии к этой теме, согласно которому существует соотношение между любым стимулом извне, мышлением и чувствами личности. Происходит процесс оценивания, зависящий от структуры личности, ее способностей и уязвимости. Это объясняет тот факт, что в одной и той же ситуации у разных людей возникает разное восприятие и оценка. К личностным факторам, в целом влияющим на значение и оценку ситуации, относятся личные цели и ценности, а также то, чем руководствуется человек в своей жизни и действиях. Такая система ценностей может в важных ситуациях оказать решающую поддержку, может вселить мужество в обстоятельствах, которые кажутся безнадежными, может стать опорой в экстремальных ситуациях. Истории выживших в концлагерях это подтверждают.

В детстве, когда эти ценности еще только формируются, сексуальное насилие — тотальное нападение наносит этим ценностям огромный ущерб. Естественное развитие эмоциональной сферы, мышления и поведения сильно нарушается, что может привести к фиксациям, полностью препятствующим дальнейшему созреванию. Сексуальная эксплуатация делает человека беспомощным и бессильным, уничтожает уверенность в своей способности контролировать ситуации; из-за этого глубоко нарушается способность действовать.

Обычно формируется негативный образ себя, также затрудняющий совладание с травмой. Воспоминания вороха унижений и разочарований, пошатнувшаяся вера в любовь, безнадежность и утрата доверия может привести к полной апатии. Вместо прогрессивных стратегий совладания, доступных здоровым, нетравмированным людям, верх берут иные копинг-стратегии. Я имею в виду целый ряд способов избегания, побег в фантазии, социальную отстраненность, капсулирование, беспрестанное мысленное перемалывание проблемы, самообвинение, капитуляцию или оральную стимуляцию. Сами пострадавшие знают, что эти попытки совладания, как правило, проблемы не решают, а могут стать источником новых сложностей. Часто они выбирают употребление алкоголя или наркотиков для снижения внутреннего напряжения.

В исследовании была сделана попытка обобщить различные типы совладающего поведения в виде перечня для самопроверки (Список способов совладания — Ways of coping checklist, WCC). Но я считаю, что он недостаточно отражает реальный опыт, поведение пострадавших и стереотипы их мышления, так как не учитывает уникальности их конкретной ситуации.

В рамках моих собственных исследований, которые не претендуют на какие-либо научные выводы, я в основном опиралась на углубленные интервью. При этом я хотела узнать об убеждениях и ожиданиях жертвы инцеста по отношению к самой себе, к другим и к жизни в целом. Эти установки, приобретенные в ходе раннего жизненного опыта, повлияли на более поздний жизненный опыт и оказались под его влиянием — происходил взаимный двусторонний процесс, определяющий то, как человек перерабатывал травмирующие жизненные обстоятельства.

В этих интервью я ориентировалась на модель, разработанную в ходе исследований травмы. Предполагается, что убеждения и ценностные представления жертв сексуальной эксплуатации сильно пострадали на одном или нескольких из пяти уровней. Эти уровни соответствуют пяти этапам развития, которые мы проходим один за другим, и были выделены в соответствии с этапами созревания в теориях психологии развития. Из работ Эриксона и Пиаже мы знаем об этапах развития, которое человек должен пройти, чтобы сформировать свою идентичность и достичь зрелости. Здесь я лишь кратко перечислю восемь жизненных периодов по Эриксону: базовое доверие, автономия, инициативность, осмысленный труд, идентичность, близость, креативность, целостность. При этом у людей, переживших тяжелые травмы, прежде всего, нарушены следующие пять этапов:

1) безопасность (security);

2) доверие (trust);

3) власть, контроль (power);

4) оценивание, система ценностей (esteem);

5) способность к близости (intimacy).

Эти уровни могут служить ориентирами для того, что человек переживает в отношениях с собой и своим окружением. Объясню подробнее, как конкретно это происходит[87].

На первом уровне развития, имеющем отношение к безопасности, речь идет о том, может ли человек приобрести уверенность в способности защитить себя от травм, утрат или ущерба. Если эта уверенность не развита, возникает представление, что человек беспомощен перед превратностями судьбы. Это, например, может вести к избеганию опасных ситуаций из страха, что встреча с тем, чего боишься, неизбежна. Однако недостаток способности защищаться может также вести к тому, что пострадавший снова и снова обнаруживает себя в опасных ситуациях, например, в роли жертвы и приходит к убеждению, что он — изначально неудачник. Пережившие в детстве сексуальное насилие, вероятно, формируют убеждение, что люди злы и что от них невозможно защититься. Это может нам объяснить, почему такие женщины не защищаются, когда позднее сталкиваются в браке с насилием со стороны своих мужей.

Второй уровень связан с доверием. Чувство базового доверия есть только у тех людей, которые знают, что всегда могут положиться на родителей или родственников, опираться на себя и свое восприятие и адекватно оценивать ситуации. Сюда же относится доверие к другим людям, непременная предпосылка способности человека быть в отношениях. Люди, не уверенные в себе и не принимающие решений, пострадали на этом уровне. Психологически это проявляется как состояния тревоги и страха, сверхбдительность и нерешительность. Доверие женщин, которые детьми подверглись сексуальному насилию в семье, было полностью обмануто, и нередко они больше никогда никому не доверяют, впадают в изоляцию и вынуждены жить с мощной тревогой в связи с брошенностью, гневом и разочарованием.

На третьем уровне речь идет о способности контролировать свои чувства, мысли и свое поведение. Травмы привели к утрате контроля, к чувству бессильной покорности. Психологически это означает ощущение тщетности усилий, пассивность, капитуляцию и депрессию. Опасность такой установки сознания особенно возрастает, если человек пытается доказать правильность своих убеждений через саморазрушительное поведение. В сфере отношений такая позиция проявляется в том, что женщина чувствует себя беспомощной по отношению к мужчинам и, возможно, приходит к выводу, что мужчины — сильные, а женщины — слабые, что мужчины постоянно ее используют, ведь всегда есть кто-то другой, кто контролирует ее жизнь, а она не чувствует, что может это делать сама.

Четвертый уровень — ценностная сфера — имеет отношение к чувству собственного достоинства, к самосознанию. Сюда же относится ощущение того, что человека уважают и воспринимают всерьез. Сексуальная эксплуатация в детстве наносит этой сфере наибольший ущерб. Дети часто считают насилие доказательством того, что они злые, настолько плохие люди, что не заслуживают ничего лучшего; что они навечно отвратительны и ничтожны, прежде всего, недостойны быть любимыми. Ранее я уже говорила, что часто дети присваивают негативное отношение к себе, с которым им пришлось столкнуться в отношениях с другими людьми. Я также упоминала о психологических последствиях таких убеждений — это чувство вины и стыда, депрессивность, аутоагрессия, диссоциация и т. д. С другой стороны, чувство недостойности обратно проецируется на окружение, и на межличностном уровне происходит обесценивание других, часто в сочетании с презрением, с последующей горечью или цинизмом.

Пятый уровень — близость — связан со способностью человека переживать подлинную привязанность в партнерских отношениях, а также со способностью быть одному, не испытывая при этом одиночества, с умением себя утешить и восстановить свое душевное спокойствие. Тяжелые травмы, в том числе инцест, препятствуют этому. Вместо покоя внутри переживается пустота, вместо поиска близости происходит ее избегание. Сексуальность не приносит счастья и привязанности, а разрушает и разделяет. Воплощение смысла в другом человеке кажется невозможным, внутри царят отчаяние, одиночество и бессмысленность.

Сферы, которые я описала здесь по отдельности, на самом деле взаимосвязаны. Эти приблизительные категории охватывают широкое разнообразие и диапазон человеческих реакций. Эти категории являются вспомогательным средством, приближающим меня к мировоззрению и самопониманию моих клиентов и клиенток. Если в терапевтической работе мне стало понятнее, как моя визави воспринимает и оценивает себя и других, то мы сможем вместе попытаться сформулировать цели терапии. Каждый из тех, кто осмелился сделать хоть шаг к терапии, уже давно занят попытками овладеть своей жизненной ситуацией, как-то переработать мрак и тяжесть своего прошлого или настоящего. Очень важно признать ценность всех этих попыток, даже если они на первый взгляд кажутся патологическим поведением. Модель, представленная здесь, может способствовать процессу более точного истолкования совладающего поведения клиентки.

В комнате моего брата опущены шторы. На улице светит солнце, люди идут по своим каждодневным делам. А внутри… Я лежу на кровати моего брата, меня больше нет. Нет, еще какая-то каша, замешана под давлением бесчисленных рук. Руки везде. Не вырваться, они делают с моим телом, что захотят. Я больше не человек, а вещь, которую используют, лишь для того чтобы… я только «некто»… Занимать как можно меньше места, забиться в самый дальний угол собственного бытия. Ох, я совсем ничего не могу сделать, заключенная в темницу, задавленная многоруким, скользким, отвратительным Молохом. Решетка рук делает возможной это делать, не дает никакой возможности сбежать. Он оскверняет мой живот, трется везде. Жжет, я задыхаюсь. Ничего не поделать. Нет выхода, только перестать жить до тех пор, пока все не закончится.

Проиллюстрирую это с помощью примеров. Логика может быть такой: все, что происходит со мной, я стараюсь привести в соответствие с моими взглядами на жизнь и упорядочиваю это в соответствии с описанными пятью категориями. Мой опыт на «входе» либо согласуется с моими убеждениями, либо то, что происходит, расходится с тем, во что я верю. Если я убеждена, что мой отец — любящий и честный человек, который никогда не обидит беспомощного ребенка, но стала свидетелем его жестокого и злонамеренного поведения, то моя система ценностей расшатывается и я должна справляться с этой противоречивой картиной. Например, я могу просто вытеснить свои переживания или убедить себя, что своему восприятию нельзя доверять, ведь это неправда, потому что не может быть правдой. Или я наделяю своего отца правом так себя вести, потому что жертва это заслужила, она плохая, а отец хороший, и он прав. Чтобы согласовать внешнее событие с внутренней системой ценностей, происходит ценностный переворот. Ребенок становится отупевшим и беспомощным при сексуальном насилии со стороны отца. Затем, вероятно, в момент наибольшего страдания и невыносимой тревоги выход обнаруживается в том, чтобы после ценностного переворота подчинить свою волю преступнику, полностью предать себя и забыться, преображая внешнюю реальность через идентификацию с агрессором и находясь в своего рода трансовом состоянии.

Еще один вид совладающего поведения — диссоциативная защита. При этом переживаемый опыт не ставит под сомнение существующие убеждения, но ребенок пытается отделиться от своих эмоций. Вряд ли, конечно, у него сохраняется вера в любящих и защищающих родителей, но это иногда возможно ценой тяжелых психотических эпизодов или расщепления личности.

Таким образом, у каждой копинг-стратегии, у каждой попытки совладания с ситуацией есть свои преимущества и недостатки. В терапии мы имеем дело с тем, чтобы выявить все механизмы, имевшие важное значение для выживания, и рассмотреть, насколько они теперь мешают жить. В конечном счете в терапии речь идет о чем-то большем, чем выживание, ее цель состоит в том, чтобы «перерасти» выживание и начать жить. Для этого необходима гибкость по отношению к «схемам», которые я представила здесь, то есть так называемая «растяжка» (stretching)[88]. Суметь интегрировать в общий жизненный контекст тяжелые травмы — задача не из легких, настоящий вызов терапевту и личности клиентки/клиента. Как это бывает, я проиллюстрирую примерами терапевтической работы с жертвами инцеста. Сначала я приведу примеры защитных копинг-стратегий, а затем представлю совсем иной способ совладающего поведения: поиск смысла.

Защитные механизмы

Мы начнем с уже упомянутой выше защитной диссоциации, то есть с отщепления эмоций и отдельных частей тела от сознания.

Этот механизм иногда срабатывает бессознательно, чтобы защитить человека в ситуациях физических и психических страданий от болезненных чувств. В книге «Дом моего отца» Сильвия Фразер описывает, как невинная попытка ее друга взять ее за руку уже активирует эту защиту. «Данила взял меня за руку. Я позволила ему это, но в то же время перестала ощущать хоть что-нибудь, вполне автоматически, не зная, что я тут делаю. В его руке осталась лишь восковая рука, очень реалистичная, почти как у мадам Тюссо»[89].

Во время насилия ребенок ошеломлен такими чувствами, как страх, боль, паника, замешательство; физическая гиперстимуляция может вызывать невыносимое чувство боли и в то же время странное и тревожное ощущение удовольствия. Ребенок или подросток должен как-то выстоять в этом подавляющем опыте, не утонув в нем, и отчаянно начинает искать способ выйти из этой опасной ситуации. Возможно, он бы сбежал, как любой человек в состоянии паники, но преступник-взрослый больше и сильнее, и нет никакой возможности спастись бегством.

Таким образом, жертва должна пытаться другим способом сохранить свою целостность, защитить себя от затопления угрожающими эмоциями. Если нельзя сбежать физически, надо постараться «сбежать» психологически и тем самым сделать ситуацию «нереальной», а собственное тело чужим, уже не ощущать его своим, чтобы умерить физическую и эмоциональную боль. Такой процесс называется диссоциацией.

«Когда я была в постели, он вернулся в комнату, а я просто подумала со скукой: „О Боже, вот он снова здесь“, — или что-то в этом роде и продолжила, скажем, читать книгу, и он был занят своим делом со мной, но так или иначе это было, скорее… ничего не произошло, этого просто не было. Все мои чувства, всё исчезло, я просто лежала тут и читала, пока он снова не пришел, а потом все закончилось, ко мне вернулось спокойствие, и я смогла спать»[90].

Самоотчеты переживших инцест полны такого рода описаний их опыта, при котором внутри возникает и с помощью своего рода «рефлекса мнимой смерти» распространяется впечатление, что «это» происходит не с ними, что они не вполне существуют. Некоторые женщины рассказывают, как они фиксировались на узоре обоев, рассматривали каждую деталь структуры и оттенки цвета, удерживаясь на этом узоре, как если бы их жизнь зависела от этого. Будучи взрослыми, они уже не помнят сам акт сексуальной эксплуатации, все это замещает узор на обоях. Для терапевтов очень важно правильно понимать эти фрагменты памяти и интерпретировать эти сигналы как покрывающие воспоминания — они заслоняют собой что-то еще. Такие фиксации на зрительном восприятии или на акустических раздражителях являются попытками справиться с ситуацией, оттащить себя в сторону от происходящего, искоренить его и сделать себя неуязвимой.

«Единственным спасением… было то, что когда для нее приходило время пробудиться, ей надо было вооружиться, сделаться бесчувственной ко всему тому, что, как она знала, наступит, и отделиться от своего тела в постели как от снятой с себя одежды»[91].

Это описание напоминает мне то, что в своем эссе Грубрих-Симитис называет «армированием» Я, адаптационной способностью личности держать оборону.

Из стихов немецкого классицизма и романтизма нам известен еще один защитный механизм. В те времена женщины падали в обморок, когда были эмоционально переполнены и не могли этого вынести. Потеря сознания является одним из возможных ответов на поток стимулов, угрожающих Эго. Однако обмороки вышли из моды, если выразиться грубовато. С часто повторяющимися атаками на психическую и физическую целостность ребенка сейчас пытаются совладать другие защиты, которые постепенно становятся хроническими моделями поведения и в дальнейшем омрачают жизнь.

Бесчувственность отдельных частей тела и особенно тех телесных зон, которые подвергались насилию, может проявляться вплоть до уровня чисто физиологических процессов. Одна из моих клиенток в течение длительных периодов ощущала всю нижнюю часть корпуса как «замороженную» и не могла удерживаться от мочеиспускания во время интенсивной работы над темой своей травмы. У нее были эти симптомы уже тогда, когда в раннем детстве она подверглась сексуальному насилию со стороны отца. Они возобновились, когда девушкой она стала жертвой изнасилования. Она описывает симптомы следующим образом:

«Это как паралич в нижней части тела, и я позволяю воде просто течь. Я не могу ее удержать. В последнее время, когда я стала над этим работать, это часто бывает. Чувство, что моя кровать сейчас загорится или что кто-то навалится на меня, а я не смогу шевельнуться. Будто кто-то отнял мои силы, отключил мое сопротивление. Я чувствую себя как робот, которым никто не управляет, но его сделали неспособным противостоять».

Это роботоподобное, безэмоциональное функционирование Меерло назвал «роботизацией», а Нидерланд — «автоматизацией Я», и я уже упоминала о нем при описании синдрома выжившего.

Многие женщины сообщают, что они просто «выложили на лед» свои чувства, потому что они были слишком опасны и поэтому невыносимыми. Они завершают свою учебу без эмоциональной вовлеченности. Это подобно объяснению Фразер: «…потому что только моя голова идет в колледж. Моя отрубленная голова»[92].

Другая женщина описывает свою защиту как странное смешение парализованности и усталости.

«Я лежу на кровати, как будто пустила корни. Все мои конечности тяжелые. Я тащила себя весь день и очень устала. Это как если бы мое тело замерло. А потом на меня накатывает волна сонливости. Я не могу больше ничего предпринять. Я как камень».

Ощущение себя жесткой в постели, как доска, и механическое функционирование, подобное автоматическому, характерны для состояния, которое психоаналитик Шенгольд в своем тексте об убийстве души называет «бытие заживо мертвым, жизнь „как бы“».

Насколько спасительным было такое внутреннее и внешнее «окаменение» в ситуации насилия, настолько этот механизм препятствует дальнейшей жизни. В полной мере это верно для всей сексуальной сферы. Часто защитный механизм расщепления срабатывает при любой сексуальной стимуляции. Пострадавшие описывают, что в момент сексуальной близости они отделяются от тела и смотрят «со стороны» на сексуальные действия. Другие отвлекаются на мысли о необходимой работе по дому, почти навязчиво составляют какие-нибудь перечни, чтобы отвлечь свое внимание от полового акта.

Если диссоциация достигает тотального раскола между телом и психикой, человек подвергается риску при определенных обстоятельствах испытывать расщепление личности. Чем чаще происходят травмирующие потрясения, тем больше будет возникать фрагментов личности, которые иногда почти начинают жить собственной жизнью и приводят тем самым личность в глубокое замешательство. Распад личности, то есть чувство, что человек уже не знает, кто он, и больше себе не принадлежит, как правило, сопровождается сильной тревогой и отчетливо ощутимо физически.

«Я разваливаюсь. Как зеркальное отражение, которое пронзила пуля, я разваливаюсь на мельчайшие кусочки, и нет ни одного больше ногтя»[93].

Одна из моих клиенток описала чувство, что ее дух готов покинуть тело, чтобы воспринимать его только как вещь, поэтому все, что произошло, случилось не с ней, а с кем-то другим, в другом месте, в другое время. В терапии она отчаянно пыталась воссоединить себя.

Другая клиентка чувствовала, что утратила все связи с миром, с людьми, а также со мной как с терапевтом. Она выразила эту свою беду в образе. Она нарисовала автопортрет и образ терапевта. Рисунки были связаны один с другим нитями, которые она потом разорвала. Я снова связала их вместе, чтобы с помощью этого символического взаимодействия с ее фрагментированным Я восстановить наш контакт.

Там, где ощущения в груди и в области гениталий являются «замороженными» и омертвевшими, кажется, что невозможно испытать удовольствие даже с любимым партнером, даже если есть желание почувствовать его снова. Я еще вернусь к этой теме позже в главе, посвященной терапии. Тело следует возвращать себе постепенно, шаг за шагом. Нужно «разучиться» следовать тем реакциям, которые были освоены для защиты, и получить новый опыт, чтобы вернуть себе чувствительность.

Отмечу еще один аспект диссоциации, которая относится к болевой защите вплоть до воссоздания боли, в том числе физической. Некоторые жертвы инцеста научились при экстремальной боли как бы гипнотизировать себя и делаться полностью бесчувственными. Самое ужасное переживается, как под наркозом. Я слышала в своей практике сообщения, как этот механизм использовался позже в жизни, чтобы потерять чувствительность у стоматолога или при других болезненных событиях.

Еще один вариант защиты от боли при насилии состоит в том, чтобы причинять себе другую боль, отвлекающую от области гениталий. Некоторые женщины описывают, что прикусывали себе губу или язык до крови, чтобы переместить болевое восприятие. Другая клиентка пыталась внутренне создать такие условия, чтобы она чувствовала боль не как боль, а как удовольствие. Всякий раз, когда отец бил ее, чтобы удовлетворить себя таким образом, и злорадствовал по поводу ее страха, она толковала происходящее как его любовь и заботу, отрицала все свои слезы и пыталась представить приятным, как знак любви, жар в области ран. Спустя годы эта женщина была «мазохистски» фиксирована и могла испытывать любовь только при избиении.

Насколько патологическим ни выглядел бы механизм диссоциации, ясно, что речь идет о попытках выживания, об отчаянных усилиях восстановить исчезающее Я. Опасными и враждебными самой жизни эти попытки реинтеграции становятся, если они превращаются в смирительную рубашку на всю оставшуюся жизнь. То, что помогало выдержать семейный ад, иногда в зрелом возрасте продуцирует ад заново. Жизнь требует иных стратегий, а не выживания. То, что когда-то защищало от безумия, сегодня может свести с ума.

Фразер пишет: «Мой вес чуть менее сорока пяти килограммов. Я никогда не верну дни своей жизни. Я решила больше за них не бороться. Мои подруги говорят, что я безумна, но я это так или иначе давно подозревала.

Я могу жечь свою руку сигаретой и ничего не чувствовать. Я обвиваю свой ум вокруг боли, пока он не захлебнется в собственном вопле»[94].

Ощущение пустоты, омертвелость, отчуждение могут возрастать до идеи «прорваться» и навсегда оказаться в психиатрической больнице. Акты саморазрушения могут иметь цель почувствовать, наконец, себя снова. Боль от порезов ножом, от тушения сигарет об тело видятся единственным способом ощутить себя и избавиться от состояния опустошенности. Одна клиентка сообщила, что после экстремального акта членовредительства в ней появилось что-то похожее на покой и умиротворение.

Ингеборг Бахман в своем романе «Малина» представила нам инцест отца и дочери в очень мощных художественных образах. В связи с темой отчуждения от собственного тела она говорит об «инъекции реальности». Это понятие может быть подходящим описанием смысла таких актов членовредительства, которые через боль привносят реальность в Эго хотя бы отчасти.

Конечно, аутоагрессивные действия также могут быть истолкованы в связи с чувством вины, как я уже говорила ранее.

Отрицание и обесценивание являются защитами, при этом я имею в виду не отрицание другими людьми, членами семьи или общества, а отрицание, исходящее от самой жертвы. «Я решила, что злоупотребление (вслед за Хайнцем Рюманном)… не может ужасать. Я просто осмотрела себя и обнаружила, что у меня нет никаких повреждений. Если что-то и осталось, то я читала книги по психологии, так что знаю, что у меня же все лучше получается, чем у других».

Снова и снова я слышала в начале терапии, что пострадавшим в течение многих лет говорили, что все было не так, сексуальной эксплуатации не было ни разу, это всего лишь сон, выплеск их плохой фантазии, способ сделаться значимой и сделать родителей «козлами отпущения». Потребность идеализировать отца и обесценивать происходящее очень наглядно показана, в частности, в отчете, который Армстронг приводит в своей книге «Поцелуй папочку на ночь». Таковы письма Аннабель, молодой девушки, которая была крайне сексуализирована в раннем возрасте и выросла с безумной системой ценностей. Несмотря на то, что она подвергалась сексуальному насилию с пяти лет и участвовала во всевозможных порнографических действиях, она пишет: «Это было всегда красиво и замечательно — за исключением одного раза, и об этом папа позже очень жалел». Вся переписка является ярким примером того, как человек может отдаваться иллюзиям и самообману, чтобы справиться с ситуацией.

«Я знаю, ты будешь думать, что он меня использовал. Но я так не думаю, потому что мы любили друг друга как двое взрослых… Это было его желание, и для меня это было хорошо, потому что я создавала ему это удовольствие. Ничего иного, кроме любви и секса, независимо от того, сколько человеку лет… Я почти верю, что папа предпочитал секс со мной, когда я была еще очень мала. И поэтому мы играем и теперь, будто я снова такая. С этим все в порядке».

В этих письмах есть много коротких предложений, которые указывают, что у девушки было странное чувство, она ощущала реакцию отчуждения, но немедленно ее подавляла.

«Я не могу понять то, что папе приятно от того, что он садится и смотрит на меня, как я одеваюсь и раздеваюсь, и что он всегда хочет, чтобы я мастурбировала, пока он сидит голый, смотрит на меня и тоже мастурбирует. Когда мы однажды были вместе с Джорджем, он захотел, чтобы я легла на пол и показал мне, что мне себе делать, — и я делала это, и это было хорошо; и сегодня мне ничего не стоит делать так. Но мне кажется странным выставлять это напоказ».

Ключевым же является высказывание: «Это лучше, чем ничего и чем жить без любви». Но и это глубокое понимание своих потребностей, о котором молодая девушка говорит (а ей — 19 лет), в следующем письме напрочь выброшено.

«И я думаю, что все это вполне естественно. Многие женатые люди обмениваются партнерами и по-прежнему любят друг друга. Если я хочу выйти замуж за папу, мне нужно начать думать, как делала бы его жена, и стараться делать все, чтобы помогать ему в счастливой сексуальной жизни. Пока это происходит не слишком часто, я не должна беспокоиться, а время от времени делать это с его друзьями»[95].

Я считаю, что эта форма избирательного восприятия, отказ от собственных чувств и передергивание было для девушки психологической необходимостью, чтобы выжить. Может быть, еще важно отметить, что совладающие стратегии отличаются в зависимости от возраста, в котором произошло насилие. Очень мощное вытеснение, кажется, становится единственным шансом выжить для тех людей, которые стали в довольно раннем детстве жертвами сексуального или физического насилия. Их симптоматика близка, по большей части, к «классическим истеричкам», как их описывал Фрейд. На лекции в Гарварде в апреле 1988 г. Дж. Герман сообщил о результатах его последних исследований о взаимосвязи между эксплуатацией и формированием пограничной структуры личности. 81 % женщин, диагностированных как пограничные, имели в детстве травматический опыт насилия. Чем раньше началось злоупотребление, тем более драматически нарушено тестирование реальности. Женщины часто ощущают себя психотичными и формируют типичные симптомы конверсионного невроза, когда вытесненный материал прорывается в сознание. Моя клиентка буквально молчала часами. Она не могла выговорить ни слова, пока однажды не проснулась ночью с воплями из-за кошмарного сновидения с ее отцом. Другая молодая женщина сформировала такое сильное нарушение зрения, что боялась ослепнуть.

Жертвы инцеста, которых сексуально эксплуатировали в подростковом возрасте, не должны так мощно вытеснять. Они отрицают не события как таковые, а только значение, которое они имеют для них. Повседневное восприятие остается адекватным и неискаженным. Женщины относительно хорошо адаптируются и «функционируют». Отрицание гарантирует им определенную степень контроля, чтобы успешно отделяться от угрожающих аффектов. Таким образом, сознание защищается от знания о степени травмированности личности.

Часто лишь в ходе терапии, под защитой эмпатического сопровождения, получают разрешение вернуться травматические воспоминания детства, со всей той болью и всеми отщепленными аффектами. При этом особенно важно, что можно допустить лишь столько болезненных воспоминаний, сколько женщина может выдержать без того, чтобы ощутить себя затопленной страхом и болью. Задача терапевта состоит в том, чтобы, доверяя процессу самоисцеления души, осознавать опасность бессознательного материала, в том, чтобы помогать пострадавшей найти свою правду. В моем понимании речь идет не только о катарсическом переживании, то есть о воспоминании со всеми сопутствующими аффектами, а в конечном итоге об интегрировании этих травматических переживаний в свою жизнь. Только когда это произойдет, жизнь станет действительно возможной. Мой опыт и вся научная литература по переработке травмы уверенно подтверждают, что исцеление возможно.

Все разорвалось, я отдельна, отпустила все. Контакты ощутимо исчезают: разрыв с Урсулой — она не понимает меня, я не понимаю ее, я сломлена.

Изначально — вселенски печально. Бога больше нет!

Я не я, я потеряла себя, связи со мной обрываются.

Другая клиентка чувствовала, что утратила все связи с миром, людьми и со мной как с терапевтом… Я связала их заново, чтобы с помощью этого символического действия восстановить контакт с ее фрагментированным Я.

Вопрос о смысле

Различные попытки совладания с инцестом, которые я здесь описала, относятся к стратегиям выживания. Однако спасение лишь самой жизни не может стать высшей ценностью бытия. Одна клиентка пишет: «Вероятно, новое слово „техники выживания“, которое используют для этого, не вполне подходит. Я бы отделила жизнь и функционирование. Это, скорее, техники функционирования, хотя это не так хорошо звучит, но ближе к делу. Это не то, что приводит человека в жизнь, а как раз наоборот: человек действует, но не живет. Это „не то“ еще и потому, что человек не справился с этим, очевидно, что все так и крутится вокруг одного и того же».

Все эти женщины хотят большего, чем просто адаптироваться к неизменяемым обстоятельствам. Они борются, каждая своим личным способом, чтобы создать такое отношение к факту инцеста, которое позволит им внутренне завершить ситуацию. Тот факт, что девочку сексуально эксплуатировали, является действительно судьбоносным событием, которое никогда никуда не денется из ее жизненной истории. Вопрос же состоит в том, какую позицию по отношению к такой судьбе я займу?

Как я уже отмечала в связи с исследованиями последствий стресса, наша позиция по отношению к тому, что произошло, изменяет то, что произошло. При этом я не считаю, что изменение отношения к инцесту позволит больше не рассматривать его как убийство души. Даже если я отношусь к этому иначе, инцест остается злоупотреблением властью и разрушением моей целостности. Однако, если я присваиваю травму как то, что имеет отношение ко мне и моей частной жизни, когда я интегрирую ее в контекст моей жизни, то это больше, чем то, что лишь «случилось» со мной. Часто в очень отчаянной борьбе за выживание выражено нечто большее, чем потребность хорошо функционировать.

В одном канадском исследовании[96] были опрошены 77 взрослых женщин, которые подверглись сексуальному насилию в детстве со стороны отца. Им был задан вопрос о том, насколько был или остается важным для них поиск смысла и значения инцеста в их жизни, хотя травма была давно. 80 % женщин в этом исследовании сообщили, что поиск смысла того, что произошло, у них еще не завершен, хотя сексуальное насилие происходило в среднем 20 лет назад. Типичными вопросами при этом являются: «Почему это случилось со мной?», «Почему не с моей сестрой?», «Почему моя мать меня не защитила?».

Немало впечатляет, когда читаешь, что 50 % женщин в этом исследовании по прошествии многих лет снова и снова почти навязчиво имеют дело с вопросом о смысле, но не находят удовлетворительного ответа на него. «Я все время спрашиваю себя: почему? Но ответа нет», «Я не могу найти никакого смысла в этом — его тут вообще нет. Такое не должно было случиться ни со мной, ни с каким другим ребенком». Известный скептицизм у меня вызывают идеи, что за всем происходящим скрыт некий смысл, его лишь нужно уметь найти. Я думаю, что это заблуждение — считать, что пережитая сексуальная эксплуатация имеет какой-то смысл.

Часто женщины чувствуют себя попавшими в порочный круг. Поиск смысла бередит старые раны. Это болезненно и воспроизводит старые симптомы. Страдание от этих симптомов приводит снова к тому, чтобы иметь дело со смыслом происходящего, и повторение этой дурной бесконечности не прекращается. Одна женщина возразила мне, что иногда она задается вопросом, не граничит ли это с психическим мазохизмом — снова и снова заниматься этой темой, и все же это не оставляло ее в покое.

Почему это произошло? Так звучит вопрос, с которым имеют дело многие женщины в группах самопомощи и в терапии. Для женщин, которых я опрашивала, поиск смысла и значения инцеста является вопросом выживания и жизни и становится пожизненным. Некоторые из них сообщают, что им удалось с помощью интеллекта привести то, что произошло, в относительный порядок и понять, но душа, чувства и тело остались далеко позади в этом понимании и до сих пор страдают. «Поиск смысла сопровождает мою жизнь на каждом шагу, как и моя особенная судьба — как тень и как свет».

Также результаты канадского исследования обращают наше внимание на тот факт, что даже там, где опыт был «понят», поиск смысла не прекратился. Для меня это неудивительно, но показывает, что сведение темы до поиска причин и следствий не верно. Только вдумайтесь, что 50 % женщин, несмотря на все усилия совладать со своим прошлым опытом, не справляются с этим, в известной степени «застревают» в своем прошлом и функционируют в повседневной жизни относительно плохо. В конечном счете, вопрос «почему?» оказывается слишком коротким. Линейное аристотелевское мышление, в котором главенствовала причинность, зарекомендовал себя как устаревший не только в физике. В области развития сознания мы говорим о смене парадигмы, то есть о выходе на новый уровень сознания, за пределами такого привычного нам расщепления реальности на противоположности, на хорошее и плохое, верное и ложное, свободу и необходимость. В психологии Юнга понятие «Самость» указывает на необходимость «объединения необъединимого», «coincidentia oppositorum». В философии и психотерапии мы приближаемся к осмыслению заново опыта мистиков, идеи внутреннего единства противоположностей. Средневековые мистики уже говорили о необходимости открыть в себе то измерение, которое лежит за пределами причинности. При редукции к причинам, истокам и условиям не найти смысла и ценности. Поэтому 50 % женщин в этом исследовании отчаялись найти ответ на вечный вопрос «почему». Несомненно, что удовлетворение потребности в прояснении «как» и «почему» в связи с инцестом — это важный шаг к восстановлению контроля над ситуацией. Однако нужно сделать и следующий шаг — принять непонятное как непостижимое и научиться тому, что смысл или истина лежат за пределами рационального понимания. В принятии решения о том, буду ли я по-прежнему мучиться с вечным вопросом «почему» или сформирую какое-то новое отношение к тому, что случилось, проявится моя личная свобода.

Если мы вспомним, что сексуальные раны оставляют человека в отчаянном сомнении насчет ценностей и смысла жизни вообще, то лучше поймем, почему теперь все усилия прикладываются человеком к тому, чтобы найти лейтмотив своей жизни. Из психологических исследований мы знаем, что нехватка смысла приводит к сильнейшей фрустрированности и вызывает чувство пустоты и депрессию. Основатель логотерапии Виктор Франкл[97] назвал такое чувство жизненной пустоты «экзистенциальным вакуумом» и определил его как доминирующую предпосылку для формирования аддикций. Я читала работы Франкла о смысле бытия с особым интересом, так как он сам пережил экстремальную ситуацию. В течение трех лет он был в четырех концлагерях и поэтому знает, о чем говорит, когда утверждает, что мы можем выжить, только если знаем, ради чего, если мы подчиняем себя чему-то высшему и большему, чем мы сами. По его мнению, человек верит в смысл, пока он жив, потому что человеческая жизнь основана на этом. «Даже самоубийца верит в смысл, если не жизни или последующей жизни, то в смысл смерти»[98]. В аналитической психологии К. Г. Юнга финальный аспект всей жизни человека также занимает важное место. По Юнгу, невроз — это, в конечном счете, болезнь души, не нашедшей смысла.

Исследование канадских ученых подтверждает мысли Эйнштейна, что после того, как человек ощутил, что его жизнь бессмысленна, он становится не только несчастным, но и почти нежизнеспособным. Взаимосвязь между совладанием с опытом инцеста через обнаружение смысла и качеством жизни пострадавших была установлена авторами этого исследования. К совладанию с ситуацией относится не только «проработка» травмы, как считается в психоанализе. Я полагаю, что женщины должны заново найти духовный путь в жизнь. Им кажется, что в глубине души они ощущают, что их пониманию себя и своей жизни по-прежнему недостает чего-то самого важного, даже если объяснения психодинамики сделали их страдания более понятными.

Большинство теорий личности подтверждает, что потребность в смысле является специфически человеческой. Человеческое бытие не исчерпывается удовлетворением базовых потребностей. Жажда самореализации также является частью человеческой жизни. Юнг называл Самость «богом внутри нас» и говорил о естественной религиозной функции психики. Религиозность здесь понимается в самом широком смысле. Аналогично для Эйнштейна «быть религиозным» означало задаваться вопросом о смысле жизни. Самость и вера человека в смысл являются трансцендентными категориями, которые дают понять, что человечество своим существованием указывает на нечто, что им не является, на некий смысл, который нам предстоит искать и воплотить.

Жертвы инцеста чувствуют себя тяжелоранеными и беспомощными именно в этой духовной сфере. Предательство любви, которое они пережили в детстве, было расценено ими как предательство веры. Для девочки образ ее реального отца сплавлен с образом бога-отца. Давящее чувство покинутости, которое переживают эти дети, — это чувство оставленности богом и миром. Они чувствуют себя преданными не только отцом, но и богом, который это допустил. Для многих жертв инцеста бог мертв.

