Марина Аромштам

Кот Ланселот и золотой город. Старая английская история

© Аромштам М. С., 2014

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть первая

Глава 1

Во времена величия Древнего Рима корабли императора Юлия Цезаря приплыли к новой земле.

– Что за странные белые скалы? – спросил Цезарь легионеров.

– Они белые из-за тумана! – закричали легионеры. – Мы приплыли к Белой Земле!

Тогда император сказал:

– Назовем ее Альбион.

«Альбус» на языке древних римлян – «белый». Имя, которое дал когда-то Англии Юлий Цезарь, очень подходит для некоторых историй. Для таких, например, как эта – про парня по имени Дик.

Дик появился на свет примерно шестьсот пятьдесят лет назад в маленькой деревушке.

Он был сыном виллана, или простого крестьянина, который когда-то работал на земле сэра Гриндли. Но его полное имя – Ричард – можно считать королевским: почти все английские короли, дорвавшиеся до власти после Вильгельма Завоевателя, звались Генрихами и Ричардами. Иногда среди них попадались Эдуарды. Но Генрихов и Ричардов было все-таки больше. Однако и сын виллана мог носить имя Ричард, или – коротко – Дик. Это право даже тогда у вилланов никто не оспаривал.

И вот в один прекрасный или не очень прекрасный день оказалось, что Дик идет по большой дороге.

Судя по грязи на его башмаках, запылившейся куртке и осунувшемуся лицу, он шел не первый день. Дорога резко свернула, и далеко впереди, у самого горизонта, Дик вдруг увидел город. Он улыбнулся и тихонько сказал:

– Гляди-ка, малютка Мэйбл! Это, кажется, Лондон!

* * *

Когда стало ясно, что Мэйбл скоро отправится к ангелам, она вдруг сказала Дику:

– Ах, как я жалею, Дик, что мы родились не в Лондоне! Все было бы по-другому. Только подумай, Дик: в Лондоне нет сэра Гриндли.

В Лондоне нет сэра Гриндли…

И какая нелегкая принесла его в их деревушку? Раньше сэр Гриндли всегда проносился мимо. Его охотники, его лошади и собаки с диким гиком и лаем врезались прямо в посевы, преследуя лис, оленей или другого зверя. Вилланы молча терпели, хотя и скрипели зубами: сэр Гриндли был в своем праве. Он скакал по своей земле. И для Пингля Гриндли затравленная лиса была гораздо важнее, чем посевы каких-то вилланов, с которых все тот же Пингль потом собирал налоги. А тут сэр Гриндли после охоты решил проехать через деревню. И вдруг увидел Мэйбл – как она идет к мельнице. А Мэйбл ходила так, что все смотрели ей вслед. Дик не мог объяснить, что в этом было такого. Но Мэйбл как будто бы не касалась земли. Она была такой легкой…

Пингль присвистнул, и его спутники стали в ответ улюлюкать. Мэйбл прибавила шагу. Пингль не дал ей уйти: сделал знак остальным, чтобы те не двигались с места, и подъехал почти вплотную.

– Эй, красотка, ты кто? – заговорил Пингль Гриндли. – А ну, давай, не молчи. Или ты меня не узнала?

– Как же, как же! Узнала, сэр, – от испуга у Мэйбл сел голос.

– Ну и как же тебя зовут?

– Малютка Мэйбл… Простите, сэр. Я дочь Виттингтона, Мэйбл.

– Дочь Виттингтона? Больно знакомое имя. Небось, он мне задолжал, этот Виттингтон? Так ведь, малютка Мэйбл?

– Он давно умер, сэр.

– Умер? И что с того? У него не осталось долгов? – Пингль думал, что шутит.

– Сэр… Я ничего не знаю.

– Не знаешь? Еще бы ты знала! Кому охота знать о долгах своего отца?

– Честное слово, сэр, мы ничего не должны. Дику только тринадцать. А мне недавно четырнадцать. К нам еще не приходили…

– Четырнадцать? Ну ты сказала! Я на тебя смотрю и думаю: ай да девка! И тут у нее, и тут. Того и гляди перезреет, – сэр Гриндли ткнул в Мэйбл пальцем. Она покраснела и постаралась скрыться от сэра Гриндли – свернула на узенькую тропинку к овину.

Мэйбл совсем не нужно было к чужому овину. Ей нужно было на мельницу. Но по узкой тропинке к овину сэр Гриндли не мог проехать.

– Эй, куда! Ну-ка, стой! Думаешь, убежала? – захохотал сэр Гриндли. – Глупая! Еще свидимся!

И довольный Пингль поворотил коня.

– Видали? – кивнул он своим. – Думает, убежала.

Те ответили гоготом. Пингль спешился и повел коня в кузницу.

– Виттингтон… Кто ж такой? Почему я о нем не слышал?

– Вы очень молоды, сэр, – лесничий по прозвищу Томми-Шныряло был тут как тут. Ему палец в рот не клади. Он все про вилланов расскажет – что нужно и что не нужно. Он служил еще отцу сэра Гриндли. – Вы носили детское платьице, а в то время в округе все знали про Виттингтона. Он хотел уйти в Лондон.

– В Лондон? Отвратное место, – перебил Пингль Гриндли лесничего. – Там всюду хамы и выскочки. Сидят на мешках шерсти и мнят себя королями. Собрать бы всех разом на площади, заголить зады да и всыпать. А мешки отобрать… Ну, и что Виттингтон?

– Вот это самое, сэр. Хотел в Лондон. Сильно хотел.

– Чего так?

– Ну так уж, сэр. Это ж сразу после чумы. Умерло много вилланов, господа стали жаловаться: некому, мол, работать. И король запретил вилланам уходить из своих деревень. А Виттингтон роптал: что это, мол, такое? За работу теперь платят в два раза меньше. Пусть за такую плату сам сэр Гриндли работает (ваш достойный отец). Вот в Лондоне сэров нет. У них вместо сэра мэр. И они его из своих выбирают. Из таких же неблагородных. И будто суд там другой.

– Тьфу, отвратное место! – повторил Пингль Гриндли и смачно сплюнул. – Ну и что же, ушел он в свой Лондон?

– Хуже, сэр. Он ушел в графство Кент.

– Что? – Сэр Гриндли нахмурился.

– Вот то-то, – поддакнул Томми-Шныряло. – Решил подыскать компанию – чтобы в Лондон идти. А в графстве Кент – Уот Тайлер. Ох, он там воду мутил! Вокруг него виттингтоны роились – как мухи вокруг дерьма. Им, видишь ты, подавай свободу от сэров… В общем, ушел Виттингтон.

– Ну, и догнали его? Содрали шкуру с этого Виттингтона?

– Не больно-то и догонишь. Но он это… умер сам. Как раз по дороге в Лондон. Его шайка наткнулась на чумную деревню. Здесь он чуму пережил, а там взял да и помер. А вообще-то все Виттингтоны померли. Только двое осталось – вот эта малютка Мэйбл и братец ее.

– И они не платят налоги.

– Пока не платят, сэр Гриндли. Что с них возьмешь? Малолетки. Мальчишке только тринадцать.

– Знаю я этих вилланов. Небось, ему тринадцать последние десять лет.

– Так что ж тут поделать? – Томми-Шныряло сокрушенно развел руками. – Как записали его переписчики, так оно, значит, и есть.

– И что этот мальчишка? Такой же наглец, как отец? Есть за что его выпороть?

– Ну, я не знаю, сэр. Отец Уильям его привечает. Говорит, он какой-то такой. Ну, не знаю, как вам сказать… В общем, он его привечает. Учит там, то да се.

– И что же, пороть его не за что? Он небось хворост ворует!

– Не знаю. Не видел, сэр. Виттингтоны – они такие… Помрут – воровать не станут. Их отец-то что говорил? Я, говорил, почему иду к Тайлеру? Потому что он не ворует. Он, даже если и подожжет замок какого-нибудь благородного сэра, ни пенни оттуда не вынесет. Мол, это барону месть, а мне чужое не нужно. Мне нужна справедливость.

– Ну и глупец ты, Томми. И он мне будет рассказывать! Не бывает вилланов, которые не воруют. Лучше признайся: мальчишка резвый, бегает быстро, и ты, старая псина, не можешь его поймать.

Охотники загоготали. И сэр Гриндли подбавил жару:

– Знаешь, давай-ка так: поймаешь мальчишку в лесу, когда он ворует хворост, – получишь двойную награду. А я его выпорю. Сначала – за хворост, а потом – за отца и за Тайлера. Это ж дурная порода! Надо ее на корню давить. А то, глядишь, – и захочет в Лондон. Понял меня, Шныряло? А если вдруг не поймаешь – гнать тебя из лесничих, вот что!

У сэра Гриндли было отличное настроение.

Все снова загоготали.

– Ладно, хрен с ним, с этим вилланом. А девчонка-то какова! С виду нежная, что твой кролик.

– Это невеста Херинга, здешнего кузнеца. Через пару недель будет свадьба.

– Херинг? Знаю такого. А кузнец не дурак.

Не доезжая до замка, сэр Гриндли свернул в придорожную кузницу.

– Эй, Херинг, давай-ка подкуй… Я тут знаешь кого приметил? Такую девчонку, Мэйбл. Выглядит аппетитно. Ты, говорят, скоро будешь ее валять. Я одобряю! Но ты ведь не будешь против, если я откушу кусочек? А тебе достанется все остальное. А? – Пингль захохотал. – Что нахмурился, Херинг? Я в своем праве, помни. Первая ночь – моя. А потом поступай как хочешь.

* * *

– Эй, Дик, давай пошевеливайся! Скоро придут за мукой. – Мельник вошел, когда Дик засыпал смолотую муку в мешки. – Я для чего тебя нанял? Чтоб ты стоял и чесался? Я тебе не отец Уильям. Мне нужно, чтоб ты шевелился.

Считалось, что отец Уильям благоволит к Виттингтону.

Однажды, когда Дик был еще совсем маленьким, они с Мэйбл отправились в замок. В замке Дику понравилось. Там был небольшой храм. Но Дику он показался просто огромным. Особенно поразили его храмовые колокола.

– Мэйбл, Мэйбл! Ты слышишь? Колокола!

– Дик, ну конечно, слышу. Сегодня в Англии праздник.

– Нет, Мэйбл, я не про то. Ты слышишь, они говорят?

Мэйбл не поняла:

– Что говорят?

– Слова:

Дили-дон! Дили-дон!

По всей Англии трезвон.

Дили-дили, дили-дили,

Утром короля женили.

Спустя какое-то время Мэйбл и Дик пришли в соседнюю деревушку. Деревушка была чуть побольше той, где Мэйбл и Дик родились. После чумы там воздвигли часовенку – в благодарность Господу за то, что в конце концов избавил народ от напасти, что кто-то остался жив. На часовне тоже был колокол. Совсем маленький, но и он Дику очень понравился. И в его звоне Дик тут же расслышал слова:

– Дили-дини! Дили-дини!

День святой Марии ныне.

Мэйбл почти испугалась и сказала Дику: «Пойдем, тебе нужно к отцу Уильяму».

– Святой отец, он слышит колокола.

– Все слышат колокола. Благодари Божью Матерь, что твой брат не глухой.

– Да, святой отец. То есть нет. Дик слышит совсем не так. Он слышит слова. Будто колокол говорит. Будто он… – Мэйбл запнулась, – …человек.

Отец Уильям слегка нахмурился:

– Что ты городишь, Мэйбл? А ну-ка, Дик, расскажи, что говорил тебе колокол?

Дик совсем не смутился. Ему нравилось повторять колокольную речь:

– Дили-дини! Дили-дини!

День святой Марии ныне.

Дили-дили, дили-дон —

Богородице поклон!

Отец Уильям взглянул на Дика внимательней: что это может значить? Нет ли здесь происков дьявола? Или это дар Божий? И вот он раздумывал, выбирая между Богом и дьяволом, и разговаривал с Мэйбл:

– Это сын Виттингтона? Который хотел уйти в Лондон?

Мэйбл кивнула.

– Но по дороге умер?

Мэйбл снова кивнула:

– Да, святой отец. От чумы. Все Виттингтоны умерли от чумы.

– А этот твой братец не умер? Странно: все умерли, а он выжил. Он что, в рубашке родился?

Про рубашку Мэйбл не знала. Но она сказала:

– Я тоже.

– Что «ты тоже»?

– Я тоже не умерла. Я и Дик – мы вдвоем остались.

– А-а-а… – то, что Мэйбл тоже не умерла, показалось отцу Уильяму не особенно важным.

Мэйбл забеспокоилась:

– Поверьте, святой отец, Дик – очень хороший мальчик. Он молится каждый день. Мы с ним вместе молимся Господу… Отец Уильям, это ведь ничего, что Дик слышит колокола?

– А ну, повтори, что ты слышал!

– Дили-дили, дили-дон —

Богородице поклон!

Отец Уильям подумал, что слова звучат неплохо. Очень даже неплохо. И, скорее всего, это не происки дьявола. Да, скорее всего. Вот ведь Господь уберег мальчика от чумы. Все умерли, а он выжил. (Ну, и малютка Мэйбл.) Бог оставил его сиротой, но зато наградил умением понимать колокольный звон. Отметил мальчика даром. Это знак для отца Уильяма: может, надо чему-нибудь научить сироту. Чему-нибудь богоугодному.

И отец Уильям стал часто звать Дика к себе. А по праздникам Дику позволялось прислуживать в этой самой часовенке с колоколом. И еще отец Уильям научил Дика буквам – так что он умел разбирать разные надписи.

* * *

– Я тебе не отец Уильям. Это при нем работа – таращиться на облака. Может, Бога увидишь, а может, ворону. А у меня – мешки. Давай-ка, тащи в амбар.

Дик взвалил тяжелый мешок на плечи.

– Ну, что застрял? Пошевеливайся. Нужно успеть до дождя.

Дик шевелился. Пот катил с него градом, но он находил утешение в том, что и эта работа закончится. К тому же мельник обещал ему заплатить. И заплатить неплохо, по представлениям Дика. Тогда они с Мэйбл смогут купить у лесничего хворост. Вязанки четыре. А может, и пять. Осень, и хворост нужен.

Когда с последним мешком было покончено, Дик вернулся в надежде, что мельник прямо сейчас выполнит обещание. Но мельник сказал:

– Что уставился? Сегодня не заплачу.

Дик вдруг сразу почувствовал, как ноют плечи.

– Получишь свои монеты, когда соберу с должников. Мне старик Гарри должен. И Пегги еще за помол не платила. Так что иди пока. – И между прочим добавил: – Эй, ты знаешь? Малютку Мэйбл увезли.

– Увезли? Кто увез?

– Да тут приезжали двое. Люди из замка. Я думал, ты уже знаешь…

Откуда Дик мог это знать? Он же с утра на мельнице!

– Ее видели с ведрами. К речке спускалась. А ее хвать – и в седло. Видать, повезли к сэру Гриндли.

Дик почувствовал, как в животе у него бешено закружились большие мохнатые бабочки.

– Зачем? Зачем ее повезли к сэру Гриндли?

– Известно зачем, – хмыкнул мельник. – Сэр Гриндли, конечно, вправе. Но это позор для Херинга.

– Позор?

– А ты думал! Такое у нас бывало. Лет пятнадцать назад бывший сэр Гриндли, нынешнего родитель, велел вот так же, перед венчанием, увезти дочку Джона.

– Это старый такой? Живет на самом краю?

– Ну, тогда он был не так стар. Так вот. Когда дочка его вернулась от сэра Гриндли, в нее все тыкали пальцем. И вроде бы даже хихикали в церкви во время венчания. Неделя всего прошла после свадьбы, молодые ехали с ярмарки по мосту. И прямо на середине воз взял да перевернулся. А дочка Джона сидела среди поклажи. Ну, и в речку – прямо с тюком.

– Это что же ее, нарочно?..

– А кто ж знает. Но дочка Джона побывала у сэра Гриндли… А потом вдруг у сэра Гриндли сгорел новый овин. Говорят, тут без Джона не обошлось. Только не доказали. Вот какие дела. В общем, малютку твою увезли. Так что смотри…

Смотреть? Куда и на что? Дик забыл о боли в плечах. Надо к Херингу! Срочно!

Кузня стояла на полпути между деревней и замком. Всю дорогу Дик бежал, так что, когда добрался до места, слова застревали в горле – воздуха не хватало:

– Херинг, ты знаешь? Малютка Мэйбл! Ее увезли!

Хэринг, мрачный как туча, сидел, уставившись на потухшие угли в горне.

– Что разорался? Знаю.

– Что ж ты сидишь?.. Разве можно позволить? Сэр Гриндли ее опозорит!

– Заткнись, сказал! – Херинг слегка шевельнул своими огромными пальцами, которыми гнул подковы. – У сэра Гриндли есть право… Мэйбл сама виновата! – вдруг взорвался кузнец. – Нечего было любезничать с ним!

– Любезничать с сэром Гриндли? – Дик не верил своим ушам. – Ты говоришь про Мэйбл? Херинг, ты спятил…

– Катись отсюда, малец! – кузнец говорил, не глядя на Дика. – Проваливай, я сказал. А то как встану и оторву тебе уши!

Ошарашенный Дик выскочил вон из кузни. Он пойдет к отцу Уильяму. Отец Уильям всегда говорил, что Божий закон для всех – и для бедных, и для богатых. Он может сказать сэру Гриндли: «Сэр Гриндли! Господь Бог милостив. А вы, сэр Гриндли, поступаете не по-божески. У малютки Мэйбл есть законный жених. Она должна обвенчаться с ним так, как положено Богом».

– Ну, и что Херинг? Знает? – отец Уильям на этот раз избегал смотреть Дику в лицо.

– Херинг? Да… Но он меня выгнал. Он сказал, – тут Дик поперхнулся от возмущения, – у сэра Гриндли есть право…

– А… Хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо, что Херинг знает о правах сэра Гриндли. И уважает его. Это важнее всего – уважать господина.

– Херинг сказал, что малютка Мэйбл любезничала с сэром Гриндли! Как он мог так сказать?

– Любезничала? Ну, вот видишь… Женщины склонны к греху. Их всюду подстерегают дьявольские соблазны. Я помолюсь за малютку, Бог пошлет ей прощение.

– Прощение? Я… – Дик совсем растерялся.

– А теперь уходи, мой мальчик. Уходи, я сказал. Сегодня мне не нужна твоя помощь.

По дороге домой Дик слышал, как печалился маленький колокол:

– Дили-день! Дили-день!

Ах, какой печальный день!

Дин-дон, дин-дон-дон!

Ах, какой печальный звон!

Но его голос скоро растаял вдали.

* * *

Малютка Мэйбл вернулась домой через трое суток.

Она ничего не сказала. Ни слова о том, что случилось.

А Херинг как узнал о возвращении Мэйбл, так пошел в трактир и напился до полусмерти. Кто-то стал его поддевать: мол, с виду кузнец – молодец, а как прокололся с невестой! Придется ему, словно псу, подбирать объедки со стола сэра Гриндли. Херинг вмазал обидчику тяжелым своим кулаком, а потом стал кричать, что сэру Гриндли это так не пройдет…

Скоро из замка прислали за кузнецом. Херинг сплюнул, собрался, поехал. Оказалось, кузнеца позвали не для работы. Как только он появился, его скрутили и приволокли к сэру Гриндли.

– Угрожал моей жизни? – Пингль Гриндли прищурился. – Хочешь суда? Знаешь, что тебе будет? Тебе отрубят твою воровскую руку – чтоб ты не мог и подумать поднять ее на сэра Гриндли.

Кто рассказал сэру Гриндли про слова кузнеца? Говорят, что в те времена стены имели уши. А если слышали стены, то найдется и длинный язык, который угодливо растолкует барону мысли и чувства вилланов.

Херинг упал на колени. Пингль какое-то время наслаждался ужасом кузнеца. А потом по его лицу расползлось нечто вроде улыбки. Только улыбка была нехорошая:

– Но ты неплохой кузнец. Хотя и бываешь ленив. Признайся, бываешь? Лень в крови у вилланов. Даже если они выбились в кузнецы… Пока я не знаю, кем тебя заменить. Так что было бы не по-хозяйски отрубить тебе руку. Поэтому я прикажу отрубить тебе пальцы ноги. Какую ногу ты выбираешь? – И Пингль расхохотался, довольный своим решением рачительного хозяина.

Говорят, кузнец валялся в ногах у Пингля. Если он что сболтнул, то сдуру. Выпил сильно, вот и сболтнул.

– Может, выдрать тебе язык, чтобы впредь не болтал?

В общем, Пинглю надо подумать. А пока он размышляет, кузнец посидит в темнице.

Так продолжалось дней десять. Каждый раз кузнеца приводили к Пинглю и он предлагал отрезать ему что-то новое. И получал удовольствие от того, как огромного мощного кузнеца корчит от страха. Но потом это развлечение сэру Гриндли наскучило.

Чем Херинг может загладить свою вину?

Херинг готов год бесплатно работать на замок.

– Что ты, Херинг! Я ценю твои руки дороже, – ласково возразил сэр Гриндли. – Три года бесплатной работы на замок. Ой, я как-то забыл, что у тебя скоро свадьба. Ты расскажешь своей невесте, о чем мы с тобой болтали? – Пингль развеселился. – Знаешь, я бы немного повременил. Это расстроит малютку. А я еще помню, какая она на ощупь… Проваливай, Херинг, к невесте. И помни: твои руки и уши целы благодаря моей доброте.

Херинг пришел в деревню, опираясь на палку: в холодной сырой темнице его скрючило в пояснице. Свадьбу пришлось отложить.

А старуха Гельвеция, тетка Херинга по отцу, стала всем говорить: «Вот смотрю я на Мэйбл: и чего Херинг в ней нашел? У нее за душой ни пенни. Без колдовства тут точно не обошлось. Я колдовство нюхом чую. Не иначе как Мэйбл приворожила Херинга! Она и сэра Гриндли тоже приворожила. Что, если Мэйбл – ведьма?..»

Однажды Дик видел ведьму. Ее везли на телеге в сторону замка. И все побежали смотреть. Она была грязная, страшная, в одной рубахе, с растрепанными волосами. И выла ужасным голосом, пока один из стражников не огрел ее плетью. Говорили, она хотела снова наслать чуму…

А Мэйбл никогда никому не хотела плохого. И когда про нее в деревне стали так говорить, с нею что-то случилось. От ее чудесной походки ничего не осталось. Она ходила так, будто к ее ногам привязали тяжелые камни. А сама вдруг вся исхудала – будто внутри у нее образовалась дыра, из которой сочилась жизнь. И стала сильно кашлять. От кашля ее трясло, как деревце в непогоду. Скоро всем стало ясно, что она собирается к ангелам.

* * *

В деревню забрел менестрель. Всю неделю он развлекал сэра Гриндли. А потом его привели в придорожный трактир. Здесь собрались все, кто мог: менестреля поили, наливали всё больше и больше и упрашивали спеть.

Он сначала отнекивался: мол, сорвал в замке голос. Но после четвертой кружки снизошел до просьбы вилланов. И сначала спел о том, как какой-то сэр поскакал по лесу за златорогой ланью, но так ее и не догнал.

Потом спел о том, как сэр Ланселот сражался за королеву, как защищал обиженных дам и спасал бедных рыцарей. Дику очень понравилось имя рыцаря – Ланселот.

Менестрелю опять поднесли и стали просить еще песню. И, совсем захмелев, он вдруг пообещал:

– А щас спою! Такое! Сэр Гриндли меня не слышит? Вот я сейчас и спою!

Все одобрительно зашумели, задвигались, менестрель чуть пошатнулся, пошире расставил ноги (они уже плохо его держали), прочистил горло, нарисовал пустой кружкой в воздухе круг и запел:

– В разных замках бывал менестрель —

Ой-ля-ля! Ой-ля-ля!

И за песни ему наливали эль —

Ой-ля-ля! Ой-ля-ля!

Пой, пой, менестрель!

Ой-ля-ля! Ой-ля-ля!

Пей, менестрель, свой эль

За баронов и короля!

Но однажды в Лондон пришел менестрель —

Ой-ля-ля! Ой-ля-ля!

Здесь он тоже пил, но не эль —

Ой-ля-ля! Ой-ля-ля!

Воздух свободы пей, менестрель, —

Ой-ля-ля! Ой-ля-ля!

Воздух свободы лучше, чем эль

Баронов и короля!

Глаза менестреля блестели радостным пьяным блеском, он размахивал пустой кружкой и пел эту песню снова и снова, громче и громче. Кое-кто с опаской поглядывал по сторонам, а Дик тихонько стал подпевать:

– Воздух свободы пил менестрель —

Ой-ля-ля! Ой-ля-ля!

Воздух свободы…

Тут менестрель запнулся и стал медленно оседать. Глаза его закатились, он повалился на бок и захрапел. Все постояли еще немного, потоптались и разошлись. Пробудившись, на трезвую голову менестрель не мог вспомнить, какой такой песней развлекал накануне вилланов. А когда ему рассказали, что он пел про «воздух свободы», спешно покинул трактир и исчез навсегда, понадеявшись, что вилланы о нем позабудут.

– Он пел песню про Лондон? – Мэйбл вздохнула. – Лондон – хороший город. Там всюду золото, все богатые. Так отец говорил. А мать говорила так: «Малютка Мэйбл! Ешь что дают. Нечего нос воротить. Мы не в Лондоне. Это там в гороховую похлебку золото добавляют».

И Мэйбл тихонечко засмеялась: так хорошо ей стало от этих воспоминаний. Дик подумал: вот, Мэйбл смеется! Может, ангелы подождут?

Тогда-то она и сказала:

– Как я жалею, Дик, что мы родились не в Лондоне! Все было бы по-другому. Только подумай, Дик, в Лондоне нет сэра Гриндли. Может, когда-нибудь… Когда меня больше не будет… Ты пойдешь в Лондон, Дик. Правда, там на воротах грифон. Он пускает не всех. Но тебя-то он пустит, я знаю. – Мэйбл закашлялась и откинулась на спину. – Ну, что ты нахмурился, Дик? Лучше смотри, у меня для тебя подарок. – Она разжала кулак. – Ну-ка, что это? Посмотри!

– Пенни?

– Не просто пенни, – Мэйбл загадочно улыбнулась. – Это пенни на крайний случай. Мне оставил его отец. Говорят, эта монетка меняет судьбу хозяина.

Дик посмотрел на Мэйбл с сомнением:

– Что ж с нами до сих пор ничего не произошло? У нас было полно крайних случаев.

– Нет, Дик. Это не то. Пенни на крайний случай полагается брать в дорогу. И то, что ты покупаешь, должно стоить ровно пенни.

– А! Ну понятно.

– Понятно?

– Понятно, почему ты ее не истратила. Что может стоить пенни и изменить судьбу?

– Ох, Дик. Что-то может, наверное, – раз отец говорил. И вот еще что запомни: не клади этот пенни в кошель. Его нужно хранить отдельно. Где-нибудь… в башмаке. В нужный момент он тебе пригодится. Может, тогда, когда ты отправишься в Лондон…

* * *

Прискакал человек, спешился возле церкви и прочитал бумагу от самого короля. Отныне вилланам больше нельзя собирать в лесу хворост. Лес – собственность сэра Гриндли. А значит, и хворост тоже принадлежит ему. Нужен хворост – бери разрешение у сэра Гриндли. А за него, конечно же, надо платить. Тот, кто таскает хворост из лесу бесплатно, будет считаться вором. И если его поймают, то будут судить как вора.

Вилланы молча выслушали указ. А потом зашумели:

– Откуда деньги-то взять – еще и за хворост платить? Это же не дрова!

– Зачем сэру Гриндли хворост?

– Пусть гниет, где лежит?

– Лесу-то разве польза? Мы же вроде как его чистим.

Глашатай свернул бумагу и от себя сказал:

– Указ скреплен королевской печатью. Кому не нравится, пусть заранее чешет шею – чтоб веревка не щекотала.

Все разошлись по домам и сначала делали вид, что никакого указа не было. Однако скоро лесничий по прозвищу Томми-Шныряло наткнулся в лесу на тетку Пегги с вязанкой. Сэр Гриндли велел ее высечь. Пегги выволокли на площадь и задрали рубаху. Неделю после порки она не могла ходить. Да еще натерпелась позору. И с тех пор у нее все время кололо в боку. А сэр Гриндли велел объявить, что с Пегги он обошелся по-доброму. Попадись ему кто другой, он велит выдрать ноги.

