Вольфганг Херрндорф

Гуд бай, Берлин!

Wolfgang Herrndorf

Tschick

Издание этой книги осуществлено при финансовой поддержке Немецкого культурного центра им. Гёте

Die Herausgabe des Werkes wurde aus Mitteln des Goethe-Instituts gefordert

Copyright © Copyright © 2010 Rowohlt Berlin Verlag GmbH, Berlin, Germany

© Горбова Александра, перевод, 2014

© Екатерина Рондель, обложка, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2015

* * *

Дон Уинер: Я просто дала сдачи…

Миссис Уинер: А кто тебе сказал, что нужно давать сдачи?

Тодд Солондз. Добро пожаловать в кукольный дом

1

Первое, что я почувствовал – запах крови и кофе. Все просто: кофемашина стоит на столе напротив, а кровь – у меня в ботинках. Сказать по правде, там не только кровь. Когда старший сказал «с четырнадцати», я обмочился. До того момента я все время криво сидел на высоком табурете и не двигался. Голова у меня кружилась. Но я старался сидеть с таким видом, какой должен быть у Чика, когда ему скажут «с четырнадцати», а потом обоссался от страха. Майк Клингенберг, герой. Причем я даже не понимаю, с чего теперь-то волноваться – с самого начала ясно было, что все закончится именно так.

Кстати, а где вообще Чик? Последний раз я видел его еще на трассе, когда он, прыгая на одной ноге, пытался улепетнуть в кусты. Но что-то мне подсказывает, что его тоже поймали. На одной ноге особо далеко не убежишь. Спрашивать о нем у полицейских, конечно, нельзя. Ведь они же могли его и не заметить, а если так, то о нем вообще не нужно упоминать. И я им точно ничего не скажу. Пусть хоть пытают меня. Хотя, кажется, в Германии полицейским нельзя никого пытать. Это можно только тем копам, которых по телику показывают. Ну, или где-нибудь в Турции.

Но сидеть в отделении дорожной полиции, обоссавшись и в крови, и отвечать на всякие вопросы о родителях тоже, в общем, не очень прикольно. Тут, может, пытки пришлись бы даже кстати – по крайней мере, было бы о чем психовать.

– Главное – держать рот на замке, – сказал Чик, и я с ним абсолютно согласен. Особенно сейчас, когда уже все равно, да и мне на все плевать. Ну, почти на все. На Татьяну Козик мне, конечно, не плевать. Хотя я довольно долго вообще о ней не вспоминал. Но теперь, когда я сижу на этой дурацкой табуретке, за окном шумит трасса, а старший полицейский уже пять минут ковыряется с кофемашиной – наливает воду и снова сливает, тычет в кнопку и заглядывает снизу, хотя даже идиоту ясно, что просто удлинитель не воткнут в розетку, – теперь я снова думаю о Татьяне. Ведь по большому счету я бы не сидел сейчас здесь, если б ее не было на свете. Хотя ко всей этой фигне она никакого отношения не имеет. Вам не понятно, что я имею в виду? Это, конечно, жаль. Ладно, попробую объяснить еще разок, попозже. Фишка в том, что Татьяна во всей этой истории вообще ни разу не появляется. Самая красивая девчонка на свете ни разу не появляется в этой истории. Но пока мы путешествовали, я все время представлял себе, что она нас видит. Видит нас в пшеничном поле. Видит, как мы стоим на мусорной куче с букетом шлангов в руках, как последние идиоты… Я все время представлял себе, что Татьяна стоит у нас за спиной, видит то же, что и мы, и радуется вместе с нами. А теперь я просто счастлив, что только воображал это.

Полицейский вытягивает из коробки зеленый бумажный платок и дает мне. Зачем это? Пол вытирать? Полицейский подносит два пальца к носу и смотрит на меня. Вот оно что! Высморкаться! Я сморкаюсь. Он дружелюбно улыбается мне. Ясно, про пытки можно забыть. А куда теперь девать платок? Разглядываю пол в поисках мусорки. На полу – серый линолеум, такой же, как у нас в коридорах около спортзала. Даже пахнет чуть-чуть похоже – мочой, потом и линолеумом. Волков, наш физрук, легко трусит по этим коридорам. Старику лет семьдесят, но он мощно натренирован: «Вперед, пацаны! Живей, живей!» Слышны его чмокающие шажки, потом хихиканье в девчоночьей раздевалке – Волков заглядывает туда. Я вижу высокие окна, скамейки, обручи и маты, на которых мы никогда не занимаемся. Вижу, как в зал через боковую дверь выходят Натали, Лена и Кимберли. Вижу Татьяну в зеленом спортивном костюме. Ее тусклое отражение в полу зала, блестящие штаны (теперь такие у всех девчонок) и спортивную кофту. В последнее время половина девчонок ходят на физру в толстых шерстяных свитерах, и по крайней мере у трех – освобождение. Берлин, гимназия св. Хагесиуса, восьмой класс.

– Я думал, с пятнадцати… – говорю я.

Полицейский качает головой.

– Не, с четырнадцати. С четырнадцати. Хорст, что у нас там с кофе?

– Кофемашина сломалась, – отвечает Хорст.

Я хочу поговорить со своим адвокатом. Вот что мне, наверно, следовало бы сказать. В такой ситуации это самая правильная фраза, об этом все знают из фильмов по телику. Но сказать «я хочу поговорить со своим адвокатом» не так-то просто: эти двое наверняка обхохочутся. Штука вот в чем: я понятия не имею, что означают эти слова. Если я скажу, что хочу поговорить со своим адвокатом, а они спросят: «С кем тебе нужно поговорить? С твоим адвокатом?» – что я им отвечу? Я в жизни ни одного адвоката не видел и не знаю, зачем он мне нужен. Я даже не в курсе, адвокат и защитник – одно и то же или нет? Или прокурор… Думаю, это кто-то вроде судьи, только он на моей стороне и понимает в законах больше, чем я. Хотя больше меня в законах понимает практически кто угодно. Любой полицейский уж точно… Так что с кем-нибудь из них я мог бы посоветоваться. Но если я спрошу у младшего, не может ли мне пригодиться сейчас кто-нибудь вроде адвоката, он тут же повернется к своему товарищу и закричит:

– Эй, Хорст! Хорсти! Иди-ка сюда! Наш герой интересуется, не нужен ли ему адвокат. Ты посмотри на него! Залил нам кровью весь пол, обоссался по-чемпионски, а теперь хочет поговорить со своим адвокатом!

Ха-ха-ха. Тут они, конечно, от хохота просто лягут. А мне, кажется, и так достаточно фигово, чтоб еще больше выставлять себя на посмешище. Что случилось, то случилось, и больше пока ничего не предвидится. Тут адвокат уже ничего не изменит. Ведь то, что мы наломали дров – факт, и надо быть ненормальным, чтобы пытаться это оспорить. Что тут можно сказать? Что я всю неделю провел дома и загорал у бассейна, спросите нашу домработницу? Что свиные туши сами собой дождем посыпались прямо с неба? Делать больше особо нечего. Можно разве что еще помолиться лицом к Мекке и обосраться, – других вариантов я не вижу.

Младший (вообще-то он довольно симпатичный) качает головой и повторяет:

– Нет, не с пятнадцати, это ерунда. К уголовной ответственности привлекают с четырнадцати лет.

Наверное, тут я должен бы почувствовать угрызения совести, раскаяние и всякое такое, но, честно говоря, я вообще ничего не чувствую. Только голова ужасно кружится. Пытаюсь почесать щеку. Но там, где раньше была щека, теперь ничего нет. Фиолетовая пленочка слизи приклеилась к руке.

– Это не моя кровь, – сказал я полицейским, когда меня спрашивали. Там на дороге была куча другой крови и слизи, о которых можно было побеспокоиться, и я действительно думал, что это не моя кровь. Но если это не моя кровь, то где же моя щека, интересно знать?

Поднимаю штанину и смотрю, что под ней. После этого у меня ровно секунда, чтобы удивиться. «Если б я увидел это в кино, меня бы стошнило», – думаю я, – и меня действительно начинает мутить, прямо в отделении дорожной полиции, что в некоторой степени даже успокаивает. Еще какую-то долю секунды я вижу, как мое отражение в линолеуме приближается ко мне, потом слышу грохот и отрубаюсь.

2

Врач беззвучно открывает и закрывает рот, как карп. Только через пару секунд изо рта начинают выходить слова. Врач кричит. Почему это он кричит? Кричит на низенькую женщину. Потом вмешивается какой-то парень в синей форме. Наверное, полицейский, которого я еще не видел. Он урезонивает врача. С чего я вообще взял, что это врач? На нем белый халат. В таком халате мог бы быть и пекарь. Но из кармана у него выглядывает металлический фонарик и штуковина, чтобы слушать. А зачем пекарю такая штуковина – булочки прослушивать? Да, это точно врач. Сейчас он показывает на мою голову и орет. Ощупываю свои ноги под одеялом – голые, и больше нет ощущения, что они описаны и в крови. Где это я?

Я лежу на спине. Наверху все желтое. Смотрю в бок: большое, темное окно. Смотрю в другую сторону: белая пластиковая занавеска. Больница, кажется. Тогда и врач сюда прекрасно вписывается. Вот и на низенькой женщине тоже белая форма, а в руках у нее – блокнот. А что это за больница? Может, Шаритé? Вряд ли. Я же не в Берлине. «Надо спросить», – думаю я, но на меня никто не обращает внимания. Полицейскому не понравилось, что врач на него наорал, и он кричит в ответ, а врач орет на него еще громче – и становится ясно, за кем тут последнее слово. Главный тут явно не полицейский, а врач. Я ощущаю какую-то тяжесть, усталость и даже что-то вроде счастья, у меня все тело будто бы выстлано счастьем изнутри, и я тут же засыпаю, не произнеся ни слова. Счастье, как выяснилось позже, называется валиум. Его вкалывают большими шприцами.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, вокруг светло. Через большое окно светит солнце. Кто-то скребет меня по пяткам. Ага, это опять врач, на этот раз другой, а с ним рядом снова медсестра. Полицейских нет. Мне неприятно, что врач скребет мне ногу. Зачем он это делает?

– Он проснулся, – замечает медсестра. Не особо остроумно.

– А, ага. – врач смотрит на меня. – Ну, как ты себя чувствуешь?

Я хочу что-то сказать, но у меня получается только «Пфф!»

– Как чувствуешь себя? Можешь сказать, как тебя зовут?

– Пффф-фе?

Что за дурацкий вопрос? Они что, меня за идиота держат? Я смотрю на врача, а врач – на меня. Потом он наклоняется надо мной и светит мне фонариком в глаза. Это что, допрос? И я должен сознаться в том, как меня зовут? Может, это какая-нибудь специальная больница, где пытают? А даже если и так, то не мог бы он – пожалуйста! – на секунду перестать оттягивать мне веко или, по крайней мере, сделать вид, что мой ответ его хоть капельку интересует? Иначе я ничего отвечать не буду. Я раздумываю, что мне ответить: «Майк Клингенберг», просто «Майк», «Клинге» или «Аттила, король гуннов» – так называет себя отец, когда нервничает. Если у него целый день все плохо, он выпивает две порции «Егермейстера» и, отвечая на телефонные звонки, представляется Аттилой, королем гуннов.

А пока я обдумываю, что сказать, стоит ли вообще что-то говорить или лучше промолчать, врач уже начинает объяснять медсестре про «четыре таблетки того-то» и «три капсулы сего-то», и я опять проваливаюсь в сон.

3

О больнице можно сказать что угодно, но только не то, что там плохо. Мне всегда страшно нравилось лежать в больнице. Целый день ничего не делаешь, да к тому же к тебе приходят медсестрички. Они все очень молодые и очень милые, носят тонкую белую форму (я ее просто обожаю), через нее видно, какое у них белье. Интересно, почему мне это так нравится? Ведь если бы кто-нибудь стал разгуливать в таком белом костюме по улице, это выглядело бы по-дурацки. Но в больнице, по-моему, это круто. Это вроде того, как в фильмах про мафию, когда гангстеры по целой минуте молча пялятся друг на друга, прежде чем что-нибудь сказать. «Эй!» Минутная пауза. «Посмотри мне в глаза!» Пятиминутная пауза. В реальной жизни это ужасно, а в мире мафиози почему-то нет.

Моя любимая медсестра – ливанка, зовут ее Ханна. У нее короткие черные волосы, и она носит обычное нижнее белье. Это тоже классно – обычное белье. Потому что всякое другое белье на большинстве девушек всегда смотрится немного грустно. А уж если у девушки фигура не совсем как у Меган Фокс, то зрелище вообще глубоко печальное. Не знаю, может, я извращенец, но мне нравится обычное белье.

Вообще-то Ханна даже не медсестра, а только помощница медсестры. Она в каком-то колледже учится сестринскому делу или чему-то в этом роде. Перед тем как войти ко мне, она всегда сначала осторожно заглядывает в палату и стучит костяшками пальцев по двери – по-моему, это просто потрясающе вежливо. А еще она каждый день выдумывает мне новое имя. Сначала она называла меня Майк, потом Майки, потом – Майки-пайки, и я уже подумал – черт возьми! Но оказалось, это еще не всё. Потому что потом я стал Михаэлем Шумахером, потом Аттилой, королем гуннов, потом Истребителем свиней и, наконец, даже Бедным Зайцем. Уже из-за одного этого я готов провести в больнице еще хоть целый год.

Ханна каждый день меняет мне бинты. Это довольно болезненно, и ей, судя по выражению лица, от этого тоже больно.

– Главное – чтобы тебе нравилось, – каждый раз говорит Ханна, закончив перевязку, а я всегда на это отвечаю, что когда-нибудь обязательно женюсь на ней или еще что-нибудь в этом духе. Но, к сожалению, у нее уже есть парень. Иногда она заходит ко мне просто так и садится на край кровати, ведь больше меня практически никто не навещает. Мы с Ханной очень классно разговариваем. Совершенно по-взрослому. Не знаю почему, но с такими женщинами, как Ханна, всегда намного легче общаться, чем с девчонками моего возраста. Если кто-нибудь может объяснить мне почему, пусть позвонит, а то я не понимаю.

4

Врач менее разговорчив.

– Это всего лишь кусочек мяса, – говорит он. – Мышца, – говорит он. – Это ничего, заживет. Ну, может, останется небольшой шрам, но шрамы красят мужчину.

И так каждый день. Каждый день он смотрит на повязку и говорит одно и то же – что останется шрам, и что это не страшно, и что потом это будет выглядеть так, будто я был на войне.

– Как будто ты воевал, парень. Девчонки просто без ума от этого, – говорит он так, словно в этой фразе кроется какой-то глубокий смысл, но я в ней никакого особого смысла не вижу. Потом врач подмигивает мне, а я подмигиваю ему в ответ, хотя ни черта не понимаю. Но, в конце концов, этот мужик мне помог, так почему бы мне не помочь ему?

Потом наши с ним разговоры стали более обстоятельными. Точнее, это был один разговор. Когда я уже мог снова ходить (хромая, конечно), врач привел меня к себе в кабинет – у него там в виде исключения стоит стол, а не какой-нибудь медицинский прибор. Садимся мы друг напротив друга, как два босса, обговаривающие условия сделки. На столе стоит пластиковое человеческое туловище в разрезе, из него еще органы разные вынимать можно. Толстая кишка напоминает мозг, а на желудке облупилась краска.

– Мне нужно с тобой поговорить, – объявляет врач. Это, конечно, самое дурацкое начало разговора, какое можно придумать. Я жду, когда он начнет говорить, но, к сожалению, если уж человек так начинает разговор, сначала он не говорит вообще ничего.

Врач пялится на меня, потом отводит глаза и открывает зеленую папку. Он не просто открывает папку, а делает это как-то очень тщательно, наверное, с тем же выражением лица, с каким разрезал бы какому-нибудь пациенту живот. Очень осторожно, очень сосредоточенно, очень серьезно. Он хирург. Что ж, пожелаем ему удачи.

То, что происходит потом, уже не так интересно. В общем, врач хочет узнать только одну вещь: откуда у меня рана на голове, на лбу справа, ну и все остальные тоже. От аварии на автобане, как я уже говорил. Да, это он и так знал. А голову я разбил, навернувшись со стула в полицейском участке.

Врач задумчиво соединяет кончики пальцев. Да, так и нужно написать в отчете: упал со стула в полицейском участке.

Он кивает.

Я тоже киваю.

– Все это останется между нами, – говорит врач, немного помолчав.

– Понятное дело, – отвечаю я, как последний дурак, и подмигиваю сначала врачу, а потом – для верности – пластмассовому туловищу.

– Мне можно рассказывать обо всем, не стесняясь. Я твой врач, а это, кроме всего прочего, означает, что я обязан хранить врачебную тайну.

– Хорошо, – говорю я. На что-то подобное он уже намекал мне пару дней назад, до меня только сейчас дошло. Чувак обязан хранить врачебную тайну, и ждет, что я ему расскажу что-нибудь такое, что можно будет хранить в тайне. Но что я ему расскажу? Как это невообразимо круто обоссаться от страха?

– Это не просто вопрос отношения. Это халатность и оставление в опасности. Они не должны были просто так полагаться на твои слова, понимаешь? Они должны были не оставлять тебя одного и сразу же вызвать врача. Знаешь, как это было опасно? Так ты, говоришь, упал со стула?

– Да.

– К сожалению, мы, врачи, очень недоверчивые люди. Я имею в виду, те, кому пациент не безразличен. И я как твой лечащий врач…

Да, да. Бог ты мой. Врачебная тайна. Я уже понял. Но теперь-то что ему от меня нужно? Узнать, как падают со стула? Кренишься на бок, а потом – шмяк? Врач долго качает головой, потом делает еле заметное движение рукой, и только тут я начинаю соображать, к чему он клонит. Надо же, доходит как до жирафа! Это все его чертова стеснительность. Почему он никогда прямо не говорит?

– Не, не! – кричу я и машу руками, будто пытаясь разогнать огромный рой мошек. – Ничего такого не было! Я просто сидел на стуле, поднял штанину, увидел, что с ногой, голова закружилась, и я брякнулся на пол. Без постороннего вмешательства.

Хорошее выражение. Я его из сериала «Место происшествия» выучил.

– Точно?

– Точно. Да. Полицейские были очень милые. Дали мне водички и носовой платок. Просто у меня голова закружилась, и я боком рухнул на пол.

Я выпрямляюсь перед столом врача и дважды, как высокоодаренный в театральном плане человек, демонстрирую, как именно меня повело вправо.

– Ладно, – медленно произносит врач.

Он что-то карябает на бумаге.

– Я просто хотел уточнить. Все равно в высшей степени безответственно. Большая кровопотеря… если бы действительно… хотя, в общем, не похоже.

Врач закрывает зеленую папку и долго смотрит на меня.

– Не знаю, может, это меня и не касается, но все-таки спрошу. Если не хочешь, не отвечай. Чего вы вообще хотели? Куда ехали?

– Не знаю.

– Конечно, можешь не отвечать. Мне просто любопытно.

– Я бы вам сказал, но если скажу, вы все равно вряд ли поверите. Такое у меня ощущение.

– Я верю всему, что ты говоришь, – врач приветливо улыбается. По-товарищески.

– Но это очень странно…

– Что ж там такого странного?

– Это… ну да. Мы ехали в Валахию. Видите, вам это кажется странным.

– Да нет, не странно. Я просто не понял. Куда вы ехали?

– В Валахию.

– Это как?

Ну да, звучит все равно как «в жопу мира». Врач смотрит на меня с интересом, и я чувствую, что краснею.

Мы не стали развивать тему. На прощание, как взрослые люди, мы пожали друг другу руки. Я рад, что мне не пришлось злоупотреблять его обязанностью хранить врачебные тайны.

5

У меня никогда не было прозвища. Не только в школе, но и вообще не было. Меня зовут Майк Клингенберг. Майк. Не Майки, не Клинге или еще какая-нибудь ерунда в этом роде, а именно Майк. Все всегда меня звали так и никак иначе. Только в шестом классе некоторое время называли Психом. Но это продлилось недолго, а потом меня снова стали звать Майком.

Прозвища может не быть по двум причинам. Либо ты жутко скучный, и поэтому у тебя нет прозвища, либо у тебя просто нет друзей. Если б мне пришлось выбирать из этих двух вариантов, я бы, честно говоря, предпочел не иметь друзей, чем быть адски скучным. Потому что, если ты скучный, у тебя автоматически нет друзей, а если есть, то только такие, которые еще скучнее тебя.

Вообще-то есть еще третий вариант. Бывает, что ты скучный, и у тебя нет друзей одновременно. Боюсь, это как раз мой случай. По крайней мере, с тех пор как Пауль переехал. С Паулем мы дружили с детского сада и виделись чуть ли не каждый день, пока его безумная мамаша не решила, что ей хочется жить за городом.

Они переехали примерно тогда, когда я перешел в гимназию, и от этого мне стало еще труднее. С тех пор я почти не видел Пауля. Теперь, чтобы до него добраться, нужно совершить чуть не кругосветное путешествие: сначала на электричке, а потом еще шесть километров на велике. К тому же после переезда Пауль сильно изменился. Родители у него развелись, и его совсем переклинило. Теперь он живет со своей матерью чуть ли не в лесу и прозябает. У него, впрочем, всегда была склонность к этому – его всегда нужно было пинать. Но теперь пинать Пауля больше некому, и он совершенно скис. Я к нему ездил раза три, не больше, и каждый раз тамошняя обстановка меня так угнетала, что больше приезжать не хотелось. Пауль показал мне дом, сад, лес и свой штаб на дереве в лесу, где он все время сидел и наблюдал за животными. Только штука в том, что никаких животных там, понятное дело, не было. Примерно раз в два часа мимо пролетал воробей, а он об этом еще и вел дневник. Была весна, как раз вышла GTA IV, но Пауль компьютерными играми больше не интересовался. Теперь его занимали только животные. Мы целый день просидели с ним в домике на дереве, а потом даже мне это надоело. А еще я однажды тайно пролистал дневник Пауля, чтоб глянуть, что он в нем пишет. У него там было довольно много всякого: он писал кое-что о матери, кое-что о тайнописи, а еще там были рисунки голых женщин, совершенно ужасные рисунки. Я ничего не имею против голых женщин, голые женщины – это круто. Но эти рисунки были не крутые, а абсолютно безумные. А между ними Пауль каллиграфическим почерком записывал наблюдения за животными и погодой. В конце была запись о том, что он видел кабанов, рысей и волков, волки под вопросом, и я решил уточнить:

– Это пригород Берлина – ты уверен насчет рысей и волков?

Тут он вырвал тетрадку у меня из рук и глянул так, будто это я с приветом. С тех пор мы перестали видеться. Прошло уже три года, а ведь когда-то это был мой лучший друг.

В гимназии я поначалу ни с кем не общался. Я в принципе не очень-то умею общаться, но проблемой это никогда не считал. Пока не появилась Татьяна Козик, ну или пока я ее не заметил. Потому что Татьяна, конечно, всегда училась с нами. Но заметил я ее только в седьмом классе. Почему – не знаю. Но в седьмом классе я почему-то стал думать только о ней, и вот тут-то и начался ад. Наверное, сейчас самое время потихоньку начать описывать Татьяну. Просто иначе то, что произошло дальше, будет трудно понять.

Татьяну зовут Татьяна, а фамилия у нее Козик. Ей четырнадцать лет, ростом она метр шестьдесят пять, у ее родителей тоже фамилия Козик. Как их зовут, я не знаю. Родом они из Сербии или Хорватии, по крайней мере, их фамилия происходит откуда-то оттуда, живут они в белой многоэтажке с большими окнами – и бла-бла-бла. Короче, понятно: я могу еще долго нести всякую такую чушь, но самое потрясающее, что я совершенно не в курсе, о чем говорю. Татьяну я вообще не знаю, то есть знаю про нее только то, что знает любой, кто учится с ней в одном классе. Я знаю, как она выглядит, как ее зовут и что у нее всегда хорошие оценки по английскому и по физре. То, что у нее рост метр шестьдесят пять, я узнал в день медосмотра. Где она живет, я выяснил в телефонном справочнике, а больше почти ничего и не знаю. Я, конечно, мог бы еще во всех подробностях описать ее внешность, голос, волосы и так далее. Но, думаю, это лишнее. Потому что каждый и так может представить себе, как она выглядит: она выглядит классно, и голос у нее классный. Она во всех отношениях просто классная. Вот так ее себе можно представить.

6

Но я так и не объяснил, почему меня стали звать Психом. Как я уже говорил, у меня некоторое время, недолго, было такое прозвище. Не знаю, почему. То есть, понятно: имелось в виду, что у меня не все дома. Но тогда, по-моему, так стоило называть скорее парочку других чуваков. Например, Франка или Штёбке с его вечной зажигалкой – они гораздо более странные, чем я. Или Нацика. Впрочем, его уже звали Нациком, и другого прозвища ему не нужно было. Ну и, конечно, меня стали звать Психом не просто так.

Причиной было сочинение, которое мы писали на уроке Шурмана в шестом классе. Тема – рассказ по опорным словам. Для тех, кто не знает, что это такое, поясню. Шурман называет четыре случайных слова – например, «зоопарк», «обезьяна», «сторож» и «шапка», – и нужно написать рассказ, в котором соответственно будут упоминаться зоопарк, обезьяна, сторож и шапка. Страшно оригинально! В общем, чушь полная. В тот раз Шурман выдумал слова «отпуск», «вода», «спасение» и «Бог». А с такими словами рассказ написать уже явно сложнее, чем с зоопарком и обезьяной, и главная сложность, конечно, – Бог.

У нас нет предмета религия, только этика. В классе шестнадцать атеистов (включая меня), и даже те, кто называют себя протестантами, в Бога не очень-то верят. Мне так кажется. По крайней мере, не так, как люди, которые действительно верят в Бога, которые и мухи не обидят и ужасно радуются, когда кто-нибудь умирает, потому что он попадет на небо. Ну или как те, кто таранят самолетами Всемирный торговый центр. Вот они действительно верят в Бога. В общем, то сочинение было довольно сложно писать. Все в основном цеплялись за слово «отпуск». Какая-то семейка плавает на лодке вдоль Лазурного Берега, вдруг налетает ужасный шторм, они кричат «о Боже», их спасают и все такое. Я бы, конечно, тоже мог написать что-нибудь в этом духе. Но когда стал думать, что бы такое написать, то вспомнил, что мы уже три года не ездили в отпуск, потому что мой отец постоянно готовится к банкротству. Впрочем, меня это не сильно печалило, я никогда особо не любил ездить с родителями в отпуск.

Вместо того чтобы тащиться черт знает куда, я все лето сидел в подвале и вырезал бумеранги. Этому меня научил один учитель, еще из начальной школы. Он просто профи по части бумерангов. Его зовут Бретфельд, Вильгельм Бретфельд. Он даже книжку о бумерангах написал. Даже две книжки. Но об этом я узнал, когда уже окончил начальную школу. Как-то я встретил старика Бретфельда. Он стоял почти прямо за нашим домом на коровьем лугу и запускал бумеранги – собственноручно сделанные бумеранги! – а я тогда совершенно не знал, как они летают. Я думал, это только в кино бывает, что эти штуки действительно возвращаются. Но Бретфельд в бумерангах был настоящий гуру и все мне объяснил. Его рассказ меня сильно впечатлил. В особенности то, что он сам вырезает и раскрашивает свои бумеранги.

– Все, что спереди округлое, а сзади заостренное, летает, – сказал Бретфельд, а потом посмотрел на меня поверх очков и спросил: – Как тебя зовут? Я что-то не могу тебя припомнить.

Больше всего меня поразил бумеранг длительного полета. Бретфельд сам его выдумал. Эта штука могла держаться в воздухе несколько минут, и он ее изобрел. Теперь по всему миру, когда кто-нибудь запускает бумеранг длительного полета, который держится в воздухе пять минут, его фотографируют и под фоткой делают подпись: «Разработка Вильгельма Бретфельда». Так что он практически мировая знаменитость, этот Бретфельд. И при этом прошлым летом он стоял на лугу за нашим домом и объяснял мне, как летают бумеранги. Он действительно хороший учитель. Правда, в начальной школе я этого почему-то не замечал.

Так что все летние каникулы я просидел в подвале за вырезанием бумерангов. Это были классные каникулы, гораздо лучше, чем если бы мы поехали куда-нибудь в отпуск. Родители дома почти не бывали. Папа ездил от одного кредитора к другому, а мама была на ферме красоты[1]. Ну, я и написал сочинение об этом: «Мама на ферме красоты». Рассказ по опорным словам Майка Клингенберга.

А на следующем уроке мне пришлось читать это сочинение вслух. Точнее, меня попросили его прочесть. Хотеть-то я не хотел. Первой свое творение прочла Свенья. У нее была вся эта бодяга про Лазурный Берег, которая жутко понравилась Шурману. За ней Кевин прочел то же самое, только у него вместо Лазурного Берега было Северное море. А потом вызвали меня. «Мама на ферме красоты». На самом деле это никакая не ферма красоты, хотя мама, действительно, всегда возвращалась оттуда помолодевшей. На самом деле это настоящая клиника: у мамы нелады с алкоголем. Сколько я ее помню, мама всегда пила, разница только в том, что раньше она была веселее. Обычно алкоголь делает людей веселее, но если переступить определенную черту, становишься вялым или агрессивным. И вот как-то мама опять начала бегать по дому с кухонным ножом в руках. Мы с папой стояли на лестнице, и он спросил:

– А как насчет того, чтобы снова съездить на ферму красоты?

Вот так началось мое лето перед шестым классом.

Я люблю маму. Это нужно сказать, потому что то, что я сейчас расскажу, наверное, выставит ее не в самом лучшем свете. Но я всегда ее любил и сейчас люблю. Она не такая, как другие матери. Это мне в ней всегда нравилось больше всего. Например, у нее отличное чувство юмора, а это не особенно распространенное среди матерей качество. Называть клинику фермой красоты придумала именно она, это шутка моей матери.

Раньше мама много играла в теннис. Папа тоже играл, но не так хорошо. Главным чемпионом в семье всегда была мама. Раньше, когда она была в форме, она каждый год выигрывала первенство клуба. Мама умудрялась выигрывать это первенство, даже влив в себя бутылку водки. Но это уже совсем другая история.

Когда я был маленький, мама всегда брала меня с собой в теннисный клуб. Там она сидела на террасе и пила коктейли в компании фрау Вебер, фрау Остерхун, герра Шубака и всех остальных. А я залезал под стол и играл в машинки. И светило солнце. В моих воспоминаниях в теннисном клубе всегда светит солнце. Я разглядываю красноватую пыль на пяти парах белых кроссовок и трусы под короткими теннисными юбками и собираю падающие со стола крышки от пивных бутылок – их можно разрисовывать шариковой ручкой внутри. В день мне разрешалось съесть пять порций мороженого и выпить десять стаканов колы. Все это хозяин кафе записывает в специальную книжечку.

В какой-то момент фрау Вебер говорит где-то там, сверху:

– На следующей неделе опять в семь, фрау Клингенберг?

А мама отвечает:

– Конечно.

Фрау Вебер продолжает:

– В следующий раз мячи приношу я.

Мама снова говорит:

– Конечно.

И так далее. Всегда один и тот же разговор. Смех в том, что фрау Вебер никогда не приносила мячи – она слишком скупа для этого.

Иногда происходил разговор другого рода. Он шел по такому сценарию:

– На следующей неделе опять в субботу, фрау Клингенберг?

– Не могу. Уезжаю.

– А ваш муж разве не участвует в Меденовском турнире?

– Участвует. Он-то никуда не едет, уезжаю только я.

– И куда же вы едете?

– На ферму красоты.

И тут всегда, ну просто всегда, находится кто-нибудь, кто еще не в теме, и изрекает какое-нибудь потрясающе остроумное замечание вроде:

– Но вам же это совершенно не нужно, фрау Клингенберг! Вы и так чудесно выглядите!

Тогда мама залпом допивает свой «Бренди Александр» и говорит:

– Это шутка, герр Шубак. Я еду в клинику, лечиться от алкогольной зависимости.

Потом мы с мамой идем за руку из теннисного клуба домой. Пешком, потому что она выпила и не может вести машину. Я несу тяжелую спортивную сумку, и мама говорит мне:

– Твоя мать может научить тебя очень немногому. Но вот это я хочу, чтоб ты хорошенько запомнил. Во-первых, говорить можно обо всем. А во-вторых, плевать, что о тебе подумают люди.

Тогда я прекрасно понимал этот принцип. Говорить обо всем. И плевать на людей.

Сомнения у меня появились позже. Сомнения не в самом принципе, а в том, что маме действительно плевать.

Во всяком случае, на ферму красоты она ездила. Как там все происходило, не знаю. Я там никогда не был – мама не хотела, чтобы я ее навещал в клинике. Но когда она оттуда возвращалась, то рассказывала очень странные вещи. Видимо, лечение по большей части состояло в том, чтобы не пить алкогольных напитков и много разговаривать. А еще ходить по воде и иногда делать гимнастику. Правда, заниматься гимнастикой могли немногие, поэтому по большей части там разговаривали. При этом они перебрасывали по кругу клубок ниток, и говорить имел право только тот, у кого этот клубок в руках. Я пять раз переспросил, правильно ли я услышал и не шутка ли это насчет клубка. Но это была не шутка. Маме это совершенно не казалось ни смешным, ни занятным. А мне, честно говоря, это казалось безумно занятным. Только представьте себе: десять взрослых людей сидят в кругу и перекидывают друг другу клубок ниток. Потом вся комната в нитках, но смысл вовсе не в этом, хотя поначалу можно и так подумать. Смысл в том, чтобы создать кружево разговора. Теперь, я думаю, понятно, что мама в этом заведении была далеко не самой сумасшедшей. Там наверняка были люди куда более сумасшедшие, чем она.

А если кто-нибудь думает, что разговаривать, перекидываясь клубком, это верх безумия, так он просто еще не знает о волшебной картонной коробке. В клинике у каждого в комнате есть картонная коробка. Она висит прямо под потолком, отверстием вверх, и туда, как в баскетбольную корзину, кидают бумажки. На этих бумажках, перед тем, как закинуть их в коробку, нужно записывать свои стремления, желания, намерения, решения и всякое такое. Каждый раз, когда у мамы появлялись желания или намерения или когда она себя в чем-нибудь упрекала, она должна была записать это на листочек, сложить его и потом, почти как Дирк Новицки, забросить в коробку трехочковым броском. А самое безумное то, что эти записки потом никто никогда не читает. Смысл этой штуки в том, чтобы все записывалось и оставалось в коробке. Заходишь в комнату и сразу видно: вот там наверху в коробке все твои желания и устремления и прочая фигня. А так как эти коробки страшно важны, то им полагается давать имя, которое надписывается на них фломастером. Вот и получается, что почти у каждого алкаша в клинике в комнате под потолком висит коробка по имени Бог, а внутри – все его желания. Ну, потому что большинство называет эту коробку Богом. Назвать ее так советует психотерапевт. Но если кто-то хочет, можно давать коробке и другое имя. Одна пожилая дама назвала свою коробку Озирисом, а еще кто-то – Великим Духом.

Мама свою коробку назвала Карлом-Хайнцем. А потом пришел психотерапевт и стал мучить ее вопросами. Сначала он поинтересовался, не отец ли это случайно.

– Кто? – удивилась мама. Врач кивнул на коробку. Мама покачала головой. Тогда он спросил, кого же зовут Карлом-Хайнцем, и мама ответила:

– Ну, эту коробку под потолком.

Тогда психотерапевт поинтересовался, как звали отца моей мамы.

– Готлиб, – ответила мама, а врач сказал на это «Ага!». Это «Ага!» звучало так, будто теперь он абсолютно все понял. «Готлиб» – «Ага!» Правда, мама не знала, что именно понял врач, он ей этого не говорил. И так в этой клинике, по рассказам мамы, бывало всегда. У всех постоянно были такие лица, будто они что-то поняли, но никому об этом не расскажут. Когда папа услышал историю про коробку, он от смеха чуть со стула не рухнул. Он все повторял:

– Бог ты мой, как печально! – и смеялся. Я тоже смеялся, да и маме казалось, что все это ужасно смешно, особенно когда она была уже дома.

Вот об этом я и написал в сочинении, а чтобы пристроить слово «спасение», пришлось вставить эпизод с кухонным ножом. Ну а потом я уже так разошелся, что прибавил еще случай, когда мама с утра вышла из комнаты и перепутала меня с отцом. Это было самое длинное сочинение в моей жизни. Я исписал страниц восемь, по крайней мере, и мог бы написать еще вторую, третью и четвертую части, если бы захотел. Но как выяснилось позже, первой части было вполне достаточно.

Я читал свое сочинение вслух, и весь класс был от него прямо-таки в диком восторге. Но в какой-то момент Шурман попросил всех успокоиться и сказал:

– Ну, прекрасно. Прекрасно. Сколько у тебя там еще? А, еще так много? Тогда пока хватит, наверное.

Читать остальное было не нужно. На перемене Шурман попросил меня задержаться: он хотел посмотреть мое сочинение. Я стоял около учительского стола, ужасно гордый, потому что мое сочинение всем безумно понравилось, а Шурман к тому же решил дочитать его до конца на перемене. Майк Клингенберг, великий писатель. Шурман закрыл тетрадку, взглянул на меня и покачал головой. Я подумал, что это он качает головой в знак одобрения, типа: «Как это простой шестиклассник умудряется писать такие сногсшибательные сочинения?». Но он сказал:

– Что за дурацкая ухмылка у тебя на лице? Ты все еще считаешь, что это смешно?

Вот тут до меня и стало потихоньку доходить, что это не грандиозный успех. По крайней мере, в глазах Шурмана.

Он поднялся из-за стола, подошел к окну, посмотрел на школьный двор.

– Майк, – произнес он и повернулся ко мне. – Это ведь твоя мать. Ты хоть подумал об этом?

Судя по всему, я совершил какую-то огромную ошибку, но не мог сообразить, какую именно. При взгляде на Шурмана было совершенно ясно, что я сделал нечто невообразимо страшное. То, что он считает мое сочинение самым ужасным во всей мировой истории, тоже было более-менее понятно. Только почему он так считает, я не знал, и он мне этого так и не объяснил. Сказать по правде, я до сих пор не понимаю. Шурман все время повторял, что это моя мать, и я сказал, что мне, в общем, ясно, что моя мать – это моя мать. Тут он вдруг жутко рассердился и закричал, что это сочинение – самое гадкое, отвратительное и бесстыдное, что он видел за пятнадцать лет работы в школе, и что я должен сейчас же вырвать эти десять страниц из тетради. Я чувствовал себя совершенно раздавленным и, конечно, тут же, как последний идиот, взял тетрадку и хотел уже начать вырывать из нее страницы. Но Шурман схватил меня за руку и завопил:

– Не нужно ничего вырывать на самом деле! Ты что, совсем не понимаешь? Ты должен хорошенько подумать о своем поступке. Вот и подумай!

Ну, я подумал с минуту и, честно говоря, так ничего и не понял. До сих пор не понимаю. Ведь я же ничего не выдумал, не наврал, ничего такого.

7

Вот после этого меня и стали звать Психом. Почти целый год меня так все называли. Даже на уроке. Даже при учителях.

– Давай, Псих, пасуй мяч! У тебя получится, Псих! Давай, играй низом!

Закончилось это только тогда, когда у нас в классе появился Андре. Андре Лангин. Красавчик Андре.

Андре оказался у нас в классе, потому что остался на второй год. В первый же день он завел себе подружку, а потом менял девушек каждую неделю. Сейчас он встречается с турчанкой из параллельного класса, которая выглядит как Сальма Хайек. Одно время он даже подкатывал к Татьяне, от чего мне было действительно дурно. Пару дней они постоянно болтали друг с другом, в коридорах, перед школой, у круглой клумбы. Но встречаться все-таки не встречались, вроде бы. Этого я бы просто не вынес. Потому что они вдруг как-то престали болтать, а вскоре после этого я слышал, как Андре объяснял Патрику, почему мужчины и женщины так плохо сочетаются, всякие там офигительно научные теории о каменном веке, саблезубых тиграх, родах и всяком таком. Я его еще и поэтому ненавидел. Я с самого первого момента его безумно ненавидел, но мне это было не так-то просто. Потому что он, конечно, не самая светлая голова, но, в общем, не совсем пустой. Андре бывает очень милым, в нем есть что-то такое непринужденное, и выглядит он, как я уже говорил, довольно хорошо. Но при этом он все равно придурок. Плюс ко всему живет на соседней с нами улице – Вальдштрассе, 15. Впрочем, на той улице одни придурки и живут. У Лангинов там огромный дом. Отец у него политик, член городского совета или что-то в этом роде. Ну, короче, понятно. А мой отец говорит:

– Большой человек, этот Лангин!

Это потому что отец сейчас тоже в СвДП, в этой либеральной партии. Меня от этого просто тошнит. Извините.

Но я хотел рассказать совсем о другом. Когда Андре только появился у нас в классе, мы поехали на экскурсию, куда-то южнее Берлина. Ну, такая обычная поездка в лес. Я шел далеко позади остальных и разглядывал растения. Это было как раз в то время, когда нам задали собирать гербарий, а я немного интересовался природой. Деревьями. Думал, может быть, стать ученым или типа того. Но это продлилось недолго, что тоже, наверное, как-то связано с этим классным выездом, когда я плелся за километр позади других, чтобы спокойно рассматривать расположение листьев и все прочее, что относится к габитусу растений. Но вдруг я понял, что меня габитус и вся эта фигня вообще не интересуют. Где-то впереди смеялись, и я мог даже различить смех Татьяны Козик. Вот она смеется, а Майк Клингенберг плетется по лесу в двух сотнях метров позади и пялится на это идиотское расположение листьев на деревьях в природе. Если б еще в настоящей природе, а то в жалком сквере, где через каждые десять метров стоят по три указателя. Полная чушь!

В какой-то момент мы остановились около трехсотлетнего граба, который посадил какой-то Фридрих Великий, и учитель спросил, кто знает, что это за дерево. А этого никто не знал. Кроме меня, конечно. Но я же не настолько долбанутый, чтобы при всех говорить: мол, я знаю, что это граб. С таким же успехом можно сказать:

– Меня зовут Псих, и у меня проблемы с головой.

Уже само по себе то, что весь класс стоял вокруг этого дерева и никто не мог сказать, как оно называется, действовало довольно угнетающе. И вот теперь я подхожу к главному в этой истории. Под этим грабом Фридрих Великий позаботился вкопать несколько столиков со скамейками, чтоб там можно было сесть и устроить пикник, что мы и сделали. Я случайно оказался за одним столом с Татьяной Козик. По диагонали от меня сидел Андре, красавчик Андре. Руки свои он пристроил на плечи Лауре и Мари, как будто бы он их лучший дружбан. А на самом деле он с ними вообще не общался. Он тогда максимум неделю как у нас появился. Но девчонки были совсем не против. Наоборот, они от счастья будто окаменели и старались не шелохнуться, точно боялись, что стоит пошевелиться – и руки Андре, как пугливые птички, упорхнут с их плеч. Андре при этом молчал и только туманным взглядом сонно пялился куда-то в пространство. А потом он вдруг уставился на меня и после долгого размышления о чем-то, но явно не обо мне, изрек:

– А чего его Психом называют? Он же просто зануда.

Лаура и Мари так и покатились от этой потрясной шутки. Андре, почувствовав успех, повторил еще раз:

– Не, ну правда, с чего этого зануду зовут Психом?

Вот с тех пор меня и стали снова называть Майком. А это еще хуже, чем раньше.