Если религия имеет свое начало в человеческой душе[99], а при инцесте говорят об убийстве души, то становится понятно, что именно заблокировано внутри этих женщин. Они страдают от потери души, и это та самая душа, которая могла бы найти смысл.

В человеческой душе живет стремление к привязанностям, к диалогу с другими людьми, а жертвы инцеста ощущают себя сильно ограниченными в возможности поиска такого диалога и в установлении отношений с «Ты» этого мира.

Вот почему в центре внимания этих женщин — поиск потерянной души, без которой они чувствуют себя пустыми и нежизнеспособными. Этот мотив не оставляет их в покое, даже если с виду инцесту нашлось место в личной биографии.

В своей книге «Внутренний поиск» Хиллман подчеркивает, что симптомы могут привести нас к обнаружению собственной души. Он описывает, как любая продолжительная работа со страданием делает Эго менее значимым и мощным. Страдание является формой унижения, «опытом, пробуждающим душу». Симптом «является первым признаком пробуждающейся души, которая больше не потерпит никаких дальнейших злоупотреблений»[100]. Если женщина рано или поздно сумеет расслышать в своих мучительных симптомах этот зов души, сумеет его воспринять, это придаст ей терпения и внимания, позволит более бережно заботиться о себе, и тогда она сможет вынести ценности для души из такого, казалось бы, бессмысленного страдания.

Женщины говорят, что проработка инцеста помогает им, лишь пока они чувствуют необходимость иметь с ним дело, преодолеть его влияние, столкнуться с его последствиями. «Сегодня я вижу, что опыт инцеста придал моей жизни определенное направление, что он сделал меня такой, какая я сегодня, включая такие мои сильные стороны, как специфическая сензитивность, душевная глубина и потребность найти смысл своей жизни».

В терапии очень важно работать над отношением к инцесту, потому что то, что произошло, нельзя изменить, но мнение о такой своей судьбе — это акт свободы. От решения, как относиться к неизменяемому, во многом зависит дальнейшая жизнь. Это также означает, что человек несет ответственность за то, как он обращается со своим прошлым и настоящим.

Важно брать ответственность на себя, но я считаю ошибкой говорить жертвам инцеста, что в широком смысле каждый человек сам выбрал своих родителей, и поэтому в конечном счете мы сами — причина всего, что с нами происходит. Пострадавшие женщины, которые искали помощи и поддержки у цюрихских многочисленных «эзотерических психотерапевтов», получили на основе таких мудростей, вдохновленных нью-эйджем, «медвежью услугу» вместо консультирования.

Ясперс пишет: «Человек является тем, кем становится, делая некоторые вещи своими». Ответственность может помогать пострадавшим при совладании с травмой и при ее интеграции, позволяет отойти от детерминистских лозунгов: «Человек есть то, что он ест». Каждая женщина, пострадавшая от инцеста, является кем-то большим, чем жертва инцеста. Тот способ, которым она осваивает и преодолевает свое прошлое, преобразует ее, ведь человеку свойственно не только «быть таким», но и «уметь стать другим».

В то же время терапевту нужно уметь выдерживать бессмысленность жизни своих клиентов, не навязывая им некий смысл, компенсируя чувство собственного бессилия. Терапевт всегда должен осознавать, что не существует годной для всех формулы смысла.

В терапии мы сами должны всегда помнить, что в нашу задачу не входит спасать людей, которых мы сопровождаем. Мы должны присоединиться к клиентам там, где они находятся, и следовать вместе с ними туда, где они ищут выход, и это их путь, очень индивидуальная линия судьбы.

«Если эта цель достижения целостности и самореализации естественно вырастает внутри изначальной личности, мы можем понятным образом помочь с этим. Но если она сама не вырастает, это не может быть выращено без того чтобы длительное время оставаться инородным телом… Врачебное искусство, в основе которого лежат возможности человека, не позволяет нашей психологии проповедовать спасение или провозглашать путь исцеления, так как это находится не в наших руках»[101].

2. Риск свободы

Терапия как встреча и трансформация

Слово «терапия» восходит к греческому θεραπεία, что означает «служба, лечение, уход и исцеление». Глагол θεραπεύω — «ухаживать». В терапии мы имеем дело с заботой о человеке, направленной на то, чтобы он «исцелился». Слово «исцеление» соотносится с «целым», так что «исцелять» — значит «делать целым».

Терапия связана с «целостностью», но под этим понимают не совершенство, а полноту. Наша тоска по целостности является потребностью соединить вместе то, что было разделено. Терапия направлена на внутреннее единство, при котором разломы и разрывы человеческого существования остаются вполне осознанными. Я не придерживаюсь идеологии совершенного, здорового, целого человека[102].

Для меня процесс заботы о душе означает уход за ее ранами и язвами, их «перемещение» изнутри наружу, чтобы они могли заживать. Как терапевт я полагаюсь на самоисцеляющие силы души, пытаюсь пробудить в человеке его внутреннего целителя.

Жертвы инцеста годами находились в состоянии оцепенения и отделенности от себя самих, и теперь в терапии у них появляется возможность вновь быть в чувственном контакте с собой, воспринимать то, какими людьми они могли бы и должны были бы стать. Терапия имеет отношение к этому внутреннему обновлению. Я могу соприкоснуться с внутренним целителем другого человека, с его «внутренним учителем», если я как терапевт знаю о собственных ранах. В юнговской психологии важное место занимает образ раненого целителя, который лечит с помощью своих ран. Аналогичные мысли выражает Мартин Бубер, когда говорит: «Нужно быть рядом с собой, чтобы суметь выйти к другому»[103]. Только если я в контакте с собой и чувствую себя, я могу войти в контакт с другими людьми. Только если я чувствую связь с собственной Самостью, становится возможной соединяющая связь «Я — Ты», считает Бубер. Я убеждена, что исцеление как обретение целостности может по-настоящему происходить, только если двое встречаются и вступают в диалог, который является больше чем проекцией и переносом. Такой диалог дает человеку возможность действительно быть человеком. Только во взаимосвязях с другими людьми можно «найти себя». В моей терапевтической работе это означает, что, вступая в отношения, я сопровождаю другого на пути поиска и формирования его собственного образа себя, и это всегда путь осознания своего мировоззрения.

Мое представление об исцелении состоит в том, что это процесс развития, преобразования, причем путь и есть цель. В своей практике я часто слышала вопрос: возможно ли вообще исцеление? За таким вопросом скрывается идея, что исцеление — это цель, нечто, чем когда-то однажды можно будет владеть как собственностью. С этим связана идея, что мы исцеляемся, когда нам удается избавиться от болезни. «В психологии проблема — сам человек, именно я сам и есть моя проблема»[104]. Человек является своей болезнью, а не у человека имеется болезнь. Вот почему терапия — это «служение» человеку, забота о нем.

Мы не можем «совершить» исцеление, а лишь помогаем разобраться с трудностями на пути, блокирующими исцеление, о чем нам напоминает римская пословица «Medicus curat, natura sanat» — «Врач ухаживает, природа исцеляет».

Аналогично Дюркгейм различает тело, которым мы обладаем, и плоть, которой мы являемся. Когда человек полностью воплощен во плоти, которой он является, он по-настоящему здоров, даже если в житейском смысле он может быть болен. Во плоти, которой мы являемся, мы выражаем наш способ быть в этом мире. Так же и с душевными проблемами, и болезнями. Мы являемся проблемами, мы не «имеем» их.

Я понимаю исцеление как процесс, как пребывание на пути к себе. В желании исцелиться выражается тоска и страстное желание восстановить связи с утраченными частями себя самого. Одна молодая женщина выразила свое представление о цели терапии в таких словах: «В данный момент моя цель не более чем тоска, и она кажется мне безмерной. Это представление об исцелении в смысле обретения целостности, тоска по жизни. Сейчас я полностью вне себя, лишь свидетель происходящих процессов, и, кажется, они не имеют отношения к моим желаниям. Я ничего не хочу настолько же сильно, как „жить“, в смысле быть живой, открытой новому, внутреннему и внешнему. В некоторые моменты я живу. Предел моих желаний — я хочу уметь жить в своем теле. Возможно, сейчас уже поздно, и расщепление теперь такое сильное, что моего желания и целеустремленности не хватит, чтобы справиться. Речь идет, скорее, о вопросе: где то, что осталось от меня? Раскопки, наверное, будут носить вполне археологический характер».

Те, кто был использован сексуально и эмоционально, утратили себя. Человеческому не было предоставлено место, чтобы раскрыться, так что ничего не осталось, кроме самоотчуждения и пустоты. Чтобы спасти свою жизнь, душа был предана, ведь в детстве этим женщинам никогда нельзя было быть теми, кем они на самом деле были, никогда не были признаны чувства из глубины их души. Все должно было утаиваться, даже ужасная амбивалентность чувств, пока, наконец, все эмоции не были отвергнуты и их просто «больше не стало».

Теперь терапия должна предоставить пространство, которое сделает эмоциональные реакции и воспоминания возможными для этих женщин. Возвращение и повторное проживание болезненного опыта во многом зависит от того, как в терапии будет создано такое пространство. Вместо разодранной в клочья эмоциональной сети семьи женщине нужна новая основа, которая поддерживает и достаточно крепка, чтобы выдержать даже травматические воспоминания. На встречах в ходе терапии могут быть интернализованы новые селф-объекты и выстроены структуры, которые позволят лучше выдерживать прорывы сильных эмоций.

Люди, которые годами существовали в лучах «Танатоса», по Фрейду, разрушительной энергии, связанной с оцепенением и смертью, в процессе своего исцеления получают опыт пребывания под властью жизнеутверждающего и соединяющего «Эроса».

В поисках потерянной души человек встречает своего внутреннего ребенка, и только при этом повторном обнаружении ребенка, которым человек когда-то был, он может исцелиться. Только если оцепеневший, окаменевший ребенок внутри заново пробудится к жизни и сможет говорить, то человек сможет сделать шаг к «Тебе», шагнуть в окружающую его жизнь.

«Моя надежда и цель — встать и пойти, ощущая почву под ногами и силу в спине, заполнить всю себя до кончиков пальцев рук и ног и даже немножко выйти за пределы себя самой. Еще разок выпасть из себя, но не провалиться сквозь землю, прикасаться и ощущать прикосновения к себе, иметь возможность углубиться в себя и снова всплывать на поверхность, давать и брать».

Тут нужны мужество и стойкость. Весь процесс исцеления требует риска и осознанного решения изменить свои установки и способы поведения. Одно только «время» не лечит. Человек должен снова и снова брать на себя ответственность за исцеление, и ему нужны люди, которые поддерживают его в этом процессе.

Несколько лет назад я нашла в библиотеке одного телесно-ориентированного терапевта книгу, в которой был эпиграф, глубоко тронувший меня: «Исцеление означает влюбить человека в здоровье». В этом смысле терапия для меня означает не только изобилие любви, но и страх любви, потому что любовь всегда преобразует и преображает. В терапии два человека вступают в связь друг с другом, чтобы создать что-то новое. Старые позиции и установки необходимо «отпустить»; и возникает новое, шаг в жизнь. Также терапия означает «Умри и стань!», изменение направления, к вопросу «откуда» добавляется вопрос «куда».

Психологических теорий и аналитического ремесла недостаточно для сопровождения человека в этом процессе исцеления и трансформации. Без любви, без подлинного диалога, который является более чем эмпатическим пониманием, душа не может исцелиться. Ей нужна истинная встреча в терапии — позволить подпустить себя к другому человеку и отказаться от установки «как бы». Таким образом, поиск терапевта — нечто большее, чем поиск хорошо образованного профессионала. Пострадавшим от инцеста нужен человек, который может взять их с собой в путешествие к собственной сердцевине, к центру своей самости. Я знаю многих женщин, для которых такой поиск стал настоящей одиссеей. Поскольку я знаю, сколько мужества и энергии нужно для каждого нового старта после неудачной попытки терапии, я хотела бы дать несколько советов, которые могут пригодиться при выборе терапии.

Выбор терапии

В настоящее время очень трудно пробираться через лабиринт различных видов терапии. Легче, наверное, определиться, что жертва инцеста точно не может вытерпеть в отношениях, что является самым трудным, чего не хотелось бы ни при каких условиях. Иногда можно приблизиться к своим потребностям только таким методом исключения нежелательного.

Например, женщина чувствует, что для нее невозможно работать с мужчиной, потому что ее пугает быть в комнате наедине с ним. Другая женщина считает женщину-терапевта невыносимой, так как ее ненависть к собственной матери и презрение ко всему женскому предотвращают любой контакт с женщиной-терапевтом, это кажется немыслимым. Возможно, терапевт-мужчина окажется предпочтительным, поскольку пострадавшая женщина не может себе представить, что сумеет быть значимой в жизни какой-либо женщины, даже если она терапевт, и получить заботу и внимание. Решение о том, какого пола будет терапевт, является глубоко личным делом каждого клиента.

Я не верю в аподиктическое утверждение, что мужчины в принципе не могут сочувствовать жертвам инцеста или что они всегда отождествляются с преступниками. Просвещенные, открытые терапевты понимают, что инцесту сопутствует сексуальное насилие, и осознают неравное распределение власти в обществе. Терапия инцеста выдвигает особенно высокие требования мужчинам-терапевтам. Им приходится бороться с трудными реакциями контрпереноса, с возможным вуайеристским интересом к сексуальным подробностям, к сексуальной стимуляции и т. д. Некоторые терапевты ведут себя очень дистанцированно, чтобы не создавать сексуальной атмосферы, которая может привести к сильным чувствам в переносе. Другие прикладывают немало усилий, чтобы быть хорошими отцами, которые «все знают» и своей гиперопекой предписывают клиентке быть беспомощной.

Некоторые женщины чувствуют, что обязаны поставить перед собой терапевтическую цель в контексте сексуальности, имеющую отношение к половой функции, с мужской точки зрения. Я также встречала женщин, которые сообщили об очень позитивном, исцеляющем опыте с терапевтами, проложившими для этих женщин путь к умению быть в плодотворном контакте с мужским в себе и в мире. Терапевты, с которыми женщины чувствуют себя безопасно «как в лоне Авраамовом», соединяют в себе отцовское и материнское, устанавливают четкие границы и различают потребность в близости и сексуальную потребность.

Большинство женщин ищут терапевта-женщину, потому что чувствуют, что она поймет их лучше, и им легче говорить о сексуальных переживаниях с женщиной. Часто женщины-терапевты лучше информированы в отношении специфической темы злоупотреблений, поскольку ни одна женщина не может избежать реальности эксплуатации, неотъемлемой от социума. С другой стороны, для женщины-терапевта существует риск чрезмерной идентификации с жертвой, что усиливает ее собственное чувство беспомощности и ощущение бессильной пассивности. Если ее собственное детство и пережитые личные травмы не были проработаны, повышается риск того, что терапевт не допустит выявления и перепроживания эмоций клиентки. Пострадавшие от инцеста часто рассказывали мне, что у них было впечатление, что их терапевт четко сигнализировал о своем дискомфорте во время обсуждения инцеста и сексуальных нарушений. Некоторые терапевты меняли тему разговора и тем самым поддерживали избегающее поведение и тенденции отрицания. Также возможны и совсем другие чувства терапевта: гнев на насильников, поддержка конфронтации с ним, отвращение и обобщение его поведения до типичного мужского. Особенно важной становится ответственность терапевта, он должен справляться со своими чувствами так, чтобы не вмешиваться в процесс клиентки, а также не ранить ее позитивные чувства по отношению к насильнику.

После того как принято решение встретиться с каким-либо психотерапевтом, может быть начат поиск конкретного человека, с которым захочется работать. Хорошим началом может стать разговор с другими женщинами, у которых уже есть опыт терапии, возможно, существуют группы самопомощи для жертв инцеста, члены которых составили список терапевтов, имеющих опыт работы с женщинами, подвергшимися насилию. Те, кто социально изолирован и не имеет таких контактов, могут получить информацию в женских консультациях, по телефону горячей линии для родителей, в приютах для женщин.

Важно, чтобы женщины, которые решились на терапию, действительно выбрали свое терапевтическое сопровождение. Под этим я подразумеваю, чтобы они сами решали, где они чувствуют себя комфортно, и не соглашались с тем, что надо начинать терапию там, где есть свободное место. Это не принесет пользы — суетиться и доверяться первому встречному, даже если срочно нужно что-то сделать, даже если страдание кажется невыносимым, стоит приложить усилия и особенно внимательно вглядеться и активно выбирать. К сожалению, именно жертвы инцеста, как правило, не принимают всерьез предупреждающие сигналы собственной психики, быстро говорят «да» и слишком поздно понимают, что в очередной раз оказались в отношениях, в которых для них нет ничего хорошего. Особенно необходима осторожность, если уже в конце первой встречи терапевт настаивает на договоренности о следующей встрече и не дает клиентке времени, чтобы спокойно обдумать свое решение. Некоторые женщины стыдятся отказаться. Это связано с их внутренними трудностями говорить «нет», особенно если они чувствуют, что сам терапевт готов работать с ними. Я хочу призвать всех женщин давать себе время подумать и уважать свои собственные потребности, а не беспокоиться о ранимости помогающего профессионала. Всю жизнь они оглядывались на других, теперь же пришла пора, наконец, услышать собственный голос. Я рекомендую также женщинам спрашивать о том, что для них важно. Каждый имеет право узнать, на какую терапию он соглашается. Может быть, я хочу знать, что мой терапевт понимает под исцелением, из какого представления о человеке исходит. Терапевты, которые не демонстрируют готовности иметь дело с инцестом, также не готовы учиться у своих клиентов и не смогут поддержать их на их собственном пути. Например, в Калифорнии невозможно продлить срок действия лицензии в качестве семейного психотерапевта, если не получить подтверждения, что пройден учебный курс по вопросам жестокого обращения с детьми.

Может быть, для кого-то важна феминистская ориентация, чтобы быть уверенной, что сексуальное насилие будет восприниматься всерьез, а не как фантазия. Можно также получить информацию о том, как происходит работа: только беседы или с использованием творческих средств и телесных техник.

Во время и после первой беседы важно вслушаться в то, как вы себя чувствуете. Слушал ли меня этот человек на самом деле? Заслуживает ли доверия? Является ли настоящим? Могу ли я себе представить, что в отношениях с ним спущусь очень глубоко, достаточно ли места, чтобы открыться? Дает ли он мне время? Давит ли на меня? Ощущаю ли я этого человека открытым для поиска смысла? Найдется ли достаточно места для религиозности в этой терапии? Стало ли мне внутренне тепло, может ли возникнуть надежда или все осталось холодным и на уровне головы?

Людям, которые чувствуют себя очень неуверенно, когда они решают начать психотерапию, я бы рекомендовала книгу Тильмана Мозера: «Компас души. Путеводитель для тех, кто проходит психотерапию»[105]. Она написана непринужденно и с юмором, автор поддержать читателя и заостряет его способность к восприятию.

Выбор терапии в случае инцеста зависит от того, отдает ли человек, которого вы собираетесь выбрать как сопровождающего, себе отчет в социальных аспектах сексуальной эксплуатации. Также для вас может быть важно выбрать такого человека, рядом с которым вы почувствуете себя «отраженной», замеченной, и такую терапию, в которой вам не придется постоянно ощущать, что вы смотрите в пустое зеркало. Терапия инцеста имеет много общего с терапией людей с ранними нарушениями развития. Такая работа требует иных стратегий по сравнению с классической аналитической техникой.

Осторожность понадобится, когда эзотерически ориентированные терапевты очень быстро переходят к концепции кармы и создают духовную надстройку до того, как травма будет действительно проработана. Несколько раз у меня была возможность наблюдать, как вредит женщинам такое «перепрыгивание» через важные этапы совладания с ситуацией.

Важнейший вклад в исследования и терапию инцеста внесло женское движение 1970-х годов. В рамках этого движения речь шла о переосмыслении таких важных тем, как сексуальность, власть и насилие. Феминистский подход привел к появлению новых терапевтических стратегий, которые стали революционными для самопонимания женщин, и я хотела бы представить здесь феминистскую модель, в которой «загадка женщины» решается иначе, чем в психоанализе.

Терапия инцеста и феминизм

Феминистские исследовательницы особенно интенсивно занимались доминирующими образами женственности и демаскировали отношения полов как потенциально насильственные. Можно упомянуть ранние исследования по изнасилованиям, проведенные Сьюзен Браунмиллер, и последующий анализ социального подавления на примере женщин, подвергшихся насилию. Это привело к тому, что брак и семья были демистифицированы и разоблачены как рассадник насилия. Было очень четко показано, что насилие в отношении женщин внутри и вне брака прочно закреплено в структурных принципах нашего общества. Насилие в отношении женщин тотально интегрировано в женский образ себя и является одним из архаичных переживаний женственности.

В этом контексте должен быть рассмотрен и инцест. Сексуальная эксплуатация является злоупотреблением властью, насильственным преступлением в сексуальной обложке. Остается лишь добавить, что большинство преступников — мужчины, потому что в нашем обществе в ходе мужской социализации, особенно сексуальной, санкционировано все, что имеет отношение к насилию. Мы все усвоили образы мужественности, которые полны агрессивности, доминирования и всемогущества. Как женщины мы привыкли, что мужчины сексуализируют все сферы жизни, власть, любовь и любые формы близости. Заслугой женского движения стало то, что эти механизмы стали более осознаны обществом и были четко очерчены пределы ответственности за все более угрожающие масштабы инцеста.

Приведу пример феминистских размышлений о проблеме инцеста. Была сделана попытка ответить на вопрос: какова причина того, что подавляющее большинство преступников — мужчины? По данным статистики, несмотря на занижения, несомненным является факт, что в основном сексуально эксплуатируют мужчины. Это не означает, что не существует женщин-преступниц. Матери также бывают преступницами, но они в большей степени эксплуатируют своих детей эмоционально, а не сексуально.

Недавние американские исследования Расселла и Финкельхора показывают, что женщины составляют не более 5 % преступников, эксплуатирующих девочек, и не более 20 % преступников, эксплуатирующих мальчиков.

Почему это так происходит? Саттлер и Флитнер из университета Фрибура изучили соответствующую литературу и в своей работе[106] называют четыре основные причины этого, которые я хочу дополнить некоторыми замечаниями.

1. Положение мужчин в семье «на краю».

2. Образ мужской сексуальности.

3. Перелом мужского полового развития.

4. Мужская власть внутри и вне семьи.

Я объясню каждый пункт более подробно. Разделение функций мужчин и женщин в нашем обществе привело к тому, что мужчины в основном заняты наемным трудом вне семьи и не включены на постоянной основе в естественный уход за детьми. Они имеют гораздо меньше телесного контакта со своими детьми и уж тем более опыта выражения любви вследствие мужской социализации и поэтому фиксированы на том, чтобы ощущать близость через сексуальность.

Женщины могут гораздо лучше различать нежность и сексуальность, в то время как мужчины немедленно воспринимают нежность как провокацию или сексуальное возбуждение. Кроме того, наша культура устанавливает, что мужчина берет на себя сексуальную инициативу, а женщина, напротив, должна вести себя ожидающе и пассивно. Мужчины часто интерпретируют сопротивление и «нет», сказанное женщиной, в качестве скрытого «да», так что чувствуют себя вправе навязывать свои сексуальные потребности даже сопротивляющейся женщине.

Женщины знают, что значит быть жертвой и поэтому воспринимают намного более остро и реалистично то, какой ущерб сексуальное насилие может нанести ребенку. Кроме того, я считаю, что для мужчины чувство собственного достоинства и уверенность в себе намного теснее связаны с сексуальностью, чем у женщин. Поэтому женщины в значительно меньшей степени компенсируют свою неустойчивую самооценку с помощью половых актов со своими детьми.

Эмоциональная зависимость мужчины от женщины, которая могла бы открывать для него сферу нежности и тепла, вызывает у него большой страх. Желание близости вселяет ужас чрезмерной близости и слияния, что может привести к тому, что мужчина пытается через инцест воссоздать дистанцию[107].

В образе мужской сексуальности удовлетворение является центральным мотивом, и это низводит женщину до объекта. С этой точки зрения, дети еще лучше подходят для того, чтобы быть сексуальными объектами, так как они более зависимы, беспомощны, доступны и дают мужчине ощущение того, что он сильный и мощный. В контексте нашей социализации это означает, что мужчина выбирает младшую, более слабую, невинную и бессильную партнершу, а женщина ищет большого, сильного, старшего защитника. Потребность в молодых и слабых партнерах интерпретируется авторами-феминистками как то, что мужчины должны компенсировать свою глубокую неуверенность и страх перед взрослой женщиной. Эта экзистенциальная неуверенность объясняется с опорой на психоаналитическую концепцию. Для развития мужской идентичности необходим отказ от изначальной первичной идентификации с матерью, несмотря на мощное стремление вернуться в материнский рай, к изначальному единству с матерью. Так как эти регрессивные импульсы подвергают сомнению мужскую идентичность, от них должна быть выстроена мощная защита. Однако при каждой встрече с женщиной, в каждой любовной ситуации эта изначальная тоска по раннему слиянию вновь реактивируется, что неизбежно приводит к постоянной защитной позиции по отношению к женщине, к судорожным попыткам внутренне держаться на расстоянии.

Это бессознательное чувство бессилия компенсируется ощущением силы, предоставленным обществом. Мужчины обладают в семье правом силы, правом владения женой и ребенком. Напомню, что в Швейцарии грубое принуждение к сексу между супругами даже не является уголовным преступлением. Патриархальное общество санкционирует такую структуру власти.

В пределах феминистского движения существуют различные точки зрения на то, что представляет собой семья. Оно было совершенно отдельным от семейно-терапевтического движения, которое в 1970-х годах интенсивно занималось терапией инцеста. Изначально оба движения были едины в своем отделении от классического психоанализа Фрейда. В результате они сильно разошлись и особенно сильно в связи с темой инцеста. В этой книге я пишу о терапии взрослых жертв сексуальной эксплуатации, поэтому выношу за скобки позиции семейных терапевтов. Отмечу, что семейная терапия исходит из концепций системной теории. По сути, это теория коллюзий, которая утверждает, что в межличностном треугольнике «отец — мать — дочь» все вступают в сговор (коллюдируют) друг с другом. Однако мать обычно оказывается краеугольным камнем патологической семейной системы, которая понимается как соглашательство всех со всеми.

«Проблема состоит в том, что практически всё — кем является или не является мать жертвы инцеста, что она делает или допускает — впоследствии интерпретируется как сознательный или бессознательный, активный или пассивный вклад в формирование инцеста отца и дочери. Ей нельзя ни умереть, ни иметь психологических проблем, ни болеть, ни беременеть; ей нельзя покидать дом, не говоря уже о ее собственном удовольствии, а с другой стороны, семья не должна оказаться в социальной изоляции; ей нельзя быть покорной, доминировать, быть холодной, слишком страстной, ханжой, распущенной и т. д., и т. д. Ее положение можно сравнить с положением собаки в пословице: кто хочет бить собаку, быстро найдет палку»[108].

Для феминисток не мать является краеугольным камнем, а патриархальное общество, которое молчаливо передает мужчине право сексуально эксплуатировать женщин, причем не только в семье, но и в других иерархических отношениях зависимости.

С феминистской точки зрения, не может идти речи о том, чтобы любой ценой сохранять семью, напротив, конечная цель — оптимальная защита и безопасность ребенка. Такой приоритет отражается в требовании, чтобы именно преступник удалился из семьи, а не ребенок, как обычно было до этого, и помещение его в социальное учреждение или приемную семью было дополнительным травмированием.

Среди феминисток нет единодушия в том, как обходиться с преступником; некоторые требуют тюремного заключения и считают возмутительным, что убийство души не рассматривается и не наказывается как отдельное преступление. Они утверждают, что для ребенка важно знать, что человек, который нанес ему ущерб и поступил с ним плохо, привлечен к ответственности за это. Ребенок, которого наказывают за все подряд, понятно, вправе спросить, почему отец остается безнаказанным. Другие феминистки не верят в ценность наказания и требуют вместо этого, чтобы для преступника была обязательной психотерапия. В Америке часто сочетается приговор о тюремном заключении и участие в индивидуальной или групповой психотерапии.

В Швейцарии прикладываются усилия к пересмотру с феминистской точки зрения уголовных наказаний за сексуальные преступления. В частности, юристы выступают против сокращения срока давности с 10 до 2 лет. Я уже показала в предыдущих главах, что причины часто пожизненных отсроченных последствий инцеста изначально вытесняются и лишь в ходе многолетней терапии возвращаются в сознание. При коротком сроке исковой давности, который хочет ввести Швейцария, и это изменение выделит ее на фоне других стран, которые увеличивают эти сроки, преступник, в конечном счете, останется безнаказанным. Аргументы, что при этом происходит вмешательство в интересы жертвы, являются для тех, кто обстоятельно вник в эту тему, слабыми и их легко опровергают любые научно-исследовательские материалы. Юристы требуют других сроков давности и предлагают уголовные сроки и возможное досрочное освобождение только при обязательном прохождении психотерапии и т. д.

В заключение можно сказать, что феминистки понимают инцест как экстремальную травму, которую обязательно нужно рассматривать в социальном контексте. Они исходят из субъективной реальности женщин. Заявления женщин заслуживают доверия, они не являются фантазиями, их симптомы и защитные механизмы не обесцениваются до психопатологических феноменов, а считаются попытками адаптации, которые позволили им выжить. С этой точки зрения, феминистская терапия инцеста пытается вернуть женщинам, прежде всего, веру в свои силы и поддерживает автономию и самодостаточность. Это помогает им вернуть себе владение своим телом, чтобы они смогли переживать свою сексуальность по-новому, не по принципу подчинения. В феминистской психотерапии речь идет о том, чтобы «прекратить трагический цикл передачи от матери к дочери такой социализации»[109]. Группа является важным инструментом на этом пути отказа от собственной изоляции. Так, в рамках феминистской модели появилось немало групп самопомощи для женщин, пострадавших от эксплуатации и жестокого обращения.

Группы самопомощи и женские терапевтические группы

Групповая терапия, особенно в сочетании с индивидуальной, хорошо себя зарекомендовала в работе с большинством жертв инцеста. В группе женщина узнает, что она не одна с такими проблемами; ее изоляция прекращается, а чувство, что она совсем не такая, как другие, и стигматизированность заменяются осознанием того, что многие женщины имеют похожие истории. Идентификация с другими членами группы создает привязанность и близость, так что даже в сферах наибольшего ущерба может появиться новый и благотворный опыт. Женщины медленно учатся восстановлению доверия, устанавливать отношения, выражать свои чувства и уменьшить вытеснение и отрицание.

«Решение пойти в группу самопомощи стало для меня важным шагом, ведь я официально призналась себе, что являюсь жертвой инцеста и наконец-то моим чувствам и восприятию верят. Группа самопомощи очень важна для меня. Участие в ней дает мне опору, ощущение того, что меня принимают всерьез и понимают, безопасность, тепло, доверие и сочувствие, а, кроме того, возможность найти место своим желаниям и самоутверждению, считать себя значимой и признавать свои чувства в безопасном окружении».

В группах самопомощи некоторые женщины чувствуют себя безопаснее, чем в индивидуальной терапии, потому что не подчинены чьему-либо авторитету. Осознание, что они не зависят от кого-либо и к ним не приклеен ярлык «пациентки», повышает самооценку. В этих группах больше обсуждается социальный аспект проблемы, что часто приводит к совместным действиям. Поскольку участие в группах самопомощи бесплатно, это доступно женщинам, которым нечем платить за терапию.

Одна женщина из группы самопомощи сформулировала свое мнение по этому поводу: «Для меня группа самопомощи является дополнением к индивидуальной терапии, тут нет никакого „или — или“. Я считаю, что их сочетание более эффективно для совладания с ситуацией инцеста. Обилие информации, знаний, опыта, волнений, критики, открытия сходства в способах поведения и привычках — все это собрано вместе в группе самопомощи. Что-то из этого я могу затем интегрировать в свою индивидуальную терапию. Новый опыт и знания я приношу затем обратно в группу. Оба процесса помогают мне лучше понять и проработать то, что произошло. Я рекомендую группы самопомощи всем пострадавшим. Для меня очень целительно почувствовать в нашей группе понимание со стороны других пострадавших, в полной мере быть воспринятой всерьез, уважаемой, позволить себе плакать и смеяться, расслабиться и суметь чем-то поделиться, почувствовать внутренний подъем и познакомиться с новыми людьми».

Опираясь на свой личный опыт и на обзор научно-исследовательской литературы[110], я хотела бы сделать некоторые замечания, которые лучше учитывать при создании группы самопомощи. В порыве первоначального энтузиазма всем женщинам, обратившимся за помощью, обеспечивалось место в группе самопомощи, а вопросам пригодности для участия в группе не уделялось должного внимания. Однако было обнаружено, что очень тщательный отбор участников является ключевым фактором успешной работы группы, что он гарантирует, что женщины действительно смогут конструктивно работать друг с другом и не мешать процессу друг друга. Мои дальнейшие рассуждения касаются терапевтических групп именно для жертв инцеста, но также могут быть полезными при отборе новых членов любой группы самопомощи.

Во-первых, важно взвесить мотивацию участия в группе. По моему опыту, женщины, амбивалентно оценивающие свое желание участвовать в группе, скептически настроенные по поводу эффективности групповой работы, не выдерживают работу в группе. Это приводит к тому, что другие участники часто ощущают покинутость, реальное бессилие и беспомощность, и это блокирует дальнейший общий процесс. Женщины должны суметь назвать несколько причин, почему они хотят попасть в группу, что они ожидают от группы. Также полезно расспросить о предыдущем опыте групповой работы.

Еще одной предпосылкой является способность говорить об инцесте, не впадая в полную панику или тяжелую депрессию. Женщины, которые боятся, что потеряют самообладание, если речь зайдет о сексуальном насилии, не готовы к такой интенсивной эмоциональной атмосфере, которую создает группа. Это может провоцировать у других участников группы сильную тревогу или чувство, что они должны учитывать других и, следовательно, им нельзя рассказывать собственную травматическую историю.

Текущее психологическое и социальное положение женщины, которая хочет участвовать в группе, также имеет значение, потому что для такой работы необходима определенная стабильность жизненных обстоятельств. Насколько хорошо она справляется с повседневными обязанностями, насколько она психологически сильна, каково ее социальное окружение и может ли оно оказать ей поддержку, если откроются старые глубинные раны? Женщины, которые находятся в кризисном состоянии, в данный момент сильно зависимы от наркотиков, медикаментов или алкоголя, являются слишком большой нагрузкой для группы или же не доросли до той нагрузки, которая возникает при интенсивной работе в группе. Важно также определить степень риска самоубийства. В большинстве групп, с которыми я познакомилась в США, для участников существует условие — прохождение индивидуальной терапии и отсутствие зависимостей, и тогда чувства и воспоминания в связи с травмой могут быть проработаны в группе и интегрированы. Ведущие групп ожидают от участниц, которые находятся в индивидуальной терапии, что те дадут им разрешение контактировать с их терапевтом, а также продолжать взаимообмен с ним во время групповой работы. Таким образом, процесс исцеления будет лучше скоординирован и предотвращено возможное расщепление двух путей преодоления проблемы. Прозрачность и ясность являются важными темами в работе с жертвами инцеста, всегда нужно четко прояснять, для чего эти вопросы. Доверие и безопасность может расти только там, где есть ясность и открытость.

Любая групповая работа, особенно участие в группах пострадавших от инцеста, требует определенной силы Эго. Не каждый человек подходит для группы, не каждая женщина может выдержать ад детства других членов группы. Некоторые опасаются процессов групповой динамики, которая возникает в длительно существующих и слабоструктурированных группах. Все эти размышления должны быть приняты всерьез. Кроме того, группа не является панацеей для всех.

Может быть полезным определенное единообразие в группе, с точки зрения возраста, сходства жизненного опыта, социализации, сексуальной ориентации. Жертвы инцеста очень сильно страдают от ощущения, что они не такие, как все, и если такая женщина окажется аутсайдером в группе, например, как единственная гомосексуальная женщина или единственная из рабочего класса, это усилит ее чувство, что она никому и ничему не принадлежит. Это также относится к женщинам, которые пережили ритуализированный инцест. Я подразумеваю все чаще встречающиеся в США сатанинские практики, в ходе которых дети подвергаются жесточайшей сексуальной эксплуатации. Женщина, которая с такой травмой оказалась бы единственной в группе, часто чувствовала бы себя совершенно не к месту. Кажется, существует тенденция, особенно у юных участниц, сравнивать в группе опыт инцеста каждой и оценивать, кому было хуже всего и кто получит наивысший статус жертвы. Очень важно прекратить такое сравнение и оценивание, серьезно воспринимать собственные переживания и принять свои отличия от других.