Вилланы опять выслушали всё молча, но в лес продолжали ходить. Правда, теперь ближе к сумеркам и с оглядкой: не видать ли Томми-Шныряло. Где ж это видано – хворост не собирать? Погреться у очага – одна из немногих радостей для виллана.

Но Мэйбл сказала Дику: нельзя нарушать закон. Среди Виттингтонов не было воров. Так говорил отец. И Уот Тайлер тоже никогда не был вором. Он так и говорил: мне не нужно чужое.

– Но как же мы будем?

Малютка Мэйбл улыбнулась:

– Будем реже топить. А потом, глядишь, и появятся деньги.

Это было еще до того, как она заболела.

Они топили нечасто, а потом все реже и реже. Но запасы хвороста все равно быстро таяли: в Альбионе осень – время дождей и туманов. И в конце концов хворост иссяк. А денег не появилось.

Как-то ночью Дику приснилось подземелье, полное гномов. Гномы, как мыши, сновали туда-сюда и постукивали по камням крошечными молоточками. Звук молоточков так растревожил Дика, что он пробудился. Гномы исчезли, а звук остался. Дик с ужасом понял: это Мэйбл стучала зубами! Он запалил лучину:

– Малютка Мэйбл, ты что?

Мэйбл сильно знобило, губы ее посинели.

– Холодно, Дик. Очень холодно.

Дик поплотнее укутал Мэйбл в старенькую овчину («Я сейчас. Потерпи!»), быстро набросил плащ и, не думая, бросился к лесу. Ночь – редкий случай осенью – была светлая, лунная. Это неплохо. Все видно. Он быстро – туда и обратно.

Углубляться в лес Дик не стал. По краю хвороста меньше и ветки, как правило, тоньше, но он торопился. Обратный путь – с тяжелой вязанкой – показался длиннее. Дик подгонял себя и приговаривал: «Малютка Мэйбл, чуть потерпи! Скоро будет тепло!» Он даже вспотел, хотя было прохладно.

Когда Дик вернулся, Мэйбл знобило еще сильнее. Все ее исхудавшее тело то и дело вздрагивало, будто Мэйбл везли на телеге по разбитой дороге. Дик свалил вязанку у очага и попробовал высечь искру огнивом. Сырые сучья упорно не хотели гореть. Но Дик был упорнее, и в очаге наконец появился огонь. Дик выдохнул: так-то! – и помог малютке Мэйбл перебраться к огню.

– Спасибо, Дик. Хорошо, – выдавила Мэйбл и стала смотреть в огонь.

И Дик стал смотреть вместе с ней. Пламя скакало по изогнутым сучьям и что-то болтало на своем огненном языке. Дик прислушался повнимательней. В разных звуках – воды, огня, в древесном шелесте листьев – можно услышать слова. Что говорит огонь? Хвастается, что красив.

Да, огонь – это хорошо. Если он в очаге… Бывает другой огонь – как на стене, в часовне. Там на этом огне стоят большие котлы, а в котлах сидят грешники. Говорят, среди них есть воры… Дик поежился, но тут же отогнал от себя видение. Чего это он вспомнил? Вон Мэйбл пришла в себя. И трясется поменьше. Ей от огня хорошо. А без хвороста как же? Дик сделал это для Мэйбл. Правда, мало собрал. Весь хворост того и гляди прогорит.

– Щёрк-щёрк! Щёлк-щёлк – давай ещё! – сказал огонь, забираясь на последнюю толстую хворостину.

Ну да, Дик поторопился. Хотел побыстрее вернуться. А мог собрать в три раза больше. Может, стоит еще сходить… До рассвета есть время. Вдруг Мэйбл опять начнет колотить. Да, надо сходить еще раз.

– Я скоро, малютка Мэйбл.

Огонь в очаге сделался совсем крошечным. Дик сгреб в кучку тлеющие угольки. Огонь обрадовался, подрос. В глазах у малютки Мэйбл отразились блики вспыхнувших язычков.

– А ты смотри на огонь-то. Угли еще горячие.

Небо стало светлее. Луна превратилась в бледное расплывающееся пятно. Дик на этот раз прихватил топор и решил зайти в лес поглубже. Нужны толстые сучья, они будут дольше гореть. Он вдруг решил, что Мэйбл нужно много сидеть у огня. А то в последнее время пальцы ее не слушались. Это от холода, точно. Дик как-то слышал, что огонь может прогнать болезнь. Огонь и тепло помогут вернуть ей силы… Пожалуй, вязанка вышла тяжеловата…

На деревьях зашевелились самые ранние птицы.

– Ага! Вот так та-а-ак! Попа-а-ался! – Кто-то сзади с силой дернул вязанку Дика. – Ну наконец! Я как чуял! Вышел сегодня пораньше! Ты теперь у меня не отвертишься! Я застукал тебя с поличным. Ишь, вязаночку накрутил. Ну, я тебе покажу! – Томми-Шныряло еще раз крепко дернул к себе вязанку. – Вот прямо сейчас и оттащу тебя к сэру Гриндли. Он примерит тебе колодки.

Целый рой крупных бабочек взвился у Дика внутри. У них очень холодные крылья. Кыш! Нельзя поддаваться. Дик рванулся.

– Не рыпайся. Не убежишь. – Томми-Шныряло опять потянул за вязанку.

Тут Дик с силой отбросил хворост, как ящерица хвост. Вязанка свалилась на лесника, чуть не выколов тому глаз и расцарапав щеку. Томми замешкался: вместо мальчишки в руках у него оказался хворост. А Дик уже удирал, петляя между деревьями. Лесничий бросился следом, поминая святых и дьявола к ним в придачу:

– Я тебе покажу, недоумок! Ты мне за это ответишь! Думаешь, я тебя не признал, ведьминское отродье? Ты у меня не отвертишься!

Дик бежал, задыхаясь. Ветки били его по лицу и хватали за плащ. Пару раз он упал, обдирая колени и руки. Томми-Шныряло отстал, но Дик оказался далеко от деревни, и ему пришлось брести полем.

– Кто ж, Виттингтон, тебя так отделал? Рожа-то как разукрашена, – ухмыльнулся встречный виллан.

Дик ничего не ответил. У колодца плеснул в лицо холодной воды. Вода привела его в чувство. Подумаешь, Томми-Шныряло. Ничего он его не признал. Он же схватил его сзади… Вот хворост жалко. Ну и пусть. Дик пойдет еще. Теперь-то он точно знает, что поможет малютке Мэйбл.

И плевать он хотел на указы. Если Томми-Шныряло хочет, может платить за хворост. А они с Мэйбл скоро отправятся в Лондон. Как только Мэйбл поправится. И если они в чем-то и виноваты, их будет судить не сэр Гриндли, а добрые горожане. Сэров в Лондоне нет. Туда сам король не может приехать без разрешения.

– Как ты, малютка Мэйбл?

Мэйбл не отвечала. Она сидела, чуть завалившись на бок, и больше не шевелилась.

* * *

Отпевали Мэйбл в часовне, где Дик помогал отцу Уильяму.

На отпевании Херинг плакал. Дик видел своими глазами: у кузнеца блестела щека. Кузнец пришел в церковь, опираясь на палку. И Дик вдруг его пожалел: бедный Херинг! Разве он мог что-то сделать, раз у сэра Гриндли есть право? Дику стало ужасно жалко и Мэйбл, и Херинга, и себя. И даже старуху Гельвецию, хотя она плохо говорила про Мэйбл. Но отец Уильям сказал, что Мэйбл отправилась к ангелам. Иначе и быть не может. И Гельвеция закивала.

Дик вот-вот тоже заплачет.

А потом, когда Мэйбл выносили… У выхода Херинг замешкался и отпихнул Дика в сторону, не давая пройти. Дик попятился. Херинг процедил едва слышно сквозь зубы:

– Там спрашивают про тебя.

Из-за спины кузнеца Дик успел разглядеть, как на дорогу к кладбищу выехали три всадника – лесничий и с ним люди Гриндли.

– Ты наткнулся на Томми-Шныряло?

Дик побледнел и кивнул.

– Спрячься, – тихо сказал кузнец Дику и специально еще потоптался в дверях, чтобы выйти последним.

Томми орал:

– Где мальчишка? Куда он делся?

Кто-то пытался его урезонить:

– Томми, побойся Бога! Мы хороним малютку Мэйбл.

Но Томми не унимался:

– Я застукал Дика в лесу. С огромной вязанкой хвороста. Это точно был он. Я уже доложил сэру Гриндли.

– Передай лучше сэру Гриндли, что малютка Мэйбл умерла.

– Подумаешь, умерла! Много вас тут помирает. Вы покрываете вора.

Наконец подошел отец Уильям:

– Добрый Томми! Все знают, ты верный слуга сэра Гриндли. И мы ценим тебя за это. И сэр Гриндли безмерно ценит. Но ты видишь своими глазами: брата покойной здесь нет. А тревожить покойницу – грех. Не стоит множить грехи, добрый Томми. И дай нам спокойно завершить свое дело.

Томми-Шныряло сказал, что еще вернется. Что достанет Дика из-под земли. Пусть тот не думает, что ему удастся избежать наказания. И теперь Дик лично должен еще и Томми (лесничий коснулся огромного синяка под глазом) – за увечья, которые тот получил на службе.

* * *

– Если ты здесь, вылезай!

Таким сердитым отца Уильяма Дик ни разу не видел.

– Ты прятался под алтарем? Ты знаешь, что это грех? И ты пропустил погребение. А еще ты поднял руку на лесничего сэра Гриндли. Столько грехов за такое короткое время! Ты не боишься грешить? Я учил тебя: «Помни о смерти!» А ну-ка, давай, повтори, как эти слова звучат на языке писания!

– Мементо мори, – тихо промямлил Дик.

– Вот именно: «Memento mori». А почему, ты знаешь? Почему нужно помнить о смерти? Что ожидает грешников на том свете?

Дик поежился: вот он, ад. На фреске в часовне. Среди едких желтых огней копошатся серые черти. В лапах у них дубинки, которыми черти бьют по человеческим головам. А головы торчат из большущих котлов. Лица грешников перекошены, рты разинуты. Дик не любил смотреть на эту картинку. Но если взгляд натыкался на роспись, отвести глаза уже не было сил и по телу бежали мурашки. Все это время Дик старался туда не смотреть. Неужели он так же грешен? Прямо как эти, в котлах?

– Простите, святой отец. С лесничим – это нечаянно. Томми-Шныряло сам за меня ухватился. И сказал, что посадит меня в колодки.

– Он Томми, а не Шныряло. И он выполнял свой долг, – сурово сказал отец Уильям. – А ты собирал в лесу хворост. Ты воровал чужое.

– Малютка Мэйбл дрожала. Ей было холодно. Она могла умереть… – Дик почувствовал себя глупо. – Ей хотелось согреться…

– Закон запрещает собирать в лесу хворост, – чуть смягчился отец Уильям. – А лес, как ты знаешь, принадлежит сэру Гриндли.

– Это все из-за сэра Гриндли, – Дик все никак не мог ощутить себя виноватым. – Это из-за него не стало малютки Мэйбл.

– Каждый живущий грешен. Каждому воздается за его прегрешения.

– Но вы говорили, Мэйбл отправилась к ангелам… Она ничего не сделала. Она не грешила. Это все из-за сэра Гриндли. Это из-за него… – Дик упрямо, отчаянно настаивал на своем.

– Как ты можешь порочить своего господина? Здесь, в часовне. Часовня принадлежит ему…

– Я думал, часовня – дом Господа и Господу принадлежит.

– Но ее построили по приказанию Гриндли. Это род благородных кровей. Я служу им уже много лет…

– Я думал, вы служите Господу…

– Ты наглец, Виттингтон. Ты стал очень похож на отца, – голос святого отца снова стал сухим и сердитым. – Ты одержим гордыней. А это тягчайший грех. Тебе нужно покаяться. А пока ты не сделал этого, я не позволю тебе помогать мне во время службы. Ладно, об этом хватит. О твоем покаянии мы еще поговорим. Сначала ты пойдешь к сэру Гриндли и во всем повинишься.

– Я пойду к сэру Гриндли?

– Да. Ты пойдешь и признаешься, что собирал в лесу хворост. Скажешь, что ты готов заплатить. Вот. – Священник бросил на стол кошель. – Это от Херинга. Ну, и каждый добавил монетку. Это плата за то, чтобы я поминал малютку. Но я буду молиться за бедную Мэйбл и так. А ты отнесешь деньги в замок. И ты не станешь вором. Как не стал твой отец. Ты меня понял, Дик?

* * *

Дик уныло брел по дороге в сторону замка. Он так скажет сэру Гриндли: «Я собирал в лесу хворост. Но это ведь из-за вас малютка Мэй заболела. Она заболела после того, как побывала в замке. И про нее стали всякое говорить…»

Нет, лучше так: «Сэр Гриндли, я набрал в лесу хворост. Это хворост из вашего леса, и потому он ваш. И будто бы я украл… Но ведь он там просто валяется. А вы… Вы бы видели, как ужасно дрожала Мэйбл! Даже вы бы ее пожалели. Хотя вы могли пожалеть ее раньше – до того, как она заболела. А у нас, сэр Гриндли, не было денег на лекаря… Тут вот добрые люди собрали отцу Уильяму, чтобы он молился за Мэйбл. Но он согласился и так… Потому что Мэйбл уже точно у ангелов. Она была очень хорошая. А вы сделали ей плохое. Из-за вас она померла. Возьмите же деньги, сэр Гриндли…»

Нет, это тоже не то.

«Если бы вы пожалели Мэйбл, мы, может, и потерпели бы. Ну, подольше бы потерпели. И я не пошел бы в лес. И с Томми-Шныряло ничего б не случилось. Я ж не хотел ставить ему синяк. Я всегда следил, как бы с ним не столкнуться. Вы можете дать эти деньги Томми-Шныряло. Здесь порядочно денег, и на лекаря хватит. Вот нам не хватало на лекаря. Но это уже не важно. Мэйбл теперь у ангелов. И она оттуда все видит. Она и вас видит, сэр. Как я отдаю вам деньги, которые ей собрали. Но отец Уильям готов и без денег молиться…»

Нет, эти слова сэру Гриндли тоже вряд ли понравятся. И зачем Дик идет в этот замок?

– А-а, Виттингтон! Вот ты где! Идет, не скрываясь, наглец! Стой, ворюга! Ты мне за все заплатишь!

Томми-Шныряло теперь, казалось, мог разглядеть Виттингтона за милю, а то и больше. На этот раз лесничий ехал к замку верхом. Дик почувствовал, как у него в животе замахали крыльями большие мохнатые бабочки. Он же идет виниться? Он несет деньги за хворост. Только станет ли Томми-Шныряло слушать его объяснения?

– Стой! – Шныряло стегнул коня плеткой, тот перешел в галоп.

Дик бросился прочь с дороги.

К лесу! Скорее к лесу! Дик умеет бегать среди деревьев.

– Стой!

Вот и лес. Однако Дик спиной ощущал – всадник его настигает. Лес у края еще слишком редкий, и Дик стал петлять. Но лошадь лесничего уже дышала бегущему в спину. Шныряло зло похохатывал. Преследовать Дика верхом было приятно, как гнать лисицу. Дик чувствовал, что задыхается. Ноги стали тяжелыми. Плеть лесничего с визгом задела его плечо. Дик упал. И тут земля под ним разошлась. Послышался хруст ломаемых веток, проклятия, ржание лошади. Дик пронесся куда-то вниз, в подземельную затхлость, и почти утратил способность видеть и слышать.

Когда он пришел в себя, то прямо перед собой увидел заточенный кол. Кол был разъеден червями и местами покрылся мхом, но конец у него был острый. Старая волчья яма!

А с другой стороны от кола Дик увидел Томми-Шныряло. Бабочки в животе взвились новым холодным роем. Дик вскочил и, цепляясь за корни, стал карабкаться вверх. Кол он чуял спиной. Падать нельзя. Не каждый раз падение будет таким удачным.

– Стой! – прохрипел лесничий.

Дик почувствовал, что Томми ухватил его за ступню. Он брыкнул ногой со всей силы и снова полез наверх. Лесничий издал странный звук, напоминающий всхлип.

– Стой, Дик. Не уходи. Помоги… Я не выберусь.

Дик застыл без движения. Томми о чем-то просит?

Дик на всякий случай поднялся немного повыше и недоверчиво глянул вниз. Томми больше не делал попыток ему помешать и сидел в странной позе.

– Эта дрянная яма… Нога, Дик! Не уходи… Я не выберусь. Я пропал.

– Ты сломал ногу?

– Похоже.

– Ты меня схватишь?

Шныряло покачал головой:

– Толку-то что хватать? Я без тебя не выберусь.

Дик еще немного повисел без движения, а потом стал спускаться. Томми-Шныряло не двигался. Дик осторожно приблизился. Нога у Шныряло выглядела неправильно.

– Что будем делать?

– Надо бы подвязать ногу к палке.

– У тебя есть нож?

Томми, кряхтя, протянул Дику нож. Какое-то время Дик сражался с корнем, торчащим из стенки ямы и попрямее других.

– Чем привязать-то?

– Оторви у меня край рубахи. Вот так. Давай сюда палку, – Томми пристроил палку рядом с ногой. – Мотай.

Дик стал мотать. При каждом неловком движении Томми вскрикивал и откидывал голову.

– Мотай, не слушай меня!

Дик старался не слушать. Когда он закончил, Томми сидел, прислонившись к стене, и тяжело дышал, на лбу его выступил пот.

– Надо позвать на помощь. Ты посиди. Я схожу…

– Нет! – коротко вскрикнул Томми. – Нет. Не оставляй меня одного.

– А как же?

– Если ты поможешь, я выберусь. На руках.

Ох, это была работенка! Дик подставлял плечо, а Томми, кряхтя, постанывая и чертыхаясь, подтягивался наверх. Затем Дик поднимался повыше и снова превращался в опору для Томми. И так много, много раз. Дик думал, что скоро тоже начнет стонать. Медленно, очень медленно подползали они к краю ямы. Лесничий вцепился руками в траву. Дик вылез и вытянул Томми из ямы.

– Мал ты вроде. А сила есть. И видишь, какой упрямый, – одобрительно буркнул Томми.

Дик попробовал улыбнуться:

– Нам еще до дороги надо дойти.

Шли они долго, коротенькими шажками.

– Всё. Дорога. Вон кто-то едет, – вдалеке Дик различил несколько всадников. – Они тебя подберут. Отпусти. Я пойду.

– Нет, – отрезал Томми. Глаза лесничего нехорошо блеснули. – Я поймал тебя, Виттингтон. За тебя сэр Гриндли обещал мне двойную награду. Эй, сюда! Тут вор! – закричал он во весь голос всадникам.

Дик попытался отпихнуть от себя Шныряло. Но тот крепко на нем повис, вцепившись в куртку.

– Отпусти. По ноге ударю. – Дик легонько пнул палку, привязанную к больной ноге Томми.

Шныряло тут же застонал и осел, продолжая цепляться за Дика.

– Отпусти, говорю. – Дик вывернулся и отскочил.

– Эй, сюда! Тут вор! – закричал лесничий в надежде, что на дороге его расслышат.

Но Дик не стал дожидаться, пока приблизятся всадники. Он бежал в сторону леса. И на этот раз лес спрятал его надежно.

А на следующий день он снова шел по дороге. Но эта дорога вела совсем не в сторону замка.

Глава 2

– Гляди-ка, малютка Мэйбл! Это, кажется, Лондон!

Дик стоял и смотрел на город, показавшийся вдалеке. Честное слово, Дик различил шпиль большого собора и очертания башни. И еще ему показалось, будто город сияет. Может, это солнечные лучи отражались в окнах собора. Но Дику нравилось думать, что город блестит из-за золота, которым он доверху полон. Даже воздух в нем золотой. Вот что подумал Дик и тихонько пропел сам себе:

– Однажды в Лондон пришел менестрель —

Ой-ля-ля! Ой-ля-ля!

И здесь ему наливали не эль —

Ой-ля-ля! Ой-ля-ля! Ой-ля-ля!

Воздух свободы пей, менестрель, —

Ой-ля-ля! Ой-ля-ля! Ой-ля-ля!

Такая в Лондоне жизнь, менестрель, —

Без сэра Гриндли и короля!

– Ты не поверишь, Мэйбл, но я почти дошел!

Дик вздохнул полной грудью: до вечера далеко. Он успеет дойти до города.

Однако после полудня стал сгущаться туман. Это, конечно, был не первый туман в жизни Дика.

Каждый житель Туманного Альбиона знает: туманы способны на злые шутки. Но дорога в сторону города казалась почти прямой. А до Лондона – Дик же видел – было рукой подать. Как бы туман ни старался, Дик его опередит и до вечера будет в городе. Он прибавил шагу.

Но очень скоро наткнулся на повозку с мешками. Телега перекосилась. Мешки грозили свалиться. Возле телеги, пыхтя, возился хозяин повозки, безуспешно пытаясь насадить колесо на ось.

– Эй, парень, торопишься? Не подсобишь?

Дик в нерешительности остановился и посмотрел туда, где сквозь туман виднелся желанный Лондон. Хозяин повозки перехватил его взгляд:

– Да ладно, не прогадаешь. В ногах правды нет. Починим телегу, и я тебя подвезу.

Дик скинул куртку и присел у телеги. Им пришлось повозиться. Но в конце концов колесо уступило и встало на место. Дик помог уложить на телегу свалившуюся поклажу и пристроился рядом с мешками. Щелкнул кнут – и повозка, поскрипывая и повизгивая, покатилась в сторону города.

– А ты, парень, в Лондон, значит?

– Ага.

– И чего там забыл?

Дик удивился вопросу:

– Ну, там богатые люди. И туда не пускают баронов… Ну, не то чтоб совсем не пускают. Но они, бароны, должны спрашивать разрешения. И суд там другой, не баронов.

– А ты что, барона боишься? Беглый, что ль? От сэра удрал? – Мужик с пониманием хмыкнул.

Дик еле заметно пожал плечами: ну, вроде того…

– И думаешь, в Лондоне лучше?

– Так же баронов нет, – Дик удивился, что можно думать иначе.

– Все так считают, парень. Кого ихний сэр достал и которые убежали. Будто в Лондоне сладкая жизнь. Будто Лондон сделан из золота. Только…

Лошади вдруг заржали и замотали мордами.

– Чего это они?

– Вот что, парень, надо свернуть.

Дик беспокойно заерзал.

– Сейчас проедем деревню. А потом – никакого жилья. Сохо. Владенья охотников. Только луга и лисы. Дорога дальше низиной. Лошади чуют туман. Давай подадимся в трактир. Есть тут один поблизости.

– Так ведь и так туман. – Дик соскочил с телеги. – Я, пожалуй, пойду.

– Ты, парень, не понимаешь. Там, в низине, особый туман. Ведьмино молоко.

– Ведьмино молоко?

– Я ж говорю, там лисы.

Дик посмотрел на виллана с недоумением.

– Думаешь, все лисы – звери? А про оборотней слыхал? У нас один мельник недавно встретил лису. А она ему говорит: мельник, а мельник! Кто без тебя запустил мельничное колесо? Смекаешь? По-человечьи! Мельник домой прибежал, от страха весь синий, дрожит. Смотрит, а мельница крутится. Тут он взял да и помер. А ты – какие там лисы!

– Да я что? Ничего… – Дик чуть заметно дрогнул.

Мужик приободрился:

– Я ж говорю: лошади чуют туман. Ведьмино молоко. Его лисы хвостами гонят в низины. А там туман ложится на дурную траву. Если такой дурман просочится в самый живот…

– А может не просочиться?

– Может, наверно. Если кто в рубашке родился. А тебя мать небось голышом родила? – Крестьянину мысль понравилась, и он захохотал. Но потом снова стал серьезным: – Тут самое главное, в этом тумане, – лишнего слова не брякнуть.

– А лишнее – это какое?

– Известно какое. Ведьмино. Как скажешь ведьмино слово, так и вздохнешь глубоко. Тогда дурман уж точно прямо в живот попадет. Ну, и тогда конец.

– От чего конец-то?

– Как от чего? От дурмана, – непонятливость Дика начала раздражать мужика. – Вот я и говорю: давай заночуем в деревне. Заодно кузнеца найдем. Пусть посмотрит колеса. А с утра я тебя довезу аж до самого Лондона. Ну, почти до самого.

– С утра? Так сейчас еще день.

Подул ветерок, сдувая туманную дымку над Лондоном. Пропавшее было солнце выглянуло из облаков, и в его лучах сверкнул шпиль большого собора. Дик взглянул и сказал:

– Не, я пойду.

– Думаешь, что счастливчик? Ну и делай как знаешь. – Мужик рассердился, щелкнул кнутом и, даже не кивнув на прощание, поворотил лошадей.

Дик вздохнул и двинулся дальше один.

– Понимаешь, малютка Мэйбл, мне нужно скорее в Лондон. Там богатые люди. Я буду у них работать. Заработаю много золота. А чем еще в Лондоне могут платить? Там ведь нет ничего другого, – Дик рассмеялся собственным мыслям. – И тогда я, знаешь что сделаю? Вернусь ненадолго в деревню и закажу тебе камень. На могилу. Такой большой. И чтобы на нем была надпись. Я видел такие камни в соборе, когда мы ходили в замок. Там были разные надписи. Это очень красиво – когда надпись на камне. Я думаю, Джон-дровосек мог бы такую выбить. Помнишь, тот, который рубит дрова сэру Гриндли? Он однажды ударил по камню, и там осталась отметина. Я ему покажу, как должна выглядеть надпись.

Тебе нравится так:

Это место Бог хранит.

Тут малютка Мэйбл спит?

Дик увлекся сочинением надписей.

Дорога между тем действительно шла под уклон. В какой-то момент вдруг повеяло холодом: Дик оказался в низине. Туман с каждым шагом становился все гуще. Было влажно и зябко. Земля под ногами сделалась скользкой. Дику пришлось сбавить шаг. Туман был не просто густой – он еще и гасил все звуки. Дик слышал собственное дыхание, шарканье башмаков и позвякивание монет в мешочке у пояса. Тех самых монет, которые дал ему отец Уильям. До того как на горизонте показался прекрасный Лондон, монеты вели себя тихо. А теперь в тумане напомнили о себе. Дик не пошел к сэру Гриндли и не отдал ему деньги. Значит ли это, что он украл эти монеты, как хворост? Эта мысль растревожила Дика. Но он просто не смог добраться в тот день до замка. Из-за Томми-Шнырялы. Может, надо было оставить кошель лесничему? Дик не подумал об этом. Ведь Томми его схватил…

– Понимаешь, малютка Мэйбл, мне надо скорее в Лондон. Если я стану лондонцем, сэр Гриндли уже не сможет меня судить. И тогда я приду и скажу: заберите ваши монеты. Отец Уильям передал их для вас. Это за тот самый хворост… А мне они ни к чему. Я же не какой-нибудь вор. Я не хотел быть вором. Даже тогда, в лесу. А золотой или два я отдам Томми-Шныряле. За тот синяк под глазом. И чтоб у него скорей заживала нога…

Впереди промелькнула тень, пересекая дорогу. Лиса! Зверь на мгновение задержался, принюхался и исчез. Дик вроде бы даже увидел, как лиса махнула хвостом.

Он решил отогнать неприятные мысли о ведьмах:

– Видишь, малютка Мэйбл…

Но тут он вдруг понял: Мэйбл больше его не видит. Ни она, ни другие ангелы, с которыми Мэйбл дружит, не видят его с высоты сквозь этот густой туман, сквозь ведьмино молоко. Дик сам ничего не видит дальше вытянутой руки. Совсем ничего не видит… кроме руки. И эта рука – с крючковатыми грязными пальцами – тянется прямо к нему.

* * *

Несмотря на промозглую сырость, Дик мгновенно покрылся потом. Он отпрянул. Но рука оказалась проворной и поймала его за локоть.