8

Есть куча всего, чего я не умею. Но если я что-то все-таки умею, так это прыгать в высоту. Не в том смысле, что я прыгун олимпийского масштаба или что-то в этом духе, но в прыжках в высоту и в длину мне почти нет равных. Хотя я один из самых низкорослых в классе, прыгаю не ниже Олафа, у которого рост метр девяносто. Весной я поставил школьный рекорд среди учеников средних классов и ужасно этим гордился. Мы были на площадке для прыжков в высоту, а девчонки сидели рядом на траве, и фрау Байльке толкала им речь. У них всегда физра так проходит: фрау Байльке вещает, а девчонки сидят вокруг и почесывают себе лодыжки. Она никого не заставляет бесконечно бегать вокруг футбольного поля, в отличие от Волкова.

Волков – наш учитель физкультуры, и он, конечно, тоже любит толкать речи. Все физруки, которые у нас до сих пор были, страшно много говорили. У Волкова по понедельникам всегда Бундеслига, по вторникам обычно все еще Бундеслига, по средам – Лига чемпионов, а по пятницам он уже в предвкушении очередного матча Бундеслиги и выдает детальный анализ положения команд. Летом Волков иногда высказывается по поводу гонки «Тур де Франс», но, заговорив о допинге, всегда быстро возвращается к более важной теме, а именно: почему в футболе, к счастью, допинга никто не принимает. Потому что в футболе это ничему не поможет. Таково личное мнение Волкова. Но все это никогда и никого не интересовало. Дело вот в чем: Волков толкает речи, пока мы нарезаем круги вокруг футбольного поля. Сам он в потрясающей форме, хотя ему точно лет семьдесят или около того. Он всегда трусит где-то впереди и болтает. Волков всегда начинает так:

– Мужики!

Следующие десять метров молчит, а потом вдруг:

– Дортмунд.

Еще десять метров.

– Что-то у них не идет…

Еще десять метров.

– На своем-то поле… Прав я или так и есть?

Двадцать метров.

– А ван Гал-то, старый лис! Это будет точно не воскресная прогулочка…

Парам-парам.

– А вы как полагаете?

Еще сто метров. Естественно, никто ничего не отвечает, потому что бежим мы уже двадцатый километр, и только Ганс-Нацик, тупой футбольный фанат, который, обливаясь потом, пыхтит где-то в хвосте, бывает, проорет:

– Оле-оле-оле! «Герта» – чемпион!

Это взбесило даже старого болтуна Волкова, и он наворачивает еще кружок, чтобы Ганс снова оторвался, а потом поднимает палец и кричит дрожащим голосом:

– Шимунич! Джо Шимунич! Вот главная ошибка.

А Ганс орет где-то в хвосте:

– Знаю! Знаю!

Волков прибавляет темпа и бубнит себе под нос:

– Шимунич, черт возьми! Хороший защитник. Нельзя было продавать. Это же потеря позиций. Шимунич.

Уже только поэтому все страшно рады, когда у нас на физре прыжки в высоту. Хотя, наверное, прыгали мы в тот день просто потому, что у Волкова очень сильно болело горло, и он все равно не мог бегать и болтать одновременно – а максимум только бегать. Когда у Волкова горло болит средне, он болтает слегка поменьше. Когда Волков при смерти, у нас отменяют урок. А когда у него горло болит очень сильно, он просто молча бегает вокруг поля.

Мы прыгали, Волков записывал наши результаты в черный блокнот, сравнивал их с прошлогодними и хрипел, что тогда результаты были аж на пять сантиметров выше. А рядом с площадкой для прыжков, как я уже говорил, сидели девчонки и слушали фрау Байльке. На самом деле они, конечно, не слушали ее, а смотрели на нас.

Татьяна и ее лучшая подруга Натали устроились подальше от фрау Байльке. Они там перешептывались. А я сидел как на горячих углях. Мне очень хотелось, чтоб очередь дошла до меня прежде, чем фрау Байльке закончит свою лекцию. Волков устроил нам соревнование: планка изначально стояла на высоте метр двадцать, кто не мог перепрыгнуть – выбывал. Потом планку поднимали на пять сантиметров выше и так далее. С метром двадцатью не справился только Хеккель. У него нереально большое пузо (оно у него уже в пятом классе было) и спичечные ножки. Неудивительно, что Хеккель не может ни на сантиметр оторвать свою тушу от земли. Вообще он по всем предметам не очень, но с физрой у него полная жопа. У Хеккеля ко всему еще и дисграфия, поэтому на немецком ему не засчитывают ошибки в правописании, и в сочинениях он может их сколько угодно делать. Ему засчитывают только содержание и стиль, потому что у него болезнь, с которой он ничего поделать не может. Но вот интересно: а разве он может что-то поделать со своими спичечными ножками? У него отец – водитель автобуса, и он выглядит совершенно так же: слон на ходулях. Поэтому, строго говоря, у Хеккеля дисграфия и в области прыжков в высоту, и оценивать тут тоже стоило бы не высоту прыжка, а только стиль. Но слонобрюхость почему-то не общепризнанная болезнь, поэтому у Хеккеля по физре всегда двойки, и все девчонки хихикают, когда он выставляет руки вперед, чтоб защититься от планки, и с визгом падает лицом на мат. С одной стороны, бедняга, конечно. Но выглядит это действительно смешно. Потому что даже если бы Хеккелю и не засчитывали высоту, стиль прыжка у него все равно на два с минусом.

Когда планку поставили на метр сорок, прыгунов поубавилось. До высоты метр пятьдесят добрались только Кевин, Патрик, Андре с большим скрипом, ну и я, конечно. Олаф тогда болел. Когда Андре кое-как перевалился через планку, девчонки радостно загомонили. Фрау Байльке попыталась утихомирить их строгим взглядом. Планку поставили на метр пятьдесят пять, и Натали закричала:

– Андре, ты справишься!

Это было очень тупо, потому что тут он, конечно, не справился: пролетел ровно под планкой, как часто бывает при прыжках в высоту, когда переоценишь свои силы. Андре выполз за границу площадки и попытался спасти ситуацию шуткой, сделав вид, будто от расстройства он сейчас запустит планку куда подальше, как копье. Только шутка это затасканная, никто не засмеялся. Теперь девчонки стали подбадривать Кевина, гения математики. Но прыгнуть выше метра шестидесяти ему так и не удалось. В общем, остался только я. Волков велел поставить планку на метр шестьдесят пять, и я еще при разбеге понял, что это мой день. День Майка Клингенберга. Уже при толчке я чувствовал победу. Я даже не перепрыгивал через планку, я плыл над ней, как самолет, висел в воздухе, парил. Майк Клингенберг, великий легкоатлет. Думаю, если б я когда-нибудь сам себе выдумал прозвище, то это было бы что-нибудь вроде Аэрофлот, или Air Клингенберг, или Кондор Марцана. Но, к сожалению, самому себе давать прозвища нельзя. Едва моя спина коснулась мягкого мата, я услышал сдержанные хлопки со стороны парней. На стороне девчонок было тихо. Когда мат снова подкинул меня в воздух, я, прежде всего, взглянул на Татьяну: она смотрела на фрау Байльке. Натали тоже смотрела на фрау Байльке. Они вообще моего прыжка не видели, тупые овцы! Никто из девчонок не смотрел, как я прыгал. Их совершенно не интересовало, как там прыгает какой-то занудный псих. Какой уж тут в жопу Аэрофлот!

Меня это целый день добивало, хотя мне и самому все это было неинтересно. Как будто какие-то дерьмовые прыжки в высоту меня хоть каплю интересуют! Но если бы Андре прыгнул на метр шестьдесят пять или если бы ему просто планку поставили на такую высоту, девчонки бы выбежали танцевать по этому поводу с чирлидерскими мочалками. А на меня ни одна даже не взглянула. Я никого не интересовал. А меня тогда интересовало одно: почему никто не обращает внимания, когда Air Клингенберг устанавливает школьный рекорд, и почему все, затаив дыхание, смотрят, как какой-то куль с мукой шлепается на мат, пролетев под планкой? А ведь так и было. Все дело в этой дурацкой школе и дурацких девчачьих темах, и от этого никуда не денешься. По крайней мере, я так думал, пока не познакомился с Чиком. После этого кое-что изменилось. Об этом я сейчас и расскажу.

9

Чика я с самого начала терпеть не мог. Он вообще всех бесил. Чик был азиат и выглядел соответствующе. Вагенбах притащил его в класс сразу после Пасхи. Когда я говорю «притащил», то именно это и имею в виду.

Первый урок после пасхальных каникул: история. Все, как каменные, сидят на своих местах, потому что если у нас в школе кого можно назвать авторитарной скотиной, так это Вагенбаха. Впрочем, «скотина» – это небольшое преувеличение. Вагенбах вообще-то нормальный. Уроки у него вполне годные, и он, по крайней мере, не тупой, в отличие от большинства учителей, какого-нибудь Волкова, например. На уроке у Вагенбаха всегда можно сосредоточиться, и все стараются это сделать, иначе он просто душу вынет. Это всем известно. Даже тем, у кого он еще не вел. Каждый пятиклассник, едва переступив порог гимназии св. Хагесиуса, знает: с Вагенбахом шутки плохи! Поэтому на уроках у него все сидят тихо, как мыши. А у Шурмана, например, минимум пять раз за урок звонят мобильники. Патрик как-то даже ухитрился переставить мелодию на телефоне – перепробовал одну за другой шесть, семь, восемь мелодий, и только после этого Шурман попросил вести себя чуточку тише. И даже тогда не осмелился взглянуть на Патрика строго. А вот если на уроке у Вагенбаха зазвонит мобильник, его владелец может быть уверен, что до большой перемены он не доживет. Говорят даже, что раньше Вагенбах специально носил с собой молоток, чтоб разбивать мобильники. Правда ли это, не знаю.

И вот значит, после пасхальных каникул Вагенбах в своем обычном дешевом костюме и с дурацким коричневым портфелем под мышкой входит в класс, а за ним еле плетется этот парень, и вид у него такой, будто он только что из комы или типа того. Вагенбах хлопает портфель на стол, разворачивается, прикрыв глаза, ждет, пока этот чувак дошаркает до него, и говорит:

– У нас в классе новый ученик. Его зовут Андрей…

Тут Вагенбах бросает взгляд в свою бумажку, а потом снова на этого парня. Видимо, новенький должен сам назвать свою фамилию. Но он вместо этого пялится своими узкими глазами через центральный проход класса куда-то в пустоту и молчит.

Может, не так уж важно говорить, что я подумал в тот момент, когда впервые увидел Чика, но я все-таки расскажу. Он произвел на меня просто отвратительное впечатление, пока стоял там, у стола Вагенбаха. «Два дебила нашли друг друга», – подумал я тогда, хотя еще совершенно не был знаком с этим парнем и не знал, дебил он или нет. Как выяснилось чуть позже, новенький был русский. Среднего роста, в белой, не первой свежести рубашке с оторванной пуговицей, в джинсах за десять евро из самого дешевого магазина и бесформенных коричневых башмаках, похожих на дохлых крыс. А еще у него были какие-то нереально высокие скулы и щелочки вместо глаз. Эти щелочки – первое, на что все обращали внимание. Он выглядел как монгол, и было абсолютно не понять, куда он смотрит. Рот у него был чуть-чуть приоткрыт с одной стороны, и казалось, будто там торчит невидимая сигарета. Руки у него были накачанные, на одной – большой шрам. Ноги относительно тонкие, а голова какая-то угловатая.

Никто не захихикал. У Вагенбаха, понятное дело, никогда никто не хихикал. Но у меня было такое ощущение, что даже не будь в классе Вагенбаха, все равно никто бы не засмеялся. Русский парень просто стоял рядом с учительским столом и смотрел своими монгольскими глазами куда-то вдаль. На Вагенбаха – ноль внимания. А не обращать внимания на Вагенбаха – огромное достижение. Потому что это практически невозможно.

– Андрей, – повторил Вагенбах, уставился в свой листочек и стал беззвучно шевелить губами. – Андрей Ч… Чиха… чоров.

Новенький что-то пробормотал.

– Что?

– Чихачёв[2], – сказал парень, не глядя на Вагенбаха.

Вагенбах громко втянул воздух носом. У него была такая фишка – громко вдыхать через нос.

– Прекрасно. Чихачоринов. Андрей. Ты не хочешь сказать нам пару слов о себе? Откуда ты, в какой школе раньше учился?

Обычное дело. Каждому новенькому приходилось рассказывать, откуда он и все такое. Вот тут Чик и привнес в нашу жизнь первое изменение. Он слегка повернул голову, как будто только сейчас заметил Вагенбаха. Потом поскреб шею, снова повернулся к классу и сказал:

– Нет.

Где-то на пол упала скрепка.

Вагенбах кивнул с серьезным видом и уточнил:

– То есть ты не хочешь рассказывать, откуда ты?

– Нет, – ответил Чик. – Мне все равно.

– Ну хорошо. Тогда мне придется рассказать ребятам немного о тебе, Андрей. Нужно же представить тебя классу, а то получится невежливо.

Он взглянул на Чика. Чик смотрел прямо перед собой.

– Что ж, будем считать твое молчание знаком согласия, – сказал Вагенбах. Он произнес это таким ироничным тоном, каким учителя всегда говорят подобные вещи.

Чик ничего не ответил.

– Или ты против? – спросил Вагенбах.

– Начинайте, – сказал Чик и сделал приглашающий жест рукой.

Кто-то в девчоночьем углу наконец захихикал. «Начинайте!» Это ж надо такое сморозить! К тому же новенький как будто делал ударение на каждом слоге и говорил с очень забавным акцентом. Чик продолжал рассматривать дальнюю стену класса, а может, и вовсе закрыл глаза. Сложно сказать. Вагенбах сделал такое выражение лица, будто требовал тишины. Хотя и так было совершенно тихо.

– Итак, – начал он, – вашего нового одноклассника зовут Андрей Чиха…щёнов, и как несложно догадаться по его имени, родом наш гость издалека, а именно – с бескрайних русских просторов, которые на последнем уроке перед Пасхой захватил Наполеон, и откуда, как мы узнаем сегодня, он скоро будет изгнан. Как до него был изгнан Карл XII, и как после него будет изгнан Гитлер.

Вагенбах снова шумно втянул воздух носом. Такое введение не произвело на Чика никакого впечатления. Он не шелохнулся.

– А сюда, в Германию, Андрей приехал вместе со своим братом четыре года назад, и… Может быть, ты все-таки хочешь сам рассказать?

Русский парень издал непонятный звук.

– Андрей, я с тобой разговариваю, – сказал Вагенбах.

– Нет, – наконец отреагировал Чик. – Нет, в смысле: «Я все-таки не хочу рассказывать».

Сдавленное хихиканье. Вагенбах сухо кивнул.

– Ну ладно, тогда рассказывать продолжу я, если ты не против, конечно. Хотя это очень необычно.

Чик покачал головой.

– Тебе это не кажется необычным?

– Нет.

– Ну а мне это представляется необычным, – настаивал Вагенбах, – и странным. Но не будем тратить времени на пустые разговоры. Итак, в двух словах. Наш друг Андрей происходит из семьи с немецкими корнями, но родной язык у него – русский. Как видим, он большой мастер красноречия. Но немецкий язык он начал учить, уже будучи в Германии, так что заслуживает некоторого снисхождения в некоторых ммм… областях. Четыре года назад Андрей начал учиться в специальной школе для детей, слабо владеющих немецким языком. Потом был переведен в общеобразовательную школу, так как его учебные успехи это позволяли. Но и там он провел недолго. Затем он один год учился в физико-математической школе, а теперь перешел к нам в гимназию, и все это всего за четыре года. Все правильно?

Чик провел тыльной стороной ладони по носу, а потом уставился на свою руку.

– На девяносто процентов, – сказал он.

Вагенбах подождал пару секунд на случай, если Чик соберется изречь еще что-нибудь. Но он больше ничего не сказал. Десять процентов так и остались загадкой.

– Ну ладно, – сказал Вагенбах на удивление дружелюбно. – Нам, конечно, всем очень интересно узнать о тебе побольше. Но, к сожалению, тебе нельзя вечно стоять здесь около меня, хотя беседовать с тобой очень приятно. Поэтому я бы предложил тебе сесть за свободную парту в последнем ряду. Ведь это у нас единственный свободный стол, так?

Чик, как робот, зашаркал по центральному проходу. Все стали оборачиваться ему вслед. Татьяна и Натали зашушукались.

– Наполеон! – начал Вагенбах, но тут же сделал театральную паузу, чтобы выудить из портфеля пачку бумажных платочков и обстоятельно высморкаться.

Чик между тем добрался до свободной парты в конце класса, а из прохода, по которому он шел, повеяло таким запахом, что я чуть в обморок не грохнулся. Несло перегаром. Между мной и центральным проходом сидели еще три человека, но я легко мог бы составить перечень всех напитков, которые Чик употребил за последние сутки. Так пахла моя мать, когда у нее случались плохие дни. Я подумал, что, может быть, поэтому он старался не смотреть на Вагенбаха и не открывать рот – из-за перегара. Но у Вагенбаха был насморк, и он все равно никаких запахов не чувствовал.

Чик уселся за свободную парту в самом дальнем ряду. За этим столом в начале года сидел Калленбах, наш классный придурок. Но так как всем было известно, что Калленбах постоянно мешает, фрау Пехштайн сразу же пересадила его оттуда в первый ряд, чтобы он был на виду. А теперь на задней парте сидел этот новенький русский парень, и я, наверное, был не единственным, кому показалось, что фрау Пехштайн вряд ли сочтет хорошей идеей, чтобы там вместо Калленбаха сидел этот русский. Он, конечно, был совсем не того типа, что Калленбах, это ежу понятно, но именно поэтому все постоянно оборачивались в его сторону. После этой сцены с Вагенбахом было совершенно ясно: новенький скоро устроит что-нибудь действительно захватывающее.

Но за целый день больше не произошло ровным счетом ничего. Каждый следующий учитель снова приветствовал Чика в нашем классе, и бедняге приходилось на каждом уроке заново по буквам диктовать свою фамилию, но в остальном все было исключительно спокойно. Спокойно все оставалось и в следующие дни – это было настоящее разочарование. Чик всегда приходил в школу в одной и той же потрепанной рубашке, на уроках никак не проявлял себя, а когда его вызывали, отвечал только «да», «нет» и «не знаю» и никому не мешал. Он ни с кем не подружился и даже не делал попыток с кем-нибудь заговорить. Алкоголем от Чика больше не несло, но все равно вид у него был такой, будто он абсолютно не здесь. Он сидел на задней парте, развалившись и уставившись непонятно куда своими узкими глазками, и было не разобрать, спит он, пьян или его просто разморило.

Примерно раз в неделю от Чика пахло алкоголем. Не так экстремально, как в первый раз, но все же. У нас в классе были ребята, которые круто бухали (я не входил в их число), но чтобы с утра являться в школу пьяным – такого мы еще не видели. В таких случаях Чик жевал нереально пахучую мятную жвачку, и сразу становилось понятно, что он снова в алкофазе.

А больше о нем было практически ничего не известно. Но то, что чувак из спецшколы для неговорящих по-немецки перешел в гимназию, звучало уже довольно абсурдно. Да к тому же эти шмотки! Некоторые, правда, защищали Чика и говорили, что на самом деле он далеко не тупой.

– По крайней мере, точно не такой тупой, как Калленбах, – сказал я однажды, потому что сам был из этих некоторых. Впрочем, если честно, сказал я это только потому, что Калленбах как раз стоял рядом, а он меня бесит. Из высказываний Чика вообще было невозможно заключить, тупой он, умный или где-то посредине.

Конечно же, о Чике и его происхождении ходили всякие слухи. Чечня, Сибирь, Москва постоянно мелькали в разговорах. Кевин утверждал, что Чик с братом живут где-то за Хеллерсдорфом в кемпинговом трейлере, а его брат промышляет торговлей оружием. Кто-то другой точно знал, что брат Чика торгует женщинами, что живут они на огромной вилле, что у них сорок комнат, и русская мафия устраивает там оргии. Еще кто-то говорил, что они живут в одной из многоэтажек у озера Мюггельзее. Но, честно сказать, все это была чушь, которую выдумывали только потому, что сам Чик практически ни с кем не разговаривал. Поэтому довольно скоро о нем совершенно забыли. По крайней мере, забыли настолько, насколько забывают о тех, кто всегда ходит в одной и той же старой рубашке и дешевых джинсах и сидит за партой местного придурка. Правда, башмаки, смахивавшие на дохлых крыс, однажды сменились на белые кроссовки «Адидас», и тут же стали говорить, что Чик эти кроссовки где-то недавно спер. Но слухи больше не множились. Ему только придумали это прозвище – Чик, а те, кому оно показалось слишком простым, стали звать его спецшкольником. На этом «русская тема» исчерпала себя. По крайней мере, у нас в классе.

На школьной парковке она еще некоторое время держалась. Там по утрам тусовались старшеклассники, кое у кого уже даже были свои машины. Старшеклассникам этот чувак с монгольской внешностью казался ужасно интересным. По пять раз остававшиеся на второй год бугаи стояли, опершись на открытые водительские дверцы своих машин, чтобы всем сразу было видно, что эти старые корыта принадлежат им, и потешались над Чиком:

– Что, опять нажрался, Иван?

И так каждое утро. Особенно приставал тип на желтом «Форде Фиеста». Я долго не мог понять, в курсе ли вообще Чик, что это они ему кричат и над ним ржут, но однажды он, услышав гогот старшеклассников, остановился. Я в это время как раз пристегивал велосипед и слышал, как эти типы громко спорят о том, впишется ли Чик во входную дверь школы, при том как его штормит. Они так и говорили:

– Глядите, как этого сопляка-монголоида шатает! Офигеть!

Тут Чик остановился, развернулся и двинулся в сторону этих парней. Все они были на голову выше и на несколько лет старше его. Они ухмылялись, наблюдая, как русский пацаненок приближается к ним и – проходит мимо. Чик прямиком направился к тому типу на «форде» – он гоготал громче всех. Подойдя, Чик положил руки на желтую крышу машины и заговорил с наглым бугаем очень тихо, так что никто больше не мог расслышать его слов. Ухмылка медленно сползла с лица этого типа, а Чик развернулся и пошел внутрь школы. С того дня больше никто из старших парней ничего не кричал Чику вслед.

Естественно, эту сцену видел не только я. Потом про Чика снова пошли всякие слухи: мол, его семья – действительно русская мафия, потому что никто не мог представить себе, как бы ему иначе удалось в три фразы приструнить того кретина на «форде». Но, конечно, это все чушь. Россказни про мафию – полный бред. По крайней мере, я так считал.

10

Через две недели после этого происшествия нам объявляли результаты контрольной по математике. Штраль всегда, прежде чем раздать тетради, чтоб нагнать страху, рисовал на доске распределение оценок в классе. В тот раз на класс оказалась даже одна пятерка, что было очень необычно. Штраль вечно повторял, что на «отлично» знает только Господь Бог. Жуть. Но Штраль – всего лишь учитель математики, да к тому же совершенно повернутый. Еще было две четверки, куча троек и троек с минусом, ни одной двойки и одна единица. Я слегка надеялся, что пятерка у меня, потому что математика – единственный предмет, на котором я время от времени попадаю в яблочко. Но оказалось, у меня четверка с минусом. Тем не менее неплохо. Получить четверку с минусом у Штраля – все равно что пять с плюсом у кого-нибудь другого. Я потихоньку огляделся, ища, откуда донесется радостный вопль по поводу пятерки. Но никто от радости не вопил. Ни Лукас, ни Кевин, ни другие гении математики. А Штраль взял последнюю тетрадку и собственноручно понес ее на задний ряд Чихачёву. Чик сидел на своем месте и, как одержимый, жевал мятную жвачку. На Штраля он даже не взглянул, только перестал жевать и дышать. Штраль наклонился над ним, облизал губы и обратился:

– Андрей!

Почти никакой реакции. Чик только едва заметно повернул голову, как гангстер в каком-нибудь фильме, когда слышит, что за спиной у него взводят курок.

– Вот твоя работа. Это черт знает что такое, – сказал Штраль и оперся рукой на край парты. – То есть, если вы этого не проходили в твоей старой школе, тебе нужно нас догонять. А ты даже не… даже не попытался. А вот это все, – Штраль раскрыл тетрадку и понизил голос, но его слова все еще можно было разобрать, – все эти глупые картинки… Если вы этого еще не проходили, я сделаю на это скидку, конечно. Пока что мне пришлось поставить тебе единицу, но это, так сказать, в скобках. Я бы посоветовал тебе обратиться к Кевину или Лукасу. Пусть кто-нибудь из них даст тебе свою тетрадь. Надо просмотреть материал последних двух месяцев. Спрашивай, если что-то непонятно. Потому что так, конечно, дальше не пойдет.

Чик кивнул. Кивнул с выражением какого-то невозможно глубокого понимания на лице. А потом кое-что случилось: он брякнулся со стула, прямо под ноги Штралю. Штраль вздрогнул, Патрик и Юлия вскочили со своих мест. Чик, как мертвый, лежал на полу.

Мы всякого могли ожидать от этого странного русского, только не такой экстремальной чувствительности, чтобы падать со стула из-за какой-то единицы по математике. Правда, скоро выяснилось, что это случилось по другой причине: просто Чик все утро ничего не ел, а то, что он недавно общался с алкоголем, было очевидно. В школьном секретариате Чик наблевал полную раковину, и его с сопровождением отослали домой.

После этого происшествия к Чику особо лучше относиться не стали. Что там были за «глупые картинки», которые он сдал вместо контрольной по математике, так и осталось неизвестным, а кто получил тогда пятерку – я не помню. А вот лицо Штраля в тот момент, когда Чик рухнул ему под ноги, я прекрасно запомнил. Это было – да.

Но самое странное в этой истории было вовсе не то, что Чик рухнул со стула, и не то, что он получил единицу, а то, что спустя три недели он написал математику на четверку. А потом снова на двойку. А потом снова на четверку. У Штраля от этого чуть нервный срыв не случился. Он говорил что-то про «хорошо освоенный материал» и про то, что «теперь главное не сбавлять темпа», хотя даже слепому было понятно, что четверки у Чика бывают совсем не потому, что он усердно нагонял материал. Дело было только в том, что иногда он бывал пьяный, а иногда нет.

Конечно, это потихоньку стало доходить и до учителей, несколько раз ему делали строгое внушение и отправляли домой. С ним проводили еще какие-то секретные беседы, но больше школа особо ничего не предпринимала. С одной стороны, потому что у Чика тяжелая судьба и все такое, а с другой – потому что после этого международного мониторинга качества школьного образования все изо всех сил старались доказать, что в немецкой гимназии царит полное равноправие и к асоциальным пьющим русским относятся не хуже, чем к остальным. В общем, Чика особо не наказывали, а через некоторое время все более-менее улеглось. Хотя никто так и не знал, что там с ним происходит, проблем с большинством предметов у него теперь не было. Мятную жвачку на уроках он жевал все реже и никому не мешал. Если бы у него все-таки время от времени не случалось алкофаз, наверное, все бы и забыли, что он вообще есть у нас в классе.

11

– «Некий человек, давно не видавший господина К., приветствовал его следующими словами:

– Вы совсем не переменились.

– О, – сказал господин К. и побледнел»[3].

Вот это действительно приятно короткий рассказ.

Кальтвассер по пути к учительскому столу раскрыл доску, снял пиджак и бросил его на стул. Кальтвассер – наш учитель немецкого, он всегда входит в класс не здороваясь. По крайней мере, как он здоровается, никто не слышит, потому что урок он начинает, еще не зайдя в класс. Должен признаться, что я не очень понимаю Кальтвассера. Если не считать Вагенбаха, он единственный, у кого нормальные уроки. Но если Вагенбах – сволочь, а значит вполне человечный, то с Кальтвассером вообще ни черта непонятно. Ну или это я чего-то не догоняю… Он, как робот, входит в класс и начинает говорить. Потом проходит ровнехонько 45 минут – и Кальтвассер уходит. Совершенно непонятно, как к нему относиться. Я, например, не могу представить его дома или с друзьями. Я даже не могу сказать, нравится он мне или нет. Впрочем, все остальные у нас в классе считают, что Кальтвассер примерно такая же душка, как мерзлая куча дерьма, но я в этом не уверен. Мне даже кажется, что вне школы он, может быть, по-своему вполне ничего.

– Приятно короткий, – повторил Кальтвассер. – Поэтому некоторые, наверняка, решили, что и анализ его можно сделать столь же коротким. Но прочь сомнения: рассказ этот вовсе не так прост. Или кому-нибудь он показался простым? Кто желает высказаться? Есть добровольцы? Ладно. Мне бы хотелось послушать обитателей заднего ряда.

Мы проследили за взглядом Кальтвассера. Он смотрел на Чика, который сидел, положив голову на парту, так что было не понять, смотрит он в учебник или спит. Это был шестой урок.

– Господин Чихачёв, можно попросить вас выступить?

– Что? – Чик медленно поднял голову. Это ироничное обращение на «вы». Сразу включается индикатор опасности.

– Господин Чихачёв, вы с нами?

– Да, я весь внимание.

– Вы выполнили домашнее задание?

– Разумеется.

– Тогда не будете ли вы так добры прочитать нам вашу работу?

– А, да.

Чик огляделся, обнаружил пакет со своими вещами на полу, поднял его и стал искать тетрадку. Как всегда, он ничего не приготовил для урока заранее. Чик выгрузил из пакета несколько тетрадок и сделал вид, будто пытается найти нужную.

– Если ты не сделал домашнее задание, так и скажи.

– Нет, я сделал. Только вот где оно? Где?

Он выложил одну тетрадку на парту, остальные запихнул обратно в пакет и стал перелистывать страницы.

– А, вот оно. Мне прочесть?

– Прошу тебя.

– Хорошо, тогда я начну. Задавали рассказ о господине К. Я начинаю. Анализ рассказа о господине К. Первый вопрос, который возникает, когда читаешь этот рассказ Прехта, это, конечно…

– Брехта, – прервал Кальтвассер. – Автора зовут Бертольд Брехт.

– А.

Чик выудил из своего пакета ручку, что-то накарябал в тетрадке и снова спрятал ручку в пакет.

– Анализ рассказа о господине К. Первый вопрос, который возникает, когда читаешь этот рассказ Брехта, это, конечно, кто же скрывается под загадочной буквой К. Без большого преувеличения можно сказать, что это человек, который страшится оказаться на виду. Он скрывается под буквой, а именно под буквой К. Это одиннадцатая буква алфавита. Но почему он скрывается? На самом деле господин К. занимается торговлей оружием. Вместе с другими темными личностями (господином Л. и господином Ф.) он основал преступную организацию, для которой Женевская конвенция – не более чем грустная шутка. Раньше К. продавал танки и самолеты и сколотил на этом огромное состояние. Но теперь он давно отошел от дел, чтобы рассекать на яхте воды Средиземного моря, где его и обнаружило ЦРУ. Поэтому господин К. бежал в Южную Америку и сделал там пластическую операцию у знаменитого доктора М. Вот почему он ошеломлен, когда кто-то узнает его на улице. Он бледнеет. Само собой разумеется, что человек, который узнал господина К., вместе с пластическим хирургом М. очень скоро оказались глубоко под водой с ногами, вмурованными в бетон. Всё.

Я взглянул на Татьяну. Она сидела с карандашом во рту и морщила лоб. Потом я посмотрел на Кальтвассера. По его лицу понять ничего было нельзя. Выражение у него было слегка напряженное, но скорее заинтересованно-напряженное. Не больше и не меньше. Оценку он ставить не стал. Потом свою работу прочла Аня, у нее была правильная интерпретация смысла этого рассказа – та, которая написана в Википедии. Потом еще все бесконечно рассуждали на тему того, коммунист Брехт или нет, а потом урок закончился. Это было уже перед самыми летними каникулами.

12

А теперь пора рассказать про день рождения Татьяны. День рождения у нее был в самой середине летних каникул, и она собиралась устроить по такому случаю грандиозную вечеринку. Татьяна начала говорить об этом сильно заранее. Она собиралась праздновать день рождения в Вердере под Потсдамом и хотела пригласить всех туда – с ночевкой и все такое. Чтобы удостовериться, что все ее лучшие подружки смогут прийти, она устроила опрос, и так как выяснилось, что Натали уезжает с родителями на каникулы на третий день после конца четверти, вечеринку пришлось перенести на второй день каникул. Поэтому обо всем этом стало известно настолько заранее.

Дом в Вердере принадлежал какому-то дядюшке Татьяны и стоял прямо на берегу озера. Этот дядя практически отдавал дом в полное ее распоряжение, кроме него там не должно было быть никого из взрослых, а веселиться Татьяна собиралась всю ночь, поэтому всем было сказано взять с собой спальники.

Естественно, весь класс только об этой вечеринке и говорил еще за несколько недель, а я стал размышлять о Татьянином дядюшке. Не знаю, почему меня так захватывала эта тема, но мне казалось, что он должен быть довольно занятным типом, если вот так просто отдает свой дом в полное распоряжение племянницы. А раз ко всему прочему он был еще ее родственником, я ужасно радовался, что смогу познакомиться с ним. Я уже прямо видел, как стою в дядюшкиной гостиной около камина и веду чертовски великосветский разговор с хозяином дома. При этом я даже не знал, есть ли в этом доме камин. Конечно, я был далеко не единственный, кто волновался по поводу этой вечеринки. Юлия и Натали уже давно начали придумывать подарок Татьяне – это было понятно из записок, которые они посылали друг дружке на уроках. Я все это знал, потому что сидел прямо на линии следования их записок и, конечно, был как на иголках от всех этих идей, и сам ни о чем другом думать не мог, кроме как о том, что бы такое подарить Татьяне. Юлия и Натали, это было уже более или менее ясно, почти решились на новый диск Бейонсе. Юлия послала Натали список с вариантами подарка, который выглядел примерно так:

• Бейонсе

• Пинк

• бусы с [нечитабельно]

• лучше еще подождать

Натали поставила галочку около верхнего варианта. Все знали, что Татьяна без ума от Бейонсе. Поначалу меня это несколько напрягало, потому что сам я считал Бейонсе говном, по крайней мере, ее музыку. Но выглядит она, в любом случае, классно, даже чем-то похожа на Татьяну. В общем, в конце концов я решил, что Бейонсе не такое уж и говно. В какой-то момент она даже начала мне нравиться – не только внешность, но и песни. Нет, не так. Мне стало казаться, что это суперская музыка. Я купил ее последние два диска и непрерывно слушал их, размышляя о Татьяне и о том, с каким бы подарком мне явиться на эту вечеринку. Дарить что-то из Бейонсе было точно нельзя, потому что эта идея, помимо Юлии и Натали, наверняка пришла в голову еще тридцати нашим одноклассникам, и вполне вероятно, что Татьяна получит на день рождения тридцать дисков Бейонсе и двадцать девять из них ей придется обменивать. Я хотел подарить ей что-нибудь особенное, но никак не мог придумать ничего подходящего. Только когда на глаза мне попалась эта записка с вариантами подарка, у меня появилась идея.

Я сходил в «Карштадт», купил довольно дорогой модный журнал с портретом Бейонсе на обложке и начал рисовать. По линейке расчертил карандашом всю обложку на маленькие квадраты, потом взял огромный лист бумаги и тоже расчертил его на квадраты, но со стороной в пять раз большей. Этот способ я вычитал в какой-то книжке – кажется, она называлась «Старые мастера». Таким способом можно из маленькой картинки сделать большую. Нужно просто перерисовывать квадрат за квадратом. Можно было, конечно, просто отксерить с увеличением, но я решил именно нарисовать этот постер. Наверное, мне хотелось, чтобы сразу было видно, что я очень старался. Ведь если она увидит, как я старался, то поймет и все остальное. Несколько недель подряд я каждый день корпел над этим рисунком. Я действительно очень старался. Рисовал только карандашом и все больше воодушевлялся, потому что во время рисования не мог думать ни о чем другом, кроме как о Татьяне, ее дне рождения и симпатичном дядюшке, с которым я в воображении уже вел задушевные беседы у камина.

Хоть я и мало что умею, но рисую очень неплохо. Примерно так же, как прыгаю в высоту. Если бы рисование портретов Бейонсе и прыжки в высоту были бы важнейшими дисциплинами на свете, я был бы круглым отличником и чемпионом. Серьезно. Но, к сожалению, прыжки в высоту никому не интересны, да и насчет рисования я что-то сомневаюсь. Я усердно рисовал целых четыре недели, и в конце концов моя Бейонсе стала почти как фотка – огромная карандашная Бейонсе с глазами Татьяны. И я был бы, наверное, самым счастливым человеком на свете, если бы теперь еще получил от Татьяны приглашение на вечеринку. Но я его так и не получил.

Это был последний учебный день перед каникулами. Я слегка волновался: разговоры о вечеринке постоянно носились в воздухе, все без передышки болтали только об этом Вердере под Потсдамом, но приглашений еще ни у кого не было – по крайней мере, я их не видел. Никто даже не знал, где это точно будет, ведь Вердер не такой уж крошечный городок. Я уже знал карту наизусть. Поэтому я думал, что Татьяна в последний школьный день все как-нибудь объяснит. Но вышло не так.

Я увидел в пенале у Арндта, который сидел через ряд впереди меня, маленькую зеленую карточку. Это было на математике. Я видел, как Арндт показал эту карточку Калленбаху, и Калленбах наморщил лоб. Мне было видно, что на карточке нарисован план города. А потом я заметил, что такие зеленые карточки есть у всех. Почти у всех. У Калленбаха, судя по его дурацкой физиономии, карточки не было. Впрочем, он всегда выглядел по-дурацки. Потому что он и есть дурак. Видимо, поэтому его и не пригласили. Калленбах поднес карточку почти вплотную к глазам – он близорукий, но по неизвестной причине никогда не надевает очки, но тут Арндт выхватил у него эту штуку и снова спрятал ее в пенал. Как выяснилось позже, мы с Калленбахом были не единственные, кто остался без приглашения. Зеленой карточки не было у Нацика, у Чихачёва и еще у пары человек. Понятное дело. Зачем приглашать смертельно скучных зануд, тех, кто ни с кем не общается, всяких русских, нацистов и дебилов? В общем, мне не пришлось теряться в догадках, как меня воспринимает Татьяна. Потому что я же не русский и не нацист.

На вечеринку был приглашен практически весь наш класс, половина параллельного класса и, наверное, еще сотня человек. А у меня приглашения не было.

До последнего урока и даже до самой раздачи табелей я еще надеялся. Я надеялся, что это ошибка, что Татьяна после звонка подойдет ко мне и скажет:

– Псих, слушай, я совсем забыла! Вот тебе зеленая карточка! Надеюсь, у тебя найдется время, потому что будет ужасно грустно, если ты не сможешь прийти. Я надеюсь, ты подумал о подарке? Да, на тебя вся надежда! Ну, до скорого, я очень рада, что ты придешь! А то я чуть про тебя не забыла, это ж надо!

Потом прозвенел звонок и все пошли по домам. Я долго и обстоятельно складывал вещи в рюкзак – хотел дать Татьяне последнюю возможность заметить свою ошибку.

В коридорах еще стояли толстяки и ботаны и болтали о своих годовых оценках и еще какой-то ерунде. На выходе из школы – метров через двадцать от дверей – кто-то хлопнул меня по плечу и сказал:

– Нереально крутая куртка!

Это был Чик. Он ухмылялся по весь рот, демонстрируя два ряда больших белых зубов, а узкие глаза сделались еще уже, чем обычно.

– Покупаю ее у тебя. Эту куртку. Постой-ка!

Я не стал останавливаться, но слышал, что он бежит за мной.

– Это моя любимая куртка, – сказал я. – Она не продается.

Я эту куртку нашел в секонде и купил за пять евро, и она действительно мне страшно нравилась. Эдакая китайская штука, с белым драконом на груди, выглядит жутко дешево, и при этом жутко круто. Вообще-то это была идеальная куртка для азиата. Наверное, поэтому я ее так и любил: в ней по мне не с первого взгляда было заметно, что я – полная противоположность типичному азиату: богатый, трусоватый и весь такой беззащитный.

– А где такие продаются? Эй, ну подожди секунду! Куда ты так бежишь? – он орал на весь школьный двор, и, видно, ему это казалось забавным. Было такое ощущение, что он в тот день тяпнул не только алкоголя, а чего-то еще. Я свернул в переулок.

– Ты на второй год остался?

– Зачем так кричать?

– Ты на второй год остался?

– Нет.

– А выглядишь именно так.

– Как это я выгляжу?

– Как будто тебя оставили на второй год.

Чего ему от меня было надо? Я вдруг подумал, что рад, что Татьяна не пригласила его.

– Но куча двоек? – продолжал Чик.

– Без понятия.

– Как это – без понятия? Если я тебя бешу, просто дай знать.

Я должен дать знать, что он меня бесит? И тогда он даст мне в рожу – или что?

– Не в курсе.

– Ты не в курсе, бешу я тебя или нет?

– Не в курсе, много ли у меня двоек.

– Серьезно?

– Я еще не смотрел.

– В табель не смотрел?

– Нет.

– Ты не смотрел в свой табель?

– Нет.

– Правда? Ты получил табель и не посмотрел, что там? Вот это круто!

Он говорил, сильно размахивая руками, и шел рядом со мной. К моему удивлению, оказалось, что он не выше меня. Только коренастей.

– То есть ты не продашь мне свою куртку?

– Нет.

– А что ты сейчас собираешься делать?

– Дойду до дома.

– А потом?

– Ничего.

– А потом?

– Не твое собачье дело.

Теперь, поняв, что Чик не собирается ничего у меня отжимать, я разом стал куда храбрее. Жаль, но так всегда бывает. Пока люди не выказывают ко мне дружелюбия, я в такой панике, что едва держусь на ногах. А как только они становятся хоть чуточку дружелюбными, я тут же начинаю их оскорблять.

Чик молча прошел рядом со мной пару сотен метров, потом хлопнул меня по руке, повторил, что у меня нереально крутая куртка, и слился куда-то в сторону, в кусты. Я видел, как он шлепает по лугу в сторону высоток, закинув на правое плечо полиэтиленовый пакет, который у него вместо рюкзака.

13

Через некоторое время я остановился и плюхнулся на поребрик. Желания идти домой не было абсолютно: не хотелось, чтоб этот день был похож на все остальные. Потому что это был особенный день. Особенно дерьмовый день. Просидел я так, на поребрике, наверно, целую вечность.

Открыв дверь, я сразу понял, что дома никого нет. На столе записка: «Еда в холодильнике». Я вынул вещи из рюкзака, заглянул в табель, поставил диск Бейонсе и забрался под одеяло. Не знаю, становилось мне лучше от этой музыки или, наоборот, еще поганее. Скорее, второе.

Через пару часов я снова пошел к школе, чтоб забрать велосипед. Серьезно, я забыл велик на школьной парковке. Наш дом в двух километрах от школы и иногда, под настроение, я хожу пешком. Но в тот день я приехал на велосипеде. А уходя, был настолько не в себе, что, когда ко мне стал приставать Чик, машинально отстегнул велосипедный замок, пристегнул его обратно и пошел в сторону дома. Вот такой номер я отколол.

В третий раз за день я шел мимо большой кучи песка и детской площадки, за которой начинается пустырь. У площадки я притормозил и залез на индейскую башню. Это здоровая деревянная башня, которую построили вместе с половиной крепости, чтоб малыши, если бы они здесь, конечно, бывали, играли в ковбоев и индейцев. Но я на этой площадке ни разу в жизни не видел ни одного ребенка. Впрочем, подростков и взрослых – тоже. Даже нарики там не ночуют. Только я иногда забираюсь на башню и сижу там, чтоб меня никто не видел, когда мне паршиво. На востоке виднеются многоэтажки Хеллерсдорфа, на севере – кусты на Вайденгассе, а чуть дальше – садовые участки. Вокруг самой площадки вообще ничего нет, только огромный пустырь, который когда-то был отведен под стройку. Здесь должны были строить коттеджный поселок – это еще можно разобрать на большом выцветшем щите, который валяется у дороги. Там нарисованы белые кубики с красными крышами, кружочки-деревца, а рядом надпись: «Здесь будет построено 96 коттеджей». Ниже написано что-то о высокодоходных объектах инфраструктуры, а совсем внизу подпись: «Клингенберг‑недвижимость».