Групповой процесс может стать серьезным препятствием, если женщины находятся на очень разных этапах в плане степени проработанности опыта инцеста. Женщина, которая чувствует, что ее процесс исцеления еще очень уязвим и требует бережного отношения, что ее раны после инцеста только начали затягиваться и перестали кровоточить, но кожа еще слишком тонкая и чувствительная, вероятно, будет бояться, что при сопереживании ярости и отчаяния других все снова откроется. Некоторые женщины, решившие расстаться с ролью жертвы и пытающиеся найти смысл своего инцестуозного опыта, боятся отвержения другими людьми, опасаются, что снова почувствуют свою неприкаянность или что будут отброшены назад в своем процессе развития.

Некоторые группы самопомощи пытаются решить эти проблемы: по истечении определенного времени они не принимают новых участников, или из первоначально открытой группы формируется меньшая, закрытая.

Очевидными противопоказаниями для участия в группе по теме инцеста являются тяжелые расстройства личности, острые психотические состояния, тяжелая суицидальность и саморазрушительное поведение, тяжелые формы наркомании, а также паранойяльная установка в сочетании с «броней характера», которые делают невозможным подлинное самораскрытие.

Структура группы сильно зависит от того, ограничено ли ее существование по времени. Группы самопомощи обычно начинаются без установления точного срока существования, в то время как в терапевтических группах уже в самом начале четко оговаривается количество встреч. Обе модели имеют свои преимущества и недостатки. Лично у меня сложилось впечатление, что группа с ограниченным сроком существования лучше. Но опять же в конечном итоге женщина должна решить сама, что именно ей дает наилучшую поддержку.

Как правило, терапевтические инцест-группы ограничены по времени, и я хотела бы кратко пояснить, почему так сложилось. Поскольку инцест рассматривают в контексте теории травмы, терапевты руководствуются знаниями на основе исследований травмы. Акцент делается на том, чтобы выйти из роли жертвы. Пострадавшим от инцеста предлагается полагаться на себя, объединяться с другими, не впадая вновь в зависимости, усиливающие чувство бессилия и беспомощности. Ограничение по времени вынуждает участниц устанавливать четкие цели. Они не берут на себя обязательства участвовать в некоем вечном процессе, и это уменьшает их тревогу из-за привязанности, а также страх снова быть зависимыми от других. Четкое структурирование становится противовесом регрессивной тенденции, которая возникает в ходе работы. Женщины чувствуют, что здоровые аспекты их личности востребованы намного больше и что подтверждается определенная степень их самостоятельности. Поскольку для ключевых вопросов заданной тематики предоставлено ограниченное время, существует меньше возможностей для обсуждения процессов групповой динамики, которая очень пугает большинство участниц. Когда работа хорошо структурирована, женщины чувствуют, что возникают позитивные ожидания от будущего и поддерживается их компетентность в поведении.

Я хотела бы коротко представить возможную структуру работы группы, ограниченной по времени[111]. Мне кажется, эта модель хорошо подходит для наших целей и предусматривает около 30 еженедельных встреч по два часа каждая.

1 встреча

Первая встреча нацелена на знакомство и создание чувства сопричастности. Этому помогает самопредставление в парах, при котором возникает чувство, что вы ближе знаете в этой группе, по крайней мере, одного человека, уменьшается страх сказать что-либо прямо сейчас перед всей группой. Наконец, обсуждаются правила высказываний, уменьшающие страх и облегчающие участницам разговор друг с другом.

Правила группы, особенно насчет конфиденциальности по отношению к любым сообщениям участников, определяются на этой первой встрече. Женщины должны чувствовать себя безопасно, знать, что группа является убежищем. Поскольку работа в группах с чувствами происходит очень интенсивно, должно быть четко сказано, что существуют ограничения на эмоциональное отыгрывание (нельзя физически ранить себя или других, повреждать мебель в комнате).

Кроме того, финансовые правила должны быть четким и прозрачными для всех, необходимо договориться о регулярном посещении и пунктуальности. В случае, если женщина хочет покинуть группу до ее окончания, достигается договоренность, что после сообщения о своем выходе она приходит еще на одну встречу. Это позволяет всем участникам дать ей обратную связь, прояснить все недоразумения и попрощаться. Важна и четкая позиция в отношении времени. Ведущие должны ясно давать понять, что через два часа группа завершается, и это необходимо соблюдать. Женщинам рекомендуется обменяться номерами телефонов, чтобы поддерживать друг друга между групповыми встречами.

В основном женщины готовы к тому, что их симптомы могут временно усилиться и что это закономерная реакция на групповую работу.

Некоторые ведущие завершают первую встречу «домашним заданием»[112]. Женщин просят к следующей встрече определить цель, над которой они хотят работать и которой они хотят достичь в конце совместной работы.

2–8 встречи

Женщины обмениваются своими представлениями о цели работы, которые они поставили перед собой. Особое внимание уделяется тому, чтобы сформулировать их максимально конкретно, например: «Я хочу чувствовать себя менее виноватой в инцесте», «Я хочу, наконец, приблизиться к своему гневу на отца», «Я хочу, чтобы я больше не вела себя так робко и зажато со своими детьми», «Я хочу, чтобы я смогла говорить с другими членами семьи о том насилии», «Я хочу приблизиться к своим воспоминаниям о том, что со мной случилось», «Я хочу, чтобы я смогла переживать свою сексуальность иначе, я хочу перестать отвергать всё мужское». Как правило, с таких высказываний начинается более интенсивное и взаимное самораскрытие, атмосфера в группе становится более эмоциональной. Некоторые женщины начинают плакать, когда описывают, насколько далекими они чувствуют себя от реализации этих целей.

Часто сформулированные цели частично переплетены с их биографией, так что шаг за шагом каждая женщина в группе рассказывает собственную историю инцеста. Те, у кого мало конкретных воспоминаний и кто может рассчитывать лишь на внутренние ощущения и эмоциональные впечатления, нуждаются в особой поддержке. Часто насилие происходило так рано, что для него нет слов. Тут хорошим подспорьем является индивидуальная терапия, которая ориентирована не только на речь.

К концу этой фазы рассказывания о себе домашним заданием может быть чтение некоторых подобранных статей на темы вины, стыда, низкой самооценки, депрессии и сексуальности. На данном этапе полезными оказываются и анкеты о последствиях инцеста.

9–13 встречи

Участницы обсуждают — возможно, в небольших группах — влияние, которое оказал инцест на различные сферы жизни. Вначале это может быть в виде «мозгового штурма», когда на большом листе бумаги записывают все спонтанные ассоциации и чувства в связи со словом «инцест», которые приходят на ум. В некоторых группах участницы договаривались на каждой встрече вместе прорабатывать конкретную тему: например, чувство вины или сексуальность, или весь репертуар стратегий выживания, имеющийся у женщин. В этой фазе, как правило, происходит повторное оживление травматизации, сопровождающееся сильными аффектами. В ходе встреч интенсивно прорабатывают гнев и горе.

14 встреча

Женщинам предлагается осознать права детей и права, которые они имеют как взрослые женщины. Для многих участниц этот опыт реализуется впервые в их жизни: их поддерживают и признают их права в сфере сексуальности. Женщины составляют список своих сексуальных прав, который они забирают домой и ежедневно читают, чтобы напоминать себе снова и снова, что они имеют права, например, говорить «да» или «нет» при сексуальном взаимодействии, иметь собственные чувства и убеждения, рассчитывать на уважительное отношение к себе.

15–19 встречи

Этот период является подходящим для тщательного рассмотрения темы конфронтации. Многие женщины хотят однажды выяснить отношения с преступником или с матерью, или с сиблингами насчет инцеста. В то же время они очень сильно боятся реакции семьи, боятся потерять дар речи, если начнется открытый конфликт и отвержение или обвинения, что она-то одна и несет ответственность за всё. Очень важно понимать свою мотивацию к такой конфронтации. Разыгрывание в группе по ролям становится отличной помощью. Уместно на этом этапе напомнить о скором окончании группы, чтобы участницы не пользовались привычным подавлением и снова могли целенаправленно работать.

20–28 встречи

На данном этапе появляется возможность заниматься актуальными проблемами пострадавших в индивидуальной работе, а также делать сообщения о предыдущем опыте работы над достижением своих целей. Фокусом совместной работы является переоценка событий прошлого, поддержка обращения к своим внутренним исцеляющим силам и доверия своему восприятию и чувствам. По большей части, к этому моменту женщины уже приобрели навыки, которые выталкивали их из пассивной позиции. Благодаря взаимной поддержке некоторые женщины рискнули что-то сделать, освоили новое и стали более инициативными. Часто это приводит к цепной реакции у других участниц, так что женщины больше не считают себя беспомощными жертвами, и у них становится больше уверенности в себе и смелости.

28–30 встречи

На этих встречах на первый план в работе выходит прощание, которое вновь оживляет тему горевания. Женщинам рекомендуется разработать ритуал, с помощью которого они хотят завершить работу в группе. Часто предлагается совместная трапеза.

Каждая женщина рефлексирует, чего она добилась в группе и над чем именно она хочет продолжать работать в будущем. Очень важно, чтобы каждая участница имела некую перспективу на будущее, например, желание в дальнейшем участвовать в телесно-ориентированной групповой терапии или в тренинге уверенности в себе, более интенсивно заниматься своим хобби, основать группу самопомощи или сделать что-то еще творческое для себя.

В конце каждая женщина получает листы бумаги и на прощание пишет позитивные пожелания для каждой из участниц.

Кроме того, терапевты также просят через письменную обратную связь сообщить, каким был опыт в группе для каждой женщины. Всех приглашают спустя 6 месяцев написать ведущим и обрисовать свое текущее жизненное положение. Цель состоит в том, чтобы установить, станут ли женщины к тому времени чувствовать себя иначе в отношениях с семьей, друзьями и сексуальными партнерами, в плане самооценки и т. д.

В краткой презентации этой модели я сознательно отказалась от описания проблем переноса внутри группы. Насколько важно, чтобы терапевт осознавал эту динамику, настолько же важным мне кажется направить главное внимание на инцест, а не на групповую динамику.

3. Поиск души

Этапы процесса исцеления

Я понимаю терапию как помощь людям в обнаружении своего внутреннего ядра и принятии своего истинного Я. Независимо от того, как я называю этот процесс, будь то индивидуация, самореализация или самопознание, речь каждый раз идет о процессе роста, о постепенном внутреннем пробуждении.

Чтобы добраться до самой сердцевины личности женщины, пережившей сексуальную эксплуатацию, только лишь теоретического понимания и терапевтических методов недостаточно. Персональная человеческая позиция, вовлеченность и духовная ориентация терапевта представляют собой то энергетическое поле, в котором происходит встреча с пострадавшей от инцеста. Женщины, которых сексуальная травма очень рано сделала отчужденными от своего экзистенциального ядра, которые годами ощущали бессмысленность своей жизни, в терапии нуждаются не только в надежном сопровождении, но и в возможности открыть для себя духовность как подлинную, присущую душе силу. Как терапевт, я стараюсь придать людям, которых я сопровождаю, смелости и вселить доверие к этому исцеляющему и трансформирующему процессу. Я пытаюсь создать внешнее и внутреннее пространство, делающее для них возможным эмоциональный доступ к детской травме. Классическое аналитическое интерпретирование при этом является не столь важным, как внутреннее переживание того, что является правдой об их детстве.

Только тогда, когда они действительно признают трагическое в своей жизни, они могут интегрировать инцест и найти смысл в своей жизни. В конечном счете речь идет о пожизненной борьбе со своими «откуда» и «куда». Постепенная проработка травматического аспекта детства — это процесс, который сталкивает их лицом к лицу с чувствами и поведением, заблокированными на различных этапах развития. Так, большинство психологических моделей описывает пошаговый процесс роста.

Например, в исследованиях аддикций (зависимостей) используют фазовую модель развития Эго по Эриксону, чтобы показать, как аддиктивные структуры родителей, скажем, алкоголизм, могут влиять на этапы развития ребенка и способствовать, например, ожирению или анорексии[113].

Доскональное знание проблематики аддикций очень полезно при терапии пострадавших от инцеста. Ведь формирование зависимостей является одним из типичных последствий инцеста, но, кроме того, семья происхождения часто имеет проблемы с алкоголем. Исследования типологии инцестуозных отцов указывают на большое количество алкоголиков среди таких преступников. Начиная с 1980-х годов в США появилось много работ о влиянии алкогольной зависимости родителей на развитие личности ребенка. Эксперты описывают типичные черты личности «взрослых детей алкоголиков» (ACOA = Adult Children of Alcoholics); поразительно их сходство с пострадавшими от инцеста. Многие жертвы инцеста являются ACOA. Большинство тем в терапии зависимостей идентичны проблемам, которые прорабатываются в терапии инцеста: недоверие, низкая самооценка, диссоциация и мощные защиты, черно-белое мышление, чувство вины, проблемы с границами, неспособность воспринимать свои потребности.

В рамках работы с зависимостями была разработана модель[114], которая описывает путь, который человек должен пройти, чтобы вернуться к своей истинной самости: выживание — осознание (emergent awareness) — работа над ключевыми проблемами (core issues) — трансформация — интеграция — духовность.

К ключевым проблемам относятся не только уже упомянутые выше, но и страх быть покинутым, трудности поведения в конфликтах, одновременное стремление к близости и страх перед нею.

В начале своей терапевтической работы я много работала с аддиктами. Множество интересных идей, взятых из аддиктологии, помогли мне лучше понимать жертв инцеста. Зависимость действительно может быть понята не только как защитный механизм, но и как попытка самоисцеления. Многие описанные выше стратегии совладания, характерные для женщин, переживших сексуальную эксплуатацию, имеют ту же функцию. Они являются попыткой самовосстановления, способом переработки пережитой утраты.

Так же и при аддикции духовное измерение играет очень важную роль. Аддикция часто является поиском бога внутри себя. Юнг подчеркивал именно этот аспект, когда писал У. Вильсону: «Тяга к алкоголю является эквивалентом на низшем уровне духовной жажды целостности в ходе нашего существования»[115].

Балансирование аддикта на краю жизни также обладает свойствами предельного опыта. Я видела, что крайние лишения и страдания аддиктов, пострадавших от инцеста и переживших концлагеря констеллировали «трансцендентную функцию» и делали возможным процесс трансформации. В своей терапевтической работе я также опираюсь на эту тенденцию человеческой души к самоисцелению.

Поэтапные процессы роста являются предметом исследования не только аддиктологии, но и гуманистической и трансперсональной психологии. Известная модель процесса трансформации описана в рамках движения Нью-Эйдж:

1. Вступление. Имеется в виду момент осознания, который отбрасывает нас назад к фундаментальной основе, которая позволяет нам выстоять и задаваться вопросами.

2. Исследование. Мы начинаем поиск того, что нам кажется ценным.

3. Интеграция. Обнаруживаются иные варианты бытия. Человек доверяет своему внутреннему руководству.

4. Договор. Человек, который узнал, что именно исцеляет и трансформирует его сознание, ставит свои вновь обретенные силы на службу другим людям, чтобы общество исцелялось[116].

Эта модель показывает, что развитие сознания и процесс личностного роста находятся в тесной взаимосвязи. Сделан целый ряд попыток сопоставить восточные и западные подходы к трансформации и увязать различные уровни развития сознания и личностного развития с определенными видами психотерапии. Уже в 1932 г. К. Г. Юнг на своих лекциях в Психологическом клубе в Цюрихе сравнил процесс индивидуации с индийской системой чакр, при этом рассматривая отдельные чакры, то есть энергетические центры как символы трансформации. В трансперсональной психологии предполагается, что в человеке происходят процессы, которые в то же время выходят за пределы индивида. Этот восточный процесс самопознания может быть полезен при работе с женщинами — жертвами семейного насилия.

Трансперсональная психология возникла на основе гуманистической психологии и имеет дело с духовной сферой, с пограничными состояниями сознания, о которых мы знаем из опыта мистиков. В контексте этой трансперсональной перспективы Кэрол Брайант, директор калифорнийского Центра по предотвращению сексуального насилия над детьми[117], разработала программу трансперсональной терапии пострадавших от насилия женщин и детей, которую я считаю очень ценной. Она совпадает с моим убеждением, что индивидуация и исцеление являются целостными процессами, включающими в себя и духовное измерение нашего бытия, и требуют интегративного метода работы.

Приведу описание концепции Брайант и сопоставлю ее с юнговскими рассуждениями о системе чакр, а также с собственным практическим опытом терапии инцеста. Брайант исходит из поэтапной модели, которая ставит в соответствие чакры и определенные терапевтические действия и цели.

Предварительно несколько общих замечаний. Чакры имеют жизненно важное значение для нашего тела, потому что представляют собой энергетические центры, которые воспринимают энергию и распределяют ее по телу. Происхождение этой энергии может быть разным: физическим, эмоциональным или духовным. Важно, что этот поток энергии влияет на наше сознание и активизирует наше эмоциональное состояние. Основными функциями чакр являются[118]:

1) передавать телу витальность;

2) повышать уровень сознания;

3) распределять по телу духовную исцеляющую энергию.

Различные чакры связаны с определенными органами, железами и телесными зонами, которые могут быть активированы упражнениями.

1 уровень

Первая чакра — коренная, муладхара. Она связана с телесной зоной, в которой доминируют импульсы и инстинкты. Кто живет как бы на уровне этой первой чакры, направлен на внешнее и сильно ориентирован на телесность. Юнг описывает эту чакру как место, которое соотносится с повседневным бытом. На этом уровне нет никакой сознательной индивидуальности, происходит лишь мистическое соучастие (participation mystique).

Эта чакра имеет дело с инстинктом самосохранения, проблемы в этой сфере приводят к тревоге, утрате самоконтроля и регрессивному поведению. В индуистских писаниях говорится, что эта базовая чакра управляет энергиями телесной воли к жизни в пределах всего организма.

Брайант сопоставляет различные чакры с эриксоновской теорией возрастного развития. Она создает контекст для понимания инцеста, хотя Эриксон описывает развитие Эго, его психосоциальные и эпигенетические аспекты довольно общими словами. Каждый этап развития связан с определенным возрастным периодом и представляет собой кризис, поворотный момент, который приводит либо к прогрессу, либо к регрессу и фиксации. Первый этап соотносится с младенческим возрастом. Ребенок с надежным воспитателем развивает на этом этапе доверие другому человеку, следовательно, основу для дальнейшего здорового развития. У ребенка нет трудностей с питанием, нарушений сна и перенапряжения пищеварительного тракта. Если на этом этапе что-то идет не так, базовое доверие не может быть сформировано. Вместо него дело доходит до базового недоверия по отношению к жизни в целом. От качества первичных отношений к тем, кто ухаживает за ребенком, зависит чувство личностной идентичности.

Младенец, которого использовали в интересах взрослых, переживает обрушение надежды и веры. В общем можно сказать, что жертвы инцеста всегда имеют дело с кризисами любви, доверия и веры.

В соответствии с системой чакр и целями развития по Эриксону мы можем сформулировать цели терапии на этом этапе — это кризисная интервенция. Ребенок, который находится в остром бедственном состоянии, должен быть защищен от дальнейшей эксплуатации.

При работе со взрослыми саморазрушительное поведение достигает настолько большого масштаба, что возникает риск самоубийства и должна быть создана основа для физической и эмоциональной безопасности. Клиентка должна научиться заботиться о своем теле. Прекращение употребления наркотиков, достаточный сон, питание и двигательная активность являются важными вопросами на данном этапе. Все потребности, касающиеся самосохранения (например, способность устроиться на работу, жилищная ситуация), относятся к терапевтическому процессу. На этом этапе терапевты в основном консультируют и помогают изменить поведение. Это важно, особенно когда речь идет о замене саморазрушительного поведения на конструктивное и самоутверждающее.

В защищенном терапевтическом пространстве начинается процесс, позволяющий воспринимать ощущения и распознавать чувства. Решение, насколько далеко можно зайти, всегда остается за клиентками.

2 уровень

Вторые «ворота в человеческое сознание», как Юнг называл чакры, находятся в нижней части поясничного отдела позвоночника и называется сакральная (крестцовая) чакра, свадхиштхана. Она воплощена в половых железах и управляет сексуальностью и отношениями с окружающими людьми. По Юнгу, эта чакра имеет дело с бессознательным, с возрождением и разрушением. Эта чакра также известна как центр физических и эмоциональных реакций и связана с непосредственным удовлетворением потребностей. Фиксации на этом уровне, как правило, проявляются как аддиктивное поведение.

Люди, для которых эта чакра является определяющей, чувствуют необходимость вступать в отношения. Пострадавшие от инцеста бессознательно ищут возможность получить корректирующий эмоциональный опыт с терапевтом, при этом они особенно подвержены опасности быть использованными, если могут выразить свое желание близости только через сексуализацию отношений.

По Эриксону, во втором периоде развития речь идет о холдинге и отпускании, об автономии или стыде и сомнении. Чувствуя, что владеет собой, человек развивает осознание своей воли; переживая потерю самоконтроля и опыт подчиненности, он ощущает сомнения и стыд. Этот период влияет на поведение человека в его привязанностях.

Аналогично в терапии происходит поддержка автономии и контроля собственных эмоций. Здесь используются структурирующие психотерапевтические методы, например, ведение дневника и ролевые игры. Для процесса исцеления также очень важны когнитивные техники, улучшающие тестирование реальности. Все, что служит расширению социальной компетентности, относится к этому уровню терапии. Участие в группах самопомощи и личное общение в своем социальном окружении могут обеспечить эмоциональную поддержку и являются важными шагами на этом этапе.

3 уровень

Третья чакра, манипура, находится в области солнечного сплетения и связана с интеллектом, с Эго, волей, витальностью и властью. Человек под влиянием этой чакры всегда ищет что-то новое, не перерабатывая в нужном объеме старое, разделяет внутреннее и внешнее, голову и сердце, субъект и объект. Жертвы инцеста знакомы с этим специфическим расщеплением между мышлением и чувствами, духом и телом.

В связи с этим периодом Эриксон говорит об идентичности и инициативе или вине и неполноценности. Это возраст от трех до пяти лет, когда ребенок осваивает самые разные вещи и покоряет мир. Ребенок радуется собственной активности или переживает чувство вины, когда у него не получается исполнить свои желания и успешно завершить действия. Брайант увязывает этот уровень с психологией Адлера, так как речь идет о власти, соперничестве и ревности.

В терапии этот уровень затрагивают все те методы, которые укрепляют Эго, придают уверенности в себе и создают новую идентичность за пределами роли жертвы. Теперь работа идет более открыто, полезными терапевтическими стратегиями оказываются гештальт-терапия и то, что в юнгианской психологии называется работой с тенью. На этом этапе травма переживается заново со всеми сопутствующими ей чувствами страха и гнева. К терапевтическим целям относятся интеграция ранее отщепленных воспоминаний и чувств, что делает неизбежным интенсивное горевание. Хорошо подходят все методы, которые снижают напряжение, особенно важным является восстановление контакта с телесностью и новое отношение к своему телу. Юнг указывает, что в области третьей чакры мы достигли центра, где происходит трансформация, ведь мы находимся в самом пламени эмоций. Любые формы творческого самовыражения, будь то песочные картины или спонтанная живопись, поддерживают этот процесс трансформации.

4 уровень

Четвертая чакра — сердечная, анахата, место сочувствия и любви. Люди, для которых сердечная чакра является определяющей, глубоко чувствуют, стремятся к любви, им нужно ощущать свою причастность. Здесь мы вступаем в отношения с нашей способностью любить, учимся принимать себя. Уменьшается и прекращается блокирование себя. На третьем уровне укрепились Эго и личностная идентичность, и в анахате мы приходим к самости. По Юнгу, здесь начинается индивидуация. Если сердечная чакра не открывается, человек остается эмоционально закрепощенным. Открытие этой чакры всегда приводит к процессу трансформации и более высокому уровню сознания.

Брайант сопоставляет эту чакру со следующим эриксоновским периодом: близость или изоляция. По Эриксону, на этом этапе человек должен быть способен к самоотдаче без страха утраты своего Я. Опасностью этого этапа становится самоизолирование, то есть избегание контактов, которые могли бы привести к опыту интимности в отношениях.

Для пострадавших от инцеста здесь находится поворотный пункт развития, который может стать экзистенциальным прорывом при условии поддержки этого процесса в терапии. Гуманистическая психология и логотерапия В. Франкла являются существенными, когда необходимо осознать различные смыслы своей жизни. На этом этапе терапии изменяются отношения с семьей. Женщины чувствуют поддержку со стороны других пострадавших, прекращается ощущение полной изоляции и усиливается мужество вступить в конфронтацию, прекратить молчание. На этом этапе терапии женщины стремятся к конфронтации с людьми, которые их эксплуатировали. Те, кто очень интенсивно включился в трансформационный процесс, завершают отношения, которые носят характер злоупотребления. Многие начинают общественную работу по теме инцеста, организуют просветительские акции и проекты, потому что сумели интегрировать травму в свою жизнь.

5 уровень

В то время как в сердечной чакре собраны энергии любви, пятая горловая чакра, вишуддха, проявляет высшую креативность человека. Блокированность этой чакры оборачивается хронической депрессией и стагнацией, так как на этом уровне речь идет о самовыражении и творчестве. По Эриксону, этот период соответствует развитию креативности или застоя. Под этим термином Эриксон понимает продуктивность и творческое в человеке, которое ведет к постепенному расширению интересов Эго. Если такого обращения к «последним вещам» нет, это может дойти до обнищания личности.

На этом этапе особенно уместны экзистенциальная психотерапия и трансперсональные терапевтические техники. Юнгианская психология и «воля к смыслу», по Франклу, соответствуют потребности в духовных ориентирах на этом уровне развития. В каждый последующий уровень развития были интегрированы все предыдущие, но теперь добавляется кое-что новое, сознание расширяется, переживается целостность.

6 уровень

Чакра аджня расположена на лбу и ведет нас, по Юнгу, к отдаленному будущему, которого мы еще долго не достигнем. Здесь речь идет уже не об Эго, а об осознании всего сущего и энергии как таковой. В связи с этим мы говорим о феномене «третьего глаза», месте интуитивного знания, способности к визионерскому восприятию.

В модели Эриксона, прежде всего, говорится о развитии Эго, а этот уровень соответствует такой цели как интегрированность. Ее можно понимать как соотнесенность Я с внутренним ядром, самостью. По Эриксону, только человек, который в глубине своей души заботится о вещах и о людях, пожинает плоды этого жизненного периода. Интегрированность означает для него, что Я уверенно воплощает смысл и порядок своей жизни. Человек на этом уровне принимает свой жизненный путь таким, какой он есть. Те, кто не преодолевает этот кризис, переживает отчаяние вместо интегрированности, страх смерти вместо ощущения полностью прожитой жизни.

Люди, достигшие такого уровня развития, редко встречаются в терапии, чаще они ищут духовного учителя. Духовные практики, медитации сопровождают этот путь развития, сходный с путем мистиков или йогов.

7 уровень

Коронная чакра, сахасрара, считается центром духовной воли-к-бытию. Она имеет отношение к просветлению и трансцендентна любой терапии. Для Юнга сахасрара находится за пределами человеческого опыта. В мистической традиции это описывают как переживание всеединства.

Практика терапии инцеста

При работе с жертвами инцеста особенно важно учитывать, что сначала устанавливаются надежные доверительные отношения с терапевтом и только после этого начинается работа над глубинными ранами. Клиентке должно быть передано ощущение безопасности: она начнет свой процесс, когда она будет готова позволить себе переживать. Она решает, какими будут направление и темп терапевтического процесса. Если она захочет прервать терапию, это решение нужно уважать.

8 исследованиях часто описывается, что некоторые женщины могут выдержать терапию только в виде отдельных этапов. Конечно, женщинам трудно сразу взять на себя инициативу, даже спустя годы после того, как у нее появилась такая возможность. Они научились избегать ответственности и пытаются повторить этот паттерн в терапии. Нарушения границ обычно обнаруживаются слишком поздно, поэтому терапевт должен быть к этому особенно внимателен и поддерживать женщин в осознании их ответственности за себя и собственный авторитет.

При любых обстоятельствах мы должны уважать психологическую и физиологическую толерантность клиентки к фрустрациям. Мы должны помнить, что боль может достичь такой силы, что станет почти невыносимой. Вот почему ход драматического процесса реактивирования травматических переживаний детства должен определяться и управляться только самой клиенткой. Рискованно, если терапевт назначает время, когда женщина «может интегрировать в свое настоящее незавершенный и нарушенный процесс из своего прошлого»[119]. Такая форма терапевтического вмешательства означает для меня повторное травмирование. Некоторые терапевты могут подталкивать клиенток к тему, чтобы они как можно быстрее справились с травмой, тем более что у женщин есть такая потребность — поскорей оставить позади свое прошлое. Я думаю, что женщинам нужно очень много времени, чтобы интегрировать свой опыт. При терапевтическом сопровождении нам нужно идти на цыпочках, чтобы верно дозировать интервенции. Позволить самим женщинам определять их процесс так же важно и необходимо, как установить в терапии четкие границы и не позволять клиенткам соблазнять нас вследствие их недостаточного осознания терапевтических границ. Ответственностью терапевта является уважение к сексуальным, физическим и психическим границам клиентки, даже если сами они еще не могут этого воспринимать. Одна женщина из группы самопомощи выразила это очень четко: «Жертва инцеста должна сначала научиться, как ей узнать, где ее границы и, прежде всего, как их ощущать. Попытки соблазнить терапевта на нарушение границ происходят в основном бессознательно, это требует от терапевта высокой эмпатии».

Многие женщины переживают терапию как повторение старых ситуаций зависимости. Различия во власти и знаниях между клиенткой и терапевтом напоминает детско-родительскую ситуацию и пробуждает соответствующие потребности в защите и руководстве. Терапевты должны осознавать, что им приписывается очень большое могущество. Велик риск использования терапевтом экстремальной зависимости жертв инцеста и его авторитарного поведения. Однако в терапии необходимо избегать любого давления на клиентку, иначе границы снова будут нарушены.

Я опросила многих женщин, что для них было важным в терапии. Участницы группы самопомощи написали мне, чего они хотели бы от своих терапевтов. Возможно, следующий перечень окажется полезен для тех, кто работает с пострадавшими от инцеста.

Я хотела бы,

— чтобы меня уважали как полноценную личность, а не навешивали бы ярлык больной и неизлечимой;

— чтобы мне не прописывали лекарств;

— чтобы в меня вселили веру в исцеление;

— чтобы мне верили, даже когда я рассказываю ужасные вещи;

— чтобы меня и мои переживания воспринимали всерьез;

— чтобы реальные события не считали фантазиями;

— чтобы инцест не обесценивали;

— чтобы мои терапевты понимали, что такое сексуальная эксплуатация;

— чтобы меня расспрашивали об инцесте;

— чтобы мне помогли выразить то, для чего у меня нет слов;

— чтобы понимали мою недоверчивость;

— чтобы меня поддерживали и помогали освободиться от стыда и вины;

— чтобы мне передавали ответственность и оставляли свободу выбора;

— чтобы ко мне относились непредвзято и не осуждали;

— чтобы мне разрешали сказать «нет» и быть критичной;

— чтобы со мной вели себя открыто и честно;

— чтобы терапия не была «пустым зеркалом»;

— чтобы меня не делали ответственной за инцест;

— чтобы меня не принуждали к прощению;

— чтобы терапевт был крепким и мог выдержать мой гнев и отчаяние;

— чтобы меня защитили от собственной разрушительности;

— чтобы терапевт не застревал только на разговорах, а поощрял бы меня к творческому самовыражению;

— чтобы меня не касались без разрешения;

— чтобы меня поощряли и поддерживали, когда я хочу участвовать в группе или общественной работе;

— чтобы меня не бросали, даже если мне нужно бесконечно много времени.

Многим женщинам пришлось долго искать, прежде чем они нашли терапевтическое сопровождение, которое поддерживает процесс исцеления. Я призываю всех женщин, которые находятся в неудовлетворительных терапевтических отношениях, прекратить их, перестать годами воспроизводить в них сценарий своего детства — неумение «встать на ноги» и запрет покидать.

Женщина, которая сделала такой решительный шаг, пишет: «Все же я попыталась еще раз — и я думаю, что это мне тоже удалось. Я теперь знаю, что очень трудно найти подходящего терапевта. Искать — это единственное решение, не сдаваться, даже если в десятый раз не получилось. Так или иначе это тоже укрепляет, и кривые пути в этом деле не бывают напрасными, я убеждена».

Из этого перечня пожеланий можно выделить некоторые темы в терапии инцеста, которые являются важнейшими для пострадавших. Они также были выделены и сформулированы в работе Сгрой[120]:

1. Почему это произошло со мной? Виновата ли я в этом? Почему я не постаралась это прекратить? Почему я не защищала себя от этого лучше?

2. Что на самом деле произошло со мной? Было ли на самом деле то, что меня эксплуатировали, или я это лишь вообразила? Придумала ли я насилие над собой, чтобы сделать себя интересной, или это был сон, который я перепутала с реальностью? Действительно ли я уже знаю все, что со мной произошло, или я должна считаться с тем, что в терапии вспомнится намного больше? Возможно, я безумна, раз не могу избавиться от мыслей о насилии?

3. Почему я молчала? Почему я не рассказала другим членам семьи, чтобы они защитили меня? Я хранила тайну, потому что мне это было выгодно, потому что мне это нравилось? Почему мне все еще так трудно кому-то об этом рассказывать? Чего я боюсь?

4. Это клеймо на всю жизнь? Могут ли другие заметить, что я — жертва инцеста? Возможно ли вообще исцеление? Могу ли я нравиться кому-нибудь, если он будет знать, что я была жертвой насилия?

5. Почему я не могу быть в нормальных отношениях, как другие люди? Почему я чувствую себя чужой в любом обществе? Почему я не могу перестать думать, что я неудачница?

В терапии инцеста мы пытаемся проработать целый ряд вопросов. При этом нам необходимо хорошо понимать и опосредовать когнитивные процессы, происходящие у пострадавших. Этот просветительский, обучающий аспект особенно важен в терапии инцеста. Предполагается, что терапевты имеют прочные и ясные знания на тему злоупотреблений.

Теперь я подробнее остановлюсь на некоторых аспектах работы с женщинами, пережившими сексуальную эксплуатацию.

Разоблачение и конфронтация

В каждом терапевтическом процессе взрослой жертвы сексуальной эксплуатации рано или поздно возникает вопрос, как пострадавшей следует вести себя по отношению к остальным членам семьи. Семейные встречи, праздники и дни рождения переживаются жертвами как подавляющие события, потому что неизбежны встречи с преступником. Неучастие в семейных торжествах часто приводит к неудобным вопросам, которые также создают стресс. Вот почему многие женщины хотят выйти из этой гнетущей обстановки и прервать, наконец, многолетнее молчание об инцесте.

Матери особенно боятся, что их маленькие дети могут подпасть под эксплуатацию того же преступника, и чувствуют внутреннее давление объяснить, почему они никогда не позволят своим малышам ночевать у бабушки и дедушки. Забота о собственных детях может подвигнуть женщин на то, чтобы открыть секрет своим детям. Часто матери принимают решение вполне открыто сказать своим детям в зависимости от их уровня развития, что они имеют право защищать себя от нежелательных касаний, даже если это делают близкие члены семьи. Матери, которые сами были жертвами инцеста и смогли справиться с эксплуатацией, знают, как они могут защитить своих детей наилучшим образом. Однако в моей практике были матери, которые еще не зашли в проработке своей травмы настолько далеко, чтобы не стесняться лишить ребенка контакта с бабушкой и дедушкой. Они чувствуют себя обязанными поддерживать такой контакт. Тем не менее надо однозначно сказать, что ни одна женщина не обязана предоставлять контакт с внуками своему отцу, который издевался над ней, когда она была ребенком. И ее дочь ничего не потеряет, если ее контакт с преступником будет ограничен. Это иллюзия — полагать, что преступник поведет себя с внучкой иначе, чем с дочерью, и не станет снова совершать преступление. Каждая мать имеет право противостоять семейной воле и действовать только в интересах своих детей. Матери нуждаются в особой поддержке того, что они имеют право устанавливать границы. Они должны знать, что отстаивание границ является жизнеутверждающим делом.

В ходе терапии некоторым женщинам становится ясно, что своим молчанием они подчиняются неписаному семейному закону. Табу открыто говорить об эксплуатации и насилии в семье усиливает атмосферу подавления, власти и страха. Обязательство молчать — часть травмы сексуальной эксплуатации, потому что молчание изолирует, приводит в замешательство, усиливает стыд.