– Кхе-грхе-кхе! Парниша! Папаша Эд все думал: пройдет тут кто или нет?

Из тумана вынырнула голова, и Дик понял, что это старик. Он даже сумел разглядеть его балахон – точь-в-точь такой, как у тех, кто ходит на кораблях.

– Папаша Эд? – Дик выдохнул с облегчением: это ж просто папаша Эд. А он-то подумал бог знает что…

– Папаша Эд совсем загрустил: ни одного попутчика. А тут – веселый парниша! И у него кошель. А в кошеле такая музыка: мянь-мянь-мянь! Мянь-мянь-мянь! Кхе-грхе-грхе… – И старик закашлялся-засмеялся.

– А тут я! Мянь-мянь-мянь, – оттого что страхи оказались напрасными, Дик вдруг тоже развеселился. Он даже специально тряхнул мешочком отца Уильяма, чтобы добавить веселья.

– Да у тебя, не иначе, с собой одни медяки, – хохотнул сквозь кашель старик.

– Ну почему ж одни медяки! И серебро тоже есть, – Дик включился в игру. А что, он не обманывает. Среди медных монет – он смотрел – была и одна серебряная. Может, Херинг не поскупился. А может, и сам отец Уильям. – Только золота нет. Но будет – как доберусь до Лондона.

– Доберешься до Лондона? Кхе-кхе-кхе. Грхе-грхе. Молодец ты, парниша! И серебро, значит… Ну, так нам по дороге. – И старик ухватился за Дика.

От него дурно пахло, но Дик не стал возражать. Он даже обрадовался: брести одному в тумане оказалось не очень приятно. К тому же старик веселый. И говорит так забавно.

– Эд, а как нам идти-то? Сквозь ведьмино молоко? Вот ведь лисы хвостами нагнали… Я тут видел одну.

– Трусишь лисы, парниша? А больше ты ничего не боисси? Ничего-никого?

– А чего еще-то?

– Верно, парниша. Не бойсь! Кого еще тут бояться, на большой-то дороге? Мянь-мянь-мянь, мянь-мянь-мянь! – Старик опять зашелся кашляющим смехом. – Держись за папашу Эда. Папаша Эд ходил по этой дороге больше раз, чем гальки у берега. Если даже папаше Эду выколоть оба глаза, он не собьется с пути. А ну-ка тряхни монетками, отгони-ка лису. Мянь-мянь! Мянь-мянь!

Папаша Эд, заметил Дик, довольно сильно прихрамывал.

– Эд, у тебя больная нога?

– Была нога – стала кочерга.

Кочергой махнешь – всех девок спугнешь.

– А в Лондон тебе зачем?

Вместо ответа папаша Эд весело захрипел:

– Прорвалась шхуна сквозь бурю – а зря.

На берег матросу нельзя.

Нельзя!

На берегу его ждет петля.

– Это что, песня такая?

В ответ Эд лишь хмыкнул.

– Эд, откуда ты знаешь матросскую песню? Менестреля слушал? Или ты был моряком?

– Был когда-то моряком, стал дорожным рыбаком. А ну-ка, сюда, парниша.

Эд потянул Дика влево.

Дик про себя удивился: ему казалось, что к Лондону ведет прямая дорога. Никаких крутых поворотов вроде быть не должно.

– Эд, мы верно идем?

– Верно, верно, давай! Или трусишь лисы? А ну, не трусь! Ха-ха. Лучше слушай папашу Эда.

И Эд начал хрипло и весело:

– Как-то пришел я к гадалке

И погрозил ей палкой:

– Ну-ка, гадалка, ответь,

Куда мне плыть и что петь?

И ответила мне гадалка,

Когда погрозил я ей палкой:

– Боцман, бери левее,

Прямо к Чертовой параллели,

Мимо бухты Забытых Матросов

Держи на Счастливый остров.

– Что за остров такой? Я не знаю.

– А то бы знал! Есть такой. Твой Лондон из золота – тьфу, если знать о Счастливом острове. Вот где, парниша, золото. Ты и представить не можешь. Как овечье дерьмо. Чуть ступил – и вляпался в золото. Если, конечно, кто туда доберется. А теперь поворачивай! Лево руля.

Дик невольно подстроил свой шаг под песню. Он решил, что папаша Эд все-таки ему нравится. Вот из-за этих песен. Дик не помнил, чтобы кто-то другой распевал так задорно. Менестрели не в счет. Он попробовал подпевать:

– Боцман, бери левее,

Прямо к Чертовой параллели,

Мимо бухты Забытых Матросов

Держи на Счастливый остров.

Левее, левее, левее —

К чертовой параллели…

Папаша Эд похохатывал. Дик перестал считать, сколько они прошли.

Стало заметно смеркаться.

– Эд, долго еще? До Лондона далеко?

– От одной знакомой киски я узнал, что Лондон близко.

В нос ударил приторный сладковатый запах.

– А чем это пахнет? Где-то рядом болото?

– Где-то рядом болото. Кому в болото охота?

Веселость Дика испарилась, как дым: так пахнут дурные травы! Куда привел его Эд? Они уже столько прошли – а Лондона не видать.

Дик почувствовал, как в у него в животе оживает рой бабочек: «Если вдохнуть дурмана…»

– Ну-ка, парниша, стой.

Старик опять повернул, на этот раз слишком резко. И Дик сразу его потерял. Пространство вокруг тут же заполнил туман.

– Эд! Ты где?

Дик вытянул руки, ощупывая туман.

– Да здесь, кхе-кхе. Здесь он я. Отлить мне надо, парниша. Хотя могу прям на тебя. А ты чё, испужался? Ты ж только лис боишься? Ну, иди сюда. Вот он я.

Дик двинулся на голос, но тут кто-то, спрятавшийся в тумане, крепко схватил его за ногу. Дик испугался, рванулся и потерял равновесие.

– Хе-е-елл!

Что это? Что он сейчас сказал? Рой бабочек взвился к горлу. Дик замахал руками, будто пытался всплыть, и судорожно вздохнул – глубоко, ах как глубоко! – и тут же дурманящий воздух хлынул внутрь, заполняя пустоты тела.

– Ведьмино слово… – просипел Дик с трудом. – Нельзя…

* * *

– Думаешь, он мертвяк? Или так, притворяется?

– А давай проверим. Выстрелим по нему.

Двое мальчишек спустили штаны и выпустили по струе в сторону человека, лежавшего у дороги в неглубоком овраге, напротив поваленной ели. Один из мальчишек оказался ловчее, и его струя ударила прямо в висок «мертвяка». Тот замычал и шевельнул головой. Мальчишки с визгом, придерживая штаны, дунули через дорогу – туда, где работали взрослые.

– Мертвяк! Там живой мертвяк!

– Цыц! Что за бучу подняли? – сердито откликнулся старший. – Какой еще мертвяк?

– Там валяется. Страшный.

– А вы что там делали? Сказано было не подходить! Там дурманные травы.

– Дедка сказал, травы дурманят только в тумане.

– Дедка сказа-а-ал… Больно умные стали. Ну, и где этот ваш мертвяк? – Старший на всякий случай прихватил с собой вилы.

– Вон, вон валяется. Видишь?

Мужик отложил вилы в сторону:

– Эй, парень, ты жив или нет? Раз мычишь, значит, жив. Ну давай, подымайся. И шевели ногами-то. Так я тебя не вытащу.

Мужик, кряхтя, тащил Дика из оврага. Тот смотрел мутным взглядом. Одна щека у него так раздулась, что закрыла собою глаз.

– И правда, живой мертвяк. Небось всю ночь провалялся – прямо рядом с болотом. И ведь не помер, поди ж ты! Знать, в рубашке родился. Или ангел-хранитель твой постарался. Не дал тебе помереть. И какая нелегкая тебя в туман понесла?

Голова у Дика трещала, он щурил здоровый глаз и с трудом понимал, что говорит виллан.

– Мне в Лондон надо…

Мужик удивленно присвистнул:

– В Лондон? Ты, парень, перепутал. Лондон в другой стороне. Полдня идти до дороги. А что тебе в этом Лондоне? Иль ты что своровал и сбежал? – Мужик смотрел с пониманием.

Дик не ответил.

– Да ладно. Не бойсь. Мне-то что? Я тебе так скажу: у нашего сэра сейчас не хватает людей. Сам видишь – сено вывозим. Мы припозднились. Поторопиться надо. Плата – полпенса в день. Как вывезем всё, что осталось, так и получишь монеты.

Дик замялся:

– Не, мне надо в Лондон.

– Думаешь, в Лондоне лучше? Ну и дурак ты, братец. Всё, пошли. Ну его, – сказал мальчишкам виллан. – Пусть идет куда хочет. Бродят тут всякие беглые. Лондон ему подавай.

– Я ж говорил, что живой. А ты говорил, мертвяк, – тихо сказал один мальчишка другому.

– Ну, и пусть не мертвяк. У него все лицо исцарапано. И еще он босой. Грифон его в Лондон не пустит.

– А что, не пускают босых?

– А то!

Слова мальчишки – того, что попал в «мертвяка» струей, – звучали весомо.

* * *

Дик сидел на краю оврага. Вилланов – тех, что возили сено, – можно еще нагнать… Но как они не понимают? Дик уже видел Лондон! Он своими глазами видел, как город сиял под солнцем. Полдня до дороги на Лондон… Папаша Эд его обманул. Говорил, что до Лондона близко, а сам в болото завел. И еще… Где кошель? Дик пошарил рукой у пояса.

– Хе-е-елл! – он тут же зажал себе рот рукой.

Конечно, сейчас нет тумана и травы не пахнут. Но надо быть осторожным. А кошель от отца Уильяма – его больше нет. Пропал. Все монеты, которые Дик должен отдать сэру Гриндли. Значит, папаша Эд их спер. Теперь небось ходит, потрясывает мешочком: «Мянь-мянь-мянь, мянь-мянь-мянь…» Значит ли это, что Дик теперь считается вором? Он поежился. Нет! Ему бы добраться до Лондона, и он заработает деньги. Он накопит столько же, сколько было в мешочке… И еще ему хватит на камень. И золотые для Томми.

Главное – в Лондон попасть.

Дик уже было решил двинуться по дороге, как вдруг обнаружил, что бос. Его башмаки пропали. Он с трудом подавил в себе ведьмино слово и стал озираться. Куда они подевались? А, вот один, виднеется возле ели. Так это ель схватила его в темноте? Так что он потерял от страха и голову, и башмак? Может, тут и другой? Нет, другого не видно.

Дик дорожил этими башмаками. Малютка Мэйбл купила их на ярмарке в прошлом году. Они стоили жутко дорого. Но она сказала: «Дик! Это крепкие башмаки. Если ты отправишься в Лондон…» А в одном башмаке хранилась… У Дика забилось сердце. Дрожа от волнения, он сунул руку в башмак.

– Я провел, тебя старый хрыч! Ты украл у меня монеты, но одна тебе не досталась.

Пенни на крайний случай. Монетка, которая может изменить его жизнь. Дик обрадовался удаче, отыскал ручей и напился. Затем остудил холодной водой воспаленную щеку, натянул башмак на левую ногу (почему – неизвестно) и нащупал монетку.

– Мэйбл, я тут немного подзадержался. Но скоро уже буду в Лондоне. Ты не успеешь перелететь с этого облака на другое, а я уже буду на месте. Только вот что мне объясни, – говорил он, шагая, – зачем папаше Эду понадобился башмак? Ну ладно, стащил кошель. (Дик чуть заметно вздохнул: деньги отца Уильяма.) Но башмак-то зачем? Один? И что я теперь скажу грифону у городских ворот?

Башмак легонько шаркнул, разделяя тревогу Дика:

– Шарк-шарк, шарк-шарк —

На ноге один башмак.

Но Дик решил, что не будет об этом думать. Ну идет человек в одном башмаке… Мало ли что с ним случилось…

Вечер размазал по небу остатки красного солнца. Лохматое сизое облако зацепилось за шпиль собора. Лондон был совсем близко. Дик уже различал крупную серую кладку стен. Дорога теперь, казалось, бежала гораздо быстрее и скоро нырнула в городские ворота.

Дик в нерешительности остановился: неужели дошел?

Ворота были раскрыты. Над ними сидел грифон и смотрел на входящих каменным взглядом.

Мимо продребезжала повозка с глиняными горшками. Грифон пропустил повозку. Торопливо прошли три странствующих монаха. Грифон молчаливо взирал на них с высоты. Прохрюкало стадо свиней, подгоняемое свинопасом. Грифон пропустил и свиней.

За спиной у Дика послышался цокот копыт:

– Прочь с дороги, бродяга!

Дик еле успел отскочить и укрыться в зарослях ежевики. Окруженная целым отрядом вооруженных людей, к городу подъезжала карета. Дик взглянул на грифона: тот явно насторожился. Дику даже почудилось, будто грифон нахмурился. И тут же, словно в ответ на подозрения Дика, массивные створки ворот с тяжелым стуком захлопнулись.

– Именем лорда Шорби! Отворите ворота! – закричал первый всадник.

– Сэр, у вас есть разрешение? – послышался голос стражника.

– Какое еще разрешение? Отворяй, свинья, – всадник с досады стегнул по воротам плеткой.

– Разрешение лорда-мэра на въезд.

– Какого еще лорда-мэра?

– Лорда-мэра свободного города Лондона.

В окошке кареты показалась голова господина в шляпе с черною бахромой:

– Почему ворота закрыты?

– Стража требует разрешения лорда-мэра на въезд.

– Лорда-мэра? Не знаю такого.

– Сэр, лорд-мэр управляет городом Лондоном, – стражник был вежлив, но тверд.

– А! Это простолюдин с мешками, набитыми шерстью!

– Прошу прощения, сэр, но король посвятил его в рыцари. И теперь он лорд-мэр. Согласно Великой хартии вольностей, вооруженные люди не могут въехать в город без его разрешения.

– Я пожалуюсь королю!

– Вы в своем праве, сэр.

Грифон равнодушно взирал на разозлившихся всадников. Накричавшись до хрипоты, они развернули своих лошадей и поскакали прочь, проклиная жалких торговцев, бочкарей, мясников и горшечников и грозя при случае выпустить всем горожанам кишки.

Через какое-то время ворота снова открылись, пропуская повозки с сеном. Дик осторожно выбрался из кустов, оправил куртку, пригладил волосы и подошел к воротам. Сердце его колотилось. Вдруг грифон его спросит, почему он в одном башмаке? «Страж ворот, недавно у меня было два башмака – почти новые, из бычьей кожи. Но один башмак заблудился в тумане…»

Грифон ничего не спросил. Дик прошел мимо стражника – тот смотрел равнодушно – и услышал, как за спиной заскрипели створки ворот. Солнце коснулось земли. Лондон закрылся на ночь.

* * *

Узкая улица походила на каменное ущелье. Дик никогда не видел ущелий, но слышал, что где-то на севере есть каменистые горы и там, среди скал, выбивают проходы тролли. Тролли ужасно злые. На голову путникам они сбрасывают камни.

Где-то хлопнули ставни. В пустоте темной улицы этот звук прозвучал как гром. Дик отшатнулся и больно ударил палец босой ноги – на улице тут и там были вкопаны редкие камни.

– Мэйбл, ты удивишься, но это совсем не золото. Это похоже на кочки, когда ты идешь по болоту. И еще тут воняет… Ох, Мэйбл! – Дик даже зажал нос рукой. – Воняет гораздо хуже.

Чуть прихрамывая и стараясь дышать неглубоко, Дик двинулся дальше по улице.

Ему страшно хотелось есть. За последние сутки он всего-то и съел, что три горсти пшеничных зерен: ободрал колоски у дороги. Еще больше хотелось пить. Окажись Дик в лесу или в поле, он бы придумал, что делать. Но где берут воду в Лондоне? На улице было темно. Гораздо темнее, чем в поле или даже в лесу. Дома нарастали вверх перевернутыми ступенями: верхние этажи нависали над нижними, а крыши тянулись друг к другу – еще чуть-чуть, и сомкнутся. «Тут и неба не видно!» Дик вдруг страшно устал. У него внутри, в глубине живота, голодного и пустого, зашевелились бабочки: того и гляди взовьются, запорхают, закружатся… Он пришел не туда. Это совсем не Лондон… Это не Лондон, который он столько раз видел во сне.

Колокольный звон заставил Дика встряхнуться.

– Бом-бом-бом-бом!

– Дили-дили-дили-бом!

Как много колоколов!

Дик вслушался – вот гудит самый большой, предупреждает забывчивых горожан:

– Берегите – бом-бом! —

От пожара дом, дом!

Бом-бом-бом-бом!

Берегите дом-дом!

Ему вторят другие, поменьше:

– Надо – дили-дили-дини —

Погасить огонь в камине!

Дили-дили, дини-дини —

Погасить огонь в камине!

Берегите – бом-бом! —

От пожара дом-дом!

И вдруг среди этого разнообразного звона Дик расслышал еще один колокольный голос. Этот колокол обращался прямо к нему:

– Дон-дон-дон-дон!

Ты ли это, Виттингтон?

Лон-дон! Лон-дон!

Здравствуй, Ричард Виттингтон!

Дик замер от неожиданности. Сердце забилось от радости: не зря он стремился в Лондон! Лондон ждал его – вот как! Лондон ему обрадовался. Колокола никогда не врут, это Дик точно знал. И он устремился туда, откуда, как ему показалось, доносились слова:

– Я пришел! Лон-дон!

Это я, Виттингтон!

Колокольный звон вывел его на городскую площадь. За большим собором, стоявшим прямо на площади, чуть подальше, на горке, виднелась маленькая церквушка. Это ее колокол так приветливо разговаривал с Диком. Но теперь внимание Дика привлекло другое здание. Оно тоже стояло на площади – величественное, благородное. Дик таких никогда не видел и не знал, что оно называется ратушей. Но он сразу решил: это, дом где должен править лорд-мэр. И здесь же у лондонцев должен быть справедливый суд. А еще Дик увидел небо. Красный след солнца, сползавшего за горизонт, уже стерся чистым спокойным светом луны. Небо усыпали звезды. Здесь гораздо легче дышалось. И еще был фонтан! Дик напился, опустился на каменные ступени ратуши, прижался спиной к колонне, обхватил колени руками. Веки его слипались.

– Вот я и в Лондоне, Мэйбл. Вот я и в Лондоне!

Глава 3

– Здесь! Вот он, вор! Лови!

– Ну, он у меня подергается на веревке!

Дик мгновенно проснулся. Что это? Его ловят? За то, что он украл хворост? А потом унес деньги отца Уильяма?

Послышались крики, топот ног, звяканье стали. В горле одной из улиц тревожно блеснули огни.

Дик поежился. Сердце его бешено колотилось.

Он прислушался.

Голоса и топот затихли. Может, ему почудилось? Он же спал – и ему приснилось…

– Как ты думаешь, Мэйбл…

– Эй, ты! Что тут делаешь? – Перед Диком стоял незнакомец в шляпе, низко надвинутой на глаза. Лица его Дик не видел.

– Я не…

– Ночью по Лондону бродят только убийцы и воры. – Дику почудилось, что человек усмехнулся.

– Я не вор, честное слово! То есть… – Дик вдруг запнулся. А как же хворост и деньги? Но он ведь не виноват! А вдруг для лондонцев это не важно?

– Не вор? Это, братец, судья решает. Вот сейчас и пойдем к судье. Чего это ты трясешься? Ладно, я пошутил. Ты ведь не горожанин? Недавно в Лондоне?

– С вечера. Я пришел на закате.

– На закате? – Человек насмешливо хмыкнул. – На-ка вот, подержи. А то я тут завозился. – Он сунул Дику в руки ящичек с коваными краями. – Крепче, крепче держи. А я ковырну. Тут такой хитрый замок…

Незнакомец вытащил плоский маленький нож и стал ковыряться в замке.

– Говорю, держи крепче… Та-а-ак…

Замок наконец поддался, и шкатулка открылась. Незнакомец что-то вытащил из нее и быстро спрятал за пазуху.

Где-то снова послышались шум и отдаленные голоса:

– Да не мог он уйти! Куда? Спрятался где-нибудь. Надо еще раз проверить.

– А ну-ка вставай, пойдем. – Тот, что в шляпе, схватил Дика за куртку и рывком заставил подняться. – Пойдем, говорю.

Перечить Дик не осмелился. Незнакомец был явно сильнее.

– Хочешь спать сегодня под крышей? Вижу, хочешь. Крепче, крепче держи шкатулку. И давай поживее двигай.

Кованые края шкатулки холодили Дику пальцы.

– Куда?

– Куда? Куда идем, туда и неси. Это верный способ оказаться под крышей.

В голосе человека Дик опять услышал насмешку.

Незнакомец замедлил шаг и прислушался. Голоса и топот, кажется, приближались.

Он свернул в узенький закоулок и двинулся прямо на голоса:

– Сказал, двигай живее.

Дик увидел тени. Они наползали на стены, прыгали, сжимались и говорили друг с другом:

– Не уйдет он. Не сможет. Мы его окружили.

– Ну, да, не уйдет. Это ж Фокс! Сколько его ни ловили, а он всегда ускользал. Хитрый лис – это да.

Тени запрыгали совсем близко. Дик различил огни, порождавшие тени. Это стражники с факелами!

Незнакомец придержал Дика за плечо. А потом, когда тени приблизились, резко толкнул его прямо навстречу огням.

Не упади Дик, он налетел бы на стражников. Шкатулка вывернулась из рук.

Стражники бросились к Дику:

– Вот он! Хватай его!

Дик успел обернуться, но незнакомец уже растворился в ночи.

* * *

– А ну подымайся, ворюга! – Дика пнули ногой.

– Да это не Фокс!

– Все они тут заодно – те, кто ночами бродят. Посмотри, что там?

– Посвети-ка… Шкатулка! Та самая… Гарри о ней говорил.

– А внутри-то что?

– Пусто.

– Куда все делось? Эй, отвечай! – стражник сильно тряхнул Дика за шиворот. – Куда, спрашиваю, всё дел?

Дик таращил на стражников испуганные глаза:

– Гудмэн, я ничего не знаю… Тут… Тут был человек. Он велел мне это нести.

– Какой человек? Как его звали?

– Не знаю.

– Не знаешь? Зато я знаю: Фокс. Хитрющий, черт! Самый ловкий ворюга в Лондоне. Опять он от нас улизнул. Но ты не уйдешь. Мелкий, а уже вор. Развелось вас тут, всякой шушеры. Обворуют барона – и в Лондон! Барон бы с них шкуру спустил, а здесь – пока доберутся!

– Гудмэны, ради Бога… Я не знаю, кто такой Фокс. И про шкатулку не знаю…

Стражники расхохотались:

– А это ты объяснишь судье. Тащите его в Нью-Гейт. Не знает он про шкатулку!

Когда-то, во времена Вильгельма Завоевателя, башня Нью-Гейт была частью городских укреплений и в ней были большие ворота. Но теперь она оказалось внутри городской стены, и рачительные горожане (нужно же как-то использовать башню) превратили Нью-Гейт в тюрьму.

О Нью-Гейтской тюрьме ходили страшные слухи. Будто бы там порой появляются призраки. Они что-то делают с узниками, отчего те сходят с ума.

К счастью, Дик об этом не знал. По дороге в Нью-Гейт он убеждал себя, что судья во всем разберется. Дик честно расскажет судье про малютку Мэйбл, про хворост, и про деньги, которых у него больше нет, и зачем он пришел сюда, в Лондон. Может, Дик даже расскажет про приветливый маленький колокол. В отличие от людей, колокола не врут. А колокол вот что сказал… Да, он расскажет все честно. И судья – он же лондонский! – непременно ему поверит. Дик почти убедил себя: все плохое, что может случиться, с ним уже произошло.

Открылась тяжелая низкая дверь, и Дика втолкнули внутрь.

Когда-то, давным-давно, в башне была каминная зала. По крайней мере, Дик сумел разглядеть очаг. Но башне было уже столько лет, что она вросла в землю. Дик спокойно мог дотянуться до потолка рукой. Его своды, казалось, хотят придавить собой тех, кто внутри. Стены точила влага. Пахло гнилым и затхлым. Но, кроме этого, был еще явственный запах дыма. И еще один запах – манящий и соблазнительный, оглушивший Дика даже сильнее, чем вонь. Почуяв его, стражники последовали за Диком.

– Что это здесь у вас? – стражники подозрительно оглядывались по углам. – Эй, Гош! Опять за свое? Начальник тюрьмы запретил разводить в очаге огонь.

– Гудмэн, какой огонь! Загляни – даже углей нет.

– А камни еще горячие, – стражник потрогал камин.

– Так то Дэдрет нагрел своей задницей. Это ведь ты, Дэдрет? Тренируешься перед публичной поркой? – (Тот, кого назвали Дэдретом, подобострастно кивнул.) – Вот видишь, гудмэн. А ты – огонь!

– Допрыгаешься ты, Гош.

– Так куда ж дальше-то? Вот ведь я – уже тут.

– Для таких, как ты, и это неподходящее место. И как это он ухитряется? – обернулся стражник к другим. – Ни огнива, ни дров… И пахнет… как будто мясом? – Стражник даже сглотнул.

– Мясом? Смеешься, гудмэн. Мясо в тюрьме Нью-Гейт? Да мы уже третьи сутки жрем овсяную шелуху.

– А чего на вас, чертей, тратиться? – огрызнулся стражник. – Половина из вас через сутки станет вороньим кормом. А твоя голова не иначе как украсит шест на мосту.

– Ну, не надо так сразу, гудмэн.

– Да судья так и скажет.

– Вот когда скажет, гудмэн…

– Если я что узнаю – про огонь и вообще, – упрячу тебя в подземелье. Будешь там дожидаться суда. А пока, – стражник пихнул в спину Дика, – вот, проведет с вами время.

Стражники вышли. Дверь с тяжелым звуком захлопнулась.

На короткое время тюрьма погрузилась во тьму. Но в узкие бойницы, забранные решетками, проникал свет луны. И скоро Дик уже снова различал обитателей залы.

– Эй, Дэдрет, поговори с ним. Чой-то он встал тут, как статуя на фонтане?

Гош, понял Дик, здесь за главного.

– Посчитай у него руки-ноги. Заодно и уши-глаза. У тебя-то с глазами не очень. И ушей недостаток. А у этого как?

Когда Дэдрет приблизился к Дику, Дик увидел, что тот одноглазый.

– Хе, Гош, смотри! Он в одном башмаке!

– А другой он кому одолжил? Ты спроси его, Дэдрет, спроси. Ты ж умеешь спрашивать?

Все остальные узники захихикали и задвигались.

Дэдрет внезапным движением оттянул Дику щеку:

– Мальчонка, ты кому одолжил башмак? С кем ты водил компанию? Вот такой, хромоногий?

Дик отбросил руку Дэдрета и попятился.

– Ему не нравится, Гош. Он не говорит.

– Ну так пусть скажет, Дэдрет.

– Я пришел вместе с Фоксом, – неожиданно выпалил Дик.

– С Фоксом? – это имя произвело на Дэдрета впечатление.

– Мы с ним гуляли вместе. Ночью. По городу, – Дик неожиданно осмелел.

– Что ж ты раньше молчал? – в голосе Гоша послышалось неподдельное восхищение. – Ребята, он знает Фокса! Он вместе с ним гулял! Это меняет дело. А как тебя звать, мальчонка?

– Роб.

– Ты часом не кровохлеб? – Гош поощрительно хохотнул. – У меня был дружок, его звали Кровавый Роб. Он любил говорить: «Нет лучше напитка, Гош, чем напиток Кровавого Роба. От него поначалу кружится голова. Но быстро привыкаешь». Вот что, ребята! Роб будет есть вместе с нами.

Дэдрет – уже по-приятельски – приобнял Дика за плечи и подтолкнул к остальным. Все уселись в круг на полу.

Гош, словно маг, извлек из-под кучи старой соломы большущий кувшин и вертел. Запах мяса усилился. Дика охватило нестерпимое возбуждение. А Гош поднялся, извлек из-под соломы какую-то тряпку и, кривляясь, сказал:

– Во славу истинной веры мы вкусим с вами, други! Ибо нет греха тяжелей, чем отступничество от веры. Может, мы и сами грешили. Но сегодня мы с вами одолели настоящего врага Божьего. Во славу Отца и Сына…

Кувшин пустили по кругу. Гош стал стаскивать с вертела куски мяса.