Дело в том, что в один прекрасный день на этой площадке обнаружили трех вымирающих слизняков, лягушку и какой-то редкий вид травы, и с тех пор экологи судятся со строителями, строители – с экологами, а участок пустует. Суды тянутся уже лет десять, и если верить моему отцу, будут идти еще столько же, потому что средства против экофашистов пока не изобретено. Слово «экофашисты» придумал мой отец. Правда, в последнее время он все чаще опускает приставку «эко», потому что из-за всех этих судов мы обанкротились. Штука в том, что четверть этого участка принадлежала моему отцу, и из-за этой земли он просудился в дерьмо. Если бы вы послушали разговоры у нас за обедом, вы бы ни слова не поняли. Отец годами говорит исключительно о «дерьме», «сволочах» и «фашистах». Какой именно ущерб нанесло это дело отцовской фирме и как все это отразится на нас, я долго не понимал. Я всегда думал, что отец отсудит все обратно, да и он сам, наверное, поначалу тоже так думал. А потом устал бороться и продал свою долю. Из-за этого тоже были огромные убытки, но отец решил, что если продолжать судиться, будет еще хуже. Поэтому он продал свой кусок по бросовой цене этим сволочам. Теперь он только так называет своих коллег. Эти сволочи продолжали судиться. Продажа состоялась полтора года назад. А год назад стало ясно: это начало конца. Надеясь справиться с убытками от Вайденгассе, отец стал играть на бирже, и теперь мы абсолютно на мели, о летней поездке и думать нечего, а дом наш, очевидно, уже давно нам не принадлежит – так говорит отец. И все из-за каких-то трех гусениц и вшивой травы…

Единственное, что осталось от всего замысла, эта детская площадка. Ее построили в самом начале, чтобы наглядно показать, как хорош наш район для детей. Но все усилия пошли насмарку.

Окей, надо признаться: я завел разговор об этой площадке совсем по другой причине. Дело в том, что с башни видны две белые многоэтажки. Они торчат за садоводством, за деревьями, и в одной из них живет Татьяна. Я вообще-то точно не знаю, где именно ее квартира, но там есть такое маленькое окошко наверху слева, в котором, когда начинает темнеть, всегда зажигается зеленый огонек, и я почему-то решил, что это и есть комната Татьяны. Поэтому я иногда залезаю на индейскую башню и жду, когда загорится этот зеленый огонек. Ну, когда возвращаюсь с тренировки по футболу или из школы, если у нас уроки до вечера. Тогда я смотрю в щель между досками и выцарапываю ключом от дома разные буквы на дереве, и если этот огонек горит, на душе становится тепло, а если нет – ужасно тоскливо.

Но в тот день было еще слишком рано, чтобы ждать огонек, и я пошел к школе. Мой велосипед одиноко стоял на километровой велопарковке. На флагштоке вяло болтался флаг, и во всей школе не было ни души. Только дворник вдалеке вез два мусорных контейнера со двора на улицу. Мимо проплыл кабриолет, из которого доносился турецкий хип-хоп. Так все это и останется до конца лета. Шесть недель каникул. Шесть недель без Татьяны. Я прям увидел, как мое тело болтается на веревке на индейской башне.

Вернувшись домой, я никак не мог придумать, куда себя деть. Попытался починить фару на велике, которая уже давным-давно не работала, но у меня не было запчастей. Потом врубил Survivor и принялся двигать мебель у себя в комнате. Кровать я поставил поближе к двери, а письменный стол задвинул вглубь комнаты. Потом снова спустился во двор и еще раз попытался собрать фару, но это явно была полная безнадега. Я швырнул инструменты в клумбу, опять поднялся к себе в комнату, бросился на кровать и завопил. Был только первый день каникул, а я уже чуть не с ума сходил. В какой-то момент я достал портрет Бейонсе. Я долго смотрел на него, держа обеими руками перед собой, а потом стал медленно рвать. Когда разрыв дошел до лба Бейонсе, я остановился и разревелся. Что было потом, не знаю. Знаю только, что в какой-то момент меня вынесло из дома. Я в минуту долетел до парка, взобрался на холм и стал бегать трусцой, совсем как те, кто страшно заботится о своем здоровье и наматывает по сотне километров в день. Я, конечно, бегал не так, как они, на мне не было спортивных шмоток, но обгонял я чуть ли не два десятка борцов за здоровый образ жизни в минуту. Я просто носился по парку и орал, а все остальные, кто тоже там бегал, страшно меня раздражали, потому что они меня слышали. А когда мне навстречу попался какой-то тип с лыжными палками в руках, мне действительно показалось, что еще чуть-чуть – и я ему эти палки в зад засуну.

Дома я целую вечность простоял под душем. После этого мне стало немного лучше – как потерпевшему кораблекрушение, который неделями торчит где-то посреди Атлантики, и тут поблизости появляется круизное судно, кто-то с него бросает бедолаге банку «Ред Булла», и корабль проходит мимо – вот так примерно.

Открылась входная дверь.

– Что это там разбросано вокруг дома? – крикнул вместо приветствия отец.

Я постарался не обращать на него внимания, но это было трудно.

– По-твоему, так все и должно валяться?

Это он про инструменты. Я глянул в зеркало, не красные ли у меня глаза, и пошел вниз. Спустившись, у двери я увидел таксиста. Он переминался с ноги на ногу и почесывался.

– Дуй наверх, скажи маме, что такси ждет, – сказал отец. – Ты хоть попрощался с ней? Наверное, даже и не подумал, да? Ну, давай! Бегом марш!

Он подтолкнул меня в сторону лестницы. Не самое приятное обращение, конечно. Но, к сожалению, отец прав. У меня совершенно вылетело из головы, что мама сегодня уезжает. Все последние дни я помнил об этом, а тут от расстройства забыл. Мама снова едет в клинику, на четыре недели.

Она сидела в спальне. Перед зеркалом и в шубе, порядком напившись перед отъездом – в клинике ведь алкоголя не будет. Я помог ей подняться и отнес чемодан вниз. Отец заботливо положил его в багажник такси, и как только машина отъехала, стал названивать маме: можно было подумать, что он ужасно за нее волнуется. Но дело было совсем не в этом, как скоро выяснилось. Получаса не прошло, как мама уехала, и отец поднялся ко мне в комнату. Лицо у него смахивало на морду таксы. Когда у отца такое выражение лица, это означает: «Я твой отец. И у меня к тебе важный разговор, от которого неприятно будет не только тебе, но и мне».

Ровно так он смотрел на меня пару лет назад, когда решил, что нужно поговорить со мной о сексе. Так он смотрел, когда из-за какой-то аллергии на кошачью шерсть он куда-то отдал не только нашу кошку, но и обоих моих кроликов, которые жили в саду, и даже черепаху. Вот и сейчас у него было такое выражение лица.

– Я только что узнал, что мне нужно уехать по работе, на переговоры, – сказал он так, будто его самого это ужасно вышибло из колеи. На лбу глубокие собачьи морщины. Отец немного помялся, но все было яснее ясного. Он просто собирался оставить меня одного на две недели.

Он сделал такое лицо, которое должно было выразить, что мне нужно изо всех сил подумать, смогу ли я вынести это печальное известие. Справлюсь ли я? Целых четырнадцать дней один в этом враждебном мире с бассейном, кондиционером, службой доставки пиццы и видеопроектором? Ну да, – мрачно кивнул я, – попытаюсь, наверно, даже выживу.

Складки на лице отца разгладились только на секунду. Наверно, я слегка переборщил.

– Только без глупостей! Не думай, что раз никого нет, тебе все можно. Я оставляю тебе двести евро, уже положил их внизу в шкатулку. А если что-нибудь случится, сразу же звони мне.

– Прямо на переговоры.

– Да, прямо на переговоры, – он зло посмотрел на меня.

Вечером отец еще несколько раз звонил маме, якобы жутко волнуясь за нее. Во время последнего разговора с мамой за отцом приехала секретарша. Я специально спустился посмотреть, та же у отца секретарша или новая. Секретарша была та же. Она офигительно красивая и всего на пару лет старше меня, ей, наверно, девятнадцать. Смеется она жутко много. Я ее в первый раз увидел года два назад, когда заходил к папе в офис. Тогда она ерошила мне волосы и смеялась, пока я усердно ксерокопировал свои правую и левую половины лица, руки и босые ноги. Жаль, что она больше так не делает – в смысле, не ерошит мне волосы.

Она вышла из машины в шортах и экстремально обтягивающей кофточке. Стало очевидно, о какой командировке идет речь. Кофточка на ней была такая обтягивающая, что прекрасно просматривался весь рельеф, до мельчайших подробностей. Меня не задевало, что отец не особо пытается что-то скрывать и не разыгрывает спектакль со спецэффектами. В принципе это было совершенно не нужно. Мои родители все прекрасно друг про друга знают. Мама знает, что делает отец. Отец знает, чем занята мама. А оставшись наедине, они друг на друга орут.

Но почему они не разведутся, я долго не мог понять. Некоторое время я считал, это что из-за меня. Или из-за денег. Но потом до меня дошло, что им просто нравится кричать друг на друга, нравится быть несчастными. Я об этом читал в каком-то журнале: есть люди, которым нравится, когда им плохо. То есть такие, которым хорошо, только когда им плохо. Правда, надо признаться, я не очень хорошо это понял. Но кое-что мне эта теория прояснила, а кое-что так и осталось непонятным.

В любом случае лучшего объяснения поведению моих родителей у меня пока не было. А я действительно много об этом думал – так много, что даже голова от этих мыслей стала болеть. Это как рассматривать объемные картинки: смотришь на такой узорчик и вдруг видишь что-то прежде невидимое. У других это всегда получается, а у меня почти никогда не выходит. Всегда в тот самый момент, когда мне, наконец, удается увидеть секретную картинку – на ней обычно какой-нибудь цветок или олень или еще что-нибудь в этом духе, – все сразу же исчезает, и у меня начинает болеть голова. Точно так же происходит, когда я думаю о родителях – от этого у меня тоже болит голова. Поэтому я больше на эту тему стараюсь не думать.

Пока папа собирал чемодан, я стоял внизу и беседовал с Моной. Да, ее зовут Моной, папину секретаршу. Она сказала мне, что сегодня ужасно жарко, а в ближайшие дни будет еще жарче – в общем, обычную чушь. Но узнав, что мне придется провести каникулы в одиночестве, она так сочувственно на меня посмотрела, что у меня у самого чуть слезы не потекли при мысли о своей печальной судьбе. Какой я несчастный, покинутый родителями, Богом и всем миром! Я подумал, не попросить ли Мону поворошить мне волосы, как тогда у ксерокса. Но так и не решился. Вместо этого я все время пялился на пейзаж ровно в миллиметре от ее обтянутой кофточкой груди и слушал, как она щебечет о том, какой потрясающе ответственный у меня отец и все такое. Да, в том, что становишься старше, есть свои недостатки.

Я все еще был погружен в созерцание пейзажа, когда в холл спустился отец с чемоданом.

– Только не жалей его особенно! – предупредил папа Мону. Потом он повторил еще раз те же советы, которые только что давал, в третий раз сказал, куда спрятал двести евро, после чего обнял Мону за талию и пошел с ней к машине. А вот этого он мог бы и не делать. Мог бы не обнимать ее за талию, я имею в виду. Это хорошо, что они не особо пытаются запудрить мне мозги. Но пока они еще в нашем саду, отцу не стоило бы класть руку ей на талию. Таково мое мнение. Я захлопнул дверь, закрыл глаза и с минуту стоял не двигаясь. А потом бросился на кафельный пол и разрыдался.

– Мона! – закричал я. У меня встал ком в горле. – Мне нужно кое в чем тебе признаться!

В пустом холле мой голос отдавался пугающим эхом. Мона, которая, казалось, уже подозревала, что мне нужно кое в чем ей признаться, в ужасе закрыла рот руками. Ее грудь в обтягивающей кофточке часто поднималась и опускалась от волнения.

– О Боже! Боже! – закричала она.

– Только пойми меня правильно, – рыдал я, – Добровольно я никогда не стал бы работать на ЦРУ! Но мы у них на крючке, понимаешь?

Мона, конечно, понимала. В слезах она опустилась на пол рядом со мной.

– Что же нам делать? – спросила она в отчаянии.

– Делать нечего! – ответил я. – Остается только играть в их игру. Главное, не выдавать себя. Запомни: я теперь восьмиклассник и выгляжу как восьмиклассник. Надо просто продолжать жить своей обычной жизнью, по крайней мере, еще год или два, делая вид, будто мы вообще не знакомы!

– Боже! – воскликнула Мона и рыдая обхватила мою шею руками. – Как я могла сомневаться в тебе?!

– Боже! – закричал я. Я уперся лбом в холодный кафель, скрючился на полу и прорыдал еще примерно полчаса. Потом мне стало немного лучше.

14

Лучше мне было до тех пор, пока не пришла вьетнамка. Она обычно приходит три раза в неделю. Она довольно пожилая, ей лет шестьдесят, я бы сказал, и с разговорами у нее не очень. Не говоря ни слова, вьетнамка прошелестела мимо меня, зашла в кухню и тут же вышла оттуда с пылесосом. Я некоторое время смотрел за ее передвижениями, а потом, наконец, подошел к ней и сказал, чтоб не приходила следующие две недели. Мне хотелось побыть одному. Я объяснил ей, что все это время родителей не будет дома и что достаточно прийти через две недели во вторник и привести дом в порядок к их возвращению. Донести все это до нее было трудно. Я думал, она от радости тут же выронит пылесос из рук, но оказалось совсем не так. Сначала она вообще мне не поверила, поэтому пришлось показать ей список дел для меня и все, что папа напокупал мне перед отъездом, и обведенную в календаре красным карандашом среду, когда он намеревался вернуться. Но вьетнамка все еще мне не верила. Тогда я показал ей двести евро, оставленные отцом. Тут до меня и дошло, почему она так вцепилась в чертов пылесос: решила, что ей не заплатят, раз она не будет работать. Пришлось объяснять, что деньги она, конечно, все равно получит. Это было ужасно неловко. Никто ничего не заметит, сказал я. Втолковывать ей все это было ужасно трудно, она же не говорит по-немецки. Наконец, после того как мы оба чуть не сотню раз потыкали указательными пальцами во вторник через две недели на кухонном календаре, пристально посмотрели друг другу в глаза и покивали головой, она все-таки ушла.

От всех этих объяснений я совершенно выдохся. Я не понимаю, как разговаривать с такими людьми. Раньше у нас за садом ухаживал индиец (сейчас в целях экономии от него отказались), и с ним было совершенно так же. Жутко неловко. Я всегда пытаюсь общаться с ними по-нормальному, а они ведут себя как прислуга, которая делает за тебя черную работу. В общем-то, это, конечно, так и есть, но мне же всего четырнадцать лет. Родителей это не напрягает, и меня, когда они рядом, тоже не напрягает. Но оказавшись наедине с этой вьетнамкой в одном пространстве, я чувствую себя настоящим Гитлером. Так и хочется вырвать у нее тряпку из рук и самому заняться уборкой.

Я проводил вьетнамку до двери. В тот момент мне хотелось подарить ей что-нибудь, но я не знал что. Поэтому я только торчал на пороге и махал ей вслед, как дурак. Я был страшно рад, что наконец остался один. Я убрал инструменты, которые так и валялись во дворе, а потом просто стоял и глубоко вдыхал теплый вечерний воздух.

Через улицу, по диагонали от нашего дома, Диккерхоффы у себя в саду жарили на гриле сосиски. Их старший сын помахал мне щипцами. Он невозможный придурок, как и все наши соседи, поэтому я быстро отвернулся и стал смотреть в другую сторону. Там с громким скрипом вниз по улице катился велосипед. Впрочем, «катился» – это несколько преувеличенно, да и «велосипед» тоже. Это была рама от старого женского велосипеда с разного размера колесами и ободранным кожаным седлом. Спереди в качестве единственного украшения на тросе болтался ручной тормоз, напоминавший перевернутую антенну, заднее колесо спущено. Верхом на этой развалине – Чихачёв. Он был последним человеком в мире (после моего отца, конечно), которого мне хотелось видеть в тот момент. Но по выражению его монгольского лица сразу стало ясно, что рассчитывать на взаимность в этом отношении мне не приходится.

– Прокол! – сказал Чик и радостно свернул на дорожку, ведущую к нашей двери. – Слушай, какое дело: еду я и вдруг – бац! – прокол. Ты здесь живешь? Слушай, у тебя ведь найдется, чем залатать? Круто, тащи сюда.

Возражать мне не хотелось. Поэтому я принес ему ящик с инструментами и сказал, чтоб он положил все обратно, когда закончит. У меня типа нет времени, мне нужно идти. После этого я сразу вошел в дом, немного послушал через закрытую дверь, что происходит снаружи, не смоется ли он со всеми инструментами, а потом поднялся к себе в комнату и снова лег на кровать. Я пытался думать о чем-нибудь другом, а не об этом придурке внизу, но это было совсем не просто. Снизу слышался лязг инструментов, где-то рядом косили газон, кто-то пел по-русски. Плохо пел по-русски. А когда, наконец, вокруг дома стало тихо, я забеспокоился еще больше. Выглянув из окна, я увидел, как кто-то ходит по саду. Чик обошел разок вокруг бассейна и остановился около алюминиевой лесенки в воду, качая головой и почесывая себе спину гаечным ключом. Я открыл окно.

– Крутой бассейн! – крикнул Чик, задрав в мою сторону сияющее лицо.

– Ну да, крутой бассейн. Крутая куртка, крутой бассейн. Что еще?

Он ничего не ответил, просто остался стоять у бассейна. Так что мне пришлось спуститься. Мы немного поговорили. Чик без конца восторгался бассейном, а потом поинтересовался, чем мой отец зарабатывает деньги. Я ему объяснил и спросил, как ему тогда удалось тремя фразами отшить того бугая на «форде». Чик пожал плечами.

– Русская мафия, – сказал он.

Он ухмыльнулся, и в тот момент мне стало уже совершенно ясно, что к мафии это отношения не имеет. Но что на самом деле он тогда сказал, я так и не выяснил, хотя и старался. Мы поболтали еще немного о том о сем, а закончилось все (как и должно было) тем, что мы уселись играть в GTA на PlayStation. Чик играть не умел, так что получалось у нас не очень, но я думал: все лучше, чем валяться в углу и рыдать.

– Ты, правда, не остался на второй год? – спросил он в какой-то момент. – То есть я имею в виду, ты уже заглянул в табель? Я вот не понимаю… У тебя, черт возьми, каникулы, ты наверняка куда-нибудь поедешь, пойдешь на эту вечеринку, у тебя есть потрясный…

– На какую вечеринку?

– Ты разве не идешь к Татьяне?

– Не-е, настроения что-то нет…

– Серьезно?

– У меня на завтра другие планы, – сказал я, лихорадочно стуча пальцами по кнопкам. – К тому же, меня не пригласили.

– Тебя не пригласили? Ни фига себе! Я-то думал, что один такой.

– Да там все равно скучно будет, – ответил я и переехал бензовозом парочку человек.

– Ну, для геев каких-нибудь, может быть. А для таких, как я, нормальных парней в самом соку, эта вечеринка просто обязательна. Там будет Зимла. И Натали. И Лаура, и Коринна, и Сара. И сама Татьяна. И Миа. И Фадиле, и Кати, и Кимберли. И суперкрасотка Дженнифер. И блондинка из восьмого «А». И ее сестра. И Мелани.

– Ага, – вздохнул я и грустно уставился в окно. Чик тоже грустно уставился в окно.

– Дай-ка я порулю вертолетом, – сказал наконец он. Я отдал ему джойстик, и больше мы к теме вечеринки не возвращались.

Когда Чик собрался домой, было уже около полуночи. Я слушал, как его велосипед со скрипом удаляется в направлении Вайденгассе, а потом долго стоял один перед домом в ночи и смотрел на звезды. Это было лучшее, что случилось за тот день: он наконец закончился.

15

На следующее утро мне стало чуток получше. Я проснулся рано, как обычно просыпался, чтобы идти в школу – к сожалению, внутренний будильник у меня не отключается. По тишине в доме сразу стало понятно: я один, сейчас каникулы, весь дом в моем распоряжении и можно делать, что захочу.

Первым делом я притащил в гостиную свои диски и врубил там музыкальный центр на максимальную громкость. White Stripes. Я распахнул дверь террасы, улегся около бассейна с тремя пакетами чипсов, колой и любимой книжкой и постарался забыть обо всей вчерашней фигне.

Хотя было еще рано, уже началась жара – градусов тридцать в тени, не меньше. Я опустил ноги в воду и стал общаться с графом Люкнером. Это и есть моя любимая книжка – «Граф Люкнер». Я ее читал уже по крайней мере три раза, но решил, что и четвертый не повредит. О таких классных вещах, как рассказывает этот граф, можно читать и пять раз, и даже десять. Граф Люкнер был пиратом в Первую мировую войну и топил английские корабли один за другим. Причем делал это абсолютно по-джентльменски, то есть никого не убивал. Он только пускал ко дну корабли, а всех, кто был на борту, спасал и доставлял на сушу, действуя по приказу Его Величества. В этой книге вообще ничего не придумано, все это действительно было. Но самое классное место – про Австралию. Там он служит смотрителем маяка и охотится на кенгуру. Ему в то время пятнадцать, и он там никого не знает. Он сбегает из дома на корабле, потом оказывается в Армии Спасения, потом – на маяке в Австралии и охотится на кенгуру. Но до этого места я в тот день не дочитал.

Солнце палило нещадно, и я раскрыл пляжный зонтик, но ветер сдувал его. Тогда я положил груз на подставку. Теперь всё в порядке. Но читать все равно не получалось. Я был страшно рад тому, что могу делать все, что захочу, и от радости вообще ничего не делал. Я совсем не похож на графа Люкнера. В голове стала прокручиваться вся эта история с Татьяной с самого начала. А потом я подумал, что нужно полить газон. Папа забыл внести это в список необходимых дел, так что в принципе я мог бы этого и не делать. Но я занялся поливкой. Меня бы ужасно взбесило, если бы мне сказали это делать, но теперь, когда я стал практически хозяином дома, а сад стал моим садом, поливка газона внезапно оказалась очень приятным занятием. Я стоял босиком на лестнице перед дверью в дом и брызгал из желтого шланга водой на траву вокруг. Открыл кран на полную катушку, и струя у меня била минимум метров на двадцать. До дальних уголков сада она, правда, все равно не доставала, хотя я испробовал кучу методов для увеличения дальности охвата. Просто мне ни в коем случае нельзя было сходить с лестницы – такое было условие. В гостиной White Stripes на полную громкость, дверь нараспашку, а я стою в закатанных до колена штанах, босиком и в солнечных очках – граф Воображал фон Фантазиенхоф поливает свои угодья. Теперь я могу делать это каждое утро! Мне хотелось, чтобы меня за этим занятием никто не видел, и большую часть времени так и было. Была половина девятого утра, летние каникулы, все вокруг еще дремало. Пара синичек щебетала в саду. Погруженный в раздумья и ошеломленный внезапной влюбленностью граф Воображал фон Клингенберг в полном одиночестве взирал на свои владения. Нет, не в полном одиночестве. Джек и Мэг, часто навещавшие его в Берлине, чтобы отдохнуть от назойливого внимания папарацци, как раз устроили небольшую джем-сессию в одной из задних комнат. Через несколько минут граф присоединится к ним, и к их музыке добавятся звуки блок-флейты. Птички щебетали, вода плескала… Граф Воображал фон Клингенберг ничего на свете не любил больше, чем такие утра с щебетанием птичек и поливкой газона. Он согнул шланг, подождал десять секунд, пока не нарастет давление и запустил водяную ракету класса «земля-земля» тридцатиметрового радиуса действия прямо в куст рододендрона. «In the Cold, Cold Night» – пела Мэг Уайт.

На улице показалась потрепанная машина. Она медленно подъехала к нашему дому и свернула на подъездную дорожку. С минуту голубая «Нива» простояла перед нашим гаражом с работающим двигателем, а потом мотор заглушили. Водительская дверца открылась и оттуда вылез Чик. Он положил локти на крышу машины и стал смотреть, как я поливаю газон.

– А, – произнес он и долго ничего больше не говорил. – Это весело, да?

16

Я все напряженно ждал, что из машины сейчас выйдет отец или брат Чика или еще кто-нибудь. Но больше никто не появлялся. Штука в том, что в машине больше никого не было. Через грязные стекла трудно было что-то разглядеть.

– Ты похож на гея, которому ночью засрали весь сад. Может, тебя куда-нибудь подбросить, или ты еще не наигрался со шлангом? – он ухмыльнулся своей широкой русской ухмылкой. – Давай залезай уже, чувак.

Но я, конечно, никуда залезать не стал. Я ж не совсем сумасшедший. Я только подошел и боком присел на переднее пассажирское сиденье – просто не хотелось стоять на дорожке у всех на виду.

Внутри «Нива» выглядела еще хуже, чем снаружи. Под рулем болтались какие-то провода, под торпедой воткнута отвертка.

– Ты что, совсем спятил?

– Я только позаимствовал на время, ничего не крал, – объяснил Чик. – Потом поставлю на место. Мы так уже много раз делали.

– Кто это «мы»?

– Ну, мы с братом. Он ее и нашел. Это ведро просто стоит на улице, почти металлолом. Можно одалживать время от времени. Хозяин вообще не заметит.

– А с этим как? – кивнул я на месиво из проводов.

– Заправим обратно.

– Что за бред? А отпечатки пальцев?

– Какие еще отпечатки? Ты поэтому так странно сидишь? – он потянул меня за руки, которые я напряженно скрестил на груди. – Да не парься! Про отпечатки – это все киношная брехня. Здесь все можно трогать. Давай, поехали, проедем кружочек!

– Без меня.

Я посмотрел на Чика и пока не стал больше ничего говорить. Он действительно спятил.

– Ты же вчера говорил, что хочешь приключений?

– Я не имел в виду загреметь в тюрягу.

– Тюряга! Скажешь тоже! Ты ж даже не достиг возраста уголовной ответственности.

– Делай, что хочешь. Только без меня.

Честно говоря, я даже не знал хорошенько, что это значит – возраст уголовной ответственности. Ну так, примерно представлял себе. Но не точно.

– А раз ты не достиг возраста уголовной ответственности, с тобой даже теоретически ничего не может случиться. Я бы на твоем месте ограбил банк, пока не поздно – так мне брат говорит. Пока не стукнет пятнадцать. Брату тридцать. В России в любом случае схлопочешь по самое не хочу – но здесь! К тому же эта развалина вообще никого не интересует. Даже хозяина.

– No way.

– Ну хоть разок вокруг квартала?

– Нет.

Чик снял машину с ручника. Честно говоря, сам не знаю, почему я не вышел. Вообще-то, я обычно ужасно трушу. Но, может быть, именно поэтому в этот раз я решил не трусить. Чик нажал левой ногой на левую педаль, и «Нива» бесшумно выкатилась задом под горку на улицу. Потом он нажал на среднюю педаль, и машина остановилась. Чик покопался в проводах, тачка завелась, и я зажмурил глаза. Когда я их снова открыл, мы ехали вниз по Кечендорфер Вег. А потом повернули направо на Ротраудштрассе.

– Ты не включил поворотник, – пожаловался я и еще сильнее прижал руки к груди. Я чуть не помер от волнения. Потом я решил пристегнуться и стал шарить в поисках ремня.

– Да не бойся ты. Я вожу, как чемпион мира.

– Так и поворотники тогда включай, как чемпион.

– Я их в жизни не включал.

– Ну, пожалуйста!

– Зачем? Все же видят, куда я еду. Да тут и нет никого.

Это была правда: на улице действительно не было ни души. Но правдой это оставалось еще только с минуту. А потом Чик два раза повернул, и мы оказались вдруг на Аллее дер Космонаутен – это четырехполосная магистраль. Тут я реально запаниковал.

– Ладно, все. Теперь едем назад. Пожалуйста!

– Мика Хаккинен со мной не сравнится.

– Ты это уже говорил.

– А что, разве не так?

– Нет.

– Серьезно – разве я плохо езжу? – спросил Чик.

– Просто замечательно, – отозвался я. И, вспомнив, что так стандартно отвечает моя мать на стандартный вопрос отца, добавил: – Просто замечательно, дорогой.

– Эй, только без нервных срывов.

Чик вел машину не совсем как чемпион мира, но и не совсем катастрофично. Не лучше и не хуже, чем мой отец. Мы действительно снова подъезжали к нашему кварталу.

– Ты не мог бы иногда соблюдать правила? Тут же сплошная…

– Ты гей?

– Что?

– Я спросил: ты гей?

– У тебя с головой все в порядке?

– Ты сказал мне «дорогой».

– Я имел в виду… как это? Это называется «ирония».

– То есть ты гей?

– Из-за иронии что ли?

– И потому что не интересуешься девчонками, – он пристально посмотрел мне в глаза.

– Смотри на дорогу! – закричал я. Должен признать, я начал истерить. Он ехал, совсем не глядя на дорогу. Мой отец тоже так иногда делал, но мой отец – это же мой отец, и у него хотя бы права есть.

– У нас в классе все влюблены в Татьяну. По уши.

– В кого?

– В Татьяну. У нас есть одна девчонка в классе, которую зовут Татьяна. Никогда не замечал? Татьяна Суперзвезда. Тебе, кажется, единственному на нее параллельно. Но тебе и на всех остальных параллельно. Так что – ты гей? Я просто так спрашиваю.

Мне показалось, что я сейчас умру.

– Это не так уж страшно, – продолжал Чик. – У меня в Москве есть дядя, так он целыми днями разгуливает в кожаных штанах с дыркой на заду. А в остальном он вполне нормальный, мой дядя. Работает на правительство. А так – он же ничего не может поделать с тем, что он гей. Так что, по-моему, это совсем не страшно.

Обалдеть! Я тоже не вижу ничего страшного в том, что кто-то там гей. Хотя Россию я представлял себе как-то иначе – в моих представлениях там люди не разгуливали по улицам в кожаных штанах с дыркой на заду. Но то, что я, оказывается, не обращаю внимания на Татьяну Козик, это очень забавно, нет? Потому что я, конечно же, не обращал на нее внимания. А как я должен был себя вести? Делать вид, будто она для меня пустое место – единственная возможность для долбанутого зануды не выставить себя на посмешище окончательно.

– Ты идиот, – сказал я.

– Да ладно тебе… Мне все равно. Главное, чтоб ты на мою задницу не покушался.

– Прекрати. Это отвратительно.

– Мой дядя…

– Плевать мне на твоего дядю! Не гей я, черт подери! Ты не замечал, что у меня всю дорогу дерьмовое настроение?

– Это потому что я не включаю поворотники?

– Нет! Это потому что я не гей, болван.

Чик непонимающе уставился на меня. Я молчал, не желая ничего объяснять. Мне не хотелось и этого говорить – как-то само вырвалось. Я еще никогда ни с кем не говорил о таких вещах и не собирался начинать сейчас.

– Не понимаю. Как это понять? – спросили Чик. – Ты не гей, потому что у тебя плохое настроение. Так, что ли? Да?

Я обиженно смотрел в окно. Мне было уже все равно, что мы встали на светофоре, и два старика уставились на нас через лобовое стекло. Наверное, они сейчас позвонят в полицию и нас задержат. Мне даже хотелось, чтоб нас задержала полиция. Тогда, по крайней мере, была бы хоть какая-то движуха.

– Ну, так дерьмовое настроение – почему?

– Потому что это будет сегодня, черт возьми.

– Что будет сегодня?

– Да вечеринка, черт возьми. Тусня у Татьяны.

– Вот не надо мне сейчас заливать только потому, что у тебя проблемы с ориентацией. Вчера ты говорил, что не хочешь туда.

– Ну, конечно, я туда не хочу!

– Так, по-моему, в этом нет ничего страшного, – повторил Чик, кладя руку мне на колено. – Меня вообще не колышут твои сексуальные проблемы, и я никому о них не расскажу, клянусь.

– Я могу доказать, – сказал я. – Хочешь?

– Чтоб ты мне доказал, что ты не гей? Уфф… – Он замахал руками, отгоняя невидимых мух.

Мы уже проехали мимо станции Шпрингпфуль. На этот раз Чик припарковался не прямо перед нашим домом, а на узкой боковой улочке, в тупике, где никто не мог видеть, как мы выходим из машины. Когда мы, наконец, поднялись ко мне в комнату, Чик все еще смотрел на меня так, будто он Бог знает что обо мне узнал.

– Я не отвечаю за то, что ты сейчас увидишь. Только не смейся. Если ты будешь смеяться…

– Да не буду я смеяться.

– Татьяна обожает Бейонсе, ты в курсе?

– Ну да. Я бы спер для нее какой-нибудь диск, если б она меня пригласила.

– Так вот… Смотри.

Я вытащил рисунок из ящика. Чик взял его и стал рассматривать, держа на вытянутых руках. Но заинтересовал его не столько рисунок, сколько обратная сторона, где я аккуратно заклеил разрыв скотчем, так что спереди было почти не заметно. Он внимательно посмотрел на разрыв, потом снова на рисунок и сказал:

– Ни фига себе какие чувства.

Он сказал это серьезно, без тени издевки, меня это как-то даже цепануло. В первый раз у меня мелькнула мысль: «Да этот парень вовсе не так уж глуп». Чик заметил надрыв на листе и сразу сообразил, в чем дело. Мне кажется, я знаю не так уж много людей, которые бы сразу это заметили. Чик посмотрел на меня очень серьезно, мне это понравилось. Он умел шутить. Но когда нужно было, он переставал шутить и становился серьезным.

– Сколько ты это рисовал? Месяца три? Выглядит совсем как фотка. А что ты хочешь теперь с этой штукой делать?

– Ничего.

– Нет, ты должен что-нибудь сделать.

– Что я могу сделать? Пойти к Татьяне и сказать: «С днем рождения! Я приготовил для тебя небольшой подарок. Ничего страшного, что ты не пригласила меня, а позвала каких-то идиотов. Я не в обиде, правда. Я просто случайно шел мимо и сейчас же уйду. Надеюсь, тебе эта картинка понравится – я три месяца над ней корпел…»?

Чик поскреб шею, положил рисунок на стол, внимательно посмотрел на него, покачал головой, потом снова взглянул на меня и сказал:

– Именно так я бы и сделал.

17

– Серьезно, так и надо поступить. Если ты ничего не предпримешь, ты просто сумасшедший. Давай-ка заедем туда. Это все фигня, не думай, что это стыдно. Когда сидишь в краденой «Ниве», уже ничего не стыдно. Надевай свою крутую куртку, хватай рисунок и залезай в машину.

– Never.

– Окей, ждем до сумерек, и тогда ты залазишь в машину.

– Не-е‑е.

– Почему?

– Меня не приглашали.

– Тебя не пригашали! И что? Меня вон тоже не приглашали. Знаешь почему? Все логично. Кто же будет приглашать какую-то русскую задницу? А тебя знаешь, почему не пригласили? Вот видишь, ты не знаешь. А я знаю.

– Ну так скажи мне, герой! Потому что я зануда и фигово выгляжу.

Чик покачал головой:

– Вовсе не фигово ты выглядишь. А может, и фигово. Но не в этом дело. Штука в том, что нет причин тебя приглашать. Тебя вообще не заметно. А нужно, чтобы было заметно, черт дери.

– В каком смысле «заметно»? Каждый день приходить в школу бухим?

– Нет. Черт возьми! Если бы я выглядел, как ты, жил бы в таком доме и носил такие шмотки – меня б уже сто раз пригласили.

– Тебе, может, шмотки нужны?

– Не увиливай. Как только начнет темнеть, едем в Вердер.

– Never.

– Да мы не пойдем на вечеринку. Мы только мимо проедем.

Что за безумная идея! Точнее, в строгом смысле, это аж три идеи, и каждая из них – безумная: заявиться без приглашения, проехать на «Ниве» через весь Берлин и – самое безумное – взять с собой рисунок. Ведь ясно же, что Татьяна тоже сообразит, в чем дело. Я абсолютно не хотел никуда ехать.

Пока Чик вез меня в Вердер, я, как заведенный, повторял, что не хочу туда. Сначала я говорил, чтоб он разворачивался, потому что я передумал, потом нудел, что мы даже не знаем точного адреса, и, наконец, клялся, что ни за что не выйду из машины.

Всю дорогу я просидел, скрестив руки на груди и зажав ладони подмышками. На этот раз не потому, что боялся оставить отпечатки пальцев, а чтоб незаметно было, как дрожат у меня руки. Бейонсе лежала передо мной на торпеде и тоже дрожала.

Нервничал я жутко, но заметил, что Чик едет осторожнее, чем утром. Он избегал двухполосных улиц и, издалека заметив красный свет, сразу снимал ногу с газа, чтобы долго не торчать на светофоре на виду у прохожих. Один раз нам пришлось остановиться на обочине: пошел дождь, а дворники у нас не работали. К тому времени мы уже почти выехали из Берлина. Лило как из ведра. Впрочем, всего пять минут – грозовой ливень. А после дождя воздух пах офигенски…

Я смотрел, как ветер разгоняет капли на лобовом стекле, впервые чувствуя, как это странно, сидя в чужой машине, рассекать по улицам вечернего Берлина, ехать по аллеям на востоке города, мимо пустынных заправок, по указателям на Вердер. Вдруг из-под черных туч показалось красное солнце. Я больше ничего не говорил, и Чик тоже молчал, и я был счастлив, что он так решительно ухватился за эту вечеринку, на которую я якобы даже не хотел попасть. Три месяца я ни о чем другом не думал – и вот теперь это все-таки случится, и я предстану перед Татьяной в самом смехотворном свете.

Найти нужный дом оказалось совсем несложно. Мы бы довольно быстро отыскали его, даже если б просто проехались по улицам, выходящим к озеру, но сразу после въезда в город увидели парочку на горных велосипедах, навьюченных спальниками – это был Андре и еще какой-то дебил. Чик поехал за ними на безопасном расстоянии, и скоро мы увидели нужный дом. Он был из красного кирпича, весь сад перед ним уставлен великами, с берега озера доносился жуткий визг. И это мы были еще метров за сто! Я съехал со своего сиденья вниз, под торпеду, а Чик опустил стекло, небрежно выставил наружу локоть и проплыл мимо всего сборища со скоростью восемь с половиной километров в час. Примерно дюжина человек стояла перед домом и у открытой двери, со стаканами, бутылками, мобильниками и сигаретами в руках. В саду за домом – толпень народу. Знакомые и незнакомые лица, расфуфыренные девчонки из параллельного класса, и как солнце среди них – Татьяна. Она, кажется, созвала все, что движется, кроме самых отъявленных идиотов и русских, конечно. Дом медленно проплыл мимо. Нас никто не заметил. Тут я сообразил, что у меня совершенно нет плана, как вручить рисунок Татьяне. Я серьезно обдумывал вариант бросить его на ходу из окна. Кто-нибудь его бы, наверняка, нашел и принес ей. Но прежде чем я успел сделать какую-нибудь глупость, Чик остановил машину и вышел. В ужасе я смотрел ему вслед. Не знаю, всегда ли влюбленные ведут себя так по-идиотски, но у меня, кажется, к этому особый талант. Пока я боролся с собой, разрываясь между тем, чтобы полностью спрятаться под торпедой и накрыться курткой, и тем, чтобы перелезть на заднее сиденье и сделать безучастное лицо, из-за краснокирпичного дома в воздух взлетела ракета и взорвалась в небе желтыми и красными брызгами, и почти все побежали в сад смотреть фейерверк. На тротуаре перед домом остался только Андре со своим горным велосипедом и Татьяна, которая вышла его встречать.

И Чик.

Чик в этот момент стоял прямо перед ними. Они уставились на него так, будто не узнали. Хотя, наверное, они действительно его не узнали, потому что Чик нацепил мои солнечные очки. К тому же на нем были мои джинсы и мой серый пиджак. Мы целый день рылись у меня в шкафу, и я подарил Чику три пары штанов, парочку рубашек и свитеров. В результате теперь он выглядел не как последний русский голодранец, а как герой какого-нибудь молодежного сериала. Я вовсе не хочу никого обидеть. Просто в этих шмотках он стал сам на себя не похож, да к тому же в волосах у него было около тонны геля. Я видел, что он заговорил с Татьяной, и что она раздраженно ответила ему. Чик, спрятав руку за спину, махнул мне. Как загипнотизированный, я вылез из машины, а потом – не спрашивайте, что случилось. Я не знаю, что было дальше. Я вдруг оказался около Татьяны с рисунком в руках. Наверно, на меня она смотрела так же раздраженно, как раньше на Чика. Но я этого не видел.

– Вот, – говорю.

– Бейонсе, – говорю.

– Рисунок, – говорю.

– Для тебя, – говорю.

Татьяна уставилась на рисунок и, прежде чем она снова подняла глаза, я услышал, как Чик говорит Андре:

– Не-а, времени нет. У нас еще дела.

Чик толкнул меня в бок и пошел к машине, я – за ним. Мы завелись и отчалили. Я колотил кулаками по торпеде, а Чик включил вторую передачу и свернул на улицу, которая оказалась тупиком.

– Показать тебе кое-что? – спросил он.

Я ничего не ответил. Я все еще не мог говорить.

– Показать тебе кое-что? – повторил Чик.

– Делай, что хочешь! – закричал я. Я чувствовал огромное облегчение.

Чик разогнался и помчался в конец улицы, резко рванул руль вправо, потом влево, дернул ручной тормоз и развернулся прямо посреди улицы на 180 градусов. Я чуть не вылетел из окна.

– Это не всегда получается, – гордо сказал Чик. – Далеко не всегда.

Он пронесся мимо дома из красного кирпича – на этот раз на большой скорости. Боковым зрением я увидел, что Татьяна с Андре все еще стоят на тротуаре. Время как будто остановилось. Татьяна с рисунком в руке, Андре с велосипедом и Натали – она идет к ним через сад.

«Нива» прошла следующий поворот на скорости шестьдесят километров в час. Мои кулаки продолжали колотить по торпеде.

– Газуй! – крикнул я.

– А я что делаю?

– Газуй еще! – заорал я и стал наблюдать за тем, как мои собственные руки молотят по торпеде. Облегчение – не то слово.

18

Я пробежал по темному, узкому коридору, в котором почти ничего нельзя было разглядеть, свернул налево в проход с железными сетками и прислонился спиной к стене – две цистерны и дверной проем в поле зрения. Увидев, как Чик трусцой сворачивает за угол, я сел ему на хвост. Даже со спины было видно, что он абсолютно беспомощен. Но он несся, как сумасшедший, еще минимум три минуты, не замечая, что я сел ему на хвост. Вдруг он остановился на открытой площадке. Я выхватил дробовик и пальнул ему в спину. Взлетел фонтан крови, Чик грохнулся на пол и больше не двигался.

– Черт, – сказал он, – где ты вечно прячешься? Я тебя вообще не вижу.

Я сменил дробовик на пулемет, изрешетил тело и немного попрыгал вокруг.

– Ладно, ладно. Давай, поглумись еще, – Чик запустил новую игру, но это все равно без шансов. Он вообще не представлял план местности. Его можно было часами преследовать, а он ничего не замечал. Так что каждый раз я расстреливал его почем зря. Я чуть не чемпион по Doom, а Чик совсем не умеет играть.

Он принес себе еще пива.

– Ну и когда мы уезжаем? – спросил он.

– Что?