Таким образом, решение выйти из оцепенения и прервать, наконец, многолетнее молчание является важным шагом в процессе исцеления жертвы инцеста. В то же время этот шаг, как и многое другое, может оказаться откатом назад, повлиять антитерапевтично, стать разрушительным и полностью обескураживающим. Книги по самопомощи и научно-исследовательская литература поднимают эту тему, чтобы предоставить помощь пострадавшим в принятии такого решения. Все согласны с тем, что решение сообщить семье об инцесте или конфронтировать с преступником должно быть очень тщательно спланировано и подготовлено. Опираясь на свой опыт и на данные литературы[121], я хочу обсудить некоторые важные положения.

Решение, имеет ли смысл конфронтация, должна принимать только сама женщина. Никому не следует подталкивать ее к этому ни через групповое давление, ни через представление о том, что терапевт ожидает от нее такого шага. Важно не начинать с пострадавшей женщиной разговоры о том, что она должна сказать семье о произошедшем, чтобы по-настоящему исцелиться. Нет такой закономерности, что терапевтические цели достигаются только путем конфронтации с преступником и остальными членами семьи. Также требуется большая осторожность, если другие члены группы с энтузиазмом рассказывают о своем опыте раскрытия тайны, вызывая цепную реакцию в других участниках и тем самым предъявляя им сверхтребования, ведь они находятся на другом этапе своего процесса исцеления.

Я считаю, что вся тема конфронтации относится к более поздней фазе терапии, так как требует большой стабильности пострадавших. Прежде всего, должно быть достигнуто базовое доверие терапевту, создано социальное окружение, поддерживающее более высокую самооценку женщины, которую уже не так легко уронить. Важно, чтобы женщины научились хорошо защищать себя, чтобы их отношение к инцесту в плане ответственности за него было четким, чтобы было достаточно места для выражения гнева и печали. Только когда уже нет угрозы саморазрушительных реакций или масштабного расщепления, только когда опыт эксплуатации стал настолько интегрирован в жизнь, что обвинения и отвержение семьи не пошатнет собственную идентичность, женщина может приступить к трудной задаче конфронтации.

Молчание может быть прервано по-разному. Во-первых, пострадавшая может открыться человеку за пределами терапии, например, подруге, которая может выслушать и поверить жертве инцеста. Благодаря этому шагу женщина выходит из тюрьмы, которой для нее является инцест. Суметь сказать об этом — это, возможно, начало нового опыта по преодолению стыда и изоляции. Велика вероятность того, что ее друзья и партнер более открыты к ее истории, чем семья. Вот почему имеет смысл сначала открыть свой секрет тому, с кем она ощущает себя безопасно, от кого чувствует к себе уважение. После этого она может попытаться представить себе, кто в семье способен ее понять. Это может быть дальний родственник, «белая ворона» в семейном клане, эксцентричная тетушка, которая уже давно отдалилась от семьи, или сестра, с которой у пострадавшей хорошие отношения и от которой чувствуется какая-то поддержка. Если ясно, с кем женщина хотела бы поговорить, важно хорошо проверить ее собственную мотивацию. Что я ожидаю от этой откровенности? Какие надежды я связываю с ней? Насколько реалистичны мои ожидания? Что я получу и что потеряю? Что самое худшее может после этого со мной случиться? Как я буду с этим справляться?

В терапии на имагинативном уровне, то есть в воображении, могут быть воспроизведены все возможные реакции. Очень важно при этом конкретно продумать, в какой последовательности раскрывать тайну. Возможно, женщина будет вытолкнута из семьи, лишена наследства, от нее могут отвернуться те члены семьи, на контакт с которыми она как-то рассчитывала. Они могут посчитать женщину безумной, высмеять ее, обвинять во лжи. Может быть, это станет ударом для матери, она может заболеть, подать на развод, а отец может покончить жизнь самоубийством… но если вообще ничего не произойдет, то женщина почувствует себя обманутой дважды. Достаточно ли сильна женщина, чтобы не отнести это на свой счет, не обвинить себя в возможном самоубийстве? Может ли она передать ответственность за такой поступок тому, кто его совершил? Может ли она выдержать, если выяснится, что мать и отец предали ее, что он никогда не был доброжелателен к ней?

В терапии необходимо обсуждать самые глубинные желания, связанные с конфронтацией. Часто они оказываются иллюзиями, с которыми трудно распрощаться. Когда желания озвучены и восприняты серьезно и с пониманием, возникает сопереживание к мечтам о том, чтобы преступник осознал свою вину, попросил прощения, чтобы мать признала, что недостаточно защищала свою дочь и что ей жаль, что она не предотвратила нападений своего супруга на дочь и потребовала объяснений от своего мужа, чтобы семья воссоединилась и все было бы хорошо. По своему опыту работы с пострадавшими от инцеста, я должна сказать, что такие мечты появляются у каждой, но, к сожалению, реальность чаще всего оказывается совершенно другой, за некоторыми примечательными исключениями. Мечта суметь все-таки изменить родителей, подтолкнуть их к терапии и надежда, что когда-то однажды, наконец-то, они по-настоящему признают и поймут дочь, встречается не только у жертв инцеста. Однако здесь особенно важно принять во внимание вероятное отрицание и обесценивание со стороны родителей.

Даже если женщина внутренне готова к тому, что ее желания и ожидания не сбудутся, у нее все-таки может возникнуть чувство удовлетворения, что она наконец-то однажды себя защитила, выдвинула требования, отстояла свои права. Она может дать понять, что считает справедливым, если отец будет оплачивать ее терапию, что больше не хочет никаких объятий или поцелуев и т. д.

Возможно, эти рассуждения проясняют, что раскрытие тайны и конфронтация могут иметь подлинно терапевтический эффект, только когда женщина делает это ради себя. Она должна быть уверена в том, что не ждет подтверждения своей травмы от членов семьи, что ее собственного опыта для нее достаточно и она не зависит от мнения других людей об этом. Когда для нее речь идет о том, чтобы выйти из состояния беспомощности, когда она хочет освободиться от стыда, вины и ответственности, то правдивый рассказ о том, что произошло, может стать важным шагом на ее пути к исцелению, укрепить ее самоуважение. Осознание того, что она сознательно ставит себя вне молчаливо признанных семейных правил, может дать ей новое ощущение свободы и автономии.

Если женщина ничего не ждет от других членов семьи, остается только то, на что она больше не смеет надеяться, например, на иной контакт с матерью. Собственная открытость женщины позволит другим членам семьи сообщить о своем опыте сексуального насилия. Открытость по отношению к случившемуся также может защитить младших братьев и сестер от будущего сексуального насилия или прекратить уже существующее.

Желательно подробно себе представить, как, когда и где должен состояться такой разговор. Где я чувствую себя безопасно? Нужен ли мне свидетель или поддержка, чтобы провести разговор с семьей? Ролевые игры или записанные диалоги отлично подходят, чтобы почувствовать себя увереннее, что необходимо для такой встречи. Это особенно верно для ситуаций, когда женщина не только хочет поделиться с остальными членами семьи тем, что с ней случилось, но когда она сознательно ищет конфронтации с насильником, когда она хочет спросить его прямо, что заставило его так ранить ее. Конфронтации предполагают, что женщина хорошо проработала собственные чувства, что вина и стыд из-за ее возможного сексуального возбуждения уже позади. Противостояние с преступником несет в себе особенно высокий риск насильственной реакции. Тщательное предварительное рассмотрение возможных последствий является крайне необходимым. Насколько предсказуемым или непредсказуемым является насильник, вел ли он себя насильственно ранее? Чувствую ли я себя достаточно защищенной, если я покину родительский дом? Следует ли мне бояться его мести? Имеет смысл сделать подробный план, к кому женщина обратится после конфронтации. Может быть, ей понадобится дополнительный час терапии, может быть, она не захочет провести ночь в своей квартире в одиночестве, возможно, после этого она решит уехать, чтобы создать пространственную дистанцию. Эти вопросы должны быть подробно обсуждены ЗАРАНЕЕ, так как на деле конфронтация происходит тяжелее, чем женщина себе представляет. Есть большой риск возвращения к саморазрушительному поведению, которое уже было преодолено. Возможно, женщина больше не сможет обратиться за помощью и поддержкой, потому что черная дыра, в которую она провалится, ее полностью парализует.

Группы самопомощи, терапевтические группы в сочетании с индивидуальной терапевтической работы могут подготовить к тому, что конфронтация станет для женщины испытанием ее сил, которое укрепит ее в том, что она больше не жертва.

Отвоевание сексуальности

Терапия инцеста для меня часто имеет характер поисковой экспедиции. Люди, пережившие сексуальное насилие, утратили очень много того, что им необходимо в жизни. В терапии важно заново найти потерянное, восстановить свои права на это и освоиться в обращении с ним. Речь идет, прежде всего, о теле, том месте, которое повреждено, подавлено и беспомощно.

Я привожу слова Владимира Ильина, которые точно отражают то, что приводит жертв инцеста к самой сердцевине их страдания:

«Утрачивая свое тело, я теряю себя самого. Если я нахожу свое тело, я нахожу и себя. Если я двигаюсь, я живу и привожу мир в движение. Без этой плоти я не я, я — это моя плоть… Тело — начало и конец моего существования».

Жертвы инцеста переживают правду этих слов с обратным знаком: тело является отправной точкой их ненависти к себе, источником подавленности и самоотчуждения. Большинство женщин ведут настоящую битву за свое тело и свою сексуальность. Отвоевание утраченной территории отнимает много сил и времени. Терапия может сопровождать этот процесс на различных уровнях. Во-первых, речь идет о том, чтобы женщина осознала, какой у нее сложился образ собственного тела. После упражнений на расслабление я предлагаю вообразить путешествие по телу, при котором она обращает внимание на различные зоны тела, на его самую сильную и самую слабую часть, на самую чувствительную и уязвимую область, на ту часть, которую женщина больше всего хотела бы изменить, и на ту, которую она не хочет изменять ни в коем случае, на части, которыми она гордится и которые отвергает, потому что стыдится их… При глубокой релаксации женщина пытается предпринять в виде фантазии путешествие по своему телу и заново открыть для себя его внутреннее пространство.

Наконец, когда она уже может переживать свое тело целиком и могут быть интегрированы противоположные компоненты, я обвожу ее тело по контуру на большом листе рулонной бумаги и предлагаю женщине нарисовать разными цветами внутри него все то, что она переживала в теле во время упражнения. Картина, которая при этом получается, дает бесконечное число поводов для обсуждения на сессиях.

Терапевтам, которые не склонны работать с методами релаксации или дыхательными техниками, следует поощрять своих клиентов принимать в дополнение к индивидуальной терапии участие в группах, которые применяют такие техники. Таким образом, могут быть заметно ослаблены заблокированность и напряженность в теле.

В Бостоне есть терапевтические группы аэробики для переживших инцест, чтобы они могли выразить гнев и напряжение в движении и танце. Из телесно-ориентированной психотерапии жертвам инцеста, с моей точки зрения, подходят только те методики, которые являются более мягкими и не очень болезненными, потому что прямо конфронтирующие биоэнергетические техники часто переживаются как ретравматизация.

Поскольку пострадавшие женщины часто склонны не замечать своих физических потребностей, плохо питаются, мало спят, в терапии становятся важными все меры, способствующие более глубокому осознанию жизни собственного тела.

Терапия для меня всегда является заботой о теле, не в смысле современной телесной культуры, которая делает тело товаром и ориентирована на его работоспособность, а напротив, уходом за телом как выражением своей личности. Наше тело является частью личностной идентичности. Понятно, что жертвы инцеста чувствуют себя уязвимыми в своем оскверненном теле и находятся в поисках тела, которое станет им домом.

Как правило, это очень долгий путь — научиться принимать и доброжелательно относиться к телу, которое женщина ощущает как предательское. В этом могут помочь упражнения перед зеркалом, чтобы в безопасной обстановке заново познакомиться с собой и придать себе уверенности. Женщине снова и снова приходится делать выбор, слушать ли ей свое тело, какие сигналы оно ей посылает. Только так она может научиться прекращать ощущение диссоциации и выхода из тела. Одну из клиенток, которая явно становилась бесчувственной при обсуждении очень эмоционально заряженных вопросов и переставала ощущать свое тело, я просила сделать глубокий вдох и определить, что с ней происходит и в какой момент началось состояние бесчувственности. Когда мы стали говорить о том, что именно она внезапно ощущала как сильную угрозу, восстанавливался ее контакт со мной и она уже не чувствовала себя совершенно бессильной. В то же время это требует решительности и воли присутствовать «здесь и сейчас».

Чаще всего женщины описывают чувство оцепенения, до какой-то степени выхода из тела, когда они находятся в ситуациях, связанных с сексом, в которых они не могут очертить свои границы никаким иным способом, а только стать бесчувственными.

Поскольку вся сфера сексуальности имеет отношение к насилию, женщина должна найти совершенно новый вид сексуальных отношений с партнером, в которых она больше не станет вести себя пассивно-страдающим образом, а переживает себя как активную и действующую. По сути, она больше не позволяет делать себя объектом, а напротив, ощущает себя действующим лицом.

Пострадавшие от инцеста нуждаются в ходе терапии в информировании и поддержке их прав в сфере сексуальности. В литературе об инцесте и сексуальности[122] можно найти такого рода перечни, которые поддерживают женщин в осознании своих сексуальных прав. Например:

1. Я имею право сказать «нет» или сказать «да».

2. У меня есть право испытывать сексуальное удовольствие.

3. У меня есть право самой устанавливать пределы в сексуальности.

4. Я имею право говорить со своим партнером об инцесте.

5. У меня есть право проявить сексуальную инициативу.

Только если женщины научились выражать свои желания, если они могут разграничить свои и чужие желания, возникает шанс отойти от самоуничижения и от традиционной модели женской идентичности. Не только жертвам инцеста приходится отстаивать право иметь свои потребности и право на свое тело. Обсуждение изнасилований в браке очень четко показывает, что женщины должны прилагать особые усилия, чтобы защитить себя и выступить против использования их тела. Так как телесность очень рано травмирована сексуальным насилием в детстве, пострадавшим женщинам становится труднее сформировать позитивный образ своего тела.

Терапия может стать местом, где происходит не только рефлексия самопонимания женщины и изменяется ее поведение. В этом смысле поиск утраченного контакта с телом становится поиском своей истинной самости, ведь любая терапия, в которой идет работа с телом, обращается ко всей личности.

Сексуальное просвещение особенно необходимо в терапии инцеста, так как спутанность, вина и изоляция вследствие ранней сексуальной эксплуатации приводят к состояниям зависимости, беспомощности и безнадежности по отношению к сексуальному опыту. Искаженные представления о том, что является нормальным и извращенным, должны быть откорректированы.

Женщинам нужно сообщать, что флэшбэки не будут длиться вечно, хоть и становятся интенсивнее при проработке темы инцеста. Поскольку симптоматика часто обостряется, когда определенные проблемы возвращаются в сознание, необходимо подготовить женщин к тому, что это является частью естественного процесса исцеления. Весь спектр таких непонятных и изматывающих симптомов, как боли в животе, боли и инфекции в области половых органов, рвота, приступы удушья, нередко усиливаются на этапе проработки проблем сексуальности. Нам необходимо поощрять настойчивость женщин, подчеркивать, что, по опыту, эти симптомы пройдут, когда мы продвинемся в проработке и интеграции травмы. Эти реакции следует понимать как исцеляющий кризис, в котором проявляется борьба за предстоящие изменения.

Молодая женщина впала в панику, когда вдруг ей пришлось, как под принуждением, мастурбировать, потому что она не смогла найти никакого другого способа по-настоящему расслабиться. Другие женщины беспокоились, потому что считали себя совершенно асексуальными и боялись утратить желание навсегда. Я могу лишь снова и снова повторять, как важно создать в терапии пространство, в котором женщины могут ощутить то, что для всех эмоций есть место, что их слушают и слышат. Принимающая и открытая позиция терапевта может служить им примером для подражания в том, чтобы быть к себе более толерантными.

Особенно много поддержки нужно женщинам, когда они говорят о сексуальных фантазиях[123], которые им необходимы для самостимуляции. Ужас, стыд и ощущение нечистой совести из-за того, что они могут возбуждаться только от «ненормальных, болезненных фантазий», часто встречаются в практике. Велико бывает замешательство в связи с тем, что приходится фантазировать о насилии и повторении сексуального унижения, чтобы вообще почувствовать влечение. Некоторые женщины сообщают, что они мастурбируют при чтении самоотчетов изнасилованных женщин и находят возбуждающими сцены, в которых дети подвергаются сексуальному насилию. Они считают себя заслуживающими всяческого осуждения, бесконечно испорченными и видят в этих фантазиях и поведении лишь подтверждение того, что преступник был прав, когда презрительно говорил, что еще ребенком она была похожа на шлюху и сама хотела всего этого. Неопределенность возникает и насчет того, являются ли они мазохистками, раз для удовлетворения им нужны фантазии о физическом и психологическом насилии. Миф о том, что женщина после сексуальной эксплуатации якобы является скрытой мазохисткой, которая и не хочет ничего иного, в терапии должен быть разоблачен, необходимо предоставить информацию об обусловливающих взаимосвязях. Для многих жертв инцеста насилие неразрывно связано с сексуальностью, ведь обстоятельства, в которых мы получаем первый сексуальный опыт, могут очень сильно влиять на дальнейшую жизнь. Когда впервые в жизни женщина ощущает генитальное возбуждение и это чувство сочетается с жестокостью и унижением, то ей будет крайне трудно чувствовать удовольствие и боль отдельно. Эта роковая связка стимула и реакции, сексуального насилия и сексуального удовольствия, является выученным процессом обусловливания. Сначала женщины должны научиться не чувствовать себя виноватыми за это. Они не выдумали эти фантазии, но были вынуждены иметь с ними дело из-за опыта эксплуатации[124]. При работе с этими вопросами я предлагаю своим клиенткам читать что-либо на тему так называемого «женского мазохизма» или о различиях между реальными сексуальными желаниями и сексуальными фантазиями. Инцест всегда приводит к неопределенности и путанице в сфере сексуальности. Таким образом, в терапии часто стоит задача достичь нового понимания сексуальности, увидеть ее в ином свете.

Женщины, подвергшиеся насилию, особенно часто страдают от флэшбэков. Я хотела бы кратко разъяснить этот вопрос. В самых разных ситуациях при переживании сексуальной близости женщины ощущают как нападение возникновение образов, запахов или звуков, которые напоминают им о пережитой эксплуатации, и это быстро гасит все сексуальное желание. Часто возникает отвращение и боль; женщины отталкивают своих партнеров или прибегают к привычным защитам. В терапии оказалось очень полезным совместное составление списка триггеров, которые активируют опыт раннего насилия[125]. Например:

— запахи (алкоголь, пот, сигареты), — места (спальня, ванная комната, кровать), — звуки (стоны, громкое дыхание, ласковые слова), — определенное время дня или жесты могут вызвать панику или рефлекс «мнимой смерти».

Если эти триггеры определены, женщина может обсудить со своим партнером, как с этим быть. Например, следующих условий можно избежать или принять во внимание: не курить и не пить спиртное перед сексом, во время сексуального сближения быть в гостиной, а не в спальне, изменить время, чтобы быть не в темноте, а при дневном свете.

Все способы поведения, которые могут быть оптимально проконтролированы, обычно не вызывают страха; в том числе, например, женщина может взять на себя инициативу при занятии любовью, выбрать то положение, в котором она чувствует себя не такой подчиненной, и сказать «нет», если она чувствует себя небезопасно. Именно в сфере сексуальности женщины часто под давлением правила «Кто сказал А, тот обязан сказать Б» чувствуют себя не вправе прекратить секс, если до этого выразили такое желание.

Партнеры пострадавших от инцеста часто ощущают себя жертвами, чувствуют себя обманутыми, раз нет переживания «нормальной» сексуальности, и страдают от того, что постоянно могут быть приняты за насильников. Их эмпатию сменяют такие сильнейшие эмоции, как гнев и разочарование, капитуляция. Мне кажется, никак не обойтись без того, чтобы пара научилась говорить друг с другом, чтобы они вместе приближались к более глубоким и свободным сексуальным отношениям. Сексуально травмированная женщина нуждается в партнере, который ее поддерживает и эмоционально откликается. Она хочет быть рядом с человеком, который считает, что она чего-то стоит и что качество отношений определяется не только сексуальностью; она ищет нежности, которая не является исключительно прелюдией полового акта. Этим женщинам нужны партнеры, которые уважают ее «нет» и не осуществляют свое право на секс, ссылаясь на супружеский долг. Когда пострадавших от инцеста опрашивали о том, чего они хотели бы от своих партнеров, они снова и снова отвечали, что им нужна любовь, терпение и уверенность, что партнер не чувствует себя отверженным из-за того, что у женщины когда-то был инцест.

Сами женщины должны постоянно работать над тем, чтобы осознавать различия между «тогда» и «сейчас», между преступником и партнером. Велик соблазн обрушить весь гнев и вину на партнера, в то время как настоящий преступник будет избавлен от этого. Часто женщины презирают своих мужей за их сексуальные потребности, забывая, что сексуальное желание является естественным. Все разговоры вращаются только вокруг сексуальности, а остальное — привязанность, красота в отношениях — выносится за скобки.

Партнер тоже нуждается в поддержке и подтверждении того, что любим, что ему не нужно будет вечно мириться с жизнью без секса. Он должен чувствовать, что женщина хочет изменить свое состояние и ищет новый подход к сексуальности. Он также хочет, чтобы его чувства и потребности были восприняты всерьез. С другой стороны, для него важно понимать, какие именно границы ему нельзя переходить. Его необходимо очень четко и однозначно информировать о потребностях жены или подруги, чтобы он не жил с постоянным ощущением, что он все делает неправильно.

Партнеры часто чувствуют, что от них ожидают слишком многого. Они должны быть терпеливыми, уметь слушать, утешать, поддерживать, в то время как сами чувствуют себя слабыми, беспомощными и отверженными. Я хочу призвать партнеров к поиску терапевтической помощи, особенно если они чувствуют, что относят сексуальное избегание их партнерш на свой счет и не справляются со своими реакциями на это.

Возвращение чувственности

Любой, кто был ранен в самое сердце, знает, что такое ярость. Возможно, человек чувствует бессильную ярость или же убийственный гнев, который ужасает его своей деструктивностью. Даже если человек забыл, что однажды был расстроен до глубины души и сердит, его тело ничего не забыло. Все эмоции накапливаются и удерживаются в нем. В различные терапевтические методы входят упражнения, направленные на возвращение контакта сознания с этими архаичными эмоциями, потому что подавленный гнев делает человека больным.

Гнев и ярость многолики и всегда находят себе способ выражения. Большинство отсроченных последствий сексуальной эксплуатации связаны с гневом. За любой аддикцией, за любым саморазрушительным поведением стоит гнев. Самоубийство — запредельная степень гнева, направленного против себя.

Если терапия стала надежным средством, женщина осмеливается снять смирительную рубашку защит и выпустить наружу эмоции, накопленные в течение многих лет. Для нее становится важным опыт того, что ее ярость и гнев не разрушают тех людей, на которых они направлены, а также, что гнев, выраженный в терапевтических рамках, не приводит к безумию. «Гнев — это не магия, а чувство»[126]. Страх утраты контроля, страх трястись, кричать и впасть в панику блокируют естественное выражение гнева. Из страха перед яростью многие женщины предпочитают «заморозить» все чувства или спасаются бегством в наркоманию. Терапия может помочь этим женщинам научиться здоровому обращению с гневом и позволить себе в безопасной обстановке самые глубокие чувства, чтобы они, выходя из тьмы, расстались с ужасом.

Жертвы инцеста особенно избегают гнева, потому что чувствуют себя виноватыми и считают, что должны защищать преступника, так как боятся, что те, на кого они сердиты, их разлюбят. Они убеждены, что не имеют права на гнев, потому что им нравился отец, «несмотря на все это». Прежде всего, им необходимо разрешить себе быть сердитой. Гнев, выраженный словесно или физически, может сделать их свободными от зажимов вины. Жертвам инцеста нужен гнев, чтобы не сдаваться, чтобы вырваться из плена психологических деформаций. Как терапевты, мы должны поощрять их продолжать, когда внутри все грозит померкнуть. Мы должны верить в то, что они могут освободиться от своего бедственного положения, даже если они сами перестали в это верить. Мы должны доверять процессу исцеления, даже если у клиентки такого доверия еще или уже нет. Речь идет не о дешевом утешении, а об эмпатическом присутствии рядом.

Несмотря на то, что процесс исцеления требует переживания гнева и печали, люди сопротивляются тому, чтобы вернуться к этим состояниям. Существуют различные стратегии избегания возврата к эмоциям. Женщина может преуменьшать насилие как давно прошедшее, обесценивать степень сексуальной эксплуатации, уходить в рационализации. По тому, как срабатывают защиты, можно видеть, что менее болезненным оказывается жить со знакомыми симптомами, чем обнаружить правду, стоящую за ними. «Я» склонно сильно цепляться за привычный образ себя и мира и бояться нового. Нередко бывает, что сопротивление к изменениям превосходит ожидания человека, и чем оно больше, тем более болезненным может стать повторное проживание своего прошлого.

Нередко освобожденный, огромный гнев направлен против терапевта, потому что он воспринимается как враг, поскольку терапия угрожает интернализованной семейной системе и содержит своего рода требование отделиться от родителей. На данном этапе с удвоенной силой вновь заявляет о себе старая тенденция — позволить злоупотреблять собой и быть жертвой, чтобы внутренне остаться при родителях. Эта фаза терапии является критической и требует особенно много понимания от терапевта. Однако у меня был опыт постепенного выпускания наружу гнева и его пошаговой проработки; это может привести, в конечном итоге, к интеграции пережитого и сделает возможной сепарацию от идеализированных родительских образов.

Сплошь и рядом можно наблюдать тенденцию защищать родителей. Якобы нет никакого смысла протестовать против прошлого и неизменяемого; в конце концов отец тоже был жертвой своего собственного детства, а у матери будто бы не было никаких шансов адекватно защитить детей.

В своих книгах Алиса Миллер очень подробно обсуждает эту тему. Она описывает, как дети запрограммированы не замечать жестокого обращения со стороны родителей, как они учатся молча терпеть все унижения и насилие. У жертв инцеста это проявляется еще ярче: большой стыд привлечь преступника к ответственности, предъявить претензии родителям, признать ненависть к тому, кто изнасиловал душу. Они с удовольствием ссылаются на четвертую заповедь или на родительское требование простить.

Прощение

Вряд ли существуют жертвы инцеста, которые так или иначе не сталкивались бы с темой прощения, поэтому я хочу привести некоторые соображения на этот счет. Мне очень понятно возмущение многих женщин, когда друзья, семья или терапевт требуют от них прощения того человека, который их унижал, насиловал и эксплуатировал. Они восстают против того, что воспринимают как бесчеловечное, передавая обязанность прощать богу, который допустил инцест. Если от них требуют прощения, большинство женщин чувствуют себя еще раз лишенными права на гнев. Они чувствуют, что опять в чем-то обмануты.

В своей книге «Запретное знание» Алиса Миллер называет «моральный призыв к примирению с родителями неизбежным блокированием и параличом терапевтического процесса»[127]. Она также называет аргументы, которые приводят терапевты, своего рода педагогической манипуляцией, которая, в конечном счете, за счет пациентов защищает родительскую систему воспитания.

Мне кажется, имеет смысл обратиться к словарному определению глагола «простить», чтобы обратить внимание на значение нередких призывов к прощению: «Простить — действие, с помощью которого тот, кого обвиняет человек или бог, кается и отныне видится другими, как будто ничего не случилось; „извинить“ подчеркивает примирительную позицию извиняющего, однако, „прощать“ возвышается до произвольного прекращения долга»[128]. Я могу эмпатически понять женщин, которые не готовы простить сексуальную эксплуатацию, ведь именно из-за того, что зачастую преступник нисколько не раскаивается, они не хотят избавить его от своих обвинений. Они защищаются от того, чтобы признать тяжелое детство преступника его оправданием и освобождением от ответственности. Ни в коем случае нельзя сделать вид, что тогда ничего не произошло. Это было бы не прощением, а скрытой формой отрицания и избегания гнева, который стоит на пути исцеления.

«Истинное прощение ведет не мимо гнева, а через него. Только когда я могу возмутиться той несправедливостью, что со мной произошла, я могу признать преследование как таковое, могу переживать преследователя как такового и ненавидеть его, лишь тогда мне откроется путь к прощению. Подавленный гнев, ярость, ненависть только тогда перестанут зарождаться во мне, когда обнаружится история преследований в самом раннем детстве»[129]. Алиса Миллер считает, что после гнева и оплакивания своего детства человеку открывается путь к тому, что он, как зрелый взрослый, увидит ограничения своих родителей, следовательно, станет способен к подлинному сочувствию. Я не уверена, что каждый человек, который столкнулся с истоками своей личной эксплуатации, поймет «со временем, причем сам, лучше всего без воспитательного или религиозного поощрения» то, что «родители не могли иначе, потому что сами когда-то были жертвами»[130]. На мой взгляд, этот процесс зависит не столько от времени, сколько от сознательного решения дистанцироваться от прошлого, которое оказалось таким, и ничто на свете не может его изменить. Решение больше не позволять мукам детства господствовать в жизни пострадавшие от инцеста могут принять лишь тогда, когда почувствуют себя достаточно сильными, чтобы влиять на свою жизнь, когда центральное место в их жизни займет не насильник, а они сами. Это предполагает, что женщины достигли такого уровня своего внутреннего развития, когда им открывается принципиальная возможность выбора. Только когда женщина видит возможность самой решать, будет ли она до конца своей жизни застревать в отчаянии или сознательно возьмет на себя ответственность за свою жизнь, только тогда станет возможным «простить», что также означает «отпустить прочь».

Имеет смысл говорить о «прощении», только если имеется в виду «отпускание». Прощение лингвистически связано с отрицанием. Когда женщина сможет отказаться от любых своих ожиданий по отношению к преступнику и оставит свои самые иллюзорные надежды, что однажды он придет, признает свою вину, однажды наконец-то будет справедлив к ней и попросит ее о примирении, только тогда прощение может стать еще одним этапом процесса исцеления. Пока она настаивает, что преступник ей что-то должен, она по-прежнему связана с ним. Лишь когда она откажется от своих претензий к нему, что он должен искупить свою вину, только тогда примирение становится возможным.

Я считаю, что очень важно донести до жертвы инцеста, что это ее личное решение, как и когда она захочет «примириться» и «простить». Я считаю неправильным рассматривать «прощение» как терапевтическую цель. Женщины, которые не сделают этого шага, снова почувствуют себя виноватыми и плохими, потому что переживают свою неспособность простить как неудачу. Терапевтические программы[131], форсированно вынуждающие «простить», усиливают у женщин чувство, что они снова обязаны и что-то должны, к чему внутренне не готовы.

Эмоциональное состояние, которое позволяет «простить», не может быть навязано, так же как вера, любовь и надежда[132].

Горевание

Инцест для меня очень похож на опыт умирания. В обоих предельных ситуациях речь идет о сепарации и утрате, которая делает горевание неизбежным. Без способности печалиться мы многое теряем, потому что остаемся захваченными мертвым, давним прошлым и не можем делать никаких дальнейших шагов в развитии, в личностном росте.

При инцесте женщина теряет ребенка, которым когда-то была, а также образ ребенка, которым могла бы быть. Все, что для нее было ценно, отнято. Она живет в своем теле, как в изгнании, утратила идентичность, невинность, чувства, веру в справедливость в этом мире. Есть так много всего, на утрату чего она может жаловаться: потеря доверия, разбитые надежды на безопасную близость, ограничивающие свободу защиты, обрушение системы ценностей. Преждевременно выброшенная из детского рая, обреченная на стыд и вину, она ощущает умирание заживо. Никогда в жизни не было места для печали; в детстве она ее не выдержала бы. Однако, если она, взрослая женщина, по-прежнему не способна горевать, она также не способна жить. Единственный шанс на жизнь — пройти через горевание.

В терапии жертв инцеста очень важно использовать результаты исследований умирания и горевания. Кроме того, мой собственный опыт встречи со смертью и мое сопровождение умирающих научили меня тому, как важен принцип «Умри и стань!» в жизни людей. В последние годы греческий психотерапевт Йоргос Канакакис в своей книге и семинарах по работе горя убедительно показал[133], насколько глубоко «неспособность печалиться» блокирует жизненный процесс. Он говорит о душевных деформациях в отдельном человеке и в обществе в целом, вызванных запретом горевать. Пережившие инцест являются наглядным примером того, насколько разрушительной для жизни является подавленная печаль. В многолетнем избегании ощущений их тела становятся бесчувственными, потеря души приводит к оцепенению. «Наше зомби-поведение делает нас опасными для других людей и природы. Так как мы больше не можем чувствовать самих себя, от нас нельзя ожидать, чтобы мы чувствовали что-то относительно других. Ссоры, самонападения, прорывы разрушительной ярости, акты самонаказания чередуются с периодами глубокой депрессии и недовольства жизнью. Мы считаем себя ничтожными, не видим в будущем ни смысла, ни надежды»[134].

Горевание помогает нам отделиться от того, что с нами произошло. Работа горя связана с разграничением, то есть с темой, неизбежной и важной для пострадавших от инцеста, травмированных как раз уничтожением границ. При горевании человек воспринимает свои потери как потери и признает их. Скорбь заново конфронтирует человека со всем, что причиняло боль и ранило. При этом женщина восстанавливает контакт со своим внутренним ребенком, и заблокированная энергия может, наконец, снова свободно течь. Горевание и оплакивание содержат в себе огромный трансформирующий потенциал, так как человек может ассимилировать прошлое, ощутить его как принадлежащее ему и в этом смысле снова стать «целым». В скорби человек одолевает то, что обрушилось на него, и тем самым находит новое отношение к себе и миру. Если он позволит себе плакать, то вернется к себе. Скорбь открывает его сердце и смягчает его окаменение. Только через горевание он может освободиться и приблизиться к жизни и любви.

Вот почему горевание занимает центральное место в терапии. В первой фазе горевания я прорабатываю с женщинами все то, что они утратили. Называние и выявление всех потерь ставит под сомнение прежнее отрицание и вызывает мощные эмоциональные реакции. Некоторые женщины вообще впервые испытывают гнев и возмущение, у других возникает такое ощущение эмоционального хаоса, что они почти теряют дар речи, а их тело реагирует сильнейшими симптомами. Для терапевта важно быть готовым к тому, что в этот момент может случиться кризис, потому что сейчас, возможно, женщина впервые эмоционально переживает судьбоносность инцеста в полную силу. Тут мы, как сопровождающие специалисты, должны создать условия, в которых прорвавшиеся чувства смогут найти свое творческое выражение. Все ориентированные на переживание терапевтические методики, которые я описываю в следующей главе, представляют собой ценную помощь в этом. Когда энергетический потенциал горевания творчески оформляется в словах, образах, жестах, начинается процесс трансформации. Дальнейшая терапевтическая работа с горем служит внутренней стабилизации клиентки. Эмоциональное и интеллектуальное кружение вокруг старой раны приобретает совершенно иной характер. Это уже не старый порочный круг, но с каждым разом женщина что-то отпускает, находит новую перспективу, которая что-то для нее проясняет. Постепенное освобождение от старых установок сознания может быть очень болезненным, но это страдание выводит женщину из внутренней омертвелости и помогает ей дозревать до «воплощенной» личности. В той мере, в какой она может разорвать стереотипы поведения, избегающего любого риска, восстанавливается ощущение жизни. Если она позволит умереть всему тому, что уже не нужно «здесь и сейчас» в ее жизни, то это станет актом самоосвобождения. Она может перестать быть рабой своих детских переживаний, только когда решит оставить прошлое позади, ведь его она не может изменить. Однако она может освободиться от него, лишь когда осознает все прошлые чувства. Только когда женщина восстановит контакт со своим гневом и печалью, они больше не будут господствовать над ней.

Созреть, чтобы жить[135]

Людям, которые стали жертвами насилия в детстве, знакомо чувство, что они отдали от себя слишком много. Многолетняя немая беспомощность привела к такому глубокому самоотчуждению, что было утрачено ощущение собственной идентичности. В ходе длительного процесса воспоминания и называния эти женщины находят что-то вроде своей идентичности. Вначале это выглядит, по большей части, так, что они считают себя жертвами, «козлами отпущения» за все плохое и злое. Кроме того, они чувствуют себя порабощенными своими симптомами и часто снова оказываются в отношениях в роли жертвы. Вина и изоляция усиливают чувство, что они только лишь жертвы. Я встречала много женщин, которые были тотально идентифицированы с ролью жертвы, а их единственная идентичность состояла в том, что они видели себя жертвами инцеста и действовали в мире только как таковые. Английский термин «профессиональная жертва» (professional victim) описывает такой способ человеческого бытия, который не знает никакой ответственности, но только обременен непосильной виной.