– На-ка, Роб-кровохлеб.

Дик принял кусок в дрожащие руки. Запах, запах, запах! Слюна наполнила рот. Дик едва успевал ее сглатывать.

– Хочешь спасти свою душу – не притрагивайся.

Кто-то впился Дику в плечо. Дик поперхнулся.

– Говорю, не притрагивайся.

Руки Дика застыли на полпути ко рту. Он медленно повернул голову. Прямо за ним сидел человек в колодках. И как колодник смог к нему подобраться?

– Лучше отдай тому, кто все равно пропал, – колодник кивнул на кусок. – Покуда никто не видит.

Дик, почти не соображая, сунул мясо колоднику в руки. Тот попытался поднести еду ко рту, но колодки мешали. Тогда он позволил мясу шлепнуться на пол, тяжело завалился на бок и впился в кусок зубами. Дик с ужасом отстранился.

– Загороди меня, – прошептал ему сзади колодник.

Все были заняты: кто урчал, кто сопел, кто чавкал. Кому-то достался кусок в виде уха. У других кусков были пальцы. Дик похолодел. Колодник тем временем справился с мясом.

– Эй, как там тебя зовут? Роб-кровохлеб? Не смеши! – смех у колодника был похож на рыданье. – Посади меня поудобней.

Дик осторожно, стараясь не привлекать внимание, помог колоднику сесть.

– Они сегодня зажарили чернокнижника, – пробормотал колодник. – Убили его и зажарили.

– Чернокнижника? Кто это? – одними губами спросил Дик.

– Колдун, обученный грамоте. Который колдует над книгами.

– Колдует над книгами?

– Ну! Смотрит в книгу и что-то там видит. А это видеть нельзя.

– А что он наколдовал? Чуму?

– Чуму не чуму – не знаю. Но то, что он делал, – от дьявола.

– А как об этом узнали?

– Свои же, братья аббатства, на него донесли – что он читает неправильно. Тут тебе и чума, и что угодно может случиться – если читать как придется, а не как установлено. Гош сказал, его все равно казнят. А он такой толстый и мягкий… Только это нельзя. Я сказал, что это нельзя – человечье-то мясо… Это просто так не пройдет. Гош не знает, что такое Нью-Гейт. Это очень старая башня. Она многое повидала. Тут обитают призраки. И они, – у колодника округлились глаза, – справедливые. Да! Справедливей, чем судьи. Гош велел оставить меня без мяса… – Колодник хихикнул. – А я… Я все равно подохну. Меня завтра опять потащат на площадь. И я точно подохну… – Он шмыгнул носом. – А туда, – он кивнул наверх, – мне дорога заказана. Разве вот ты, дурошлеп… Разве тебя мне зачтут. Я твою душу спас. – Колодник замолк и пригнулся: к Дику направился Гош.

Он пошатывался. Белки его глаз покраснели.

– На-ка, Роб, пригуби! Клянусь, этот вкус ни с чем не сравнится.

– Не вздумай хлебать из кувшина, – зашипел в спину Дика колодник.

Дик принял кувшин, стараясь скрыть бившую его дрожь. Приложился губами к краю, еле сдерживая тошноту, облизнул пересохшие губы – и передал обратно.

Колодник шумно сглотнул, в глазах блестели безумные огоньки:

– Сказать по правде, нет ничего вкуснее жареной человечины…

Пир подходил к концу. На полу перед очагом валялись обглоданные кости. Дэдрет уже храпел, завалившись на бок. Его примеру скоро последовали остальные.

Гош подошел к колоднику:

– Ну? Съел дулю? Жалеешь? – пнул его ногою в живот, а потом улегся у теплых камней очага.

– Лучше б не спать тебе, Гош, – тихо шепнул колодник. – И тебе, Роб, лучше не спать. Дотерпи до рассвета. Сон в Нью-Гейте – ненадежное дело. Через сон кто только не влезет…

* * *

Вокруг Дика громко храпели, постанывали, сипели, развалившись кто как. Дик впал в оцепенение. Лунный свет, проникавший через узенькие оконца, сделался совсем тусклым. Ночь утратила свою власть, но день еще не наступил. В Нью-Гейте воцарились серые тени. Откуда они взялись – трудно было понять. Но стены тюрьмы будто ожили и слегка шевелились. Дик поежился. Неожиданно Гош завыл. Он завыл по-собачьи – тяжким, тоскливым воем. Когда в деревне так выли собаки, говорили, что это к покойнику. Гошу что-то приснилось?

Он неожиданно сел. Невидящим взглядом Гош всматривался в пустоту.

– Черный пес! – прошептал он тихо. – Черный пес!

Узники пробудились и задвигались, озираясь.

– Черный пес! Вот он! Вот он! – голос Гоша сорвался на визг. Лицо его исказилось от ужаса.

– Черный пес! – Дэдрет тоже был уже на ногах. – Чернокнижник! Он превратился в пса! Отдай ему тряпки, Гош! Он хочет забрать свои тряпки.

Гош суетливо стал вытягивать из-под себя то, что когда-то было мантией чернокнижника. Ткань затрещала. Гош вскочил, наступил на ткань, она опять затрещала.

– На, на, возьми! Мне не нужно. Мне ничего не нужно… Он сейчас прыгнет, Дэдрет! Он приготовился прыгать. А-а-а!

Гош опрокинулся на спину и замахал руками, запутываясь в ткани. Мантия накрыла ему лицо, он стал сражаться с ней, запутываясь все больше:

– Он душит, душит меня!

– Черный пес! Он тут! – Дэдрет заметался по зале. – Он порвет нас в клочья!

Все, кто раньше жался по стенам, вдруг закричали и завопили:

– Черный пес! Черный пес! Спасайся!

Дэдрет ринулся к двери, остальные за ним. Кто-то толкнул его в спину. Дэдрет упал. За ним споткнулся кто-то еще. Другие заколотили в дверь. Старая дверь застонала. Нью-Гейт сотрясалась от воплей. Загремели замки и засовы:

– Черти! Что тут у вас?

Не успела дверь отвориться, узники бросились в узкую щель. Стражника опрокинули и выбили факел из рук.

– Черный пес! Черный пес!

Гош лежал на полу, распластавшись, с закинутой головой, и больше не шевелился. Дика знобило. Он озирался вокруг: здесь нет никакого пса! Только тени, серые тени – призрачная игра света в узких оконцах – двигались на стене.

– Черный пес! Черный пес!

Но Дик уже заразился: бежать! Бежать! Бежать! Он не видит черного пса, но чувствует зверя: вот он! Где-то там, за спиной. Сейчас прыгнет…

– Не двигайся, дурошлеп. – Колодник крепко вцепился в Дика. – Призраки справедливы. Они справедливей людей. Они знают, кто виноват. Кто ел, а кто думал о смерти… А-а-а… Бежать… – захрипел колодник. Но двинуться с места не мог. И сколько ни рвался Дик, колодник висел на нем, точно камень. – Черный пес! Черный пес… Призраки справедливы. Нельзя… Нельзя… Нельзя… – в горле колодника что-то забулькало.

– Стреляй! Стреляй! Они разбегаются!

Стража опомнилась. Стражники бросились догонять убегающих узников. Послышался свист летящей стрелы. Человеческий крик. Еще стрела, и еще. Стоны и крики. Потом топот и крики затихли.

Дик взглянул на колодника: его хватка ослабла. Глаза закрыты, на губах – дурная улыбка.

Дверь все так же была открыта. Дик поднялся и на ватных ногах направился к двери. Недалеко от входа лежал подстреленный узник. Из спины у него торчала стрела. Чуть подальше – еще один. Ему стрела попала в затылок. Стражников не было видно. Дик сделал шаг, другой – и оказался снаружи. В лицо подул ветерок.

Зазвонили колокола, провозглашая утро:

– Лон-дон! Лон-дон! Лон-дон!

Глава 4

На непослушных ногах, ничего не соображая, Дик брел по узкой улице. Солнце в тот день так и не появилось. Накрапывал мелкий дождик. Дика мутило от голода. Но представить себе, что он ест, Дик тоже не мог. У дома с чугунным кренделем (вывеска: «Здесь пекарня») сидел огромный детина и жевал кусок хлеба. Дик взглянул на детину, и его стошнило. Вывернуло наизнанку прямо перед пекарней.

– Ты что, дурак? Ненормальный?

– Гудмэн, я не хотел…

– Не хотел он! Как дам сейчас! По твоей нехотелке! – Детина бранился так громко, что из всех окон высунулись любопытные.

– Бродят тут всякие. Нет покоя!

– Давно пора запретить всякой швали таскаться по городу.

– А чего он сделал-то?

– Плюнул.

– Плюнул? И что такого?

– Так прямо вот взял и плюнул.

– Фу, гадость!

– А ты, что ль, плюешься розами, фифа?

– Это когда ж я плевалась?

– Да вчерашнего дня и плевалась. Сидела, глазела на улицу – и плевалась в разные стороны.

– Так то ж были косточки!

– Ко-о-осточки! Говорю же: плевалась.

Дик побрел дальше. Если детина догонит его и ударит, Дик даже не рассердится. Просто закроет глаза. И дальше будь что будет.

Прямо над ним распахнулось окно:

– Эй, ты там! Посторонись!

Толстуха в мятом чепце выплеснула помои. Потревоженная канава, принимая новую порцию грязи, всколыхнулась, зачмокала и плеснула вонючей жижей – увернуться Дик не успел. Капли жира и грязи застыли на плаще безобразными пятнами. Дик моргнул и отер лицо рукавом. Рукав пах омерзительно. Не только помоями – разным.

Вот городские ворота? Но другие – не те, где грифон. Это ворота на мост. Через них он покинет город. И никто не скажет ему: Дик, ты в своем уме? Ты ведь так хотел в Лондон…

– Скашите, милейший, – из окошка богатой кареты высунулся человек, одетый по-чужеземному, – это дорога к аббатству?

– К аббатству, гудмэн. К аббатству.

– Поесшай, – приказал человек вознице. – Только медленно поесшай. Я хочу смотреть все внимательно. Темса – и все остальное.

Дик побрел за каретой. Далеко под мостом шевелились темные воды Темзы. Там, наверное, глубоко. Интересно, куда плывут эти лодки? Вот Дик не умеет плавать…

Карета внезапно остановилась.

– Что это, гудмэн? – испуганно спросил человек возницу и указал вперед.

Дик, будто вопрос был обращен к нему, вытянул шею: вдоль моста стояла изгородь из пик. На некоторые из них были насажены головы. Одни уже высохли. Над другими трудились вороны. Но были и совсем свежие.

– Да не пугайтесь вы, гудмэн! Что вы все время пугаетесь. Каких-то ворюг обезглавили, а головы вот сюда. Чтоб другим неповадно было. И чтоб горожане знали: вор в Лондоне не разгуляется.

– Я всегда полагал, что англичане – варвары. Но затшэм выставляй свое варварство напокас…

– Пшла, – возница не очень понял, что означает «варвары». Но уж, верно, что-то плохое. Иначе чего господину так надувать губы? Ох уж эти иноземные гости. Им бы только брюзжать. Надо же, выдумал: «Ва-а-арвары!» И возница с досады стегнул ни в чем не повинную лошадь.

Карета поехала дальше. А Дик постоял-постоял – и повернул обратно. Не хотелось ему идти мимо пик с головами.

Дождь усилился. Вода пузырилась на изрытой ямами улице. Редкие пешеходы старались идти по «кочкам». Дик же брел прямо так, без оглядки на лужи, рискуя поранить босую ногу. Скоро он вымок насквозь. Ему сделалось холодно.

– Мэйбл, прям как тебе… Когда ты стучала зубами. Но мы развели огонь в очаге, и тебе стало легче. Огонь – это хорошо. Рядом с ним засыпаешь. Глубоко-глубоко…

Зазвонили к обедне.

– Дон! Дон-дон! Дон-дон!

Ты устал, Виттингтон!

Дик набрал в лесу хвороста – без разрешения. Дик своровал этот хворост. Но он сделал это для Мэйбл. И ее отпустили дрожь и ужасный кашель… Мысли о сэре Гриндли… И веселый папаша Эд… Человек со шкатулкой… Гош ухмылялся…

– Дон-дон! Дон-дон!

Все пройдет, как страшный сон…

Дон-дон! Дон-дон!

Невозможный, страшный сон…

* * *

– Что здесь такое?

– Кажись, бродяга пристроился. – Гарри, конечно же, понимал: надо пнуть бродягу под ребра, чтобы тот отсюда свалил. Но что-то его удержало. И он лишь слегка тронул Дика носком башмака: – Совсем мальчишка еще. Смотри-ка, не чувствует ничего. Видно, совсем притомился.

– И решил отдохнуть вот здесь? Прям на моем крыльце? – Хозяин крыльца и дома, большого амбара, битком набитого шерстью, а также трех кораблей, достойный член купеческой гильдии, заседавший в Палате общин, Томас Фицуоррен не спрашивал, а рокотал. Обычно звуки этого голоса вынуждали прислугу, грузчиков и матросов шевелиться с удвоенной скоростью. Когда Фицуоррен входил или выходил, двери постанывали от испуга, а косяки в деревянном ужасе разъезжались в разные стороны. Считали, что вместо сердца у Фицуоррена – бычий пузырь. Туго надутый бычий пузырь – как тот, что мальчишки гоняют ногами на площади ради забавы. Колоти по нему сколько влезет – а ему все равно!

– Эй, ты! Нашел место дрыхнуть.

Дик слабо пошевелился.

– В Нью-Гейт захотел?

Дик, не размыкая глаз, что-то пробормотал.

– Ишь мычит! Подымайся.

– Он говорит: «Memento mori».

– Чего? – Фицуоррен не сразу заметил, что в дверях стоит его дочь. – Элис, а ты здесь зачем? Давай-ка, иди отсюда. Нечего тут глазеть.

– Он говорит: «Memento mori». И он не спит.

– А чего тогда?

– Мне кажется… помирает.

– Помирает? Вот тут? На моем крыльце? А ну, поверни-ка его.

Гарри чуть приподнял скрючившегося Дика и повернул его на спину. Дик вдруг опомнился и попытался привстать:

– Гудмэн! Простите, гудмэн! Я ничего не сделал… Я думал, всё…

«А руки вон вылезли из рукавов», – подумал вдруг Фицуоррен. Пальцы его шевельнулись и вспомнили, как когда-то сами вылезали из рукавов. Тогда у него, Фицуоррена, еще не было кораблей и амбара, набитого шерстью. И был он совсем не толстый, а тощий и долговязый. И таскал по сходням мешки, бегал на побегушках…

– Как ты сказала? Что он тут бормотал?

– «Memento mori», отец. «Помни о смерти».

Фицуоррен наклонился:

– Эй ты, помирать задумал? Гарри, зови-ка Хью. Пусть он тебе подсобит. Помирать он задумал… Хью, давай! Тащите его. Элис, а ну не пялься. Лучше дверь придержи. Надо ж! «Помни о смерти…» Туда вон, туда, под лестницу. Хью, дай-ка овчину. Да не эту, а старую. Подсовывай под него. Вот так. И сверху накрой мешковиной. Вишь, как дрожит. И весь мокрый. Пусть Хью затопит камин. А то ишь, помирать задумал. Прям на моем крыльце… Стяните с него дрянной плащ. И нижнюю куртку тоже. Руки вон как торчат – что твои палки. Элис, не ты. Пусть Гарри…

– Отец, я знала, ты очень добрый. Самый добрый на свете.

– Да ладно, иди, иди. Что там тебе надо делать?

Томас Фицуоррен мельком взглянул на дочь: ей всего тринадцать, но пусть кто-нибудь скажет, что в Лондоне есть девица красивее Элис. Одень ее как королеву – и сама королева тут же лопнет от зависти.

Часть вторая

Глава 1

…Видишь, Мэйбл, как оно вышло… Мы с тобою не встретились… А я думал, кто это гладит меня по щеке? Так легко-легко прикасается. Я думал, это ты. Так прикасаются ангелы. Это было такое блаженство… Я сказал: «Мэйбл! Ангел!» Я обрадовался тебе. И протянул руку… Как ты ее вдруг отбросила и сказала обиженным голосом:

– Какая такая Мэйбл? Почему это она ангел?

Тут я увидел Элис.

– Мистрис! – я испугался, что сделал что-то не так. – Вы ко мне прикоснулись…

Элис фыркнула:

– Какая я тебе мистрис! Не трогала я тебя. Тоже мне, размечтался…

Вскочила и убежала. А я остался лежать под лестницей, где меня положили. Сколько я уже тут? Правой рукой я едва могу шевелить. Ее затянули тряпицей. Все думали, я помираю. Хозяин послал за лекарем. Мне сделали кровопускание. Я стал белым-пребелым. Гарри божится, что он таких даже в гробу не видел. А Джоан ругалась, что корытце испортили. Ничего я не помню, Мэйбл… Мне все чудилось, будто кто-то гладит меня по сердцу. Прямо по сердцу, Мэйбл.

Я тебе говорил, что Элис – дочка хозяина? Удивительно, Мэйбл, но она на тебя похожа. Только чем – не пойму…

Хозяин, Томас Фицуоррен, оставил меня в своем доме. Здесь, ты не поверишь, целых три этажа. На третьем – женская спальня. Там спят Джоан и Элис. (Джоан здесь вместо хозяйки, но она не хозяйка.) Так там, в этой комнате, окна как льдышки. В них стекла, они прозрачные. Стекла – это не то что натянутый бычий пузырь. Глянешь – и видно крыши и серединку улицы. Элис как-то сказала, что в самый первый раз увидала меня в окошко – как я иду, спотыкаюсь, в башмаке на одной ноге. Ей сделалось любопытно, и она решила спуститься… Раньше стекла были только у благородных, да и то не у всех. Уж очень дорого стоят. Но хозяин очень богат. И он захотел себе стекла.

Но кроме стекол в доме нет ничего такого. Никакого золота, Мэйбл. Как же это меня удивило! Деревянные табуреты. Вдоль стены, как обычно, лавки. Все едят за большим столом. Стол почти как у нас. Только наш-то изъели жучки, он шатался от старости и ужасно скрипел.

А здешний – тот не скрипит.

А камин тут топят дровами, и дров – сколько хочешь. Ты представляешь, Мэйбл? Теперь я часто слушаю, что говорит огонь…

* * *

…Сегодня Гарри мне говорит:

– Иди-ка, братец, к хозяину. Он желает узнать, зачем ты приперся в Лондон.

Я пришел в комнату, где обычно едят, – в ту, где большой деревянный стол. Хозяин сидел за столом. У окошка пристроилась Элис. Ну, и были Гарри с Джоан. А потом просочились Хью с Ральфом. (Они чуть моложе меня. Их по разным делам гоняет Джоан.)

Я решил рассказать всю правду – как мы с тобой мечтали родиться в Лондоне и как думали, будто Лондон весь золотой.

Ты, Мэйбл, представить себе не можешь, как хохотал хозяин. Пол дрожал, табуреты подпрыгивали. А в кухне стучали горшки. Особенно, не обижайся, когда я рассказывал про похлебку.

– Хо-хо-хо! А-ха-ха! Посыпают похлебку золотом? Чтобы красиво блестела? Ох-хо-хо! Помереть!

И Элис тоже смеялась. И Гарри покатывался со смеху. И даже Джоан слегка растянула свои тонкие губы. Ну и странная эта Джоан! Тощая, ходит так, будто внутри у нее деревянный кол. А глядит – словно хочет пришить тебя взглядом к стенке. Да, странная. Очень странная.

И вот они все надо мной потешались:

– Эх, бедолага Дик! Значит, ты не нашел здесь золота?

Тут хозяин поманил к себе Гарри и что-то шепнул ему на ухо. Гарри ухмыльнулся и ненадолго исчез. А потом появился с мешком.

– Вот, – сказал Фицуоррен и развязал мешок. – Вот оно, золото, Дик. Ты такое когда-нибудь видел?

Знаешь, Мэйбл, что было в мешке? Обычная шерсть. Овечья. Мы же с тобой стригли овец! Десять мешков – три пенса. Тебе это нравилось. Овцы тебя не боялись. Но я все-таки не пойму, как это может быть? Что шерсть – это золото?

А хозяин загадал мне загадку:

– Эй, Дик, а ну-ка ответь: на чем сидят трепачи из Палаты общин?

Я не знал, что ответить. А хозяин подмигивал всем остальным и все спрашивал, спрашивал:

– А лорд-канцлер на чем сидит? На чем устраивает свою благородную задницу?

Оказалось, в Палате общин лорд-канцлер и все остальные сидят на мешках шерсти. Фицуоррен сказал, что шерсть – это английское золото. И если я что-то пойму про шерсть, то стану истинным лондонцем. Может, даже лордом-мэром! Тут хозяин громко захохотал:

– А, Виттингтон? Лордом-мэром?

Потом пришел капитан Уолтер. Он ходит в море на корабле хозяина. Достали эль, и хозяин велел мне опять рассказать про Лондон – для капитана Уолтера. И опять хохотал. А капитан хотя и не так много смеялся, зато очень много пил. И в конце концов заявил: Дик мог бы стать менестрелем. И зачем только Томас взял меня к себе в дом? Менестрель должен быть бродягой. Капитан, конечно, шутил. Я думаю, он шутил. Но в какой-то момент в животе у меня встрепенулись холодные бабочки: вдруг хозяин воспримет совет всерьез? Я не хочу быть бродягой.

Слава богу, хозяин не согласился:

– Ну, не знаю, Уолтер. Какой из него менестрель?

Хозяин сказал, что лекарь, который пустил мне кровь, стоил ему кучу денег. И что вроде бы я и тощий, а кровищи было порядком. Так что лучше мне найдут применение здесь, у Фицуорренов. А если я хочу петь, то могу петь для хозяина. Ну и для капитана. И хозяин спросил:

– Кто хочет слушать Дика?

С чего они взяли, будто я могу петь? Но все: и Элис, и Гарри, и Хью, и даже Джоан, проглотившая кол, – тут же сделали вид, будто я менестрель. Всем понравилась эта игра. Всем стало очень весело. Еще веселей, чем раньше.

Я, конечно, мог упереться, но Гарри налил мне эля. Внутри меня стало тепло. Я мельком взглянул на Элис. У нее тонкая белая шея. Я никогда не видел, чтобы шея была такой белой. А когда Элис говорит, ее горлышко чуть дрожит. Как у поющей птички. И мне все время кажется, Мэйбл, что она – это ты. Хотя она на тебя совсем не похожа.

Я сказал, что знаю одну хорошую песню. Это песня про Лондон. Все закричали:

– А ну-ка, давай, Дик! Пой!

И я спел песню про Лондон. Раньше я никогда не пел для кого-то специально. Но ты ведь помнишь того менестреля? Он еще приходил к нам в деревню? Я знаешь какую штуку придумал? Представил, что я – это он. И ты не поверишь, Мэйбл: у меня получилось!

Капитан закричал:

– Я ж говорю тебе, Томас, истинный менестрель! Так что гони его в шею! Пусть загребает монеты у собора Сент-Пола.

– Истинный менестрель, – поддакивал ему Гарри (и подливал себе эля). – Как Роберт Сладкоголосый.

Тут Элис так удивилась:

– Какой это сладкоголосый? По берегу Темзы ходит Безумный Роберт. Страшный такой, лохматый.

Я заметил, что на губах у Элис блестели капельки эля.

– Был Роберт Сладкоголосый, а потом стал Безумный. – Гарри снова наполнил кружку, втянул голову в плечи, наморщил лоб и жалостливо завыл: – «Добрые лю-ю-юди! Не пожале-е-е-ейте пенса для бе-е-е-е-едного человека!»

У него так смешно получилось это «бе-е-е-е-едного человека» – словно баран проблеял. Все покатились от хохота. А хозяин сильно хлопнул по спине капитана Уолтера, и тот чуть не поперхнулся.

А Гарри стал настаивать:

– Точно вам говорю: это Роберт Безумный придумал песню про Лондон – когда был Сладкоголосым. И пел ее лорду-мэру. Лорду-мэру очень нравилась песня.

– Пел ее лорду-мэру? – это спросила Джоан.

Почему-то мне показалось, что она усмехается. Но на лице Джоан не было даже тени улыбки.

– Значит, Роберт Сладкоголосый пел эту песню мэру, а потом стал Безумным? – повторила Джоан, и я почувствовал, как веселье пошло на спад.

– Ну, сначала пел мэру… А потом пел Уоту Тайлеру…

Гарри смутился – будто попался в ловушку. Я поспешил его выручить:

– Да! Эту песню любил Уот Тайлер. Он был отважный и честный. И хотел, чтоб вилланы были как горожане, как свободные лондонцы. Мой отец был с Уотом Тайлером. Он пошел за Тайлером в Лондон.

Я сказал это с гордостью, Мэйбл. Но все почему-то умолкли. Элис потупила взгляд и стала возить пальчиком по столу. Она повторяла узоры на древесине. Я и сам люблю это делать… Но мне было не до узоров. Я почувствовал взгляд Джоан. Это был такой взгляд, Мэйбл, словно в меня выпустили стрелу. А потом она повернулась и молча вышла из комнаты. Гарри повел плечами: я, мол, не виноват. Капитан опрокинул еще одну кружку и крякнул.

А хозяин сказал, поглядывая на дверь:

– Вот оно, значит, как. Любимая песня Тайлера… Отчаянный малый был этот Тайлер. Он тут много делов понаделал. Все уже думали: вот и король будет теперь слушать Тайлера. Тайлера, а не баронов. Тайлера, а не лорда-канцлера. Тайлера, а не парламент. Только Тайлера взяли и пырнули ножом… Да, значит, вот оно как…

Хозяин налил себе еще эля и кивнул капитану. Тот понял, они громко чокнулись.

– Вот что я скажу тебе, Дик. – Хозяин вытер ладонью рот и тяжело вернул кружку на стол. Стол стерпел, а вот кружка подпрыгнула. – Лондон – свободный город! Но вилланы – не горожане. И они не могут жить так же, как горожане.

* * *

…На следующий день я снова пришел к хозяину. На душе у меня был камень. Мэйбл, я чувствовал: надо ему рассказать не только про Лондон из золота.

Хозяин сказал, что сегодня еще отдыхает. И если я опять готов его развлекать, он выслушает меня. Как он заметил, я мастер рассказывать байки. Гарри согласно кивнул. Мол, он тоже не прочь развлечься. А я-то хотел рассказать обо всем только хозяину… Но он крикнул:

– Элис, иди-ка сюда! Дик тут снова собрался рассказывать.

Я подумал: пусть бы ее что-нибудь отвлекло. Пусть бы ей было скучно снова слушать меня! Но нет, Элис была уже тут. Она зачесала назад свои волосы и покрыла их сеточкой. Так делают знатные дамы. И это ей очень к лицу. Значит, такое мне выпало испытание: Богу угодно, чтобы и Элис все знала. Но я уже твердо решил во всем признаться хозяину. И если Элис меня осудит, если выкажет мне презрение, мне придется это снести.

А за Элис пришли остальные. И, конечно, Джоан. Эта Джоан как будто вылезла из преисподней.

От волнения я поначалу осип. Мои слова были словно камни, которые я с трудом сталкивал с языка. Но мало-помалу я перестал заикаться. Я стал рассказывать про тебя и про сэра Гриндли. И про то, как ты заболела. Как я пошел за хворостом, чтобы тебя согреть, и попался лесничему. Мне было тебя так жалко!

Мой рассказ тронул хозяина. А у Элис глаза стали влажными и даже рот приоткрылся. Но хозяин не дал ей меня дослушать:

– Поди-ка ты, Элис, к себе и займись чем-нибудь полезным. Слава Богу, над нами нет никаких сэров Гриндли, и ты выйдешь спокойно замуж.

Я испугался: неужели он пожалел, что не дал мне отправиться к ангелам и пустил к себе в дом?