– Когда поедем отдыхать? Здесь все равно делать нечего. Так что поехали отдыхать как нормальные люди.

– Ты о чем?

– Ну, садимся «Ниву» и вперед.

– Нормальные люди поступают не совсем так.

– Но ведь мы бы могли поехать, нет?

– Нее. Давай, жми на старт.

– Почему нет?

– Нет.

– А если я тебя сделаю? – настаивал Чик. – Скажем, если я выиграю одну игру из пяти? Нет, лучше – одну из десяти. Скажем, из десяти.

– Ты и за сотню игр ни разу не выиграешь.

– Один раз из десяти.

Он очень старался. Я засыпал горсть чипсов в рот, подождал, пока он достанет бензопилу, и дал себя расчленить.

– А если серьезно, – сказал я. – Допустим, мы поедем куда-нибудь.

Мы играли почти весь день. Два раза ходили купаться в бассейн. Чик рассказывал мне про своего брата, а потом обнаружил в холодильнике пиво и употребил три бутылки. Я тоже попытался выпить бутылочку. Пиво я пробовал уже много раз, но оно мне никогда не нравилось. Не понравилось и теперь. Но все-таки справиться с тремя четвертями бутылки мне удалось. Впрочем, пиво на меня совсем не действовало.

– А если они заявят в полицию?

– Не заявят. Если б они собирались это сделать, давно бы сделали, и полиция была бы уже здесь. Они даже не в курсе, что «Нива» краденая, и видели нас максимум секунд десять. Скорее всего, думают, что это машина моего брата или типа того.

– А куда ты вообще хочешь поехать?

– Да все равно…

– Когда куда-нибудь едешь, неплохо бы знать, куда именно.

– Ну, можно навестить моих родственников. У меня дед в Валахии.

– И где он живет?

– Как «где живет»? В Валахии.

– Где-то поблизости или как?

– Чего?

– Или где-то далеко?

– Да не где-то далеко он живет, черт дери! А в Валахии.

– Так это одно и то же.

– Что одно и то же?

– «Где-то далеко» и «в Валахии» – одно и то же.

– Не понял.

– Да черт, это ж просто слово, – сказал я и допил свое пиво. – «Валахия» – это просто слово такое! Типа как «Тмутаракань» или «Мухосранск».

– Моя семья происходит оттуда.

– Я думал, ты из России.

– Да, но часть родственников у меня из Валахии. Дед. Сестра деда, прадед и… Что в этом смешного?

– Это все равно, как если бы у тебя дед жил в Мухосранске или в Тмутаракани.

– А что в этом смешного?

– Черт, да нет никакого Мухосранска! «В Мухосранске» значит «у черта на рогах». И Валахии нет. Когда говорят, что кто-то живет в Валахии, это означает, что этот кто-то живет в пампасах.

– А что, пампасов тоже нет?

– Нет.

– Но мой дед там живет.

– В пампасах?

– Ты бесишь, правда! Мой дед живет где-то в жопе мира, в стране под названием Валахия, и мы туда завтра поедем.

Он посерьезнел, и я – тоже.

– Я знаю сто пятьдесят стран мира со столицами, – сказал я и отхлебнул из бутылки Чика. – Валахии не существует.

– Дед у меня крутой. Он носит по две сигареты за ухом. У него всего один зуб. Я был там лет в пять или типа того.

– А кто ты вообще? Русский? Или валахец? Или что?

– Немец. У меня паспорт есть.

– Но откуда ты?

– Из Ростова. Это в России. Но родственники у меня есть всякие. Поволжские немцы. Этнические немцы. А еще банатские швабы, валахи, цыганские евреи…

– Кто?

– Что «кто»?

– Цыганские евреи?

– Ну да. И швабы, и валахи…

– Такого не бывает.

– Чего не бывает?

– Цыганских евреев. Это чушь. Ты все время несешь какую-то чушь…

– Вовсе нет.

– Цыганские евреи – это все равно что французские англичане! Такого не бывает.

– Ну да, никаких французских англичан нет, – сказал Чик. – А французские евреи есть. И цыганские евреи тоже есть.

– Жидоцыгане.

– Именно. Они носят такую штуку на голове, ездят по России и продают ковры. Ну знаешь, эти… с такой смешной штукой на голове. Как это? Кипа! С кипой на голове.

– Какая к черту кипа! Это все бред собачий.

– Ты что, не знаешь тот фильм с Жоржем Азнавуром? – Чику очень хотелось доказать мне, что все это правда.

– Фильм – это фильм, – парировал я. – А в реальной жизни можно быть либо евреем, либо цыганом – но не одновременно.

– Черт дери, цыгане – это не религия. А евреи – религия. Цыгане – это у которых нет домов.

– У которых нет домов, это – так, на секундочку! – берберы.

– Берберы – это вообще ковры, – возразил Чик.

Я надолго задумался, а когда наконец спросил Чика, действительно ли он цыганский еврей, он с серьезным видом кивнул, и тут я ему поверил.

Но во что я все равно не поверил, так это в этот бред про его деда. Потому что я прекрасно знал, «Валахия» – это просто такое слово. Я сотней разных способов пытался доказать ему, что Валахии не существует, и чувствовал, что мои слова становятся убедительнее, если подкреплять их широкими жестами. Чик тоже размахивал руками, а потом пошел взять еще пива и спросил, буду ли я тоже. Но пиво на меня не действовало, и я попросил принести мне колы.

Растроганно я следил за мухой, которая ползала по столу. У меня было такое ощущение, будто и муха растрогана тем, что я растроган. Я, правда, еще никогда в жизни ни с кем так душевно не разговаривал. Чик поставил на стол две бутылки и сказал:

– Вот увидишь. Там мой дед, сестра деда, два кузена и четыре кузины. А кузины у меня красивые, как орхидеи – вот увидишь!

Я уже и впрямь начал подумывать о поездке. Но как только Чик ушел, кузины и все прочее растаяло в тумане и исчезло, и осталось только гадкое чувство. Такое гадкое, что прям выть хотелось… Не из-за Чика, конечно. Из-за Татьяны. Из-за того, что я совершенно не знаю, что она теперь обо мне думает, и, может быть, никогда не узнаю. В этот момент я бы действительно многое отдал, чтобы оказаться в Валахии или еще где-нибудь, подальше от Берлина.

Прежде чем лечь спать, я опять включил компьютер, и обнаружил четыре мейла от отца, который жаловался, что мобильник у меня выключен, и я не подхожу к телефону внизу. Нужно было еще выдумать какую-нибудь отговорку и доходчиво объяснить, что у меня здесь все суперкруто. Как, впрочем, и было на самом деле. Но отвечать на отцовские письма не было никакого настроения, да и в голову ничего не приходило. Так что я параллельно открыл Википедию и набрал там слово «Валахия». А вот после этого действительно задумался.

19

Ночь на воскресенье. Четыре часа. Чик сказал, что это лучшее время. Четыре часа утра. Я почти не спал, только подремал полночи и моментально проснулся, услышав шаги на террасе. Я побежал открывать дверь – на пороге в сумерках стоял Чик с холщовым рюкзаком на плече. Разговаривали мы шепотом, хотя было и незачем. Чик оставил рюкзак у нас в коридоре, и мы выступили в поход.

На обратном пути из Вердера он поставил «Ниву» туда, где, по его словам, она всегда стояла. Это всего в десяти минутах от нашего дома. Прямо перед нами в сторону центра города пробежала лиса. Мимо с шумом проехала поливальная машина. Старушка, громко кашляя, шла нам навстречу. Вообще-то в ночи мы выглядели куда подозрительнее, чем днем. Метров за тридцать до «Нивы» Чик сделал мне знак остановиться. Я вжался в кустарник изгороди и стал слушать, как колотится у меня сердце. Чик вытащил из кармана желтый теннисный мячик. Он прижал его к замочной скважине на дверце «Нивы» и стукнул ладонью сверху. Я терялся в догадках, зачем это нужно, но Чик шепнул: «Профи в деле!», открыл дверь и тут же махнул мне рукой, чтобы я залезал внутрь.

Потом он снова покопался в проводах, завел мотор и попытался выехать с парковочного места, расталкивая бамперами машины впереди и сзади нас. Я сидел, съежившись на переднем сиденье рядом с Чиком, и разглядывал теннисный мяч. Абсолютно обычный теннисный мяч, только с дыркой диаметром в палец.

– И что, так можно с любой машиной?

– Не с любой. Только если центральный замок. Делаешь вакуум – и все.

Он пытался выскрести машину с парковочного места, а я крутил и сжимал мячик в руках, ничего не понимая. «Русские», – подумал я.

Через десять минут мы уже грузили вещи в машину. У нас есть прямой ход из дома в гараж, и мы стащили туда все, что нам казалось хоть как-то разумным взять. Прежде всего, взяли хлеб, консервы, хрустящие хлебцы и то, что можно на все это мазать – плавленый сыр, джем, паштет и всякое такое. Мы рассудили, что в поездке иногда будем есть. А для этого нам, конечно, понадобятся тарелки, ложки и ножи. Еще мы взяли трехместную палатку, спальные мешки и пенки. Правда, пенки мы тут же выложили и положили вместо них надувные матрасы. Сначала мы полдома снесли в машину, а потом начали все выбрасывать – большинство вещей совершенно не нужны. Мы таскали эту кучу вещей туда-сюда. Например, поспорили, надо ли брать ролики. Чик считал, что они могут понадобиться, если у нас закончится бензин – чтобы доехать до заправки. А я говорил, что в таком случае можно сразу брать складной велосипед или уж вообще путешествовать на велосипедах. В конце концов, мы придумали взять с собой ящик воды. Как потом оказалась, это было самой лучшей или вообще единственной разумной нашей идеей. А все остальное было совершенной фигней: мы взяли бадминтонные ракетки, огромную кипу манги, четыре пары обуви, отцовский ящик с инструментами и шесть замороженных пицц. Чего мы не стали брать, так это мобильников.

– Чтобы всякие говнюки не определили, где мы находимся, – объяснил Чик.

И дисков мы тоже не взяли. В машине были огромные колонки, но проигрыватель только кассетный – он был обит войлоком и прикручен под бардачком. Честно сказать, я был даже рад, что не буду слушать Бейонсе еще и в машине. Двести евро мы, конечно, взяли с собой, и все остальные мои деньги тоже, хотя мне было не совсем ясно, что мы с ними собираемся делать. Мне представлялось, что мы поедем по безлюдным просторам, чуть ли не по пустыне. Я не посмотрел в Википедии подробно, что там творится вокруг Валахии. Но я сомневался, чтоб жизнь там кипела.

20

Я выставил руку из окна, а голову положил на руку. Мы ехали со скоростью 30 километров в час среди полей и лугов, над которыми медленно вставало солнце, где-то за Рансдорфом. Это было самое прекрасное и самое странное, что со мной когда-либо происходило. Что в этом было такого странного, трудно сказать, потому что мы всего лишь ехали на машине, а я уже кучу раз в жизни ездил на машине. Но одно дело, когда рядом сидят взрослые и разговаривают о разных видах бетона и Ангеле Меркель, и совсем другое – когда они рядом не сидят и никто не разговаривает. Чик тоже выставил левую руку из окна со своей стороны, а руль держал правой. Мы взбирались на небольшой пригорок, и ощущение было такое, будто «Нива» сама по себе катится среди полей – это совсем другая езда, другой мир. Все казалось больше, краски – ярче, звуки – как в Dolby Surround, и я, честно сказать, не удивился бы, если б перед нами сейчас возник Тони Сопрано, динозавр или космический корабль.

Мы съехали с прямого выезда из Берлина, оставив позади набирающее обороты утреннее движение, и рассекали теперь по пригородам, выбирая второстепенные шоссе и пустынные проселочные дороги. И тут вдруг выяснилось, что у нас нет карты. Только схема дорог Берлина.

– Карты – это для слабаков, – заявил Чик, и, конечно, был прав. Но как добраться до Валахии, если не знаешь даже, где находится Рансдорф? В общем, начала вырисовываться небольшая проблема. Поэтому для начала мы просто решили ехать на юг. Ведь Валахия – в Румынии, а Румыния – на юге.

Следующая трудность заключалась в том, что мы не знали наверняка, где юг. Еще до полудня на небе появились плотные грозовые тучи и закрыли солнце. Жара была – не меньше сорока градусов. Воздух был еще раскаленнее и душнее, чем вчера.

У меня был такой маленький компас-брелок – я его когда-то вытащил из автомата со жвачкой, – но в машине он упорно не желал показывать на юг. Да и снаружи показывал, куда заблагорассудится. Мы специально остановились, чтобы удостовериться в этом. А когда я залезал обратно в машину, то заметил, что под резиновым ковриком у меня под ногами что-то лежит. Аудиокассета. На ней было написано: «The Solid Gold Collection. Ричард Клайдерман». Оказалось, что там даже не музыка, а так – бренчанье на пианино, Моцарт всякий. Но ничего другого у нас все равно не было. Мы надеялись, что на кассете может еще оказаться что-нибудь приличное, поэтому прослушали все до конца. Сорок пять минут. Блин. Но должен признаться: как следует протошнившись по поводу Кляйдермяна и его музыки, мы послушали и вторую сторону, где оказалось то же самое. Но это все-таки лучше, чем ничего. Серьезно, я не стал говорить этого Чику, да и сейчас мне не особо приятно об этом вспоминать, но все это минорное говно страшно меня загрузило. Я стал думать о Татьяне и о том, как она посмотрела на меня, когда я ей вручал рисунок. А потом мы понеслись по автобану под «Балладу для Аделины».

На самом деле мы как-то запутались на подъездах к автостраде, и Чик, который водить в общем-то более-менее умел, но на немецкий автобан еще никогда выезжал, яростно вцепился баранку. Когда после съезда нужно было влиться в поток, он затормозил и остановился, потом снова подбросил газа, потом снова затормозил, некоторое время катился со скоростью пешехода по полосе торможения, и только потом ему удалось перестроиться влево. К счастью, в нас никто не въехал. Я изо всех сил упирался ногами в пол и думал, что если мы сейчас умрем, это будет из-за Кляйдермяна и его пианино. Но мы не умерли. Бренчание становилось все более и более одухотворенным, и мы с Чиком сошлись на том, что нужно валить с автобана на ближайшем съезде и дальше ехать только по тихим шоссе и проселкам. Тут случилась еще одна неприятность: на дороге слева от нас внезапно появился какой-то мужик на черном «мерседесе». Он пялился на нас и яростно жестикулировал, как будто пытаясь что-то нам втолковать. Сначала он вроде показывал цифры пальцами, потом вытащил мобильник, и вид у него был такой, будто он записывает наш номер. Я от страха чуть в штаны не наложил, а Чик только пожал плечами: мол, он благодарен этому типу, обратившему наше внимание на то, что мы до сих пор едем с включенными фарами. Потом мы потеряли его в потоке машин.

Чик действительно выглядел немного старше своих четырнадцати. Но уж точно не на восемнадцать. Правда, мы не знали, как он выглядит на скорости и через грязные стекла. Чтобы это проверить, мы поставили парочку экспериментов на пустой дороге между полей. Я стоял на обочине, Чик раз двадцать проезжал мимо меня, а я смотрел, при каком раскладе у него самый взрослый вид. Он клал спальник на сиденье, чтобы быть повыше, надевал мои солнечные очки, поднимал их на лоб, брал в рот сигарету, а под конец даже приклеил себе пару кусочков черной изоленты на лицо, чтобы изобразить бородку в стиле Кевина Кураньи. Но выглядел Чик при этом вовсе не как Кевин Кураньи, а как четырнадцатилетний мальчишка, налепивший себе изоленту на лицо. В конце концов, он отлепил все это художество и приляпал маленький квадратный кусочек ленты под нос. С этой штукой Чик стал похож на Гитлера, но с расстояния это выглядело действительно лучше всего. А так как мы были еще только в Бранденбурге, политических конфликтов в связи с этим можно было не опасаться.

Но проблема с выбором направления оставалась. Нам попадались указатели на Дрезден. Дрезден, я почти уверен, находится на юге, и мы для начала решили ехать в ту сторону. Но когда нужно было выбирать между двумя дорогами, мы по возможности выбирали ту, где было меньше машин, а там быстро становилось очень мало указателей, а те, что были, указывали направление на ближайшие деревни, а не на Дрезден. На юг – это на Буриг или на Фрайенбинк? Пришлось кинуть монетку. Чику страшно понравилось кидать монетку, и он сказал, что дальше мы будем выбирать дорогу только так. Орел – направо, решка – налево, ребро – прямо. Естественно, монетка никогда не вставала на ребро, поэтому ехать вперед не удавалось вовсе. Скоро мы бросили это дело с монеткой и стали просто поочередно сворачивать направо-налево-направо-налево. Это была моя идея, но она оказалась не лучше. Может показаться, что если все время попеременно сворачиваешь то направо, то налево, не может выйти, что ездишь кругами. Но нам это как-то удалось. Когда мы в третий раз оказались перед указателем, где налево был Макграфписке, а направо – Шпреенхаген, Чик придумал ехать только в направлении тех населенных пунктов, названия которых начинаются с букв «М» или «Ч», но таких было определенно недостаточно. Тогда я предложил ехать в сторону только тех мест, количество километров до которых – простое число. Но мы тут же неправильно свернули около указателя «Бад Фрайенвальде, 51 км», а когда это до нас дошло (семнадцать на три), мы были уже где-то далеко.

Наконец сквозь тучи проглянуло солнце. Посреди кукурузного поля дорога разветвлялась. Резко налево шла булыжная дорога, направо – грунтовая. Мы заспорили, какая из них ведет на юг. Солнце стояло еще не совсем в зените, не было и одиннадцати.

– Юг там, – сказал Чик.

– Там восток.

Мы вышли из машины и съели по паре шоколадных печенюшек, которые уже наполовину растаяли. Насекомые в кукурузном поле гудели оглушительно.

– Знаешь, что стороны света можно определять с помощью часов? – Чик снял свои часы. Старой российской модели, их нужно заводить вручную. Чик держал часы на вытянутой руке между нами, но я не знал, как с их помощью определить сторону света, и он тоже. Нужно как-то направить одну стрелку на солнце, и тогда вторая укажет на север, что-то в этом роде. Но около одиннадцати обе стрелки указывают на солнце, а там уж точно не север.

– Может, стрелки как раз на юг и указывают? – сказал Чик.

– А в полдвенадцатого юг будет тогда с другой стороны?

– Может, это из-за летнего времени. Может, летом этот фокус не проходит. Давай я переставлю на час назад.

– И что это изменит? За час стрелка проходит весь круг. А стороны света ведь не вращаются туда-сюда.

– Но если компас вращается, может, это волчковый компас?

– Волчковый компас!

– Что, никогда о таком не слышал?

– Слышал. Он еще гирокомпас называется. К волчкам никакого отношения не имеет, и сам не вертится, – сказал я. – Он имеет отношение к спирту. У него спирт внутри.

– Что за бред?

– Я об этом в одной книжке читал. Они там плывут на корабле, и один матрос разбивает компас, потому что он алкоголик. Ну, и они совсем перестают понимать, где находятся.

– Что-то это не очень похоже на книгу, которой можно доверять.

– Вполне можно. Книжка называлась, кажется, «Морской лев» или «Морской волк».

– Ты имеешь в виду – «Степной волк». Там еще про наркотики. Такие книжки читает мой брат.

– «Степной волк»[4] – это вообще-то группа такая, – ответил я.

– Ладно, раз мы не знаем точно, где юг, просто поедем по грунтовке, – сказал Чик, надевая обратно часы. – Там спокойнее.

Как всегда, он был прав. Это было хорошее решение. За целый час нам не встретилось ни одной машины. Мы оказались в таком месте, где домов не видно было даже на горизонте. А на поле лежали тыквы размером с гимнастический мяч.

21

Подул ветер, а потом снова стих. Солнце опять скрылось за темными тучами, и на лобовое стекло упали две дождевые капли. Капли были такие большие, что намочили почти все стекло. Чик поехал быстрее, высокие деревья склонялись под натиском ветра, и вдруг порыв отбросил нашу машину чуть ли не на другую сторону дороги. Чик свернул на ухабистую дорожку между двумя пшеничными полями. Фортепиано забренчало драматичнее. Через километр дорожка оборвалась прямо посреди поля.

– Ну нет, назад я возвращаться не буду, – сказал Чик и, не притормаживая, поехал вперед. Стебли застучали по кузову и дверям. Машина покатилась по пшеничному полю, Чик включил пониженную передачу и прибавил газу. Мотор заревел, и мы поплыли вперед, как ледокол, носом рассекая море желтых колосьев. «Нива» издавала странные звуки, но пересекла пашню без особого труда. Только ориентироваться в поле было сложно, потому что из-за колосьев практически ничего не видно – никакого горизонта. Третья дождевая капля упала на лобовое стекло. Рельеф поля слегка шел вверх. Мы поворачивали туда-сюда и выписывали кренделя, то и дело натыкаясь на борозды, которые сами же сделали минуту назад. Я предложил Чику попытаться написать в поле наши имена, чтобы их можно было прочесть с вертолета или увидеть потом на Google Earth. Но мы тут же запутались, едва начав рисовать поперечную палочку от «Ч». Тогда мы стали просто ездить по полю, потихоньку взбираясь на холм, а когда залезли на самый верх, поле вдруг закончилось. Чик затормозил в последний момент. Зад машины стоял еще в пшенице, а капот высунулся наружу. Перед нами лежало сочно-зеленое коровье пастбище, резко уходящее вниз, и открывался вид на бесконечные поля, рощицы, узкие дорожки, холмы, горы, луга и лес. На горизонте громоздились тучи. На колокольне далекой церкви горел отблеск солнца, стояла мертвая тишина. Четвертая капля разбилась о стекло. Чик заглушил мотор. Я выключил Клайдермана.

Несколько минут мы просто сидели и смотрели. Небольшие светлые облака проплывали под черными тучами. Сине-серые вуали лежали над дальними и ближними холмами. Облака поднимались и волной катились на нас.

– День независимости[5], – сказал Чик.

Мы достали хлеб, колу и джем, и пока занимались устройством пикника в машине, снаружи стемнело. Только недавно перевалило за полдень, но темно стало, как ночью. Тут я увидел, как посреди пастбища упала корова. Я сначала решил, что мне показалось, но Чик тоже это видел. Все остальные коровы повернулись задом к ветру, а эта просто шмякнулась на траву. А потом ветер вдруг стих – так же внезапно, как и поднялся. С минуту ничего не происходило, стало так темно, что невозможно было разглядеть надпись на бутылке колы. Потом нам будто плеснули на стекло ведро воды, и – дождь полил стеной.

Это продолжалось несколько часов. Громыхало, сверкало и лило. Ветка толщиной в руку, прямо с листьями, пролетела через долину, как будто какой-то ребенок запускал змея. Когда вечером дождь наконец прекратился, и мы вылезли из машины, оказалось, что все пшеничное поле полегло, а луга перед нами превратились в болото. Ехать дальше было нельзя – мы бы завязли. Поэтому первую ночь нашего путешествия мы провели на вершине холма. Спать на сиденьях в машине не очень-то удобно, но учитывая, как все вокруг развезло, других вариантов не было.

22

Я почти не спал. И это хорошо, потому что на рассвете я заметил в долине крестьянина на тракторе. Не знаю, видел ли он нас, но я на всякий случай разбудил Чика. Чик тут же завел мотор, и мы не то чтобы поехали, а скорее стали сползать задом с холма. Так, по пшеничному полю, мы выползли обратно на дорогу и двинулись в путь.

Шоколадное печенье затвердело и снова стало съедобным. Мы позавтракали им, а потом Чик стал учить меня водить машину на лугу на опушке леса. Сначала я был не в восторге от этой затеи, но Чик сказал, что глупо красть машины, если не умеешь ездить. Кроме того, он был уверен, что я просто трушу. И был прав.

Чик устроил для меня демонстрационный заезд, чтоб я внимательно смотрел, что он там на самом деле делает, на какую педаль нажимает, как переключает передачи. Конечно, я уже сотни раз все это видел, когда ездил с родителями, но никогда особо за этим не следил. Я даже точно не знал, где какая педаль.

– Слева сцепление. Ты его медленно отпускаешь, подбрасываешь газку и – понимаешь? Понимаешь?

Конечно, я ни черта не понимал. Медленно отпускать? Подбрасывать газку? Чик мне объяснил.

Чтобы тронуться, нужно включить первую передачу. Для этого надо левой ногой нажать на сцепление, правой – легонько на педаль газа, и одновременно отпускать сцепление. Тронуться – это самое сложное. Попытки с двадцатой мне удалось сдвинуть «Ниву» с места, но это меня так удивило, что я тут же снял обе ноги с педалей – машина дернулась и заглохла.

– Просто снова жми на сцепление, тогда не заглохнет. И когда тормозишь тоже: всегда одновременно нужно жать на сцепление, а то заглохнет.

Но до торможения я добрался не сразу. На педаль тормоза нужно нажимать тоже правой ногой, с этим поначалу мне было никак не справиться. Почему-то нажимать на тормоз хотели сразу обе мои ноги. А когда у меня, наконец, получилось сделать так, чтоб машина ехала, и мне удалось проползти на первой передачи вокруг луга – вот это было круто! «Нива» слушалась меня! Когда я поехал быстрее, мотор начал рычать, и Чик сказал, что нужно нажать на сцепление и подержать его секунды три. Я так и сделал, а Чик включил мне вторую передачу.

– А теперь еще газку! – сказал Чик, и я полетел со скоростью тридцать километров в час. К счастью, луг был очень большой. Я потренировался пару часов: столько мне понадобилось, чтобы научиться самостоятельно трогаться, разгоняться до третей передачи и снижать скорость так, чтобы машина постоянно не глохла. Я весь взмок, но прекращать не хотел. Чик лежал на надувном матрасе на опушке леса и загорал. За весь день мимо прошли только два человека, которые не обратили на нас никакого внимания. В какой-то момент я остановился около Чика и спросил, как замыкать провода, чтобы завести машину. Научившись ездить, я захотел разобраться и во всем остальном.

Чик поднял солнечные очки на лоб, сел на водительское место и обеими руками влез в пучки проводов.

– Так, сюда бросаем плюс от аккумулятора, пятнадцатую клемму соединяем с тридцаткой. Вот этот толстый провод. Да, он должен быть толстый. Зажигание, значит, включается. Теперь пятидесятку бросаем, это к реле стартера – и все.

– А что, с любой машиной так можно?

– Ну, лично я только с этой знаком. Но брат говорит – да. Главное – пятнашка, тридцатка и пятидесятка.

– И все?

– Нужно еще замок на руле убить. Но это вообще фигня. Ногой шмяк – и готово. Ну и запитать бензонасос, конечно.

Конечно, «запитать бензонасос». Я не стал ничего говорить. На физике мы кое-что изучали про электрический ток. Что там есть плюс и минус, что электроны бегут по проводам и всякое такое. Но, судя по всему, все это не имело никакого отношения к тому, что происходило внутри нашей «Нивы». Все эти «бросить плюс от аккумулятора» и «соединить пятнашку с тридцаткой» звучали так, будто в машине тек какой-то совсем другой ток, не такой, как в проводах на уроках физики, словно мы оказались в каком-то параллельном мире. Хотя, наверное, это уроки физики были в параллельном мире. Потому что у Чика все работало, а значит, он был прав.

23

Чик снова рулил. После того как мы проехали мимо кафе-пекарни в какой-то деревушке, нам обоим страшно захотелось кофе. Мы припарковали машину в кустах за деревней и пешком вернулись к пекарне. Там мы купили кофе и булочек с сыром и ветчиной. Но в тот самый момент, когда я как раз собирался откусить от своей булочки, кто-то за моей спиной произнес:

– Клингенберг, как тебя сюда занесло?

Лутц Хеккель, слон на спичечных ножках, сидел за столиком сзади нас. Рядом с ним – еще один необъятный слон на спичечных ножках и слониха чуть поменьше с ногами-колоннами.

– Ой, и монгол тоже тут! – удивленно воскликнул Хеккель. Его тон не оставлял никаких сомнений в том, какого он мнения о монголах вообще и о Чике в частности.

– Родственников навещаем, – бросил я и тут же отвернулся. Пускаться в объяснения не хотелось.

– Не знал, что у тебя тут родственники.

– У меня, – объявил Чик и поднял стакан с кофе в его сторону, типа «твое здоровье». – Тут в Цвитове лагерь для мигрантов.

Не припомню, чтоб Хеккель был на вечеринке у Татьяны, но следующее, что он спросил, это – как мы сюда добрались. Чик стал заливать что-то про велопоход.

– Однокашники что ль? – услышал я голос большого слона, а потом долго ничего больше не слышал. Через несколько минут по столику лязгнули ключи от машины, скамейка с шумом отодвинулась, и Хеккель-отец проковылял на своих спичках мимо нас внутрь кафе. Вышел он с огромным пакетом булочек с сыром и ветчиной, четыре штуки положил нам на столик и гаркнул:

– Перекусите хорошенько, и чтоб все спорилось у наших доблестных лисапедистов!

Он постучал костяшками пальцев по дереву, и вся слоновья семья заковыляла через площадь прочь.

– Уф, – выдохнул Чик, а я даже и не знал, что сказать. Мы еще долго сидели перед этой пекарней. Кофе после этого был очень в тему, да и булочки тоже.

Каждые полчаса на площадь заруливал автобус с туристами. Где-то на холме над деревней была небольшая крепость. Чик сидел спиной к остановке, а мне приходилось смотреть на толпы стариков, которые вываливались из этих автобусов. Сплошь старики. Все в коричневой или бежевой одежде, со смехотворными панамками на голове. Проходя мимо нас – там был небольшой подъемчик, – они пыхтели так, будто только что пробежали марафон.

Мне никогда не удавалось представить, что я сам когда-нибудь стану таким бежевым стариком. А при этом все старики, которых я знал, были такими бежевыми. И старухи тоже. Все бежевые. Ужасно сложно вообразить, что эти старушки когда-то были молодыми. Что когда-то им было столько, сколько Татьяне, что они прихорашивались по вечерам и ходили на танцы, где их называли, скажем, красотками или еще как-нибудь в этом духе – лет пятьдесят или сто назад. Ну, не всех, конечно. Некоторые, наверное, и тогда были скучными и уродливыми. Но даже эти скучные и уродливые, наверняка, чего-то хотели от жизни, строили какие-то планы на будущее. И нормальные, не уродливые, тоже строили планы на будущее и уж точно не собирались превращаться в бежевых старушек. Чем дольше я думал об этих стариках, которые приезжали сюда на автобусах, тем хуже мне становилось. Больше всего меня угнетала мысль о том, что среди этих пенсионерок должны быть и те, которые в юности не были ни скучными, ни уродливыми. Наверное, среди них есть и бывшие самые красивые девчонки в параллели, в которых все были влюблены и из-за которых кто-то семьдесят лет назад сидел на своей индейской башне и ждал, когда в их комнате загорится свет.

Эти девушки тоже сделались бежевыми пенсионерками, и их стало невозможно отличить от других бежевых старушек. У всех теперь была одинаково серая кожа, толстые носы и уши, и это так загрузило меня, что мне стало совсем плохо.

– Псст! – шикнул Чик, глядя куда-то мимо меня. Я проследил его взгляд и обнаружил двух полицейских, которые шли вдоль ряда припаркованных машин и внимательно разглядывали номера. Ни слова не говоря, мы взяли свои картонные стаканы с кофе и, стараясь не привлекать внимания, прогулочным шагом направились обратно к кустам, где стояла наша «Нива». Из деревни мы выехали той же дорогой, что приехали утром, выбрались на шоссе, разогнались под сотню и рванули прочь. Спорить о планах на ближайшее будущее не приходилось.

В каком-то перелеске мы нашли парковку, где люди оставляли машины, чтоб пойти погулять. К счастью, там стояло довольно много машин. Однако найти машину, с которой можно скрутить номера, оказалось не так просто – у большинства номера вообще не на винтах крепились. В конце концов, мы отыскали старый «Фольксваген Жук» с мюнхенскими номерами, и на их место прикрутили железки с «Нивы» в надежде, что хозяин не сразу заметит подмену.

Мы пронеслись пару километров по узкой дорожке через поля, потом завернули в какой-то бескрайний лес и припарковали «Ниву» около заброшенной лесопилки. Упаковали рюкзаки и пошли бродить по лесу.

Мы вовсе не собирались бросать машину на произвол судьбы, но ехать было как-то стремно, хоть мы и сменили номера. Поэтому мы решили, что лучше, чтобы «Нива» некоторое время не появлялась на дорогах. Провести денек-другой в лесу, а потом вернуться и посмотреть, как дела – план был такой. Хотя до настоящего плана это не дотягивало. Мы ведь даже не были уверены, что полиция искала именно нас, и не знали, будут ли продолжаться поиски через пару дней.

Мы долго взбирались в горку. Наверху лес стал редеть. Там была обнесенная невысокой стенкой смотровая площадка, откуда открывался классный вид на окрестности. Но самое классное было то, что там стоял киоск, в котором можно было купить воды, или шоколадку, или мороженое. В общем, с голоду тут не умрешь, и мы решили остаться где-нибудь неподалеку от этого киоска.

Чуть ниже по склону горы мы заметили поляну, где отыскали тихое местечко за огромными кустами бузины. Там мы загорали и дремали – так прошел весь день. На ночь мы как следует подкрепились сникерсами и колой, а потом залезли в спальники и стали слушать, как стрекочут цикады. Целый день мимо шастали походники с велосипедистами, и даже автобусы проезжали – куча народу хотела насладиться окрестным пейзажем. Но как только стало смеркаться, никто больше не появлялся. Мы остались одни на горе. Все еще было тепло, чуть ли не жарко. Чик, щедро нагелив себе волосы, все-таки выцыганил у продавца в киоске две бутылки пива и теперь отковыривал с них крышки зажигалкой.

Звезд над нами становилось все больше. Мы лежали на спине, смотря, как между небольшими звездами появлялись маленькие, а между маленькими – совсем крошечные, и чернота как будто уносилась все дальше.

– Потрясающе, – сказал Чик.

– Да, – отозвался я, – потрясающе.

– Это намного круче, чем кино. Хотя кино – это тоже круто. Смотрел «Войну миров»?

– Конечно.

– А «Звездный десант»?

– Это где обезьяны?

– Не, там насекомые…

– А в конце такой типа мозг? Огромный жук-супермозг с такими… с такими склизкими штуковинами?

– Да!

– Потрясающий фильм.

– Да, потрясающий. Представь себе, где-то там наверху, на одной из этих звезд, все так и есть! Там действительно живут огромные насекомые, и в этот самый момент происходит жуткая битва за космическое господство – и никто об этом не знает.

– Никто, кроме нас, – отозвался я.

– Точно. Кроме нас.

– Но об этом знаем только мы. Даже насекомые не знают, что мы знаем.

– А серьезно – ты в это веришь? – Чик поднялся на локте и посмотрел на меня. – Ты веришь, что там еще что-то есть? Ну, не обязательно насекомые. Но – что-то?

– Не знаю. Я слышал, что это можно посчитать. Вероятность, что там что-то есть, жутко мала, но Вселенная бесконечно огромна, и если помножить жутко малое на бесконечно огромное, то получится какое-то число. Это и будет количество планет, где что-то есть. Ведь тут же все получилось. Так что где-то там наверху, наверняка, есть огромные насекомые.

– Я тоже так думаю! Совершенно так же! – Чик снова лег на спину и стал напряженно вглядываться в небо. – Потрясающе, да? – сказал он.

– Да, потрясающе.

– Просто в голове не укладывается…

– А представляешь, у этих насекомых есть свое насекомье кино! Они там на своей планете снимают фильмы, и кто-нибудь сейчас смотрит фильм про двух мальчишек, живущих на Земле, которые угнали машину.

– И это настоящий ужастик! – отозвался Чик. – Мы кажемся этим насекомым отвратительными, потому что мы не склизкие.

– Но все считают, что это только фантастика, и на самом деле нас совсем не существует. Люди и машины – это же полная чушь! В это у них никто не верит.

– Кроме двух юнцов! Они в это верят. Двое юных насекомых, которые где-то учатся и как раз угнали военный вертолет. Летают вокруг своей насекомьей планеты и думают то же самое, что и мы. Они думают, что мы существуем, потому что мы думаем, что они существуют.

– Потрясающе!

– Да, потрясающе.

Я смотрел на эти непостижимо бесконечные звезды, и мне стало как-то не по себе. Я был растроган и испуган одновременно. Думал об этих насекомых, которые теперь сделались для меня чуть ли не видимыми в своей маленькой мерцающей галактике, а потом повернулся к Чику. Он посмотрел на меня, прямо мне в глаза, и сказал, что это все просто потрясающе. Так и было. Это все действительно было потрясающе.

Цикады стрекотали всю ночь.

24

Проснувшись утром, я обнаружил, что остался один. Огляделся. По поляне стелился легкий туман, Чика – ни следа. Но раз его матрас был на месте, я решил пока особо не беспокоиться. Попытался поспать еще немного, но скоро беспокойство заставило меня встать. Я пошел на смотровую площадку и внимательно посмотрел во все стороны. Кроме меня на этой горе не было ни души. Киоск был еще закрыт. Солнце напоминало красный персик в миске с молоком. С первыми лучами солнца на гору стала взбираться первая группа велосипедистов, а потом не прошло и десяти минут, как на склоне появился Чик. У меня как груз с плеч свалился. Оказывается, он просто ходил вниз к лесопилке посмотреть, на месте ли наша «Нива». «Нива» была на месте. Мы чуток посовещались и все-таки решили ехать дальше прямо сейчас, потому что ждать было как-то бессмысленно.

Между тем велосипедисты расположились рядом с нами на стене – около дюжины мальчишек и девчонок нашего возраста и один взрослый. Они завтракали и тихо переговаривались. Выглядели они как-то странно. Для классного выезда их было слишком мало, для семьи – слишком много, для приюта для умственно отсталых на выезде – слишком хорошо одеты. Но что-то с ними было не так. Эти ребята были одеты в такие шмотки… Без всяких там лейблов, но выглядели они вовсе не дешево. Наоборот, слишком дорого и как-то… дебильно. У них были очень, ну очень чистые лица. Не знаю, как бы это описать, но лица у них были какие-то… чистые. А самое странное – их сопровождающий: он разговаривал с ними, как подчиненный с начальниками. Чик поинтересовался у одной из девчонок, из какой психушки они сбежали, и та ответила:

– Не из какой! Мы – «Знать Германии за велокатание».

Она сказала это очень серьезно и очень вежливо. Может, конечно, хотела пошутить, и это был веловыезд сельской школы клоунов.

– А вы – что? – спросила она.

– Что мы?

– У вас тоже велопоход?

– Нет, мы автомобилисты, – ответил Чик.

Девочка повернулась к парню, который сидел рядом с ней, и сказала:

– Ты был неправ. Они автомобилисты.

– А вы кто на самом деле? Знать Германии за велокатание?

– Что же в этом такого примечательного? Разве «автомобилист» звучит менее странно?

– Нет, но – знать Германии за велокатание?

– Да. А для вас подошло бы название «Пролетариат – моторам рад».

Черт, ну и перло же ее! Видно, сельская школа клоунов перед выездом знатно накурилась травы. Чем они занимались на горе, мы так и не выяснили. А чуть позже мы уже на машине обогнали всю эту компанию, рассекая по шоссе. Та девчонка помахала нам, и мы помахали в ответ. По крайней мере, про велики она правду сказала. К тому времени мы опять стали чувствовать себя на дороге жутко уверенно, и я предложил Чику, если нам когда-нибудь понадобится скрываться под вымышленными именами, чтоб он был граф Нива, а я – граф Воображал.

25

Главная проблема того утра состояла в том, что нам было нечего есть.

Консервы из дома мы взяли, а открывалку забыли. Оставалось еще три кусочка хрустящих хлебцев, а масло закончилось. Шесть замороженных пицц растаяли и стали совершенно несъедобными. Я даже попытался поджарить кусочек пиццы на огне зажигалки, но из этого ничего не вышло, и в конце концов шесть летающих тарелок вылетели из окон «Нивы», как космические корабли с горящей Звезды Смерти.

Спасение ждало нас через пару километров. Там показался дорожный указатель налево на какую-то деревеньку, на котором висела реклама: «Норма – 1 км». Огромный супермаркет был виден уже издалека – он был похож на обувную коробку, забытую Гулливером среди полей.

А деревня была крошечная. Мы проехали ее насквозь, припарковались около большого амбара, где нас никто не видел, и пешком пошли назад. Хотя во всей деревне было всего улиц десять, и все они сходились к фонтану на рыночной площади, супермаркет никак не находился. Чик хотел свернуть налево, я предлагал идти по диагонали и прямо. На улице не было ни души, спросить не у кого. Мы довольно долго бродили по пустынным улочкам, а потом наконец встретили мальчика на велосипеде – на деревянном велосипеде без педалей. Чтобы ехать, нужно было отталкиваться ногами. Мальчику было лет двенадцать, то есть он был лет на десять староват для такого велосипеда. Коленки у него задевали о землю. Он остановился прямо перед нами и уставился на нас огромными глазами, как большая долбанутая лягушка.

Чик спросил у мальчика, где тут «Норма», и он улыбнулся в ответ – то ли жутко дерзко, то ли жутко наивно. У него были невозможно большие десны.

– Мы не ходим в этот магазин, – решительно ответил он.

– Понятно. А где он находится?

– Мы покупаем только у Фрёлиха.

– А, у Фрёлиха, – Чик кивнул мальчику, как кивает один ковбой другому, когда не хочет делать ему больно. – Но нас в основном интересует, как добраться до «Нормы».

Мальчик с готовностью кивнул, поднял одну руку, как будто хотел почесать лоб, а второй рукой обвел вокруг себя, указывая в неопределенном направлении. Потом его указательный палец вдруг нашел точную цель между домами. Там на горизонте виднелась одинокая ферма, обрамленная высокими тополями.

– Фрёлих там живет. Мы всегда туда ходим.

– Чýдно, – сказал Чик. – А в каком примерно направлении супермаркет?

Мальчик улыбнулся, обнажив гигантские десны, и стало понятно, что рассчитывать на ответ вряд ли стоит. Но на улице больше никого не было.

– А что вы там хотите?

– Что мы там хотим? Майк, Майки, что мы там хотели в супермаркете?

– Купить что-то? Или просто посмотреть? – спросил мальчик.

– Посмотреть? Ты что, в магазин ходишь, чтобы посмотреть?

– Ладно, пойдем дальше, – сказал я. – А магазин этот мы и так отыщем. Мы еды хотели купить.

Я не видел смысла дальше болтать с этим лягушкоглазым мальцом.

В этот момент из дверей одного из домов вышла очень бледная и очень высокая женщина и закричала:

– Фридеман! Фридеман, домой! Уже двенадцать.

– Иду, – отозвался мальчик. Его голос вдруг изменился и стал таким же певучим, как у матери.

– А зачем вам покупать еду? – продолжил расспрашивать нас мальчишка, но Чик уже подошел к женщине и спрашивал у нее, где тут «Норма».

– Что еще за «Норма»?

– Магазин, – объяснил Фридеман.

– А-а, большой супермаркет, – протянула женщина. У нее было довольно интересное лицо. Очень худое, но при этом какое-то полное. Она сказала:

– Мы туда никогда не ходим. Мы покупаем у Фрёлиха.

– Да, мы уже знаем, – Чик изобразил вежливую улыбку. Это он очень хорошо умел – вежливо улыбаться. Но мне всегда казалось, что он слегка перебарщивает. Впрочем, в остальном он выглядел мрачно, как татаро-монгольское иго, что уравновешивало чуть пережатую улыбку.

– А что вы там хотите?

Бог ты мой, у них что, вся семья такая? Никто не в курсе, зачем в магазин ходят?