Эти люди остаются в слиянии со своим прошлым, находятся в состоянии застоя и чувствуют, будто вынуждены снова и снова рассказывать одну и ту же историю. Они ходят по кругу, им приписана роль жертвы, а любая болезнь является еще одним доказательством того, что они обречены быть жертвой и что их судьба состоит в том, что им недоступна лучшая жизнь. Такая установка может быть рискованной, потому что жертвы бессознательно манипулируют своим окружением и другой полюс архетипа, преступник, может быть пережит только в проекции на других людей. Это усиливает и без того болезненное расщепление между внутренним и внешним, между Я и миром. Люди, которые застряли в роли жертвы, психологически закрыты; их мышление остается суженным и фиксируется на дихотомии добра и зла. Кроме того, диапазон их поведения ограничен, потому что страх перед новыми разочарованиями заставляет избегать рисков. Жизнь кажется этим женщинам невозможным делом.

Чтобы исцелиться, они должны отказаться от роли жертвы. Из жертв они могут стать жертвователями и отдать как раз то, что отняло у них целостную идентичность. Они подавлены страхом, что никем больше не являются, что им остается лишь впадать в состояние невыносимой пустоты. Постоянная погруженность в роль жертвы может носить характер аддикции, так что жертва почти одержимо посвящает себя страданиям. Без страданий такой человек чувствует себя никем. Его образ себя как жертвы действительно мешает ему жить, но в то же время придает ему определенную структуру. Не получается отказа от роли жертвы, пока человек не найдет, чем ее заменить.

Для того чтобы найти свое истинное Я, внутренняя мученица должна превратиться в героиню. Это «путешествие по ночному морю», переход на другой берег, от страданий к исцелению. Внутренний ребенок в женщине сможет жить, когда она позволит умереть своей идентификации с жертвой. Некоторые женщины боятся расстаться со своей ролью жертвы, потому что боятся, что тем самым совершат предательство по отношению к ее раненому внутреннему ребенку. Они потратили много лет на то, чтобы найти хоть какой-то доступ к его правде, следовательно, ощущают сильное сопротивление тому, чтобы расстаться с ней. Сначала они должны попытаться понять, что речь идет не об отказе от внутреннего ребенка, а о строительстве внутреннего нового дома, где он может чувствовать себя свободно и безопасно.

Это требует постепенного процесса горевания. Сначала нужно признать реальность и принять свои потери как реальные. Тогда женщина сумеет эмоционально переживать эти потери. На следующем этапе она пытается найти свой путь в мир, который связан с этими утратами. И наконец, она возвращает все те силы, которые тратились на вытеснение этих потерь, назад в сознание, чтобы использовать их при встрече с новым. Этот процесс трансформации имеет много общего с теми стадиях горевания, которые описала Э. Кюблер-Росс[136]. Пострадавшие от инцеста встретились лицом к лицу со своей смертью заживо, поэтому процесс их исцеления подобен процессу интеграции, в котором речь идет о подготовке к неизбежному умиранию. Те, кто сталкивается с неизлечимой болезнью или смертью близкого человека, по Кюблер-Росс, проходит определенные этапы, которые я хотела бы соотнести с процессом исцеления жертв инцеста.

1. Шок и отрицание

Женщины, которые в терапии впервые осознают, что в детстве подвергались сексуальному насилию, как правило, оказываются в шоке. Они ужасаются и находят это возмутительным. Они попадают в водоворот смешанных чувств, чувствуют себя виноватыми, плохими и испорченными, потому что вообще об этом задумались. Если боль усиливается, женщины предпринимают бегство в иллюзии, что они все это лишь вообразили, что прочитанные описания или высказывания терапевта неверно их направили, что в реальности эксплуатации не было. Они отрицают правду. Эмпатическое терапевтическое сопровождение помогает в процессе проверки детского опыта. Однако мы встречаемся с отрицанием и на эмоциональном уровне. Рефлекс «мнимой смерти», психическое оцепенение, «замороженность» всех эмоций являются попытками справиться с травмой.

2. Ярость и гнев

Усиление внутренних конфликтов ведет от отрицания «Я ни при чем» к жалобам «Почему я?». Одиночество, гнев и чувство тщетности характеризуют этот этап переживаний. Женщины чувствуют себя брошенными, потерянными и оставленными богом. Теперь нарастает гнев на преступника, на членов семьи, которые не защитили. Терапевты должны поддерживать выражение гнева и ярости. Женщины нуждаются в подтверждении того, что имеют право на гнев, что их ненависть — закономерная реакция. На этом этапе очень велик страх потери самоконтроля. Женщины боятся развалиться на части, сойти с ума, опасаются, что не преодолеют подавляющие их образы и воспоминания, а также флэшбэки. Иногда они преждевременно прекращают терапию, потому что чувствуют, что им стало хуже. Эти тенденции избегания терапевт должен встречать с очень большим уважением. Женщины нуждаются в эмоциональной поддержке и поощрении, что они справятся.

3. Торг

Пациенты, которые не могут принять приближение неминуемой смерти, пытаются выторговать «больше времени». Я расцениваю позицию жертв инцеста «Да, но…» как возобновление защит. Например, инцест обесценивается: «Да, это случилось, но только однажды» или «Да, меня использовали, но мой отец все же любил меня». Или женщины пытаются смягчить факт сексуальной эксплуатации с помощью психодинамического объяснения: «Да, я была жертвой, но мой отец на самом деле лишь искал близости, в которой ему отказывала мать». На этом этапе клиенткам тоже требуется очень много времени. Терапия должна создать такое внутреннее пространство, чтобы позволить клиенткам двигаться не только вперед, но и назад и делать зигзаги. Процессы роста в терапии редко бывают прямолинейными.

4. Депрессия

Тот, кто достиг этой стадии, уже не защищается, а может сказать «да». Это время самого интенсивного горевания. Для меня это один из самых важных этапов терапевтического процесса, потому что, только когда женщина осознает все последствия эксплуатации в ее жизни, когда она может перечислить все утраты и оплакать их, появляется возможность сделать еще шаг вперед. На этом этапе многие женщины застревают. Однако именно теперь наступает переломный момент, появляется шанс на обновление. Интеграция означает восстановление целостности, соединение и восполнение означает исцеление. На различных этапах проработки инцеста именно об этом шла речь: снова стать целостной личностью. Если женщина в ходе горевания восстанавливает контакт со своей раненой сердцевиной, то она также может по-новому приближаться к людям.

5. Принятие

Теперь женщина подобна пациенту, который столкнулся с умиранием, то есть «созрел для смерти». Однако женщина, которая пытается справиться с сексуальной эксплуатацией, «созрела для жизни». Противостояние своему прошлому и проработка всех связанных с ним аффектов вернули ее к себе. Теперь она не зависит от утрат, а напротив, решилась заботиться о своем внутреннем ребенке и направить освободившиеся силы на осуществление планов.

4. Терапевтические методы

Мой подход к процессу исцеления предполагает целостную терапевтическую концепцию. Сексуальная эксплуатация ранит людей во всех сферах их бытия, поэтому в терапии речь идет об изменениях и в мышлении, и в чувствах, и в поведении. В соответствии с рядом причин и условий, характерных для сексуального насилия, исцеление не может быть ограничено одним подходом. В терапии жертв инцеста методы и техники должны варьировать. Мы должны научиться не только слушать, но и делать, а также слушать сердцем, что именно может поддерживать психологический рост наших клиенток. Все техники исходят из такой терапевтической установки, которая уважает человека таким, каков он есть, и с любовью принимает.

В исследованиях инцеста[137] выделяют четыре различные категории терапевтических техник:

1) техники преодоления стресса и копинг-техники;

2) ориентированные на переживание, экспрессивно-катартические техники;

3) инсайт-ориентированные, психодинамические техники;

4) когнитивные, поведенческие техники.

Первая группа техник обычно применяется при кризисных интервенциях и ориентирована на результаты исследований стресса. Речь идет о помощи людям при переживании острого кризиса, на то, чтобы взять под контроль эмоции, угрожающие затоплением сознания и научить приемам снижения стресса. Все формы тренинга релаксации для уменьшения тревоги подходят для этой цели.

Вторая и третья категории имеют дело, прежде всего, с проработкой сознательного и бессознательного материала, чему служат известные техники гештальт-терапии, психодрамы, экспрессивной терапии и т. д. При разыгрывании по ролям стимулируются отдельные процессы обучения, предвосхищаются конфликты и практикуются новые способы преодоления трудностей в игровых ситуациях. Кроме того, все методы гуманистической психологии, направленные на проработку жизненной истории и поддержку креативности, имеют значение для терапии инцеста. С помощью креативных средств, цвета, звука, выразительной речи конфликты могут быть проработаны, с ориентацией на переживание. Эти средства требуют углубления в ощущения, то есть улучшения навыков видеть и чувствовать. Они особенно часто используются, когда речь идет об укреплении менее развитых функций Я.

Четвертая группа относится к структурам ожиданий и убеждений, направлена на когнитивную реструктуризацию и изменение поведения. В рамках этих методов терапия приобретает обучающий компонент, в частности, когда клиенткам дается фактическая информация о психосексуальном развитии и происхождении гендерных ролевых стереотипов. Практический тренинг альтернативных стратегий поведения в конфликтах и подходы к когнитивной реструктуризации особенно подходят для применения в группе.

Терапевты склонны выбирать терапевтические стратегии в зависимости от своего образования, то есть то, чем они лучше владеют. Было бы хорошо располагать максимально широким спектром методов, чтобы удовлетворить потребности разных людей, потому что очень важно индивидуально адаптировать методы к эмоциональным, когнитивным и психологическим потребностям клиентов, которых мы сопровождаем. Это требует от терапевтов большой гибкости и дифференцированного обращения — иногда конфронтирующего, иногда поддерживающего. В то же время необходимо пробудить в клиентке доверие и ощущение безопасности, чтобы она могла сама решить, как далеко она готова зайти в высвобождении своих чувств и когда ей снова понадобятся защита и убежище от сильных чувств, чтобы не оказаться совершенно беспомощной перед ними.

Выбор техники зависит также от того, ставит терапевт внутриличностные или больше межличностные цели. К комплексу внутриличностных тем относятся проработка индивидуальной истории, способы преодоления стресса и сильных эмоций, повышение самооценки, способность удерживать границы и т. д. Поскольку жертвы инцеста часто бывают травмированы очень рано, необходимо поддерживать функционирование их Эго, их способность дифференцировать опыт в когнитивной и эмоциональной сферах, ответственность за себя, тестирование реальности и толерантность к фрустрации. Терапевтической целью на этом этапе является выстраивание идентичности.

Межличностные терапевтические цели имеют больше отношения к коммуникативным и социальным навыкам пострадавших и требуют иной расстановки акцентов в терапевтическом процессе. Если женщины подверглись сексуальному насилию в очень раннем возрасте, то необходим терапевтический подход как при работе с ранней травмой. В этой книге я уже описывала пограничный синдром, требующий на практике ориентироваться на аспект отношений. Женщины должны получить в терапии такой опыт, который отражает то, что «здесь и сейчас» происходит в их отношениях с людьми.

Работа со сновидениями

Как глубинно-психологически ориентированный терапевт, взаимодействие со сновидениями, воображением и художественным самовыражением я ставлю на центральное место в аналитической работе, т. е. во второй и третьей категории методов. В сновидениях людей, переживших инцест, стоит уделять особое внимание мотиву ребенка. Покинутый ребенок, брошенный в лесу, небрежно оставленный лежать в корзине супермаркета, случайно забытый в коробке, ящике или подвале, — это типичные варианты комплекса покинутости. В моем понимании при инцесте речь идет об опыте архетипической покинутости. Подавляющее влияние такого предательства всегда вызывает в моей памяти архетипическую ситуацию отказа, описанную в псалме 22[138]:

«2. Боже мой! Боже мой! Для чего Ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего.

3. Боже мой! Я вопию днем — и Ты не внемлешь мне, ночью — и нет мне успокоения… 12. Не удаляйся от меня, ибо скорбь близка, а помощника нет…

15. Я пролился как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось как воск, растаяло посреди внутренности моей.

16. Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прильнул к гортани моей, и Ты свел меня к персти смертной».

Именно такое отчаяние я чувствовала в женщинах, которые покинуты не только личным, но и архетипическим отцом и чувствуют себя обманутыми. Однако та же самая покинутость принуждает к осознанию и ищет исцеления, так что сновидения о ребенке включают в себя и творческий аспект, потому что ребенок представляет собой желание самореализации. Мотив ребенка может выражать желание внутреннего обновления и оживления. Тогда мы можем понимать образ ребенка как символ истинного Я. Любые креативные техники, например рисование и лепка, — для меня очень значимые методики при установлении контакта с внутренним ребенком, который проявляется в сновидениях. Я способствую тому, чтобы женщина принимала ребенка из сновидения, чтобы позволила появиться в себе материнскому и отцовскому отношению к нему, то есть тому, чего ей всегда не хватало. Работа со сновидениями может быть такой, что сновидение творчески переписывается, чтобы «придумать» ему новый финал, или находится другой художественный материал и форма для выражения «послания» сновидения. Например, показ одной из сцен сновидения в виде пантомимы. Такие типичные человеческие способы бытия во сне, как тревога, паника и окаменение, могут быть представлены жестом и позой. Тема «границы», снова и снова возникающая в сновидениях жертв инцеста, может быть пространственно представлена во время сессии. Например, я прошу женщину четко показать жестами и движением, где та граница ее пространства, которая позволяет ей чувствовать себя в безопасности. Это также означает для меня максимально возможную открытость по отношению к терапевтическому сеттингу. Я работала с людьми, которые в течение длительного времени нуждались в том, чтобы ставить себе стул в дальнем от меня углу комнаты, и тогда они могли чувствовать себя в безопасности. Также бывали сессии, когда девушке нужно было спрятаться за стул, чтобы вообще начать говорить.

Мы часто сталкиваемся в терапии с безмолвием клиентов, и я считаю очень полезными любые невербальные техники работы со сновидениями. Разместить на листе и нарисовать угрожающее содержание сновидения — важный шаг в процессе сознательной встречи с ним. Мои клиентки «переводили» в образы свои типичные серии сновидений: вылепливали свою раненую женственность из глины, свое фрагментированное Я собирали в коллажах, воплощали угрожающие влечения в масках. Оттолкнувшись от сновидения, этот процесс возникновения образов может начать свою собственную динамику. Одна клиентка оформила ужасающие документы своего травматичного детского опыта в виде иллюстрированной книги.

Воображение и визуализации

Активное воображение — это психотерапевтический метод, описанный Юнгом, нацеленный на то, чтобы вступить в диалог со своими внутренними образами и фигурами. Речь идет о контакте с более глубокими слоями психики, о некотором обмене между Я и бессознательным. Воображение может вести нас в процессе трансформации и открыть доступ к «пространству свободы», как это убедительно показала Верена Каст в своей книге о воображении. Имагинативные подходы занимают достойное место и в рамках других психологических теорий, в частности, кататимное переживание образов по Х.-К. Лейнеру (символдрама) и некоторые американские подходы, в которых термин «воображение» заменяется «визуализацией». В воображении может быть опробованы жизненные планы, которые приведут человека от известного к новым, неизвестным пространствам и сделают возможным отчетливое переживание связи человека с творческим ядром своей личности.

В работе с пережившими инцест воображение становится диалогом с органами тела и путешествием по оскверненному телу. Работа с воображением является важным вспомогательным средством, чтобы заново научиться ощущать себя и по-новому переживать свою телесность.

Работа с воображением также может быть полезной при овладении негативными представлениями. При этом она больше похожа на технику поведенческой психотерапии, поскольку поддерживает способность Эго к глубокой релаксации и самоконтролю. При работе с воображением трудные и пугающие образы постепенно перерабатываются. Это приводит к изменениям в поведении. Динамика имагинативного процесса способствует выработке новых стратегий в отношениях с внутренним и внешним миром.

Так же как образы сновидения выражают наш внутренний ландшафт души, картины, возникающие в воображении, — это образы желаний или воспоминаний, которые рассказывают о нашем индивидуальном способе бытия-в-мире. В воображении человек ощущает связь с собой. Он начинает чувствовать, где его место в жизни и вступает в контакт со своими эмоциями. У меня есть опыт того, насколько мощно поддерживающим оказывается управляемое воображение на заданную тему, которая связана с детством пострадавшей, когда бывает необходимо более точно вспомнить, какой тогда была клиентка. Например, после упражнений на релаксацию я предлагаю представить дом, в котором выросла клиентка, пройти по всем помещениям и обратить внимание на то, какое настроение или какие запахи возникнут при этом, представить кровать, в которой она спала ребенком, лампу, ковер, и т. д. Часто воображение способствует возвращению в сознание давно забытых воспоминаний, однако все, что выходит за пределы конкретного опыта, отражает внутреннюю сферу, которая может быть полезна для терапевтического понимания. Как именно стимулировать воображение, чтобы облегчить процесс проработки — это задача остается за креативностью сопровождающего терапевта. На меня произвели весьма глубокое впечатление образы, в которых женщины представляли себя детьми, которыми они были до их тяжелой душевной травмы. Диалог с этим ребенком показал мне поразительным образом, что даже если кажется, что душа умерла, она может заново возродиться из этой мертвенности. Моя вера в человеческую душу усилилась и укрепилась как раз в ходе терапии инцеста.

Гипнотерапия

В последнее время в американской литературе сообщается об использовании гипноза при попытках добраться до ранних воспоминаний, недоступных сознанию. Насколько, с одной стороны, я могу понять желание верифицировать с помощью гипнотического транса предчувствие или подозрение о злоупотреблении, настолько же я считаю этот подход проблематичным для женщин, подвергшихся насилию. Если бессознательное не указывает ни в сновидениях, ни в воображении, ни в творческой продукции на эту «тайну», возникает вопрос, может ли вообще быть интегрирован в сознание тот материал, который раскроет гипноз. Кроме того, я считаю при гипнозе очень проблематичной утрату самоконтроля, ведь во многом как раз от нее очень рано пострадали люди, пережившие сексуальную эксплуатацию. Я предпочитаю подходы, подобные расслаблению при аутогенной тренировке и прогрессивной релаксации, которые сохраняют автономию личности, возможность отказаться от погружения в измененное состояние сознания и выйти из потока образов. Когда речь идет о самовнушении, при котором женщина ощущает себя активным субъектом, управляющим процессом, это может быть поддерживающим состоянием, о чем мы знаем из контекста различных техник медитации. Мне кажется опасной внешняя гипнотическая суггестия как индуцированный транс. Многие женщины страдают от такого симптома, как спонтанное впадение в трансоподобные состояния, когда они ощущают себя неспособными действовать, и возникает риск закрепить, а не прекратить эти состояния с помощью гипноза.

Письмо как инструмент исцеления

В предыдущих главах я уже писала, что убийство души заставляет человека молчать. Поэтому сейчас речь пойдет о том, чтобы в терапии восстановить утраченную речь, чтобы сделать несказуемое высказанным. При письме человек может придать форму креативным импульсам и переживать себя как творческую индивидуальность. Речи присущи целебные свойства. Вот почему я приглашаю людей, с которыми работаю, искать свои слова и выразить себя в письменной форме. Язык всегда связан с действием, так что при сочинении сказок и описании фантазий отщепленные части личности могут быть интегрированы, а бессознательные конфликты проработаны в проективной форме. Так или иначе написанное нередко становится креативным планом возможного поведения.

Написанное становится хранилищем самых потаенных переживаний. Мои клиентки ведут дневники, записывают сновидения, пишут письма и диалоги, сказки и стихи, которые являются важным вспомогательным средством при интеграции травмы. Когда «черная» правда о детстве выдается за «белую», человек переживает сексуальную эксплуатацию как более реальную. Снова и снова жертва страдает от своих сомнений и должна защищаться еще и от обесценивания и неверия окружающих. Записывание того, что происходило, может стать актом самоутверждения и проверки опыта. Некоторые женщины в периоды нестабильности, когда привычное вытеснение снова усиливается, пересматривают свои предыдущие записи, чтобы помнить, что злоупотребление на самом деле произошло, а не было выдумано.

Он пытается быть много кем и является многим, но не всем: дьявол, король, ангел, дурак, ребенок, старик… Он жертвует и пожертвован. Находится в аду, а голова его — на небе. Ему нужна структура, где он хочет быть священником и отцом. Законы для него важнее людей — он уничтожает! Дьявольский ангел, божий демон, царь нищих, старый ребенок. Он ранит и ранен, не замечает, что стоит в луже собственной крови. Человек ли он? Он боится и пугает. Сила и бессилие. На его месте я боялась бы умереть!..

Письмо может быть отличным подспорьем, чтобы, наконец, выйти из тумана, которым так часто окутано их прошлое, и снова видеть ясно. Письмо означает отчетливое самонаблюдение и поэтому всегда является выходом из неспособности действовать. В процессе записывания женщины часто чувствуют, что речь идет не только о их личной жизни и истории страданий, но и о противостоянии со структурами, присущими обществу. Бесконечно число тем, которые поддерживают процесс осознания и могут восстанавливать связь с вытесненными чувствами. В качестве примера я приведу некоторые из таких тем:

— Каковы мои наибольшие желания и потребности?

— Чего я хочу достичь в терапии?

— Каковы мои надежды на будущее?

— Мое самое лучшее и самое ужасное детское переживание.

— Мои отношения с матерью, отцом, братьями, сестрами.

— Мои отношения с телом.

— Я и моя зависимость.

— Мои защитные механизмы.

— Моя сексуальность.

— Мое беспокойство.

Впервые нарушить молчание часто оказывается проще с помощью письма. При этом пострадавшие могут позволить себе писать в подходящем им темпе. Возможно, они будут приносить записи с собой на сессию, но не сразу скажут о них и об их содержании. При этом важно, что «записать» необязательно означает «писать для других». Однако в то же время я даю клиентам понять, что рассказ о записанном может иметь исцеляющий эффект. В терапевтической работе очень важно уметь терпеливо ждать, пока клиентки впустят нас в свой внутренний мир, и входить в это внутреннее пространство с уважением. Когда доверительные отношения установлены, чтение вслух и медленное прочувствование каждого отдельного предложения может стать очень глубоким опытом.

В США часто проводятся семинары, которые специально посвящены проработке через записи, чтобы женщины все-таки научились выходить из своего безмолвия.

Преступники и жертвы склонны говорить о злоупотреблении крайне общими фразами. Дневник может стать местом, где события однажды будут четко названы своими именами: какими были прикосновения к жертве, какими были ее чувства при этом, какие мысли возникали в голове, какие зрительные восприятия, запахи и звуки сохранились внутри. Это упражнение также полезно для людей, которые говорят, что не помнят себя отчетливо, что сомневаются во всем этом и не в состоянии точно сказать, когда, где и как часто это происходило. Они должны вслушиваться в себя и научиться доверять своему восприятию. Ведь там был узор на обоях, который отчетливо отпечатался внутри, или структура ковра, ощущалось определенное настроение, нечто витающее в воздухе, что подавляло и пугало, ведь было нечто, что не может быть описано конкретно, но явно ощущалось.

В противостоянии с внутренними родительскими фигурами написание письма является очень важным способом найти контакт с гневом и болью и высвободить то напряжение, которое связано с разочарованием в родителях. Большинство этих писем не предназначено для отправления адресату, но снимает эмоциональное блокирование. Я хотела бы привести в пример письмо одной юной девушки:

«Дорогой отец!

Сегодня впервые в жизни я хочу обратиться к Тебе с письмом. Это письмо Ты никогда не прочитаешь. Но я думаю, когда-нибудь настанет время, и я поговорю с Тобой. Однако, чем дольше я сижу и хочу написать тебе, тем сильнее во мне растет желание чтоб Ты умер. Думаю, до той поры я не буду свободна. Извини, что я говорю так прямо и глобально. Ах да, я же так замечательно проводила время с Тобой!.. Ты еще помнишь, как делал с нами, детьми, рождественские подарки? Я с таким удовольствием об этом вспоминаю. Тогда для меня Ты был великим. Я так гордилась Тобой. Ты так много всего умел.

Я знаю, что была особенной для Тебя. Еще мать ждала… а Ты хотел только дочь. Ты был так разочарован, что это оказался еще один сын. И когда я родилась, Ты был очень счастлив. Теперь мне кажется, что мать не была бы так рада, что, наконец, подарила Тебе столь желанную дочь, ведь оказалось, что она отдала эту дочь, то есть меня, Тебе, а Ты — „использовал“. И что Ты сделал с этой дочерью? Так часто я хотела, чтобы в один прекрасный день Ты пришел ко мне и сказал: „Я тебя очень люблю. Я прошу у тебя прощения, я наделал много ошибок. Давай все забудем, и в дальнейшем я дам тебе то, что тебе действительно нужно от отцовской любви“. Эти слова я, к сожалению, никогда не слышала из твоих уст, и теперь уже слишком поздно так говорить. Ты не сделал этого и разрушил все мое детство и юность. Возможно, ты думаешь, что дети ничего не чувствуют и все забывают, но это самообман. Объясни мне, почему ты приходил ко мне ночью! Я не забыла это. Я молчала почти 20 лет, и многое теперь расплывчато. Сегодня я так сильно хочу открыть рот, заорать о том, что тогда было, кричать и обвинять тебя.

Мне так сильно хотелось плакать, когда я слышала, как открывается дверь моей спальни. Огромный комок застревал у меня в горле. А ты уже стоял у моей кровати — и ложился ко мне в постель. И сегодня я ощущаю твою руку, что зажимает мне рот. Всякий раз, когда я хочу сказать что-то важное, я чувствую эту руку, которая закрывает мне рот. Ты действительно никогда не задумывался, что причиняешь мне столько боли? У меня и теперь так часто и сильно болит живот, что напоминает мне снова о чем-то. О боли, которую мне причинял твой член.

Отец, я люблю тебя, но почему ты никогда не любил меня? Я не хотела от тебя ничего сексуального. Я хотела бы протянуть руку в знак прощения, но не могу. Отец».

Кроме ведения дневника и писем, важной техникой, ориентированной на переживание, является написание диалога с той частью тела, с которой женщина мучается больше всего после сексуального насилия. Это особенно ценят люди, которые чувствуют себя слишком стесненно, чтобы разыграть такого рода диалог в ходе терапевтической сессии. Нередко часть тела, которая реагировала на сексуальную стимуляцию, обвиняется в предательстве. В процессе диалога возможно переориентирование и изменение установок. Я уже упоминала о поиске внутреннего ребенка, записывание помогает установить контакт с ним. Мотив ребенка играет главную роль в сновидениях, поэтому я часто предлагаю для начала вступить в диалог с одним из этих образов ребенка из сновидений. Люди, которым образы ближе, чем слова, часто выбирают рисование, чтобы почувствовать контакт с внутренним ребенком или придать форму внутренней отцовской фигуре.

Библиотерапия

Интегративная библиотерапия и стихосложение — метод, который посредством языка запускает и поддерживает процессы роста. Чтение является важным фактором исцеления, и уже давно известно, что книги помогают людям становиться более восприимчивыми к переживаниям и более критичными, расширять свои границы.

Именно в работе с жертвами инцеста оказалось очень полезным чтение поэзии, романов, самоотчетов, документов на тему сексуального насилия. Преимуществом является то, что при чтении женщины полностью контролируют ситуацию. Они делают это в своем собственном темпе, могут в любой момент отложить книгу, если ее содержание перегружает их эмоционально, они могут неоднократно обратиться к тому, что им особенно нужно, в любое время, в любом месте. Прекращается характерное для них ощущение, что они противостоят сексуальной травме в одиночку. Уже тот факт, что такое произошло не только с ними, знание и понимание себя, а также возможность самоидентификации приносят им облегчение.

Книга является немым свидетелем, не замечающим стыда женщины, терпеливым, даже когда она в ярости швыряет книгу в угол. Психотерапевт Вольфганг Шмидбауэр, автор многочисленных научно-популярных книг и романов, из всех массмедиа считает чтение книги наиболее близким к терапевтическому процессу. Книга «вынослива, принимает на себя много мыслей и чувств, увязывает их в осмысленную целостность, делает их собственным и даже оригинальным толкованием какой-то части реальности. Книга может ждать, как должен это уметь каждый хороший терапевт»[139].

Литература и поэзия также важны для меня лично как проводники души, и я ценю библиотерапию в качестве способа войти в контакт с собой и другими людьми.

Техники модификации установки поведения

При описании терапевтических техник я понимаю «технику» как искусство и совокупность всех средств, поддерживающих людей в процессе исцеления. Я не использую этот термин как часть механистического и объективирующего представления о человеке.

Когнитивные техники нацелены на то, чтобы уменьшить ложные истолкования и изменить искаженные процессы мышления и восприятия. Для этого необходим анализ типичных оценочных суждений и паттернов поведения.

В терапии может быть необходимо информировать переживших инцест о содержании социально-когнитивной теории научения и рационально-эмотивной терапии. Важно при этом подчеркнуть, что выученное можно переучить, и выученное однажды необязательно определяет всю их жизнь. Женщины, которые снова и снова ощущают себя жертвами, склонны иметь очень специфические установки и ожидания от жизни и от самих себя. Эти внутренние позиции часто оказываются довольно иррациональными, не соответствуют реальности и поддерживают эмоциональную нестабильность. Всегда одинаково звучащие внутренние монологи ведут к ожиданию негативных реакций на собственное поведение и разрушают уверенность, что действия человека на что-то могут повлиять. Однако женщинам нужно убеждение, что их действия могут что-то изменить, иначе их способности преодолевать проблемы оказываются бессмысленными.

К типичным искажениям мышления и восприятия относятся, например: мышление по типу «все или ничего», обобщения, ложные оценки, преувеличения и недооценивания, избирательное восприятие, обесценивание позитивного, ложные предположения о последствиях.

Известно, что все серьезные неблагоприятные события вызывают сильную потребность в объяснении и обосновании. В связи с этим полезной является теория атрибуции. Например, она объясняет способ, которым жертвы инцеста делают выводы из факта сексуальной эксплуатации по отношению к себе: «Должно быть, я плохая, иначе бы этого со мной не случилось».

В ходе терапии жертв инцеста также полезно объяснять концепцию Селигмана о выученной беспомощности. В ней говорится, что человек, неоднократно переживший ситуацию, что его усилия не оказывают никакого реального влияния на окружение, то есть не действуют, впадает в депрессию. Женщинам, которые подвергались сексуальному насилию в детстве, приходилось снова и снова переживать то, что они ничего не могли ему противопоставить, и поэтому реагировали депрессивно. Последующую установку взрослой женщины можно понять из высказываний, которые я часто слышала в своей практике: «Я никогда не смогу сама контролировать свою жизнь, не выберусь из беспомощности, никогда не найду человека, которому я смогу доверять; я сама виновата в инцесте и поэтому не заслуживаю лучшей жизни…».

Один из способов изменить такой негативный паттерн мышления, наработанный на жизненном опыте, основан на так называемых «аффирмациях». Под ними понимают высказывания, которые в виде самовнушения повторяются пострадавшими несколько раз в день, особенно при появлении негативных мыслей. Женщины пишут эти аффирмации на листочках, прикрепляют их к зеркалу дома или всегда носят с собой в сумочке, например: «У меня есть чувство, что я могу быть уверенной, я имею право отстаивать границы».

Когнитивные техники используются для прекращения ложных аттрибуций, распознавания, когда и где они действуют, и замены их новыми, реалистичными установками. Поэтому необходимо, чтобы в терапии присутствовало информирование клиенток. Я не думаю, что при травме инцеста возможны действительная смена установок, если не станут осознаны в достаточной мере психодинамика и социальные последствия сексуального насилия. Терапевты должны снова и снова ставить под сомнение негативную Я-концепцию женщин и разоблачать ложные самообвинения. Я убеждена в том, что специфические для инцеста паттерны установок и ожиданий способствуют усилению зависимого поведения.

Этот процесс когнитивной реструктуризации является чрезвычайно сложным и трудоемким, так как эти паттерны представляют собой способы когнитивной переработки опыта, поддерживающие психологическую идентичность. И здесь речь идет о постепенном процессе трансформации. Проблематичные интернализации вины необходимо заменить на конструктивные, например, принятие на себя ответственности за свою жизнь. Только через такой процесс трансформации женщины могут прийти к последовательным поведенческим изменениям.

В терапии можно научиться новому поведению, заменяя им предыдущие саморазрушительные паттерны. Женщины могут постепенно научиться, что это возможно — относиться к себе хорошо, занять по отношению к своей душе заботливую родительскую позицию, а не ждать все время спасения от других людей и каждый раз разочаровываться в этом. Как в терапии аддикций зависимым клиентам необходимо изучить концепцию положительного подкрепления, так и пережившим инцест нужно заново открыть для себя, что именно может послужить поддержкой и утешением в самой большой беде и отчаянии. Некоторые женщины очень смущаются говорить о том, что в глубине души дает им чувство умиротворения, чтобы не показаться смешными или ребячливыми. Все же любая такая возможность заслуживает нашего глубокого уважения. Одной женщине помогает расслабиться и хорошо себя почувствовать ароматическая ванна при свечах; другая покупает дорогой лосьон для тела, втирая который она разговаривает со своим телом. Некоторые женщины долго разговаривают по телефону с подругой, покупают плюшевого мишку и берут его с собой в постель, когда тревога становится невыносимой, или вытаскивают из кладовки свою детскую куклу и снова доверяют ей все свое отчаяние. Я считаю очень важным побывать вместе с клиенткой в символическом мире ее детства и интегрировать в терапию то, что вмещают в себя куклы, плюшевые медведи и фигурки из ее раннего детства. Таким образом, и игра с песком, которая знакома нам по детской терапии, может стать для жертвы инцеста дорогой к иному поведению. Также анатомически точные куклы все чаще используются в качестве инструмента терапии и диагностики[140], так как символический уровень иногда оказывается единственным способом обнаружить прежнее поведение и попробовать новые поведенческие альтернативы. Терапевтическая работа при этом приобретает характер «анализа игры». Этот термин появился еще во времена Ференци, а затем прочно закрепился в терапии психозов.

В терапии инцеста необходимо отойти от классической позиции «нейтрального зеркала» и традиционного толкования. «Без симпатии нет исцеления» — это название дневника Ференци[141], опубликованного в 1988 г., оно убедительно говорит о том, какая установка необходима в терапии, чтобы найти доступ к людям, которые подверглись насилию в ранние годы жизни. В таких ситуациях мы снова и снова встречаемся с вопросом, как работать с довербальными содержаниями психики, недоступными сознанию. Все, что находится в довербальной сфере, может быть осмыслено только в процессе инсценирования и должно быть пережито в ходе коммуникации. В терапии мы снова и снова наводим новые мосты, осторожно погружаемся и ощущаем то, что при этом происходит в нас самих, ведь по нашим собственным чувствам мы можем понять то, что не может выразить клиентка.

Все, что мы знаем из терапии ранних нарушений, может быть применено в терапии инцеста. Акцент на сопереживание, «материнское» участие и дружелюбие, разрешение на «регрессию на службе прогресса» являются важными чертами такой терапии. В своей терапевтической позиции и методах мы должны ориентироваться на то, на каком этапе находится человек, которого мы сопровождаем. Насколько важно бывает сопровождать клиентку в регрессии для того, чтобы она вошла в глубинный контакт с самой собой, настолько может быть противопоказано работать с регрессивным материалом, когда клиентка находится на этапе структурирования, чтобы она не ощущала себя совершенно безграничной. Я придерживаюсь того, что при работе с жертвами инцеста необходимо тщательная уточняющая диагностика, потому что симптомо-комплекс часто исходит из пограничного расстройства личности и требует очень сложного терапевтического подхода.

В кризисные периоды жертвы инцеста нуждаются в особой поддержке. Они могут очень плохо справляться с перерывами в терапии и часто страдают от мощного страха отвержения. В такие моменты все, что напоминает о постоянстве объекта на символическом уровне, становится необходимым для выживания. Иногда я даю клиенткам, которые боятся развалиться во время паузы в терапии, какой-нибудь предмет из своего кабинета, камешек, ракушку, шар или книгу, чтобы на время разлуки у нее был своего рода переходный объект, нагруженный ассоциациями. Прикосновение к нему возвращает их в сознание и не позволяет связи оборваться. Поскольку мы берем на себя функцию вспомогательного Я для наших клиентов, разлуки становятся особенно травматичными.

В терапевтической работе мы в основном опираемся на невербальные техники, поддерживая процесс исцеления с помощью творческого самовыражения. Например, полезной является техника, разработанная Петером Хайнлом[142]. С помощью какой-либо скульптуры он пытается приблизиться на интуитивно-символическом уровне к «безмолвному пространству».

Женщинам с высоким суицидальным риском я предлагаю сделать антикризисный план, то есть записать то, что им нравится, что может их успокаивать, каким образом они могут чувствуют себя более безопасно. В состоянии острой паники или во время глубокой депрессии все это не приходит им в голову, они лишь чувствуют, как их засасывает в черную дыру. Тогда такой список оказывается жизненно важным.