Я стал умолять хозяина поверить, что я не вор. Я никогда ничего больше не украду. Потому что помню о смерти. И о Страшном суде. Да и не нужно мне больше красть: ведь ты уже стала ангелом. А в доме хозяина нет недостатка в дровах. Пусть он мне только поверит…

Хозяин хмыкнул, но тут вдруг Джоан спросила (она говорит негромко, но ее слова каждый раз разрывают мне уши):

– А куда ты дел деньги?

Я сначала не понял:

– Какие деньги?

– Которые получил от священника.

У Хью блеснули глаза. Гарри уставился на меня с любопытством. И хозяин, как видимо, тоже был не прочь получить объяснение. Так что мне пришлось рассказать про ведьмино молоко и про папашу Эда. А заодно и про то, почему у меня на ногах был только один башмак.

Кстати, Мэйбл, ты знаешь, мой башмак уцелел. Джоан уже собиралась спалить все мое «барахло» (Гарри сказал, что она называла мою одежду и другими словами, покрепче), а Элис ей не дала. Точнее, не дала ей башмак. Почему – и сама не знает. Ей показалось, раз я пришел в одном башмаке, это не просто так. Я был так счастлив, когда она мне об этом сказала. Сам башмак мне не очень нужен. У меня теперь есть другая, почти новая пара, которую Гарри носил по праздникам. Но в носке того башмака я спрятал заветный пенни…

Так вот. Я стал умолять хозяина: пусть он позволит мне стать настоящим лондонцем! Я сделаю все, что требуется от хорошего горожанина. Я не хочу быть вилланом и к сэру Гриндли все равно не вернусь. Уж лучше тогда умереть…

Хозяин пробормотал, что, может, Уолтер прав и надо было сделать меня менестрелем. А потом спросил, сколько мне сейчас лет.

– Тринадцать.

Наверное, мой ответ прозвучал не очень уверенно.

– Тринадцать? А в прошлом году тебе тоже было тринадцать? И, наверное, год назад? – Хозяин развеселился. – А все-таки, Гарри, скажи, эти вилланы не так уж тупы. А? У них хватает ума, чтоб увиливать от налогов. (Гарри стал похохатывать.) Как ты думаешь, Гарри, сможет он стать горожанином? Это умение – увиливать от налогов – в городе пригодится?

Гарри еще сильней закивал головой.

Я затаил дыхание. Хозяин обратился ко мне:

– Тогда будем считать, что тебе уже есть четырнадцать. И за тебя надо платить налог. Налог я возьму на себя. Будто ты мой домочадец, достигший нужного возраста. Так твое имя окажется в городской кадастровой книге. И через год тебя будут считать горожанином.

Меня охватило невозможное возбуждение. Мне хотелось скакать и прыгать, целовать хозяину руки. Я буду горожанином! Я стану истинным лондонцем!

– Только не думай, что я сделаю это даром, а ты будешь чесать бока и травить свои байки. В моем доме работают все.

Я всем своим видом старался выразить благодарность. Я же мечтал наняться в работники к настоящему горожанину. А мне предстоит работать на человека, которому я обязан жизнью. На одного из самых достойных и богатых лондонцев! Да я был вне себя от счастья!

– Но пока, – добавил хозяин, – ты мало на что способен – лекарь выпустил из тебя слишком много крови, и тебя качает от ветра. Пока помогай по дому. Вот тебе новый работник, Джоан. Как оклемается, подыщем ему занятие.

Джоан на меня не взглянула. Лишь процедила сквозь зубы:

– Виллану не место в Лондоне. Пусть живет там, где родился…

Глава 2

Прошло больше двух недель с того разговора, когда хозяин отдал меня в распоряжение Джоан, чтобы я работал по дому. Он думал, что это работа не очень меня утомит. Что скоро ко мне возвратятся силы и он подыщет для меня другую работу. Но если так дальше пойдет, от меня ничего не останется. Джоан решила меня извести.

Она гоняет меня то туда, то сюда. Я встаю раньше всех, чтоб нарубить дрова и растопить ей плиту. Потом я таскаю воду от городского фонтана. Я таскаю много воды – и утром, и днем, и вечером. И я не мог понять, куда же она девается. А потом как-то слышу, Гарри на заднем дворе спрашивает Джоан: что это ты, Джоан? Зачем выливаешь воду?

– Воду? Ах, эту воду! Чтобы прибилась пыль.

А еще я таскаю помои. Ведра всегда переполнены: жижа того и гляди выплеснется через край. Я слышу, как Хью и другие хихикают у меня за спиной. А Джоан всегда подгадывает, чтобы я, таская помои, натыкался на Элис. В первый раз я смутился и резко затормозил. Ведра качнулись, гнусная жижа тут же выплеснулась через край. Элис сморщила нос: «Дурень! Не видишь, куда идешь?» – подобрала юбки и побежала на задний двор очищать свой подол. А Джоан (она, конечно, следила за мной) процедила обычное: «Неуклюжий виллан. От него только вонь и грязь. И он еще полагает, что может стать горожанином».

Но дрова, вода и помои – это все же понятно. Однако Джоан специально придумывает дела, которые можно не делать или сделать почти невозможно. Она потребовала, чтобы я отскабливал стены в подполе, где зимой хранят овощи. Мол, ее беспокоит, что их разъедает плесень. Там ужасная сырость и холодно, как в Нью-Гейте. Если бы не плита, за которой мне надо следить и где я могу отогреться, мне точно несдобровать.

А еще она требует, чтобы я чистил горшки. Не только внутри, но еще и снаружи. Оттирал добела. Где это видано, Мэйбл? До моего появления горшки и внутри не всегда хорошо оттирали. И любой горшок, как ни три его, все равно почернеет, как окажется в очаге.

Из-за этих горшков я теперь не успеваю к трапезе. Джоан сказала: пока не закончишь, не смей выходить из кухни. Иначе хозяин узнает, что ты своевольный лентяй. И что твой сэр недаром хотел содрать с тебя шкуру.

Теперь я отскабливаю горшки во время вечерней трапезы. Джоан вообще решила, что меня можно не кормить. Я доедаю то, что осталось на дне горшков. Она так и говорит:

– Что выскребешь, то твое.

Но, Мэйбл, я всё стерплю, чтобы сделаться лондонцем. Тогда я, как и другие, смогу выбирать лорда-мэра. Ты представляешь, Мэйбл? Я буду выбирать! Ну, это как если бы мы – ты и я – выбирали себе господина, того, кто правит манором. И если он нам не понравится, через год мы можем сказать: пойди-ка, сэр Гриндли, отсюда. А здесь мы поселим того, кто нам больше подходит. Кто лучше тебя, сэр Гриндли. Кто не ворует невест, не запугивает кузнецов и не требует платы за хворост.

А у нас тут в Лондоне, Мэйбл, со вчерашнего дня новый мэр. Он будет править год. В честь этого был большой праздник. Народ запрудил всю площадь перед собором Сент-Пола. И к фонтанам было уже не пробиться. Джоан пришлось обойтись той водой, которую я притащил ей утром. Оказалось, воды предостаточно. Лорд-мэр предстал перед горожанами. Все кричали: «Да здравствует!» Лорд-мэр уселся в карету (карета была вся в цветах) и поехал к воротам на мост. А по мосту – в аббатство. Там он встретится с королем, и король посвятит его в рыцари. А ведь наш лорд-мэр – не сэр. Он не из благородных. Он – как хозяин, как наш Фицуоррен: понимает, что шерсть – это золото.

Хозяин со смехом ткнул пальцем в Гарри: мол, этот истинный горожанин тоже мог бы стать мэром, будь у него побольше мозгов. Если бы все увидели, что он способен вести дела и заслуживает уважения. Но в последний раз он распорядился сложить мешки с шерстью в амбаре с дырявой крышей.

Да, конечно, я понимаю: мэром может стать «самый-самый». Только тот, у кого в голове ни одной неправедной мысли. И ведь он должен думать о людях – обо всех, кто живет в его городе. В огромном городе Лондоне. Наверно, лорд-мэр – почти святой человек.

* * *

Вообще-то, Мэйбл, я не все рассказал хозяину. Я не стал рассказывать про Нью-Гейт. Не потому, что я лгун. Просто я не уверен, что это мне не приснилось…

Но на днях привезли свиную тушу. Хью и Ральф притащили тушу на кухню, и Джоан принялась командовать, как им ее разделывать. Когда она отвернулась, Хью шепнул, что пожарит уши. Для себя. Потихоньку. И принялся их срезать. Тут внутри у меня взбунтовались кишки. Все внутри у меня взбунтовалось. Я еле успел выскочить на задний двор, и меня вывернуло наизнанку.

Я утерся и оглянулся. Никто ничего не заметил. Мне показалось, никто.

Вечером будут есть мясо. Хорошо, что я в это время чищу горшки. Мне отвратителен даже запах жаркого…

* * *

Мэйбл, совсем недавно мне казалось, что я всё вытерплю. Но теперь в мою душу закралось сомнение. Все чаще в моем животе появляются бабочки. С холодными крыльями. Они щекочут меня изнутри, заставляя кишки сжиматься.

Днем Джоан подстраивает все так, чтобы хозяин был мной недоволен. А когда она засыпает, за дело берутся мыши.

Еще в первый день, как я поступил в распоряжение Джоан, она приказала:

– Бери свой тюфяк и тащи на чердак. Пригрелся! Не лорд – храпеть тут у всех на виду.

Мэйбл, это неправда. Я почти не храплю. И я ложусь позже всех. А днем мой тюфяк под лестницей никто и не замечает. Но, как я понял хозяина, я должен во всем подчиняться Джоан. А он таким образом испытает мое послушание. Иначе как я смогу оправдать его благодеяние? Как смогу доказать, что всё готов претерпеть ради Лондона, ради того, чтобы стать горожанином? Поэтому я не решился ей возражать.

– Овчину свою дрянную можешь с собой забрать. Она насквозь тобой провоняла. А под голову – вон, полено.

Я перебрался спать на чердак. Это плохое место. Здесь так же холодно, Мэйбл, как было у нас с тобой, когда кончился хворост. А ведь скоро наступит зима. Но это можно стерпеть. Это мне не впервой. И у меня есть овчина. Пусть дырявая, но овчина.

Но истинная беда – это чердачные мыши.

Столько мышей я в жизни не видел. Наверное, здесь их манор. И у них есть какой-нибудь сэр. Злой-презлой, облезлый, с розовым длинным хвостом. Маленький такой сэр, но прожорливый, как свинья. У него куча слуг, и он то и дело посылает их за добычей. Слуги шарят везде, скребутся, пищат, шуршат. И тащат всё, во что их облезлый сэр может вцепиться зубами. А тут такого не много. Всё, что можно, они уже съели. И неизвестно, что придет в их мышиные головы. Вдруг они посчитают, что можно отгрызть от меня кусочек? Вдруг они поступят со мной, как в Нью-Гейте с чернокнижником?

Эта мысль так меня ужасает, что не дает заснуть. Прошлой ночью я то и дело вскакивал и проверял, нет ли на мне мышей. А утром слышу, Джоан стучит ручкой метлы в потолок:

– Дрыхнешь, ленивый виллан? А хозяин тебя обыскался.

Я скатился с лестницы, на ходу протирая глаза. Хозяин сказал, что завтра ему в магистрат. И пусть я почищу к утру его башмаки.

– Мы с лордом-мэром должны кое-что обсудить, – сказал хозяин и весело мне подмигнул. Он знает, мне нравятся эти слова – «магистрат» и «лорд-мэр». И мне нравится слушать, что обсуждали на городском совете. Конечно, об этом хозяин рассказывает лишь в сердцах, и не мне, а капитану Уолтеру. Но иногда обрывки беседы достигают моих ушей.

В общем, я должен к утру приготовить хозяину начищенные башмаки.

Я сразу бросился выполнять его поручение. Но Джоан, как только хозяин ушел по делам, тут же куда-то меня послала. Я попытался было сказать, что мне нужно закончить с хозяйскими башмаками. Но она не желала слушать:

– Делай, что тебе говорят. Хозяин скоро вернется. Он не может сидеть голодным, потому что ленивый виллан шевелится как дохлый кролик.

Я постарался быстрее справиться с тем, что она приказала. И снова бросился к башмакам. Но Джоан опять меня оторвала. И так целый день до ночи. Я все никак не мог толком взяться за дело. К вечеру я валился с ног от усталости. Но все-таки вспомнил: хозяйские башмаки! Вернулся и все доделал. Правда, было уже темно, и камин погасили.

А наутро – ох, Мэйбл, что было! Хозяин проснулся и спрашивает про башмаки. Я бросился их подавать и вижу: один башмак начищенный – глядись словно в медный таз. А второй как был весь в грязи, так за ночь стал еще хуже. Особенно рядом с первым. Хозяин взглянул на свои башмаки да как заревет:

– Ты совсем сдурел, менестрель?

У меня внутри все перевернулось.

Прибежали Элис и Гарри. И конечно, Джоан: что случилось? Грабители?

– Вот, полюбуйтесь, – хозяин сунул Элис под нос башмаки. – Так я должен идти в магистрат.

Элис взглянула на башмаки, потом на меня, на хозяина, снова на башмаки – и как прыснет от смеха. Рот рукой зажимает, а удержаться не может.

– Ну и что тут смешного? – хозяин даже опешил немного.

– Представляю, что скажет лорд-мэр. Достойнейший Фицуоррен, одну свою ногу вы уважаете больше. Папа, какую ногу ты обуешь в чистый башмак?

Элис смеялась так заразительно, что хозяин не выдержал и тоже стал похохатывать. Тут уж и Гарри дал себе волю – прямо до визга смеялся:

– Хозяин, это у Дика привычка. Он слишком долго ходил в одном башмаке.

В общем, на этот раз все обошлось. Пока все смеялись и подзадоривали друг друга, я кинулся чистить грязный башмак. Он, конечно, не так блестел, как тот, что я драил весь день. Поэтому чистый башмак пришлось чуть присыпать пылью.

И хозяин ушел. А Джоан опять процедила: «Нечего удивляться. Виллану не стать горожанином. Он от природы туп».

* * *

Мэйбл, сегодня ночью я проснулся от крика. Вскочил весь мокрый от пота: кто это? А на пол упала мышь. И тут до меня дошло, что это я сам и кричал. Из-за мыши. Она бегала прямо по мне. Протащила хвост по моей щеке, зацепила кончиком ухо… Вот мне и почудилось, будто кто-то его отгрызает.

Эти мыши, Мэйбл, скоро лишат меня разума. И тогда хозяин не сможет за меня заплатить. За безумных налог не платят…

* * *

Сегодня, Мэйбл, у меня знаменательный день. Хозяин вернулся из магистрата. Он был очень доволен. Я краем уха слышал, что вроде бы снизили пошлины. За островные товары. А корабли хозяина ходят как раз к островам. Вот бы мне их увидеть – хозяйские корабли! Но до гавани далеко. А я не могу отлучаться надолго из дома…

Хозяин поглаживал свой живот и даже пытался свистеть. Но Джоан его оборвала: нечего в доме свистеть. Это плохая примета.

– Джоан, опять ты бурчишь! Эй, Дик, где ты там?

Тут хозяин сказал, что заплатил налоги. В том числе и налог с домочадцев. Меня вписали в книгу учета налогов. Так что теперь я могу считать дни. Минет год – и я горожанин.

– Джоан, налей-ка нам эля!

Джоан принесла кувшин с элем и брезгливо подтолкнула одну из кружек ко мне. А потом так же молча вышла.

– Ну, Дик, давай! Выпьем за то, что время твое пошло. – Он поднес кружку ко рту и стал громко пить.

Я выпил совсем немного. Я хотел ощутить в душе радость, но – вот ужас, Мэйбл! – чувствовал пустоту. Все мои чувства похитили ночью мыши.

– Ну, ты поладил с Джоан?

Я сглотнул: что сказать? Что мне приходится много терпеть? Что Джоан надо мной измывается? Что порой сэр Гриндли кажется мне добрее?

А как же мое желание стать горожанином? Хозяин выполнил мою просьбу. А я отплачу ему черной неблагодарностью – жалобами на то, как мне плохо живется? В его чудесном доме? Под одной крышей с Элис?

– Хозяин, я буду стараться. Я и дальше буду стараться.

– А-а-а… Ну, старайся, старайся. С Джоан тоже можно поладить. Хотя, бывает, она ведет себя как чертовка.

Может, я напрасно ничего не сказал? Какой же я дуралей!

– Я только хотел попросить… Я только хотел сказать…

Нет, я не смею жаловаться на Джоан. Я не могу отказаться от собственных слов. Хозяин больше не станет мне верить.

– Ну давай, выкладывай. Что тебе еще нужно? – хозяин уже думал о чем-то другом. Ему надоело со мной разговаривать.

– Мыши…

– Мыши? Какие мыши?

– Мыши на чердаке. Они там повсюду, хозяин.

– На чердаке? Ну и что? А тебе что до них за дело?

– Я там ночую…

– Томас, к тебе пришли. Мне сюда провести или как? – Джоан успела бросить на меня насмешливый взгляд.

– Ладно, проваливай, Дик… Да, попроси у Гарри… Гарри, поди сюда. Пусть кто-нибудь… Пусть Хью принесет ему мышеловку…

* * *

Вечером Хью притащил мышеловку.

– Эй, виллан! А ну-ка смотри… Это делается вот так: кладешь сюда корочку сыра… – Хью сделал вид, что в руках у него что-то есть. Даже поднес руку к носу, понюхал и облизнулся. – Мышь полезет за ней, заденет вот эту штуку, – Хью дернул воловью жилу, – чик! – и без головы. (Деревянная планка рухнула вниз, на дощечку.) Теперь ты не просто виллан. Теперь ты мышиный палач. Можешь казнить сколько влезет!

Мне это не нравится, Мэйбл. Мне не нравится, если кто-то называет меня вилланом. Ты бы видела Хью – как он стоит и оглядывает чердак. И на роже такое веселое отвращение. Мне ужасно хотелось двинуть ему по шее. Я еле-еле сдержался. Вряд ли хозяин одобрит, если я стану драться прямо здесь, у него под крышей.

– Ха, ты даешь, виллан! Я б тут ни в жизнь не уснул…

– Я тебе не виллан.

– Да ладно, сдуйся! А кто же ты? Думаешь, хозяин за тебя заплатил, и ты перестал быть вилланом? Горожанином надо родиться.

И Хью нагло так усмехнулся и так на меня взглянул, будто он – ого-го какой! А я перед ним – червяк. И мне еще сильнее захотелось двинуть ему. Но тут он сказал нечто странное:

– У нас тут примета есть: истинный лондонец – тот, кто родился под колокол церкви Сент-Мэри-ле-Боу. А ты, небось, его и не опознаешь.

Мои кулаки сами собой разжались.

– Значит, это Сент-Мэри-ле-Боу. На холме. За собором Сент-Пола. У нее такой ласковый колокол.

И я не удержался – проговорил-пропел:

– Дили-дон-дон-дон!

Чудный город Лон-дон!

– Ты что, виллан? Того?

Но мне уже было неважно, как назвал меня Хью.

– Да, я слышал. Не раз. Он так говорит.

– Слышал? Да ты совсем одурел. Как можно слышать это?

Потом он немного подумал и мотнул своими нечесаными вихрами:

– Не заливай, виллан. Только самый первый мэр Лондона слышал, как колокол с ним говорит. Самый первый, понял, виллан? И он тогда не был мэром. Даже не знал, что будет, понял, виллан? С ним знаешь что было?

Я затаил дыхание.

– Что?

– Что-что… А вот что. Чудо! Он бродил где-то там, на холме, возле церкви Сент-Мэри-ле-Боу. Ну, он побродил – и заснул. А тут зазвонили. Ну, и он слышит слова… Вот такие слова он слышит… Ну как там…

Тут Хью запнулся. И я не выдержал:

– Дили-дон! Дон-дон!

Чудный город Лон-дон!

Дили-дили-дили-дон!

Станешь мэром! Лон-дон!

Хью уставился на меня с подозрением:

– Эй, виллан, ты меня не путай. Тебе-то откуда знать? Говорю, было чудо… Тебе кто рассказал? Гарри?

– Нет.

Тут Хью заржал:

– Слушай, я понял. Правда, что про тебя говорят. Ты как менестрель. Недоделанный. Надо было хозяину тебя выгнать. Вот ты тогда бы на площади и заливал… А так ты зря пропадаешь. Но не боись. Не он, так Джоан. Мы тут с Ральфом поспорили, как быстро она тебя выживет. Ральф думал, ты больше месяца не протянешь. А я думаю, ты покрепче. Но конец все равно один. Джоан все равно тебя выдавит. Такая, виллан, в ней сила.

Я вздрогнул:

– Какая такая сила? Она что же, ведьма?

– Джоан-то? – Хью усмехнулся. – Она, виллан, хуже, чем ведьма.

– Хуже?

Что может быть хуже ведьмы, Мэйбл?

– Она фламандка. Не знал? Фламандка, виллан. Запомни.

Я ничего не понял. Мне хотелось расспросить Хью поподробнее. Но тут послышался голос Джоан:

– Хью? Ты где, черт бы тебя подрал?

– О! – подмигнул мне Хью. – А вот и она, фламандка.

Он торопливо покинул чердак. На мгновение его лохматая голова еще раз вынырнула из лаза:

– А виллан – он и есть виллан. Что виллан против фламандки?

Я так и не понял, Мэйбл, что он хотел сказать…

Глава 3

От мышеловки нет никакого толку. Сначала я сижу и смотрю на кусочек сыра, который туда положил. Это, Мэйбл, тяжелое испытание. Почему-то на чердаке сыр очень сильно пахнет. Из-за этого запаха я с трудом засыпаю.

Пару раз я не удержался – и мышеловка лишилась приманки. Но даже если сыр останется в мышеловке, даже если я удержусь от соблазна съесть его раньше мыши, это пустое дело. Стоит мыши попасться, как раздается грохот. Я от него просыпаюсь. А вокруг суетятся другие мыши. И до той, что казнили, им совершенно нет дела. Думаю, Мэйбл, она кажется им неудачницей. Кем-то вроде тупого виллана.

Я подложил под тюфяк чурбаны, чтобы его приподнять. И что же? Этой ночью наглая мышь опять забралась на меня и бегала по руке…

* * *

Сегодня Джоан приказала мне сопровождать Элис в город.

Что это с ней случилось? Не она ли недавно мне говорила:

– Не пялься на дочь хозяина. Элис Фицуоррен не для виллана.

А потом добавляла:

– Хотя… а чего мне? Пялься. Роняй слюну сколько влезет.

И теперь она вдруг отправляет меня вместе с Элис!

Я не поверил своим ушам. Я помчался на задний двор ополоснуть лицо, убедился, что на ладонях нет пятен золы и жира, оправил кафтан и даже успел сбить с башмаков налипшую грязь. Сердце мое стучало, как тяжелый кузнечный молот.

Тут появилась Элис. На голове эннен – прям как у знатной дамы. А к платью пристегнуты висячие рукава. Не какие-нибудь, а из меха.

Элис бросила на меня быстрый взгляд, приподняла свое платье и двинулась к двери. Я следом. По пути я поймал взгляд Джоан. Губы ее изогнулись в усмешке, будто я тороплюсь навстречу собственной смерти.

Но что мне Джоан, если я иду в город с Элис?

Элис шла чуть впереди. Юбки ее подрагивали. Я чувствовал ее запах. И у меня возникло ощущение праздника. Я даже не стал расспрашивать, куда и зачем мы идем. Главное, я рядом с ней. Тут Элис внезапно сказала:

– Мы идем на Мит-маркет.

Пресвятая Дева Мария! Мит-маркет. Мясные ряды. Там продают скотину и забитые туши. Неужели Джоан узнала? Она все подстроила так, чтобы меня стошнило. На глазах у Элис! Неужели все кончено и меня ждет позор?

– А Джоан? Она не пошла…

– Она не любит ходить на Мит-маркет.

Мы уже подходили к рынку. Элис решила, что пора объяснить, зачем мы туда идем:

– Сегодня на рыночной площади накажут опасного вора. Этот вор навредил нам всем. Он навредил отцу. Я хочу посмотреть экзекуцию.

– Он что-то у вас украл? – Мне было все равно, что украл этот вор. Я боялся, что Элис почувствует, как я не уверен в себе.

– Он украл шкатулку.

– Шкатулку?

– Резную. Красного дерева.

Голова моя закружилась:

– Там были драгоценности?

– Нет, не драгоценности. Что-то другое. Но отец говорил, оно ценнее всех драгоценностей.

Расспрашивать я побоялся. На свете много шкатулок. Почему я решил, что держал в руках шкатулку Фицуорренов? Это всё запах мяса… То ли еще меня ожидает!

Однако мне повезло. День был туманный и влажный. И туман – довольно густой, хоть и не ведьмино молоко, – скрыл мясные прилавки. Да и Элис стремилась не к ним: в центре площади установили деревянный помост. Там должны были проводить экзекуцию.

Народу все прибывало и прибывало. Все стремились протиснуться ближе к помосту – туда, где туман не мешал видеть происходящее. Мы оказались в толпе, и нас прижало друг к другу. Так близко я рядом с Элис никогда не стоял. Она невысокая, Мэйбл. Не такая, как ты. Она едва достает мне до плеча.

Послышался скрип телеги, движение лошадей, в толпе зашумели: везут!

Элис взглянула на меня снизу вверх:

– Ты думаешь, будет страшно?

Толпа качнулась: вора вытащили из телеги и толкнули к помосту. Люди в толпе вытянули шеи: кто это? Как он выглядит, этот ужасный вор? Я тоже с напряжением вглядывался вперед. Ветер чуть шевельнул туман, и я увидел Фокса! Мэйбл, это был он. Тот, кто встретил меня той памятной ночью в Лондоне. Кто сообщил мне, что ночью по Лондону ходят убийцы и воры. Тот, из-за кого я оказался в Нью-Гейте.

Значит, Фокса, самого хитрого вора в Лондоне, все же поймали.

Глашатай прочитал обвинение: «Рональд Грей по кличке Фокс обвиняется в воровстве, что подтвердили свидетели. И сам Рональд Грей не смог отрицать свою вину под пыткой. Суд приговорил его к отсечению рук по локоть». Появился палач с топором. Фокс дернулся, но ему натянули на голову мешок и повалили на плаху.

Я почувствовал на руке дрожащие пальцы Элис. Она слегка побледнела. Губы ее шевелились, и я разобрал слова. Она твердила «Memento mori»:

– Мементо мори… Мементо мори… Мементо мори…

Я так остро почувствовал эти дрожащие пальцы! И тоже весь задрожал – из-за этих дрожащих пальцев. Все остальное на площади перестало существовать. Я почти не смотрел на помост, на то, что делал палач. Я слышал, как Фокс закричал. Палач показал толпе отрубленную руку и отшвырнул ее в сторону. Но руку видел не я – кто-то другой, посторонний. Палач опять взмахнул топором. И опять это видел не я. Я же чувствовал запах Элис и как она дрожит.

Палач запалил большой факел, чтобы прижечь обрубки.

– Ах, не могу! Не могу! – тут Элис вся обмякла, словно лишилась сил. Я подхватил ее. Я обнял ее, как мать обнимает малютку. Я осторожно удерживал ее на руках. Толпа вздрагивала от криков Фокса, воздух наполнил запах горелого мяса. Но внутри у меня было тихо. Память Нью-Гейта не проснулась. Элис была такой мягкой. А шея ее – такой белой. И мне так спокойно было, когда я ее держал.

Однако ни к чему было дальше оставаться в толпе. Я решил увести ее прочь. Элис едва перебирала ногами.

Скоро мы с ней оказались на узкой безлюдной улице и потихоньку вышли к фонтану с водой. Глаза ее были полузакрыты. Я опустил руку в воду и провел по ее щекам, а потом смочил ее губы. Тут чувства к ней возвратились. Элис вздохнула и отстранилась. Но, Мэйбл, не совсем. И некоторое время мы брели с ней в тумане, чуть касаясь друг друга, как две лодки на водах Темзы. Я был уверен, Мэйбл: если меня когда-нибудь спросят, был ли я в жизни счастлив, я назову этот день.

Но тут Элис сказала:

– Джоан опять оказалась права… Зря я пошла на Мит-маркет. Не надо было мне смотреть экзекуцию.