– Купить кое-что, – ответил я.

– Купить кое-что, – повторила женщина и скрестила руки на груди, как будто чтобы нечаянно, против собственной воли не показать нам дорогу в супермаркет.

– Еду! Они еду хотят купить! – наябедничал Фридеман.

Женщина недоверчиво посмотрела на нас, а потом поинтересовалась, откуда мы и чего здесь хотим. Чик сказал, что у нас велопоход – едем через всю Восточную Германию. Тогда женщина внимательно посмотрела по улице в одну и в другую сторону. Никаких велосипедов видно не было.

– Мы колесо прокололи, – сказал я и махнул рукой, как Фридеман, в неопределенном направлении. – Но нам нужно срочно купить что-нибудь поесть, а то мы почти не завтракали и…

Ни в выражении лица, ни в позе женщины ничего не изменилось, но она произнесла:

– В двенадцать у нас обед. Я вас приглашаю, ребята. Будете нашими гостями из Берлина.

Она улыбнулась, обнажив десны. У нее десен было не так много, как у Фридемана. Фридеман с криком, который, видимо, должен был выражать радость, схватил свой деревянный велосипед и побежал к дому. На его пороге тем временем появилось трое или четверо детей помладше. Они тоже разглядывали нас большими лягушачьими глазами.

Я не знал, что сказать, и Чик – тоже.

– А что у вас на обед? – наконец спросил он.

На обед было «ризи-бизи», что бы под этим названием ни скрывалось. Я почесал за ухом, а Чик пустил в ход еще одно свое фирменное оружие. Он широко раскрыл свои монгольские глаза, слегка подался вперед и изрек:

– Звучит чудесно, сударыня.

Это меня совершенно взбесило. Немецкий для иммигрантов, второй урок.

– Зачем ты это сделал? – прошептал я, когда мы шли за женщиной к дому. Чик беспомощно развел руками, как бы говоря: «А что еще оставалось делать?»

Но прежде чем мы успели зайти в дом вслед за женщиной, она кивнула Фридеману, и он взял нас под руки и повел вокруг дома в сад. Мне от этого стало не по себе. Немного успокоило только то, что Чик еще раз постучал себя указательным пальцем по лбу, когда Фридеман отвернулся.

В саду стоял большой белый деревянный стол, а вокруг десять стульев. Четыре из них уже были заняты – на них сидели братья и сестры Фридемана. Самой старшей была девочка лет девяти, самым младшим – шестилетний мальчик. Все они выглядели одинаково. Мать вынесла из дома огромную кастрюлю – там был разваренный рис с чем-то. Видимо, это и было «ризи-бизи»: желтоватая масса с какими-то кусочками и зелеными травками. Мать положила всем по большой поварешке этого риса, но к еде никто не притронулся. Вместо этого все как по команде взялись за руки. А раз все семейство смотрело на нас, мы тоже взялись за руки. Одну мою руку взял Чик, другую – Фридеман, и мать семейства, склонив голову, сказала:

– Ну, может сегодня и не нужно. Просто поприветствуем наших гостей-путешественников и поблагодарим Господа за все, что он нам послал. Приятного аппетита!

Все потрясли руками, сели – в общем, рис этот был просто божественный!

Справившись со своей порцией, Чик обеими руками отодвинул пустую тарелку и поблагодарил хозяйку за шикарный обед. В ответ хозяйка наморщила лоб. Почесав за ухом, я добавил, что целую вечность ничего настолько вкусного не ел, а Чик повторил, что это было мегашикарно. Хозяйка слегка обнажила десны и прыснула в кулак. Фридеман уставился на нас огромными лягушачьими глазами. Оказывается, был еще десерт. Бог ты мой.

Лучше бы об этом не рассказывать, но я все-таки расскажу. Флорентина, девятилетняя девочка, принесла десерт на подносе. Что-то со взбитыми сливками и малиной сверху, разложенное в восемь пиалок разной величины. Я сразу представил себе, какой сейчас будет спор за бóльшую пиалку, но ошибся.

Восемь пиалок остались стоять посередине стола. Никто к ним не притронулся. Все только откинулись на спинки стульев и воззрились на хозяйку дома.

– Давай быстрее! – попросил Фридеман.

– Мне нужно немного подумать, – ответила ему мать и на пару секунд закрыла глаза. – Всё. Придумала. – Она бросила на нас с Чиком дружелюбный взгляд, а потом снова оглядела детей. – Что получила Меропа Мракс за медальон Слизерина, когда…

– Двенадцать галлеонов! – завопил Фридеман. Он вскочил со стула, и стол закачался.

– Десять галлеонов! – завопили все остальные.

Мать покачала головой и улыбнулась:

– Кажется, Элизабет ответила первой.

Так Элизабет обеспечила себе самую большую пиалку с десертом, где было больше всего малины. Флорентина запротестовала, доказывая, что она ответила так же быстро, а Фридеман стал колотить себя обеими руками по лбу и кричать:

– Десять! Вот дурак! Конечно, десять!

Чик слегка пнул меня ногой под столом. Я пожал плечами. Слизерин? Галлеоны?

– Вы, наверное, не читали «Гарри Поттера»? – спросила мать семейства. – Но это ничего. У нас разные темы.

Она опять ненадолго задумалась, а Элизабет зачерпнула ложечкой чуть-чуть десерта, поднесла ко рту и стала ждать. Она дождалась, когда Фридеман посмотрит на нее, и только тогда отправила ложку в рот.

– Тема – наука и география, – объявила мать. – Как называлось исследовательское судно, на котором Александр фон…

– «Писарро»! – завопил Фридеман, и его стул опрокинулся назад. Он тут же потянул к себе вторую по величине пиалку, уперся носом в ее край и зашептал:

– Десять, конечно! С чего ж это я ляпнул, что двенадцать?

– Это несправедливо, – сказала Флорентина. – Я тоже это знала. А он все время выкрикивает!

Следующий вопрос был о том, что именно празднуется на Пятидесятницу. В общем, наверное, не стоит говорить, чем закончилась эта игра. Когда в центре стола остались две последние самые маленькие пиалки, мать семейства спросила, кто был первым президентом ФРГ. Я предположил, что Аденауэр, а Чик – что Гельмут Коль. Хозяйка уже хотела дать нам десерт просто так, но Флорентина запротестовала, а за ней и остальные дети. Я бы уже с удовольствием действительно отказался от десерта, но Йонас, самый младший, которому было лет шесть, сначала перечислил по порядку всех президентов Германии, а потом взял на себя роль ведущего и спросил, как называется столица Германии.

– Ну, я полагаю, Берлин, – сказал я.

– Я тоже так полагаю, – подхватил Чик и кивнул с очень серьезным видом.

И можно говорить что угодно, но на вкус этот мусс с малиной тоже был просто восхитителен. Клянусь, я в жизни не ел такого классного мусса с малиной.

Наконец мы поблагодарили за обед и хотели уже прощаться, но тут Чик сказал:

– Знаете, а у меня тоже есть вопрос для викторины. Как определить по часам, где север, если часы…

– Часовую стрелку направить на солнце! Потом отложить половину угла в сторону двенадцати – там будет юг! – закричал Фридеман.

– Правильно, – сказал Чик и пододвинул ему свою пиалку с последними малинками.

– Я тоже это знала, – обиженно сказала Флорентина. – А он все время выкрикивает.

– Ну, я тоже, может быть, это знал, – сказал Йонас и стал ковырять пальцем у себя в ухе. – А может, и не знал. Не знаю, я это знал? – Он с сомнением взглянул на мать. Она нежно погладила его по голове и кивнула, как будто бы он совершенно точно это знал.

26

На прощание все семейство вышло провожать нас к калитке. Мы получили еще огромную тыкву в подарок. Хозяйка сказала, что она у них лежит без дела, и если мы хотим, можем взять ее с собой. Мы взяли тыкву, растерялись и совсем не могли сообразить, что сказать. Мамаша и дети долго стояли у калитки и махали нам вслед.

– Чудесные люди, – сказал Чик. Я не сразу сообразил, серьезно он это или нет. Мне казалось, что он мог сказать это в шутку, ведь раньше-то он крутил пальцем у виска. Но по выражению его лица я понял, что он это серьезно. Точнее, что он серьезно и тогда, и сейчас: пальцем у виска было совершенно серьезно и «чудесные люди» – тоже серьезно. Чик был абсолютно прав: это совершенно чудесные сумасшедшие люди. Они милые, немножко с прибабахом, потрясающе вкусно готовят и к тому же невообразимо много знают – все что угодно, только не где находится супермаркет. Насчет этого они не в курсе.

В конце концов, мы сами его нашли. Когда мы с двумя огромными пакетами из «Нормы» и тыквой снова вышли на улицу, где стояла наша «Нива», я положил тыкву на тротуар и завернул в кусты, чтоб пописать. Чик, не оборачиваясь, шлепал дальше. Я все так подробно описываю, потому что это, к сожалению, важно.

Когда я вышел из кустов, Чик был уже в ста или ста пятидесяти метрах впереди, всего в нескольких шагах от машины. Я поднял тыкву, и в этот самый момент из переулка ровно посередине между Чиком и мной появился какой-то мужчина с велосипедом. Он перевернул велосипед и поставил его на землю на руль и седло. На мужчине была светло-желтая рубашка и болотно-зеленые штаны с зажимами на штанинах, а на багажнике лежала белая фуражка, которая при переворачивании велосипеда упала и покатилась. Только увидев эту фуражку, я сообразил, что этот мужчина – полицейский. Тут же я заметил и то, что раньше мы просмотрели: перед большим амбаром стоял не просто маленький кирпичный домик – на этом домике висела тоже маленькая зеленая табличка, на которой белыми буквами было написано «Полиция». Мы припарковались прямо перед домом местного шерифа.

Полицейский нас не видел. Он ковырялся с велосипедом: вытащил из кармана связку ключей и пытался с их помощью надеть на звездочку слетевшую цепь. Это не выходило, так что ему пришлось все-таки взяться за цепь пальцами. Надев цепь, он поглядел на свои грязные руки и потер их друг о друга. А потом заметил меня: в пятидесяти метрах и чуть выше по склону – парень с огромной тыквой. Что мне было делать? Он видел, что я иду в его сторону, поэтому я просто пошел дальше. У меня ж в руках просто тыква, и эта тыква принадлежит мне. Ноги у меня дрожали, но, кажется, это было правильное решение: полицейский опять занялся своим велосипедом. А потом он снова оторвал от него взгляд и обнаружил Чика. Тот к этому времени дошел до машины, свалил пакеты с покупками на заднее сиденье и уже собирался садиться на водительское место. Полицейский перестал пытаться оттереть грязь с рук. Он поглядел на Чика, сделал шаг вперед и снова остановился. Если мальчик садится в машину, это само по себе не очень-то подозрительно. Даже если он садится на водительское место. Но как только Чик заведет мотор – понятно, что будет. Нужно было что-то делать. Я покрепче схватил тыкву, поднял ее над головой и закричал на всю улицу:

– Не забудь захватить спальник!

Ничего лучшего мне в голову не пришло. Полицейский обернулся ко мне. Чик тоже обернулся.

– Папа сказал, чтоб ты захватил спальник! Спальник! – прокричал я еще раз, и когда полицейский снова обернулся в сторону Чика, а Чик все еще смотрел на меня, я быстро показал на голову и на пояс (имея в виду фуражку и пистолет), чтобы объяснить, кто этот человек по профессии. Потому что без фуражки, по одним только зеленым штанам, это было не сразу понятно. Наверное, смотрелась моя пантомима очень странно, но я не мог сообразить, как еще изобразить полицейского. А Чик и так понял, в чем дело. Он тут же залез в машину и моментально вылез оттуда со спальником в руке. Потом он закрыл за собой дверь, сделал вид, будто запирает ее («папа дал мне ключи, чтобы я принес кое-что») и пошел со спальником в мою сторону. Ну и в сторону полицейского, конечно. Чик сделал всего шагов десять. Я не был на сто процентов уверен, почему он остановился. Но, видно, что-то в выражении лица полицейского подсказало ему, что наш маневр по уровню не дотягивал до театрального шедевра столетия.

Вдруг Чик развернулся и бросился бежать, полицейский – за ним. Но Чик уже сидел за рулем. Он моментально задом вырулил на дорогу, а полицейский, который был еще метрах в сорока от «Нивы», понесся за ним, как форменный олимпийский бегун. Наверняка, не за тем, чтобы догнать машину – это ему бы в любом случае не удалось, а чтобы разобрать номерной знак. Полная жопа. Деревенский шериф оказался настоящим чемпионом по спринту.

Я все еще стоял, как парализованный, с тыквой посреди улицы, когда «Нива» исчезла за горизонтом, а полицейский обернулся ко мне. Что я тут сделал – не спрашивайте. В нормальном состоянии и подумав, я бы точно такого не отколол. Но ситуация-то была уже не совсем нормальная, да и не так уж это было глупо. В общем, я побежал к велосипеду. Бросил тыкву и понесся от полицейского к велику. Я был гораздо ближе к нему, чем полицейский. Я схватился за раму, перевернул велик и вскочил на седло. Полицейский закричал, но, к счастью, кричал он еще на некотором отдалении от меня. Я нажал на педали. До этого момента я просто был жутко взвинчен и перепуган, но тут начался сущий кошмар. Я изо всех сил жал на педали, а велик не двигался с места. Там стояла сотая передача или типа того, а я никак не мог найти рычажок переключателя. Крики все приближались. У меня слезы потекли из глаз, а мышцы на ногах напряглись так, что, казалось, сейчас лопнут. Полицейскому, чтоб меня схватить, оставалось только протянуть руку, но тут велик потихоньку покатился, и я наконец стартанул.

27

Я несся по булыжной мостовой через деревню. До рыночной площади я добрался меньше чем за полторы минуты, но вполне представлял себе, как это было опасно: к этому времени полицейский, может быть, уже давно был у телефона. Если он не дурак (а мне не показалось, что он был дураком), он бы просто позвонил кому-нибудь, кто поймал бы меня у рынка. Я пронесся чуть ли не на космической скорости между серыми домами, свернул несколько раз и оказался на узкой дорожке, ведущей прямо в поля.

Смеркалось. Я лежал в лесу, один, тяжело дыша, еле живой от волнения, спрятав велик в густых кустах, и ждал. И думал. С каждой минутой ситуация представлялась мне все мрачнее. Что мне было делать? Я был где-то в сотне или двух сотнях километров к югу или к юго-востоку от Берлина, в каком-то лесу, а Чик в это время на голубой «Ниве» с мюнхенскими номерами удирал от поставленной на уши местной полиции. Я понятия не имел, где и как мы снова встретимся. В принципе в такой ситуации следовало бы попытаться встретиться в том месте, где мы друг друга потеряли из виду. Но в нашем случае это не прокатывало: это ведь было как раз около дома деревенского шерифа.

Еще, наверное, можно было сходить к семейству Фридемана и оставить там записку для Чика, или надеяться, что он оставил у них сообщение для меня. Но это почему-то казалось мне маловероятным. Деревня была крошечная, там точно все друг друга знают, и Чик ни за что не стал бы возвращаться туда на машине. В крайнем случае, он мог бы попытаться с наступлением темноты пойти туда пешком, хотя вероятность, что всем в деревне давно уже известно о происшествии, была слишком велика. В такой расклад мне верилось с трудом. Но тут вдруг меня осенило.

Если невозможно встретиться там, где мы потеряли друг друга из виду, нужно вернуться к последнему безопасному месту, где мы были вместе, то есть к смотровой площадке с киоском и зарослями бузины.

По крайней мере, тогда, лежа лицом в грязи, я счел это логичным. Это было самое простое решение, и чем дольше я размышлял, тем больше крепла моя уверенность в том, что и Чик до этого додумается. Потому что я ведь додумался! К тому же смотровая площадка находилась в очень удобном месте. Довольно далеко от деревни, но не настолько, чтобы не добраться туда на велосипеде. А Чик наверняка видел, что я рванул на велике. В общем, я полночи провел в этих кустах, а с первым лучом солнца поехал на велосипеде обратно. Я сделал огромный крюк, чтоб не приближаться к деревне, ехал по лесу и через поля. Найти дорогу к горе было не так уж сложно, но она оказалась гораздо дальше, чем я думал. Холмы виднелись в тумане вдалеке, но ближе никак не становились. Очень скоро мне дико захотелось пить, и есть тоже очень хотелось. Справа от полей стояло несколько домов и церквушка из красного кирпича, и я просто поехал к ним. Деревенька состояла из трех улиц и одной автобусной остановки. Указатели все были на каком-то незнакомом языке, и на секунду мне даже подумалось, что это уже Чехия или типа того, но я тут же отбросил эту мысль: что-то вроде границы я бы уж точно заметил.

Я нашел крошечный магазинчик. Но он был закрыт, и не похоже, что скоро откроется. Окна там были грязные, почти непрозрачные, но я разглядел кое-что внутри. На прилавке лежали полбуханки хлеба и выцветшие коробки из-под жвачки, а чуть дальше на полке виднелись гэдээровские стиральные порошки.

На остановке стоял сумасшедший. С совершенно счастливым видом он мочился посреди улицы, размахивая своим писюном из стороны в сторону. Никого больше вокруг не было, плоские солнечные лучи горели на булыжниках красным лаком. Я решил просто позвонить в какую-нибудь дверь и попросить мне что-нибудь продать. Но как только я нажал кнопку звонка в каком-то доме, где горел свет (на табличке у двери значилась фамилия хозяина – Лентц, я это прекрасно помню), как вся решимость куда-то делась, и я попросил только стакан воды из-под крана. Дверь мне открыл по пояс голый мужик. Он был в спортивных штанах, и пот катился у него по телу градом. Молодой и весь такой накачанный, с повязками на запястьях. «Стакан воды из-под крана!» – громко повторил он. Он внимательно оглядел меня, а потом показал на кран для поливки сада рядом с дверью. Пока я пил, он поинтересовался, всё ли у меня в порядке. Я ответил что-то про велопоход. Он покачал головой и спросил еще раз, все ли со мной в порядке. Тогда я показал на его повязки и спросил, всё ли в порядке у него. Тут он посерьезнел и кивнул. Разговор на этом закончился.

Добравшись до смотровой площадки, я оказался совершенно один на горе. Все еще было раннее утро. За лесопилкой стояла какая-то черная машина, киоск около парковки был заперт на висячий замок. Я сбежал вниз, к кустам бузины. Там по-прежнему валялся наш мусор, а Чика – ни следа. Жуткое разочарование!

Час за часом я сидел на стене смотровой площадки и ждал, и мне становилось все грустнее. На площадке то и дело появлялись походники и автобусы с туристами, а «Нивы» все не было. Кружить по окрестностям я посчитал глупым: если Чик тоже кружит по окрестностям, то он должен когда-нибудь найти меня. А если мы оба будем шататься туда-сюда, то мы никогда друг друга не найдем. В какой-то момент я уже был уверен, что Чика сцапали. Я стал морально готовиться провести следующую ночь в зарослях бузины, но тут мой взгляд упал на одну из мусорок. В ней лежала куча оберток от шоколадных батончиков, пивные бутылки и крышки. Внезапно я сообразил, что весь мусор с прошлой ночи мы как раз и выкинули в эту мусорку. Мы ничего не оставляли под кустами бузины. Как сумасшедший, я понесся вниз – там валялась бутылка из-под колы. Внимательно ее оглядев, я нашел в горлышке маленькую скатанную в трубочку бумажку, и на ней было написано: «Я у пекарни, где был Хеккель. Приходи в шесть, Ч.» Эта фраза была зачеркнута и под ней накарябано новое послание: «Граф Лада пашет на лесопилке. Оставайся здесь, заберу тебя на закате».

Я вернулся на смотровую площадку и, радостный, просидел там до самого вечера. Потом мне стало грустно. Потом еще грустнее. Чик не появлялся. Туристы больше не приезжали, и только какая-то черная машина ехала по извилистой дороге у подножия горы. Эта машина колесила там с самых сумерек. Не знаю, как можно быть таким слепым, но только когда она остановилась около меня, и человек с гитлеровскими усами открыл дверцу, я наконец заметил, что это «Нива». Наша «Нива».

Я обнял Чика, потом стал боксировать его, потом снова обнял. Я никак не мог успокоиться.

– Черт! – повторял я. – Вот черт!

– Ну, как тебе цвет? – спросил Чик, когда мы неслись вниз с горы.

Я рассказал ему обо всем, что случилось со мной с тех пор, как мы потерялись. Но Чик, очевидно, мог рассказать что-то гораздо более захватывающее. Улепетывая, он случайно снова оказался возле пекарни, где мы встретили Хеккеля, и поставил машину там неподалеку, потому что колесить по окрестностям было слишком опасно. Он уселся перед этим заведением, и весь день смотрел, как вокруг ездят полицейские машины.

В конце концов, он решил пойти пешком на смотровую площадку, до которой было всего несколько километров, и стал там меня ждать. Но так как меня все не было (я тогда ночевал в лесу), Чик оставил в бутылке записку про пекарню и пошел обратно к машине. По дороге завернул на строительный рынок, спер там скотч и упаковку краски в баллонах, и со всем этим, как только полиция свалила с улиц, снова поехал к смотровой площадке. Там он написал второе послание на бумажке и отправился к лесопилке красить машину. Об остальном Чик тоже подумал: теперь на «Ниве» висели котбусские[6] номера.

Я рассказал ему про типа с повязками на руках и про мужика на остановке. Чик закивал – он тоже заметил, что психов тут дофига. Почему все надписи на непонятном языке, он, как и я, не знал.

– По крайней мере, это не по-русски, – сказал Чик, бросив взгляд на мелькнувшие в свете первых фонарей указатели со странными надписями.

28

На следующий день мы снова выехали на автобан. На этот раз не случайно: просто мы чувствовали себя вполне уверенно и решили, что можно двигаться быстрее. Ну, и понеслись. Проехали мы километров пятьдесят. А потом Чик ткнул пальцем в указатель уровня бензина – стрелка уже давно лежала в красном секторе.

– Дерьмище, – сказал он.

Раньше мы вообще не задумывались о том, что когда-нибудь придется заправляться. Сначала мне показалось, что это вообще не проблема: заправка в двух километрах, деньги есть. Но через пару секунд до меня дошло, что заправщики могут слегка удивиться, увидев в машине двух восьмиклассников. Можно было бы и раньше сообразить.

– Эй, мне на полтинник! Сдачи не надо, – обратился Чик к воображаемому заправщику и расхохотался.

Но к заправке мы все-таки подъехали. Рядом была еще и кафешка. Время было обеденное, и народу там ошивалась целая туча. Чик проехал мимо дизельных колонок и припарковался между двумя фурами с прицепами, чтобы не светиться. Мы тоскливо огляделись. Чик выразился в том смысле, что бензина нам здесь в жизни не достать. А я предложил просто открыть теннисным мячиком следующую машину.

– Слишком людно, – сказал Чик.

– Ну, подождем, пока людей станет меньше.

– Нет, ждем до вечера, – сказал Чик. – Потом один идет к дальней колонке, другой подъезжает на машине, быстро наливаем и рвем отсюда. Заодно и денег сэкономим.

Он считал, что это страшно гениальный план, как минимум, как переход Ганнибала через Альпы. И я бы, может, с ним согласился, если бы знал, как заправлять машину. Но я ни разу не держал бензинового «пистолета» в руках. Да и Чик, как выяснилось, тоже. Там на рукоятке не только большой курок, а еще и маленький – для закрепления или еще для чего. Я часто видел, как папа заправляет машину, но ни разу внимательно не присматривался.

В общем, мы купили себе по большому мороженому в магазинчике при заправке, уселись на ступеньках ровно напротив колонок и стали смотреть, как люди заправляются. Оказалось, что это совсем не сложно. Только вот чтобы наполнить бак, нужна целая вечность. А рядом постоянно кто-нибудь крутится, и оператору все видно через панорамное окно. Можно было, конечно, залить всего пару литров и рвануть, но тогда тут же пришлось бы останавливаться на следующей заправке.

– Ты мячик-то не потерял? – спросил я и кивнул в сторону парковки. – Там куча прекрасных машин.

– Нельзя же каждый раз красть новую машину, когда заканчивается бензин.

– Но мячик у тебя есть? – я взглянул на Чика. Он сидел, опершись локтями на колени и обхватив голову руками.

– Да-да-да, – отозвался он. А потом толкнул целую речь о том, что и «Ниву» мы вообще-то собирались поставить на место, и что нельзя красть сто машин подряд и всякое такое. Звучало это все очень убедительно. Но неужели наше путешествие из-за этого закончится прямо сейчас?

У колонки остановился красный «Порше». Из него вышла блондинка с длинными розовыми ногтями и потянулась за шлангом – и тут до меня дошло, как нам добраться до бензина. Надо просто слить из какой-нибудь другой машины! Это ведь очень просто. Нужен только шланг. Его надо опустить в бензобак, потянуть воздух ртом и тогда бензин побежит по шлангу вверх. Я про это читал в книжке, которую мне подарили, когда я пошел в первый класс – ну, такая книжка, где обо всем на свете написано и все на свете объяснено, для шестилеток. Нет, конечно, в этой книжке для шестилеток не объяснялось, как красть бензин. Но я вспомнил картинку, где был нарисован стол, а на нем кастрюля. В кастрюле была вода, а через край висел шланг, и вода поднималась по этому шлангу, а потом бежала вниз. Ну, по какому-то там физическому закону…

– Что за бред? Как это вода побежит снизу вверх?

– Нужно сначала отсосать воздух.

– Ты что, про земное притяжение не в курсе? Вверх ничего не течет.

– Все дело в том, что потом оно течет вниз и в итоге оказывается ниже, чем изначально. В этом дело.

– Но бензин же не знает, что он потом еще вниз потечет.

– Это такой закон физики. Он как-то там называется, какая-то там сила. Какие-то там емкости или сосуды. Да, закон каких-то сосудов.

– Бред, – сказал Чик. – Бред какой-то кобылы, а не закон.

– А в фильмах ты такого никогда не видел?

– Ага, в фильмах.

– Я про это в одной книжке читал, – сказал я. Что книжка была для шестилеток, я распространяться не стал. – Что-то на «с». Закон соответствия. Закон соответственных состояний, что ли.

– Соответственная брехня.

– Нет, это что-то другое… А, вспомнил! Сообщающиеся! Закон сообщающихся сосудов.

Чик промолчал. Он явно все еще не верил. Но то, что я вспомнил название закона, несколько обезоружило его. Я стал что-то нести про то, что закон сообщающихся сосудов сильнее закона земного притяжения и все такое, но по большей части только для того, чтобы подбодрить самого себя, а то мне очень не хотелось, чтобы наше путешествие закончилось вот так, на этой заправке. Потому что сам я таких фокусов со шлангом никогда не видел.

Мы снова съели по мороженому, а потом еще по одному и, раз ничего лучшего в голову все равно не приходило, решили хотя бы попробовать.

29

Загвоздка, конечно, была в том, что шланга у нас не было. В поисках чего-нибудь подходящего мы обошли сначала пустырь за заправкой, потом перелесок, потом поле за ним. Мы отходили все дальше и дальше. Нам попадались автомобильные колпаки, куски полиэтиленовой пленки, пластиковые бутылки, кучи пивных банок. Мы нашли даже пятилитровую канистру без крышки, но ничего похожего на шланг не было. Искали мы чуть не два часа, а попутно строили новые планы о том, как отсюда выбраться. Планы становились все абсурднее, и это, конечно, настроения не повышало. Ни тебе шланга, ни трубки, ни кабеля с изоляцией. А ведь всякая такая фигня, когда она не нужна, просто кучами валяется вокруг.

Чик зашел в магазин на заправке и проинспектировал все автомобильные принадлежности и вообще весь ассортимент, но никаких шлангов там не было. Зато вышел он из магазина с целой охапкой соломинок для лимонада. Мы попытались воткнуть их одну в другую, чтобы получилась длинная трубочка, но одного взгляда на эту кривую конструкцию было достаточно, чтобы и трехлетний младенец с задержкой в развитии сообразил, что заправить машину с помощью этого не получится.

Но тут Чику кое-что пришло в голову. Он вспомнил, что мы проезжали свалку. Я никакой свалки не помнил, но он был совершенно уверен, что с правой стороны, в паре километров от заправки, точно были огромные кучи мусора. Если уж где-нибудь на этой планете вообще водятся шланги, то там они точно есть.

Мы шли вдоль ограждения автобана по узенькой тропинке, потом – через поля и перелезая через заборы, но не теряя шоссе из виду. Стояла страшная жара, как и в предыдущие дни, около леса висели тучи насекомых. Мы шли больше часа, но никакой свалки не видели. Мне уже все осточертело, и я был готов бросить эту затею со шлангом. Но теперь вдруг Чик твердо поверил в ее спасительность и ни за что не хотел возвращаться с пустыми руками. Пока мы спорили, что делать, вдоль дорожки появились огромные заросли ежевики. Кусты тянулись метров сто, и ягоды в основном висели еще зеленые, но в тех местах, куда падали прямые солнечные лучи, было довольно много спелых ежевичин, и на вкус они были просто офигительные. Не знаю, говорил ли я уже об этом, но больше всего на свете я люблю ежевику. Так что мы остановились и стали рвать ягоды – каждый съел килограмм по сто, не меньше – после чего лица у нас стали как накрашенные, все в фиолетовых пятнах.

После ежевики настроение у меня улучшилось, и я был уже не против еще хоть часами идти к светлой шланговой цели. Действительно, свалку мы увидели только часа через два. Перед нами поднимались огромные мусорные горы, со всех сторон окруженные лесом и автобаном, и мы, конечно, были не единственными, кто по ним ползал. Где-то далеко виднелся сгорбленный старик, собиравший провода. Еще там была жутко грязная девчонка примерно нашего возраста и двое каких-то детей. Но, кажется, все они были сами по себе.

Я осмотрел одну груду старых домашних вещей и нашел там два фотоальбома, которые мне захотелось показать Чику. В одном из них были фотографии семьи: кучи снимков отца, матери, сына и собаки – и на каждой фотке все они сияли, даже пес. Я пролистал весь альбом, но, в конце концов, выбросил его – мне от него стало жутко грустно. Я стал думать о своей маме, о том, как ей плохо, и как она будет волноваться, если все это откроется. Тут я поскользнулся на какой-то склизкой доске и упал в кучу гнилых овощей.

Чик залез на другую гору мусора и нашел там большую коричневую пластиковую канистру с носиком. Он пробарабанил по ней кулаком что-то победное и поднял ее над головой. Канистра – это, конечно, круто. Но шлангов-то нет как нет.

Я изо всех сил выглядывал стиральные машины, но у всех, что я нашел, почему-то отсутствовали барабаны и шланги. Когда сгорбленный старик проходил мимо меня, я спросил у него, не знает ли он случайно, почему стиральные машины здесь все без шлангов, но он, почти не отрывая глаз от мусора, показал пальцем на ухо – типа он глухой. А потом грязная девочка, как какой-то маленький проворный зверек, проскользнула мимо, даже не взглянув на меня. Она была босая, и ноги у нее были черные до самых колен. На ней были закатанные камуфляжные штаны и задрипанная футболка. Глаза у нее были узкие, губы – пухлые, нос – приплюснутый, а волосы выглядели так, будто когда их стригли, сломалась машинка. Я решил, что лучше с ней не заговаривать. Подмышкой она держала деревянный ящичек, и было непонятно, сейчас она нашла его или всегда носит в нем что-то секретное, да и вообще – что она здесь делает.

Наконец мы с Чиком сошлись на большой мусорной горе. Оказалось, что никто из нас ничего путного не нашел, кроме десятилитровой канистры. Но зачем она нам, если шлангов на этой свалке нет? Мы грустно уселись на остов выпотрошенной стиралки. Солнце уже касалось крон деревьев, шум автобана стал заметно тише, согнутый старик и дети скрылись из виду. Только грязная девчонка все еще сидела на мусорной куче напротив нас. Ее ноги виднелись из открытой дверцы старого платяного шкафа. Девчонка что-то прокричала в нашу сторону.

– Что? – крикнул я в ответ.

– Вы дебилы! – крикнула она.

– Ты что, двинутая?

– Ты меня слышал, дебил! И друг твой тоже дебил!

– Это что еще за цыпа? – отозвался Чик.

Долго видны были только грязные девчонкины ноги, которые выглядывали из шкафа и месили воздух. Потом она вылезла из шкафа, уселась на краю и стала натягивать сапоги – они стояли рядом, на одном из ящиков. При этом она бросала на нас победоносные взгляды.

– А у меня кое-что есть! – крикнула девчонка, очевидно, имея в виду не сапоги. – А у вас?

– Не твое собачье дело! – заорал в ответ Чик.

На пару секунд она перестала шнуровать сапоги. Потом согнула ноги, выпрямила их и прокричала:

– Лохи и импотенты!

– Руки себе в зад засунь и фонтан заткни!

– Русский педик!

– Все, я иду к тебе!

– Ой, ко мне злой мужик идет! Как страшно! И что ты мне сделаешь? Ну, давай, давай, иди. Иди сюда, киска. А то я помираю от страха…

– Да она точно долбанутая, – сказал Чик.

Расщелина между склонами мусорных гор была глубокая и отвесная, и на то, чтобы перебраться на ту вершину, где сидела девчонка, ушло бы не меньше трех минут.

Некоторое время было тихо, а потом она снова стала нам кричать:

– А искали-то вы что?

– Говно, – отреагировал Чик.

– Шланги, – крикнул я. Меня достала вся эта ругань. – Мы шланги искали. А ты?

По горе мимо нас проскакала ворона и съехала вниз по большому листу железа. Девчонка не ответила. Она только снова откинулась на заднюю стенку шкафа и исчезла из виду.

– А ты? – снова крикнул я.

Долгое время видны были только ее грязные лодыжки, а потом показалась еще рука.

– Шланги во‑о‑н там…

– Что?

– Во‑о‑н там.

– Она просто выпендривается, – сказал Чик.

– Я все слышала! – заорала девчонка, врубив, видимо, максимальную громкость.

– И что?

– Азиат говняный!

– Где «там»? – закричал я.

– Что, не видишь, куда показываю?

Видны были ее коленки и рука, и, честно говоря, эта рука показывала куда-то примерно в небо. Пару минут было тихо. Я слез с нашей горки и стал карабкаться туда, где был шкаф с девчонкой.

– Где «там»? – спросил я, добравшись до шкафа и с трудом переводя дух.

Девчонка не шелохнулась, только пялилась на мою шею.

– Подойди сюда. Ну! Подойди.

– Где «там»? – повторил я. Тут она вдруг вскочила. Я от неожиданности сделал шаг назад и чуть не навернулся. Прямо за мной был обрыв в несколько метров глубиной.

– Так ты знаешь, где шланги или нет?

– А ты педик, и у тебя дружок-азиат, да?

Она смахнула у меня с футболки картофельную шкурку, которую я пропустил. Вытащила свой маленький деревянный ящичек из шкафа, устроила его под мышкой и пошла вперед. Девчонка взобралась на следующую горку, потом еще на одну, потом остановилась и ткнула пальцем вниз:

– Там!

У подножия мусорного холма лежала небольшая горка металлолома, а за ней – внушительная куча шлангов. Длинные шланги, короткие шланги, шланги всех видов и сортов. Чик, который обходными путями следовал за нами, сразу же схватил толстый шланг от стиралки.

– Загнутый водоотвод! – объявил он и просиял. Девчонка не удостоила его ни единым взглядом.

– Загнутый – это фигня, – сказал я и принялся откручивать гибкий шланг от душевой лейки.

– Зачем вам это?

– Что он загнутый – это хорошо, – возразил Чик, опуская конец своего трофея в канистру.

– Эй, я кое-что спросила, – напомнила о себе девчонка.

– Что?

– Зачем тебе это?

– Папе на день рождения хочу подарить.

Странно, но на этот раз она не стала браниться, а только скорчила недовольную мину и сказала:

– Я же вам показала, где это дерьмо. Уж могли бы и сказать, зачем оно вам.

Чик, стоя на коленках, копался в груде мусора, внимательно осматривая один шланг от стиралки за другим и примеряя их к канистре.

– Зачем?!

– Мы сперли машину, – сказал Чик, – а теперь нам надо спереть бензин для нее.

Он подул в огромный шланг и взглянул при этом на девчонку. В ответ она разразилась целой сотней ругательств.

– Ну конечно, кретины. Я же вам это говно уже показала… Как всегда. Ну и делайте, что хотите.

Она вытерла нос рукавом и уселась со своим ящичком на колесо от трактора. Я поднял свой душевой шланг над головой и махнул им Чику, типа «пойдем!». С канистрой и тремя шлангами в руках мы двинулись в обратный путь.

– Нет, правда, зачем вам все это? – закричала девчонка нам вдогонку.

– Ты достала.

– Еда у вас есть?

– А что, мы выглядим так, будто есть?

– Вы выглядите как кретины.

– Ты повторяешься.

– А деньги у вас есть?

– Чтобы дать тебе, что ли?

– Без меня вы бы ни черта не нашли.

– Отвянь.

Чик продолжал перекрикиваться с этой девчонкой, даже когда мы отошли уже так далеко, что было практически ничего не слышно. Он все время оборачивался и выкрикивал в ее сторону всякие оскорбления, а она орала что-то с мусорной горы в ответ. Я решил, что лучше помолчу.

Но потом девчонка побежала за нами. Я глянул на нее, и мне показалось очень странным то, как она за нами бежит. Обычно девочки совсем не умеют бегать, а если и бегают, то как-то криво, виляя задом. А эта девчонка бегать умела. Она так неслась со своим дурацким ящичком в руках, будто речь шла о жизни и смерти. Я не то чтобы испугался, когда она бросилась к нам, но слегка не по себе мне стало, правда.

– Я есть хочу, – сказала она, останавливаясь перед нами и тяжело дыша. Смотрела она при этом на нас так, как смотрят телевизор.

– Чуть дальше по тропинке есть ежевика, – сказал я.

Она обвела пальцем вокруг рта и изрекла:

– А я-то думала, вы педики. Из-за помады вот тут.

Мы с Чиком просто пошли дальше. Чик еще раз шепнул мне на ухо, что она совсем долбанутая.

Но едва сделав несколько шагов, мы снова услышал ее крик.

– Эй! – орала девчонка.

– Что «эй»?

– Где она? Ежевика, блин! Где ежевика?

30

Обратный путь показался мне намного короче, чем дорога туда. Может быть, это оттого, что увязавшаяся с нами девчонка болтала без умолку. Сначала она шла сзади нас, потом между нами, а потом – по другому краю тропинки. Чик в какой-то момент зажал нос пальцами и многозначительно взглянул на меня. Действительно – от нее воняло, несло по-страшному. На свалке это было не так заметно, потому что сама свалка воняла. Но в лесу мы вполне ощутили, какое от девчонки шло амбре. В комиксах вокруг нее обязательно бы нарисовали мух. А еще она болтала без умолку. Я точно не помню всего, что она рассказывала, но, например, долго выспрашивала, где мы живем, ходим ли мы в школу и хорошие ли у нас оценки по математике (ей было почему-то особенно важно узнать про математику). Есть ли у нас братья и сестры, знаем ли мы какие-то там бесконечности Кантора и так далее. А когда мы в ответ спрашивали, зачем ей все это знать, девчонка не реагировала. На вопрос, что она сама искала на свалке – никакой реакции.

Вместо ответа она болтала о том, что в будущем хочет работать на телевидении. Что ее мечта – стать ведущей какой-нибудь викторины, «потому что там сидишь вся такая красивая и говоришь». Что это «классная работа», что у нее есть кузина, которая этим как раз занимается, но у кузины для такой работы «слишком высокая квалификация», и что там нужно работать только по ночам.

Вдоволь поболтав о телевидении, девчонка вспомнила шутку о краже машины и выразилась в том смысле, что Чик – забавный парень, и она про себя очень смеялась над этой шуткой. Чик почесал в голове и сказал, что да, это она правильно подметила, он действительно иногда любит пошутить и поэтому собирается подарить своему отцу на день рождения шланг.

– А ты больше такой тихоня, – сказала девчонка и, толкнув меня в плечо, спросила еще раз, действительно ли я хожу в школу, и тут я подумал: «Господи, хоть бы ежевика началась побыстрее, а то это все никогда не кончится».

Еще я надеялся, что, может, эта девчонка когда-нибудь сама от нас отстанет и пойдет обратно, но она прошла с нами все три или четыре километра до зарослей ежевики. Тем временем мы с Чиком тоже проголодались, так что на ягоды мы набросились все втроем.

– Надо как-нибудь от нее отделаться, – прошептал мне на ухо Чик, и я посмотрел на него так, будто он сказал, что не стоит отпиливать себе ноги.

И тут девчонка начала петь. Сначала она пела совсем тихо, по-английски, с небольшими паузами на жевание ежевики.

– Теперь она еще и поет говняно, – сказал Чик, а я промолчал: если честно, пела она вовсе не говняно. Она пела «Survivor» Бейонсе. Но произношение у нее было просто абсурдное. Она, видно, совсем не знала английского, ощущение было такое, что она просто воспроизводит звуки по памяти. Но пела она безумно красиво. Я осторожно взял ветку куста двумя пальцами, отогнул ее и стал смотреть сквозь листья на эту девочку, которая, стоя в колючих зарослях, пела, мурлыкала что-то себе под нос и ела ягоды. Прибавить к этому вкус ежевики у меня рту, апельсиново-красный закат над деревьями и неумолкающий шум автобана где-то на заднем плане – от всего этого мне сделалось как-то чуднó.

– Дальше мы идем одни, – объявил Чик, когда все вылезли из ежевичных зарослей и снова вышли на тропинку.

– Почему?

– Нам пора домой.

– Я с вами. Мне тоже в ту сторону, – сказала девчонка.

А Чик ей на это:

– Да нет, тебе вообще в другую сторону.

Чик ей раз пятьсот повторил, что мы не хотим, чтоб она шла с нами, но девчонка только пожимала плечами и продолжала семенить сзади. Наконец, Чик резко развернулся, встал перед ней эдакой стенкой и сказал:

– Ты не в курсе, что от тебя пахнет? От тебя несет, как от кучи дерьма. Все, гуляй, свободна.

Мы пошли дальше, и пару раз у меня возникало ощущение, что девчонка все еще преследует нас. Но она сильно замедлилась, и скоро мы потеряли ее из виду. Темнота ползла между деревьев. Один раз что-то прошелестело в кустах, но, может, это был просто какой-то зверек.

– Если она плетется за нами, это просто полная жопа, – сказал Чик.

Для верности мы пошли быстрее, а потом после резкого поворота затихарились в кустах и стали ждать. Прождали мы минут пять, не меньше, но девчонка так и не появилась, так что мы спокойно двинулись дальше к заправке.

– Насчет запаха, наверно, не стоило ей говорить.

– Так что-то ведь надо было сказать… И, блин, несло от нее еще так! Она, наверняка, там на свалке и живет. Бомжиха.

– Но поет она хорошо, – сказал я, немного помолчав. – И конечно, живет она не на свалке.

– А с чего она тогда про еду спрашивала?

– Да, но мы же не в Румынии. Здесь никто на свалках не живет.

– Ты что, не заметил, как от нее воняло?

– Так и от нас теперь, наверно, тоже воняет.

– Да там она живет, точно. Сбежала из дома. Я таких людей знаю, поверь. Она двинутая. Фигура у нее классная, но крыша-то вообще не на месте.

Слева от автобана появились первые звезды. Тропинку стало почти не видно, и я предложил идти прямо вдоль дороги, в свете фар, потому что иначе мы бы наверняка заблудились. Это, конечно, был дурацкий аргумент – шум машин был прекрасно слышен и в лесу. Но, честно говоря, в темноте мне стало слегка не по себе. Почему – не знаю. Вряд ли на меня напал страх встретить бродящих по лесу преступников. Потому что единственными преступниками, которые бродили по этому лесу, наверняка были мы. Тут до меня внезапно дошло, что именно это меня и беспокоило. Я был страшно рад, когда впереди сквозь листву показались неоновые огни заправки.

31

Первым делом мы купили мороженого и колы. Канистру и шланги спрятали в кустах за дорожным ограждением и стали бродить с мороженым по парковке, незаметно проверяя крышки бензобаков всех припаркованных машин. Ни одна из них не открывалась. Я уже был на грани отчаяния, но Чик все-таки откопал старенький «Гольф» со сломанным запором на крышке.

Мы подождали еще, пока не стало непроглядно темно и люди вокруг не исчезли, и принялись за работу.

Шлаг от стиралки оказался совершенно несгибаемым, его сразу можно было выбрасывать. А шланг от душа легко опускался в бак. Только вот бензин почему-то не шел. Хотя низ шланга, сантиметров пятнадцать, был сырой.

После того как я раз десять попытался отсосать из шланга воздух, а бензин так и не потек, а потом Чик тоже попробовал – еще раз десять, он посмотрел на меня и спросил:

– Так что это за книжка, говоришь? Откуда она была у тебя?

Настроения рассказывать про книжку у меня совершенно не было. Я продолжал попытки высосать воздух из шланга и заметил, что немножко поднять бензин вверх по шлангу у меня все-таки получается. Один раз мне даже удалось поднять его аж до самых своих губ, но больше трех капель не вытекло и тогда. Мы сидели на корточках между машинами и смотрели друг на друга.

– Я знаю, как должно получиться, – наконец сказал Чик. – Ты набираешь в рот и сплевываешь в наш бак. Это стопроцентно сработает.

– А почему я?

– А разве это была моя идея?

– У меня идея получше: теннисный мячик все еще у тебя?

– Блииин, – сказал Чик. – Блин. Это невозможно.

– Темно адски. Никто нас не видит.

– Невозможно, – повторил Чик и взглянул на меня так, будто ему от этого разговора стало очень больно. – Ты же не поверил, что это по правде? Или поверил? Теннисным мячом нельзя открыть машину. Иначе бы все это делали. «Нива» у нас все время была открыта – не заметил? Замок сломан или хозяин ее вообще никогда не закрывал, не знаю. Наверное, вообще не закрывал. Потому что такую развалюху все равно никто не сопрет. Мой брат как-то это заметил и – не смотри на меня так! Меня брат тоже с этим мячиком провел… Опа. Не поворачивайся.

– Что там?

– Пригнись. Там кто-то около мусорных баков шевелится.

Я прислонился к «Гольфу» и попытался осторожно посмотреть через плечо.

– Все уже. Там была какая-то тень около ограждения, где контейнер со стеклом.

– Пойдем отсюда.

– Он опять там. Дай-ка я закурю.

– Что?

– Для маскировки.

– К черту маскировка, валим отсюда!

Чик поднялся и попытался незаметно ногой задвинуть канистру со шлангом под «Гольф». Это вышло жутко громко. Я тоже осторожно встал. За баками что-то шевелилось. Я видел это боковым зрением.

– Может, это просто ветки, – пробормотал Чик и сунул в рот сигарету, ровно над бензобаком.

– Может, сразу спичку внутрь бросишь?

Он затянулся пару раз и стал делать упражнения на растяжку. Это была точно самая убогая маскировка, какую я видел в жизни.

Потом мы очень медленно пошли обратно к «Ниве». Уходя, я еще бедром прикрыл щиток бензобака.

– Эй, дебилы! – заорал кто-то у нас за спиной.

Мы уставились в темноту, откуда шел этот голос.

– Полчаса тут крутитесь и ни фига! Дебилы! Суперпрофи!

– Может, еще громче орать будешь? – сказал Чик и остановился.

– Да еще курить!

– Можешь еще громче? Чтоб на всю парковку было слышно?

– Ну вы и лохи!

– Так и есть. А теперь исчезни, а?

– Что нужно воздух отсосать никогда не слышали, нет?

– А чем мы тут, думаешь, все это время занимались? Все, вали!

– Шшшш! – чуть не взмолился я.

Мы с Чиком, сжавшись, стояли между машин, а девчонке, конечно, на все было наплевать. Она оглядела парковку.

– Тут же никого нет, чего трусите? Где у вас шланг?

Она вытащила наши шмотки из-под «Гольфа». Опустила один конец шланга в бак, а второй вместе с пальцем запихнула в рот. Девчонка втянула воздух раз десять-пятнадцать, как будто пила его, а потом вынула шланг изо рта, предварительно заткнув его пальцем.

– Вот. Ну, где канистра?

Я подставил ей канистру, она поднесла шланг к горловине, и бензин потек. Он тек сам по себе и все не останавливался.

– Почему у нас так не получалось? – прошептал Чик.

– Вот это все должно быть ниже ватерлинии, – ответила девчонка.

– Ах да, ниже ватерлинии, – сказал я.

– Ах да, – сказал Чик, и мы стали смотреть, как медленно наполняется канистра. Девчонка сидела на корточках рядом. Когда бензин перестал течь, она завинтила пробку, а Чик прошептал:

– Что еще за ватерлиния?

– Сам спроси у нее, умник, – прошептал я в ответ.

32

Вот так мы познакомились с Изой. Опершись локтями на спинки передних сидений, она внимательно смотрела, как Чик заводит «Ниву» и трогается. Конечно, нас это вовсе не радовало. Но после истории с бензином было трудно хоть немножко не прокатить ее на машине. Она прямо загорелась этой идеей, а услышав, что мы из Берлина, заявила, что ей как раз туда и нужно. А когда мы объяснили, что едем сейчас совсем не в Берлин, она сказала, что это тоже ей вполне подходит. Кроме того, девчонка изо всех сил пыталась докопаться, куда мы едем, но так как она не могла нам сказать, куда сама хочет попасть, мы сообщили только, что движемся примерно в южном направлении. Тогда ей пришло в голову, что у нее в Праге живет сводная сестра, с которой ей срочно нужно повидаться, а это нам типа почти по пути. Отказать ей было, как я уже говорил, очень трудно, потому что без нее мы бы не достали бензина.

Выехав на автобан, мы открыли все окна в машине. Но запах все равно чувствовался – хотя и не так сильно. Теперь Чик без проблем ехал по автобану и чувствовал себя совершенно уверенно, прям как Гитлер в его лучшие дни. Иза сидела на заднем сидении и беспрерывно трепалась. Она очень развеселилась и, болтая, постоянно трясла спинки наших сидений. Не то чтобы мне это казалось нормальным, но по сравнению с тем, как она ругалась раньше, это был уже прогресс. То, что она рассказывала, было даже местами интересно. То есть она была по-своему далеко не глупа, и даже Чик через некоторое время прикусил язык, стал слушать ее и кивать. Да, он тоже замечал, что в зеркалах перепутаны лево и право, но не верх с низом.

Но все же напряжение между этими двоими еще не совсем прошло. В какой-то момент, когда Иза просунула голову вперед между спинками сидений, Чик кивнул на ее волосы и сказал:

– Там целые табуны лошадей.

Иза убрала голову назад и ответила:

– Я знаю.

А еще через пару километров она спросила:

– У вас случайно нет ножниц? А то мне бы надо волосы подрезать.

По указателям на съездах мы пытались определить, где находимся, но попадались все какие-то никому не известные названия. Мне в голову закралось подозрение, что мы вообще почти не отъехали от Берлина со всеми нашими второстепенными шоссе и проселками. Но это, по большому счету, было все равно. Мне, по крайней мере. Автобан уже давно вел совсем не на юг, так что мы с него съехали и опять покатили по сельским шоссе, ориентируясь по солнцу.

Иза потребовала поставить нашу единственную кассету, но, послушав одну песню, так же настойчиво потребовала выкинуть ее в окно. На горизонте появилась огромная горная цепь, и мы ехали ровно туда. Горы были жутко высокие, с зубчатыми вершинами. Что это за горы, мы понятия не имели, и табличек никаких не было. Не Альпы – точно. А мы вообще все еще в Германии? Чик клялся и божился, что в Восточной Германии нет никаких гор. Иза говорила, что кое-какие все-таки есть, но точно не выше тысячи метров. Я вспомнил, что последней темой у нас на географии была Африка. А до того мы изучали Америку, а еще раньше – Юго-Восточную Европу. Ничего ближе к Германии у нас не было. И вот теперь перед нами эти горы, которых тут вовсе не должно быть. Мы все трое были согласны с тем, что эти горы совершенно не отсюда. Примерно через полчаса мы начали взбираться вверх по серпантинам.

Для подъема мы выбрали самую узкую дорогу, и наша «Нива» с трудом поползла вверх на первой передаче. Слева и справа видны были поля, раскинувшиеся, как платки, по крутым склонам. Потом начался лес, а когда и он закончился, мы оказались перед впадиной, на дне которой сверкало маленькое озеро с кристально чистой водой. Крошечное озеро. С одной стороны его обрамляли светло-серые скалы, а с другой – железобетонная конструкция, остатки шлюза или что-то еще в этом роде. И кроме нас – ни души. Мы поставили машину внизу, около озера. С бетонной плотины открывался отличный вид на всю долину и горы. В сотне метров ниже нас виднелась деревенька. Идеальное место для ночевки.

Озеро казалось слишком холодным, чтоб купаться. Я стоял на берегу рядом с Изой и глубоко вдыхал горный воздух, а Чик пошел опять к машине и вернулся с чем-то, что старался незаметно держать за спиной. Видимо, мысли у нас в этот момент были совершенно одинаковые. Чик подал мне знак, мы схватили Изу и бросили ее в воду.

Первый фонтан брызг поднялся, когда она шлепнулась в воду, а второй – когда вынырнула и стала молотить руками. Только в этот момент я сообразил, что мы не знаем, умеет ли она плавать. Иза кричала и отчаянно плескалась – но все-таки уж слишком отчаянно и слишком по-собачьи, не опускаясь при этом ни на миллиметр, так что стало совершенно ясно, что плавать она умеет. Иза тряхнула мокрыми волосами, сделала несколько хороших гребков брассом и выругалась. Чик бросил ей в руки гель для душа. Но пока я размышлял, веселит меня это или все же стоит посочувствовать Изе, я ощутил сильный толчок в спину и тоже полетел в озеро. Вода оказалась просто ледяная. Я вынырнул и заорал. Чик стоял на берегу и смеялся, а Иза то материлась, то смеялась – попеременно.

Бетонная плотина была слишком высокой, по ней было не вскарабкаться, так что нам пришлось плыть через все озеро к единственному месту, где был отлогий берег. Пока мы плыли, Иза всю дорогу без передыху вопила на меня, крича, что я еще больший дебил, чем мой дружок-педик, и пиналась под водой. Мы даже подрались. В это время Чик, насвистывая, сходил к машине, надел плавки и вернулся к берегу с сигареткой во рту и полотенцем через плечо.

– А вот так купаются настоящие джентльмены, – объявил Чик и, сделав аристократическое лицо, прыгнул в воду.

Мы с Изой вдвоем стали кричать всё, что думали о нем в тот момент.

Как только мы вылезли на берег, Иза скинула с себя футболку, штаны и все остальное и принялась намыливаться. Этого я, конечно, не ожидал.

– Чудесно! – сказала она.

Иза стояла по колено в воде и намыливала голову, наслаждаясь пейзажем, а я не знал, куда смотреть, и смотрел то в одну сторону, то в другую. Фигура у нее была действительно классная, а все тело – в мурашках. Я тоже был весь в мурашках. Последним к этому отлогому месту кролем подплыл Чик, и, странное дело, – больше мы не ругались. Никто ничего не говорил, никто не ругался, никто не шутил. Мы все помылись, ухая от холода, и вытерлись одним полотенцем.

Смотря на горы и долины, утопающие в вечернем тумане, мы съели целое ведро мишек «Харибо» – оно у нас еще со времен «Нормы» оставалось. На Изе была одна из моих футболок и блестящие адидасовские штаны. Ее вонючая одежда лежала на берегу. Так она и осталась лежать там навсегда.

В тот вечер мы пытались разными способами вытянуть из Изы, откуда она на самом деле и куда хочет попасть, но она рассказывала только какие-то дикие истории. Иза ни за что не хотела говорить, что делала на свалке и что в деревянном ящичке, с которым она не расставалась. Единственное, что она нам поведала, это что ее фамилия – Шмидт. Полностью – Иза Шмидт. По крайней мере, это единственное, чему мы поверили.

33

На следующий день рано утром Чик один вышел из лагеря и направился в деревню, чтоб запастись провиантом. Я в это время еще в полусне валялся на надувном матрасе и созерцал одним глазом туманные окрестности, а Иза стояла около открытого багажника «Нивы» и в очередной раз вопрошала, нет ли у нас случайно ножниц, и не мог бы я ей обстричь волосы.

Я нашел-таки в автомобильной аптечке маленькие ножнички, но стричь Изу было стремно: ни разу в жизни никого не стриг. Но Изе на это было плевать – она хотела, чтоб ей состригли все, кроме челки. Она уселась на край бетонной плотины, скинула футболку и скомандовала:

– Приступай.

Через минуту она обернулась ко мне и спросила:

– Чего не начинаешь? Я просто не хочу, чтоб вся футболка была в волосах.

И я начал ее стричь. Поначалу я старался поменьше трогать Изину голову руками, но стричь человека налысо микроскопическими ножницами, ни на что не опираясь, довольно трудно. А еще труднее не пялиться на голую грудь, если она прямо у тебя перед глазами.

– Смотри, там мужик дрочит, – сказала вдруг Иза. Я повернулся в сторону леса: там, на опушке перед деревьями, то есть даже не за деревьями, а перед ними, стоял старик в спущенных до колен штанах и теребил себя.

– Блин, – сказал я и опустил ножницы.

Иза вскочила, молниеносно подобрала с земли несколько камней и побежала. Она неслась вверх по склону, прямо к старику и тут же на бегу бросала камни. Камни у нее летели минимум метров на пятьдесят, ровнехонько, как по шнурку. Но это меня ни капли не удивило: если уж бегать умеешь, то, конечно, и с бросками порядок. Мужик поначалу не реагировал и продолжал свое дело, но, когда она была уже довольно близко, вдруг рывком натянул штаны и, спотыкаясь, побежал в лес. Иза понеслась за ним следом, громко крича и дико размахивая руками; было видно, что камней она больше не кидает. Добежав до опушки, где раньше стоял мужик, она повернула обратно. Возвратилась она запыхавшаяся и тут же уселась на прежнее место.

Наверно, некоторое время я стоял как вкопанный, потому что, подождав чуть-чуть, Иза постучала пальчиком мне по бедру и потребовала:

– Продолжай!

Оставалось только постричь челку. Чтоб сделать ровную линию, я встал перед Изой на коленки, изо всех сил стараясь не вызвать подозрений, что я смотрю куда-то еще кроме этой чертовой челки. Я установил ножницы четко горизонтально и осторожно сделал первый рез. Потом, как настоящий художник, откинувшись немного назад, резанул второй раз. Кончики волос полетели мимо узких Изиных глаз.

– Да не старайся особо, – сказала Иза, – остальное-то все равно криво.

– Вовсе нет. Выглядит классно, – возразил я. А потом очень тихо добавил: – Ты вообще классно выглядишь.

Больше я ничего не говорил. Когда я закончил стричь и Иза стряхнула с себя отрезанные волосы, мы сели рядышком на плотине и стали смотреть на горы и ждать, когда вернется Чик. Футболку она так и не надела. Перед нами лежали горы в голубоватом утреннем тумане, который медленно опускался в ближние долины, а дальние долины утопали в желтоватом тумане, и я размышлял, почему же все это так красиво. То есть насколько это красиво или, по крайней мере, насколько красивым мне это кажется и почему, или хотя бы о том, что невозможно объяснить, почему мне это так нравится. А потом я подумал, что, может, это и не нужно объяснять.

– Ты когда-нибудь трахался? – вдруг спросила Иза.

– Что?

– Что слышал.

Она положила руку мне на колено, от чего у меня возникло чувство, будто мне в лицо плеснули горячей воды.

– Нет, – говорю.

– И?

– Что «и»?

– Хочешь?

– Что «хочешь»?

– Да ладно, ты меня понял.

– Нет, – говорю.

Голос у меня вдруг стал какой-то высокий и писклявый. Немного погодя Иза убрала руку с моего колена. Мы молча просидели еще минут десять, не меньше, а Чик все не появлялся. Почему-то горы и весь остальной пейзаж больше меня не занимали. Что такое сказала Иза? Что я ей ответил? Всего пара слов, но – что это значило? Мозг у меня заработал с какой-то бешеной скоростью. Понадобилось бы страниц эдак пятьдесят, чтобы перечислить все, что пронеслось в моей голове за следующие пять минут. Но, наверно, перечислять это было бы не особо захватывающе. Это захватывающе, только когда ты внутри. Короче, я думал о том, всерьез ли Иза все это говорила, и о том, всерьез ли я сказал, что не хочу с ней спать, если я, конечно, в самом деле это сказал. Хотя, правда, я совсем не хотел ничего такого. Иза мне, конечно, очень нравилась, и чем дальше, тем больше, но мне было вполне достаточно сидеть с ней рядом этим туманным утром, и чтобы ее рука лежала у меня на колене. Меня жутко расстроило, что она убрала руку. Примерно вечность я сочинял какую-нибудь фразу, которую можно сказать по этому поводу. Потом я прокрутил ее в голове раз десять, чтобы потренироваться, а потом, наконец, произнес вслух – голос при этом был такой, будто у меня сейчас инфаркт случится:

– Было очень хорошо вот так с… эээм. С рукой на колене.

– А?

– Да.

– Почему?

Господи, почему. Второй инфаркт.

Иза положила руку мне на плечо.

– Ты дрожишь, – говорит.

– Знаю, – говорю я.

– Ну, не так-то ты много знаешь…

– Знаю.

– Можно для начала поцеловаться. Если хочешь.

Но в этот момент на тропинке между скал появился Чик с двумя пакетами булочек в руках. Так что с поцелуями ничего не вышло.

34

Вместо этого мы полезли на вершину горы. Никакого особого плана действий у нас никогда не было, но завтракая, мы все заглядывались на эту гору, она нам казалась самой высокой в мире, и в какой-то момент стало ясно, что нужно туда подняться. Не ясно было только, как. Иза считала, что лучше всего – пешком. Я был вполне с ней согласен, а Чик настаивал, что переть туда пешком – полная дурость.

– Чтоб летать, есть самолеты, чтоб стирать – стиралки, а чтобы подниматься на горы – машины, – разглагольствовал он. – Мы ж не в Бангладеш…

Так что мы поехали по лесной петляющей дорожке мимо горы, но найти какое-нибудь ответвление, ведущее вверх, оказалось трудно. Сначала за горой дорога вроде змеилась вверх, и мы доползли по ней между скал до небольшого перевала. Дальше она снова шла вниз, и лезть на вершину горы пришлось все-таки пешком.

То ли мы выбрали какую-то особую сторону без туристов, то ли в то утро действительно никого, кроме нас, на этой горе не было, – в любом случае за весь подъем нам встречались только овцы и коровы. Наверх мы лезли часа два, но это того стоило: виды там были, как на самых классных открытках. На самой вершине стоял огромный деревянный крест, а под ним – маленький сарайчик, сплошь изрезанный надписями. Мы долго стояли там, читая всякие буквы и цифры. ЦКХ 23.4.61. Санни 86. Хартман 1923.

Самая старая надпись, которую нам удалось отыскать, – «Ансельм Вайль 1903». Доисторические буквы на доисторическом, темном дереве, а вокруг – вид на горы, теплый летний воздух и запах сена, доносящийся из долины.

Чик вытащил из кармана складной нож и принялся что-то вырезать. Пока мы с Изой лежали на солнце, болтали и смотрели, как Чик вырезает надпись, я никак не мог отделаться от мысли, что через сто лет никого из нас не будет. Как нет Ансельма Вайля. Как нет его семьи, его родителей и детей, и всех, кто его знал: все они мертвы. Если он что-то в своей жизни сделал, построил там, оставил после себя, то этого тоже, скорее всего, больше нет – скорее всего, это давно разрушено, не пережило двух мировых войн. Единственное, что осталось от Ансельма Вайля – это имя на куске дерева. Почему он вырезал свое имя тут? Может, он путешествовал куда-то далеко так же, как мы. Может, тоже украл машину, или повозку, или лошадь, или что там тогда было, ехал куда-то и радовался жизни. Но теперь никому не интересно, кем он был: ни от его радости, ни от его жизни ничего не осталось, и только тот, кто забрался на эту гору, мог узнать, что Ансельм Вайль когда-то вообще существовал на свете. Я думал о том, что и с нами так будет, и мне захотелось, чтобы Чик вырезал наши имена полностью. Но даже чтобы выцарапать всего-то шесть букв и две цифры, Чик корпел уже битый час. Вырезал он очень старательно и аккуратно, и в итоге получилось вот что:

АЧ МК ИШ 10

– Теперь все будут думать, что мы тут были в 1910 году, – сказала Иза, – или в 1810.

– А, по-моему, красиво, – возразил я.

– По-моему, тоже красиво, – согласился Чик.

– А если придет какой-нибудь приколист и пририсует несколько букв, получится НАЧНЕМКИПИШ 10, – не унималась Иза, – знаменитый рэп-фестиваль 2010 года.

– Ой, заткнись, – сказал Чик. А мне показалось, что это забавно.

Почему-то то, что теперь наши инициалы были среди других надписей, сделанных мертвецами, просто вышибло меня из колеи.

– Не знаю, как вам, а мне кажется, что все эти люди и время… Ну, то есть, смерть, – я остановился и почесал за ухом, сам не зная, что хотел сказать. – Я хотел сказать, что вот мы сейчас здесь, и я счастлив, что вы рядом со мной, и что мы друзья. Но ведь не известно, сколько… Ну, я имею в виду, что не знаю, сколько еще просуществует Фейсбук, а мне бы очень хотелось знать, что с вами станет лет через пятьдесят.

– Ну, загуглишь просто, – сказала Иза.

– А что, «Иза Шмидт» гуглится? – спросил Чик. – Там не сто тысяч людей с таким именем?

– Я вообще-то кое-что другое хотел предложить, – сказал я. – А если нам просто снова встретиться через пятьдесят лет? Вот на этом самом месте, через пятьдесят лет. В пять вечера 17 июля 2060 года. Даже если мы до этого тридцать лет не будем видеться. Просто чтобы мы все сюда пришли, и плевать, что там в жизни происходит, работаем мы менеджерами в «Сименсе» или живем в Австралии. Мы поклянемся прийти сюда, и больше никогда не будем говорить об этом. Или это глупо?

Нет, моя идея не показалась им глупой. Мы встали около наших свежевырезанных инициалов и поклялись. Наверное, мы все тогда задумались о том, велика ли вероятность, что через пятьдесят лет мы будем живы и придем сюда. И о том, что к тому времени будем уже немощными стариками, хотя мне это было ужасно трудно представить. Что, наверное, нам будет страшно тяжело подниматься на эту гору, что у всех у нас будут дурацкие собственные машины, но внутри мы, скорее всего, ни капельки не изменимся, и мысль об Ансельме Вайле будет мучить меня так же, как сегодня.

– Заметано, – сказала Иза.

А Чик еще предложил, чтобы мы порезали пальцы и капнули по капле крови на наши инициалы, но Иза возразила, что мы ведь не Виннету и тот второй индеец, и мы не стали этого делать.

Спускаясь с горы, мы заметили ниже по склону двух солдат. На перевале, где мы оставили нашу машину, теперь стояло несколько междугородних автобусов. Иза тотчас же понеслась к одному из них, на котором было что-то написано слишком заковыристыми буквами, и заговорила с водителем. Мы с Чиком наблюдали за ней, стоя около «Нивы». Вдруг Иза стрелой подбежала к нам, крича:

– У вас не найдется тридцати евро? Я вам сейчас не смогу отдать, но позже точно верну, обещаю! У моей сводной сестры есть деньги, и она мне кое-что должна. Мне нужно сейчас ехать.

Я как онемел. Иза забрала свой деревянный ящичек из машины, искоса взглянула на нас с Чиком и сказала:

– С вами я никогда не доеду. Извините.

Она обняла Чика, потом секунду посмотрела на меня, тоже обняла и чмокнула в губы. А потом оглянулась на автобус. Водитель махал ей рукой. Я вытащил тридцать евро из кармана и молча протянул ей. Иза еще раз обняла меня и убежала.

– Я напишу! – крикнула она на прощанье. – И деньги обязательно верну!

В этот момент я ясно понял, что больше никогда ее не увижу. Ну, или через пятьдесят лет, самое раннее.

– Что, новая любовь? – спросил Чик, соскребая меня с асфальта. – Не, серьезно, у тебя на женщин просто глаз-алмаз – или как там это говорится?

35

Солнце висело точно перед нами, асфальт вдалеке был похож на жидкий металл. Горы давно уже остались позади. Мы подъехали к какому-то перекрестку, где машины стояли без движения. Они немного дрожали в полуденном жарком воздухе, как будто бы под водой. Кажется, впереди был не ремонт дороги, а скорее какая-то авария. На крыше одной из машин мерцала синяя мигалка.

Чик тут же свернул направо, на какой-то проселок между вышек электропередач. Дорога была довольно широкая, там мог бы проехать грузовик, но совершенно заросшая травой, как будто ею давно не пользовались. Полиция нас вроде бы не заметила. Правда, мы их машину видели всего несколько секунд: дорога тут же вильнула в березовую рощу. Под кронами больших берез росли березы поменьше, а под ними – совсем маленькие березки, так что видно было всего на пару метров вперед. Только сверху виднелось небо, и иногда мелькала электровышка. Дорога становилась все уже, и нам не верилось, что она вообще куда-то ведет. В конце концов мы уперлись в покосившиеся деревянные ворота. За ними до самого горизонта простиралась болотистая равнина, так сильно отличавшаяся от других местностей, которые мы видели прежде, что мы удивленно переглянулись: куда это мы попали?

Мы быстро посовещались, потом я вышел из машины открыть ворота. Чик проехал, и я снова их закрыл.

Кое-где были чуть выпуклые и чуть более светлые места, а между ними – темно-зеленая, почти лиловая топь. По этой топи были разбросаны квадратные бетонные плиты, из которых вертикально вверх торчали металлические пруты с желтыми нахлобучками сверху. Сначала этих плит было немного, но чем дальше мы ехали, тем больше этих плит с железными прутами валялось вокруг. Каждые пару метров плита – и так до самого горизонта. Тут впору было снова ставить Ричарда Клайдермана – так печально все это выглядело, под стать минорному бренчанию пианино. Дорога понемногу становилась топкой, Чик врубил первую передачу, и мы медленно ползли по мягким кочкам, все так же мимо линии электропередач. Пот тек с меня ручьями. Четыре километра. Пять километров. Местность стала немного подниматься. Линия электропередач вдруг закончилась, с последних вышек свисали провода, как свежевымытые волосы, а через десять метров был край света.

Это нужно было видеть: земля просто обрывалась. Мы вышли из машины и встали на крайние травяные кочки. У самых наших ног земля уходила вертикально вниз метров, по крайней мере, на тридцать-сорок, а внизу, сколько хватало глаз, простирался лунный пейзаж. Светло-серая земля и кратеры – такие большие, что внутри них поместился бы целый дом. Много левее виднелся мост через этот провал. Хотя мост тут, наверно, неправильное слово. Это был скорее какой-то каркас из дерева и железа, вроде строительных лесов, ведущий на другой берег. Длиной, может, километра два, может – больше. Расстояние сложно было оценить. А что там, на том берегу, тоже было толком не разобрать, кажется, кусты и деревья. Сзади – огромное болото, впереди – огромное ничто, а вокруг – полная тишина, даже если как следует прислушаться. Ни стрекота цикад, ни шелеста травы, ни жужжания мух, ни ветерка, ничего.

Мы немного пообсуждали, что это может быть, а потом пешком пошли осматривать мостоподобную конструкцию. Она была шире, чем казалось издалека – метра три в ширину, с настилом из толстых досок. Другого пути через пропасть, видимо, не было, и так как возвращаться через болото назад абсолютно не хотелось, Чик, в конце концов, побежал за «Нивой». Он проехал несколько метров по этим лесам – или мосту, или каркасу, или что там это было, – и объявил:

– Проедем!

Но меня это как-то не совсем успокоило. Я сел в машину, и мы очень медленно, даже не со скоростью пешехода, покатились по деревянному настилу. Звук, который производили доски, когда мы по ним катились, был такой глухой и такой стремный, что я решил вылезти из машины и идти впереди машины. Я выглядывал, нет ли там ломаных досок, пробовал ногой сомнительные места и смотрел через щели в тридцатиметровый провал. Чик ехал сзади, на расстоянии пары корпусов. Если бы нас в этот момент кто-нибудь увидел, мы, наверное, сошли бы за взрослых. Впрочем, ехали мы не то чтобы по оживленной дороге.

Заехав так далеко, что та сторона, откуда мы стартовали, была уже почти не различима, а противоположная – еще практически не видна, мы остановились передохнуть. Чик достал из багажника колу, и мы уселись на край настила. По крайней мере – попытались. Доски были обжигающе горячие, и нужно было сначала, чтобы место немного побыло в тени, и только тогда можно было спокойно сесть. Мы долго созерцали лунный пейзаж, а вдоволь на него насмотревшись, я стал думать о Берлине. Мне вдруг стало трудно представить, что я когда-то там жил. Трудно представить, что я там ходил в школу, и тем более – что когда-нибудь пойду туда снова.

36

На другой стороне росли чахлые кустики и трава, чуть дальше виднелось что-то вроде деревни. Разбитая дорога вилась между полуразрушенными домами. Окна по большей части были без стекол, крыши обвалились. На улицах не было ни вывесок, ни машин, ни сигаретных автоматов, ничего. Заборчики у палисадников давно полегли, сорняки перли изо всех щелей.

Мы зашли в заброшенный фермерский дом и осмотрели комнаты. По стенам – заплесневевшие деревянные полки. На кухонном столе – пустая консервная банка и тарелка, на полу – газета 1995 года с сообщением о начале добычи полезных ископаемых открытым способом. Удостоверившись, что во всей деревне никого нет, мы осмотрели еще два дома, но не нашли ничего интересного. Старые вешалки, дырявые резиновые сапоги, несколько столов и стульев. Я ожидал обнаружить где-нибудь труп, но спускаться в темные подвалы мы не решились.

Потом мы поехали по деревне дальше. В одной двухэтажной развалюхе окна были заколочены досками, а на них белой краской намалеваны какие-то символы и цифры. Вдоль дороги, по которой мы ехали, на камнях и кольях заборов тоже виднелись рисунки и цифры, а прямо посередине вдруг оказалась огромная куча досок. Колея огибала ее, и только Чик осторожно, на первой передаче, съехал в нее, как вдруг раздался оглушительный хлопок и что-то заскрежетало. Мы переглянулись. Машина остановилась, и тут мы услышали второй удар, как если бы кто-то снаружи стукнул молотком по кузову или кинул камень. Или выстрелил. Чик слегка повернул голову, и тут я заметил, что на заднем стекле у нас словно паутина.

Я тут же выскочил из машины. Не знаю почему, но я бросился на траву перед машиной, а что происходило в следующие секунды, толком не помню. Кажется, я замахал руками. Чик потом рассказывал, что он врубил заднюю передачу и заорал мне, чтобы я лез обратно в машину. Но я скрючился около нее и, как дебил, махал руками перед капотом. Взглянув на развалюху напротив меня, на ее слепые окна, я увидел то, что и ожидал увидеть: в одном из оконных проемов стоял человек с ружьем наперевес. Секунду я смотрел прямо в дуло, а потом он перестал целиться и опустил ружье.

На втором этаже исписанного цифрами дома стоял старик. Мне показалось, что он дрожал, но, конечно, не так сильно, как я. У него это было, наверно, возрастное. Старик поднес ладонь козырьком к лицу, чтоб защитить глаза от слепящего солнца, а я продолжал размахивать руками как дурак.

– Ты куда? Залазь в машину! Залазь! – заорал мне Чик. Но я выпрямился и, все еще махая руками, пошел в сторону того дома.

– Нам ничего не нужно! Мы просто заблудились. Мы сейчас уедем! – кричал я.

Старик кивнул. Он держал ружье за ствол в воздухе и кричал:

– Без плана! Без плана и карты!

Я остановился перед домом и постарался изобразить на лице, что он совершенно прав.

– В поле без карты никуда! – кричал он. – Заходите! У меня для вас лимонад найдется. Заходите!

Конечно, заходить к нему было примерно последним, чего мне хотелось. Но старик настаивал, и в итоге это не было таким уж сложным решением. Мы все еще находились в зоне обстрела, обогнуть кучу досок было не так-то просто, да и старик вроде как был не совсем сумасшедший. Ну, то есть разговаривал он как нормальный человек.

Его гостиная (если это помещение можно так назвать) была не в лучшем состоянии, чем комнаты тех заброшенных домов, по которым мы ходили. Нет, было видно, что она обитаема, но там было невообразимо мрачно и грязно. На стене висело несметное количество черно-белых фотографий.

Он усадил нас на диван, а сам с торжественным видом вынул откуда-то початую бутылку «Фанты» и пригласил:

– Пейте. Пейте из горла.

Сам он сел в кресло напротив нас и отхлебнул какой-то бодяги из банки из-под варенья. Ружье он так и держал между колен. Я ждал, что он начнет расспрашивать нас о машине, или куда мы едем, но это ему, видно, было до лампочки. Узнав, что мы из Берлина, старик стал спрашивать в основном про то, в самом ли деле Берлин так изменился и не опасно ли там ходить по улицам. В последнем он сильно сомневался. А после того как мы его раз десять попытались убедить, что ни про какие смертоубийства у нас в школе неизвестно, он вдруг спросил:

– А девчонки-то у вас есть?

Я хотел сказать «нет», но Чик среагировал быстрее:

– Его девчонку зовут Татьяна, а мою – Ангелина.

Я тут же сообразил, зачем он это сказал. Правда, этот ответ все же не совсем удовлетворил старика.

– А то вы вдвоем, такие симпатичные пацаны…

– Не-е, не-е, – сказал Чик.

– В таком возрасте часто не понять, куда тянет-то…

– Не-е, – повторил Чик и для убедительности потряс головой. И я тоже потряс головой, так же решительно, как какой-нибудь заядлый фанат Лионеля Месси, если его спросить, не считает ли он все-таки Криштиану Роналду величайшим футболистом современности.

– Значит, зазнобы у вас есть, так?

Мы снова сказали «да». Меня как-то насторожило, что он все крутит вокруг этой темы. С этого момента он говорил исключительно про девчонок, про любовь и про то, что самое чудесное в жизни – точеное юное тело.

– Поверьте, – вещал он, – не успеешь оглянуться, а кожа на тебе уже тряпкой висит. Так что влюбляйтесь, любите! Carpe diem[7].

Он поднялся, сделал два шага к стене и ткнул пальцем на одну из тучи маленьких фотографий. Чик, наморщив лоб, взглянул на меня, а я тут же вскочил, изобразил свою фирменную улыбку типа «я страшно вежлив» и стал изучать фотку, над которой завис морщинистый палец старика. Это была фотография с паспорта – в углу четвертушка печати и четвертушка свастики. Симпатичный молодой парень в форме, как-то упрямо глядящий вперед. Видимо, хозяин дома в молодости. Пока я рассматривал это фото, морщинистый палец переехал на снимок справа.

– А это Эльза. Моя любимая.

На фото было лицо с остро очерченными чертами, по которым с первого взгляда и не скажешь, девушка это или парень. Но на «Эльзе» была не такая форма, как на солдате или гитлерюгендовце на соседнем снимке. Так что, наверно, это все-таки была девушка.

Старик спросил, хотим ли мы узнать их с Эльзой историю, и так как он снова взял в руки ружье, хотя и с таким видом, будто оно было частью его тела или частью истории, отказываться было совсем неудобно, и пришлось слушать.

В общем-то, это была не то чтобы настоящая история. По крайней мере, не из тех, которые люди обычно рассказывают, когда говорят о своей большой любви.

– Я был коммунистом, – начал старик. – Мы с Эльзой были коммунистами. Даже ультракоммунистами. И не только после 45‑го года, как все остальные, мы с самого начала были коммунистами. Мы так и познакомились – в группе сопротивления имени Эрнста Рёма. Сейчас в это никто не верит, но тогда было совсем другое время. Мне тогда не было равных в обращении с оружием. А Эльза была единственная девушка у нас в группе, очень изящная, из хорошей семьи, на мальчишку похожа была. Она переводила всю эту запрещенную литературу. Она для евреев всего Шекспира перевела. Она им «Опустошение» перевела! По-английски она щебетала, как птичка, а тогда это мало кто умел. А я ее переводы перепечатывал на машинке… Вот так вот. Любовь моей жизни, огонь моих чресел. В концлагере Эльзу сразу отправили в газовую камеру, а я попал в штрафной батальон и с винтовкой всю Курскую дугу на брюхе прополз. Я тогда мог с четырехсот метров Ивану в глаз попасть.

– Ивану? – переспросил Чик.

– Ивану. Русскому говнюку, – подтвердил старик и задумался. При этом он не смотрел ни на Чика, ни на меня. Мы переглянулись. Чик вроде особо не беспокоился, да и меня, в общем-то, вполне отпустило.

– А я думал, – сказал я, – вы были коммунистом.

– Был.

– А разве… русские не были тоже вроде как коммунистами?

– Были.

Старик снова задумался.

– Я мог с четырехсот метров попасть в глаз! Хорст Фрикке, лучший стрелок в полку. Крестов на мне было, что на кладбище. Я по иванам стрелял, как по тарелочкам. Они совсем чокнутые были, или в командовании у них одни идиоты сидели. На нас в атаку просто орды шли. А их сначала Зиннинг пулеметом выкашивал, а оставшихся стрелок Фрикке прореживал. Чтоб Фрикке один с иванами разбирался, это редко бывало. Они ведь тоже не с голыми руками шли. Так что ты сначала думай, прежде чем дурные вопросы задавать. А если ты думаешь, что там мораль и все это дерьмо работает – так нет! Либо ты, либо тебя! Вот и весь вопрос. И каждый день эти иваны, это свежее мясо ползло на нас. Море мяса. Народу-то у них чересчур много. Все это жизненное пространство на Востоке. Русских там было слишком много. Причем у них за каждым рядом солдат шел чекист и расстреливал всех, кто не хотел идти под наш заградогонь. Все думают, что нацисты были звери. Но по сравнению с русскими, что они делали – это мелочи. И в итоге ведь они нас задавили. Мясом. Техникой им бы никогда с нами не справиться. Один иван, другой, еще, еще и еще. У меня была двухсантиметровая роговая мозоль на указательном пальце. Вот тут.

Он выставил вперед оба своих указательных пальца. На правом сверху действительно был небольшой нарост. По правде ли он сохранился от стрельбы по иванам, я, конечно, не знаю.

– Сказки все это, – вдруг сказал Чик.

Странно, но старик вообще не среагировал на этот выпад. Он говорил еще некоторое время, но какое отношение имело все это к его большой любви, мы так и не узнали.

– Запомните одну вещь, голубчики, – сказал он в завершение рассказа. – Все бессмысленно. Даже любовь. Так что – carpe diem.

Потом он вытащил из кармана штанов маленькую бутылочку из коричневого стекла и вручил нам с таким видом, будто это была величайшая драгоценность. Старик изо всех сил старался подчеркнуть торжественность момента, но что там внутри, не сказал. Надпись на этикетке совершенно выцвела, да и вообще пузырек этот выглядел так, будто старик таскал его в кармане по меньшей мере со времен Курской дуги. Он сказал, что бутылочку можно открывать только тогда, когда мы окажемся в страшной опасности, и тогда то, что там внутри, укрепит нас. Бутылочку нужно открыть, когда положение будет настолько трудным, что покажется совершенно безвыходным, но не раньше, только тогда содержимое нам поможет. Он сказал – спасет. Это спасет нам жизнь.

С этим подарком мы направились обратно к машине. Я попытался на просвет рассмотреть, что же в этом пузырьке внутри, но ничего не смог разобрать. Какая-то вязкая жидкость и еще что-то твердое.

Уже в машине Чик попытался разобрать буквы на выцветшей этикетке, но это у него тоже не вышло. А когда он, в конце концов, открыл пузырек, оттуда невообразимо понесло тухлыми яйцами, и Чик выкинул его в окно.

37

Вскоре за заброшенной деревней дорога исчезла, и нам пришлось трястись по пересеченной местности. Слева был необъятный котлован, справа – огромный гравийный откос, а посередине шла полоса метров сорок или пятьдесят шириной, вроде узкого плато. Обернувшись, я увидел где-то далеко позади деревню, увидел двухэтажный дом, в котором жил стрелок Фрикке, и – остановившуюся перед этим домом полицейскую машину. На ней была совсем крошечная, едва различимая, но совершенно четкая надпись «Полиция». Машина вроде разворачивались. Я сказал об этом Чику, и мы рванули вперед со скоростью чуть ли не восемьдесят километров в час. Плато становилось все уже, обрывы с обеих сторон подступали все ближе, а где-то внизу впереди мы увидели автобан, огибавший гравийный откос. Я разглядел стоянку с двумя столиками, мусорным баком и колонкой экстренного вызова – оттуда можно было бы без проблем выехать на автобан, если бы только где-нибудь был спуск вниз. Но с плато никаких дорог вниз не было. Это чертово плато просто заканчивалось. Я в отчаянии оглядывался назад, а Чик повернул к откосу, 45‑градусному склону из гравия и булыжников.

– Вниз или как? – крикнул он, а я не знал, что ответить. Он выжал тормоз, а в следующую секунду мы уже перевалили через край – и всё.

Может быть, у нас бы все получилось, если б мы поехали прямо вниз, но Чик поехал слегка боком, и «Ниву» тут же стало заносить. Машина накренилась, на долю секунды замерла и перевернулась. Она перевернулась три, четыре, пять, шесть раз – не знаю сколько, – и осталась лежать на крыше. Из того, что произошло, я понял немного. Первое, что до меня дошло четко: моя дверца открылась. Я попытался выбраться наружу, но это мне не удалось. Через полчаса я все-таки сообразил: это не потому, что я парализован, а просто ремень безопасности не пускает. Наконец я вылез из машины и увидел (именно в таком порядке) зеленый мусорный контейнер с автобана ровно передо мной, перевернутую «Ниву», из-под капота которой шел пар и слышалось шипение, и Чика, ползущего куда-то на четвереньках. Вдруг он поднялся на ноги, сделал пару нетвердых шагов, крикнул «Бежим!» и побежал.

Но я не двинулся с места. Куда бежать? Сзади плато и, скорее всего, полиция, перед нами автобан, а за автобаном – поля до самого горизонта. В общем, не самая подходящая местность, чтобы улепетывать от полицейской погони. Вокруг стоянки было еще несколько деревьев и кусты, а за полями виднелась большая белая коробка – наверное, какой-то завод.

– Что такое? – закричал мне Чик. – Ты ранен?

Ранен ли я? Кажется, нет. Только пара синяков, наверное.

– Что с тобой? – спросил Чик и повернул назад.

Я уже хотел объяснять, почему мне кажется, что не стоит пытаться убежать от полиции на своих двоих, но тут рядом послышался шум ломающихся веток и шорох листьев. Прямо перед нами из кустов выскочил бегемот. В Германии, возле автобана, в совершенной глуши из кустов вылетел бегемот и побежал прямо на нас. На теле бегемота был синий брючный костюм, на голове – блондинистая копна курчавых волос в перманенте, в руках – огнетушитель. В районе талии колыхалось четыре или пять жировых складок. С трудом переставляя две бочки, выглядывавшие из-под пиджака, бегемот протопал сквозь кусты, приблизился к перевернутой «Ниве», остановился и прицелился в нее огнетушителем.

Ничего не горело.

Я взглянул на Чика, Чик – на меня. Вместе мы уставились на стоявшую перед нами женщину. Потому что это оказалась женщина, а не бегемот. Все молчали, и я до сих пор помню, о чем думал в тот момент: вот сейчас из огнетушителя вырвется белая струя и погребет нас под горой пены.

Женщина некоторое время подождала, не взорвется ли машина и не будет ли необходимости применить огнетушитель, но «Нива» в предсмертной борьбе была столь же апатична, как и при жизни. Только под капотом что-то шипело. Одно из задних колес крутилось, но все медленнее, и вскоре совсем остановилось.

– С вами все в порядке? – спросила женщина, недоверчиво приглядываясь к решетке радиатора. Чик постучал пальцем по огнетушителю. – Что-нибудь горит?

– Боже мой, – выдохнула женщина и опустила огнетушитель. – С вами все в порядке?

– Да, – ответил Чик.

– С тобой тоже все хорошо?

Я кивнул.

– А где ваш отец? Или мама? Или кто там был за рулем?

– За рулем был я, – сказал Чик.

Женщина покачала головой, которая вполне соответствовала ее талии.

– То есть вы просто взяли машину у…

– Машина краденая, – сказал Чик.

Если верить врачу, который потом меня обследовал, в тот момент у меня был шок. При шоке вся кровь приливает к ногам, поэтому в голове крови не остается, и человек практически ничего не соображает. По крайней мере, мне так врач сказал. А еще он сказал, что это с каменного века так, когда неандертальцы бегали по лесам: если вдруг на них надвигался какой-нибудь мамонт, у них случался шок, кровь приливала к ногам, и они убегали быстрее. А думать в такой ситуации не так важно. Звучит это все странно, но, как я уже сказал, мне так врач объяснил. Значит, возможно, Чик был прав, что хотел бежать, а я был не прав, что не побежал, но задним числом все умники. А тогда перед нами стояла женщина с огнетушителем и тоже была в шоке. И вообще, если считать, что у меня был шок, и у Чика был шок, то у этой женщины было минимум шоков пять. Наверно, ей досталось как следует: она видела наше падение, а когда Чик сказал, что машина краденая, ее трясло еще так. Она взглянула на Чика, кивнула на капельку крови, катившуюся у него по подбородку, и в ужасе выдохнула:

– Боже мой!

И тут огнетушитель выскользнул у нее из рук и шмякнулся прямо Чику на ногу. Он моментально упал, шлепнулся спиной на траву, поднял ногу вертикально вверх, обхватил ее руками и заорал.

– Боже мой! – закричала женщина и плюхнулась на колени в траву рядом с Чиком.

– Вот дерьмище, – сказал я и бросил быстрый взгляд на склон: полиции все еще не было видно.

– Перелом?

– Почем мне знать! – простонал Чик, катаясь по траве.

38

Ситуация была такая: мы исколесили сотни километров по дорогам Германии, перебрались через пропасть по каким-то строительным лесам, были обстреляны Хорстом Фрикке, проехали по плато и свалились с откоса, причем перевернулись пять раз. Из всего этого мы вышли максимум с парой синяков и ссадин, а тут на нас из кустов вылетает бегемот и своим чертовым огнетушителем ломает Чику ногу.

Мы стали разглядывать ногу, но не знали, как понять, перелом это или только вывих. В любом случае наступать на ногу Чик не мог.

– Мне ужасно жаль! – сказала женщина. Ей действительно было ужасно жаль, это было видно. Казалось, ей чуть ли не больнее, чем Чику, по крайней мере, если судить по выражению лица. Пока в моей голове все еще царила абсолютная пустота, а Чик стонал и катался по траве, женщина-бегемот первая кое-как пришла в себя. Она еще раз провела пальцем Чику по подбородку, а потом взялась за его голень.

– Ой-ой, – приговаривала она, осторожно вращая туда-сюда лодыжку взвизгивающего Чика. – Тебе надо в больницу.

– Подождите! – хотел сказать я, но бегемотиха уже подсунула свои передние копыта под Чика и подняла его легко, как кусок хлеба.

Чик закричал, но скорее от неожиданности, чем от боли. Женщина скрылась в зарослях так же быстро и внезапно, как появилась оттуда. Я побежал за ней.

За кустами стоял BMW 5 цвета хаки. Женщина закинула Чика на переднее сиденье, я успел запрыгнуть назад. Когда она плюхнулась за руль, машина с левой стороны просела на полметра, а Чика слегка подбросило. «Ух ты!» – пронеслось у меня в голове в тот момент, но лучше мне было приберечь это выражение для следующих нескольких минут.

– Нельзя терять ни секунды! – торжественно объявила женщина, наверное, вовсе не в первую очередь думая о бегстве от полиции.

Во время поездки я все время оборачивался и смотрел в заднее стекло. Я заметил, что полицейская машина, видимо, по какой-то обходной дорожке, съехала со склона. Где-то очень далеко их синяя мигалка блымкала вдоль откоса.

– Пристегиваемся! – скомандовала женщина и утопила в пол педаль газа. Через две секунды BMW разогнался до сотни. Когда она проезжала поворот, я как бумажный самолетик полетел по заднему сиденью. Чик стонал.

– Пристегиваемся! – повторила женщина.

Я пристегнулся.

– А вы? – спросил Чик.

Через заднее стекло я видел, что мы быстро оставляем все другие машины на автобане далеко позади. Какое-то время где-то вдалеке слышалась полицейская сирена, но недолго Что, в общем, не удивительно: мы летели на скорости 250 километров в час. Кажется, ни женщина, ни Чик вообще сирену не слышали. Они беседовали о ремнях безопасности.

– Просто машина не моя, – сказала женщина. – Мне нужна длина минимум два метра.

Она хихикнула. Разговаривала она совершенно нормальным голосом, а вот хихикала пискляво, совсем как маленькая девочка, которую щекочут.

Когда перед нами кто-нибудь появлялся, она сигналила или мигала фарами, а если это не помогало, объезжала по полосе торможения на всей скорости так спокойно, будто мы катились не быстрее 15 километров в час, собираясь съезжать к Макдональдсу. Определенно, все свои пять шоков она засунула глубоко в карман.

– В экстренных случаях так можно, – объяснила она и опять хихикнула.

– А вы, значит, катались на той машине, так?

– Путешествовали. Отпуск, все дела, – ответил Чик.

– А машину вы украли?

– Вообще-то, мы ее одолжили, – сказал Чик. – Но если вам так удобней – украли. Хотя, клянусь, мы собирались поставить ее на место.

BMW летел вперед. Женщина промолчала. Да и что она могла сказать? Мы угнали машину, а она бросила огнетушитель Чику на ногу. Мне в зеркало было не очень хорошо видно, как менялось выражение ее лица. Если оно, конечно, менялось. Никакой истерики, по крайней мере, не было.

Обогнав два грузовика, она заговорила снова:

– То есть вы угонщики…

– Ну, если вы так считаете… – уклончиво протянул Чик.

– Да, я так считаю.

– А вы кто?

– Это машина моего мужа.

– Нет, я имею в виду – чем вы по жизни занимаетесь? И знаете ли вы, где тут больница?

– Больница в пяти километрах. А по профессии я речевой терапевт.

– А что лечат речевые терапевты? – поинтересовался Чик. – Речь?

– Я учу людей говорить.

– Младенцев что ли?

– Нет. Ну, с детьми я тоже работаю, но чаще со взрослыми.

– Вы учите говорить взрослых людей? Неграмотных что ли? – У Чика лицо перекосилось от боли, но он пытался полностью сконцентрироваться на том, что говорила женщина. Наверно, в основном он старался отвлечься от боли в ноге, но и тема сама по себе ему тоже была интересна.

Пока эти двое трепались там впереди, я все время оглядывался назад и, наверное, слышал не весь их разговор. Возможно, я еще был в шоке, но кое-что все-таки слышал.

– Я занимаюсь постановкой голоса, – говорила женщина. – Занимаюсь с певцами, с людьми, которым приходится много говорить на публике, и с теми, кто, например, шепелявит. Большинство людей говорит неправильно, и ты тоже.

– Но понимать-то вы меня понимаете?

– Я о голосе. Дело в том, что голос должен быть сильным. Вот у тебя голос идет отсюда, – она показала куда-то себе на шею. Начав разговаривать с Чиком, она слегка сбавила скорость, наверно, сама того не замечая. Теперь мы ехали всего-то сто восемьдесят. Я постучал Чика по плечу, но он был полностью погружен в беседу.

– Я ртом разговариваю, если что…

– А в основном голоса у людей совсем не сильные. Это потому, что хороший, сильный звук идет вот отсюда, из центра. Вот у тебя звук идет вот отсюда, а должен – вот отсюда, – произнося это последнее «отсюда» она раза стукнула себя под грудью, так что получилось «отсу‑у-да».

– Вот отсу‑у-да? – Чик тоже стукнул себя пару раз под грудью.

– Это как спортом заниматься: все тело должно быть задействовано. Диафрагма, пресс, таз – все должно работать. Две трети идет из диафрагмы, и только треть из легких.

Сто шестьдесят километров в час. Если так и дальше пойдет, они со своей речевой терапией вообще остановятся посреди дороги.

– Сейчас главное – быстро добраться до больницы, – напомнил я.

– Да ладно, – отозвался Чик. – Болит уже меньше.

Я закрыл лицо руками.

– Если говорить вот отсюда, – продолжала женщина, – получится только хрип. Если воздух идет из горла, слышишь: ух, ух! А нужно, чтоб воздух шел отсюда. – Она открыла рот, так что он стал похож на букву «О» и подняла обеими руками с живота какое-то невидимое сокровище, естественно, бросив при этом руль. Чик схватил баранку.

– Вот отсюда, – сказала женщина и закричала: – УУУ!

Я здорово испугался. Чик смотрел на нее с мучительным восхищением. Я еще раз попытался сделать ему знак, но он не понял, или не заметил, или душевное состояние этой дамы было заразно. Стрелка спидометра подползла к ста сорока. Полиции пока было не видно.

– УУХ! УХ! УУ! – заухала женщина.

– Ух! Ух! – заухал Чик.

– Да, уже лучше. УУУУАААААХ!

– Уууаааах!

Так продолжалось, пока мы не доехали до больницы. Клянусь.

Мы пронеслись по съезду с автобана, дважды резко повернули вправо, и через две минуты уже стояли перед огромным белым зданием, выросшим в чистом поле. Полиции – ни следа.

– Отличная клиника, между прочим, – сказала женщина.

– У меня нет страховки, – признался Чик.

На мгновение тень ужаса пронеслась по лицу нашей спутницы. Но она тут же перегнулась через Чика и решительно открыла ему дверцу.

– Не волнуйся. Я тебе повредила ногу, я и заплачу. Ну, или моя страховая компания. Как-нибудь уладим. Смелее.

39

В регистратуре было довольно людно. Был воскресный вечер, и в очереди перед нами сидели человек двадцать. Прямо у регистраторской стойки стоял мужик в тертых джинсах и блевал в мусорное ведро. Ведро он держал одной рукой, а второй – протягивал страховку регистраторше.

– Подождите снаружи, – обратилась к нам медсестра.

Мы с Чиком уселись на пластиковые стулья. Посидев с нами немного, наша речетерапевтша пошла покупать напитки и шоколадки в автомате, и именно в это время нас позвали. Чик не мог ступить на ногу. Так что мне пришлось зайти одному и объяснить ситуацию.

– Как его зовут?

– Андрей. – Я произнес на французский лад: – Андре Лангин.

– Адрес?

– Берлин, Вальдштрассе, 15.

– Страховка?

– «Дедека».

– Может, «Дебека»?

– Да, точно.

Андре хвастался своей страховкой, когда у нас был медосмотр. Разглагольствовал о том, как круто быть застрахованным в частной фирме. Дебил. Хотя, конечно, теперь я был несказанно этому рад. Но голос у меня чуток дрожал. Надо было, что ли, тоже заранее упражнения для голоса поделать.

В основном я волновался потому, что не знал, какие еще вопросы мне будут задавать. Я до этого никогда сам не регистрировался в клинике.

– Дата рождения?

– 13 июля 1996 года. – Я понятия не имел, когда у Андре день рождения. Но понадеялся, что они сразу не полезут проверять.

– Что с ним случилось?

– На ногу упал огнетушитель. Ну и, может, еще что-то с головой. Кровь идет. Вот та дама, – я указал на речетерапевтшу, которая как раз шла по коридору с полными руками шоколадных батончиков, – может все подтвердить.

– Ты мне зубы-то не заговаривай, – сказала медсестра, которая все время внимательно следила за мужиком с мусорным ведром и была готова вскочить в любую секунду. За ту минуту, что мы с ней беседовали, она дважды уже вставала с таким видом, будто собиралась подойти к нему и задушить, но тут же садилась на место.

– Врач вас пригласит, – сказала она.

Нас пригласит врач. Вот, значит, как все просто.

Наша необъятная спутница слегка удивилась, что я уже все уладил со страховкой, и посмотрела на меня, склонив голову набок.

– Я просто назвал в регистратуре свои данные, – объяснил я.

Она уселась рядом с нами и стала ждать, когда нас вызовут. Мы ей говорили, что это совсем не нужно, но, видно, женщина чувствовала себя уж очень виноватой. Она часами болтала с нами о речевой терапии, о компьютерных играх, о кино, о девчонках и об угоне машин, и была, правда, до жути мила. Когда мы рассказывали о том, как пытались написать свои имена машиной в пшеничном поле, она безудержно хихикала. А когда мы сказали, что после врача сразу поедем на поезде обратно в Берлин, она нам поверила.

Перед нами постоянно пропускали к врачу вне очереди каких-то залитых кровью людей. А когда времени было уже около полуночи, женщина все-таки стала с нами прощаться. Она еще раз сто спросила, не может ли нам чем-нибудь помочь, дала свой адрес, на случай если надо будет отправлять «запросы на возмещение убытков» или еще что-нибудь, а потом вытащила кошелек и сунула нам в руки двести евро на обратную дорогу. Брать было как-то стыдно, но я не знал, как отказаться. А уж совсем уходя, она сказала нам что-то странное. Сделав для нас действительно все, что только можно было сделать, она сказала:

– Вы похожи на две картошки.

И ушла. Она протиснулась через крутящуюся дверь и пропала из виду. Мне от этого стало страшно смешно. До сих пор я смеюсь каждый раз, когда мне это вспоминается: «Вы похожи на две картошки». Не знаю, насколько все это понятно. Но она действительно самая милая из всех, кого мы встречали.

Наконец Чика пригласили к врачу. Через минуту он вышел из кабинета: нужно было идти наверх делать рентген. Я уже порядком устал и в какой-то момент задремал там в коридоре. А когда я проснулся, передо мной стоял Чик в гипсе и на костылях. В настоящем гипсе, а не просто с пластмассовой шиной.

Медсестра сунула ему пару обезболивающих таблеток и сказала, чтоб мы пока не уходили, потому что врач хочет еще посмотреть ногу. Интересно, а кто тогда гипс накладывал, если не врач? Дворник что ли? Сестра отвела нас в пустую комнату, где можно было посидеть. В этой комнате стояли две кровати со свежим бельем.

Настроение стало совсем дерьмовое. Путешествие закончилось, хотя пока об этом никто, кроме нас, и не знал, но чувствовали мы себя довольно паршиво. Ехать куда-то на поезде совсем не хотелось. Обезболивающее начало потихоньку действовать на Чика. Он со стоном улегся на кровать, а я подошел к окну и стал смотреть наружу. За окном было еще темно, но, прижавшись носом к стеклу и поставив ладони шорами к лицу, я разглядел, что вдалеке светает. Я разглядел, что светает и…

Я попросил Чика выключить свет. Он ткнул костылем в выключатель. Пейзаж сразу стал яснее. Я увидел одинокий телефонный автомат на подъезде к больнице. Увидел одинокую бетонную кадку для цветов. Увидел одинокий забор, поле… и что-то в этом поле мне показалось знакомым. Когда стало еще чуть светлее, я рассмотрел на другом его краю три машины. Две легковых и эвакуатор.

– Не поверишь, что я вижу.

– Что ты там видишь?

– Даже не знаю.

– Ну, валяй!

– Сам посмотри.

– На фиг мне смотреть, – сказал Чик. А через минуту снова спросил: – Так что ты там видишь?

– Тебе придется самому взглянуть.

Он застонал. Мне было слышно, как он стучит костылями по полу. А потом он прижал лицо к стеклу рядом со мной.

– Не может быть, – сказал он.

– Вот и я не знаю, – отозвался я.

Мы стояли и пялились на вспаханное поле, которое за несколько часов до того видели с другой стороны, с белой коробкой вдалеке. Теперь мы были внутри этой коробки. То есть мы с речетерапевтшей сделали огромный крюк.

Солнце еще не взошло, но черную «Ниву» на стоянке около автобана видно было хорошо. Машина стояла на колесах. Видно, ее перевернули. Дверь багажника была открыта. Три человека суетились вокруг, останавливались и снова суетились. Один из них был в форме, а двое других – в рабочих комбинезонах, если я правильно рассмотрел. Лебедка эвакуатора нависла над «Нивой», один из рабочих закреплял цепи на колесах. Тот, что в форме, захлопнул багажник, снова открыл его, а потом опять захлопнул и пошел к эвакуатору. Двое в комбинезонах опять подошли к «Ниве». Потом один из них – снова к эвакуатору.

– Чем они там занимаются? – спросил Чик.

– Ты что, не видишь?

– Да я не о том. Посмотри – чем они там занимаются?

Чик был прав. Эти трое бегали вокруг машины, переделывали все по три раза и при этом на самом-то деле ничего не делали. Может, следы искали или еще что. Мы посмотрели на это некоторое время, а потом Чик со стоном снова лег на кровать и сказал:

– Разбуди меня, когда что-нибудь начнет происходить.

Но ничего не происходило. Один ковырялся с цепями, другой что-то делал с лебедкой, третий курил.

Вдруг вся картинка исчезла – кто-то врубил свет в комнате. В дверях, шумно дыша, стоял врач. Выглядел он совершенно измученным. Из ноздри у него чуть не до самой губы торчал красновато-белый ватный тампон. Врач медленно прошаркал к кровати Чика.

– Ну-ка, подними ногу, – произнес он. Голос у него был мрачный, как атомная война.

Чик выставил загипсованную ногу. Врач пощупал гипс одной рукой, второй придерживая тампон в носу. Потом вытащил рентгеновский снимок из конверта, посмотрел на свет, бросил на кровать рядом с Чиком и зашаркал к выходу. Около двери он обернулся:

– Размозжение. Трещина. Две недели.

Тут он вдруг закатил глаза и, как будто стараясь не упасть, оперся бедром о дверной косяк. Сделав несколько глубоких вдохов, он сказал:

– Ничего страшного. Две недели покоя. Приедете домой, проконсультируйтесь с врачом еще раз. – Он взглянул на Чика – понял ли он? Чик кивнул.

Врач вышел и закрыл за собой дверь – и ровно через две секунды снова распахнул ее, на этот раз со сравнительно бодрым видом.

– Шутка! – объявил он, по-дружески глядя на нас. Сначала на Чика, потом – на меня.

– Знаете, чем отличается врач от архитектора?

Мы не знали. Тогда он сам ответил:

– Врач свои ошибки хоронит.

– Э? – не понял Чик.

Врач махнул рукой.

– Если будете уходить, то есть если вы устали, в сестринской комнате есть кофе, можете взять. Зарядиться кофеинчиком.

Он снова закрыл дверь. Но времени удивляться этому человеку у меня не было – я тут же снова прилип к окну. Чик костылем выключил свет, и я успел на выезд полицейской машины на автобан. Эвакуатора уже не было. На стоянке осталась только «Нива». Чик не мог в это поверить.

– Эвакуатор, что ли, сломался?

– Не знаю.

– Ну, значит – сейчас или никогда.

– В смысле?

– Что «в смысле»? – он постучал костылем по стеклу.

– Она же больше не поедет, – возразил я.

– С чего это? А даже если и не поедет, все равно. Нужно, по крайней мере, вещи забрать. А если она не поедет…

– Не поедет.

– Это кто тут куда не поедет? – спросила медсестра и снова включила свет. В одной руке у нее была карточка Чика или, точнее, Андре Лангина, а в другой – две кружки кофе.

– Тебя зовут Андре Лангин, – прошептал я Чику и стал тереть глаза, как будто яркий свет ослепил меня. Чик сказал, что мы обсуждали, как нам теперь добираться домой. К несчастью, оказалось, что именно об этом сестра и хотела с нами поговорить.

40

Она выразилась в том плане, что Берлин – это как-то далековато, не поедем же мы туда прямо сейчас. Я объяснил, что у нас тут рядом живет тетя, у которой мы как раз были в гостях, никаких проблем. Лучше б я этого не говорил. Медсестра не стала спрашивать, где именно живет тетя, а вместо этого притащила меня в сестринскую комнату и указала на телефон. Чик, превозмогая боль, приковылял на костылях за нами и стал уверять, что мы вполне можем дойти пешком. Но сестра сказала:

– Но сначала вы все-таки тете позвоните. Или вы номера не знаете?

– Конечно, знаем, – сказал я. Я заметил на столе телефонный справочник и не хотел, чтоб мне его сунули в руки. Так что я набрал первый пришедший мне в голову номер в надежде, что к телефону никто не подойдет. Четыре часа ночи все-таки.

Я слушал гудки. Сестра, наверно, тоже их слышала, потому что осталась стоять рядом с нами. Лучше всего было бы, конечно, позвонить мне домой: там стопроцентно трубку бы не подняли. Но с берлинским кодом получается одиннадцатизначный номер, а сестра смотрела на меня уже не очень доверчиво. Один гудок, второй, третий, четвертый. Я подумал, что вполне можно положить трубку и сказать, что тетушка у нас спит очень крепко, и мы пойдем пешком…

– Фф… Э-э, Райбер слушает, – трубку взял какой-то мужчина.

– О! Привет, тетя Мона!

– Райбер! – простонал заспанный голос. – Никакая не тетя. Никакая не Мона.

– Я тебя разбудил? – продолжал я. – Ну, конечно. Дурацкий вопрос. Но тут такое дело… – я сделал сестре знак, что все проблемы разрешились, и она может идти заниматься другими делами, если они у нее сейчас есть.

Видимо, никаких других дел не было. Она продолжала стоять около меня как вкопанная.

– Эй, вы ошиблись номером! – услышал я голос. – Это Райбер.

– Да, я знаю. И я надеюсь, что ты не… да… да, – сказал я в трубку и скорчил рожу, чтобы показать Чику и медсестре, как удивлена – и взволнована – тетя Мона, что мы звоним ей в такое время.

Тишина в трубке сбивала с толку куда сильнее, чем слышавшийся до этого хриплый голос.

– Да, нет… Ну, кое-что случилось, – продолжал я. – Андре немножко поранился, ему тут на ногу одна штуковина упала… Нет… Нет… Мы в больнице. Ему наложили гипс.

Я взглянул на медсестру. Она не шелохнулась.

Из трубки доносились непонятные шумы, а потом снова послышался мужской голос. На этот раз уже не такой заспанный.

– А, я понял, – сказал мужчина. – Мы ведем воображаемый разговор.

– Да, – подтвердил я, – но это ничего. Ничего серьезного – трещина вроде как.

– И я тетя Мона.

– Нет. То есть, да… да, точно… да.

– А рядом с тобой кто-то стоит и слушает, – снова послышался тот звук, который я сначала не смог идентифицировать. Кажется, мой собеседник тихо смеялся.

– Да. Да…

– А если я сейчас громко закричу, у тебя будут крупные проблемы, так?

– Пожалуйста, не надо… Нет. Нет, правда, не беспокойся. Всё уже в порядке.

– Ничего не в порядке, – громко сказала медсестра. – Она должна вас забрать.

– Тебе нужна помощь? – спросил мужчина на том конце провода.

– Что?

Вид у медсестры был такой, будто она сейчас вырвет у меня трубку из рук и сама будет разговаривать с тетей Моной.

– Ты не могла бы нас забрать, тетя Мона? Заберешь? Да? Да?

– Что-то я не совсем понимаю, в чем дело, – сказал Райбер, – но голос такой, будто у тебя серьезные неприятности. Тебе кто-то угрожает?

– Нет.

– Ну, сломать ногу, в четыре часа ночи звонить неизвестно кому, вести воображаемый разговор… А судя по голосу, тебе лет тринадцать, не больше. Ты действительно в какой-то передряге. Или вас там несколько?

– Да. Ну, да.

– И ты, конечно, не можешь сказать, что именно случилось. Давай-ка еще разок: тебе нужна помощь?

– Нет.

– Точно? Последний раз предлагаю.

– Нет.

– Хорошо. Тогда я буду просто тебя слушать, – сказал Райбер.

– Конечно, если б ты могла забрать нас на машине… – сказал я несколько смущенно.

– Но ты ж сам только что отказался! – Он захихикал. Это меня совершенно сбило с толку. Если б он бросил трубку или наорал, это было бы понятно – в четыре-то часа ночи. Но то, что он все время смеялся и даже предлагал помочь – черт побери! С самого детства отец учил меня, что мир плохой. Что мир плохой и все люди плохие. Не верь никому, не ходи никуда с незнакомыми и т. д. Об этом мне говорили родители, об этом мне говорили учителя, об этом даже по телевизору говорили. Смотришь новости, а там говорят: люди плохие. Смотришь канал «Шпигель», там тоже: люди плохие. Может быть, это правда, и 99 % людей действительно плохие. Но странно, что нам с Чиком за все время путешествия встречался практически исключительно тот один процент людей, которые не плохие. Вот звонишь кому-то в четыре часа ночи, вытаскиваешь человека из постели, при том, что тебе от него лично вообще ничего не надо, а он отвечает так по-доброму, да еще помочь предлагает. О таких вещах надо бы как-нибудь в школе рассказывать, чтобы они потом не так удивляли. Я, по крайней мере, был так удивлен, что чуть не онемел.

– И… через двадцать минут, хорошо, да. Ты приедешь. Отлично. – Чтоб с триумфом завершить представление, я повернулся к сестре и спросил: – Как там эта больница называется?

– Плохой вопрос! – тут же зашипел голос в трубке.

Медсестра нахмурилась. Боже, какой я дурак!

– Больница имени Вирхова, – медленно произнесла она. – Единственная больница в радиусе пятидесяти километров.

– Вот-вот, – сказал человек на другом конце провода.

– А… Вот и она надо мной смеется! – сказал я, указывая на трубку.

– То есть вы еще и в округе не ориентируетесь, – произнес мой собеседник. – Значит, вы действительно сильно влипли. Надеюсь, из газеты завтра узнаю, что у вас там случилось.

– Да, я тоже надеюсь, – сказал я. – Точно. Мы тебя ждем.

– Ну, удачи вам.

– Ва… тебе тоже!

Райбер снова засмеялся, и я положил трубку.

– Она что, смеялась? – спросила сестра.

– Просто мы не первый раз вляпываемся в историю, – вмешался Чик, который только наполовину понял, что так удивило сестру. – Это вполне в нашем духе.

– И она считает, что это смешно?

– Просто она классная, – объяснил Чик. Слово «классная» он произнес так, что сразу стало понятно, что не все присутствующие в этой комнате классные.

Мы еще немного постояли вокруг телефона, а потом сестра сказала:

– Видно, вы те еще фрукты.

И отпустила нас.

41

Мы заняли позицию около входа в больницу и стали выглядывать тетю Мону. Удостоверившись, что за нами никто не следит, мы пустились бежать. Вернее, я-то бежал, а вот Чик… не так чтобы очень. Поле было обнесено невысоким заборчиком. Чик перекинул через него костыли, а потом перелез сам. Но сделав несколько шагов по пашне, он увяз. Поле было недавно вспахано, и костыли входили глубоко в землю, как горячие иголки в масло, идти было совершенно невозможно. Выругавшись, он оставил костыли торчать в земле и поковылял дальше, опираясь мне на плечо. Пройдя по полю около трети пути, мы в первый раз обернулись. За нами лежал синеватый пейзаж. Солнце еще не поднялось над больницей, лучи робко пробирались сквозь туман и кроны деревьев. Костыли – один из них слегка накренился – трогательно торчали вдалеке, как скособоченный крест, а на верхнем этаже больницы в одном из окон, может, в том самом, через которое мы наблюдали за эвакуатором, виднелся кто-то в белом халате и смотрел нам вслед. Наверно, это была медсестра, ломавшая голову над тем, что за прибабахнутые пацаны ей сегодня попались. Знала бы она, с каким мы действительно прибабахом, не стояла бы там так спокойно.

Почти наверняка она видела, куда мы направлялись, и наблюдала, как мы подошли к «Ниве». Крыша и правая сторона машины были несколько помяты. Но все-таки не настолько, чтоб внутри стало неудобно сидеть. Правая передняя дверь была так сильно вмята, что больше не открывалась, но на пассажирское место вполне можно было влезть через водительскую дверь. Интерьер сильно напоминал свалку. При падении и переворотах все наши запасы, консервные банки, канистры, бумажки, пустые бутылки и спальники распределились ровным слоем по всему пространству. Даже кассета Ричарда Клайдермана опять всплыла где-то между сиденьями. Решетка радиатора треснула, а на том месте, где перевернутая машина лежала на крыше, на песке осталось масляное пятно.

– Ну, вот и все, – грустно сказал я.

Чик влез на водительское место, но поставить загипсованную ногу на газ не смог – нога теперь была слишком широкая. Тогда он снял машину с передачи, замкнул провода, чуток повернулся и нажал на газ левой ногой. «Нива» тут же завелась. Чик перелез на пассажирское место, и я сказал:

– Ты с ума сошел?

– Ты только на газ дави и рули, – сказал Чик, – а передачи переключать буду я.

Я сел за руль и принялся втолковывать Чику, что ничего не получится. Бензина было еще полбака, мотор прекрасно держал обороты, но стоило мне бросить взгляд на автобан и увидеть, как мимо нас несутся машины на скорости двести километров в час, я четко понял, что ничего не выйдет.

– Хочешь, я открою тебе один секрет? – спросил я. – Я ужасный трус. Жуткий зануда и ужасный трус. Так что можно дальше идти пешком. На каком-нибудь проселке я бы попытался, наверно. Но не на автобане.

– С чего ты взял, что ты зануда? – спросил Чик.

И я спросил его в ответ, знает ли он, почему я вообще поехал с ним в Валахию. Вот именно потому, что я зануда. Я такой занудный и скучный, что меня не пригласили на вечеринку, на которую пригласили всех. А еще потому, что я хотел хоть раз в жизни сделать что-нибудь нескучное. Тогда Чик сказал, что у меня не все дома, и что с тех пор, как мы познакомились, он ни секунды со мной не скучал. Что это, наоборот, чуть ли не самая потрясающая и захватывающая неделя в его жизни. Тут мы заговорили о самой потрясающей и захватывающей неделе в нашей жизни, и мысль о том, что теперь это все позади, стала совершенно невыносима.

А потом Чик пристально посмотрел на меня и сказал, что я не прав, если считаю, будто Татьяна не пригласила меня, потому что я зануда или что я ей поэтому не нравлюсь.

– Ты не нравишься девочкам, потому что они тебя боятся. Если хочешь знать мое мнение. Просто ты не обращаешь на них внимания и вовсе не такой поверхностный, как этот дурак Лангин. Но ты совсем не зануда, понял? Вот и Изе ты сразу понравился. Потому что она не так проста, как кажется. А еще потому, что в ней кое-что есть, если ты понимаешь, о чем я. В отличие от Татьяны, которая вообще пустышка.

Я уставился на Чика. Наверное, у меня рот открылся от удивления.

– Да, да, я знаю, что ты в нее влюблен. Выглядит она действительно мегасекси. Но если серьезно, по сравнению с Изой она просто пустышка. Я могу об этом судить, в отличие от тебя. Потому что… хочешь, я открою тебе один секрет? – спросил Чик. Он сглотнул и выглядел так, будто у него ком застрял в горле. Потом он минут пять молчал, а после сказал, что может судить о таких вещах, потому что они его не интересуют. В смысле – девочки. И снова надолго замолчал. А потом сказал, что никому раньше об этом не говорил, а теперь вот сказал мне, но чтоб я ничего такого не думал. От меня ему ничего не нужно, он же знает, что мне девочки нравятся и все такое, а вот сам он не такой и ничего с этим поделать не может.

Думайте обо мне, что хотите, но я не очень удивился. Не то чтобы я прям знал об этом, но что-то такое подозревал, серьезно. То, как он при первом нашем выезде на «Ниве» рассказывал про своего московского дядю, и эта история с курткой с драконом, и как он вел себя с Изой – нет, точно я, конечно, не знал. Но когда все это снова пронеслось у меня в голове, мне показалось, что я и раньше что-то такое подозревал.

Чик опустил голову на торпеду. Я положил руку ему на затылок, и так мы сидели и слушали «Балладу для Аделины», и я даже на секунду подумал, не стать ли мне тоже геем. Это бы действительно сейчас решило все проблемы, но я не мог. Чик мне ужасно нравился, но девочки мне нравились все-таки больше. А потом я включил первую передачу и поехал. Ночью было так грустно сидеть в больнице и думать, что все закончилось, а теперь – так круто снова смотреть через лобовое стекло «Нивы» и держаться за руль. Я проехал пробный кружок по стоянке. Хуже всего мне давалось переключение передач, но когда Чик взял это на себя и мне нужно было только нажимать на сцепление по его команде, дело пошло лучше. На радостях мы выехали на автобан. Выползли на полосу торможения и остановились.

– Спокойно, – сказал Чик, – спокойно. Сейчас все получится.

Мы подождали до следующего большого просвета в потоке. «Большой просвет» – это когда ни одной машины до самого горизонта, и я снова тронулся и стал разгоняться.

– Сцепление! – крикнул Чик, и я выжал педаль, а он включил вторую передачу.

Пот лил с меня градом.

– Все свободно, перестраивайся!

Чик включил третью, а потом и четвертую передачу – напряжение стало спадать.

Когда первая огромная «Ауди» пролетела мимо нас со скоростью пятьсот километров в час, я еще испугался, но через некоторое время мне стало спокойнее: в общем-то, ехать по автостраде куда проще, чем по извилистой дороге, где постоянно приходится тормозить, переключать передачи и снова разгоняться. Тут в моем распоряжении была целая полоса, и ехать нужно было просто прямо. Я смотрел, как на меня несутся белые штрихи разметки – совсем как в игре на PlayStation. Хотя, признаться, ощущение чертовски другое, когда сидишь в настоящей машине и держишь в руках настоящий руль – тут тебе не до карты в углу экрана. Пот катился по мне ручьями, спина приклеилась к спинке сиденья. Чик приляпал мне кусочек черной изоленты над верхней губой. Мы ехали и ехали.

Клайдерман бренчал на своем фортепиано. И от того, что он там бренчал, от помятой крыши, сломанной ноги Чика, от того, что мы ехали на этом ведре с гайками со скоростью сто километров в час, у меня было какое-то странное чувство. Что-то вроде эйфории и ощущения непобедимости: ни аварии, ни полицейские, ни законы физики не могли нас остановить. Мы ехали вперед, и казалось, что мы всегда будем ехать. От радости мы запели – настолько возможно подпевать бренчанию на пианино.

42

Мы ехали по автобану до самых сумерек, а потом снова свернули в поля, где-то глубоко в провинции. Я катился на третьей скорости, не переключая передачи, по полям, и все вокруг было спокойно. Вечер был тихий, а поля – желтые, зеленые, коричневые – с каждой минутой становились все бледнее. Чик выставил локти из окна и положил на них голову. Я тоже вывесил левую руку: ощущение было такое, как когда плывешь на лодке и опустишь руку в воду. Ветки деревьев и кустов щекотали мне одну руку, а другой я вел «Ниву» сквозь призрачный мир.

На горизонте погасли последние лучи солнца. Наступила безлунная ночь, и мне вспомнилось, как я впервые увидел ночь, точнее – впервые осознал, что такое ночь. Что ночь означает… Мне тогда было лет восемь или девять, и благодарить за открытие ночи я должен старика Клевера. Он снимал квартиру в доме напротив. Мы тогда тоже еще снимали квартиру, а наша улица упиралась в ячменное поле. В этом поле я по вечерам играл с Марией. Мы ползали там на четвереньках, проделывали ходы, так что получался огромный лабиринт. И как-то раз к нам подошел Клевер, старик с таксой и фонариком. Он жил на третьем этаже и всегда на нас кричал. Он страшно ненавидел детей. А в тот раз Клевер выгуливал свою таксу, высвечивал нас фонариком в поле и вопил, что мы разоряем фермеров, и чтобы мы сейчас же вылезали оттуда, иначе он вызовет полицию, и нас оштрафуют на тысячи долларов. Нам тогда было лет восемь или девять, как я уже говорил. Мы не понимали, что это всего лишь бред злобного старика, и в страхе побежали с поля. Мария поступила правильно – бросилась в сторону дома, а я почему-то сначала помчался в другую сторону. Там стоял Клевер со своей таксой, перерезая мне путь к отступлению. Он стоял не двигаясь, слепил меня фонариком и кричал, чтоб я назвал свое имя, и тогда он пожалуется на меня в полицию. А раз Клевер стоял на месте и не двигался, я наконец сообразил, что нужно бежать в обратную сторону.

Я побежал через поле, а потом по Хогенкампу: думал, что смогу кругом добежать до дома. Дорогу я знал – видел днем. На Хогенкампе было темно и куча кустов. Там рядом была детская площадка, на которую мы никогда не ходили, потому что на ней всегда тусовались ребята постарше, но тогда ночью там, конечно, никого не было. На длинной канатной каталке пусто. Очень странное ощущение. В тот момент это все было для меня одного, и я мог делать, что захочу, но я не останавливался, а все бежал и бежал. За всю дорогу я никого не встретил, только около дверей в маленьких домиках горели огни. Потом я долго бежал по Лёнсштрассе, там тоже никого. Сделал огромный крюк, пробежал лишних минимум четыре километра, но я тогда бегал, как чемпион мира. Мне вдруг очень понравилось бежать вот так, по этому темному безлюдному миру. Я даже не понимал, страшно мне все еще или нет, о Клевере я уже совсем забыл.

Конечно, я и до того бывал ночью на улице, но это совсем не то. Раньше я всегда был с родителями, мы возвращались на машине от родственников или еще что-нибудь в этом роде. А теперь я оказался в какой-то совершенно новой реальности, совсем другой, чем днем, как будто внезапно открыл Америку. Всю дорогу я никого не встречал, а тут вдруг увидел двух женщин, сидевших на ступеньках китайского ресторанчика. Я не понял, что они там делали. Одна из них рыдала и кричала:

– Я туда не пойду! Я больше туда не пойду!

А вторая пыталась ее успокоить, но у нее не получалось. Над ними в ночи горели желтые и красные китайские иероглифы, сам дом был скрыт темными кронами деревьев, а на переднем плане мимо бежал восьмилетний мальчик. Я был совершенно сбит с толку. Женщины тоже, наверно, были сбиты с толку и недоумевали, с чего это восьмилетний мальчик бегает по улицам посреди ночи. Мгновение мы смотрели друг другу в глаза – они всхлипывали, а я бежал. Не знаю, почему меня эта картинка так поразила. Но я еще никогда в жизни не видел, чтобы взрослые женщины плакали, и это меня как-то очень глубоко проняло. И вот сейчас такая же ночь…

Я смотрю вперед, наклонив голову набок, а машина тихо катится по извилистой дороге сквозь сине-зеленые пашни лета. В какой-то момент я говорю, что хочу остановиться, и останавливаюсь. В темноте перед нами лежит земля, лежат луга и дороги, а мы стоим на краю бескрайней равнины, где вдалеке виднеется черный силуэт фермы. Я собираюсь что-то сказать, но тут в левом окошке фермерского дома загорается зеленый огонек, и я ничего не говорю. Я больше не могу. Наконец Чик кладет мне руку на плечо и говорит:

– Надо ехать.

Мы садимся в машину и едем дальше.

43

На следующий день мы снова ехали по автобану. Нас обогнал огромный грузовик, который выглядел как потрепанный свинарник. Внизу – колеса, спереди – ржавая кабина, номера – черт его знает, албанские, что ли. Приглядевшись внимательнее, мы поняли, что грузовик этот действительно свинарник. В прицепе громоздились клетки, и в каждой – по свинье.

– Вот дерьмовая жизнь, – констатировал Чик.

Дорога шла слегка в горку, и грузовику понадобилось чуть не полчаса, чтобы обогнать нас. Но только перед нами показались его задние колеса, как он опять отстал. Через некоторое время рядом с нами снова появилась кабина грузовика. Кто-то опустил правое стекло.

– Он что, видел тебя? – спросил Чик. – Или рассматривает вмятины у нас на крыше?

Я сбавил скорость, чтоб ему было легче нас обогнать. Грузовик моргнул поворотником, перестроился в наш ряд и поехал еще медленнее.

– Черт, он что, полный кретин? – возмутился Чик.

Теперь мы тащились на скорости пятьдесят пять или шестьдесят километров в час.

– Давай, обгони его.

Я перестроился в левый ряд. Грузовик тоже перестроился в левый ряд.

– Тогда объезжай справа.

Я снова перестроился вправо. Грузовик тоже взял немного правее и завис где-то посередине между рядами. Я не понимал и до сих пор не понимаю, хотел этот тип нас тормознуть или просто был дебилом. Чик сказал, что нужно подождать, когда кто-нибудь нас обгонит, пропустить этого кого-то вперед и сесть ему на хвост. Но больше никто на дороге не появлялся. Автобан был абсолютно пуст.

– Может, на полосу торможения съехать?

– Можно попробовать обогнать с разгона, – предложил Чик. – Если не боишься. Только нужно будет жать на сцепление.

Мы немного отстали от грузовика, я выжал сцепление, Чик врубил третью передачу. Мотор заревел.

– А теперь жми на газ. Машина полетит как ракета.

«Полетит как ракета» – не совсем верное выражение. «Будет мотаться, как блуждающая дюна» было бы точнее. Расстояние между нами и грузовиком к тому времени было метров сто пятьдесят или двести. Выжав педаль газа в пол, за минуту я снова догнал этот свинарник на колесах. Стрелка спидометра дрожа поползла вверх. Для маскировки я взял курс прямо на грузовик. А он ехал легкими зигзагами, и непонятно было, с какой стороны обгонять.

– Езжай тоже зигзагами, – посоветовал Чик. – А в последний момент, вжик – и обгоняй.

Я не снимал ноги с газа, педаль все еще была вжата в пол. И должен сказать, что я в тот момент не особо волновался. Ездить змейкой я отлично умел по игре на PlayStation, мне это было чуть ли не проще, чем держаться прямо. Свиновоз вел себя как типичный гад в игре. Поэтому я ехал точно за ним, чтобы в последний момент съехать на полосу торможения, и, наверно, так бы я и сделал, если бы не Чик. Если бы не Чик, я бы не выжил.

– ТОРМОЗИ! – заорал вдруг он. – ТОРМОЗИИИИ!

И моя нога сразу нажала на тормоз, а услышал и осознал крик я, кажется, намного позже. Нога тормозила сама собой, потому что я и раньше много раз делал то, что говорил Чик, а теперь он крикнул «Тормози!», и я затормозил, не зная почему. В общем-то, тормозить причин не было.