При мощном саморазрушительном поведении и высоком суицидальном риске полезно заключить договор с клиенткой, установить конкретные правила поведения и поддерживать личную ответственность за него. Именно при терапии жертв инцеста риск самоубийств является высоким. Женщины часто считают самоубийство последним шансом избежать позора и невыносимой боли.

Работа с генеалогическим древом

Составление «генограммы» является техникой семейной терапии, которая также используется при работе с алкоголиками. Я обратила внимание на эту методику в связи с публикациями и семинарами Петера Хайнла[143] и обнаружила, что она чрезвычайно плодотворна и в терапии пострадавших от инцеста. Составляется своего рода «внутреннее семейное древо», включающее три поколения, основанное не столько на генеалогических принципах, сколько на внутреннем представлении клиентки о семье. Психодинамика инцестуозной семьи особенно важна для понимания сексуальной травмы. Именно при сексуальном насилии очень легко обнаруживаются очень характерные паттерны трансгенерационной передачи. Вся полнота информации о внутрисемейных структурах отношений, типичные семейные темы, мифы и тайны вносят ценный вклад в понимание ситуации, ведь я могу все это увидеть в структурированной и быстро обозримой форме во время работы над генограммой.

Я также обнаружила, что людям, которые были тяжело ранены, гораздо легче говорить о своей семье, когда задана определенная структура. Составление генограммы состоит из нескольких относительно сложных этапов. Например, из всей совокупности материалов необходимо выбрать информацию, имеющую отношение к делу. Требуется работа припоминания, а также процесс упорядочивания; сильные эмоции должны быть переведены в простые определенные символы. Это уменьшает страх быть затопленной воспоминаниями, а наименование соответствующих событий в отношениях (кто, когда, с кем?) создает четкие границы в часто почти безграничной семейной системе.

Несмотря на простые предзаданные символы для представления семейного древа, остается много места для индивидуального разыгрывания, и уже визуальный анализ генограммы дает важную информацию о семейной динамике, которая часто еще не достигла сознания. Также у меня был опыт, что уже само составление генограммы инициировало процесс изменений, который полезен при проработке темы инцеста. Различные случаи в моей практике подтвердили гипотезу, что инцест отчасти является семейной традицией. При составлении генограммы я выделяю инцестуозные отношения цветными карандашами и нарушения границ особенно бросаются в глаза. Такая визуализация явных нарушений границ может эмоционально разгрузить клиенток, так как при этом они выходят из состояния полной изолированности, ощущают себя частью семейной системы и обнаруживают, как это сознательно или бессознательно влияет на их собственную жизнь.

С помощью генограммы открываются семейные тайны, которые являются основой семейной патологии, при этом клиентка, рисующая все это, дистанцирована от остальных членов семьи, и это может положить начало постепенному освобождению от фиксированности клиентки на семье.

Составление генограммы происходит на терапевтической сессии, так что я могу тоже переживать связанный с этим процесс. Лишь после этого начинается собственно работа с генограммой, при которой я использую различные техники гештальт-терапии.

На основе фотографий и детских альбомов вместе с клиенткой мы пытаемся проследить прорывы в личностном развитии и сделать семейную атмосферу заново переживаемой в терапии.

Иногда я предлагаю создать образное представление об индивидуальном жизненном пути в виде «жизненной панорамы» или нарисовать семейное древо в символической форме древа жизни. Целостный обзор важной темы жизненной истории, например сексуальности, как имагинативная или рисуночная техника может помочь лучшему пониманию человеком своего жизненного положения в целом.

Еще один способ представления отношений в семье — социограмма — очень подходит для терапии инцеста.

Клиентка нарисовала такую социограмму в начале терапии, чтобы отразить, каким незначительным и блеклым был отец. Он будто бы не играл никакой роли в семейной системе, был совершенно несущественной фигурой. В ходе гештальт-терапевтической работы с «пустым стулом» у клиентки впервые появилось осознание опасности, исходящей от него, и она поняла, что должна была очень сильно отщеплять и располагать его вне семейной системы, чтобы справиться с этой внутренней угрозой. При попытке вступить в диалог с отцом она использовала «пустой стул», в это время ее тревога возросла так сильно, что она не могла выговорить ни слова. На одном из рисунков она попыталась показать, как безвредный отец, сидящий на стуле, превращается в опасного черного отца-демона (см. иллюстрацию).

Духовные методики

Понимание терапии как целостного процесса и трансперсональный подход к исцелению придают большое значение духовному измерению человеческого бытия. Медитация и духовное исцеление являются способами приблизиться к человеческому стремлению быть собой. Если основные блоки были проработаны в терапии, то открываются те сферы, которые больше не имеют отношения к выживанию, а напротив, связаны с ответственным самостановлением и осмысленностью. На этом уровне для подлинного исцеления тела, души и духа требуются другие методы.

В рамках духовного исцеления делается попытка привести энергию клиентки в движение. Конечная цель — это контакт со своей внутренней силой, которая по-японски называется «ки», то есть с жизненной энергией. Любой способ духовного исцеления направлен на восстановление связи с собой. При этом терапия переходит с грубого физического уровня на тонкий, чтобы высвободить энергетические процессы и способствовать расширению сознания. Эти методы исцеления всегда имеют дело с тем, чтобы активировать «внутреннего целителя» и дать место духовному опыту.

Инициатическая терапия была разработана графом Дюркгеймом и Марией Гиппиус и включает различные техники «изначального исцеления»[144]. Собственный опыт взаимодействия с этим методом повлиял на мою личную терапевтическую установку. Я считаю, что личная телесная терапия по Дюркгейму может быть очень полезна при сопровождении пострадавших от инцеста, так как она направлена на смягчение всего того, что блокирует «трансформирующее движение». В этой терапии работают над тем, чтобы процесс трансформации нашел и свое телесное выражение. Я рекомендую женщинам, которые были сексуально травмированы, позволить себе прикоснуться к этому методу.

Как аналитический психолог, я включаю в свое понимание человеческой души ее соотнесенность с трансперсональными сферами. Это означает, что все методы, которые способствуют более глубокому переживанию трансцендентного в жизни и своем окружении, являются для меня важными терапевтическими подходами. Работа над собственной или коллективной мифологией может установить контакт с тем, что выходит за пределы нашего индивидуального существования.

Будет ли человек приближаться к своей трансцендентной Самости с помощью преодолевающей любые пределы мифологии, сказок или визуализаций и медитаций, в конечном счете является только личным решением.

Пострадавшие от инцеста снова и снова вынуждены бороться за самоутверждение, поэтому я считаю медитации целительным методом, помогающим найти свою внутреннюю мудрость и научиться доверять внутреннему ведущему вектору. Все то, что можно было сделать когнитивными и поведенческими методами, углубляется медитациями и расширяется духовным измерением. Медитация как внутреннее собирание себя может быть важным исцеляющим фактором при интеграции тяжелого внутреннего ущерба. Иногда женщины могут ощущать себя целостными личностями только в процессе медитации, потому что на пути к себе только в это время они вновь соприкасаются с тем ядром личности, которое осталось чистым и неповрежденным. Это глубинное переживание — доступ к собственной сердцевине и ощущение потока жизненной энергии — открывает дальнейший путь исцелению и развитию сознания.

5. Терапевтические тупики

Сексуальное насилие в терапии

Теперь я хотела бы обратиться к теме, которая особенно табуирована в Швейцарии и Германии. «Безымянным преступлением»[145] была названа сексуальная близость между психотерапевтом и клиенткой. Я осознанно использую лингвистически однозначные формулировки «терапевт» и «клиентка», потому что существует достаточно доказательств, что эта форма сексуальной эксплуатации практикуется в подавляющем большинстве случаев мужчинами-терапевтами. Кремериус[146] указывает на то, что за 40 лет своей психоаналитической деятельности он узнал лишь об одном случае сексуального преступления со стороны женщины-аналитика, хотя оба пола представлены в немецкоязычных профессиональных обществах почти в равной мере.

Эта тема во многом подобна теме инцеста и ее также отрицают. Мы упорно цепляемся за мифы, которыми обросло святое семейство, нам очень трудно усомниться в «богах в белом», в наших врачах и психиатрах, в главных образах целительской деятельности! Со стороны самих профессионалов существует особенно большое сопротивление иметь дело с этим теневым аспектом своей профессии. В аналитических учебных заведениях о сексуальных преступлениях в терапии речь вообще не идет. В американской литературе сообщается, что профессиональные журналы поначалу даже отказывались печатать статьи на эту тему[147]. Однако в последние годы средства массовой информации усиленно обращают внимание на все виды злоупотреблений, поэтому в настоящее время в США появились многочисленные судебные иски против терапевтов, которые вели себя неэтично. Страховые компании принимают во внимание высокую частоту сексуальных злоупотреблений в терапии и при заключении договора страхования профессиональной ответственности делают оговорку, что они отклоняют претензии, связанные с сексуальной эксплуатацией. В газете «Лос-Анджелес таймс» от 14 февраля 1976 г. можно было прочитать, что по страховым данным следует считать, что около 20 % всех терапевтов в течение своей карьеры хотя бы однажды имели сексуальные отношения с клиентками.

В Германии и Швейцарии сексуальные нападения в терапии являются фактом, хотя нам и не хватает общественного осознания преступлений такого рода. Я часто терапевтически сопровождаю жертв инцеста, и поэтому я столкнулась с этой темой. Женщины, которых сексуально эксплуатировали в детстве, являются наиболее уязвимыми к тому, чтобы их снова травмировали в терапии. После второго конгресса по инцесту в Цюрихе ко мне подходили разные женщины, подвергшиеся сексуальному насилию в ходе анализа. На этом фоне понятны мои размышления о нарушениях границ в терапевтической ситуации, хотя есть и большое количество женщин, не имеющих опыта злоупотребления в семье, которых сексуально эксплуатировали в терапии. В дальнейшем я не берусь судить или играть роль морализирующего «апостола». Наше condition humaine[148] заставляет нас снова и снова отпадать от профессиональных и жизненных идеалов. Однако для меня важно, чтобы мы очень четко осознавали тот момент, когда мы не принимаем и отвергаем свою человеческую и терапевтическую ответственность. Моя цель — усилить осознание риска сексуального нарушения границ в терапии и прояснить эту динамику в контексте инцеста.

Эта тема поднимает целый ряд вопросов, не только задевающих наше профессиональное самопонимание. В связи с этим также было бы хорошо обсудить юридические аспекты и профилактические меры. Но здесь я хочу ограничиться лишь теми сторонами проблемы, которые особенно актуальны для нашей темы: сексуальная эксплуатация в терапии как вариант инцеста, как ошибочный подход к отношениям, как «смешение языков». Этим термином Ференци[149] обозначал путаницу, когда взрослый отвечает речью страсти на детскую речь о нежности.

Молодая женщина так выразила подобное переживание: «Мой аналитик был первым человеком в моей жизни, который был ласков со мной, с кем я могла быть нежной. Нежность и страсть были для меня двумя разными вещами: по нежности и теплу я тосковала, перед страстью я испытывала панический страх, а сексуальность вызывала у меня отвращение. Однако для него нежность была связана с сексуальными фантазиями и контактами, со страстью. Я тоже становилась ответственной за его страсть, раз искала близости к нему».

Речь идет о глубоком непонимании того, чего ищет клиентка. Ей нужен человек, который встречает ее с материнским пониманием и предоставляет себя в ее распоряжение как «объект», с которым возможен новый жизненный опыт и может быть выстроена структура. Вместо «возвышающего присутствия» предлагается сексуальность, вместо эмпатии к потребности клиентки в подлинной человеческой взаимосвязи удовлетворяются собственные потребности.

Стоит задаться вопросом об архетипической динамике при таких нарушениях границ. В каком архетипическом поле протекает такая утрата границ? Как можно объяснить то, что женщины, которых сексуально насиловал собственный отец, уже будучи взрослыми женщинами, поразительно часто снова оказываются в отношениях эксплуатации в терапии, снова с человеком, которому они доверяют и от которого зависят? Каковы последствия этого предательства для психической жизни этих женщин? Как они справляются с ретравматизацией? Какие терапевтические стратегии особенно важны при работе с клиентками, которых сексуально эксплуатировал их предыдущий терапевт? С какими трудностями и собственными чувствами мы при этом встречаемся?

Я считаю, что на эти вопросы можно ответить адекватно, только если мы рассмотрим символический характер сексуальных желаний в анализе. Речь идет о чем-то большем, чем переносе неразрешенных конфликтов детства и отцовских проекций на аналитика. Энергия, которая констеллируется между психотерапевтом и клиенткой, превосходит все сугубо личное. За поиском личного отца стоит также поиск архетипического отца, тоска по соединению с чем-то, что исцеляет.

«Долгое время я делала из него бога. Я полагаю, что тогдашняя иллюзия, что он божественен, была мне очень нужна, потому что ни при каких обстоятельствах он не должен был быть таким, как мой отец».

Это потребность в целостности, тоска стать, в конце концов, человеком, которым она была рождена. Эта надежда кажется нам в анализе возможностью. Проецируя на аналитика, мы верим, что нашли своего душепопечителя, «психопомпа», который восстановит нашу связь с самой глубинной нашей сутью, чтобы мы смогли наконец-то найти в себе свой дом.

«Еще в детстве Бог всегда представлялся мне бесполым существом — существом, которое утешает, дает любовь, тепло и чувство защищенности, может понять. Своего рода неземной обителью, потому что для меня не было на земле ничего подобного». Те аналитики, которые охотно ощущают себя мудрыми старцами, подвергаются особому риску впадения в инфляцию и переживания себя божественными.

Именно это архетипическое измерение может стать удачей или саморазрушением для терапевта и клиентки, если аналитик не осознает своей ответственности и проживает на индивидуальном уровне то, что является трансперсональным.

Возможно, для понимания будет полезно бросить беглый взгляд на истоки нашей профессии. Психотерапевтическая профессия имеет много общего с мощными образами врача и священника, глубоко укорененными в нашем западном сознании. И в клятве Гиппократа, созданной более чем 2200 лет назад, говорится о запрете на сексуальные контакты между врачом и пациентом.

«Я клянусь, призывая в свидетели Аполлона-врача, Асклепия и Гигею, и Панацею, и всех богов и богинь, исполнять эту клятву и это обязательство в меру моих сил и разумения… В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы и блага больных, будучи далек от всех неправедных и пагубных намерений, особенно от вожделения к телам мужчин и женщин, как свободных, так и рабов!.. Если я буду следовать этой клятве и не преступлю ее, да будет мне успех в жизни и в моем искусстве и дарована вечная слава среди людей; если я нарушу ее и солгу, да будет мне обратное».

Необходимость воздержания в сфере психотерапии исходит из особого характера аналитической ситуации. В классическом психоанализе терапевтическая позиция была связана с правилом абстиненции, которое может быть описано как фрейдовское «требование нейтральности, анонимности, хирургического зеркала». Такое отношение к людям, очень рано эмоционально травмированным, без сомнения, контрпродуктивно и является ретравматизацией, потому что пострадавшие воспринимают нейтральное отношение аналитика как враждебное. Кроме того, это правило абстиненции постоянно нарушается. Фрейд пытался объяснить нарушение абстиненции с помощью понятия контрпереноса, и даже в дальнейших психоаналитических исследованиях сексуальная близость между аналитиком и клиенткой часто описывается как неудача на уровне переноса и контрпереноса[150].

Аналитическая ситуация активирует бессознательное, что таит в себе немало опасностей. Наши клиентки приходят к нам со всей своей уязвимостью, мы рекомендуем им полностью открыться и снизить сопротивление, чтобы стать подвластными процессу психологической трансформации. Дальберг уже в 1970 г. отметил, «что для терапевта становится слишком легким делом переспать с клиентом. Они приходят, чтобы получить помощь и инвестировать в нас свое доверие. У них нет выбора. Если они слишком осторожны, терапевтический альянс не складывается и терапия не происходит. Все карты в наших руках»[151]. С самого начала существует асимметрия в отношениях. Аналитик отстранен, клиентка отдается. Такие терапевтические рамки обеспечивают известную защиту, чтобы оба неразличимо не переплетались один с другим, чтобы сохранялась дистанция, чтобы распознать привычные паттерны отношений, а не быть совместно захваченными ими.

Как правило, терапевта представляют как человека, владеющего знаниями и умениями. Обладание знаниями и большая способность действовать означает власть, даже если я определяю терапевтические отношения не как иерархические, а как договорные или как обмен в диалоге. Терапевт обладает властью определять условия, в пределах которых разыгрывается терапия. Он полностью контролирует ситуацию и может произвольно определять, когда, где и как часто будут происходить сексуальные действия и в какой момент они прекратятся. Женщины, пережившие сексуальное насилие, воспринимают это безошибочно:

«Он всегда ставил условия, при которых состоится наша сексуальная встреча. Он назначал временные рамки и отталкивал меня прочь, когда должен был вернуться и продолжить работу, когда следующая клиентка ожидала его. Я ощущала это особенно унизительным и оскорбительным. Он определял место. Это всегда был его кабинет».

Терапия может пробудить образы спасения и ожидания исцеления, и нередко на терапевта проецируется «герой» и «спасатель». Однако сам аналитик также проецирует собственные фантазии о спасении на свою клиентку, делает ее, например, своей «анимой». Недостаточно ясно прояснено, что аналитик тоже имеет собственные ошибочные установки, и поэтому контрперенос бывает больше, чем просто реакция на клиентку. Анализ констеллирует зависимость. Как правило, женщины осознают эту зависимость в полной мере, тогда как аналитики рискуют рационализировать или упустить из виду собственную зависимость. Женщины, которые теперь могут оглянуться назад на злоупотребление в своей терапии, говорят об этой зависимости так:

«Терапия была моей жизнью, моей единственной реальностью». «Эта крайняя форма зависимости усложняла, а не облегчала мне жизнь. Моя жизнь все больше сокращалась, вместо того чтобы быть более открытой».

«Я жила исключительно в анализе и для анализа». Власть и соблазн принять на себя всезнающего, таким образом, становятся основными проблемами в помогающей профессии[152]. Рискованным является и слишком простое разделение на «здоровье» в лице аналитика и «болезнь» в лице клиентов. С помощью таких конструктов удерживается дистанция с клиентом и исключается подлинное понимание и встреча.

В терапевтическом альянсе главную роль играет представление, что доверие, которое клиентка вручает терапевту, не будет им обмануто, что он не будет злоупотреблять своей властью. В терапевтическом договоре терапевт обязуется отставить в сторону собственные желания и потребности. Аналитик объясняет, что по мере своих сил будет поддерживать развитие клиентки и оберегать ее здоровье. Ни при каких обстоятельствах аналитику не разрешается использовать терапевтическую позицию в своих целях в ущерб клиентке? Сексуальный контакт между терапевтом и клиенткой должен быть исключен, поскольку последствия такого злоупотребления властью приводят к ухудшению состояния пациентки и усилению зависимости от терапевта. Надежда на исцеление оказывается почти разрушенной.

В этических принципах американской профессиональной организации содержится параграф, в котором сексуальный контакт с клиентками однозначно признается неэтичным поведением[153] и приводит к серьезным санкциям. В США пациентки, несомненно, хорошо защищены, велико количество выигранных судебных процессов и полученных компенсаций, и давление со стороны страховых компаний на практикующих врачей и терапевтов оказывает свое влияние. Напротив, аналитические учебные заведения в Цюрихе и, как пишет Кремериус, в Германии такие случаи скрывают и замалчивают. Соответственно, значительными являются неопределенность среди обучающихся кандидатов и продуцирование слухов.

Я проводила опрос в Швейцарском обществе психоанализа (Фрейд-институт, Цюрих), Швейцарском обществе дазайн-анализа и в Швейцарском обществе аналитической психологии. Я узнала, что эти общества не включили ни одной явной формулировки такого рода в свои профессиональные этические принципы. Одна из формулировок особенно меня озадачила: «Мы предполагаем высокие этические качества у каждого, кого мы признаем обучающимися у нас кандидатами. Тот факт, что сексуальные действия с пациентами считаются неэтичным, кажется в рамках нашего общества изначально сам собой разумеющимся»[154]. Кремериус в своем уже упомянутом мной эссе указывает на несоответствие между требованиями к обучающемуся аналитику и к тренинг-аналитику. В то время как случаи нарушений среди тренинг-аналитиков стараются замять, обучающиеся находятся под пристальным наблюдением.

В Швейцарском обществе дазайн-анализа, по мнению президента образовательного комитета, также существует общее соглашение, «что любое „использование“ клиентов терапевтом является „неэтичным“, прежде всего, сексуального характера», без дальнейшего прояснения этической политики. «Была бы формулировка политики в связи с этими слишком часто случающимися нарушениями финансового, нарциссического или сексуального характера явной — это поставило бы ситуацию в более узкие рамки; по этим вопросам мнения, вероятно, разойдутся. Но, например, я сомневаюсь, что это помогло бы»[155].

Я не верю, что достаточно обозначить высокие этические качества и очевидный консенсус по поводу сексуальных нарушений границ в терапии, чтобы обеспечить надлежащую защиту клиентов. Конечно, психотерапевты любого общества, которое намерено сформулировать четкую этическую политику, защищаются, когда говорят, что это якобы отразит нехватку их этических качеств. Я имею в виду, например, Американскую психоаналитическую ассоциацию, Американскую психиатрическую ассоциацию, Американскую психологическую ассоциацию, Национальную ассоциацию социальных работников, Американскую ассоциацию супружеской и семейной терапии. Однако и у нас есть организации и общества, в этических кодексах которых сексуальные контакты между членами ассоциации и клиентами строго запрещены[156]. Однако такой пассаж, как «не допускаются, в частности, политическая индоктринация, религиозное миссионерство, сексуальные отношения и принуждение к подчинению»[157], служит защите пациентов и недостаточно регулирует защиту аналитика. Для пострадавших также может быть очень важно, чтобы при доказанном пренебрежении этическим кодексом применялись различные санкции, например, выговоры и штрафы, исключение из общества, потеря лицензии на практику.

Там, где начинается сексуальная близость, о терапии уже не может быть и речи. Терапевт нарушает свое обещание самоотдачи и моральной целостности, когда он вместо терапии предлагает себя во плоти и крови и требует плоти и крови клиентки. Не надо думать, что светлая аполлоническая сторона этой профессии существует без темной. Мы встречаемся со своей тенью в образах шарлатанов, лжепророков и терапевтических сообществ, подобных сектам. Терапевты, которые манипулируют клиентками в своих целях, делают их объектами, жертвами своей тени. Речь идет не просто о личных недостатках, но и о патриархальных ценностях, среди которых главная — власть и которые слишком редко ставят под сомнение. Наименее злоупотребляющие терапевты уже готовы критически рассматривать в супервизиях такую индивидуальную и коллективную теневую тему. Умение конфронтировать с собственными ошибками, по моему мнению, преподается в учебных институтах в явно недостаточном объеме.

Особенности терапевтической ситуации, с точки зрения психодинамики, неравных знаний и властных отношений, различные авторы сводят к сравнению запрета на сексуальный контакт между психотерапевтом и клиенткой с табу на инцест. Сексуальные отношения между терапевтом и клиенткой являются нарушением табу, которое углубляет уже существующий травматический опыт и добавляет новую травму.

«Синдром секса между терапевтом и клиенткой»[158]

Рассматривая последствия сексуальной близости между терапевтом и клиенткой, мы обнаруживаем поразительное сходство с синдромом посттравматического стрессового расстройства, уже описанным выше. Есть попытки описания клинической картины как «синдрома секса между терапевтом и клиенткой». К таким последствиям относятся следующие важные аспекты:

1) амбивалентность;

2) вина;

3) изоляция;

4) пустота;

5) когнитивные расстройства внимания и способности концентрироваться, флэшбэки, ночные кошмары, подавленность мыслями и образами;

6) расстройство идентичности и установления границ;

7) неспособность доверять (конфликты на тему зависимости, контроля и власти);

8) неуверенность в своей сексуальности;

9) эмоциональная лабильность, тяжелая депрессия;

10) подавленный гнев;

11) повышенный риск самоубийства.

Важно отметить, что не все эти симптомы возникают сразу после сексуальной эксплуатации терапевтом, но иногда проявляются со значительной задержкой. Таким образом, может случиться, что пострадавшие еще не осознают злоупотребления в то время, когда оно происходит, и то, насколько глубоко это переживание может повлиять на их психическое здоровье.

За этими хладнокровными перечнями симптомов стоит страдание и отчаяние бесчисленного числа женщин, поэтому я хочу привести слова одной женщины — представительнице очень многих пострадавших:

«Только сейчас, когда я смогла это признать, я знаю, что мой опыт отношений с мужчинами оставил глубокие раны в моей душе. Когда мне было 30 лет, я приняла участие в групп-динамическом семинаре. О психологии у меня тогда не было никакого представления. Триггером сделать это, вероятно, послужил мой поиск порядка и различия, потому что мои отношения с отцом оставили меня в замешательстве относительно отцовского духовного, упорядочивающего принципа.

Спустя некоторое время работы в группе неожиданно я почувствовала бессознательное беспокойство. Я совершенно упустила тот факт, что была полностью уязвима и действовала, следуя лишь своей внутренней динамике. Я чувствовала, как меня тянуло к тренеру группы, опытному психотерапевту, и рядом с ним я искала защиты. Однако это не было прямо связано с моей склонностью к растворению в отношениях с другими, а я была слишком неопытна, слишком напугана, чтобы суметь это сформулировать для себя. В конце семинара я потерянно бродила вокруг, не знала, куда я хочу пойти, где мое место. В этом состоянии я встретила терапевта, и он взял меня в свои руки. Не как отец или как осознающий психолог и человек, а как мужчина. Я никогда не забуду, как придавила мой живот его нижняя часть тела. Я была будто наэлектризована и еще более дезориентирована. Я больше не могла опомниться. Встречу дома с другом постоянно пересекали мысли об этом мужчине, и мое беспокойство, ощущение преследования, до предела обостренная чувствительность и нарастающий бессознательный страх перед страстью привели меня, в конечном итоге, в закрытое психиатрическое учреждение. Я не могу описать тот ужас, который я ощутила, когда за мной закрылась дверь. Это был момент вселенской покинутости. Благодаря друзьям, пребывание там длилось, слава Богу, только три дня. Но эти три дня я почувствовала как три года или даже три десятилетия.

В шоке я начала лихорадочно искать объяснения. Кроме того, началась переписка с терапевтом, которая вскоре стала очень личной. В поездке вместе с моим другом мы посетили его через пару месяцев после этого события. У моей потребности снова его увидеть, вероятно, была двойственная причина: с одной стороны, чувство сильного притяжения к нему, с другой стороны, потребность получить ответы на мои невысказанные вопросы и удовлетворить мое стремление к порядку, потому что этот человек был действительно специалистом по душе, а также на 16 лет старше меня.

После разговора на пути к нашей машине он взял меня за руку и больше не отпускал ее. Сила его прощального объятия привела меня в такое замешательство, что с тех пор я больше не поддерживала контакт с моим другом. Так что мы расстались вскоре после нашего возвращения, и отношения с терапевтом стали более интенсивными, хотя он был женат. Наши отношения настолько его укрепили, что он сделал шаг из своего 20-летнего, предположительно несчастного брака и мы собирались прожить жизнь вместе. Спустя три года нашей совместной жизни, очень счастливой для меня, я снова участвовала в одном тренинге. Там я снова пережила горячность своего бессознательного, так что я в то время ощущала себя затопленной и не владела собой. У моего партнера это вызвало такой страх, что он решил расстаться со мной. Он заклеймил меня как более или менее психотическую и шизофреничку. От этого я чуть не сошла с ума, так мне было больно…

Я провалилась в большую черную дыру, впала в депрессию с суицидальными фантазиями и была какое-то время неспособна ни жить, ни работать.

Не в последнюю очередь эта невыразимая боль утраты отца-любовника, как я теперь понимаю, вывела меня на духовный путь, то есть на последовательную обращенность внутрь».

Я процитировала здесь письмо этой сорокалетней женщины, чтобы можно было ощутить, как глубоко могут потрясти душу утраты границ.

В США с некоторых пор есть группы, которые работают с очень специфическими проблемами сексуально эксплуатируемых клиенток и клиентов, например, «Посттерапевтическая группа поддержки в Калифорнийском университете», «Национальный комитет по предотвращению насилия при психотерапии» в Нью-Йорке, клуб «Стоп насилию консультантов» в Вашингтоне, «Ассоциация пациентов, переживших психологическое насилие» в Техасе.

Исторический обзор

Если у вас возникло впечатление, что сексуальные нападения в терапии — это современная проблематика и теневая сторона духа нашего времени, я хотела бы напомнить, что инцест и сексуальная эксплуатация в терапии — это вечная тема. Проблемы с соблюдением границ мы знаем из истории психоанализа. Требование абстиненции, запрещающее терапевту его инстинктивные желания по отношению к своим пациентам, старо как сам метод. Подоплекой этого требования абстиненции, названной «дефензивной» концепцией, является потребность защитить врача, чтобы он не потерял себя в сексуальном возбуждении и не забыл свою подлинную задачу и ответственность по отношению к пациенту.

В последнее время стала популярной дискуссия о Ференци и его попытках дать ту любовь пациенткам, которую они не получили в детстве. Ференци долгое время был близким другом Фрейда. В трактатах о значении травмы для невроза он исследовал тот же аспект, что и Фрейд, когда создавал свою теорию соблазнения. Он подчеркивал, что совращения маленьких детей их родственниками — реальные события, даже когда Фрейд уже отозвал свои тезисы. «Ближайшее возражение, что речь идет о сексуальных фантазиях самого ребенка, а также об истерической лжи, легко опровергается бесчисленными свидетельствами о такого рода детских мучениях со стороны пациентов, проходящих анализ»[159].

В противостоянии Ференци с Фрейдом важную роль играет сексуальное насилие в терапии, нарушение границ в аналитических рамках. Фрейд ясно выразил свою позицию по поводу любви и переноса в рамках анализа. Ференци был его анализандом, и Фрейд был в курсе некоторых его ошибок, позволяя Ференци обвинить в них своих пациенток. Фрейд предупреждал Ференци о его потребности впадать в материнскую роль со своими пациентками и увлекаться нежностями, что Фрейд критиковал как Иоаннову страсть.

Я хочу подробно процитировать письмо, написанное Фрейдом 13 декабря 1931 г., потому что оно имеет отношение к нашей теме.

«Вы никогда не скрывали того, что целуете своих пациентов и позволяете им целовать Вас… Теперь вообразите, что последует за публикацией вашей техники. Никакого революционера не побьют сильнее. Так или иначе многие независимо мыслящие люди скажут об этой технике: зачем останавливаться на поцелуях? Конечно, можно достигнуть большего, если добавить к ним поглаживания, от которых также не бывает детей. А потом придет черед еще большей смелости, сделаем еще один шаг к разглядыванию и показыванию — и вскоре техникой анализа у нас будет весь репертуар полусвета и петтинг-вечеринки, с тем успехом, что значительно увеличится интерес к анализу со стороны аналитиков и анализируемых»[160].

Оглядываясь сегодня на историю психоанализа, становится ясно, что Ференци был не единственным психоаналитиком, имевшим проблемы с соблюдением границ в аналитическом сеттинге.

Несколько лет назад большое внимание привлекла книга А. Каротенуто о романе К. Г. Юнга с его пациенткой Сабиной Шпильрейн, которая поставила под сомнение моральную целостность Юнга. Название этой книги указывает на отношения, которые существовали по другую сторону того, что считается терапевтическим сеттингом: «Дневник тайной симметрии»[161]. Найденные в 1977 г. в Женеве письма и дневники Сабины Шпильрейн стали свидетельством драматической утраты границ в терапии. Еще в то время, когда Юнг был ее врачом и лечил ее амбулаторно в дополнение к пребыванию в клинике Бургхельцли, между ними возникли страстные любовные отношения. Я не считаю уместными спекулятивные рассуждения на тему, как на самом деле выглядели терапевтические нарушения и дошло ли дело до секса (при обсуждении Юнга, конечно, это неисчерпаемая тема). Травмы, предательство любви и терапии явно заметны и без этих фактов. Она пишет: «Это было ужасное время для меня, ведь я была вдали от своих друзей и боролась с темными силами, которые хотели отнять у меня веру в идеалы. Я плакала практически день и ночь».

Я хотела бы обратить внимание на некоторые аспекты, которые однозначно показывают, как наши аналитические учителя, как бывает и в контексте инцеста, прибегали к рационализациям своих личных ошибок. 11 июня 1909 г. С. Шпильрейн пишет Фрейду:

«Четыре с половиной года доктор Юнг был моим врачом, затем он был мне другом, а потом — моим „поэтом“, то есть моей любовью. Наконец, он сблизился со мной, и все пошло так, как это обычно бывает с „поэзией“. Он проповедует полигамию, его жена будто бы никак на это не возражала…».

Первоначально в связи с этой историей сам Юнг представляет себя Фрейду как соблазненного, как жертву, чувствующую себя преследуемой и эксплуатируемой мстительной пациенткой. Свои многолетние отношения с ней он выдает за моральный долг и альтруистический акт, чтобы уберечь пациентку от угрожающего рецидива. Женщина как соблазнительница мужчины, пациентка, которая пытается обольстить всех, — все та же тема с многочисленными вариациями.

Дискомфорт из-за асимметрии в отношениях и стремление поменяться ролями, возможно, пробуждается в каждой аналитической ситуации, но подлинная трансформация может происходить только интрапсихически, когда тоска по соединению с аналитиком понимается символически. Вот почему это влечение не должно быть отыграно вовне и реализовано «во плоти», ведь это затемняет психологический процесс и препятствует индивидуации и сепарации.

В отношениях с Сабиной Шпильрейн Юнг сам обменялся с ней ролями и действовал, исходя из своих потребностей. В 1908 г. он пишет ей: «Я, то есть тот, кто должен быть силой многих слабых, я — слабейший. Простите ли Вы, что я такой, какой есть? Что я причинил Вам страдания и забыл про обязанности врача по отношению к Вам? Поймете ли Вы и примете ли, что я — один из слабейших и непостоянных людей?».

Это письмо, в котором Юнг сам описывает себя как больного, — пример того, какой подрывающей самые основы является утрата границ. В своем письме к Юнгу Фрейд ссылается на эту тему, заявляя, что к опасностям этой профессии относится угроза «выгореть» от любви, с которой мы имеем дело. Мы должны иметь в виду, что в первые годы психоанализа было еще слишком мало известно, какие архетипические энергии вступают в игру в отношениях с аналитиком. За счет нуминозности его профессиональный авторитет возрастает. Вот почему он появляется как спасатель, герой или посланник богов, от которого исходит огромное обаяние.

Много позже Юнг смог признаться в своих письмах к Фрейду, что чувствовал вину и начал «тяжелую работу». Однако в связи с нашей темой значимо письмо, которое Юнг отправил матери пациентки, потому что в нем он цинично занимает такую позицию, что его роль терапевта не обязывает его к ограниченному контакту, если его профессиональные услуги не оплачиваются. «Из ее врача я стал ее другом, когда я перестал отодвигать свои чувства на второй план. Мне было еще легче отказаться от роли врача, потому что я не чувствовал себя связанным профессиональным долгом, так как я не выставлял счета. Гонорар устанавливает границы, которые соблюдает врач. Вы, конечно, понимаете, что мужчина и молодая девушка могут общаться по-дружески бесконечно, не рискуя, что что-то еще возникнет в их отношениях. Затем оба должны обдумать и предотвратить последствия их любви. Врач и его пациентка, с другой стороны, могут сколь угодно долго разговаривать об интимнейших вещах, и пациентка может требовать от своего врача, чтобы он отдавал ей всю свою любовь и внимание, в которых она нуждается. Однако врач знает свои границы и никогда не их не перейдет, потому что ему платят за его усилия. Это подразумевает для него необходимую сдержанность». Здесь представлена позиция, которую можно интерпретировать как скандальную или как выражение полной беспомощности. Оказывается, от оплаты зависит, можно ли врачу использовать пациентку, а не от профессионального этоса, не от характера отношений, а от гонорара. «Терапевт, утративший свои границы, напоминает, что в соответствии с существующими социальными условиями самой надежной границей между людьми являются деньги. То, что могла бы соединить любовь, чувства, все могут разделить деньги»[162]. Современный вариант такой позиции — это мнение, что секс между психотерапевтом и клиенткой разрешается, если терапия объявлена завершенной и никакая плата больше не предполагается.

Беттельгейм объясняет это в своем обзоре книги[163] тем, что цель оправдывает средства. «Хорошо бы предположить, что ее переживания в связи с Юнгом ее исцелили. Если это действительно так, то юнговский подход и отношение, благодаря тому, как они повлияли в ходе противоречивых любовных отношениях на Сабину Шпильрейн, являются инструментом исцеления — как бы ни назывались этот подход и позиция: лечение, обольщение, перенос, любовь, общие грезы наяву». Такое представление не осталось беспрекословным. Кремериус пишет в своем предисловии, что Сабина Шпильрейн никогда до конца не оправилась от травм и унижений, от которых она страдала в связи с Юнгом. Однако из писем у меня сложилось впечатление, что эта женщина сделала намного больше, чем просто выжила. Она вернула себе проекции на своего аналитика и смогла отвести от себя его проекции, переросла фиксацию и восстановила контакт со своей креативностью и силой. Немногие женщины, которые подверглись воздействию таких переживаний, могут такого достичь.

При взгляде на современную психологическую семью, то есть на учебные заведения, мне вспоминаются известные пословицы: «Яблоко от яблони недалеко падает» или «Как старшие поют, так и младшие щебечут». Кажется, туда прокралась идея, что секс между аналитиком и анализируемой — не такая уж трагедия, ведь великие образцы первых лет психоанализа, а также многие профессора и тренинг-аналитики сегодня избегают ответственности за это. Несколько недавних исследований показывают даже то, что есть целые династии терапевтов, которые занимаются сексом с клиентками, потому что их обучал профессор, о котором известно, что он нередко сексуально насиловал своих студенток[164].

Заявление о сексе терапевта с клиенткой

В своем письме к Ференци Фрейд был отчасти прав, но в совершенно ином смысле. Революционеры классической техники, радикальные и независимые мыслители, как их назвал Фрейд, не остановились на петтинге. Возник не только такой эксцесс, как лобби за инцест, после 1966 г. в Америке появились отдельные личности, требовавшие сделать секс между психотерапевтом и клиенткой легитимной терапевтической практикой. Название книги отражает содержание такой терапии: «Лечение любовью: сексуальная близость между пациентами и психотерапевтами»[165]. В этой книге половой акт описывается как «терапевтический инструмент», что я считаю очень опасным. Из соответствующих исследований однозначно следует, что этот терапевтический «инструмент» используется, прежде всего, тогда, когда речь идет о молодых, красивых женщинах. Женщины постарше, которым нужен секс, кажется, не получат удовольствия от «лечения любовью». Поэтому совершенно справедливо Бах задается вопросами: «Следует ли терапевту иметь половой акт с каждым клиентом, которому он „нужен“, вне зависимости от того, привлекателен ли сексуально клиент? Как вести себя гетеросексуальному терапевту по отношению к гомосексуальным клиентам, чьи сексуальные желания по отношению к терапевту того же пола так же сильны, как у клиентов другого пола?»[166]. Однако и в наших широтах распространяются такие виды терапии, в рамках которых проживание сексуальности считается целительным. Когда мужчина-терапевт внедряется во влагалище своей клиентки, он хочет, чтобы это было понято как «открывание сакральной чакры». Примечательно то, что, несмотря на мою вовлеченность в методы телесно-ориентированной терапии, мне не встретилось ни одной женщины-терапевта, которая использовала бы этот метод в своей практике. Напротив, мне известны мужчины, которые прямо-таки «специализируются» в этой области.

Именно при телесно-ориентированной терапии границы приобретают особенно большое значение, потому что здесь в тени интенсивно констеллируется соблазнение. Эта энергетическая практика часто представлена фигурой «гуру», вокруг которого сияет нимб целителя, поэтому женщинам становится крайне трудно отличить истинное от шелухи. Я хотела бы процитировать рассказ 33-летней женщины о таком опыте: «Довольно долго я работала с учителем, которого считала своим духовным отцом. Он очень поддерживал меня на моем пути. Впервые в моей жизни я чувствовала себя полностью понятой и принятой. Я восхищалась этим человеком и любила его от всего сердца. Но потом я пережила то, после чего моя любовь дала глубокую трещину, и только в ходе анализа я до конца осознала всю ту глубинную боль и ее значение. Этот мужчина взаимодействовал с людьми, особенно с женщинами, стремясь усилить их контакт со своим телом, ощущение потоков энергии в нем, течение жизни. Спустя какое-то время после знакомства я узнала на себе, что это за „лечение“. Я должна была раздеться догола, а он касался моей кожи своими очень чувствительными руками, надавливая там и тут с некоторыми пояснениями, прежде всего, в области гениталий. Из своего предыдущего опыта йоги я уже знала об энергетических центрах и т. д., так что я знал, как важно научиться быть полностью открытой в области таза. Однако, то, как он завершил эту процедуру, не оставило никакой дистанции между нами и никакой внутренней свободы для меня. Он, в конце концов, попросил, чтобы я его гладила. И я делала это, потому что от души его любила. Затем он захотел, чтобы я была с ним на „ты“, и подарил мне свой рисунок тушью. После этого занятия я была в оцепенении. Мое тело реагировало на это кровотечением. Эту „процедуру“ я прошла с ним еще два раза, а затем прислушалась к своему внутреннему голосу и отказалась, хотя терапевт снова и снова предлагал „взять меня в руки“, как он это называл. Я любила этого великого человека, как никого другого. Но это было темным местом в наших отношениях, которое, к сожалению, никогда не было лично мне понятным. Он утратил критичность к себе из-за своего неограниченного авторитета как учителя».

Сторонники секса между терапевтом и клиенткой используют те же рационализации, что и представители лобби за инцест, и я хочу привести несколько примеров. В частности, я ссылаюсь на американские источники, так как мне неизвестны немецкие или швейцарские опубликованные отчеты о процессах по поводу этой формы сексуальной эксплуатации, хотя из своего опыта могу предположить, что нет существенных отличий от того, что происходит в Соединенных Штатах. Свои выводы я делаю не только на основе углубленного изучения научной литературы, но и на основе информации по этой теме от женщин, которые мне доверились.

Во-первых, я процитирую работу Маккартни, который считается самым известным сторонником сексуальных отношений с клиентками. Интересно, что он ссылается на М. Босс, который нигде в своих сочинениях не указывает тот предел, до которого разрешается выражать любовь к аналитику. Маккартни утверждает, что по его опыту, 10–30 % клиенток хотят не только говорить о своем отношении к аналитику, но нуждаются в физическом выражении этих чувств в терапии. «Около 10 % сочли необходимым действовать вплоть до взаимного раздевания, манипуляций с гениталиями или полового акта»[167].

Образ эмансипированного аналитика, который он рисует, является для меня крайне странным, потому что из его определения эмансипации следует, что терапевт исполняет «необходимые» сексуальные желания ради исцеления пациентки. На мой взгляд, здесь женщин используют для получения сексуального удовлетворения, под прикрытием терапии.

Утешительным для меня является тот факт, что этот аналитик был исключен из Американской психиатрической ассоциации.

Мнение, что желание сексуального контакта якобы исходит от клиентки, не вызывает доверия. С другой стороны, речи о поведении аналитика по отношению к клиентке якобы ради ее процесса исцеления выглядят рационализацией. Подобный аргумент встречается и при анализе случаев инцеста. Там преступники утверждают, что это была инициатива дочерей, чтобы они искали близости и полностью были согласны с происходящим. Отцу якобы никогда не нужно было применять силу. Аналогично защищаются и терапевты, подчеркивая, что речь идет о встречах двух взрослых людей, делающих свободный выбор насчет партнера. В действительности, однако, ни ребенок, ни клиентка не в состоянии дать по-настоящему свободное согласие на сексуальные отношения. Хотя клиентка может знать лучше, чем ребенок, о чем идет речь в сексуальных отношениях, но терапевтическая связь всегда задает определенную одностороннюю эмоциональную зависимость, что исключает подлинную свободу.

Как охотно утверждают, что сексуальная инициация отцом может быть плодотворной для сексуальной жизни его дочери, так и особо находчивые терапевты выдают сексуальную терапию за свободный выбор, особенно, когда речь идет об удовлетворении собственных сексуальных интересов и потребностей.

При этом терапевт не открывает своей клиентке исцеляющий доступ к сексуальности, который по-настоящему ее освобождает. Вместо этого он фиксирует клиентку на себе как на обладателе магической силы, служащей тому, чтобы пробудить в ней женщину, и как на человеке, дающем ей способность лучше ощущать ее собственное тело. Даже если у женщины возникает впечатление, что ее женственность пробудилась, часто бывает, что эта новая женственность принадлежит не ей самой, а тому, от кого она исходит.

Я считаю тревожным сигналом те исследования, в которых сообщается о так называемых положительных эффектах сексуального отыгрывания в терапии, особенно если заявляются относительно высокие процентные величины. Такие данные напоминают мне попытки представить инцест как очень благоприятный для развития. Важно относиться к таким исследованиям критически. Основаны ли данные на оценках терапевтов или на действительных собственных высказываниях пострадавших? Кто и как проводил эти исследования? Уместно оценить влияние фактора времени. Вполне возможно, что женщина, которую опрашивают, пока она еще застряла в инцестуозных отношениях с аналитиком и еще не способна оценить отсроченные последствия этой спутанности. Нужна значительная дистанция, чтобы оценить ситуацию должным образом. Более того, мы знаем по работе с жертвами инцеста, что в течение многих лет после эксплуатации женщины могут не воспринимать ее как насилие, не допускают этого понимания, так как оно может быть слишком разрушительным. Часто отцы-терапевты находятся под охраной, даже когда уже все желания, мечты и надежды оказались великой иллюзией и развенчаны. Женщина сама задается этим вопросом:

«Почему я так берегу того, кто так мучил меня, пренебрегал моими чувствами, вытирал об меня ноги? Потому что помню о хороших моментах? Меня заставило молчать то тепло, которое он давал мне, которое я находила в его глазах и касаниях? Неужто я так благодарю его за то, что чувствовала себя женщиной под его ласками? Неужели я не покончила с тем, чтобы осознанно причинять боль и вред тому, кто мне нравится?».

Искаженное представление о последствиях злоупотребления властью в терапии может возникать и оттого, что женщины чувствуют, что сами виноваты в том, что отношения стали сексуальными. «Я хотела его. Я сделала все, чтобы его заполучить», — такое утверждение я слышала не раз. Однако я хочу еще раз подчеркнуть, что в конце концов именно терапевт несет ответственность за сексуальные нарушения границ независимо от того, как ведет себя клиентка.

Преступники, совершившие инцест, и сексуально эксплуатирующие терапевты

Эти две группы преступников имеют много общего. В литературе по сексуальному насилию мы снова и снова читаем, что в семьях, в которых происходит инцест, очень часто искажены паттерны взаимодействия, что ведет к смене ролей. Отец «должен» обратиться к своей дочери за компенсацией всего того, чего ему не хватает, вследствие его большого эмоционального дефицита и патриархальной социализации. Таким образом, дочь становится матерью своему отцу. Ее задача заключается в том, чтобы лучше, чем любой другой человек, понимать своего одинокого и непонятого отца, позаботиться о нем, угадать его потребности и как можно скорее восполнить дефицит любви. В той же роли мы можем обнаружить терапевта, который в ходе терапии постепенно соскальзывает в ситуацию, которая также означает смену ролей. Все больше и больше он начинает первоначально в качестве иллюстрации, а затем из-за своей потребности разгрузить себя говорить о собственных конфликтах. Теперь больше говорит терапевт, а не клиентка. Она становится внимательным слушателем, таким образом, приобретая все большее значение для терапевта, и становится единственной, кто действительно его понимает. После первоначального ужаса, что ее терапевт — идеализированный и недостижимый человек — вдруг обретает человеческие аспекты и сообщает многое о себе, у клиентки исчезает ее депрессивное настроение. Теперь она ощущает новый смысл жизни, ведь она так нужна!

На этом этапе процесса терапевт еще может сослаться на то, что он ведет себя так открыто и искренне в рамках традиций гуманистической психологии. Возможно, его также успокоит, если он прочитает, что все, что происходит в терапии, выражает отношения и не является переносом. Самораскрытие служит, в его понимании, большей целостности отношений. Клиентка заметно изменилась в положительную сторону, что убеждает терапевта в правильности своих действий. В своем новом статусе понимающей слушательницы она чувствует себя более ценной и сильной; ее собственные проблемы отошли на второй план. Почти незаметно оба скользят ко все большей интимности. Близость между ними настолько ощутима, что граница между душевным родством и физическим выражением их взаимного доверия кажутся такими искусственными!

Я надеюсь, что из этой зарисовки стало ясно, как сильно терапевты рискуют накопить большой нарциссический дефицит. При сексуальных эксцессах в терапии речь часто идет не столько о сексуальности и еще меньше о любви и терапии, сколько о непреодолимой тоске и поиске самоутверждения, о нехватке интернализованного опыта принятия или о смаковании власти в зависимых отношениях. Эти терапевты потеряли подлинный контакт со своими клиентками; они вышли за рамки терапевтического контракта и нарушили все те обязательства, которые первоначально взяли на себя.

Меня всегда ужасали коллеги, которые сообщали, что работают больше десяти часов в день. Как они могут быть при этом живыми в анализе? Социальная некомпетентность и нарушенность контактов в сочетании с фрустрированными потребностями в зависимости часто встречаются среди терапевтов и инцестуозных отцов. Если терапия становится заменой всей остальной жизни, если клиентки являются единственными людьми, с которыми есть отношения, то риск злоупотреблений возрастает. Если больше нет частной жизни, которая дает достаточно удовлетворения и равновесия, то человек использует своих анализандов, чтобы позаимствовать ощущение жизни у них. Мне также кажется сомнительным, когда в своем рабочем безумии человек впадает в грандиозную фантазию, что он — великий целитель.

Насколько трудно в ходе исследований сделать типологию инцестуозных отцов, настолько же трудно описать типичного эксплуатирующего терапевта. Здесь я кратко напомню различные попытки охарактеризовать отцов, склонных к инцесту, и перечислю некоторые ключевые слова: нарциссический дефицит, опыт покинутости в их собственном детстве, фрустрированная потребность в зависимости, нехватка мужской идентичности, слабое Эго, дефекты эмпатии, слабый контроль импульсов, низкая толерантность к фрустрации, социальная некомпетентность, паранойяльная установка на ревность, нехватка самокритичности, вины и раскаяния, мощные защиты, такие как отрицание, рационализация, обвинение.

Изучение личности терапевтов, которых обвиняют в сексуальном насилии, все еще находится в зачаточном состоянии. Тем не менее, исходя из известных случаев, можно обнаружить большое сходство между двумя типами преступников. Не говоря уже о более тяжелых личностных расстройствах терапевтов (которые, на мой взгляд, явно проявляются в тех случаях, когда ситуации сексуального насилия произошли с несколькими пациентками и снова повторяются в ходе профессиональной карьеры и/или принимают крайне садистские формы), многое указывает на расстройства нарциссической сферы у терапевтов. Для обеих групп преступников важную роль играет аспект повторения. Судя по всему, терапевты проделывают с пациентками то, что было сделано с ними самими в детстве. Будучи однажды изнасилованными, они становятся насильниками. Из предыдущих глав этой книги мы уже знаем такую особенность детской травмы, как ее повторение в жизни вновь и вновь. А. Миллер пишет: «То, что человек пережил как несправедливость, унижение, надругательство и насилие, не исчезает без последствий вопреки распространенному мнению»[168].

При психоаналитических интерпретациях обнаруживается сильная ненависть преступника к матери, которая бессознательно проживается при сексуальном контакте с пациенткой, это как бы запоздалый акт мести, в котором терапевт, наконец, побеждает мать.

Примечательно, что используются одни и те же защитные механизмы — характерные проекции и приписывание вины.

По многочисленным данным американских судебных процессов по компенсации ущерба от ненадлежащего исполнения психотерапевтами профессиональных обязанностей, совершенно ясно, что миф о женщине-соблазнительнице ни в коем случае не забыт и используется преступниками как отличный и приветствуемый способ защиты своей невиновности. Так же и в немногих процессах против инцестуозных преступников девочки описаны как возбуждающие лолиты, рано созревшему искусству обольщения которых не смогли бы противостоять даже самые порядочные отцы. И сегодня в судебных документах снова и снова возникают показания психиатров и психотерапевтов, что речь идет лишь об одной-единственной ошибке, хотя клиентка эротизировала всю терапию и провоцировала, соблазняя.

К рационализациям, служащим для оправдания насильственных действий сексуального характера, относится, в первую очередь, утверждение, что мы имеем дело с «любовью». В исследовании, проведенном Гартреллом и Герман, сообщается, что 65 % терапевтов считают любовь главным мотивом. 92 % из этих терапевтов полагают, что пациентка любила его[169]. В самоотчетах женщин, переставших молчать, сообщается, что отец нашептывал им, что все это делается из любви, и поэтому это нечто совершенно особенное, что он делит только с ней, потому что он любит только ее. Так же терапевты рационализируют то, что они перешли всякие границы, когда их привлекают за это к ответственности — охотно взывают к истинной любви, к глубинному родству душ, которые возникли в терапии. Любовь сама по себе должна служить объяснением сексуальной эксплуатации. Влияние Афродиты в терапевтическом сеттинге должно мистифицировать и делать простительным то, что произошло. Однако именно отсутствие любви приводит к такому ранящему и разрушительному способу обращения с собственной властью.

Я хотела бы процитировать пример из практики, который приводит Хирш[170]:

«…терапевт утверждал, что пациентка является первой и единственной, от кого он полностью зависел, и речь идет о глубокой любви. Он часто просил о свиданиях в кафе или ресторанах, где говорил о своих душевных заботах. Частые сексуальные контакты происходили в его кабинете, и за эти встречи он не прекращал брать с нее согласованный гонорар, ведь секс был для нее так же хорош. Терапевт был женат и имел детей; о более далеко идущих отношениях с пациенткой он не задумывался. В этом случае все же не стоит недооценивать участие пациентки, хотя ей не столько был приятен коитальный контакт, сколько нравилось видеть его слабым в ходе их длительных бесед. Его депрессивная зависимость, из-за которой он так часто просил дать ему возможность увидеться с ней, давала ей ощущение власти над ним».

Каким бы ни выглядело участие пациентки, это не снимает с терапевта полной ответственности, которую он несет за нарушение границ. Перераспределение вины мне кажется совершенно неуместным и не освобождает, на мой взгляд, терапевта от его вины. Хирш приводит еще один пример из собственной практики, который может привести к опасному и ложному выводу:

«В одном из случаев психотерапевт, который не завершил никакого систематического образования, цинично оправдывает практику семяизвержения с пациенткой тем, что она получила „слишком мало молока“ и теперь у нее есть способ оральной компенсации».

Здесь я считаю проблематичным указание, что этот психотерапевт не получил тщательной подготовки. Дело в том, что уровень образования вообще-то не гарантирует воздержания. Одно французское исследование прямо указывает на то, что сексуальные преступления в анализе совершают главным образом известные и опытные аналитики.

В учебных планах наших учебных заведений тематика абстиненции и злоупотреблений представлена незначительно или вообще не изучается. В известных мне случаях речь шла без исключения о полностью подготовленных терапевтах. Американские исследования доказывают, что это скорее признанные аналитики, как правило, в возрасте около 40 лет, которые часто активны как тренинг-аналитики. Было бы заблуждением поддаться впечатлению, что только молодые, плохо обученные терапевты склонны к нарушениям границ.

Молчание имеет важнейшее значение как при инцесте, так и при сексуальном насилии в терапии и является, так сказать, гарантией продолжения сексуальных нападений, и по большей части дочь не знает, что отец так же «любит» других сестер. И клиентка остается за стеной молчания с ложным представлением, что она — единственная, с кем ее терапевт погружен в такие особые отношения. Любой, кто пережил то, что чувствуют разочарованные женщины, когда узнают, что другие таким же образом вовлечены в отношения с их аналитиком, получает подлинное представление об убедительности того аргумента, что это любовь, уникальное родство душ, для которого не может быть применен формальный профессиональный закон.

Вполне возможно, что есть терапевты, которые становятся жертвами собственных рационализаций и поначалу действительно убеждены вследствие самообмана, что никогда не испытывали таких чувств ни с одной женщиной. Отсюда остается лишь один шаг до вывода, что на самом деле терапия с этой женщиной — лишь сопровождение на пути индивидуации, так что мы имеем здесь дело не с реальной клиенткой, а с женщиной, очень продвинутой в развитии своего сознания, для которой обычные терапевтические правила не подходят. Информированный терапевт может даже иметь под рукой историческую справку, что знаменитые аналитики были также вовлечены в любовные отношения с клиентками, которые затем привели к браку.

Есть мнение, что брак является достойным завершением сексуального нарушения границ в терапии («Если это не эксплуатация, а серьезные, „зрелые“ любовные отношения, аналитик и пациент должны пожениться [Шиндлер, 1982]»[171]). Тем не менее может быть поднят вопрос, не пал ли видный психиатр и аналитик, маркировавший этот путь, жертвой своего непреодолимого «контрпереноса». Но и в этом случае терапевт, в конце концов, нарушил свою главную ответственность по отношению к женщине как к клиентке.

Однако даже там, где считают, что это не перенос, а подлинное желание отношений, что это аутентичная человеческая реакция, обязательно должен сохраняться отказ от сексуальных отношений.

В книге, написанной Попе и Бухуцосом, говорится о необычном паттерне отношений между терапевтом и клиенткой, который напоминает инцест. Авторы приводят фиктивный пример, и я привожу его, потому что он указывает на сходство в поведении эксплуатирующих отцов и терапевтов.

Стив считает себя очень чувствительным, понимающим терапевтом, а его пациентка Тереза ценит его, потому что он такой теплый и нежный в отличие от ее холодной и дистанцированной матери. Тереза чувствовала себя очень одиноко в этом мире, особенно потому что ее отец умер, когда ей было три года. Ее прежние любовные истории всегда быстро заканчивались. Она возлагала все свои надежды на терапию со Стивом, чтобы научиться справляться с жизнью. Она была очень счастлива, что нашла в терапевте человека, который был в состоянии так полно удовлетворить ее бесконечную потребность в тепле и принятии. В ходе терапии она почувствовала желание сидеть у него на коленях и быть защищенной его сильными руками. Выразить это желание во время сессии было непросто, и она была очень удивлена, что Стив реагировал так позитивно и утвердительно. Хотя она чувствовала, что исполнение ее глубочайшего желания было так близко, в нее закрался странный страх. Она колебалась, но Стив заверил ее в своей привычной, спокойной манере и объяснил ей, что «корректирующие эмоциональные переживания» являются существенной частью терапии. Он мог бы быть для нее человеком, который поддержал бы ее стремление к развитию, представляя собой ролевую модель заботливой родительской части, которой у нее никогда не было. Он также рассказал, что один блестящий терапевт когда-то описал терапевтическую ситуацию как «поддерживающее окружение, холдинг», как место пребывания, которое «содержит». Наконец, он сослался на данные научных исследований, что касания — значимая часть человеческой коммуникации. Тереза позволяет себя убедить и чувствует себя на его коленях маленьким ребенком, в тепле и безопасности. Стив гладит ее по голове и спине, она расслаблена и чувствует себя хорошо. Когда он начинает гладить ее ноги, она приходит в замешательство и подавлена странными чувствами, которые она не может различить. Страх и ужас делают ее совершенно апатичной, она больше не может сказать ни слова, больше не может двигаться. Все ее тело полностью онемело, но она до сих пор слышит его голос, говорящий с ней в знакомой нежной манере. Он выражает свое желание быть еще ближе к ней, хочет держать ее без одежды: ничто не должно мешать их близости.

Наконец, она покидает кабинет, точно не зная, что произошло, из-за этого чувствует себя запутавшейся и депрессивной и до следующей сессии почти не может справляться с повседневными делами. Он, как всегда, любящий и спокойный, говорит ей, что она должна доверять ему, потому что потребуется время, пока он не заменит все болезненные переживания с родителями новым опытом, полным любви. Хотя ей претит его просьба раздеться догола, она позволяет всему произойти, потому что это единственный способ, которым он держит ее, а без этого чувства, что ее держат, она чувствует себя ничтожной, нежизнеспособной, как бы пустой.

Я привела этот пример так подробно, чтобы дать понять, как именно может выглядеть сексуальное насилие в терапии на самом деле. Здесь естественная потребность в безопасности, глубинное детское стремление к близости и комфорту, которое не имеет ничего общего с сексуальностью, эксплуатируются терапевтом в его собственных, весьма сексуальных целях.

Женщина описывает такой опыт: «Я видел себя в зеркале очень маленьким ребенком и спросила у зеркала, почему я нигде не чувствую себя дома. Я была зависимой от терапевта, любящей его женщиной-ребенком, ищущей дом, которого у меня никогда не было. Я получила иллюзорный приют, полный замешательства, вины, страха и страдания».

Ситуация сравнима с тем, как ребенок в семье чувствует себя непонятым матерью и может искать близости лишь с отцом. Любящий отец, который так приятно похлопает по спине и готов обнять в постели перед сном, от поцелуя которого моментально исчезают слезы, если малыш споткнулся, становится другим отцом. Теперь он требует странных вещей, о которых никто не должен знать, и все еще рассказывает прекрасные истории, но кое-чего хочет за это. Таким образом, и ребенок, и клиентка узнают, что все имеет свою цену, и что цена близости и безопасности должна быть оплачена телом.

Не всегда за фасадом любви и понимания скрывается сексуальное насилие. Аналогично угрозам, исходящим от отцов, когда дело доходит до владения дочерями, а также в ситуациях сексуального насилия над детьми, по данным судебной медицины, в терапии может дойти до принуждения, если клиентка не желает подчиняться. В начале книги я описала точку зрения на инцест как на изнасилование. Мастерс и Джонсон в 1976 г. потребовали, чтобы терапевты, которые злоупотребили своей властью в аналитической ситуации и сексуально эксплуатировали клиентов, обвинялись в изнасиловании. На деструктивный аспект сексуальности как выражение власти и потребности разрушать указывал Гуггенбюль в своей книге «Опасность власти для помогающего профессионала». Деструктивная сексуальность навязчиво побуждает к тому, чтобы ее проживать. От разрушения часто страдают оба — аналитик, который использует свою клиентку и, таким образом, разрушается в человеческом и профессиональном плане, и женщина, которая стала жертвой теневой сексуальности, исходящей от нее самой и от терапевта. Теневая сторона аналитика всегда констеллирует тень клиентки. Для обоих верно, что они поддались саморазрушительным тенденциям.

Женщины, которые приходят ко мне в терапию, просветили меня в отношении еще одного паттерна, который мне известен по терапии инцеста. Я говорю об очень распространенной установке терапевтов, которые заканчивают терапию формально, только чтобы вскоре начать сексуальные встречи с клиенткой. Они возражают, что теперь началось что-то совсем другое, однако используют информацию, полученную в терапии, чтобы представить себя любовником, который исцеляет любые раны, особенно сексуальные. Часто именно терапевт настаивает на завершении терапии и заявляет, что основная аналитическая работа теперь сделана и путь для других отношений свободен, эти отношения вскоре сводятся только к сексу.

Такое поведение очень напоминает отцов, которые поощряют своих дочерей как можно раньше встать на ноги, уйти из семьи и искать жилье. На самом деле это означает не автономию дочери, а воплощает представление, что инцест более легитимен, если дочь уже не живет в семье. Некоторым отцам помещение дочерей в школы-интернаты и у родственников кажется подходящим вариантом, чтобы спокойно продолжать владеть ими. Однако дочь не перестает быть дочерью, если живет в другом месте, а асимметрия в отношениях между психотерапевтом и клиенткой не прекращается, если даже они встречаются за пределами терапевтических рамок.

При обсуждении всеамериканского исследования по теме сексуальных контактов между психиатрами и пациентками Гартрелл и Герман[172] цитируют различных авторов, которые четко придерживаются мнения в своих частично еще не опубликованных, докладах, что сексуальная близость должна быть исключена, начиная с первой встречи, в течение терапии и даже после ее завершения. Речь идет о своего рода этическом договоре, который налагает на терапевта постоянную обязанность. Даже если после завершения терапии возникли дружеские отношения, интересы бывших пациентов всегда должны оставаться на первом месте, потому что терапевт должен быть готов к тому, что позже может возникнуть чрезвычайная ситуация и он снова должен стать доступен в качестве терапевта. Неравенство и неравное распределение власти и зависимости никогда не прекращаются, даже после завершения терапии.

Конечно, это цепляние за асимметричность может принимать невротический характер и служить избеганию действительной близости. Также мне кажется сомнительным, что терапевт должен продолжать быть доступным. В конце концов, есть и другие терапевты, которые могут сопровождать клиента на следующем этапе его пути. Отпускание является чем-то очень важным и для клиентки, и для терапевта, что соприкасается с тематикой смерти. «Partir, c’est toujours un peu mourir»[173].

Авторы цитированной работы считают, что прекратить перенос непросто, в отличие от терапии. Это также верно по отношению к переносу и контрпереносу, которые создает аналитик. Требование, что любовь и заключение брака допустимо рассматривать как исключение из правила и обоснование сексуального контакта, они считают «наивным романтизмом» или недостаточным пониманием природы терапевтических отношений. Бессознательные процессы, в том числе переносы, считаются вечными, поэтому нет никаких сроков, после которых были бы разрешены сексуальные отношения.

Конечно, это рассуждение действует в рамках психоаналитической теории. Сегодня также существуют и другие точки зрения на то, что происходит между двумя людьми в аналитической ситуации, чтобы больше не использовать концепцию переноса. В диалогическо-коммуникативной перспективе те аналитики, которые прячутся за переносом, как за щитом, выглядят ортодоксами и по-человечески недостаточно развитыми. Никто не остается незатронутым влиянием переноса и контрпереноса, когда встречаются две души. Чтобы с этими силами обращались ответственно, необходима глубоко укорененная человечность, которая требует уважения к другому человеку. Я не стану здесь продолжать дискуссию о том, что такое терапия или какой она должна быть, а вместо этого хочу уделить внимание вопросу, почему жертвы инцеста особенно склонны к тому, чтобы снова оказаться сексуально эксплуатируемыми в терапии.

Жертвы инцеста и сексуально эксплуатируемые клиентки

Женщинам, которые подверглись сексуальному насилию в детстве, известно глубинное желание еще раз попытаться найти отца, который не злоупотребит их доверием. Поиск такого иного отца, в ком женщина, наконец-то, отразится, как в зеркале, и будет принята, почувствует себя любимой, часто принимает характер одиссеи. Сила тоски по долгожданному исцелению и желание укорениться в отношениях, которые находятся по ту сторону предательства и способствуют уверенности в себе и признанию, делают этих женщин особенно внушаемыми и уязвимыми. Эти потребности настолько велики, а внутренняя необходимость обрести утраченного отца в аналитике и встретиться с подлинной материнской заботой столь настоятельна, что реалистичная оценка терапевта часто невозможна. Отцовский комплекс привлекает огромную энергию и может почти компульсивно влиять на духовную жизнь женщины. Юнг показал, что судьбоносная сила отцовского комплекса происходит из архетипа. Таким образом, образ индивидуального отца так сильно очаровывает, что даже после переживания демонического отцовского аспекта пробуждается стремление к божественному аспекту отца. Гуру и аналитики становятся носителями этой архетипической тоски. Велика опасность, что они впадут в инфляцию и сольются с проецируемым на них божественным образом.

Женщины, пережившие насилие в детстве, не могут естественным образом отделиться от отцовского образа. Разочарование, подавленный гнев, страх и беспомощность фиксируют потребность в зависимости. Эго не может достичь такой силы, чтобы в тех ситуациях, которые снова оживляют старые зависимости, суметь установить границы. В детстве им не удалось научиться автономии и самоутверждению, их место занимала покорность и вторжение чужого. Еще будучи девочкой, женщина узнала, что она подчинена отцу, не имеет права говорить «нет» и никто не интересуется ее потребностями. В детстве она получила «послание» смириться с ситуацией, даже если она невыносима. Именно поэтому женщинам часто просто не приходит на ум мысль, что они могут уйти от аналитика, если чувствуют себя непонятыми. Повторение всех ситуаций зависимости в терапии, чувство беспомощности и бессилия может возобновить старое поведение. Опять женщина чувствует себя как тогдашний ребенок, который обманывается насчет авторитета аналитика, подобно тому, как отец распоряжался ею.

Женщина по-прежнему остается в терапии, даже когда близость стала опасной. Иногда даже разрушительная близость кажется ей лучше, чем ничего. В отчаянии и одиночестве даже отрицательный эмоциональный отклик все же оказывается эхом, формой заботы о ней, доказательством ее существования.

Я часто обнаруживала, что женщины хотели спасти свои отношения с аналитиком любой ценой. Это может выглядеть так, что проверенный механизм выживания с помощью диссоциации расщепляет аналитика на хорошего, понимающего, любящего, с одной стороны, и на использующего, с другой. Клиентка берет на себя ответственность за этот негативный аспект, чувствует себя виноватой за то, что соблазнила аналитика и убеждена, что она ответственна за утрату границ в терапии.

Еще один способ сохранить иллюзию о любящем аналитике может состоять в том, чтобы обесценивать негативное в отношениях. Тогда, например, сознанию женщины вообще недоступно, что речь идет о неоднократном злоупотреблении. Снова в ситуации эксплуатации возникают чувства стыда и обиды, и повторная травматизация становится препятствием росту сознания.

У жертвы инцеста много причин замалчивать эксплуатацию. Ребенок боится, что его посчитают лжецом, осудят или даже обвинят. Видимо, точно так же чувствуют себя женщины, которые снова оказываются жертвами насилия, теперь уже в терапии. Они стыдят себя за то, что были «соучастницами», и боятся, что никто по-настоящему не поймет, как и почему все это происходит. Уже в детстве эти женщины научились хранить молчание, и с ними аналитик может быть уверен, что его неприемлемое поведение не откроется. Они особенно уязвимы к угрозам терапевта, что он лишит себя жизни, если они будут принимать меры против него, потому что все его существование зависит от их молчания. Часто как инструмент подавления используются доводы, что судебный процесс станет для их психики слишком тяжелым испытанием, что психика разрушится и никто не поверит ее истерическим припадкам.

Если мы вспомним, как выглядит нынешняя юридическая практика, насколько в ней доминируют мужчины, то исходя из этого, легко понять, что женщины в ужасе уклоняются от нового стигматизирования. Кроме того, аналогично женщинам, изнасилованным отцами и относящимся к насильнику амбивалентно, клиентки, пережившие насилие в терапии, никогда не относятся к своему терапевту только как к плохому и насилующему. Некоторые женщины описывают сексуальный контакт со своим аналитиком как самое глубокое и самое подавляющее переживание в своей жизни: «Это было, как если бы Бог взял меня». Связь с аналитиком часто укрепляется и его замечаниями, что он нуждается в клиентке, что он не может существовать без нее, что эти отношения экстраординарные и богом данные.

Здесь нуминозность трансперсональных энергий используются лично аналитиком в собственных интересах и потребностях.

Причины, по которым терапия может вернуть жертв инцеста к тем же отношениям, разнообразны. Я уже описывала, что им трудно различать интимность и сексуальность. Если уже в детстве близость могла быть пережита только в сексуализированной форме, то желание быть ближе к аналитику также принимает сексуальную форму.

Аналитическая работа будет состоять в том, чтобы прояснить, о чем же действительно идет речь, если клиентка ищет сексуальности у аналитика. За стремлением к сексуальности скрывается потребность быть принятой как женщина в ее человечности. Она ищет способ быть принятой и признанной, которая должна исходить от внутренней женственности аналитика. Сексуальная реакция является неверным ответом, который не может исцелить ни ее раненую женственность, ни ее человечность.

Проблемы последующей терапии

По данным американских исследований можно увидеть, что одиссея сексуально использованных женщин не заканчивается в терапии, в которой также происходит сексуальная эксплуатация. Большинство женщин ищут другого аналитика, так что возникает вопрос, на что обращать внимание, когда мы работаем с женщинами, которые ранее пережили насилие в терапии.

Как и с жертвами инцеста, часто только в ходе анализа, когда уже установились надежные, доверительные отношения с аналитиком и уже стало можно говорить о травме инцеста, может пройти довольно много времени, пока в этом анализе будет отдано должное использованию женщины аналитиком в предыдущей терапии. Я считаю, что это очень важный и деликатный момент в аналитическом процессе, потому что теперь клиентка становится особенно уязвимой, так как раскрылись все старые раны. Женщины описывают, что ощущают себя голыми, когда нарушили молчание, и часто они затоплены страхом, что сейчас произойдет что-то ужасное и непредвиденное. Заботливое сопровождение в этот момент более важно, чем когда-либо. Опять самым главным становится доверие. Может ли клиентка быть уверена, что ей верят и терпеливо слушают, не осуждая сразу и не диагностируя? Действительно ли терапевт открыт происходящему и свободен от предрассудков? Может ли терапевт выдержать то чудовищное, что пережито, без того, чтобы прикрываться терминологией, чтобы эксплуатация казалась менее опасной? Уважается ли потребность клиентки поделиться лишь настолько, насколько она готова, или терапевт попытается вытянуть из клиентки ту информацию, которая кажется важной ему?

Позволит ли терапевт клиентке определять, когда и как она будет работать над этой темой или установит собственный темп и навяжет ей свои убеждения? Любой вид настойчивого поведения означает еще одно нарушение границ. Терапевт должен быть очень осторожен, чтобы не выйти из своей роли и не стать судьей. Это всегда трудно, когда роли смешаны и терапевт становится юрисконсультом. Для женщины полезнее обсуждать правовые аспекты с другими специалистами, чтобы избежать путаницы ролей.

Сложно переоценить, насколько фатальными являются последствия сексуальной близости между психотерапевтом и клиенткой. Часто поиск женщины-терапевта кажется единственным способом выжить, последним шансом исцелить утрату души.

«Я ушла от него, потому что не могла больше выносить те страдания. Я выбирала между самоубийством и новой попыткой найти жизнь. Я решилась на скитания в сопровождении женщины-аналитика».

В то же время подозрение, что еще раз произойдет разочарование, не искоренить. Терапевты должны донести до клиентки, что сексуальная близость исключается, что границы в отношении физических касаний в терапии являются ясными и обязательными для обоих.

Особенно важным мне кажется то, чтобы терапевт, мужчина или женщина, осознавал собственные чувства по отношению к сексуальному насилию в терапии. Если они не могут представить себе теневую сторону своей профессии, если оглядка на отношения с коллегами предотвращает конфронтацию с этой темой, то и некоторым женщинам предлагалось забыть прошлые обиды и сосредоточиться на «здесь-и-сейчас». Это очень напоминает проблематику инцеста, когда отношение терапевта к собственным детским травмам является решающим, возникнет ли вообще эта тема и будет ли она прорабатываться в терапии. В терапии может быть допущено лишь столько травмирующего материала, сколько способен выдержать терапевт.

Конечно, возможны очень разные реакции контрпереноса. Во время моих супервизий коллег-женщин я заметила, что образ сексуально эксплуатирующего терапевта вызывает волну возмущения и гнева в сочетании с мощным процессом идентификации женщины-аналитика с травмированной клиенткой. В ходе этого тяжелого процесса женщины-терапевты часто впадают в мощное отыгрывание, пытаясь убедить свою клиентку дать показания против того терапевта, недостаточно уважая амбивалентные чувства клиента. Велика опасность того, что под влиянием гнева, шока и морального негодования женщина-терапевт станет давить на клиентку, чтобы та приняла меры против эксплуатирующего терапевта. Нередки случаи, когда апеллируют также к чувству ответственности перед другими женщинами, к возможности защитить их от сексуального насилия, что реально, только если терапевт будет привлечен к ответственности.

Эти реакции женщин-терапевтов вызывают понимание и сочувствие, однако лишь интересы и желания клиентки должны быть на переднем плане. Ее решения нужно уважать, она одна определяет, как ей обращаться с амбивалентными чувствами к своему бывшему терапевту. Все остальное равносильно ретравматизации, потому что снова терапевт нарушает границы и пренебрегает автономией клиентки.

Принятие решения, будет ли клиентка после тщательного исследования своей мотивации заявлять в полицию, всегда является очень личным делом. Для некоторых женщин этот путь необходим для того, чтобы больше не чувствовать себя беспомощной жертвой. Многие только с помощью этих официальных действий могут ощутить, что они действительно имеют дело с нападением. Им нужна такая проверка действительности. У других есть ощущение, что иначе они не смогут выйти из «зацикленности» на том терапевте. Мотивации столь же разнообразны, как и люди, которые пострадали. Это может быть местью или обдуманным шагом, чтобы больше не позволять себя использовать, актом самоутверждения, борьбой с чувством беспомощности и беззащитности или потребностью уберечь других женщин, сестер по несчастьям, от таких страданий, которые пережиты ею. Я также встречала женщин, которые боялись, что психологические стрессы в ходе судебных процедур могут помешать им внутренне расти, им было важнее защитить себя от реакций общества и повторного травмирования.

Многие женщины считают, что для них важнее суметь говорить о своем опыте в последующей терапии и быть понятой. Они не верят, что судебные меры будут им полезны для проработки внутренних проблем. Им видится более полезным суметь проработать то, что на самом деле происходило с ними в предыдущей терапии и значение этого опыта в своей жизни. Таким образом, в последующей терапии неизбежно возвращение к тому месту, где была утрачена терапевтическая основа и началось нечто иное.

В Америке вызывает жаркую дискуссию вопрос, обязан ли терапевт, который информирован о сексуальных злоупотреблениях со стороны коллеги, довести это до сведения профессиональной ассоциации. Опрос 1423 психиатров показал, что 65 % их пациентов ранее столкнулись с насилием в терапии. И хотя эти психиатры описали последствия таких фактов в сфере сексуальности в 87 % случаев как разрушительные, только 8 % заявили об этом нарушении своих коллег. А между тем этические принципы Американской психиатрической ассоциации включают параграф, требующий от терапевта принять меры против коллег, которые ведут себя мошеннически, некомпетентно или неэтично[174]. Причины этой примечательной сдержанности различны: информация, которая была получена в терапии, должна быть конфиденциальной, то есть бездействие коллег объясняется необходимостью исполнять обязательство по ее неразглашению; потребность не ставить под угрозу репутацию коллег или профессии; страх возмездия и т. п.

Исследование, проведенное Гартреллом и Герман[175], обращает наше внимание на некоторое очень тревожащее обстоятельство. Из опрошенных психиатров — мужчин и женщин — гораздо чаще у психиатров мужского пола встречались пациентки, которые ранее подверглись сексуальной эксплуатации в терапии с мужчиной-терапевтом. И что еще более странно: терапевты, которые указывали себя как нарушителей, чаще, чем другие, работали с женщинами, которые ранее подверглись эксплуатации в терапии. Интерпретация того факта, что женщины, движимые навязчивым стремлением к повторению, бессознательно снова нашли терапевтов, с которыми смогут взять на себя привычную роль жертвы, я думаю, поспешна и сомнительна. Я вижу в этом скорее попытку найти исцеление там же, где была пережита первая травма — это поиск подлинного отца, который не злоупотребляет своей властью, обещает защиту и защищает. Также некоторые женщины вообще не могут себе представить, что вообще могут быть значимыми в жизни какой-либо другой женщины, потому что в детстве они могли получить внимание только от отца. Возможно также, мне кажется, что эксплуатирующие терапевты, чтобы разгрузить себя и не оставаться один на один с темой нарушения границ, чаще спрашивают клиенток о сексуальных нападениях в терапии, в то время как терапевт, для которого злоупотребления в терапии не являются проблемой, не задает таких вопросов. Возможно также, что коллеги знают друг о друге, кто как относится к сексуальной близости в терапии, и направляют пациенток, с которыми они были вовлечены в такие отношения, к тем коллегам, у кого они смогут найти понимание.

Я не стану здесь вдаваться в подробности темы об обязательстве сообщать о нарушениях, хотя эта тема срочно требует интенсивного обсуждения и исследования.

В настоящее время наиболее важным представляется то, что в общественном сознании возник факт сексуальной эксплуатации в терапии и в учреждениях и что-то можно сделать, чтобы изменить существующие обстоятельства. Однако мы должны быть внимательны, чтобы мы не стали жертвами наших теневых чувств. Самолюбование, злорадство в связи с промахами, возмущение, шок, страсть к сплетням, интерес к скандалам, как и сострадание и сопереживание тем, кто запутался в хитросплетениях нашей профессии, входят в спектр возможных эмоциональных реакций на обнаружение нарушений этических и профессиональных табу. Вместо отгораживания от виновных, нам нужна более открытая атмосфера, чтобы сексуально эксплуатирующие терапевты могли обратиться за помощью и проработать собственные уязвимости и эмоциональную путаницу.

Поскольку существует сходство между инцестуозными преступниками и эксплуатирующими терапевтами, мы встречаемся тут с позициями, которые демонстрируют отсутствие самокритики, понимания и осознания вины. Наши образовательные учреждения, к сожалению, создают атмосферу, которая способствует не открытости и прозрачности, а приспособленчеству и укрывательству. Поэтому почти никто не пользуется возможностью возобновить анализ после нескольких лет практики, чтобы проработать обнаруженные и вновь возникшие «слепые пятна»[176]. Вот почему совершенно необходимы дополнительные правовые и профессиональные меры, которые создадут некоторое давление и обеспечат защиту клиенток от эксплуатации.

Литература

Общепсихологическая литература

Bettelheim B. Erziehung zum Überleben. Stuttgart, 1980.

Baumgardt U. König Drosselbart und C. G. Jungs Frauenbild, Ölten, 1987.

Bloomfi eld H. In Frieden mit den Eltern. Reinbek,1985.

Canacakis J. Ich sehe Deine Tränen. Stuttgart, 1987.

Casriel D. Die Wiederentdeckung des Gefühls. München, 1972.

Draayer H. Das Licht in uns. München, 1986.

Eichenbaum L., Orbach S. Feministische Psychotherapie. München, 1984.

Ernst S., Goodison L. Selbsthilfe, Therapie — ein Handbuch für Frauen. München, 1984.

Evers T. Mythos und Emanzipation. Eine kritische Annäherung an C. G. Jung. Hamburg, 1987.

Frankl V. E. Der Wille zum Sinn. Bern, 1972.

Ferenczi S. Ohne Sympathie keine Heilung. Frankfurt, 1988.

Hillman J. Die Suche nach Innen. Psychologie und Religion. Zürich, 1981.

Jung C. G. Erinnerungen,Träume, Gedanken. Zürich, 1979.

Briefwechsel S. Freud — C. G. Jung. Zürich, 1976.

Gesammelte Werke. Ölten, 1960–1978.

Krall M. Freud und sein Vater. München, 1979.

Kuckuck A., Wohlers H. (Hrsg.). Vaters Tochter. Reinbek, 1988.

Kübler-Ross E. (Hrsg.). Reif werden zum Tode. Stuttgart, 1975.

Nitzschke B. Sexualität und Männlichkeit. Reinbek, 1988.

Miller A. Du sollst nicht merken. Frankfurt 1983 Das verbannte Wissen. Frankfurt, 1988.

Niederland W. G. Folgen der Verfolgung. Das Überlebenden-Syndrom. Seelenmord. Frankfurt, 1980.

Owen U. (Hrsg.). Väter. Schriftstellerinnen schreiben über ihren Vater. München, 1986.

Schatzman M. Die Angst vor dem Vater. Reinbek, 1978.

Schoeller G. Heilung aus dem Ursprung. München, 1983.

Schwery W. Im Strom des Erwachens. Interlaken, 1988.

Специальная литература по сексуальному насилию

1. Научная литература

Arbeitsgemeinschaft von Einrichtungen für Familienbildung e. V.(Hrsg.). Sexueller Missbraucb von Kindern — Das Schweigen brechen. Bonn, 1986.

Backe L. u. a. (Hrsg.). Sexueller Missbrauch von Kindern in Familien. Köln, 1986.

Baurmann M. C. Sexualität, Gewalt und die Folgen für das Opfer. Wiesbaden, 1985.

Behme U., Schmude M.: Der geschützte Raum. Diagnose und Therapie misshandelter Kinder. Berlin, 1987.

Bevollmächtigte der Hessischen Landesregierung für Frauenangelegenheiten (Hrsg.). Sexueller Missbrauch von Mädchen. Wiesbaden, 1987.

Brinkmann W., Honig M.-S. Gewalt gegen Kinder Kinderschutz. München, 1986.

Burgard R. Misshandelte Frauen. Verstrickung und Befreiung. Weinheim, 1985.

Brückner M. Die Liebe der Frauen. Über Weiblichkeit und Misshandlung. Frankfurt, 1988.

Deutscher Kinderschutzbimd, Bundesverband c. V. (Hrsg.). Sexuelle Gewalt gegen Kinder — Ursachen, Vorurteile, Sichtweisen, Hilfsangebote. Hannover, 1987.

Engfer A. Kindesmisshandlung. Ursachen — Auswirkungen — Hilfe. Stuttgart, 1986.

Gutjahr K., Schrader A. Sexueller Mädchenmissbrauch. Hochschulschriften 256. Köln, 1988.

Hirsch M. Realer Inzest. Psychodynamik des sexuellen Missbrauchs in der Familie. Berlin, 1987.

Kavemann B., Lohstöter L. Väter als Täter. Hamburg, 1984.

Kazis C. Dem Schweigen ein Ende. Basel, 1988.

Kempe R. S., Kempe C. H. Kindesmisshandlung. Frankfurt, 1984.

Masson J. Was hat man dir, du armes Kind, getan? S. Freuds Unterdrückung der Verführungstheorie. Reinbek, 1984.

Rentmeister C. «Wildwasser», Arbeitsgemeinschaft gegen sex. Missbrauch v. Mädchen (Hrsg.). Sexueller Missbrauch von Mädchen. Strategien zur Befreiung. Berlin, 1986.

Rijnaarts J. Lots Töchter. Über den Vater-Tochter-Inzest. Düsseldorf, 1988.

Rush F. Das bestgehütete Geheimnis. Sexueller Kindesmissbrauch. Berlin, 1984.

Stein R. Inzest und Liebe. Der Verrat an der Seele in der Psychotherapie. Fellbach, 1981.

Trübe-Becker W. Gewalt gegen das Kind. Heidelberg, 1987.

2. Статьи

Amendt G. Nur die Sau rauslassen? // Konkret Sexualität. Hamburg, 1980.

Bieibtreu-Ehrenberg G. Der Sittenstrolch von nebenan // Psychologie heute.1984. 1.

Brückner M. Frauen: Lebensstark, beziehungsschwach // Psychologie heute. 1988.

Frankli D. Etiketten werden zum Politikum // Psychologie heute. 1987.

Lechmann C. Erzwungene Liebe // Psychologie heute. 1987. 10.

Mebes M. Sicher, stark und frei // Sozial Extra. 1987. Oktober.

Pro Juventute (Hrsg.). Sexuelle Ausbeutung von Kindern und Jugendlichen. 1988. 1.

3. Романы и документальная литература

Armstrong L. Kiss Daddy Goodnight. Frankfurt, 1985.

Bachmann I. Malina. Frankfurt, 1971.

Burgard R. Die Harten und die Zarten. Weinheim, 1982.

Dirks L. Die liebe Angst. Hamburg, 1986.

Dorpat Ch. Welche Frau wird so geliebt wie du? Berlin, 1982.

Fräser S. Meines Vaters Haus. Düsseldorf, 1988.

Galey L. Ich weinte nicht, als Vater starb. Bern, 1988.

Gardiner-Sirtl A. (Hrsg.). Als Kind missbraucht. Frauen brechen das Schweigen. München, 1983.

Hayden T. Sheila. München, 1984.

Moggach D. Rot vor Scham. Hamburg, 1985.

Monikova L. Eine Schädigung. Berlin, 1981.

Mollehave H. Helene oder die Verletzung. Reinbek, 1985.

Spring J. Zu der Angst kommt die Scham. München, 1988.

Walker A. Die Farbe Lila. Reinbek, 1984.

Wassmo H. Der stumme Raum. München, 1985.

Das Haus mit der blinden Glasveranda. München, 1984.

Специальная литература на английском языке

Я опираюсь на подробную библиографию в книге Сh. Courtois и на комментированный список литературы в руководстве по самопомощи E. Boss, L. Davis.

Boss E., Davis L. The Courage to Heal. A Guide for Women Survivors of Child Sexual Abuse. New York, 1988.

Bryant C. L. A Transpersonal Perspective of Domestic Violence and its Treatment: Diss. Los Angeles, 1986 (unpublished manuscript).

Courtois Ch. Healing the Incest Wound. Adult Survivors in Therapy. New York, 1988.

Figley Ch. Trauma and its Wake. The Study and Treatment of Post-Traumatic Stress Disorder. New York, 1985.

Fortune M. M. Sexual Violence. The Unmentionable Sin. New York, 1983.

Gartrell N., Herman J. Psychiatrist — Patient Sexual Contact. Results of a National Survey, I // Amer. J. Psychiatry. 1986. 143. 9.

Gartrell N., Herman J. Reporting Practices of Psychiatrists Who Knew of Sexual Misconduct by Colleagues // Amer. J. Orthopsychiat. 1987. 57. 2.

Gravitz H. L., Bowden J. D. Guide to Recovery. A Book for Adult Children of Alcoholics. Florida, 1985.

Herman J., Gartrell N. Results of a National Survey, II // Amer. J. Psychiatry. 1987. 144. 2.

McFarland B., Baker T. Feeding the Empty Heart. Adult Children and Compulsive Eating. New York, 1988.

Maltz W., Holman B. Incest and Sexuality. Lexington, 1987.

Pope S., Bouhoutsos J. Sexual Intimacy between Therapists and Patients. New York, 1986.

Sgroi S. M. (Hrsg.). Vulnerable Populations. Evaluation and Treatment of Sexually Abused Children and Adult Survivors. Lexington, 1988.

Smith S. The Sexually Abused Patient and the Abusing Therapist. A study in Sadomasochistic Relationships // Psychoanalytic Psychology. 1984. 2.

Ulanov A. B. Follow-up Treatment in Gases of Patient — Therapist Sex // Journal of the Amer. Academy of Psychoanalysis. 7. 1.

Ulman R. B., Brothers D. The Shattered Self. A Psychoanalytic Study of Trauma. Hillsdale, 1988.

Westerlund E. Sexuality in Women with Incest Histories: Diss. Boston University, 1987 (unpublished manuscript).

Источники

Несмотря на интенсивный поиск, не во всех случаях удалось обнаружить точный источник текста. Перечень ниже также не является исчерпывающим. Мы будем благодарны за информацию и учтем ее в последующих изданиях. Сердечно благодарим авторов и издательства за любезно предоставленные экземпляры книг.

С разрешения названных издательств процитированы следующие работы:

Jones E. Das Leben und Werk von Sigmund Freud. 3 Bдnde. Bern: Verlag Hans Huber, 1962.

Benn G. Mutter // Gottfried Benn, Sдmtliche Werke. Stuttgarter Ausgabe. Band 1: Gedichte I. Stuttgart: Klett-Cotta, 1986.

Armstrong L. Kiss Daddy Goodnight. Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, ST 995, 1985.

Diagnostisches und Statistisches Manual Psychischer Stцrungen: DSM-III-R. Weinheim und Basel Beltz Verlag, 1989.

Sigmund Freud — C. G. Jung. Briefwechsel. Frankfurt am Main: S. Fischer Verlag GmbH, 1974.

Carotenuto A. Tagebuch einer heimlichen Symmetrie. Sabina Spielrein zwischen Freud und Jung. Freiburg: Kцre Verlag, 1986.

Kind im Zentrum e. V. Sozialtherapeutische Hilfen fьr sexuell missbrauchte Kinder und ihre Familien, Faltblatt.

Hirsch M. Realer Inzest. Psychodynamik des Sexuellen. Berlin: Springer Verlag, 1987.

Rijnaards J. Lots Tцchter. Dьsseldorf: Ciaassen Verlag GmbH, 1988.

Примечания

1

Wahrig G. Das Große Deutsche Wörterbuch. Gütersloh, 1966.

2

Ср. выводы, сделанные авторами исследования: Hartwig L., Kuhlmann C. Sexueller Missbrauch an Töchtern — der verschwiegene Aspekt der Gewalt in der Familie // Neue Praxis. 1987. 5.

3

Ср. обсуждение «информированного согласия»: Finkelhor D. Child Sexual Abuse. New Theory and Research. New York, 1984.

4

Sgroi S. M. (Ed.). Handbook of Clinical Intervention in Child Sexual Abuse. Lexington, 1982.

5

Herman J. Father — Daughter Incest. Harvard, 1981. P. 27.

6

Brownmiller S. Gegen unseren Willen. Frankfurt, 1980; Ward E. Father — Daughter Rape. London, 1984.

7

Hartwig, Kuhlmann. S. 442.

8

Hildebrand E. Therapie erwachsener weiblicher Inzestopfer // L. Backe (Hrsg.). Sexueller Missbrauch von Kindern in Familien. Köln, 1986.

9

Shengold L. Child Abuse and Deprivation. Soul Murder // Journal of the American Psychoanalytic Association. 1979. 27. P. 533–559.

10

Schatzman M. Die Angst vor dem Vater. Reinbek, 1978. S. 39.

11

Herman. P. 4.

12

Rijnaarts. Lots Töchter. Düsseldorf, 1988. S. 23.

13

Ср. обсуждение этой идеи в: Hirsch M. Realer Inzest: Psychodynamik des sexuellen Missbrauchs in der Familie. Berlin, 1987. S. 12 ff.

14

Rush F. Das bestgehütete Geheimnis. Sexueller Kindesmissbrauch. Berlin, 1984

15

Brady K. Father’s Days. New York, 1979. P. 100.

16

Ср.: Hartwig, Kuhlmann. S. 437.

17

Цит. по: Kuckuck A., Wohlers H. (Hrsg.). Vaters Tochter. Reinbek, 1988. S. 142.

18

Мистический союз, брак (лат.).

19

Masson J. Was hat man dir, du armes Kind, getan? Sigmund Freuds Unterdrückung der Verführungstheorie. Reinbek, 1986.

20

Krull M. Freud und sein Vater. München, 1979

21

Цит. по: Dehing J. Jung aus der Sicht der anderen // Analyt. Psychol. 1987. 18. 4. S. 289.

22

Письмо Фрейду, 17.5.1912 // Briefwechsel Freud Jung. Zürich, 1976. S. 560.

23

Jung C. G. Erinnerungen, Träume, Gedanken. Zürich, 1979. S. 170.

24

Jung C. G. Gesammelte Werke. Ölten, 1960–1978. 10. S. 191.

25

Цит. по: Rittmeister J. Die psychotherapeutische Aufgabe und der neue Humanismus // Psyche. 1968. 12. S. 942.

26

Evers T. Mythos und Emanzipation. Hamburg, 1987. S. 95.

27

Herwig H. Therapie der Menschheit. München, 1969. S. 108.

28

Jung. G. W. 10. S. 191.

29

Briefwechsel. Ibid. S. 305.

30

Briefwechsel. Ibid. S. 105.

31

Jung C.G. Erinnerungen. Ibid. S. 47.

32

Das zwölfte Jahr wurde für mich zum eigentlichen Schicksals Jahr // Erinnerungen. Ibid. S. 36.

33

Jung C.G. Erinnerungen. Ibid. S. 42.

34

Baumgardt U. König Drosselbart und C. G. Jungs Frauenbild. Ölten, 1987. S. 114.

35

Jung. G. W. 7. S. 228.

36

Briefwechsel. Ibid. S. 106.

37

Jung C.G. Erinnerungen. Ibid. S. 172.

38

Goldwert M. Childhood Seduction and the Spiritualization of Psychology. The Case of Jung and Rank // Child Abuse and Neglect. 1986. 10. P. 555–557.

39

Goldwert. Ibid. P. 556.

40

Jung C. G. Erinnerungen. Ibid. S. 33 f.

41

Goldwert. Ibid. P. 556.

42

Jung. G. W. 5. S. 530.

43

Briefwechsel. Ibid. S. 50.

44

Ibid. S. 50.

45

Ibid. S. 53.

46

Miller A. Du sollst nicht merken. Frankfurt, 1983. S. 256.

47

Kuckuck A.,Wohlers H. (Hrsg.). Vaters Tochter. Reinbek, 1988. S. 115.

48

Rank O. Das Inzest-Motiv in Dichtung und Sage. Darmstadt, 1974. S. 343f.

49

Ср.: Rank O. Ibid., S. 350; так же: FlinkerN. Father — Daughter Incest from Ovid to Milton // Milton Studies. P. 59–74.

50

Jung C. G. Die Bedeutung des Vaters für das Schicksal des Einzelnen // G. W. 4. S. 363.

51

Ср. с идеей Джонса о соотношении инкубов с кошмарами: Jones E. Der Alptraum. Leipzig, 1912.

52

Ср.: Jones. Ibid. S. 34.

53

Ср. с примечаниями братьев Гримм к сказке № 31.

54

Ср.: Franz M.-L. von. Das Weibliche im Märchen. Stuttgart, 1980; Drewermann E., Neuhaus J. Das Mädchen ohne Hände. Ölten, 1983; Bittimger A. Auf dem Weg zur Ganzheit // Metanoia. Heft I. Nidelbad, 1983.

55

Drewermann. Ibid. S. 38.

56

Maisch H. Inzest. Reinbek, 1968. S. 83.

57

Ср. подробное обсуждение: Rush. Ibid. S. 275 ff.

58

Herman J. Father — Daughter Incest. Ibid. P. 22 ff.

59

Ср.: Feigl S.,Pable E. Väter unser. Wien, 1988.

60

Цит. по: Rijnaarts. Ibid. S. 13ff.

61

Ср. также: Ulman. The Shattered Self. Ibid. P. 2 ff.

62

1 Ср.: Corwin D. The Sexually Abused Child Disorder. Fact or Phantasy? Panel presented at the Forth National Conference on the Sexual Victimization of Children. New Orleans, 1986; Summit R. The Child Sexual Abuse Accommodation Syndrome // Child Abuse and Neglect. 1983. P. 177–193; Briere J. Defining a Post-Sexual Abuse Syndrome. Paper presented at the Third National Conference on the Sexual Victimization of Children. Washington D. C., 1984.

63

Blume S. E. Post-Incest Syndrome // Women. The Incest Survivors' Aftereffects Checklist. From a work in progress. 1988. February.

64

Finkelhor D. Child Sexual Abuse. New York, 1984. P. 186 f.

65

Hartwig, Kuhlmann. Ibid. S. 438.

66

Armstrong L. Kiss Daddy Goodnight. Frankfurt, 1985. S. 123.

67

Armstrong. Ibid. S. 107.

68

Ср. также: Johanek M. Sgroi. Vulnerable Populations. Ibid. P. 103–113.

69

Jäckel K. Inzest. Tatort Familie. Rastatt, 1988. S. 94.

70

Armstrong. Ibid. S. 117.

71

Westerlund E. Sexuality in Women with Incest Histories. Unveröffentlichte Dissertation. S. 92.

72

Niederland W. G. Folgen der Verfolgung. Das Überlebenden-Syndrom. Seelenmord. Frankfurt, 1980.

73

Wiesel E. For some Measure of Humility // Sh'ma. A Journal of Jewish Responsibility. 1975. 5. P. 314–316.

74

Hester G. Child of Rage. Nashville, 1981.

75

Grubrich-Simitis L. Extremtraumatisierung als kumulatives Trauma // Psyche. 1979. 11. 3. 991–1023.

76

Нидерланд указывает на редкие исключения.

77

Ср.: Der Spiegel, 1984. 28.

78

Kazis C. (Hrsg.). Dem Schweigen ein Ende. Sexuelle Ausbeutung von Kindern in der Familie. Basel, 1988.

79

DanieIi Y. Psychotherapist's Participation in the Conspiracy of Silence about the Holocaust // Psychoanalytic Psychology. 1984. 1. P. 23–42.

80

Danieli. Ibid. P. 28.

81

Eissler K.R. Die Ermordung von wie vielen seiner Kinder muss ein Mensch symptomfrei ertragen können, um eine normale Konstitution zu haben? // Psyche. 17. S. 241–291.

82

Ср.: Grubrich-Simitis. Ibid. S. 1015.

83

Bettelheim B. Erziehung zum Überleben. Stuttgart, 1980.

84

Armstrong. Ibid. S. 12.

85

Стихотворение называется «Мать». См.: Denn G. Sämtliche Werke. Stuttgarter Ausgabe. Stuttgart, 1986. I: Gedichte l.

86

Danieli Y. The Treatment and Prevention of Long-term Effects and Intergenerational Transmission of Victimization. A Lesson from Holocaust Survivors and Their Children // Figley Gh. Trauma and its Wake. Ibid. P. 295–313; «victim families, fighter families, numb families», and families of «those who made it». P. 299; все переводы терминов с англ. У. Виртц.

87

McCann, Pearlman, Sakheim, Abrahamson. Assessment and Treatment of the Adult Survivor of Childhood Abuse within a Scheine Framework // Sgroi. Ibid. P. 77–99.

88

Idem. P. 80.

89

Fraser S. Meines Vaters Haus // Idem. S. 98.

90

Цит. по: Rijnaarts. Idem. S. 301.

91

Wassmo H. Das Haus mit der blinden Glasveranda. Idem.

92

Fraser. Ibid. S. 141.

93

Fraser. Ibid. S. 128.

94

Fraser. Ibid. S. 121.

95

Armstrong. Kiss Daddy Goodnight. Idem. S. 132–156.

96

Silver R., Boon Ch., Stones M. Searching for Meaning in Misfortune. Making Sense of Incest // Journal of Social Issues. 1983. V. 39. № 2.8. P. 81–102.

97

Frankl V. Der Wille zum Sinn. Bern, 1972.

98

Frankl. Ibid. S. 118.

99

Hillman I. Die Suche nach Innen. Psychologie und Religion. Zürich, 1981. S. 44 f.

100

Hillman. Ibid. S. 59.

101

Jung. G. W. 18/2. S. 882.

102

Ср. критический текст: Batzli S. New Age. Abrechnung mit einer Strömung // Das Magazin. 1989. 11. S. 19.

103

Buber M. Pfade in Utopia. Heidelberg, 1985. S. 169.

104

Ср.: Hillman J. Die Suche nach Innen. Ibid. S. 13.

105

Moser T. Kompass der Seele. Leitfaden für Psychotherapie-Patienten. Frankfurt, 1984.

106

Sattler Ch., Flitner E. Wieso die Männer? Feministische Überlegungen zum Inzest // Kazis C. Dem Schweigen ein Ende. Ibid. S. 31–45.

107

Ibid. S. 34f.

108

Rijnaarts. Ibid. S. 194.

109

Eichenbaum, Orbach. Feministische Psychotherapie. Ibid. S. 181.

110

Ср. pазработку этой темы в профессиональной литературе: Courtois G. Healing the Incest Wound. Ibid

111

Ср. с этим отчеты: Herman J., Schatzow E. Time-Limited Group Therapy for Women with a History of Incest // International Journal of Group Psychotherapy. 1984. 34. 4. P. 605–616; Cole C. A Group Design for Adult Female Survivors of Childhood Incest // Women and Therapy. 1985. 4. P. 71–82; Sprei J. Group Treatment of Adult Incest Survivors // Brody C. (Hrsg.). Women in Groups. New York, 1987; Tsai M., Wagner N. Therapy Groups for Women Sexually Molested аs Children // Archives of Sexual Behavior. 1978. 7. P. 417–427.

112

Ср.: Herman, Schatzow. Ibid.

113

Ср.: McFarland B., Baker T. Feeding the Empty Heart. New York, 1988.

114

Gravitz H. G., Bowden J. D. Guide to Recovery. Florida, 1985.

115

Jung C. G. // Grapevine A. AA World Publication. 1968. P. 31.

116

Ferguson M. Die sanfte Verschwörung. Basel, 1982.

117

Bryant C. Неопубликованная диссертация.

118

Draayer H. Das Licht in uns. Chakras, Aura, Energien. München, 1986. S. 76.

119

Hildebrandt E. Therapie erwachsener weiblicher Inzestopfer // Backe. Ibid.S. 66.

120

Sgroi S. M. A Clinical Approach to Adult Survivors of Child Sexual Abuse // Vulnerable Populations. Ibid. P. 137–187.

121

Ср.: Courtois, Bass. Ibid.

122

Ср.: Maltz, Holman. Incest and Sexuality. Ibid.; Bass. The Courage to Heal. Ibid.

123

Bass. P. 239f.

124

Bass. P. 262.

125

Ср. перечень триггеров: Maltz, Holman. Ibid. S. 78.

126

Casriel D. Die Wiederentdeckung des Gefühls. Schreitherapie und Gruppendynamik. München, 1975. S. 279.

127

Miller A. Das verbannte Wissen. Ibid. S. 196.

128

Duden. Stilwörterbuch der deutschen Sprache. Mannheim, 1971.

129

Miller A. Am Anfang war Erziehung. Frankfurt, 1983. S. 286.

130

Miller. Ibid. S. 287.

131

Я имею в виду программу Parents United в США.

132

Ср. главу Forgiveness в: Fortune M. The Unmentionable Sin. Ibid. P. 20 8 ff.

133

Canacakis J. Ich sehe deine Tränen. Zürich, 1987.

134

Canacakis. Ibid. S. 217.

135

Kübler-Ross E. (Hrsg.). Reif werden zum Tode. Stuttgart, 1977

136

Kübler-Ross E. Interviews mit Sterbenden. Die fünf Stadien sind zusammengefasst bei Mauksch // Reif werden zum Tode. S. 38.

137

Ср.: Courtois. Ibid. S. 187ff.

138

21 в русском синодальном переводе. — Прим. пер.

139

Schmidbauer W. // Rowohlt Revue. 1989.

140

Ср.: Donna Vita Schriftenreihe. 1. Berlin, 1988.

141

Ferenczi S. Ohne Sympathie keine Heilung. Frankfurt, 1988.

142

Heinl P. Siehe das Jahresprogramm des FPI, Beversee.

143

Heinl P. Die Technik der visuellen Analyse von Genogrammen // Familiendynamik. 1987. 2.

144

Schöller G. Heilung aus dem Ursprung. München, 1983.

145

Ср.: Davidson V. Psychiatry’s Problem with no Name. Therapist — Patient Sex // American Journal of Psychoanalysis. 1977. 37. P. 43–50.

146

Ср.: Cremerius I. Abstinenz-Maxime und Realität // Verführung auf der Couch. Freiburg, 1988. S. 168.

147

Ср.: Pope К.S.,Bouhoutsos J. Sexual Intimacy between Therapists and Patients. New York, 1986. P. 26 ff. Эта книга содержит ценный материал по этой теме.

148

Удел человеческий, человеческое состояние (фр.).

149

Ferenczi S. Sprachverwirrung zwischen dem Erwachsenen und dem Kind // Schriften zur Psychoanalyse. Frankfurt, 1970.

150

Ср.: Cremerius. Ibid.

151

Dahlberg Ch. Sexual Contact between Patient and Therapist // Contemporary Psychoanalysis. 1970. 6. 2. P. 107–124.

152

Ср.: Guggenbühl A. Macht als Gefahr beim Helfer. Basel, 1978.

153

В книге Попе приводятся данные по отдельным сообществам.

154

Личное письмо автору от 12 декабря 1988 г. из Института Фрейда в Цюрихе. Аналогичную информацию я получила в ходе психоаналитического семинара.

155

Личное письмо автору от A. Holzhey.

156

Например, этический кодекс DGTA.

157

Пункт 5 правил для психотерапевтов SPV/ASP, Протокол комиссии от 24 ноября 1988 г.

158

Ср.: Pope. Ibid. P. 64.

159

Ferenczi. 1933. Ibid. S. 307.

160

Jones E. Das Leben und Werk von S. Freud. Bern, 1962. S. 517.

161

Carotenuto A. Tagebuch einer heimlichen Symmetrie. Freiburg, 1986.

162

Nitzschke B. Sexualität und Männlichkeit. Reinbek, 1988. S. 382.

163

BettelheimB. Skandal in der Psychofamilie // Tagesanzeiger Magazin. 1983. 43.

164

Ср.: Pope. Ibid. P. 38. Цюрихе есть образовательные учреждения, о которых известно, что там нарушаются границы.

165

Shepard M. Sex als Therapie. Köln, 1974.

166

Bach, Molter. Psychoboom. Düsseldorf, 1976. S. 115.

167

McCartney J. Overt Transference // Journal of Research. 1966. 2. P. 236.

168

Miller A. Am Anfang war Erziehung. Ibid. S. 285.

169

Gartrell, Herman. 1986. P. 1128.

170

Hirsch M. Realer Inzest. Ibid. S. 157.

171

Hirsch. Ibid. S. 159.

172

Gartrell N., Herman J. Psychiatrist — Patient Sexual Contact. P. 168.

173

«Расставанье — маленькая смерть». — Прим. пер.

174

Gartrell N., Herman J. Reporting Practices… Ibid. P. 289 ff. При этом есть параграф, который гласит: «Терапевт действует открыто с пациентами и коллегами и стремится заявить о тех терапевтах, кто недостаточно компетентен или не сдержан, обманывает или мошенничает».

175

Ibid. S. 289.

176

Ср.: Cremerius. Ibid. S. 182.

Content

Урсула Виртц
Убийство души: Инцест и терапия

Благодарности

Предисловие

I. В колее инцеста

1. Инцест и убийство души

2. Тема инцеста у Фрейда и Юнга

3. Инцест в мифах и сказках

4. Инцест как травма

5. Инцест и холокост

II. На пути к исцелению

1. Стратегии совладания с инцестом

2. Риск свободы

3. Поиск души

4. Терапевтические методы

5. Терапевтические тупики

Литература

Общепсихологическая литература

Специальная литература по сексуальному насилию

Специальная литература на английском языке

Источники

Примечания