У меня внутри все перевернулось: а я-то думал, Элис чувствует то же, что и я! Я думал, ей хорошо со мной. А она вспоминает Джоан. Это меня рассердило: всюду эта фламандка. Или она, или мыши.

– Джоан права? Да ее распирает от злости.

– Она злая только с тобой.

– Что я ей сделал?

– Ты виллан, вот и всё.

Мэйбл, в этот момент мне почудилось, будто палач ткнул мне в грудь раскаленным железом – прямо туда, где сердце.

– Ты виллан, да еще любишь Уота Тайлера. А кто такой Уот Тайлер? Вор и убийца.

Я возмутился:

– Тайлер никогда не был вором!

– Да? А кто разграбил дворец Джона Гонта?

Я не знал про дворец Джона Гонта. Я даже не знал, кто такой этот Джон. Видимо, кто-то важный. Какой-то барон. Но я твердо знал, что Тайлер во время похода на Лондон не присвоил себе ни монетки. Все добытое золото он велел выбросить в Темзу.

– А кто сжег Темпл, храм тамплиеров? Вместе со всеми книгами?

Я слегка растерялся:

– Может, это были греховные книги? Может, их успели осквернить чернокнижники?

– Чернокнижники? – фыркнула Элис. – Тоже еще придумал. В Темпле хранились священные книги. Но твой Тайлер был еще и убийцей.

– Тайлер сражался в бою. За свободу вилланов. Он был как рыцарь.

– Рыцарь? – Элис делано рассмеялась. – Когда убивал фламандцев? Прямо в домах? Безоружных?

– Откуда ты это знаешь?

– Мне рассказывала Джоан.

– Рассказывала Джоан! Разве можно ей верить?

– А почему нельзя?

Я был просто в отчаянии.

– Она ведьма, твоя Джоан. Настоящая злая ведьма.

– Никакая она не ведьма. Это ты – противный виллан. Отойди от меня.

Элис оттолкнула меня, приподняла край платья и прибавила шагу. Пару раз она споткнулась, зацепившись подолом за камень. Я пытался ее поддержать, но она лишь брезгливо поводила плечами. Я молча плелся за ней. Только недавно я был счастливейшим человеком. И вдруг превратился в ничтожнейшее существо.

Мы свернули на нашу улицу. На крыльце стояла Джоан, а рядом с ней – человек, который что-то ей говорил. Увидев нас, человек сразу заторопился. Элис бросилась прямо к Джоан, будто искала спасения, и разрыдалась. Джоан обняла ее и увела с собой в дом.

Мне не хотелось слышать, как Элис жалуется Джоан. Жалуется, что ей плохо. Что ей не надо было ходить со мной на Мит-маркет. Я специально замедлил шаг, и, когда вошел в дом, Элис внизу уже не было. Я мельком увидел Джоан. Она говорила Гарри:

– Весть от Хендрике. Он возвращается в Лондон. Предупреди хозяина.

Мне показалось, что Джоан озабочена. Кто такой этот Хендрике? Что-то грозит хозяину?..

* * *

Всю ночь меня преследовали голоса:

– Никакая Джоан не ведьма.

– Тогда почему она злая? Надо ее испытать.

Я стал большим-большим. И одет как палач. А Джоан стала маленькой-маленькой. Я связал ей руки и ноги и надел на голову мешок. А потом потащил ее к Темзе. Там толпилось много народу. И все кричали:

– Давай испытаем ее водой!

Джоан швырнули в воду. Сначала вода скрыла ее с головой, а потом она вдруг всплыла. Люди кричат: «Смотрите! Ведьма! Она не тонет. Ей сатана помогает, выталкивает на поверхность!» Но Джоан недолго удерживалась на поверхности и снова ушла под воду. Только рябь коробила темные воды Темзы…

– Утонула… – вздыхали люди на берегу. – Значит, была не ведьма.

И тут же я различил пронзительный голос Элис:

– Никакая она не ведьма. Она фламандка! Фламандка! И ее убил Уот Тайлер. Смотрите, вон тот виллан!

Мне хватают за волосы, я просыпаюсь и вскакиваю. Целых три жирных мыши сваливаются на пол. Что они делали у меня в волосах?..

* * *

Мыши, мыши, мыши. Из-за них я проспал рассвет. Палач прожег мне в груди дыру, и мыши забрались туда. Я заметил одну, с гладкой шерсткой. У нее на ушках чепец. И она принялась грызть мне сердце… Мэйбл, с чего я решил, что ты и Элис похожи? Ты была высокой, как деревце. А Элис, поставь ее рядом со мной, едва достанет мне до плеча. И она пахнет хлебом. Иногда чем-то сладким. Ты же пахла совсем по-другому. Элис мягкая и округлая. Ты была не такая, Мэйбл… С чего я решил, что ты и Элис похожи?

…Мыши сводят меня с ума. Из-за них я проспал рассвет. Из-за них не могу подняться. Вон Джоан стучит снизу палкой. Чердак отзывается гулом. Он гудит и гудит. Нет, это гудит не чердак. Это колокола. Что они там говорят? Что-то странное, Мэйбл.

– Дили-дон, дили-дон!

Был король, да вышел вон.

Дили-дили-дили-дили!

Короля-то погубили!

Или мне это снится?

Джоан больше не стучит.

Мыши, мыши, мыши…

* * *

В доме нет никого, и эти колокола:

– Дон-дон-дон-дон!

Был король – да вышел вон.

А в соборе – дили-дили —

Черный гроб установили.

Дили-дон! Дили-дон!

Похоронный звон, звон.

Дили-дили, приходите!

Кто во гробе, посмотрите.

Дон-дон-дон-дон!

Был король, да вышел вон.

Это звонят колокола на соборе Сент-Пола…

* * *

Мэйбл, ты только взгляни, что творится в соборе! Сколько здесь людей! Все двигаются вереницей, хотят посмотреть на того, кто в гробу. Они шепчутся между собой. Ты слышишь, что они шепчут?

– Это правда король?

– Да, я его узнаю. Это и правда Ричард.

– Он ведь отрекся?

– Отрекся. Или его заставили. А теперь вот… он умер. И новый король может править без опасений.

– Ричард был хороший?

– Красивый. Ричард был очень красивый.

– Он отправится в рай?

– Думаю, в рай. А куда же? Если он был королем.

– Но он же убил Уота Тайлера!

– Нет, не он. Не своей рукой. Король Ричард подъехал к Тайлеру…

– Тайлер хотел с ним договориться.

– Да, хотел. И король подъехал. В этот момент Тайлера закололи. Всадили ему нож в спину.

– Кто это был?

– Будто ты не знаешь!

– Девой Марией клянусь. Кто всадил в Тайлера нож?

– Лондонский мэр, вот кто. Мэр Уильям Уолворт. Говорят, он сделал это ради города Лондона…

Ты слышала, Мэйбл? Ты слышала?

Это всё мыши, Мэйбл.

Они сводят меня с ума. Я больше не различаю, что во сне, а что наяву.

Мэр свободного Лондона зарезал Уота Тайлера…

Быть такого не может!

Быть такого не может, Мэйбл!

Быть такого не может…

* * *

…Мыши, мыши, мыши. Они заполняют чердак и не дают мне спать. Они пробрались мне в сердце – через дыру в груди, которую выжег палач. Но этого им было мало. Теперь они поселились у меня в голове. Они шуршат и пищат противными голосами:

– Отважный виллан Уот Тайлер вырезал всех фламандцев. А мэр свободного Лондона пырнул Тайлера в спину кинжалом…

Мэйбл, ты ведь все видишь. Ты сидишь там, на облаках. И рядом с тобой – другие. Все вы видите Лондон. Кто хочет дышать свободой, должен прийти сюда. Город стоит над Темзой. А Темза такая глубокая. Ее воды текут под мостом, на котором расставлены пики. На пиках насажены головы. Это убийцы и воры. Когда они были живы, они бродили по улицам по ночам. Но ворам и убийцам в Лондоне несдобровать. Их поймают и обезглавят. Или отрубят им руки.

А по мосту – если ехать все вперед и вперед – приедешь в аббатство Вестминстер. Там король каждый год посвящает мэра в рыцари. И мэр готов сделать всё ради свободы Лондона…

Я не стал горожанином, Мэйбл. И никогда им не стану…

А маленький колокол церкви Сент-Мэри-ле-Боу… Он что-то там говорит… Но можно ли верить лондонским колоколам?..

Глава 4

…Мэйбл, помнишь тот день, когда я бродил вдоль Темзы? Я замышлял греховное. И даже маленький колокол церкви Сент-Мэри-ле-Боу не мог меня остановить. Знаешь, что он говорил? Нечто странное, непонятное. Вот такие слова:

– Дили-дили-дон-дон!

Не печалься, Виттингтон.

Мэром станешь —

Всё исправишь.

Дон-дон-дон-дон!

Всё, что можно,

То исправишь.

Дон-дон-дон-дон!

Клянусь Пресвятой Девой Марией, именно это он говорил. Как я мог ему верить? Я хотел заткнуть уши. Но тут услышал шаги у себя за спиной. Кто-то сиплый и шепелявый затянул: «Гудмэ-э-эн! Подайте пенни! Не пожалейте пенни для бе-е-е-е-едного человека!»

Безумный Роберт – вот кого я встретил на берегу. Не знаю, что меня дернуло, но я вдруг сказал:

– Спой, и получишь пенни.

Безумный Роберт молча уставился на меня, потом осклабился и затряс головой:

– Я больше не пою. Не пожале-е-е-ейте пенни для бе-е-е-е-едного человека!

– Тогда не получишь пенни.

Я испытал от этих слов странное удовольствие, повернулся и пошел было прочь, но он ухватил меня за рукав:

– Гудмэн! Поштой. Я тебя опожнал… – он почти вплотную приблизился. Изо рта его пахло тухлым. Глаза были мутными. – У тебя в голове шидят мыши…

– Мыши? Что ты несешь? А ну, пошел прочь, – я попытался вырваться.

– У меня тоже мыши, гудмэн, – он захихикал. – Одна мышь все время пищит: «Хик-хик, хик-хик. Не ты ли, Роберт Шладкоголосый, пел для Уота Тайлера?» Другая тоже пищит: «Пик-пик, пик-пик. Не ты ли пел Уильяму Уолворту? Хик-хик-хик, пик-пик-пик! Уильям Уолворт жарежал Уота Тайлера!» А мыши украли мой голош. Они могут украшть что угодно. Так что ты пропал, гудмэн…

– Пусти!

– …ешли не дашь мне пенни.

– Не дам. Пошел прочь.

– Дашь. У меня есть то, что может тебя шпасти. – И Безумный Роберт затряс головой.

Я наконец отпихнул его, повернулся и скорее пошел вперед. Мне казалось, что Роберт отстал. Но через какое-то время я опять услышал шаги. Роберт меня догонял. На этот раз у него с собой был мешок. И этот мешок трепыхался и громко пищал.

– Штой, гудмэн, штой! – Роберт снова загородил мне дорогу и затянул: – Не пожале-е-е-ейте пенни для бе-е-е-е-едного человека!

Безумный Роберт встряхнул мешок и быстро-быстро проговорил:

– Что виллана шпашет?

Только кот.

Вот.

Не пожале-е-е-ейте пенни для бе-е-е-е-едного человека!

А потом добавил, растягивая слова и цокая языком:

– Мэром штанешь —

Всё исправишь.

Дон-дон-дон-дон!

Всё, что можно,

То исправишь.

Дон-дон-дон-дон!

Я даже испугался: что это означает? Он тоже слышал, что сказал маленький колокол? Безумный Роберт смотрел на меня в упор. Мешок по-прежнему трепыхался и громко пищал.

Я развязал башмак, извлек из него твой пенни, Мэйбл, – пенни на крайний случай, единственную монету, которая у меня была, – и положил в протянутую ладонь.

Безумный Роберт зажал кулак, облизнулся и бросил мешок на землю:

– Теперь я не стану варить кота. Теперь я куплю себе хлеба. – Повернулся и быстро куда-то заковылял.

Некоторое время я смотрел ему вслед и думал, что он не в себе. И что я отдал ему пенни. Свою единственную монетку отдал не пойми за что.

Тут мешок запищал сильнее, чем прежде. Я наклонился и развязал его.

Он обманул меня, Мэйбл.

Безумный Роберт меня обманул.

В мешке был совсем не кот.

Это был кот-ребенок. Он не может ловить мышей…

* * *

Мне до сих пор непонятно, Мэйбл, почему я его не выкинул, раз он не может ловить мышей. И дело не только в пенни, который я заплатил. Этот пенни, я думаю, мне бы не пригодился. Я никогда бы его не потратил. Я бы его хранил. Это же был твой подарок.

Нет, дело совсем не в пенни. Дело совсем в другом. Этот маленький кот оказался чудным.

Он выбрался из мешка и с громким писком вцепился в мой башмак коготочками. Я мог бы его отшвырнуть, бросить в Темзу. Но он не дал мне опомниться, в одно мгновение вскарабкался по одежде прямо мне на руки и перестал пищать. Будто только это ему и надо было – чтобы я взял его на руки. Я внезапно почувствовал: вот он, маленький кот, такой теплый и мягкий. Меня бросило в жар: я будто заново пережил прикосновение Элис. Я тихонько тронул кота, провел по его спине. У него очень тонкие косточки. Тонкие-тонкие, Мэйбл. А шейка такая тонкая, что ее легко обхватить двумя пальцами. Он был целиком в моей власти – маленький и живой. А когда я тронул его, он тут же заурчал. И я понял: он мне доверился. Он считает, что я хозяин. Он решил, что я тот, кого можно любить. Эта мысль пронзила меня: «Я тот, кого можно любить!»

Я снова провел по его спине пальцем, опять нащупал под шерстью тонкие нежные косточки… Он заурчал сильнее, а потом затих и уснул. Тогда я сказал ему прямо в мохнатое ухо: «Ну что, приблудный виллан! Слышишь колокола? Близится ночь. Ворота в город закрылись. А ночью по Лондону бродят только убийцы и воры. Так что пойдем домой. Посчитаем мышей». Он дернул мохнатым ухом.

Теперь у меня есть кот.

Только вдруг об этом узнают? Коты бывают только у колдунов…

* * *

Это легко сказать: у меня есть маленький кот. Он же еще не ловит мышей. Только скачет за ними. И без них тоже скачет. А потом просит есть. У кого, как ты думаешь, Мэйбл? Правильно, у меня. Просит есть – у меня!

Вот сегодня, к примеру, в кухне разбили горшок со сметаной. Джоан рассердилась так, что Хью чуть не умер на месте. Немного сметаны спасли. Но мне повезло – не всю. Я аккуратно собрал черепки, на них было много сметаны. Я выскреб остатки с пола. Всё сложил в плетенку и спрятал. Весь день думал только о том, что приду на чердак и перед сном буду лизать черепки. Весь день мой рот то и дело наполнялся слюной. И вот я дождался вечера (дом затих, все уснули), извлек плетенку из тайничка и полез на чердак. Только устроился есть, слышу громкое «мья-у»: маленький кот тут как тут.

Я ему говорю:

– Эй, мяучело, знаешь, тут была мышеловка. Они изводила меня – пахла сырными корками. Я избавился от мышеловки. А теперь появился ты… Чем ты лучше нее?

Ты думаешь, Мэйбл, я пробудил в нем совесть? Отнюдь. Он еще настойчивей стал выкрикивать «мья-у». Мне пришлось признать, что он тоже не ел. Пришлось поделиться с ним черепками. Я не успел моргнуть, а он уже все подлизал. И снова: «Мья-у!»

Что это значит, Мэйбл? Мне придется его кормить? Каждый день? Вот дела-а-а!

Ты знаешь, как он прожорлив? Я не пойму, как в него может вместиться столько сметаны. Он съел больше, чем я, и все «мья-у» да «мья-у»…

* * *

…Маленький кот сегодня поймал свою первую мышь. И что ты думаешь, Мэйбл? Думаешь, он ее съел? Нет, он принес ее мне и положил на тюфяк. А я сначала и не заметил. Пришел и улегся спать. Чувствую, что-то мешает. Приподнялся, стал шарить рукой, наткнулся на что-то мягкое. Дохлая мышь! Я же мог ее раздавить! Меня передернуло от отвращения.

Я сначала не понял, откуда она взялась. И вдруг слышу: «Мья-у!» Но звучит не так, как всегда. Кот хотел сказать: «Посмотри, хозяин! Я ли не молодец? Ну-ка, хвали меня! Меня, удалого охотника!»

А рассвет, между прочим, Мэйбл, еще и не наступал. Раньше мне спать не давали живые мыши, а теперь я не сплю из-за дохлых…

* * *

Как ты думаешь, Мэйбл, можно дать коту имя? Кот ведь не человек. Но мне кажется, у него есть душа. А душа просит имени.

…Мэйбл, вдруг это ересь? Говорят, ведьмы дают котам имена. И тогда коты помогают им ворожить. И они не совсем коты. Они оборотни, Мэйбл, – как те лисы в долине, помнишь? Они еще нагоняли в долину ужасный туман. Ведьмино молоко… Если у ведьмы кот, ее даже не надо испытывать. В ней сразу признают ведьму…

Но я-то совсем не колдун…

И маленький кот – не оборотень. Точно тебе говорю. Просто он меня любит. Единственный, кто меня любит. А любить можно только душой. Откуда, к примеру, я знаю, что у меня есть душа? Так она же во мне шевелится. Иногда она становится длинной иглой, пронзает живот и сердце. Иногда она так трепещет, что все тело мое дрожит. Иногда она разливается внутри меня, как молоко. Такое теплое, нежное.

И у маленького кота внутри шевелится душа. Клянусь всеми святыми, Мэйбл.

Стоит мне появиться, а он уже – прыг! – и ко мне. Дрожит и мяучит от радости. Иногда разляжется у меня на плечах, свесит хвост и мурлычет. И я знаю, что он говорит: «Мне с тобой хорошо, хозяин. Я так рад, что ты есть!»

* * *

Я все-таки дал ему имя. Назвал его Ланселотом. Тебе нравится? Смотри, как складно звучит: кот Ланселот. И он ведь правда как рыцарь.

Сама подумай, Мэйбл: разве на чердаке не правят злобные мыши? Они давно считают, что чердак – их манор. Они творят бесчисленные злодеяния: громко пищат, бегают по человеку, воруют спокойный сон и, того и гляди, отгрызут ему уши. И человека охватило отчаянье, он даже отправился к Темзе… Вот что они натворили! Но тут явился спаситель – смелый кот Ланселот. И настал конец мышиному королевству.

Дрожи, мышиный род,

Грядет расплата!

Вперед, мой Ланселот,

Восторжествует правда!

И я теперь не дрожу от холода перед самым рассветом. После ночной охоты Ланселот укладывается у меня на груди…

* * *

Мэйбл, я говорил тебе, что во мне появилась дыра. Невидимая дыра. И в нее забираются мыши. Теперь дыра затянулась. Думаю, из-за кота. Он ведь спит у меня на груди. Мне больше не снятся страшные сны.

А до этого каждую ночь я видел одно и то же: улица тонет в тумане. По ней несется толпа вооруженных людей. В руках у них вилы, косы, факелы и мечи. Люди кричат: «Ищите фламандцев! Бей чужеродцев!» А возле дома на улице стоит какая-то женщина. Я вижу, что это Джоан. Я шепчу ей: беги! Но она застыла на месте. И говорит без слов: «Ты не верил мне, Дик? Смотри: они убивают фламандцев. Смотри, как они это делают». Кто-то заносит косу над ее головой. Я пытаюсь встать между ними – между Джоан и убийцей. Я ловлю его руку: «Помни о смерти, Тайлер! О своей собственной смерти. Когда ты умрешь, с чем ты явишься к Господу? Он спросит тебя: ты кто? Кем ты себя возомнил? Человек не может отбирать у другого жизнь. Это во власти Господа. Мементо мори, Уот». Но он не послушал меня…

А еще я видел двух всадников.

Они скакали навстречу друг другу. Один был очень красивым, с неподвижным бледным лицом. Кто-то шепнул мне: «Ричард!»

А второй был Уотом Тайлером. Тайлера догонял третий всадник. Уот оглянулся и крикнул: «Уильям, дружище! Тебе вмешиваться не стоит. Мы с королем сумеем договориться…» И поскакал прямо к Ричарду. А третий всадник достал кинжал… Я поймал его руку: «Помни о смерти, Уолворт! О своей собственной смерти. Когда ты умрешь, с чем ты явишься к Господу? Он ведь спросит тебя: зачем ты, Уильям, вообразил себя богом? Человек не может отбирать у другого жизнь. Это во власти Господа. Мементо мори, Уильям». Но он не слышал меня…

От этих снов я был дурным. Как будто выпил эля – ведро, а не кружку.

А теперь ко мне возвращаются силы. По утрам я выглядываю в окошко на чердаке. Отодвигаю доску, выпускаю кота на крышу и смотрю на купол собора. Если тумана нет, я вижу солнечный луч. Он ползет по высокому шпилю и втаскивает на небо бледное зимнее солнце. Я желаю, чтобы оно не исчезло в тумане. Я слушаю колокола. Они похожи на менестрелей. Что-нибудь из их песен возьмет и окажется правдой…

* * *

Я вдруг понял, что много сильнее и Ральфа, и Хью. Даже их обоих. И они это поняли – когда я колол дрова. Здесь топят дровами, Мэйбл. Не каким-то там хворостом. И как же мне нравится готовить пищу огню! И вот я колол дрова – и наколол так много, что все пришли посмотреть. Хью даже присвистнул:

– Во как! Ну ты даешь, виллан.

Я опустил топор:

– Хью, я давно не виллан. Ты понял?

– Понял, ви…

– Не понял? – Я отбросил топор и стал, не глядя на Хью, поправлять рукава.

– Да понял, понял. Подумаешь… – Хью решил, что ему лучше уйти. Он укрылся за дверью кухни и показал мне язык. Я подумал, что он, наверное, сильно моложе меня. Интересно, хозяин вносит за Хью налоги в городскую казну? Значит, ему четырнадцать… Все равно он моложе.

А еще – ты сейчас удивишься, Мэйбл, – я уже не боюсь Джоан. Я и сам удивляюсь. Удивляюсь тому, что боялся. Тут вот что произошло.

Уже весна. Потеплело. Даже воздух ожил. А вот Хью весна не на пользу. У него покраснели глаза и все время слезятся. Он то и дело шмыгает носом и трет его рукавом. Джоан как взглянет на Хью, так брезгливо фыркнет. Тут и правда мало приятного. Но мне его жалко, Мэйбл. Он стал таким вялым. Еле передвигается. Вчера я принес в кухню воду. Смотрю, Хью сидит на полу в бело-розовой луже, рядом – пустой котел. Вокруг него всё пузырится, а он трет лицо рукавом. Видно, упал. Слышу, Джоан шипит:

– Тупица! Дурной! Недоносок!

А Хью из-за красных глаз плохо соображает, возьми да и огрызнись:

– А умные, значит, только фламандцы! За это, небось, им и резали глотки.

Ты б в этот миг не узнала Джоан – ее прямо затрясло. Она схватила скалку – такую большущую – и замахнулась на Хью.

Я не совсем понимаю, как это произошло, но я оказался рядом и удержал ее руку. Эта рука оказалась сухой и тонкой. И какой-то… несчастной, что ли. Я даже боялся сжать ее слишком сильно. Джоан хотела выдернуть руку:

– Ах ты… Приблудный виллан! А ну отпусти, негодяй!

Но я не мог ее отпустить. Она была вне себя. Она бы ударила Хью, а он бы не увернулся. Он ведь вялый, как дохлая рыбина. Мэйбл, клянусь святыми, она могла раскроить ему череп. И вот я держал ее. Но старался не сделать больно. Хью наконец-то сообразил, что по-крупному влип, и слинял. А я все держал Джоан. И она стала бледной-бледной. Я сказал:

– Джоан, я не приблудный виллан. Я почти горожанин.

Тут она попыталась дернуться и лягнула меня. Я сильнее сжал ее руку и сказал:

– Не надо сердиться на Хью. Ты же видишь, он болен. Скажи мне, что надо сделать.

Она разжала пальцы и отпустила скалку. Та с грохотом рухнула на пол. Тут я отпустил Джоан.

Она кинула на меня ненавидящий взгляд – будто бы это я сказал про фламандцев, – отпихнула и вышла.

И я перестал бояться Джоан – после этого перестал. Кричит она или шипит, я все равно не боюсь. Не могу забыть, как удерживал ее руку.

На следующий день я что-то искал в сарае и под грудой ненужных вещей обнаружил сломанную тележку. У нее не было колеса и доска в середине сгнила. Так это ж мелочь! Тут мне вспомнился Херинг. Кое-чему он успел меня научить. И почему бы мне не вспомнить его уроки?

Я очистил тележку от мусора и поставил на заднем дворе. Мне пришлось провозиться не день и не два. Но к воскресенью я ее починил. И решил: буду ездить с ней за водой. Привезу сразу целую бочку.

Сначала Джоан не соглашалась – мол, лишней бочки нет. Но лишняя и не нужна. Я взял ту, которую наполняю обычно водой.

А во время обеда…

Да, я ж не сказал тебе, Мэйбл! Я теперь ем со всеми. Как-то вечером я вдруг сказал Джоан, что горшки подождут. Вот поем и возьмусь за них. Я сказал это очень спокойно. Я работал весь день и заслужил обед. Я почищу горшки быстрее, если чуть отдохну. Джоан сверкнула глазами, но что она может мне сделать? Прибить меня? Не получится. Она знает: я теперь смогу удержать ее руку.

И вот все собрались есть. Я тоже пришел и сел. Тут хозяин сказал:

– А, Дик! Вот и ты! Давненько мы вместе не ели. Где же ты пропадал? – и так лукаво подмигивает Джоан.

– Хозяин, я не был голоден, – отвечал я ему. – Пока думал, что я виллан. Виллану зачем обедать? Выскреб горшок – и доволен. Но теперь-то все изменилось.

– Что же случилось, Дик? – зарокотал хозяин. – Неужто ты теперь не виллан?

– Нет, хозяин, теперь не виллан. Я различаю все лондонские колокола. Я знаю, как говорит маленький колокол церкви Сент-Мэри-ле-Боу. И этот колокол мне сказал…

Тут я подумал: может, не стоит выдавать свой секрет?

Хозяин смотрел на меня с любопытством:

– Ну-ка, ну-ка! И что же?

Я чуть помедлил с ответом, а потом решил, что не стоит. И я ответил так:

– Что я горожанин, хозяин.

Тут Хью так громко икнул, что все покатились от смеха. В особенности хозяин. Он прямо трясся от хохота. А Гарри – тот прямо скулил.

– Ну, Дик! Ну, дает! Это как же?

Но я упрямо твердил:

– Да, колокол так сказал:

Дон, дон, дили-дон!

Горожанин Виттингтон!

Все разом зашумели. Чтобы меня расслышали, я чуть повысил голос:

– А еще я придумал, хозяин, как отдам вам долг. То, что вы за меня уплатили. Я починил тележку. На нее встанет пара бочек. И теперь я смогу привозить много воды. Целых две бочки. Не только нам, но и соседям. За небольшую плату. Я с ними говорил. Они согласились.

– Ха! – сказал Фицуоррен. – Вот тебе мое слово, Дик. Ты далеко пойдешь, раз сумел победить Джоан. (Джоан презрительно сжала губы.) Будешь воду возить, глядь – и разбогател! Глядь – накопил столько денег, что сможешь стать лордом-мэром. Ты не думал об этом, Дик? Чтобы стать мэром Лондона? Был вилланом – стал мэром. Что скажешь?

Тут все опять покатились со смеху. Только Джоан не смеялась. И еще не смеялась Элис. Я не хотел на нее смотреть. Я боялся, что встречусь с ней взглядом.

Но я не удержался. Не удержался, Мэйбл. Мне показалось, я не видел ее сто лет…

Часть третья

Глава 1

– Ланселот! Ты где?

В чердачном окошке появилась кошачья морда, и в следующее мгновение Ланселот, мяукнув от радости («Ура, хозяин! Ты тут!»), оказался внутри. Дик уселся на пол, привалившись к стене, и вытянул ноги. Кот забрался ему на плечи и удобно улегся, свесив хвост и урча. Дик ощутил живое тепло, глубоко вздохнул и пальцем стал почесывать коту подбородок.