Места между кузовом грузовика и ограждением дороги было достаточно, хватило бы машин на пять, по крайней мере. До меня, наверняка, дошло бы только на том свете, что грузовик вовсе не освободил нам эту сторону дороги, а его оттуда снесло. Корма у него поехала влево, и хотя мы ориентировались точно на зад грузовика, я вдруг увидел перед собой кабину, прямо посреди дороги – слева ее обгонял собственный прицеп. Грузовик сложился ножницами и превратился во что-то вроде баррикады. Баррикада эта катилась перед нами, перекрывая всю ширину автобана, а мы неслись прямо на нее. Зрелище было такое необычное, что мне потом казалось, что оно длилось несколько минут. Но на самом деле это продолжалось ровно столько, сколько понадобилось Чику, чтобы в третий раз крикнуть «Тормози!».

«Нива» пошла юзом. Баррикада перед нами нерешительно накренилась, с диким грохотом опрокинулась и запустила в нашу сторону дюжину катящихся колес. И все это в тридцати метрах впереди. В абсолютной тишине мы скользили навстречу этим колесам, и я подумал, что сейчас мы умрем. В это мгновение я подумал, что больше никогда не вернусь в Берлин, больше не увижу Татьяну и так и не узнаю, понравился ли ей мой рисунок. Подумал, что нужно бы попросить прощения у родителей. Подумал: «Черт, мы же не сохранили игру!»

А еще я подумал, что нужно сказать Чику, что из-за него я чуть не стал геем. Подумал, что все равно придется умирать, так почему бы и не сейчас. Пока я все это думал, нас несло прямо на грузовик и… Ничего не произошло. Даже грохота не было. В моих воспоминаниях нет никакого грохота. Хотя вообще-то грохот должен был быть еще тот, потому что мы со всей дури впилились в грузовик.

44

Какую-то секунду я не чувствовал ничего. А первое, что почувствовал потом – что мне трудно дышать. Ремень безопасности чуть не перерезал меня пополам, голова оказалась где-то около педали газа, рядом с загипсованной ногой Чика. Я приподнялся. Точнее – повернул голову. Прямо над разбитым лобовым стеклом висело колесо грузовика и закрывало небо. Колесо бесшумно вращалось. На ступице была грязная заглушка с наклейкой – красная молния на желтом фоне. Кусок дерьма размером с кулак покачивался на оси, потом стал медленно сползать и шмякнулся нам на лобовое стекло.

– Вот еще полкило, – сказал Чик. Значит, он тоже выжил.

Тишина взорвалась бурными аплодисментами. Звук был такой, будто огромная толпа кричала, свистела, выла, топала ногами, и мне это показалось вполне заслуженным: для такого новичка, как я, это было торможение экстра-класса. По крайней мере, я так считал, и меня не удивило, что мое мнение разделяют и другие. Только вот публики-то никакой не было…

– Все окей? – спросил Чик, тряся меня за руку.

– Да. А у тебя?

Дверца со стороны Чика была вдавлена сантиметров на двадцать внутрь салона, но очень равномерно. Везде валялись осколки.

– Я, кажется, порезался. – Чик поднял вверх кровоточащую руку. Публика продолжала реветь и свистеть, только теперь к этому ликующему шуму стало примешиваться хрюканье.

Я выпутался из ремня безопасности и тут же упал на бок. Видно, машина лежала косо. Выбираться пришлось через окно. Тут я упал на что-то лежащее на асфальте, поднялся, но сразу же снова рухнул и приземлился в кровавую слякоть. Раздавленная свинья. В нескольких метрах за нами затормозил красный «Опель Астра». В нем сидели мужчина и женщина, они держали пальцами кнопки замков на дверях. Я сел им на капот и схватился одной рукой за антенну. Стоять я не мог, а антенна была очень приятная на ощупь. За нее хотелось держаться всю жизнь.

– У тебя все окей? – еще раз спросил Чик. Он выкарабкался из машины следом за мной.

В этот момент из-за перевернутого грузовика с визгом выбежала свинья. А следом за ней – целое стадо. Первая свинья была вся в крови и понеслась через дорогу, за ограждение и под откос. Некоторые поскакали за ней, но большинство осталось стоять на асфальте. Живые свиньи стояли среди свиных трупов и сломанных клеток и ревели от отчаяния. Тут я заметил полицейскую машину на горизонте. Сначала я хотел бежать, но тут же подумал, что это бессмысленно. Последние две картинки, которые у меня отпечатались в памяти: Чик с загипсованной ногой ползет под откос вслед за свиньями; а потом ко мне подходит сотрудник дорожной полиции, дружелюбно на меня смотрит, пытается отцепить мою руку от антенны и говорит:

– Она как-нибудь без тебя обойдется…

А что было дальше, я уже рассказал.

45

– Он не понимает. – Отец повернулся к матери и повторил: – Он не понимает, он для этого слишком туп!

Я сидел на стуле. Отец напротив меня, тоже на стуле. Он так сильно наклонился вперед, что его лицо оказалось в паре сантиметров от моего, а колени коснулись моих колен, и при каждом его слове я чувствовал запах папиного лосьона после бритья. «Арамис». Подарок от мамы на стосемидесятый день рождения.

– Ты натворил кучу дерьма, тебе это ясно?

Я молчу. Что тут сказать? Ясно-то мне ясно. Отец говорит мне это сегодня далеко не в первый раз, а примерно в сотый, и что он еще хочет от меня услышать, я не знаю.

Мать подняла на меня глаза и кашлянула.

– Я думаю, это он понимает, – сказала она, помешивая соломинкой свой амаретто.

Отец схватил меня за плечи и начал трясти.

– Ты понимаешь, о чем я говорю? Сделай милость, скажи хоть что-нибудь!

– Что я должен сказать? Я ведь уже сказал: да, мне это абсолютно ясно. Я все понял.

– Ни черта ты не понял! Ни черта тебе не ясно! Он думает, это только слова. Кретин!

– Не надо называть меня кретином только потому, что я в сотый раз…

Хлоп. Он влепил мне пощечину.

– Йозеф, перестань уже. – Мама попыталась встать, но тут же потеряла равновесие и плюхнулась обратно в кресло, рядом с которым стояла бутылка амаретто.

Отец наклонился надо мной совсем близко. Его трясло от напряжения. Затем он скрестил руки на груди, а я попытался изобразить на лице раскаяние, потому что отец, видимо, этого ждал, и еще я знал, что он скрестил руки только для того, чтобы не влепить мне очередную оплеуху. До этого момента я говорил только то, что думал. Не хотел врать. И это фальшивое раскаяние было первой ложью, которую я позволил себе в тот день, чтоб хоть чуть-чуть сократить эту сцену.

– Я знаю, что мы натворили кучу дерьма, и знаю, что…

Отец замахнулся рукой, я втянул голову в плечи. Но на этот раз он не ударил, а только заорал.

– Нет, нет, нет! Вы ничего не творили, кретин! Это все твой русско-азиатский дружок наделал! А ты просто настолько тупой, что позволил втянуть себя в это дело. Ты ведь сам-то не способен даже на то, чтоб зеркало в нашей машине повернуть! – кричал отец, а я сделал усталое лицо, потому что я ему уже десять тысяч раз объяснял, как все было на самом деле, но он не хотел слушать.

– Ты что думаешь, ты один на свете? Думаешь, на нас это не отразится? Как я теперь, по-твоему, буду выглядеть? Как мне продавать дома людям, если мой сын угоняет у них машины?

– Ты же все равно больше дома не продаешь. Твоя фирма ведь…

Хлоп. Я схлопотал еще одну затрещину и рухнул на пол. Офигеть. В школе всегда говорят, что сила ничего не решает. А нет, решает, черт подери! Потому что когда вот так получаешь в рожу, тут же понимаешь, что сила решает многое.

Мама закричала. Я поднялся. Отец взглянул на маму, потом куда-то в пространство и сказал:

– Ясно. Все ясно. Да, в общем, все равно. Садись. Садись, кретин, я сказал. И слушай меня. У тебя хорошие шансы отделаться парой царапин. Это мне Шубак сказал. Если только ты не будешь вести себя как последний идиот и рассказывать судье, как круто ты умеешь заводить машины, замыкая тридцатку на пятидесятку, ля‑ля-тополя. Они там в суде по делам несовершеннолетних любят так делать: прекращают дело против одного, чтобы он дал показания на другого. Разумеется, дело прекратят против тебя, если ты, конечно, не будешь вести себя как дебил. И можешь не сомневаться: твой русский дружок далеко не такой идиот, как ты. Он-то в этом понимает. У него же длинная криминальная карьера за плечами: магазинные кражи с братом на пару, безбилетный проезд, мошенничество и скупка краденого. Да, что ты так смотришь? Все эти приезжие голодранцы такие. Он, конечно, тебе об этом не рассказывал. И в гости к себе, конечно, не приглашал, потому что живет в сарае. В сарае площадью семь квадратных метров. И там ему самое место. Но могут и, наоборот, его отмазать, говорит Шубак. Дружок твой завтра будет пытаться спасти свою шкуру любой ценой – ясно тебе? Он уже дал показания – сваливает всю вину на тебя. Это всегда так, там все время один дебил пытается спихнуть вину на другого.

– И что, я тоже должен так поступить?

– Не должен, а именно так и сделаешь. Потому что тебе они поверят. Понимаешь? Тебе еще повезло, что тип из органов опеки у нас тут разве только не пищал от восторга. Дом ему очень понравился. А уж бассейн как его впечатлил! Он сразу сказал, что обстановка в семье у нас хорошая и вообще все тип-топ. – Отец повернулся к маме, она рассматривала что-то на дне стакана. – Тебя из родительского гнезда насильно вырвал этот русский проходимец. Вот это ты и расскажешь судье, и плевать, что ты там раньше говорил полицейским, понял? Понял?

– Я расскажу судье, как все было на самом деле, – сказал я. – Он же не совсем идиот.

Отец пристально смотрел на меня в течение где-то секунд четырех. Это был конец. Я видел, как в его глазах мелькнула вспышка ярости, а потом некоторое время не видел ничего. На меня посыпался град ударов, я упал на пол и стал кататься, закрыв лицо руками. Я слышал, как закричала мама, как она тоже упала на пол и простонала:

– Йозеф!

В конце концов, я оказался в таком положении, что сквозь щель между рук мог смотреть в окно террасы. Пинки становились все реже. Спина болела. Я смотрел на голубое небо над садом и тяжело дышал. Я смотрел на кренящийся от ветра пляжный зонтик и одинокий шезлонг под ним. Рядом стоял очень смуглый парнишка и сачком выуживал листья из бассейна. Они снова наняли этого индийца.

– О боже, боже, – произнесла мама и закашлялась.

Остаток дня я провел в кровати. Я лежал на боку и теребил рулонную штору, она покачивалась надо мной в лучах вечернего солнца. Штора эта допотопная, она у нас минимум с тех пор, как мне было три года. С того времени мы пять раз переезжали и всегда перевозили ее с собой. Я только тогда осознал это в первый раз – когда лежал на кровати и теребил ее. Из сада доносились голоса родителей. Отчитывали индийца. Наверно, он просмотрел какой-нибудь блеклый лист в бассейне. У отца был день большого ора. Потом я слушал щебет птиц, а потом стало смеркаться и все стихло.

Темнело, а я так и лежал, смотрел на штору и думал, сколько еще все это будет продолжаться. Сколько еще я пролежу так, сколько мы еще проживем в этом доме, сколько еще мои родители будут терпеть друг друга.

Я был рад, что скоро снова увижу Чика. Только это меня тогда и радовало. Мы не виделись с самой аварии на автобане, то есть четыре недели. Я знал, что его отправили в какой-то интернат, в котором никакого общения с внешним миром не допускается, даже письма не разрешают получать.

46

А потом было судебное заседание. Я, конечно, до смерти волновался. Уже само здание суда изнутри – жутко страшное. Огромные лестницы, колонны, статуи вдоль стен, как в церкви. Во всяких там шоу типа «Суд идет» не показывают, что когда приходишь в суд, то сначала ждешь пару часов в этих мрачных помещениях, где кажется, будто ты на собственных похоронах. Об этом я и думал, пока ждал, когда меня вызовут. А еще о том, что в жизни ничего больше не украду – даже жвачку из магазина.

Когда я вошел в зал заседаний, судья уже сидел там на своем месте. Он жестом показал, где мне сесть – за столик, похожий на школьную парту. На судье было черное пончо, а справа от него сидела какая-то женщина, которая ни на минуту не вылезала из Интернета – по крайней мере, впечатление было такое. Время от времени она печатала пару слов, но за час ни разу не отрывалась от монитора. А слева от судьи сидел еще один тип в черном пончо. Как потом выяснилось, прокурор. Видимо, черная одежда – одна из важнейших составляющих судебного процесса. Пока я ждал снаружи, мимо постоянно ходили люди в черном, и мне вспомнились белые халаты врачей и медсестра Ханна, и я был очень рад, что через черную одежду, по крайней мере, не просвечивает нижнее белье.

Чика в зале не было. Он вошел в сопровождении сотрудника интерната минуту спустя. Мы с Чиком крепко обнялись – против этого никто не возражал. Но поговорить нам не дали, судья сразу начал задавать вопросы. Он спросил у меня имя, адрес и все такое, а потом то же самое у Чика. После этого судья стал задавать те же вопросы, на которые мы уже отвечали полицейским. Зачем – не знаю, он ведь все ответы уже знал из протоколов, и «обстоятельства дела», как он выражался, были более-менее ясны. Я просто еще раз рассказал все, практически как было, так же, как раньше рассказывал полицейским – ну, все, кроме нескольких мелких деталей. Кроме того, что я в больнице зарегистрировал Чика под именем Андре Лангина, и прочей ерунды. Такую мелочь вполне можно было опустить, это все равно никого не волновало. Что в первую очередь интересовало судью, так это когда мы впервые взяли машину, где мы ездили и почему мы это сделали. Это был единственный сложный вопрос – почему? Ответа уже пытались добиться полицейские, а теперь судья хотел еще раз услышать точную причину, а я действительно не знал, что сказать. К счастью, тут он сам стал предлагать нам варианты ответа. Может, например, мы сделали это ради развлечения? Ради развлечения. Ну да, ради развлечения – самое правдоподобное, хотя сам для себя я бы не так это сформулировал. Но не мог же я сказать судье, что мне хотелось поехать в Валахию. Не знаю. Я как-то не был уверен, что судью заинтересует история с Татьяной Козик. Как я нарисовал для нее портрет Бейонсе, как ужасно боялся показаться ей жутко скучным, и как мне захотелось хотя бы раз в жизни не быть трусом. Поэтому я сказал, что «ради развлечения» – это примерно правильно.

А вот сейчас я сообразил, что в одном месте все-таки соврал. Из-за речетерапевтши. Мне не хотелось, чтобы у нее из-за нас были какие-то проблемы, она ведь была с нами жутко мила. Так что я вообще не стал упоминать о ней и ее огнетушителе. Я рассказал судье ровно то, что уже говорил полицейским, а именно: что ногу Чик сломал, когда «Нива» упала со склона и перевернулась около пяти раз, что после падения мы по полю доковыляли до больницы – и никакой речетерапевтши, ничего.

В общем-то, это была вполне нормальная версия, но уже когда я ее в первый раз преподнес полицейским, до меня вдруг дошло, что это, наверняка, провал. Чик-то расскажет полицейским этот эпизод совсем по-другому, если его спросят. А его спросят. Забавно, но вранье так и не открылось: у Чика мысль пошла тем же путем, что и у меня. Он тоже не хотел припутывать речетерапевтшу, а так как это был вполне очевидный вариант, Чик, как выяснилось на судебном заседании, на допросе выдал то же, что и я: ногу он сломал при падении машины, а в больницу доковыляли через поле пешком. Никто не заметил, что по логике так не могло быть. Ведь если вы где-то в пампасах, где раньше никогда не бывали, попадаете в аварию, и вокруг одни поля, а на горизонте пара деревьев и какое-то здание, откуда вам знать, что эта большая белая коробка, к которой мы якобы тут же устремились – именно больница?

Но, как я уже говорил, судью все равно гораздо больше интересовали другие вещи.

– Скажи, пожалуйста, кому именно из вас двоих пришла в голову идея отправиться в такое путешествие? – вопрос был адресован мне.

– Да русскому, конечно! Кому же еще?! – произнес вполголоса кто-то сзади. Мой отец, черт его дери.

– Это вопрос к обвиняемым! – сказал судья. – Если бы я хотел знать ваше мнение, я бы спросил у вас.

– Это была наша идея, – ответил я. – Наша общая.

– Чушь! – вклинился Чик.

– Мы просто хотели чуть-чуть покататься, – продолжал я. – Поехать в отпуск, как нормальные люди…

– Чушь! – снова сказал Чик.

– Тебе не давали слова, – оборвал судья. – Подожди, пока я тебя спрошу.

Он был просто железный, этот судья. Говорить можно было только, если тебе дадут слово. Ну и когда слово дали Чику, он тут же выдал, что ехать в Валахию была его идея и что он чуть ли не насильно затащил меня в машину. Он рассказал, откуда знал, как заводить машину без ключа, и добавил, что я даже не отличал тормоз от газа. Говорил он полную чушь. Я и сообщил судье, что это полная чушь. А судья сказал на этот раз мне, что мне слова не давали, и где-то на заднем плане послышался стон моего отца.

А потом, выспросив все о машине, судья перешел к самой худшей части – к разговору о нас. То есть тип из интерната подробно рассказал, в какой среде живет Чик. Этот дядька говорил о Чике так, будто его не было рядом, и заявил судье, что у Чика не семья, а последние отбросы общества – хотя и в других выражениях. А потом выступил тип из органов опеки, тот, что приходил к нам домой, и рассказал, что у меня невозможно богатая семья, но в последнее время мной совсем не занимались и совершенно запустили, а родители мои в последнее время тоже ведут себя как последние отбросы общества.

Когда огласили приговор, я вообще удивился, что меня решили не сажать пожизненно. Наоборот, приговора мягче выдумать нельзя: Чика оставляли в интернате, где он до сих пор и был, а меня решено было исправлять путем приобщения к общественно-полезному труду. Серьезно, судья так и сказал. Но, слава богу, он потом объяснил, что это означает. В моем случае имелось в виду, что я должен провести тридцать часов, вытирая задницы психам в дурдоме.

Потом нам еще часами читали нотации, но это, в общем-то, были вполне нормальные нотации. Не такие, как любит загонять мой отец или как в школе, а все такие вещи, что можно подумать, что вообще-то речь идет о жизни и смерти. Я все это очень внимательно слушал, потому что мне показалось, что судья этот не совсем сумасшедший. Наоборот. Он мне показался вполне разумным человеком. Фамилия его Бургмюллер, если это кого-то интересует.

47

Вот такое у меня было лето. А потом снова началась школа. На двери нашего класса вместо таблички «8 в» повесили табличку «9 в». Больше ничего особо не изменилось. Даже в классе все сидели, как раньше, только задняя парта пустовала. Чика не было.

Первый урок в первый день после летних каникул – Вагенбах. Я на минуту опоздал, но ради праздничка замечания он мне делать не стал. Я еще немного хромал, и царапины на лице и других местах были вполне заметны. Вагенбах только поднял бровь и повернулся к доске писать слово «Бисмарк».

«Гимназиста Чихачёва сегодня на занятиях не будет», – бросил Вагенбах между делом, а почему – он не знал, или просто не сказал. Думаю, не знал.

Я оглянулся на пустовавшее место Чика, и мне стало грустно. А потом посмотрел на Татьяну – она сидела с карандашом во рту, вся такая шоколадно-загорелая – и мне стало еще грустнее. Она слушала Вагнебаха, и по ней было не понять, повесила она мою Бейонсе на стенку в своей комнате или смяла рисунок и выкинула в помойку. Татьяна в то утро показалась мне такой красивой, что было страшно трудно не смотреть на нее все время. Но железным усилием воли я все-таки оторвал от нее глаза.

Я как раз изо всех сил старался хоть чуть-чуть заинтересоваться тем, что делал этот самый Бисмарк, когда Ганс положил мне на колено записку. Сначала я держал ее в кулаке, потому что Вагенбах смотрел как раз в мою сторону, а когда взглянул, кому ее надо передать, оказалось, что там написано «Майку». Я даже не мог припомнить, когда в последний раз получал от кого-нибудь записку. Ну, кроме таких, которые все получали: в них пишут «Не смотри вверх, на потолке следы от ботинок!» и прочую ерунду для пятиклашек.

Я подождал секунду, потом развернул бумажку и стал читать. Я прочел записку раз пять подряд. Нет, текст там был не сложный и всего-то восемь слов, но мне все равно пришлось прочесть их пять раз, чтобы кое-как осознать. Там было написано: «Боже мой, что с тобой такое приключилось?!? Татьяна».

Особенно последнее слово блокировало что-то в моем мозгу. Я не стал оглядываться.

Вероятность, что кто-то просто решил подшутить надо мной, была довольно велика. Раньше такое было очень популярно: пустить записку, где написано «Я тебя люблю» или еще какая-нибудь чушь в этом роде, и подписаться чужим именем. Но обычно было легко определить, кто ее послал, потому что отправитель всегда украдкой наблюдал за реакцией адресата.

Я посмотрел в ту сторону, откуда пришла записка и где сидела Татьяна. Никто на меня не смотрел, и Татьяна тоже. Я прочел записку в шестой раз. Это был почерк Татьяны, я его прекрасно знал. «Т» с завитком на шляпе, «р» с очень длинным хвостом – я бы мог подделать его один в один. Но если я это мог, то мог, наверно, кто угодно. А если допустим, только допустим, это записка от нее? Допустим, девочка, которая не пригласила меня на свою вечеринку, вдруг захотела узнать, что со мной приключилось.

Надо же… И что я могу ей ответить? Если, предположим, решу отвечать? Потому что приключилось со мной довольно много всего, и мне бы пришлось исписать сотни страниц, чтобы обо всем этом рассказать. Хотя именно это я и хотел бы больше всего сделать. Как мы катались по сельским дорогам, как упали в машине со склона, как Хорст Фрикке чуть не подстрелил нас. Рассказать про лунный пейзаж, про грузовик со свиньями и еще сто тысяч разных вещей, и как я все время представлял себе, что Татьяна все это видит. Но я почему-то был почти уверен, что ей все эти подробности будут неинтересны. Скорее всего, она вообще спросила из вежливости. Я подумал еще немного, собрался с силами, написал на бумажке: «Да ничего особенного» и послал записку обратно.

Я не следил за тем, как Татьяна читает ответ, но ровно через тридцать секунд листочек вернулся ко мне. На этот раз там было всего пять слов: «Ну расскажи! Мне действительно интересно».

Ей действительно интересно… На сочинение следующего ответа у меня ушло примерно полвечности. Хотя и на этот раз он вышел не особо подробным. В глубине души мне, конечно, хотелось написать целый роман, но на таком листочке места не очень много. Я жутко старался. Во второй раз я написал на записке «Татьяне» уже в самом конце урока и передал ее Гансу. Ганс локтем подвинул записку Жасмин. Жасмин некоторое время не трогала бумажку, как будто вообще не замечая ее, а потом быстро сунула ее Ане. Аня бросила записку через проход на парту Олафу, а Олаф, дубина, бросил записку вперед через плечо Андре как раз тот момент, когда Вагенбах повернулся в его сторону.

– О! – воскликнул Вагенбах и поднял бумажку. Андре не сделал ни малейшей попытки ее спасти.

– Тайная переписка! – объявил Вагенбах, помахивая листочком в воздухе. Класс засмеялся. Все засмеялись, потому что знали, что сейчас будет. Я тоже знал. В этот момент мне хотелось, чтоб в руках у меня оказалось ружье Хорста Фрикке.

Вагенбах надел очки и прочел:

– Майку. Татьяне. Татьяне. Майку.

Сначала он взглянул на Татьяну, потом – на меня.

– Я очень ценю ваш живой интерес к теме урока. Но если вам что-то непонятно во внешней политике Бисмарка, можно просто поднять руку, – начал представление Вагенбах. – Вовсе не нужно писать свои вопросы на таких крошечных бумажках в надежде, что я их случайно найду.

Так он шутил далеко не в первый раз. Он всегда так шутил. Но моим одноклассничкам все равно, им этот балаган всегда жутко нравился.

Нечего было надеяться, что на этом представление кончится. Есть учителя, которые в таких случаях просто рвут записки, есть такие, которые выкидывают их в мусорное ведро или суют себе в карман, и есть Вагенбах. А Вагенбах – сволочь. Он во всей школе единственный учитель, который может зачитать перед классом всю смс-переписку из отобранных мобильников. И тут уж проси не проси, рыдай не рыдай, Вагенбах в любом случае зачитает все.

Он с торжественным видом стал разворачивать записку, а я изо всех сил надеялся, что сейчас произойдет какое-нибудь чудо, какой-нибудь метеорит свалится с неба и стукнет Вагенбаха по башке. Ну или хотя бы звонок зазвонит – этого было бы вполне достаточно. Но, конечно, звонок, не зазвенел, и метеорит с неба не упал. Вагенбах оглядел класс и принял театральную позу. Наверно, он с удовольствием стал бы актером или комиком, но почему-то тратил весь свой талант на сволочизм. Ладно, если бы это была просто записка с какой-нибудь ерундой. Но это был мой первый серьезный разговор с Татьяной (и, может быть, последний), и Вагенбах не имел никакого права зачитывать его всему классу.

– Вот что пишет мадемуазель Козик, – Вагенбах подбородком указал в сторону Татьяны, будто все и так не знали, кто это такая. – Наша обворожительная молодая писательница мадемуазель Козик пишет: «Боже мой!» – эти слова он пропищал тоненьким мышиным голоском.

Класс просто лег. Вообще на уроках у Вагенбаха не смеялись, но вот если он сам начинал шутковать – тогда да. Даже если шутки были дурацкие. Вроде того, как назвал Татьяну «молодой писательницей».

– Боже мой! – продолжал пищать Вагенбах. – Что с тобой такое приключилось?

– Сволочь, – сказал я негромко. Мой голос потонул в общем хохоте. Татьяна сидела неподвижно, уставившись в одну точку на парте. Она все это время туда смотрела. Вагенбах повернулся ко мне.

– И что же ей отвечает месье Клингенберг?

Он прижал подбородок к груди и произнес голосом мультяшного медведя-дебила: – До ничо особенново.

Класс захохотал. Даже Олаф, который по дурости все и запорол, тоже стал смеяться. Это было невыносимо.

– Какой отточенный слог! – продолжал издеваться Вагенбах. – Но удовольствуется ли любознательная мадемуазель Козик таким ответом? Или постарается разузнать побольше?

Мышиный писк:

– Ну расскажи! Мне действительно интересно.

Голос мультяшного медведя-дебила:

– Нуу. Дело было тоок.

Вагенбах сощурил глаза под очками, как будто удивился тому, что дальше написано. Татьяна оторвала взгляд от парты, потому что еще не знала, что я написал в ответ. А я смотрел в окно и размышлял о том, что сделал бы Чик на моем месте. Наверно, изобразил бы безразличие. Но у него это получалось куда лучше, чем у меня.

А Вагенбах так увлекся своим медведем-дебилом, что не сразу сообразил, что он такое читает.

– Мы с Чиком котолись на мошине. Вообще-то мы хотели доехоть до Волохии, но в нос стрюлял кокой-то тип, а потом мы уполи с холмо и пють роз перевюрнюлись.

Вагенбах вздрогнул и продолжил читать своим обычным голосом:

– Потом бегство от полиции, больница. А потом я еще впилился в грузовик со свиньями и раскроил себе щеку. Но все это не так уж страшно.

Некоторые продолжали смеяться. В основном те трое, кто не был на вечеринке у Татьяны. Те, кто видел нас с Чиком на машине, притихли.

– Только посмотрите, – сказал Вагенбах. – Месье Клингенберг всегда выходит сухим из воды! Автокатастрофы, преследования, стрельба. А в убийстве он случайно не замешан? Впрочем, нельзя же все сразу…

Он, очевидно, не поверил ни слову из того, что прочитал. Ну да, звучало все это не очень правдоподобно. А я вовсе не стремился ему что-то объяснять.

– Но что меня больше всего восхищает в насыщенной событиями жизни месье Клингенберга, это вовсе не вся эта развесистая клюква. Не то, что он рассказывает о своем бегстве, если я ничего не путаю, на автомобиле в компании месье Чихачёва, нет… Больше всего, конечно, меня восхищает точность его формулировок. Как кратко и как образно одновременно! Вы обратили внимание на то, как емко он завершает повествование о своих похождениях? – Вагенбах снова посмотрел на меня, затем окинул взглядом весь класс и медвежьим голосом проговорил: Всо это ню ток уж строшно!

Он помахал бумажкой перед носом у Дженнифер и Луизы, которые имели несчастье сидеть в первом ряду.

– Все это не так уж страшно! – повторил Вагенбах и рассмеялся. Видно, он давно так не веселился. А вот кому совсем не было весело, так это Татьяне, по ней видно было. И не только потому, что она послала мне эту записку. Думаю, она подозревала, что все это далеко не развесистая клюква – у нее на лице это было написано.

Но до сих пор Вагенбах только потешался над нами. Следующим актом должны были быть оскорбления. Нравоучения. Дурацкие нотации. Все знали это и ждали этого, но когда Вагенбах поднял руку, чтоб попросить тишины, странным образом не последовало ни нотаций, ни нравоучений, ни наказания. Вместо этого с неба упал метеорит. В дверь постучали.

– Да-да! – сказал Вагенбах.

Дверь открыл Форман, наш директор.

– Извините, я вас на секунду прерву, – сказал он и огляделся с серьезным видом. – Гимназисты Клингенберг и Чихачёв здесь?

– Только Клингенберг, – ответил Вагенбах.

Все повернулись в сторону двери. Там стоял не только Форман. За Форманом в полумраке коридора видны были две фигуры в форме. Широкоплечие полицейские в полном обмундировании, с наручниками, пистолетами, со всеми делами.

– Тогда я попрошу гимназиста Клингенберга выйти на минутку, – сказал Форман.

Я поднялся так непринужденно, насколько это возможно, когда у тебя дрожат колени, и бросил последний взгляд на Вагенбаха. Придурковатая ухмылка исчезла с его лица. Он все еще был немного похож на мультяшного медведя-дебила, но в настоящем мультике ему бы в этот момент нарисовали крестики вместо глаз и волнистую линию вместо рта. Я чувствовал себя просто шикарно, несмотря на трясущиеся колени. Впрочем, это чувство улетучилось, как только я оказался в коридоре рядом с полицейскими.

48

Форман, очевидно, не знал, что сказать. Лица обоих полицейских ничего не выражали. Один из них жевал жвачку.

– Вы хотите поговорить с ним наедине? – спросил наконец Форман. Тот, который с жвачкой, удивленно посмотрел на директора и пожал плечами. Как будто хотел сказать: «Да нам без разницы…»

– Может быть, вам нужно помещение, чтобы спокойно поговорить? – продолжал Форман.

– Мы быстро, – сказал второй полицейский. – Это ж без повестки. Мы, можно сказать, просто решили по дороге заглянуть, потому что… ну, просто решили заглянуть.

Молчание, взгляды. Я почесал у себя за ухом.

– Мне там пришлось прервать телефонный разговор, – наконец не очень уверенно сказал Форман. И, уже уходя, бросил через плечо: – Надеюсь, все прояснится!

И ушел. Полицейский с жвачкой спросил:

– Майк Клингенберг?

– Да.

– Науэнштрассе 45?

– Да.

– Ты знаком с Андреем Чихачёвым?

– Да. Мы друзья.

– Где он?

– В Блайене. В Блайненской спецшколе.

– В интернате?

– Да.

– Я же говорил, – сказал второй полицейский.

– Давно он там? – спросил первый и взглянул на меня.

– С суда. Точнее, его туда чуть раньше отправили. То есть две недели или около того.

– Вы общаетесь?

– Что-то случилось?

– Я спросил: вы общаетесь?

– Нет.

– Я думал, он твой друг?

– Да.

– И?

Какого черта им надо?

– В этом интернате первые четыре недели нельзя ни с кем общаться. На четыре недели их там строго ограждают от всяких внешних контактов. Вы это лучше меня должны знать, наверное.

Первый полицейский жевал, широко открывая рот. После мультяшного медведя-дебила это было настоящее облегчение.

– Так что случилось? – спросил я.

– «Нива», – сказал второй полицейский. Он подождал моей реакции. «Нива». – Угнали «Ниву» с Анненштрассе.

– С Керстингсштрассе, – поправил я.

– Что?

– Мы угнали машину с Керстингсштрассе.

– С Анненштрассе, – повторил полицейский. – Позавчера. Старая развалюха. Перемкнули провода. Сегодня ночью ее нашли около Кёнигс-Вустерхаузена. Разбита, восстановлению не подлежит.

– Вчера, – сказал первый полицейский. Два жевательных движения. – Вчера нашли. Угнали позавчера.

– То есть вы сейчас не про нашу «Ниву»?

– Что значит – нашу?

– Ну, вы же знаете…

Полицейский надул пузырь из жвачки и с треском лопнул его.

– Машина с Анненштрассе.

– И какое я имею к ней отношение?

– В том-то и вопрос.

Вот тут до меня и стало потихоньку доходить, что с нас с Чиком, наверно, следующую сотню лет будут спрашивать за каждое угнанное в Марцане ведро с гайками.

Но на Анненштрассе я быть не мог, потому что весь день возился с психами в дурдоме, а вечером был на тренировке по футболу. Да и в том, что Чик, который сейчас живет в закрытом интернате, к этому не имеет никакого отношения, убедить полицейских было несложно. Забавно, но, кажется, они заранее об этом подозревали. Особенно второй, который постоянно повторял, что они просто, чтоб не запариваться с повесткой, решили заглянуть по пути. Они и записывать ничего не стали. Я даже чуть-чуть разочаровался.

Тут прозвенел звонок, и дверь класса распахнулась. Тридцать пар глаз, в том числе глаза мультяшного медведя, уставились на нас, и было бы гораздо круче, если б полицейские в этот момент огрели меня дубинкой. Майк Клингенберг, опасный преступник. Но они собирались только прощаться и уходить.

– Мне с вами к машине пройти? – спросил я. Второй полицейский тут же взорвался:

– Что, хочешь перед одноклассниками крутым показаться? Может, на тебя еще наручники надеть?

Опять эти взрослые заморочки! Как это они сразу все насквозь видят? Я решил, что отпираться не стоит. Все равно уже ничего не сделать. К тому же навязываться этим парням я не хотел. Они и так для меня достаточно сделали.

49

Как-то меня вызвали в школьный секретариат, чтобы забрать письмо. Настоящее письмо. Я за всю жизнь, может, всего письма три получал. Одно – еще в начальной школе. Это я написал самому себе, потому что такое было задание: мы должны были научиться писать адрес, пользоваться почтой и все такое. Потом одно или два письма мне приходили от бабушки, когда у нее еще не было Интернета. Секретарь держала письмо в руках, и я заметил на конверте забавный маленький рисунок ручкой: машинка, в ней пара человечков, а вокруг машинки – лучи, как будто эта машинка – солнце. Под рисунком было написано:

Майку Клингенбургу,

ученику гимназии св. Хагесиуса,

девятый класс примерно

Берлин

То, что это письмо вообще дошло, уже чудо. Но так как моя фамилия была не Клингенбург, а в пятом классе был еще какой-то Майк Клингер, секретарь для начала спросила, знаю ли я, от кого письмо.

– От Андрея Чихачёва, – сказал я, потому что это письмо, естественно, могло быть только от Чика, который как-то умудрился обойти запрет на всякие контакты. Я был жутко рад.

– От Ансельма, – сказала секретарь.

– От Ансельма, – повторил я. Я не знал никакого Ансельма. Секретарь смотрела на меня, склонив голову набок. Подумав еще немного, я предположил:

– От Ансельма Вайля?

И она отдала мне письмо.

С ума сойти! «От Ансельма Вайля с Высокой горы». Я тут же разорвал конверт, чтоб посмотреть, от кого оно на самом деле. Но я слишком волновался и не стал сразу читать, поэтому сунул письмо обратно в конверт. Прочел я его только час спустя, уже дома и лежа на кровати.

Письмо, конечно, было от Изы. Я страшно обрадовался. Почти так же сильно, как если бы оно было от Чика. Я весь день пролежал с этим письмом на кровати, размышляя, в кого я на самом деле теперь больше влюблен, в Татьяну или все-таки в Изу, и никак не мог понять. Серьезно – не мог.

Привет, придурок! Ну как, доехали вы до Валахии? Спорю, что нет. Я навестила свою сводную сестрицу и могу отдать тебе деньги. Еще я подралась с водителем фуры и потеряла свой деревянный ящик. С вами было здорово. Жалко, что мы так и не поцеловались. Самое классное, конечно, ежевика. Я буду в Берлине на следующей неделе. В воскресенье, 29‑го, в 5 вечера у Часов мира[8], если, конечно, ты не собираешься ждать еще пятьдесят лет.

Целую, Иза

Снизу доносился шум. Сначала крик, потом треск и грохот. Прислушиваться я не стал – подумал, родители опять ссорятся. Перевернулся на спину и стал перечитывать письмо. Но тут вдруг я сообразил, что отца-то дома нет, потому что он с Моной поехал смотреть новую квартиру.

Грохот продолжался, и я выглянул из окна. В саду никого не было видно, но в бассейне плавало перевернутое кресло. Рядом бултыхнулось что-то маленькое, похожее на мобильник, и тут же потонуло. Я спустился вниз.

Дверь террасы была распахнута, а на пороге стояла мама и икала. В одной руке она держала примулу в горшке, как будто человеческую голову за волосы, а в другой – стакан с виски.

– И так целый час, – она была в полном отчаянии. – Чертова икота никак не проходит.

Тут она встала на носочки и запустила примулу в бассейн.

– Что это ты делаешь? – поинтересовался я.

– А на что это, по-твоему, похоже? – ответила она. – Мне не нужно это дерьмо. К тому же, я наверно, была не в себе, когда это покупала – ты только взгляни на узор.

Она подняла подушку в красно-зеленую клетку и с размаха кинула ее в воду.

– Запомни одну вещь! Я вообще когда-нибудь с тобой об основополагающих вещах говорила? Не про всю эту фигню с машиной и прочую чушь, а про действительно важные вещи.

Я пожал плечами.

– Вот это все не имеет никакого значения, – она обвела вокруг себя рукой. – А важно только одно: счастлив ты от этого или нет? Это и только это.

Небольшая пауза.

– Ты вообще-то влюблен?

Я задумался.

– Значит, да, – сказала мама. – Забудь всю остальную фигню.

Она все время была чуток раздраженной, да и сейчас тоже, но теперь казалась еще и немного удивленной.

– Значит, ты влюблен, так? А эта девочка, она в тебя тоже?

Я покачал головой (про Татьяну) и пожал плечами (про Изу).

Мама вдруг посерьезнела. Она налила себе еще виски, пустую бутылку тоже запустила в бассейн. Потом обняла меня. А затем вырвала провода из DVD-проигрывателя и швырнула его в воду. Следом за ним – пульт и большую кадку с фуксией. Кадка подняла огромный фонтан брызг, и секунду спустя над местом затопления стали подниматься темные песочные облачка, а на волнах закачались красные лепестки.

– Ох, как прекрасно! – сказала мама и заплакала. Потом она спросила, не хочу ли я тоже чего-нибудь выпить, а я ответил, что лучше тоже бросил бы что-нибудь в бассейн.

– Ну-ка помоги, – она подошла к дивану. Вдвоем мы дотащили его до края бассейна. В следующую секунду эта солидная мебелина перевернулась, как байдарка, рухнула в бассейн и закачалась ножками кверху под слоем воды. Тут мама опрокинула на бок круглый столик и толкнула его. Столик описал полукруг по террасе и тоже плюхнулся в воду. Потом мама занялась китайским торшером: абажур нахлобучила себе на голову, а ножку с размаха метнула в воду, как заправская толкательница ядра. Следом полетели телевизор, подставки для дисков, журнальный столик.

Мама как раз выстрелила в потолок пробкой и уже подносила пенящуюся бутылку шампанского ко рту, когда из-за угла показался первый полицейский. Услышав хлопок, он сжался, но, когда мама сняла с головы абажур и махнула им в знак приветствия, как д’Артаньян шляпой, тут же успокоился. Мама едва держалась на ногах. Я стоял у бортика бассейна с большим креслом в руках.

– Нас вызвали ваши соседи, – начал полицейский.

– А, эти говнюки-доносчики, – отреагировала мама и снова водрузила абажур себе на голову.

– Это ваш дом? – спросил полицейский.

– Именно, – ответила мама. – А вы находитесь в нашем частном владении. – Она сходила в гостиную и вернулась с картиной в руках.

Полицейский стал говорить что-то про соседей, про нарушение тишины и порядка, про обвинение в вандализме, а мама в это время обеими руками подняла картину над головой и на ней, как на воздушном змее, полетела в воду. Вышло у нее это не хуже, чем раньше. В полете она выглядела здóрово! Как человек, которому больше всего на свете нравится парить на картине над бассейном. Я уверен, что полицейские с радостью бы полетели за ней, не будь они при исполнении. А я последовал маминому примеру и с креслом в руках смачно плюхнулся в воду. Вода была как парное молоко. Погружаясь, я почувствовал, как мама взяла меня за руку. Вместе с креслом мы опустились на дно и оттуда стали смотреть вверх, сквозь блестящую переливчатую толщу воды, в которой темнели параллелепипеды мебели. Я до сих пор помню, о чем думал тогда, стоя на дне, глядя вверх и задержав дыхание. Я думал о том, что теперь меня, наверно, снова станут звать Психом, и что мне на это плевать. Я думал о том, что на свете случаются вещи похуже, чем мать-алкоголичка. Я думал о том, что уже скоро можно будет навестить Чика в интернате. Я думал о письме от Изы. А еще – о Хорсте Фрикке и его carpe diem. Я думал о грозе над пшеничным полем, о медсестре Ханне и о запахе серого линолеума. Я думал о том, что не будь Чика, я не пережил бы столько всего этим летом, и что это было очень классное лето, лучшее в моей жизни.

Обо всем об этом я думал, пока мы стояли на дне бассейна, не дыша и смотря сквозь серебристые блики и пузырьки вверх, в другой мир, где два человека в форме с растерянным видом нагнулись над водой и переговаривались на немом, далеком языке, – и чувствовал себя безумно счастливым. Потому что хоть и нельзя задержать дыхание навечно, но довольно надолго – можно.

Сноски

1

Ферма красоты – санаторий, где оказывают косметологические услуги. Обычно такие заведения располагаются за городом, и посетители проводят в них по несколько дней.

2

Звук «ч» в немецкой графике передается четырехбуквенным буквосочетанием «tsch». Фамилия «Чихачёв», записанная по этим правилам, выглядит довольно длинно и сложно: «Tschichatschow». Поэтому неудивительно, что Вагенбаху долго не удается справиться с ней.

3

Короткий рассказ «Встреча» Бертольда Брехта из сборника «Рассказы господина Койнера».

4

Майк имеет в виду американскую рок-группу Steppenwolf («Степной волк»), а Чик – роман немецкого писателя Германа Гессе «Der Steppenwolf» («Степной волк»).

5

Так называется фантастический фильм Роланда Эммериха, повествующий о попытке захвата Земли инопланетянами (1996).

6

Кóтбус – город на востоке Германии, второй по величине город земли Бранденбург после Потсдама. Считается столицей историко-географической области Нижняя Лужица, где проживает малая славянская народность – лужичане (иначе – сорбы, или лужицкие сербы).

7

Carpe diem – латинское выражение, означающее «живи настоящим» (буквально «лови день»), часто переводится как «лови момент».

8

Часы мира – знаменитые берлинские часы, показывающие время практически во всех часовых поясах; находятся на площади Александерплац; одно из любимых мест встречи берлинцев.

Content

Вольфганг Херрндорф
Гуд бай, Берлин!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Сноски