– Ланселот, я опять слышал колокол.

– Мряу, – ответил кот, что, видимо, означало: «Нас этим не удивишь».

Но Дик с ним не согласился:

– Вроде оно и так. Но этот колокол стонет. Знаешь, ужасно стонет:

Дон-дон-дон-дон,

Колокольный стон-стон.

Вспоминаю прошлое,

Нехорошее!

Это колокол Темпла.

– Мряу?

– Ну да. Говорю же тебе, прям так и стонет. А ты – «ничего такого». Он стонет, а мне что делать?

– Мряу! Мурр!

– Не слушать? Сам попробуй. Я и так стараюсь обходить его стороной. Но у него такой громкий голос. Он всюду меня достает. Иду в Сент-Мэри-ле-Боу – слышу. Иду к собору Сент-Пола – слышу. Он будто зовет меня, а? Может, нужно сходить? Что скажешь?

– Мряу! Мурр-ру! – Ланселот не медлил с ответом: «Хозяин, – имел он в виду, – ты самый умный на свете. И все, что ты делаешь, правильно».

– Значит, возьму и схожу. И пусть будет что будет.

Что от этого может быть – от того, что он сходит к храму, – Дик плохо себе представлял.

Темпл стоял над рекой. Дик еще ни разу тут не был, и его поразил облик храма. Он отличался от всех других, которые Дик видел прежде. Темпл напоминал сторожевую башню, только очень красивую. И лондонцы, упоминая Темпл, говорили: круглая церковь. Что-то в облике Темпла настораживало Дика: ему показалось, что камни храма тоже стонут, только безмолвно. Слов разобрать он не мог, но почувствовал, как в животе у него запорхали холодные бабочки.

Дик толкнул тяжелую дверь, и она отворилась. В храме не было ни души. Каждый шаг обращался в звук. Раз, два, три… Звук, казалось, сделался зримым и устремился к куполу – туда, где лучи закатного солнца путались в витражах. Дик невольно поднял глаза – и холодные бабочки у него в животе тут же разом рухнули вниз: с галереи на Дика глядели пустые глазницы каменных изваяний. Только головы, головы с искаженными мукой лицами:

– О-о-о-он-н-н! Это о-о-он-н-н! Это о-о-он-н-н!

Дик зажал уши руками, чтобы не слышать стона, и зажмурился, чтобы не смотреть. Прошло время, прежде чем он решился снова взглянуть вокруг и сделать еще один шаг. Снова звук взлетел к куполу. Но Дик уже не поддался: главное – не смотреть наверх. Тогда не увидишь голов. Если на них не смотришь, они вроде молчат. Но тут Дик снова застыл: девять каменных рыцарей в полном вооружении лежали под сводами Темпла. Солнечные лучи заметались в витражных окнах, и тени каменных рыцарей шевельнулись, приподнялись:

– О-о-о-он-н-н! Это о-о-он-н-н! Витин-н-гто-о-он-н-н!

– О-о-он-н-н! – отозвалось эхо и заполнило весь собор.

Дик опять зажал уши и зажмурил глаза. Они хотят взять его в плен. Хотят обратить его в камень – чтобы он стал как они. Чтоб его лицо исказилось, как у тех, что на галерее.

«Нет, нет, нет!»

Новые звуки. Чужие шаги. Кто-то двигается спокойно, не пугая здешнего эха:

– Не надо бояться. Час мертвых еще не пришел.

Перед Диком возник человек в белых одеждах священника. Из-под круглой шапочки виднелись седые волосы. Лицо покрывали морщины. Руки казались темными, как кора на упавшем дереве.

– Кто это? – Дик указал на каменных рыцарей.

– Это всего лишь надгробия. Здесь похоронены рыцари. Воины войска Христова из ордена тамплиеров.

– Это их церковь? Воинов?

– Это была их церковь, когда орден существовал. С тех пор ее называют Темпл. А ты что здесь ищешь, сын мой?

– Я… Я пришел исповедаться.

– Ты пришел исповедаться в Темпл.

– Да. Я хотел бы здесь. Вы ведь можете?

Старый священник смотрел Дику прямо в глаза, и Дик почувствовал себя так, словно он весь прозрачный. Ему даже не обязательно произносить слова. Старый священник и так все поймет.

– Если ты хочешь – да. Но мне кажется, ты пришел не только за этим. Как твое имя?

– Ричард.

– Ричард… Хорошее имя. Ну, так что же ты хочешь сказать?

Дик замялся:

– А это… Я уже исповедуюсь?

– Думаю, да. Так о чем ты хотел расспросить?

Дик еще немного помедлил:

– Когда пришел Уот Тайлер… Они напали на Темпл.

– Не самое страшное в истории этого храма.

– Не самое страшное?

– Нет. Тайлер думал найти в храме деньги. Раньше они тут хранились. Многие знатные люди доверяли свои сокровища ордену тамплиеров. Но это было давно. Еще до того, как в Париже казнили Жака де Моле.

Дик не слышал такого имени. Священник не удивился.

– В Лондоне мало знают о последнем Великом магистре ордена тамплиеров. Его сожгли по обвинению в ереси. Слава Господу, это было в Париже. В Лондоне до сих пор не сжигают еретиков. Но говорю тебе, это было давно. Гораздо раньше того, как сюда пришел Уот Тайлер.

– Но Темпл горел… Его подожгли. Его поджег Уот Тайлер.

– Темпл горел по другой причине. Да и пожар удалось погасить. Ты же видишь: Темпл стоит, как стоял до пожара.

– А книги? Там были книги…

– Книги были. Они и правда сгорели. Но я думаю, Тайлер этого не хотел. Ему не было дела до книг. Это вышло случайно.

Дик наконец решился:

– С Уотом Тайлером был мой отец.

– С Уотом Тайлером было много людей. Не все они были плохими.

– Уот Тайлер не был плохим! – голос Дика стал звонким.

– Может быть, – согласился священник. – Но он пришел сюда, чтобы разграбить Темпл.

– Он не мог по-другому. Он не знал, что там книги. Я думаю, он не знал.

– Наверное.

– И мой отец… И мой отец не мог… Святой отец, меня мучат сны. Мне снится, что я – отец. И я поджигаю Темпл. И еще колокол… Он так ужасно стонет.

– Я же тебе объяснил: Темпл может многое вспомнить. А грех твоего отца я тебе отпускаю. Лучше думай о том, что ты сам можешь сделать. Для Лондона, для людей. Но не как Уот Тайлер.

– Не как Уот Тайлер?

– Нет. По-другому. А теперь иди. Думаю, сны не станут больше тебе досаждать.

– Я бы хотел что-то делать… Что-то делать для Темпла. Я могу убираться. И еще знаю буквы.

– Хорошо. Приходи. Работа всегда найдется.

Внутри у Дика стало тепло.

– И…

– Что ты хочешь спросить?

– А книги… Они священные? Те, что сгорели? Это были священные книги?

– Любая книга священна.

Дик хотел спросить про чернокнижника, но почему-то раздумал:

– И сгорели все-все?

– Почти. Но с тех пор прошло время… И еще осталось вот это, – священник указал на врата внутри храма, покрытые письменами.

– Я буду убираться. Я буду все-все чистить…

– Да-да, я сказал, приходи. Думаю, ты никому не будешь мешать.

– А вы… Не сейчас, потом…

– Я тебя слушаю, Ричард.

– Вы мне покажете книгу? Если я буду стараться?

– Я покажу тебе книгу.

Зазвонили колокола. Дик прислушался. Колокол Темпла теперь говорил иначе:

– Дон-дон-дон-дон,

Колокольный перезвон.

Что-то было, что-то будет —

Темпл это не забудет.

Глава 2

Дик припозднился. Солнце почти уже село. Но сумеречные улицы не казались ему унылыми. И канавы пахли не сильно. Шаг у Дика был легкий, а внутри все смеялось и пело: теперь он сможет стараться для Темпла! Он попросит, чтобы ему доверили чистить рыцарей, каменных тамплиеров. Он будет беречь их от пыли. Он надраит до блеска их каменные плащи, их мечи и кресты на шлемах, будто им нужно предстать перед королем.

И каждый рыцарь расскажет Дику, чем был славен и что испытал. Если только Дик научится слышать камень. А вот и дом Фицуоррена.

Деревянная лестница скрипнула:

– Скри-и-п, скри-ип, слышу, слышу:

Кто прокрался тише мыши?

Кто прокрался на чердак?

Незаметно, вот так?

Дик насторожился: о чем болтает лестница? Но в сердце его всколыхнулось предчувствие:

– Элис, ты?

От неожиданности Элис вздрогнула и попятилась.

– Элис… Что ты тут делаешь?

Элис выглядела испуганной. Она хотела бы спрятать глаза и не знала, куда деть руки.

– Дик… Я… Тут кто-то топал. Я решила узнать… Кто тут есть, кроме тебя…

– Элис…

– Тише! Пожалуйста, тише. Вдруг услышит Джоан…

– Хорошо… – Дик стал говорить совсем тихо. – Я сейчас тебе покажу. Только ты никому не скажешь!

Элис кивнула.

Дик подошел к окошку, высунулся наружу и тихонько позвал:

– Ланселот! Эй, Ланселот, ты где? Иди-ка скорей сюда.

Скоро в окне появилась кошачья морда. Усы, казалось, заняли все окно. Ланселот легко скользнул внутрь, потерся о ноги Дика и уселся рядом, изящно обвив свои лапы хвостом. Его круглые желтые глазищи из-под таких же длиннющих, как и усы, бровей не мигая смотрели на Элис.

– Ланселот? – глаза у Элис стали такими же круглыми. – Кто это – Ланселот?

– Ланселот – это рыцарь. Я слышал однажды песню… Мне кажется, «кот Ланселот» звучит складно.

– Этот кот – Ланселот? У него что, есть имя? Как будто он человек?

– Да, – Дик замялся. – Этот кот заслужил свое имя. – Он чувствовал, что это правда. – Он меня защищает. И еще он любит меня.

– Мрря-я-у! – сказал Ланселот и переложил свой хвост.

– Видишь, он соглашается. – Дик наклонился и погладил кота. Ланселот тут же ловко вскарабкался Дику на плечи и растянулся во всю длину, свесив лапы.

Губы Элис от удивления приоткрылись.

– Хочешь его погладить?

– Погладить кота?

– Это очень приятно.

Элис неловко приблизилась и протянула руку. От того, что Элис оказалась так близко, Дик почувствовал: у него кружится голова. Элис коснулась шерсти кота:

– Правда, мягкий какой.

Она смелее погладила Ланселота. Тот заурчал сильнее.

– Да, очень мягкий. И теплый… Значит, он тебя любит.

– Ты же видишь.

– Наверное… Кот Ланселот… А ты?

– Что – я?

– Ну, ты. Ты тоже любишь кота?

Дик слегка растерялся. Ланселот шевельнул хвостом: ну, хозяин, давай, не дрейфь.

– Мне нравится, что он тут. Что он живет со мной рядом.

– Значит, ты любишь кота.

Элис чуть отступила:

– А еще кого-нибудь? Кроме кота?

Дик почувствовал в горле ком:

– Я любил Мэйбл.

– Ту, которая стала ангелом?

– Да.

– Наш водовоз любит ангела и кота! Ну и ладно. – Элис вдруг подхватила юбки и бросилась к лазу.

– Элис!

– Я пришла посмотреть, кто тут топает. Если Джоан узнает… Ох ты… – Юбки ее зацепились за щепы, когда Элис протискивалась в лаз.

Дик сбросил кота с плеч и кинулся к ней на помощь.

– Обойдусь без тебя, – голос Элис звучал раздраженно. Но ей все же пришлось ухватиться за руку Дика, и он почувствовал, что дрожит.

Когда Элис скрылась, Дик уселся на пол и вытянул ноги. Кот тут же устроился у него на коленях.

– Ну и дела, Ланселот. Как ты думаешь, что она хотела сказать?

– Мрря-у! – ответил кот. – Мрря-у!

Но этот ответ показался Дику невразумительным.

Глава 3

Дик чистил под лестницей башмаки. Гарри подкинул ему свою пару, но не ушел, а уставился на него с подозрением.

– Ты, менестрель, чего это? Кто башмаки-то чистит?

Дик не понял:

– Как – кто? Я и чищу.

– Ты? Нет, брат. Ты улетел. Кто чистит обувь, тот так не лыбится.

Дик наконец понял: на его лице блуждала улыбка, к башмакам отношения не имеющая. И, наверное, сам он выглядел как башмак, начищенный воском. Ох! Дик моргнул и опять улыбнулся – извиняющейся улыбкой.

– Да задумался… Об астролябии.

– Чего-о-о?

– Ну, астролябия, – на лице у Дика опять появилась «неправильная» улыбка.

– Менестрель, да ты спятил.

– Нет-нет, – Дик замотал головой. – Сегодня отец Уилклиф позвал меня встречать книгу. Ее привезли из Оксфорда. Он сказал, там есть мастерская, где работают переписчики. Переписывают книги. Он разрешил мне открыть переплет. И я прочитал, как называется книга. – Дик вздохнул, как будто хотел взлететь: – «Трактат об астролябии. Сочинение достопочтенного Джеффри Чосера».

– Что ты сказал, менестрель?

Дик повторил с видимым удовольствием, слова ласкали ему язык:

– Трактат. Об астролябии. Достопочтенный Джеффри…

– Ты что, знаешь буквы?

– Там так крупно написано и очень красиво. Вся книга такая красивая.

– Хозяин! Послушай, хозяин! – заорал во весь голос Гарри. – Дик умеет читать! Хозяин, он знает буквы!

Появился хозяин:

– А писать ты тоже умеешь?

Дик кивнул:

– Немножко могу. Меня научил отец Уильям.

– Ты что же молчал, проходимец? – зарокотал Фицуоррен. – Пригрелся в кухне? Нравится чистить горшки? Мы тут тратимся на грамотеев, они обдирают нас, как хотят. А он знает буквы – и в кухне! Гарри, с утра возьмешь его в порт. Пусть описывает товар. Это ж надо! Обучен грамоте! Умеет читать – и молчал!

* * *

Корабль, которого ждал Дик, все еще не приплыл. Говорили про непогоду, про то, что многим судам пришлось отклониться от курса. Сеяло мелким дождем. Дик решил укрыться в таверне. Ему навстречу шел человек, высокий, в матросской куртке. Встречный не обратил на Дика никакого внимания, но Дику показалось, что этого человека он уже где-то видел. Где он мог видеть матроса? И почему у него внутри запорхали холодные бабочки?

В таверне Дик протиснулся к стойке, взял себе кружку эля и забился в угол между окном и дверью. Тут его не было видно, и можно было вздремнуть. Он прикрыл глаза. Сразу стал слышен дождик. Где же Дик видел этого человека? В тот злополучный день, когда они с Элис возвращались с Мит-маркета… Вот когда Дик его видел. Матрос приходил к Джоан. Он сказал: «Хендрике скоро вернется в Лондон. Пусть хозяин готовится».

Кто такой этот Хендрике? Он уже возвратился? Джоан тогда так рассказала об этом Гарри, словно хозяин должен был испугаться. Но ведь ничего не случилось? А теперь опять этот человек. Ну и что такого?..

Хорошо бы корабль прибыл до темноты. В темноте кораблю опасно. А он везет много товаров. Товары – это богатство. Фицуоррен богат, потому что его корабли возят шерсть и другие товары. И он платит немножко Дику. Так что Дик в скором времени сможет отдать ему долг – то, что хозяин заплатил год назад, чтобы сделать его горожанином.

– Мэйбл, ты понимаешь? Дик-то теперь горожанин…

* * *

– Здесь очень много людей.

– Чем больше людей, тем лучше. Мы ни у кого не вызовем подозрений.

Трое людей уселись за стол недалеко от Дика, но его не заметили: в этой части таверны было почти темно.

– Разве ты затеваешь что-то дурное?

Дик узнал голос Джоан, но не успел удивиться.

– Что ты, сестричка! Мы только за справедливость. Ты сказала Фицуоррену, чтобы он готовил должок?

– Хендрике, – от напряжения голос Джоан чуть дрожал, – но…

– У него нету денег? – Хендрике рассмеялся.

– У него нет столько денег. Ты просишь очень много.

– Много? А мне казалось, что я прошу ровно столько, сколько Фицуоррен мне должен. Он одолжил у нашей семьи на свой первый корабль. Отец условился с ним, что долг Фицуоррена каждый год будет расти на одну четвертую суммы. Вот и считай, сколько он мне должен за прошедшие десять лет.

– У него всего три корабля.

– И склады, набитые шерстью.

– Ты хочешь его разорить?

– Как это ты угадала?

– Тебе не удастся взыскать с него долг по закону. Магистрат не имел отношения к вашему договору. И некому подтвердить, что он у тебя одолжил. К тому же Темпл горел. Твои деньги просто сгорели. И виноват не Фицуоррен. Виноват поджигатель. Лондонский суд будет на стороне Фицуоррена.

– Только не говори, что Фицуоррен хранил свои деньги в Темпле. После того как папа отлучил тамплиеров от церкви, там никто ничего не хранил. Это было сто лет назад. Поэтому Тайлер там и не нашел ничего. И сказать по правде, сестричка, мне плевать на закон. И на весь этот Лондон плевать.

– Ты здесь родился, Хендрике.

– Да ну? Ты меня удивила. Ты бы напомнила это тем, кто разгромил наш дом. Ублюдкам этого Тайлера, – голос Хендрике стал злым. Он сплюнул. – А теперь я хочу пощекотать одного разжиревшего лондонца, а ты мне мешаешь, Джоан.

– Этот лондонец меня спас, – голос Джоан стал хриплым. – Я живу в его доме. Он заботится обо мне.

– Заботится? Ты смеешься? Ты служанка, кухарка. Что-то мне вспоминаются странные вещи: будто Томас хотел на тебе жениться. А? Ты уже не помнишь? Что молчишь? Почему, Джоан, он на тебе не женился? После погрома Тайлера, а? Ты фламандка, сестра, понятно? И для него ты фламандка. А фламандка для лондонца – что бельмо на глазу. И ты, Джоан, поможешь мне стрясти с Фицуоррена долг.

– Что ты задумал, Хендрике?

– Фицуоррен отдаст мне столько, сколько я захочу. Иначе я напомню ему, что у него есть дочь. Такая красотка. Он ведь ее обожает, Джоан? Или я что-то путаю?

– Нет! – испугалась Джоан. – Нет, Хендрике. Ты не посмеешь.

– Да, да, Джоан.

– Хендрике! Ты же помнишь Элис ребенком. Разве не ты называл ее «милая крошка»? – голос Джоан стал жалостным – Дик никогда не слышал, чтобы она когда-нибудь так говорила. – А теперь Элис стала красавицей. Ты мог бы жениться на ней. Ты ведь когда-то думал об этом, и, уверена, Томас не будет против. Тогда ты получишь приданое. Это будет солидная сумма.

– Я? Думал жениться на дочке разжиревшего лондонца? Ты меня с кем-то путаешь. С тем, кто жил здесь до Тайлера. Кому не пришлось бежать. У кого не убили отца. А сейчас я смотрю на свою сестру – на фламандку-кухарку – и думаю: для чего мне жениться на Элис? То, что мне надо, я и так получу. Как получил Фицуоррен. Это было бы справедливо. Ну признайся, Джоан.

– Ты не сделаешь этого.

– Почему же, Джоан?

– Я тебе не позволю.

– Ты? – Хендрике опять рассмеялся злым смехом. – Почему? Из-за любви к Фицуоррену? Или из благодарности? Потому что он тебя спас? Нет, Джоан, ты позволишь. Ты ведь еще не знаешь, что я узнал от Фокса.

– От Фокса? Какие дела у тебя были с Фоксом?

– Очень простые, Джоан. Ему хотелось спасти свою шкуру. А мне нужен был ларчик. Точнее, бумага из ларчика.

– Фокс не спас свою шкуру. Ему отрубили руки, и он через месяц умер.

– Ха! Но умер в постели. А не на плахе, Джоан. А мог и не умереть, если бы лучше молился. В общем, я за него заплатил, чтоб ему отрубили не голову, а только руки. Я заплатил свидетелю. Но это неважно. Важно, что Фокс добыл-таки мне бумагу.

– Так это по твоему наущению Фокс забрался к нам в дом?

– Знаешь, я бескорыстен, как Тайлер. Мне нужен был только ларчик. Ты хоть спроси почему.

Джоан промолчала.

– А там, дорогая сестричка, хранилась одна бумага. Список фламандских домов. Для чего, как ты думаешь, составили этот список? Чтобы отдать его Тайлеру. Чтобы Тайлеру было легче нас убивать. Понятно? Фицуоррен, как и другие купцы, ненавидел фламандцев. Фламанды были слишком искусными, слишком много умели, а продавали дешевле. Занимали их место – вот как думали эти проклятые англичане. А Фицуоррен – один из них. Он хранил этот список для Тайлера. Он хотел нашей смерти, как и все в этом вшивом Лондоне. – Хендрике опять сплюнул на пол. – И потому, Джоан, я отберу его деньги. Ну а если не деньги, то дочь. Кто-то должен восстановить справедливость.

Дик вскочил. Кровь ударила ему в голову. Пусть Джоан знает: он здесь. Он всё слышал!

Но Джоан его не увидела. Она смотрела пустыми глазами прямо перед собой, и ее лицо было точно таким же, как у каменной головы на галерее Темпла.

– Корабли! Корабли входят в гавань! – человек с громким криком ворвался в таверну. Брызги с его плаща летели в разные стороны.

В таверне разом все загудело и сдвинулось с места. Дика толкнуло и потащило к выходу.

* * *

Хью с довольным видом сидел на кухне. Когда появился Дик, он вытер нос рукавом и сказал:

– Эй, слышь, менестрель! У нас тут такое!

Дика обдало волной ледяного страха:

– Элис? Что-то случилось с Элис?

– А что с ней может случиться? Новый чепец нацепит? – Хью замотал головой. – Не-а. Это я про Джоан. Приперлась сегодня в каминную, открыла рот, чтоб всех послать, – а голоса нет. Совсем. Шипит, сипит – и ни звука. Ни гавкнуть, ни цапнуть, вот. – Хью вспомнил, как это было, и довольно заулыбался. – Голоса у ней нет. Теперь ей меня не гонять. Теперь будет другая жизнь. Джоан потеряла силу.

– С чего это ты решил?

– Все так решили. – Хью огляделся и на всякий случай понизил голос: – Да ты посмотри, что с ней стало. Была Джоан как Джоан, распоряжалась, орала на всех. А тут ее вроде как подменили. Не Джоан, а старуха. У нее же лицо все серое. И она говорить не может. Видно, кто-то поколдовал. Посмотрел нехорошим глазом. Так ей и надо, фламандке.

– Эй, придержи-ка язык.

– Ты чего, менестрель? Джоан, что ли, жалеешь? Она же тебя гнобила. Хотела отсюда выжить.

Дик неожиданно разозлился:

– Я сказал, придержи свой дурацкий язык. И давай вали отсюда. Пшел во двор за дровами!

– Эй, менестрель, ты чего? Может, ты теперь вместо Джоан?

– Вернусь – чтоб камин горел. – Дик повернулся и вышел.

Он слышал, как Хью у него за спиной пробурчал какую-то гадость про выскочек и вилланов и поплелся рубить дрова.

Так, теперь нужно найти Джоан. Она куда-то ушла. Бежать искать ее в гавань?

Дика вдруг осенило. Он бросился к комнате Элис.

– Элис! Элис, открой!

Элис чуть приоткрыла дверь:

– Дик?

– Где дом Джоан?

– Что? – Элис не поняла.

– Где раньше жила Джоан? Где раньше был ее дом?

– Какой дом? – Элис все еще не понимала.

– Тот, который громили.

В глазах у Элис мелькнула тревога:

– Недалеко от Мит-маркет. Улица начинается за пекарней. А Джоан жила там, где теперь скорняжная лавка.

Дик больше не стал задавать вопросов, накинул плащ и помчался к Мит-маркету.

* * *

Он даже не удивился, когда увидел в скорняжной лавке Джоан. Она бесцельно перебирала шкурки. На лице ее было все то же застывшее выражение.

– Гудвумен, вас давно не было. Зачем вы пришли, гудвумен?

Джоан не ответила. Лавочник смотрел на нее с беспокойством.

– Джоан…

Дик вошел в лавку. Джоан оставила шкурки и направилась к выходу.

– Эй! – закричала ей лавочница. – Перетрогала всё! Хоть бы слово сказала…

– Джоан… Я должен…

Джоан замедлила шаг, коснулась ладонью стены и пошла неизвестно куда, не обращая вниманья на Дика. Дик старался не отставать.

– Джоан…

Она ускорила шаг.

– Джоан, подожди! Я должен…

Джоан почти побежала. Дик попытался схватить ее за руку и быстро проговорил:

– Джоан, я был в таверне. Я видел Хендрике. Я слышал.

Джоан споткнулась, чуть не упала и замерла на месте.

– Да, я всё слышал. И я должен тебе сказать…

Джоан опять пошла. Но на этот раз она шла медленно, тяжело и уже не пыталась оторваться от Дика. Дик пошел рядом.

– Джоан, Хендрике… Он неправильно говорил. Неправильно – про хозяина. Этот список…

Джоан опять замерла. Дик заговорил быстро и возбужденно:

– Этот список был не для Тайлера. Хозяин положил его в ларчик, чтобы никто не достал. Там был такой трудный замок…

Теперь Джоан смотрела прямо на Дика – пустыми глазами каменного изваяния.

– Ты можешь мне не поверить … – Дик смутился. – Но я… Так получилось… Нечаянно. Я видел, как Фокс с ним возился. С этим ларчиком. Я расскажу… Потом… Но замок не хотел открываться. Хозяин… Томас Фицуоррен… Он специально так сделал. Он не хотел помогать тем, кто искал фламандцев.

Джоан по-прежнему смотрела прямо на Дика. Глаза ее вдруг наполнились влагой. Ресницы чуть дрогнули, влага вышла из берегов и потекла по щекам, смывая наваждение, обратившее лицо в камень.

– И еще я хотел сказать… Я давно хотел это сказать… Про моего отца. Он не был с Уотом Тайлером. Он не дошел до Лондона. Умер от черной смерти. Раньше я так хотел, чтобы отец дошел. А теперь я думаю: хорошо, что он не дошел…

Глава 4

Дом снизу доверху сотрясался от тяжелых шагов Томаса Фицуоррена. Он ходил по комнате, брызгал слюной во все стороны, изрыгая проклятия в адрес злодея Хендрике. За ним с тяжелым спокойствием наблюдала Джоан, а капитан Уолтер, привычный к волнам и бурям, несмотря ни на что, сохранял меланхолический вид.

– Негодяй! Кровопийца! Разбойник! Где я возьму столько денег? Король, как назло, увеличил талью. Налоги растут на всё. А сколько я должен внести в городскую казну? Этот Хендрике, черт бы его подрал, знает, что магистрату все время приходится откупаться от короля?

– Томас, Хендрике плевать на Лондон и на твои заботы. Он хочет, чтоб ты вернул ему долг.

– Ты смеешься, Джоан. Он мне ничего не одалживал. Он тогда был сосунком.

– Ты взял в долг у его отца.

– В Англии нет закона, по которому сын получает долги своего отца.

– Ты хочешь сказать, что отца Хендрике убили во время погрома, и поэтому ты свободен от долговых обязательств? Это удобно, Томас. Это очень удобно. – Глаза Джоан недобро блеснули. – Неужели ты такой же, как все? Многим лондонцам было на руку, чтобы фламандцев не стало. Но это вряд ли это устроит Хендрике. Он считает, что ты ему должен.

– Да ты знаешь, сколько одолжил мне его отец? Стоимость корабля. А сам даже и не заметил, что этих денег не стало. Он был богат, как тролль. Сидел на мешках с монетами.

– Да, Томас. Я знаю. На эти деньги ты купил свой первый корабль.

– И через год я уже готовился возвратить ему долг.

– Только не говори, что ты хранил деньги в Темпле.

– Да, в Темпле. А где же еще? Это было надежное место, пока не явился Тайлер. А когда он явился, я потерял свои деньги. Так что пусть Хендрике пеняет теперь на Тайлера.

– Хендрике сказал, что ты лжешь. В Темпле не было денег.

Фицуоррен побагровел:

– Откуда он знает?

– Тайлер их не нашел.

– И что с того? Драгоценности Джона Гонта он просто выбросил в Темзу. Тайлер взял его замок приступом, поджег – но грабить не стал. Говорю же, он просто утопил деньги герцога в Темзе. Он, видите ли, не вор. Он само благородство. И Темпл Тайлер поджег. Вместе с деньгами этого проходимца Хендрике.

– То есть ты все-таки думаешь, что это деньги Хендрике.

– Слушай, Джоан! Если бы речь шла только о долге, я бы, может, из сострадания и доброй памяти к Джону отдал мальчишке то, что должен его отцу. Поскрипел – и отдал бы. Но он хочет в десять раз больше!

– Томас, ты не сможешь с ним спорить.

– Я не стану с ним разговаривать. Пусть катится к чертовой матери.

– Тебе придется, Томас. Я уже говорила, он угрожает Элис.

– Мерзавец! Джоан, я не знаю, что делать. У меня таких денег нет. – Фицуоррен вдруг разом сник и тяжело опустился на лавку.

– Ты должен что-то придумать. Придумай, где их добыть.

Фицуоррен взглянул на капитана Уолтера, который до сих пор не проронил ни слова.

– В этом году у нас много шерсти. Если б можно было продать ее раза в три дороже, чем во Фландрии или в Провансе! Ну, Уолтер! Что скажешь?

Капитан Уолтер словно выплыл из забытья.

– А где менестрель? – спросил он некстати.

– Мне сейчас не до баек, Уолтер.

– Ну знаешь, Томас… Иногда жить так тошно… А тут кто-то возьмет и расскажет какую-нибудь историю. Так где твой менестрель?

– Эй, Хью! – заорал Фицуоррен в сторону кухни. – Куда провалился Дик?

В дверь просунулась круглолицая голова с растрепанными волосами:

– Куда-куда. Готовит каменных рыцарей ко второму пришествию.

– Ну так валяй за ним.

– Вот-вот. Пусть поищет Дика, – кивнул капитан Уолтер. – А пока, Джоан, принеси-ка нам с Томасом эля. Он разгоняет кровь в плохую погоду. И исцеляет душу – не даст мне соврать Пресвятая Дева Мария.

* * *

К тому моменту, когда Дик вернулся из Темпла, кружки Фицуоррена и капитана уже не раз наполнялись и опорожнялись. Фицуоррен время от времени еще продолжал выкрикивать: «Негодяй! Разбойник! Злодей!», но все чаще бормотал, склонив голову: «Он увезет мою девочку… Что я могу… Что могу…»

– А! – капитан встрепенулся. – Вот и Дик! Ну, что скажешь? Может, знаешь песню про шерсть? Где ее можно продать? Эй, менестрель! Я серьезно. Раз этак в пять дороже. Ну, хотя б раза в три. А то твой хозяин пропал. – Капитан рывком поднял кружку и со звуком втянул в себя эль. А потом стукнул кружкой об стол: – Говорю ж, пропал твой хозяин. Пошел ко дну, как дырявая шхуна.

Все, что касалось Элис, заставляло Дика дрожать. В голове у него, как мухи, настырно жужжали слова:

– Есть ли такая земля,

Где купят дороже шерсть?

Дороже раз в пять или шесть?

– Есть, есть, есть, есть.

Вдруг внутри бессмысленного жужжания Дик различил два голоса, которые породило воспоминание. Один, его собственный, спрашивал:

– Это что за остров такой?

А другой, надтреснутый, хриплый, отвечал:

– А, парниша! Твой Лондон из золота – тьфу, если знать о Счастливом острове. Вот где, парниша, золото. Ты и представить не можешь. Как овечье дерьмо. Чуть ступил – и вляпался в золото. Если, конечно, кто туда доберется… – и голос растекся по трещинам кашляющего смеха.

Еще не совсем расставшись с воспоминанием, Дик тихо произнес, точнее, выпустил чужой голос наружу:

– Боцман, бери левее,

Прямо к Чертовой параллели,

Мимо бухты Забытых Матросов

Держи на Счастливый остров.

– Счастливый остров? – капитан Уолтер вытаращил глаза. – Менестрель, ты что? Душегуб? Хочешь отправить меня в преисподнюю?

Дик испуганно заморгал.

– Что он там брешет, Уолтер? Чем он тебя расстроил? – Фицуоррен смотрел мутным взглядом.

– Пресвятая Дева Мария! Счастливый остров – ты слышишь, Томас? Разве я похож на самоубийцу?

– Так что ты сказал про золото? – Томас Фицуоррен встряхнулся. – Что там, на этом острове?

– Известно что. Золото. Чуть ступил на берег – и вляпался в золото, как в овечье дерьмо. У местных чудиков это золото и в ушах, и в носу. И они готовы отдать его за английскую шерсть вместе с носом.

– И что же, никто не знает об этом чудесном острове?

– Может, и знает. Да толку? Маленький островок, чуть побольше Мит-маркета. Черта с два его сыщешь… Как ты сказал, менестрель? Нужно брать чуть левее?

– Левее, к Чертовой параллели… Что это значит – Чертова параллель?

– Так я тебе и сказал… Это ж ключ… А ведь он мне ее показывал. Говорил: Уолтер, это такой секрет. Но тебе я откроюсь. Только возьми меня в море. А куда его взять-то, если он одноногий? А потом он куда-то исчез. Искали его в порту, искали в тавернах – исчез, никаких следов.

Дик не выдержал:

– Капитан, тот человек… Он бывал на Счастливом острове?

– Только он и бывал. Он моряк Божьей милостью. Я хотел сказать, был моряком. Забирался туда, куда никто не решался. И однажды ему свезло. Сказочно так свезло! Как раз в чумные годы. Он наткнулся на этот остров. Как вернулся, тут же расплатился с долгами и купил себе новый корабль. Все завидовали, дивились. Пытались вызнать, что, где и как. А он говорит: вот что, братцы! Я на обратном пути встретил морского дьявола. Дьявол сказал: тебе, капитан, нынче выпало счастье. Но второй раз уже не выпадет. Этим путем можно пройти лишь однажды. И он вроде как согласился. Но потом вдруг затосковал. Жадность его прямо душила. И он решил: попробую еще раз. Мол, плевать мне на дьявола. И что? Во второй раз он попал в дикий шторм. Лишился всего и ноги. Чуть не лишился жизни. И когда добрался до Лондона – вы б его не узнали. Никто больше не брал его на торговое судно, и он подался к пиратам. А потом и они сослали его на берег. Одноногий всем в тягость.

– Так вот почему он забрал только один башмак!

– Кто? – не понял Уолтер.

– Ну… папаша Эд. – Дик почувствовал, что разгадка маленькой тайны неожиданно принесла ему облечение.

– Откуда ты знаешь, что его звали Эд? – капитан Уолтер взглянул на Дика с нескрываемым удивлением.

– Он… Я его как-то встретил. Как раз по дороге в Лондон. Он тогда спел мне песню про остров.

– А… Значит, он еще жив? Кто бы подумал! Эд… И он, значит, спел тебе песню? Про Чертову параллель? А ты взял и запомнил? Ну, менестрель, даешь! – капитан Уолтер пришел в восхищение. – Хорошая песня, а? Про Чертову параллель. Значит, «боцман, бери левее…» Томас, пожалуй, я туда поплыву. Бог не выдаст – свинья не съест. Правда, там сильные ветры. Однако бывает и штиль… Да… Вот что, Томас, решай. Если я смогу пройти эту Чертову параллель, то привезу тебе деньги. Ты отдашь долг Хендрике и пошлешь его в преисподнюю.

– Но ты можешь и не пройти. И тогда я всё потеряю.

– Ты и так потеряешь, если я не пройду: Хендрике тебя разорит. Что до меня, то слава Эда давно не давала мне спать. Чертова параллель, да с Божьей помощью… Вон менестрель помолится за меня в компании каменных рыцарей. А ты, Джоан, будешь молиться?

– Я помолюсь, Уолтер, – спокойно сказала Джоан. – И ты непременно вернешься – целым и невредимым. Когда тебя ждать обратно?

* * *

Утренние колокола еще не отзвонили, когда в чердачном люке появилась вихрастая голова.

– Эй, менестрель, кончай дрыхнуть. К тебе тут срочный гонец. От капитана Уолтера.

Дик решил, что ему это снится: какой капитан Уолтер? Последние трое суток хозяин, Гарри и Дик провели в порту с капитаном – грузили товары на корабли. И вчера в полдень три корабля Фицуоррена под командованием капитана покинули лондонский порт. Дик смотрел на маленькую флотилию до тех пор, пока корабли не превратились в точки. У Хью, как известно, вместо мозгов солома…

– Дик, говорю ж тебе! Разлепи глаза. Тебя ждут. Дело срочное. Капитан велел судам встать на якорь.

– Что-то случилось?

– А я почем знаю? Иди и сам выясняй.

Когда Дик спустился вниз, там уже все толпились. Гонец, совсем еще мальчик, возраста Хью, ждал появления Дика и терпеливо молчал.

– Гудмэн! – (Дик поначалу не понял, к кому обратился мальчик. Но юнга смотрел на него.) – Меня прислал капитан Уолтер. Он приказал бросить якоря недалеко от входа в порт. Из-за вас, гудмэн.

Дик почти испугался: он что-то сделал не так?

– Капитан сказал, что не может плыть дальше, потому что не взял у вас карго. Он сказал, так нельзя. Он приказал спустить лодку и отправил меня на берег, чтобы я привез ваше карго.

Дик растерялся:

– Карго?

– Все, кто живет в этом доме, дали ему свой товар. Что-нибудь на продажу. Все, гудмэн, кроме вас.

– Но у меня нет карго.

– Капитан сказал, чтобы я без вашего карго не возвращался. Он сказал, что это неправильно. Если он вдруг пойдет ко дну, пусть с ним утонет ваша ценная вещь. И это его немного утешит. Если же он доплывет до острова благополучно, он продаст ваше карго и вы получите деньги, гудмэн. Вы получите золото.

– Ну, замутил Уолтер, – Фицуоррен выглядел недовольным. – Скажи ему, пусть считает один мешок шерсти за Диком. Я одалживаю ему карго.

– Капитан Уолтер предвидел, что вы предложите это, гудмэн. Капитан Уолтер сказал, так не годится. Он не хочет везти на остров то, что Дик одолжил. Если мы будем тонуть, ваш мешок с шерстью, гудмэн, не сможет утешить капитана Уолтера. Это же ваш мешок. Нужна вещь, которой дорожит гудмэн Дик.

– Не иначе как ночью Уолтера посетил морской дьявол, – Томас Фицуоррен отпустил еще пару крепких словечек по адресу капитана.

– Но у меня нет такой вещи.

Посланник, как видно, был хорошо подготовлен:

– Гудмэн, наш капитан просил вас поторопиться. Корабли не двинутся с места без вашего карго. Мы напрасно теряем время. Так сказал капитан.

Внезапно вмешалась Элис:

– Дик может отдать кота.

Воцарилось молчание.

– Что пялитесь? – фыркнула Элис. – У Дика есть кот.

– Что значит «есть кот»? – не понял Фицуоррен.

– А то и значит. Живет у Дика на чердаке. Приходит, когда его позовут.

– Кот в моем доме? – Фицуоррен вытаращился на Дика. – Парень, ты спятил? Ты и так ненормальный… А если об этом узнают?

– Пусть этот кот будет карго, – настаивала Элис.

– Элис, я что-то не понимаю, – Фицуоррен был совершенно сбит с толку. – Ты хочешь, чтобы Уолтер взял на корабль кота? И чтобы этого кот стал карго? Ты думаешь, кто-то захочет купить кота? Ни один уважаемый англичанин…

– Капитан плывет далеко.

– Хорошо. Далеко… Но кому на островах нужен кот?

– Капитану Уолтеру нужно что-то от Дика. Пусть заберет кота, – настаивала Элис.

Дик молчал. Ему стало тоскливо.

– А что еще ты можешь предложить капитану? Какую ценную вещь? – ехидно спросила Элис.

– Всё, нечего тут… Где твой кот? Давай, тащи его сюда, – наконец решил Фицуоррен. – Надо ж! Кот в моем доме!

Дик поплелся наверх. Может быть, он придет, а Ланселота нет. И тогда он скажет: простите, добрые люди, кот отправился по своим кошачьим делам… Но корабли не двинутся с места, пока Дик не внесет свое карго.

Ланселот, как назло, развалился под чердачным окошком. Он с любопытством взглянул на Дика и, когда Дик легонько хлопнул себя по плечу, тут же забрался к нему на шею и удобно спустил свой хвост. Так Дик и вернулся назад.

– Вот, – сказал он посланнику. – Это Ланселот.

– Вы отдаете его капитану как свое карго? – Голос юнги чуть дрогнул.

– Ланселот, посмотри, ты пойдешь к этому человеку?

Кот потянулся носом к посланнику. От него пахло рыбой. Кот слегка шевельнул хвостом и замурлыкал.

– Гудмэн посадит кота в мешок?

– Нет, что ты! Что ты! – Дик стянул с себя плащ. – Вот. Сюда заверну.

Кот недовольно мяукнул.

– Ланселот, все будет хорошо. Я тебя провожу, пожалуй.

Гонец капитана Уолтера и Дик с котом, завернутым в плащ, вышли из дома.

* * *

Дик сидел в кухне перед камином и шевелил головни. Пусть, пусть горят. Пусть огонь скажет ему что-нибудь утешительное.

По дороге в порт он наставлял посланника:

– Передай капитану: не надо запирать кота в трюм. Если только на время шторма. И еще: у него есть имя… Но это не обязательно. Скажи: коту нужно пить… И еще скажи: этот кот – всё, что было у Дика. Не забудешь сказать?

Перед тем как посланник наконец залез в лодку, Дик прошептал в мохнатое ухо кота:

– Прощай, мой Кот Ланселот! Прощай, живая душа. Судьба тебя не обидит.

На обратной дороге Дику сделалось холодно. Так же холодно ему было, когда он впервые вошел в лондонские ворота. Он даже дома долго не мог согреться – сидел у камина, уставившись на потухшие угли.

Что-то скрипнуло сзади. А потом Дик услышал – нет, скорее почувствовал – даже не шепот, а шорох, теплый ветер над ухом:

– Кто-то думает, что его может любить только кот. Ну и глупый же этот кто-то…

Глава 5

Капитан Уолтер вернулся через полгода.

За это время он потерял четырех матросов. Довольно большую сумму (одну десятую золота) он заплатил пиратам, чтобы пройти под защитой их шхуны до самого устья Темзы. Капитан обманул провожатых, заявив, что поделится с ними половиной богатств. Но сказал чистую правду, что скорее потопит свои корабли вместе с золотом и людьми, чем отдаст пиратам все золото. На щеке капитана появился глубокий шрам: его задело куском от поломанной в бурю мачты.

Несмотря на все это, капитан утверждал, что во время плавания он ощущал присутствие Девы Марии. Это она помогала ему пройти сквозь шторма и бури. Это она своевременно насылала туман, чтобы скрыть его корабли от пиратов. И она привела на берег прекрасную Терри-тарини.

Терри-тарини – черная, что твой уголь. А в колечках ее волос воткнуты перья и палочки. Ее окружают страшные черные люди с раскрашенными щеками, вооруженные копьями.

Но у Терри-тарини такие большие глаза, что в них можно пускаться в плавание на корабле. А ресницы длиной с мизинец ребенка. И одета она – Пресвятая Дева не даст капитану соврать – в платье из чистой английской шерсти.

Терри-тарини – дочь Ойзе-Хейку-тарини. Его называют бигмэном, или Большим Человеком. Ну, у них это вроде сэра, который владеет манором. Ойзе-Хейку-тарини владеет Высокой Землей над Великой Водой.

Капитан почти сразу научился произносить «Терри-тарини». Да и «Ойзе-Хейку-тарини». И чуть не прибил толмача, которого предусмотрительно нанял в порту перед плаванием. Толмач поначалу стал заикаться: тери-тари… тари-терини… Вот ведь пиратская шкура! Он в тот момент забыл, что капитан Уолтер спас его от петли. В глубине души, конечно, толмача – пиратскую шкуру тоже можно понять: ему мешали огромные барабаны, в которые били люди Терри-тарини, и то, что они то и дело направляли копья в сторону моря. Это чуть не испортило дело…

Признаться, и капитан не сразу понял, что это вовсе не акт устрашения. Что Терри-тарини рассказывает историю. Вот так-то, дружище Дик! Все рассказывают по-разному. Но, должен сказать, пробирает. Капитан до сих пор жалеет, что эту историю не слышали уши Дика. Он сумел бы все это пересказать.

А так… Капитан только с досадой махнул рукой.

– Ну, Фицуоррен! Вот твое золото. Теперь ты сможешь отправить Хендрике ко всем чертям. А это, – и капитан указал на три сундука, – это знаете чье?..

* * *

Никто так и не узнал, как светились белые зубы на черном лице прекрасной Терри-тарини, когда капитан Уолтер и десяток его матросов ступили на землю острова. О, сказала она, как давно капитана здесь ждали! Здесь, на Высокой Земле, которая поднимается над Великой Водой. Паруса кораблей вдали, там, где небо целует воду, – как белые крылья птиц, которых в ее Земле почитают за духов предков.

Это случается редко – паруса над Великой Водой.

Первый раз это было много-много дождей назад, когда Земля поднялась из недр Великой Воды. Сначала сюда прилетели белые птицы. Они высидели яйцо с золотой скорлупой и двумя желтками внутри. Из них на свет появились самый первый Бигмэн и Мать, от которых пошли остальные люди Земли. А потом далеко-далеко – там, где небо целует воду, – появились белые паруса. И приплыли белые люди. Белые люди привезли дары из земли за краем воды – мягкое и пушистое. Из мягкого и пушистого сама Мать Высокой Земли сделала прочные нити и сшила одежду для себя и Бигмэна. А взамен отдала белым людям золотые скорлупки яйца.

С тех пор так и повелось: бигмэны Высокой Земли, которая поднимается над Великой Водой, носят такие одежды. Мягкое и пушистое привозят белые люди. И берут за него скорлупки золотого яйца.

И когда вдали появляются белые паруса, на Высокой Земле, которая возвышается на Водой, начинается праздник.

Последний раз это было восемь дождей назад. Терри-тарини была тогда совсем маленькой. И она была невозможно счастлива. И ее отец, Ойзе-Хейку-тарини, тоже был очень счастлив.

Капитан Уолтер со всей учтивостью, на которую был способен, поклонился прекрасной Терри-тарини: его сердце скачет в груди от возможности снова ее осчастливить. Он привез с собой то, что ей надо, – много мягкого и пушистого, – и готов обменять его на скорлупки золотого яйца.

– Если, конечно, – тут в голосе капитана проступила тревога – такие скорлупки еще сохранились на Высокой Земле.

Золотые скорлупки, сказала Терри-тарини, до сих пор не перевелись. И ей известно, как белые люди чтут старинный обычай. Последнему, кто приплывал, она предлагала в обмен истинные драгоценности – разноцветные перья большой птицы кори, возвращающие здоровье; шкуру морского тай-га, которого трудно убить, – но тот капитан от всего отказался. Ему нужны были только скорлупки.

Если Терри-тарини добавит шкуру к скорлупкам, капитан Уолтер не обидит ее отказом.

Но тут Терри-тарини умолкла. С лица исчезла улыбка, и оно потемнело, как небо перед дождем. Голова ее низко поникла. И дальше за нее говорил какой-то чернокожий толстяк. У него в волосах тоже были воткнуты палочки, и тело его тоже было обернуто тканью.

Капитан Уолтер насторожился.

Терри-тарини пришла поклониться белому человеку и сказать, что отныне паруса его кораблей будут жить в ее сердце. В знак пережитого счастья она дарит ему шкуру морского тай-га, которого трудно убить. Но от имени Ойзе-Хейку-тарини, бигмэна Высокой Земли, которая поднимается над Великой Водой, Терри-тарини просит белого человека поскорее уплыть отсюда.

Капитан Уолтер не понял…

Терри-тарини не может принять от него мягкое и пушистое.

Не может? Что значит «не может»?

Появление парусов всегда означало праздник. Но после купанья луны Терри-тарини уже не может веселиться душой. Белому человеку придется уплыть отсюда – и оставить ее в печали.

Капитан Уолтер привык ощущать, как качается палуба корабля под ногами. Но до сих пор у него под ногами никогда не качалась земля. Разве что он выпьет эля на каплю больше, чем надо… Однако сейчас капитан был абсолютно трезв. «Придется уплыть отсюда»? «Не может принять от него мягкое и пушистое»? Да они охренели! И черный толстяк еще делает вид, что он сама обходительность! А эти вокруг машут своими копьями! Да знают ли они все, знает ли этот толстяк, что пришлось пережить капитану, пока он доплыл до этого чертова острова? Да они и нюхом не нюхали Чертову параллель. А что, если капитан возьмет да и двинет по этой лоснящейся роже?

Просто чудо, что капитан удержался! Не иначе как Дева Мария удержала его. Капитан лишь нахмурился.

Черный толстяк (за которого заступилась Дева Мария) заговорил еще торопливей, и толмач – пиратская шкура снова стал заикаться: как только белые люди покинут Высокую Землю, Терри-тарини без еды и питья затворит себя в Хижине Сожалений и будет молить о пощаде духов.

Да что тут произошло, черт бы вас всех побрал?

Терри-тарини сокрушенно вздохнула, а толстяк объяснил: это все черные звери. Они сделали много зла. И теперь собираются довершить свое злое дело.

Дело в том, что совсем недавно Мьюни-патри-тари, бигмэн Пологой Земли, которая примыкает к Высокой Земле над Водой, начал войну с Ойзе-Хейку-тарини. Он желает быть Самым Главным Бигмэном. Старый Мьюни-патри-тари очень хитер. Он воюет без крови, с помощью пищи. Мьюни-патри-тари устроил большой потлач – праздник, где много еды. И люди Высокой Земли пришли в его дом и ели.

В ответ Ойзе-Хейку-тарини тоже должен устроить праздник. Если он выставит больше еды, чем Мьюни-патри-тари, и его потлач будет больше, он победит в войне, и Мьюни-патри-тари признает его старшинство, потому что известно: Мьюни-патри-тари истратил свои запасы и не сможет устроить еще один пир, который был бы богаче, чем пир Ойзе-Хейку-тарини.

Ну и?..

Перья и палочки на голове толстяка закачались грустно-прегрустно. А на каждой реснице Терри-тарини повисла капля размером с жемчужину.

Ойзе-Хейку-тарини не сможет устроить пир. Главным станет Мьюни-патри-тари. И тогда в благодарность духам он отдаст Терри-тарини в жены морскому тай-ге, которого трудно убить.

Капли размером с жемчужину сорвались с ресниц Терри-тарини.

Капитан тут же вспомнил историю, которую как-то рассказывал менестрель у собора Сент-Пола, – про святого Георгия: как тот победил дракона и избавил девицу от смерти. Капитан Уолтер, если ему позволят, тоже готов сразиться с этим, как его… тай-гой. Если, конечно, Терри-тарини не собираются утопить, а посадят на берегу… Но только при чем здесь черные звери?

Так это же из-за них, из-за черных зверей, Ойзе-Хейку-тарини не сможет устроить праздник. Черные звери опаснее всех зверей на Высокой Земле. Опаснее, чем морской тай-га, которого трудно убить. Когда Земля поднялась из недр Великой Воды, этих зверей на ней не было. Не было их и тогда, когда бигмэном был отец Ойзе-Хейку-тарини Груут-тарини. Черные звери явились сюда восемь дождей назад, после того как здесь побывал последний корабль. Они проникли на Пологую Землю. И люди Высокой Земли тогда были очень рады. Люди Высокой Земли посчитали, что черные звери – проклятие, которое духи наслали на Мьюни-патри-тари. Черные звери поедали его запасы и не давали устроить потлач. А недавно большая вода пришла на Пологую Землю, и черные звери перебрались сюда. Спасения от них нет. Их становится больше и больше. Ойзе-Хейку-тарини знает: он не сможет устроить потлач. Прежде чем на праздник доберутся люди Покатой земли, черные звери пожрут всю праздничную еду. Они опозорят Ойзе-Хейку-тарини. И Главным бигмэном станет Мьюни-патри-тари…

Капитан кое-что заподозрил… У него есть предчувствие, что он может помочь… Спасти от позора Ойзе-Хейку-тарини. И капитану очень не хочется, чтоб прекрасную Терри-тарини скормили этому тай-ге… (Крокодил это, что ли?) А если ее не отдадут этому самому тай-ге, то и нет смысла отправлять капитана отсюда со всеми его мешками мягкого и пушистого, часть из которых уже изрядно подмокла.

Хорошо, согласилась Терри-тарини. Раз капитан – главный воин среди белых людей, его проводят к мужскому дому. Она думает, духи не станут против этого возражать.

И капитан Уолтер в окружении свиты Терри-тарини отправился вглубь Счастливого острова. У него легонько кольнуло сердце: и зачем он идет? Может, Ойзе-Хейку-тарини не брезгует человечиной… Но отступать было некуда.

Вскоре они пришли на поляну, где стояло несколько хижин на высоких «ногах». А чуть подальше высилось круглое сооружение много больше обычных хижин. Капитан поднялся по шаткой лесенке и оказался внутри. Здесь стоял полумрак. Свет пробивался через отверстие в крыше.

Ну и где эти звери? Загадка разрешилась почти мгновенно: в углу сидела жирная черная крыса и нагло смотрела на капитана Уолтера.

Так я и знал, сказал про себя капитан Уолтер. И, выйдя из хижины, снова почувствовал, что рядом с ним Дева Мария. Терри-тарини может не волноваться, объявил капитан. И ей совершенно не нужно прятать свое лицо в Хижине Сожалений. Людям Высокой Земли, выступающей над Водой, поможет чудесный зверь по имени Ланселот. Этот зверь приплыл с капитаном на корабле оттуда, где небо целует землю. За время долгого плавания зверь Ланселот доказал, что прекрасно умеет ловить этих самых зверей…

* * *

Всего этого капитан Уолтер никогда бы не сумел рассказать. Поэтому он сказал так:

– Видишь, Дик, вот ведь какое дело. Твое карго купили. Думаю, что корабль Эда на обратном пути дал сильную течь. Он еще не успел далеко отплыть. И крысы бежали с его корабля. Эти твари умеют плавать. Эх, я не менестрель. Не умею рассказывать. Слушай, Дик, а мне ведь больше нельзя называть тебя Диком. Ты теперь не беднее Томаса Фицуоррена. Терри-тарини заплатила за Ланселота целое состояние. И его теперь почитают ну прямо как этого тай-гу, которого трудно убить.

– Капитан Уолтер! Ты шутишь! – У Элис порозовели щеки.

– Капитан Уолтер не только рассказывать не умеет. Он не умеет шутить, – спокойно сказала Джоан.

– Ну менестрель дает! Ну и счастливчик, – Хью не скрывал своей зависти. – Если так пойдет, он может и мэром стать! А? Что скажете? Будет Дик мэром?

Эпилог

Ричард Виттингтон стал одним из самых богатых лондонцев и скоро женился на красавице Элис Фицуоррен. В 1397 году он был избран лордом-мэром Лондона и целых четыре раза переизбирался на этом посту.

Бог не дал ему детей, и все свое богатство Ричард употребил на благо горожан. Он самым первым в Англии (да и во всей в Европе) устроил дом для старых людей – бедных и одиноких, где их обеспечивали жильем, едой и одеждой.

Говорят, этот дом был построен на том самом месте, где когда-то жила фламандка Джоан.

Да, и вот еще что: англичане и правда считают, что истинный лондонец – тот, кто родился под звуки колокола церкви Сент-Мэри-ле-Боу.

Content

Марина Аромштам
Кот Ланселот и золотой город. Старая английская история

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог