Гэри Шмидт

Беда

Gary D. Schmidt

Trouble

Публикуется с особого разрешения Clarion Books, торгового наименования издательства Houghton MifflinHarcourt Publishing Company

Copyright © 2008 by Gary D. Schmidt

© Бабков В., перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство «Розовый жираф», 2014

Издательство «4-я улица» ®, издание на русском языке, оформление

* * *

Дорогой Марджори Нотон – с сердечной благодарностью.

1.

Отец Генри Смита всегда говорил ему: если ты построишь свой дом подальше от Беды, она никогда тебя не найдет.

Вот и сами Смиты жили там, где жили их предки уже добрых триста лет, в месте, далеком от Беды, – в Блайтбери-на-море, где атлантические течения отдают побережью Массачусетса свое последнее южное тепло, прежде чем направиться к холодным гранитным берегам Мэна. Из створчатых окон своей спальни Генри видел подернутые барашками волны, а в солнечный день – тогда казалось, что вся его жизнь состоит только из солнечных дней, – можно было распахнуть застекленные двери, выйти на каменный балкон, и сверкающая гладь простиралась перед глазами до самого горизонта. Первым словом Генри было «синий». Первым вкусом, который он помнил, был вкус соленой воды. Первым по-настоящему ценным рождественским подарком был каяк, и в то же утро Генри отнес его на море, потому что оно и не думало волноваться – ведь Беда была далеко-далеко от них.

Дом Генри Смита, построенный в 1678 году его предками-купцами, стоял на высоком каменистом берегу и не боялся бурь, штормов и ураганов, порой налетающих с северо-востока. Его деревянные опоры были все такими же прямыми, как в тот день, когда их вытесали, и, проводя рукой по огромным дубовым брусьям, на которые был настелен пол, Генри чувствовал зазубрины – давнишние следы топора. Полтора века дом перестраивали, достраивали и снова перестраивали, и так, под крышей из тяжелого темного шифера, в нем появились три лестницы, ведущие на второй и третий этажи, а потом еще и четвертая – она упиралась в глухую стену, где когда-то была дверь. В любом из восьми каминов этого дома Генри мог встать во весь рост, а у одного рядом с очагом была крошечная каморка, спрятанная за потайной панелью в чуланчике для дров. Генри, его брат Франклин и сестра Луиза частенько залезали туда зимой, потому что там всегда было тепло. Половицы на первом этаже были сосновые, широкие, на втором и третьем – дубовые, еще шире, в кухне и кладовках за ней пол был каменный, а в гостиных – из итальянской плитки желто-коричневого цвета.

В северной гостиной стояла азиатская лакированная мебель, в девятнадцатом веке привезенная морем из Гонконга и Сингапура. Южную украшала коллекция французских импрессионистов, в том числе две картины Ван Гога и одна, маленькая, – Ренуара. В холле первого этажа хранился целый арсенал кремневых мушкетов времен Войны за независимость, из которых и теперь можно было стрелять, – Смиты одалживали их Историческому обществу Блайтбери-на-море для выставок на Четвертое июля. Целых две полки в библиотеке занимали средневековые молитвенники с красно-золотыми надписями «Аd usum…», такими яркими, словно их только что вывели под бдительным надзором святых, наблюдающих за писцом с обшитых темными панелями стен. Генри с отцом иногда читали эти надписи: «для пользования» в таком-то аббатстве, «для пользования» в таком-то монастыре, «для пользования» в таком-то суде, – а потом смотрели на красно-золотой закат. «Этот дом простоит до конца света», – благоговейно говорил отец Генри.

И Генри ему верил.

Блайтбери-на-море постепенно вырос вокруг дома Смитов. Теперь все, кто жил в этом городке, работали в других местах. По будням люди в темных костюмах садились в блестящие иностранные машины и отправлялись в деловой центр Бостона – отец Генри ехал в свою солидную и уважаемую бухгалтерскую фирму, – а к ужину возвращались домой, радуясь, что сбежали от шумной толкотни большого города. По воскресеньям Смиты всей семьей ходили в епископальную церковь Святой Анны – у них была там своя скамья, закрепленная за ними с 1680 года, – а вечером совершали долгие прогулки под развесистыми кленами в Тауншенд-парке, или ехали в Нью-Гемпшир покупать кленовый сироп, или, если позволяла погода, спускались в Бухту спасения – эта длинная полоса идеально белого песка с огромными черными утесами находилась прямо под их домом. Местные путеводители называли ее самым красивым частным пляжем Северного берега[1]. Глядя на нее из окон библиотеки, Генри не мог с ними не согласиться.

Каждый понедельник рано утром Франклин с Луизой уезжали в Подготовительную школу[2] имени Генри Уодсворта Лонгфелло – где никто не носил форму. Через полчаса родители отвозили Генри в Среднюю школу имени Джона Гринлифа Уитьера – где все ученики седьмых и восьмых классов ходили в белых рубашках, голубых пиджаках, красно-белых галстуках (цвета́ школы), темно-зеленых брюках, черных носках, черных туфлях и – кроме шуток – в красно-белых трусах. Обе школы, Лонгфелло и Уитьера, были старые, из обожженного кирпича, и чуть ли не все их ученики носили настолько древние англосаксонские имена, что любое из них сразу узнал бы даже Ричард Львиное Сердце. Осенью и зимой они играли в регби, а весной переходили на командную греблю.

Никого не удивляло, что Генри, неважный регбист, любил весну гораздо больше осени, особенно потому, что он и не мечтал побить те рекорды, которыми Франклин – тот самый, единственный и неповторимый Франклин Смит – украсил почетную доску спортивных достижений школы в этом виде спорта.

О чем Франклин напоминал Генри всякий раз, когда снисходил до того, чтобы его заметить.

Блайтбери-на-море был из тех городков, где под сенью дубов и кленов стоят каменные, кирпичные и деревянные дома, которые повидали очень много новоанглийских зим и пока еще, слава богу, вполне крепки. Их чинные, опрятные окна смотрели на Главную улицу с узкой двухполосной мостовой – петляя, она бежала в центр города, куда туристы из Бостона и Нью-Йорка приезжали специально для того, чтобы побродить по букинистическим и антикварным лавкам и магазинчикам, торгующим деликатесами, модной одеждой и причудливыми кустарными украшениями. Изредка перед этими магазинчиками неспешно проходил один из двух городских полицейских – время от времени он останавливался и подбирал бумажку или другой мелкий мусор, оброненный кем-нибудь из приезжих.

И больше эти служители закона почти ничего не делали, потому что Блайтбери-на-море был городком, который Беда попросту не могла найти.

Хотя, конечно, пыталась.

Прошлой осенью Франклин сильно растянул на тренировке лодыжку, и на первенство Восточной зоны по регби команда отправилась без него. По этому поводу весь ученический состав школы Лонгфелло погрузился в траур. Повреждение было таким серьезным, что Франклин даже не мог сам водить машину, и его с Луизой отвозила на уроки миссис Смит. Все в школе Лонгфелло думали, что миссис Смит взяла на себя эту обязанность, поскольку Луиза – у нее ведь тоже были водительские права – очень уж расстроилась из-за Франклина и первенства Восточной зоны. Однако на самом деле это объяснялось тем, что Луиза была ужасным, никуда не годным водителем и приходила в полную растерянность перед светофорами, дорожными знаками и на перекрестках. Миссис Смит сказала, что ее ни в коем случае нельзя пускать за руль БМВ – а уж «фиата» и подавно!

Четыре раза Франклина с его лодыжкой возили в Массачусетскую больницу в Бостоне, и врачи предупредили, что из-за этой травмы он будет хромать еще довольно долго. Но Франклин все-таки приехал в автобусе своей школы в Фоксборо и дотащился до поля на костылях, чтобы увидеть, как Луиза в третий раз выступит в финальном кроссе Чемпионата штата – и займет первое место, хотя до выпуска ей еще больше года. А потом он поехал в автобусе школы Уитьера на районные соревнования по регби в Дирфилде – учителя посадили его в автобус с почестями, потому что он был их звездный выпускник, – и там Кенилуорт разгромил Уитьер с таким счетом, что Генри потом старался об этом забыть, но Франклин ему не позволил. Ко Дню благодарения[3] Франклин решил отказаться от костылей. К Рождеству тот, кто не знал о его травме, не заметил бы никакой хромоты. А к первой январской оттепели он уже снова пробегал по пять миль в день, и обитатели каменных, кирпичных и деревянных домов аплодировали ему вслед.

Кстати сказать, на первенстве Восточной зоны Лонгфелло победила и без него, чему Франклин был в целом рад.

Беда…

Позапрошлым летом Генри сорвался, когда лазил по черным утесам в Бухте спасения, прямо под своим родным домом. Пролететь ему пришлось немало – футов десять-двенадцать. Если бы он упал чуть правее, то грохнулся бы на острые камни и сильно поранился. Чуть левее – и угодил бы на скалу, облепленную мидиями, которые были еще острее и располосовали бы его еще хуже. Но он плюхнулся прямо между ними в спокойную воду, и прилив мягко вынес его обратно на берег.

В тот день за ужином Франклин сказал, что пришла пора научить Генри лазить по скалам. Он покажет ему, как цепляться руками и находить опору для ног. Покажет, как проверять надежность выступов и засовывать кулак в расщелины, чтобы использовать его вместо якоря. И может быть, если Генри проявит себя молодцом, он возьмет его с собой на Катадин[4]. Может, они даже пройдут через Ворота до самого Лезвия Ножа. «Там есть на что посмотреть, братишка», – сказал он и благодушно потрепал Генри волосы.

Генри чуть не упал ниц и не пропел ему осанну.

А их отец снова повторил: «Если построишь свой дом подальше от Беды, она никогда тебя не найдет».

Вот почему Генри не был готов к ней вечером в свой четырнадцатый день рождения, когда подтягивал лямки рюкзака, полученного в подарок от родителей, чтобы показать Франклину, как хорошо он подготовился к пешему походу на Катадин, потому что Франклин наконец – наконец-то! – согласился его туда взять, хоть и предупредил Генри, что у него ничего не выйдет, что он выдохнется на полпути к вершине, что им придется повернуть назад, что он берет его только потому, что отец просил его взять с собой младшего брата – у которого, снова повторил Франклин, все равно ничего не выйдет.

В тот вечер, глядя из окна северной гостиной – родители стояли у него за спиной, придерживая занавески, – Генри не мог понять, почему единственный патрульный автомобиль в городе медленно едет по аллее, направляясь к их дому. Весна выдалась холоднее обычного и листья на деревьях пока не распустились, так что ему было отлично видно, как вертится красная лампочка на крыше машины, расплескивая огонь на еще почти голые дубы и клены. Втроем они вышли в темный сад за домом – темный, потому что луна еще не встала и небо было беззвездным. Красный луч ударил прямо в них, и когда Генри посмотрел на лица родителей, они показались ему залитыми кровью.

Таким же он увидел и лицо брата, когда они приехали в больницу.

Красные пятна на его мертвенно-белой коже выглядели жутко: великолепный загар, которым всегда отличался Франклин, исчез без следа, уступив место этой страшной бледности. Мать Генри замерла у изножья кровати, вцепившись в ее алюминиевую спинку и глядя на сына широко раскрытыми, немигающими глазами. Отец стоял рядом – прямой, напряженный, руки подняты к лицу. Оба не сняли плащей. И оба молчали.

Генри присел к брату на кровать. На лице Франклина была прозрачная пластиковая маска, и он дышал через прозрачную пластиковую трубку, которая уходила куда-то за его голову. Его глаза, распухшие и в синяках, были закрыты. Правая рука, белая и неподвижная, аккуратно лежала вдоль тела, поверх простыни. Из сгиба локтя выныривала еще одна прозрачная пластиковая трубка. На ногтях запеклась кровь. Сначала Генри подумал, что другая рука спрятана под простыней. Но ее там не было. Ее вообще не было.

Около маски, закрывающей рот Франклина, блестела струйка слюны. Генри поднял руку, чтобы ее вытереть.

– Не трогай, – сказал отец.

Мать тихонько застонала.

В тот вечер Генри долго сидел на кровати брата, пока родители приходили и уходили, приходили и уходили: надо было говорить с врачами и принимать медицинские решения. «Сделаем еще одну сканограмму мозга, пока состояние стабильное», – сказал доктор Бертон. «Сначала снимем лишнее давление, потом определим, насколько сильно он пострадал», – сказал доктор Джайлз. Были двое городских полицейских: они официально уведомили Смитов о том, что водитель машины, которая сбила их сына во время бега трусцой, уже арестован.

Франклин никогда не бегал трусцой, подумал Генри. Он бегал по-настоящему.

Был отец Бревуд, который достаточно повидал на своем веку и потому ограничился молитвой. А еще был репортер из «Блайтбери кроникл», который почуял, что может раздобыть материал поинтересней счета последнего матча по регби, и успел проскользнуть в палату Франклина и сделать пару фотографий, прежде чем двое полицейских вывели его оттуда под руки и запихнули в лифт.

Когда сработала репортерская вспышка, Франклин открыл глаза. Но он не моргнул. Он смотрел прямо вперед – неподвижно, сосредоточенно. На что он смотрит? – подумал Генри. Он поводил рукой у Франклина перед глазами, но взгляд брата был сфокусирован на чем-то за его пальцами, как будто он видел сквозь них.

– Франклин, – сказал Генри.

Глаза брата закрылись.

Поздно ночью, когда ждать было уже нечего, родители Генри решили вернуться домой. Когда приезжали полицейские, Луиза еще не вернулась; ей до сих пор никто ничего не сказал. Родители попытались увести с собой и Генри. «Сегодня мы больше ничего не можем сделать», – сказала мать.

Генри пропустил это мимо ушей.

Раньше он никогда не пропускал мимо ушей слова матери.

После долгого-долгого молчания родители ушли. Генри остался сидеть у Франклина на кровати.

Холод. Тихо гудит лампа на потолке, погромыхивает и клацает дверьми лифт. Пахнет антисептиком, чистыми простынями, повязками, но сквозь эти запахи пробивается едва заметный гниловатый душок. Снаружи доносятся шаги медсестры – она обходит почти пустые коридоры с уверенностью человека, знающего, что весь мир спит и его нельзя будить.

Генри охватило странное спокойствие… и чувство вины за это спокойствие. Но в палате было сумрачно, и его брат лежал абсолютно тихо. Он слышал, как Франклин дышит – ритм его дыханию задавал аппарат, который беззвучно работал за изголовьем.

В единственном окне палаты отражалась лампа, горевшая над кроватью, – это мешало видеть, что творится за стенами больницы. Иногда Генри подходил к окну и прижимался лбом к холодному стеклу, чтобы выглянуть на улицу. С течением времени он стал делать это все чаще и чаще. Ему нужно было напоминать себе, что эта комната – не весь мир.

Перед самым рассветом пришла медсестра сменить повязку на культе.

– Может, выйдешь на минутку? – спросила она.

Генри покачал головой. Он хотел остаться. Хотел видеть все.

– Я бы на твоем месте вышла, – сказала сестра.

Она вывела его в коридор и дальше, за угол, а там усадила на кожаное кресло у дежурного поста. Он оперся затылком о стену и закрыл глаза.

И увидел, как они с братом, подтягивая на плечах рюкзаки, шагают через Ворота и все выше, выше, прямо к Лезвию Ножа, и Франклин оборачивается к нему и говорит: «Я знал, что ты сможешь. С самого начала знал», – и Генри кивает, потому что тут и не надо ничего отвечать.

На следующее утро, придя в больницу, родители нашли Генри спящим в кожаном кресле. Одна из сестер укрыла его куцым полосатым одеялом, и он съежился, пытаясь спрятаться под него целиком.

Они разбудили его и вместе вернулись в палату к Франклину. Там ничего не изменилось. Франклин лежит неподвижно. Те же прозрачная пластиковая маска и трубки. Его глаза закрыты. Дышит по-прежнему в такт с бесшумно работающим аппаратом. Заново перевязанная культя уже с пятном на конце. Генри показалось, он чувствует запах того, что испачкало повязку.

Разве только одно было по-другому: взошло солнце, и Генри видел, что делается за окном.

И его отец не побрился – такого, подумал Генри, не бывало еще никогда.

Луиза плохо перенесла известие, сказали ему родители. Когда они вернулись домой, она ждала их, держа в руках короткую записку, которую мать оставила для нее на кухне. Они сообщили ей, что случилось. Сказали, что Франклину отняли руку. Что у него отек мозга и врачи стараются лекарствами снизить давление. Что после этого будет проведено более тщательное обследование. Что надо изо всех сил надеяться на лучшее.

Тут Луиза уронила записку на каменный пол и бросилась наверх, в свою комнату.

Они слышали ее всю ночь, но она так и не открыла им дверь.

Не открыла она ее и утром, когда они уходили.

Мать взяла Генри за плечи и притянула к себе. Он не помнил, когда еще она так крепко его обнимала. И когда еще отец – который снова закрыл глаза и поднял руки к лицу – выглядел таким… пустым – как будто его душа покинула тело, и тело понимало, что она уже никогда не вернется назад.

Так они стояли втроем у изножья кровати, на которой тихо лежал Франклин. Такими их застал отец Бревуд. Так они продолжали стоять, пока он читал псалом: «В день скорби моей ищу Господа; рука моя простерта ночью и не опускается». Но когда он перешел к молитве: «Взгляни на раба твоего, Франклина Смита», – в животе у Генри заурчало. Громко. Потом очень громко.

– Простите, – сказал Генри, когда отец Бревуд закончил.

– Что бы ни случилось, дела мирские всегда требуют внимания, – ответил отец Бревуд.

Генри спустился в больничный кафетерий, чтобы перехватить чего-нибудь на завтрак. Там тоже было тихо, и от вымытого шваброй пола слегка пахло дезинфицирующим средством, точно кого-то стошнило и уборщица старательно устранила последствия. Он взял навощенный пакетик с апельсиновым соком и булочку без начинки – и то и другое, как он и рассчитывал, оказалось абсолютно безвкусным. Он откусывал булку маленькими кусочками и ел медленно. Спешить некуда, думал он: в палате наверху все равно ничего не изменится, хотя он не пожалел бы чего угодно, чтобы все опять стало так, как было до его дня рожденья.

Но он ошибался.

Генри понял это, как только открылись двери лифта и он ступил в коридор на этаже, где лежал его брат. Мимо него промчался врач в белом халате, а на посту дежурной сестры никого не было. Генри бегом кинулся к палате и, повернув за угол, увидел родителей. Они стояли перед дверью – мать держалась за отца – и заглядывали внутрь. Рядом с ними, придерживая обоих, стоял отец Бревуд. Тот врач, что бежал, протискивался мимо них в палату. А звуки, которые доносились оттуда, ужасные звуки…

Запах дезинфектанта из кафетерия подкатил к горлу, и Генри вырвало.

Когда Генри увидел Франклина в следующий раз, поперек груди у него была туго натянутая лямка. Правую руку тоже пристегнули к кровати. Генри в голову пришла мысль: левую руку пристегивать не понадобилось, потому что ее больше нет. Интересно, где она? Он снова подошел и сел к брату на кровать. Потрогал тугие лямки.

В палату опять вернулся доктор Джайлз. У Франклина был припадок, пояснил он. Мозг продолжает отекать. Теперь повреждения могут оказаться более обширными. Сканирование покажет, нужна ли операция, чтобы затормозить патологический процесс. Все посещения пока отменяются. Больного нельзя тревожить. Будем надеяться на лучшее.

Генри не мог сказать, шел ли день быстро или тащился устало, кое-как. Принесли результаты сканирования с заключением «неопределенная мозговая активность». После короткого совещания Франклина немедленно отправили на операцию, чтобы снизить внутричерепное давление. Ожидание длилось примерно вечность. Наконец его привезли обратно – голова обмотана ярко-белыми бинтами, глаза закрыты. Все следы крови на лице и ногтях исчезли.

– Иногда сканограмму бывает просто невозможно расшифровать как следует, – сказал доктор Джайлз. – Но через сутки нам станет известно больше. К тому времени мы проведем еще одно обследование.

И снова оставалось только сидеть на кровати брата, трогать пальцем тугие лямки.

Обед в больничном кафетерии. Толстый ростбиф с густым соусом. Кукуруза из банки, морковь из банки – одинаковые на вкус.

И все это как будто совсем не занимало времени, потому что времени вообще не было. Было только Теперь. В больнице, где прочно поселилась Беда.

Этим вечером Генри отправился домой вместе с родителями. Его удивило, что мир остался практически тем же, каким был до его отъезда в больницу. Удивило, что он сидит в знакомой машине, едет по знакомым улицам, вылезает в гараже, переделанном из бывшей каретной, идет в дом через заднюю дверь, поднимается по лестнице, заходит в свою комнату. Как это может быть, чтобы изменилось все и при этом не изменилось ничего? Он открыл окно, и в лицо ему пахну́ло чистым, соленым морским воздухом. Он слышал, как волны накатывают на черные утесы в бухте, одна за другой. Встающая луна ярко посеребрила испод облаков, отделив их от черноты.

Генри лег на кровать и нечаянно заснул.

Ему снова приснились Ворота. Его брат шел впереди, все время впереди, поддергивая рюкзак на плечах. Он обернулся к Генри. «Я знал, что ты сможешь», – опять повторил он.

И Генри ужасно захотелось сказать ему что-нибудь. Хоть слово, чтобы он знал, как это здорово – быть на горе вместе с ним.

Что-нибудь такое прекрасное, чтобы они оба расплакались.

Но когда он открыл рот, оттуда вырвалось только: «Неопределенная мозговая активность». И тогда, еще во сне, Генри и вправду заплакал, а волны внизу всё разбивались и разбивались о черные каменные уступы под их домом.

2.

Утром – какой это был день? среда? или он уже запутался? – так вот, утром Генри спустился вниз и нашел снаружи, перед дверью черного хода, вчерашнюю «Блайтбери кроникл», а рядом с ней – свежую, сегодняшнюю, которая еще не успела отсыреть. На первой странице вчерашней газеты была фотография Франклина, добытая в спешке тем самым пронырой-репортером, и Генри с невольным уважением подумал, что не всякий на его месте смог бы так быстро навести камеру на резкость и сделать снимок. Часть спины Генри на изображении закрывала аппарат за изголовьем кровати, а еще внизу был чей-то локоть – наверное, одного из полицейских. Однако все это не мешало видеть брата Генри. С этого угла не было заметно, что у Франклина нет руки, но заголовок – «Ученик из Лонгфелло теряет руку в дорожной аварии и ждет трепанации» – услужливо восполнял этот пробел.

Генри не стал читать статью.

Зато он прочитал статью во второй газете, потому что там фотография была другая. Ее взяли из ежегодного альбома выпускников, и с нее напряженно смотрело темноволосое, темноглазое лицо, обладатель которого, похоже, не привык появляться на людях в костюме и при галстуке, а потому не очень хорошо знал, как надо держаться в таких случаях.

«Чэй Чуан из Мертона – обвиняемый по делу Смита», – гласил заголовок.

Генри прочел всю статью и, дойдя до конца, обнаружил, что не запомнил ровным счетом ничего – кроме этого темноволосого, темноглазого лица. Тогда он перечитал ее снова. Чэй Чуан. Подготовительная школа имени Генри Уодсворта Лонгфелло. Родители – иммигранты из Камбоджи. Строительная фирма в Мертоне. Один брат. Возвращался домой после отгрузки кровельного шифера. Заснул за рулем. Не заметил бегущего трусцой однокашника.

«Нет, не трусцой», – прошептал Генри себе под нос. Потом выбросил обе газеты в мусорное ведро в гараже, пока отец с матерью их не увидели. На кухне он поджарил себе яичницу из трех яиц. Сделал тосты. Налил свежего апельсинового сока. И все это имело вкус консервированной кукурузы из больничного кафетерия.

В голове у него промелькнула смутная мысль о школе. Он не то чтобы твердо решил туда не ходить – сейчас у него вообще не хватало сил принимать какие бы то ни было решения. Но кто его туда отвезет? Он еще не видел Луизу после того, что случилось с Франклином, а родители до сих пор не встали. Так что он сложил грязную посуду в раковину и пошел в бухту, где пенистые гребешки маленьких волн, набегающих на пляж, были белыми, как молоко, почти такими же белыми, как небо на горизонте.

Он отвязал свой каяк от столбика с насечками для определения уровня прилива и вынул из его носовой части весло и спасательный жилет. Потом сбросил ботинки, закатал штаны, натянул жилет и вынес лодку на воду, где она закачалась на низких волнах. Залез в каяк, обмотал вокруг запястья весельную веревку и отплыл в молочно-белое море.

Генри толком не знал, куда отправится. Когда ему подарили каяк, он сразу же исследовал все побережье к северу от бухты, заглядывая в каждый крошечный заливчик. Позже он плавал и на юг – орудуя веслом, огибал лодочные причалы близ Манчестера и пробирался среди высоконосых яхт, а потом плыл вдоль частных пляжей под домами потомственной местной аристократии, к которой принадлежал и сам.

Но сегодня он быстро двинулся прямо в открытое море. Стояло раннее утро, и кто знал, как далеко он сможет уплыть? Он прогнал из головы все мысли, так что там осталась только неопределенная мозговая активность, похожая на легкую белую пену, и просто греб, чувствуя, как приятно и привычно напрягаются мышцы плеч. Он опускал весло в воду и толкал. Опускал и толкал. Опускал и толкал. Скоро он выйдет из прикрытия бухты на морской простор. Волны уже стали длинными и раскатистыми, и их белые гребешки чуть позеленели. Он вонзил весло в очередную волну, и его туманом окутали брызги.

Тогда-то он и услышал испуганный, полный отчаяния, тут же оборвавшийся визг.

Он повернул туда, откуда донесся этот звук, – в сторону мыса, который ограничивал бухту с севера и заканчивался крутым обрывом.

И снова услышал визг. В нем звучала паника. Безысходность. Дыхание океана почти заглушало его, но ошибиться было нельзя.

Вот опять!

И тут Генри увидел, что в море кто-то барахтается, вспенивая воду.

Он повернул каяк, направив его под более крутым углом к волнам. И сразу ощутил, с какой мощью они напирают на лодку, стараясь загнать ее обратно в бухту. Но он не менял курса, хотя волны уже перехлестывали за борт, и греб так, что брызги, поднятые носом лодки, летели прямо ему в лицо. Он знал, что если бросит грести, то сразу продрогнет: вода была еще по-весеннему холодна, особенно здесь, вдали от берега.

Он старался плыть как можно быстрее, потому что утопающий барахтался уже еле-еле, и Генри не знал почему: то ли он старается просто удержаться на поверхности, то ли вконец ослаб. Его голова едва выступала из воды и целиком скрывалась из виду почти под каждой волной. Было ясно, что скоро она исчезнет совсем.

– Держись! – крикнул он. – Я сейчас!

Голова пропала.

Генри заработал веслом изо всех сил.

Она показалась снова. И повернулась к нему.

Это была собака. С черной мордой. Увидев Генри, она тут же устремилась к нему отчаянными рывками, как будто думала, что можно бежать по воде, как посуху, – она выпрыгивала из волн чуть ли не целиком, потом падала обратно и снова выпрыгивала. Да еще пыталась визжать.

Собака!

Генри постепенно разворачивал лодку так, чтобы волны подталкивали его в нужную сторону. Его расчет оказался верен, и, когда Генри приблизился к собаке, она отчаянно взлаяла, ушла под воду, потом опять вынырнула, рванулась к нему, ушла под воду, вынырнула – и в невероятном последнем скачке вывернулась из воды и упала передними лапами и всей своей грудью на нос лодки.

И немедленно вывалила из нее Генри.

Ухнув в море, Генри набрал в рот воды, невольно попытался ее выплюнуть и чуть не захлебнулся совсем. Тогда он быстро нащупал дно лодки, оттолкнулся от него вниз и вбок и вынырнул на поверхность. Каяк покачивался рядом с ним на невысоких волнах. Он ухватился за него, судорожно отплевываясь.

Собака исчезла.

– Эй! – крикнул Генри и тут же закашлялся. – Я здесь!

Сзади ему на плечи легли две лапы, и он снова чуть не захлебнулся.

Вынырнув опять, он схватил собаку за шкирку.

– Прекрати… – выдавил он из себя, задыхаясь, кашляя, отплевываясь, – прекрати сейчас же.

Она послушалась, но вместо этого попробовала вылезти из воды по груди Генри, точно по лестнице. Генри почувствовал, как ее задние ноги раздирают шнурки спасжилета.

– Прекрати… – кашель, плевки, – так тоже нельзя.

Тогда собака вернулась к варианту с лапами на плечах и снова погрузила его с головой в воду. Генри выпустил каяк, и он стал потихоньку отплывать от них в сторону.

Генри решил применить другую тактику. Откашлявшись как следует, он вдохнул поглубже, поднырнул под очередную волну – а это нелегко, если на тебе спасжилет, – и вынырнул позади обезумевшей собаки. Потом сгреб ее в охапку и потянул вниз. Когда они оба всплыли, в круглых глазах собаки застыл шок, и она выкашляла столько морской воды, что Генри удивился, как все это в ней поместилось.

– Теперь не дергайся, – сказал Генри. Одной рукой он подхватил собаку под грудь, а другой стал грести к каяку. Будь волны повыше, мелькнуло у него в голове, это грозило бы им… Бедой.

Слава богу, что они были пониже.

Добравшись до лодки, Генри закинул в нее руку, прижал борт локтем и, не отпуская собаку, заработал ногами. Двигаться таким способом оказалось очень непросто, и к тому времени, как Генри, собака и каяк достигли места, где гребни волн загибались на прибрежной мели, Генри уже прошибла дрожь. Собака тоже дрожала, причем так сильно, что едва могла плыть. Она смотрела на него с таким доверием, что ему стало неловко.

– Еще чуть-чуть, – сказал он.

Так и вышло. Две высокие волны подряд накрыли его и собаку – оба раза они вынырнули, кашляя и отплевываясь. Потом третья волна едва не перевернула его и собаку вверх тормашками – они вынырнули, кашляя и отплевываясь. Но именно эта волна и вынесла их туда, где Генри коснулся ногами дна, и он удержал собаку с каяком, когда море поволокло их назад, еще немного продвинулся к берегу со следующей волной, снова не дал морю их утащить, продвинулся еще чуть-чуть со следующей волной, повторил все это столько раз, сколько понадобилось, – и, выбравшись наконец на пляж Бухты спасения, без сил рухнул на песок.

Он посмотрел на свой дом. Родители, наверно, еще спали. Луиза, наверно, тоже.

И даже не догадывались, что Беда опять подкралась совсем близко.

Собака стояла кое-как, растопырив задние ноги, чтобы не шлепнуться набок. Она выгнула спину, судорожно извергая из себя остатки белой воды, – и ровно то же самое происходило с Генри. Он закончил раньше собаки и решил не трогать ее, пока она не очистит себе легкие. Вытирая губы и по-прежнему кашляя, он встал, пошел обратно в море, поймал каяк и вытащил его на сушу. Потом растянулся около него на спине и стал смотреть в небо, которое уже заметно поголубело.

Раньше оно никогда не было таким голубым.

Потом он увидел над собой черную морду с вывешенным языком – собака встала и подошла к нему. Она лизнула его и плюхнулась рядом на спину, все еще задыхаясь.

Они лежали вместе – мальчик и собака, – дыша тяжело и почти в такт, с соленым вкусом во рту. Иногда над ними пролетали чайки, и их крики подталкивали солнце ввысь. С моря тянуло прохладным ветерком – он ерошил одному волосы, а другой шерсть, но ни он, ни она этого не замечали. Песок под ними понемногу согревался.

Первым открыл глаза Генри. Небо было уже совсем синее. Он оперся на локоть и сверху вниз посмотрел на собаку, которая тут же открыла глаза и посмотрела на него. Такой уродины, подумал Генри, свет не видел. Морда вся побитая, в струпьях – и многие из этих струпьев содрались во время их отчаянного бултыхания и кровоточили. У нее не хватало порядочного куска левого уха, из-за чего вся морда казалась слегка перекошенной, и кончика правого. Подсыхая на солнце, ее черная шерсть – короткая! – становилась все более блеклой, а на ляжках и в задней части спины проступали желтые проплешины. Все ее ребра торчали наружу, хоть пересчитывай, а там, где кончалась грудная клетка, туловище сразу сплющивалось, как сдутый воздушный шарик. Проведя рукой по ее загривку, Генри почувствовал каждый позвонок так же отчетливо, как старые зазубрины на тесаных брусьях под их домом.

Похоже, эта собака жила не слишком далеко от Беды.

– Ну и зачем ты туда полезла? – спросил Генри.

Собака внимательно смотрела на него. Может, она искала на утесах чего-нибудь поесть и ненароком свалилась в воду, подумал Генри.

– Есть хочешь? – спросил Генри.

Собака молча смотрела на него.

Генри отряхнул песок, прилипший к ее морде. Он попробовал было стереть и кровь, но собака тут же отпрянула. Когда он встал, она торопливо вскочила, но с опущенной головой и поджатым хвостом.

– Пошли, – сказал Генри, но не успел он сделать и трех шагов к воде, как собака забежала вперед и завалилась перед ним на спину, выставив брюхо.

Генри нагнулся и почесал ее за ушами.

– Хватит дурака валять, – сказал он и прошел мимо. Еще три шага – и она снова очутилась перед ним брюхом кверху. Она лежала не шевелясь и внимательно смотрела на него.

– Прекрати, – сказал Генри, но на сей раз он сделал только два шага и снова чуть не споткнулся о собаку, которая лежала на спине и при этом все же умудрялась вилять хвостом.

Путь к воде оказался долгим, и когда они наконец туда добрались, Генри стоило немалых усилий поднять собаку на ноги и не дать ей снова шлепнуться на спину и выставить брюхо. Генри понимал, что она не полезет обратно в море, – и был прав, – поэтому он зачерпнул в пригоршню воды и вылил ее тонкой струйкой на кровоточащие раны. Собака не шелохнулась, только ее поджатый хвост напрягся еще больше. Генри поливал ей морду, пока вся кровь не отмылась, обнажив бело-розовую плоть.

Но собака так и не позволила ему дотронуться до ободранных мест.

– Ну и рожа у тебя, – сказал Генри.

Собака внимательно смотрела на него.

Генри отправился к лодке, чтобы привязать ее, – это заняло много времени, потому что через каждые три шага он натыкался на собаку, которая хлопалась перед ним на спину, и ему каждый раз приходилось нагибаться, чтобы не дать ей снова испачкать песком свою окровавленную морду. Она лежала около него кверху брюхом, пока он привязывал каяк, а когда он взобрался на черные утесы по дороге домой, она уже поджидала его там, лежа на спине в своей обычной позе.

– У тебя такой вид, как будто ты сроду ничего не ела, – сказал Генри. И пошел вокруг дома к черному ходу, а собака потрусила за ним. Голова ее была все так же опущена, а хвост она просунула между задними ногами и прижала к брюху, поэтому выглядела как дворняжка, которую никто не любит, как одна из тех собак, что скитаются по помойкам и раздирают зубами и лапами мусорные мешки.

Когда Генри взялся за ручку двери, собака перестала хлопаться на спину. Замерев, она стояла рядом с ним и, глядя вверх, словно даже приподнявшись на цыпочки, дожидалась, пока он откроет дверь. Но Генри знал, что родители никогда-никогда, ни за что на свете не разрешат пустить в дом собаку. Это было исключено. И уж тем более такую безобразную, драную, от которой теперь стало еще и пованивать, будто она действительно шлялась по помойкам.

Она внимательно смотрела на него.

– Стой тут, – сказал Генри. – Сейчас чего-нибудь принесу.

Но в этот раз она и не подумала его послушаться. Стоило ему приоткрыть дверь, как она сунула туда нос и мигом просочилась внутрь. «Нет!» – сдавленным шепотом выкрикнул Генри, но она уже потрусила дальше, громко цокая когтями по сосновому полу и стуча хвостом – который впервые выпростала из-под живота – по стене, так что на ней оставались мокрые пятна.

– Ах ты чучело, – сказал Генри.

Но собака пропустила это мимо ушей и отправилась туда, куда вел ее расцарапанный нос, из прихожей по коридору – цок-цок-цок когтями по полу, да так громко, что ее, должно быть, слышали все в доме, – прямо на сияющую кухню, где она немедленно учуяла мусорное ведро под раковиной и остановилась, вежливо дожидаясь, пока Генри откроет дверцу, чтобы она могла его исследовать. Вместо этого Генри открыл холодильник и осмотрел его полки. Они были почти пустые, потому что в последние несколько дней никто ничего не покупал. На одной полке стоял именинный торт со взбитыми сливками, которые уже заметно пожелтели и сползли по краям. Еще были молоко и масло, а в поддоне – морковка, брокколи и пара головок салата. Все это собаки не едят. Однако в шкафу Генри отыскал тушенку. Собака жадно смотрела за ним. Он открыл банку, вывалил все в миску, и ободранная собачья морда очутилась в ней раньше, чем дно миски стукнулось об пол.

Ее хвост опять спрятался между ног.

Когда она закончила, Генри открыл ей вторую банку, и она взялась за нее, громко чавкая, так что брызги тушенки летели на шкафчики из светлого клена.

Скоро вся кухня пахла холодной тушенкой и мокрой псиной, поэтому Генри вовсе не удивился, когда вошел отец – в развязанном халате, небритый, непричесанный! – и стал принюхиваться. Он заглянул за стол, откуда доносились странные звуки, и снова потянул носом воздух.

– Пахнет так, как будто у тебя здесь собака, – сказал он. – Мокрая.

Его голос звучал напряженно.

Генри решил, что отпираться не имеет смысла.

Тем более что собака обошла стол и уселась, наклонив голову набок и выставив вверх то ухо, от которого осталась примерно половина.

Теперь у отца напряглось и лицо.

– Убери ее отсюда, – сказал он.

– Я ее только что спас. Она чуть не утонула в бухте.

– Зря ты это сделал. Не напрашивайся на неприятности, Генри… А ну брысь!

Последнее было обращено не к Генри, а к собаке, которая подошла понюхать отца Генри, дабы установить, представляет ли он какой-нибудь интерес.

– А ну брысь, – повторил отец. – Пошла вон, слышишь?

Собака подняла лапу.

И тогда отец Генри пнул ее с такой силой, с какой только можно пнуть ногой, обутой в шлепанец. Этого хватило, чтобы она отлетела по скользкому каменному полу футов на пять.

Она даже не взвизгнула. Перестав скользить, она упала на спину, подняла вверх все четыре ноги и показала пузо.

– Зачем ты ее сюда притащил? – спросил отец Генри. – Кому нужна эта черная образина? Это не собака, а какая-то… чернуха. Лежит тут, вся драная. В крови. Да еще калека… – он остановился. Прислонился к столу и закрыл глаза ладонями. – Калека, – повторил он. Его тело задрожало – сначала тихонько, потом сильнее и еще сильнее, как большой дом, под которым зарождается землетрясение.

Потом рот у него открылся, и хотя оттуда не вышло никаких звуков, его беззвучные стоны наполнили всю кухню.

Генри обнял отца. Крепко. Очень крепко. Он почувствовал, как черная собака подошла к ним. Почувствовал, как отец нагнулся, чтобы почесать ее за оборванным ухом. Увидел, как собака от удовольствия потерлась мордой о развязанный отцовский халат, – и понадеялся, что отец не заметит крови и гноя, которые она там оставила.

Так они стояли втроем в кухне, и в это время случились две вещи.

Во-первых, Чернуха обрела дом и имя.

Во-вторых, зазвонил телефон. Это звонили из больницы.

Генри переоделся, пока его родители одевались. Когда он выскочил, отец уже успел подогнать БМВ ко входу.

– Собаку оставь в каретной, – сказал отец.

– Собаку? – спросила мать.

Они промчались по Блайтбери-на-море так быстро, что если бы городские полицейские не узнали машину Смитов, то остановили бы их еще на Главной улице. Они доехали до больницы, взлетели по пандусу на парковку, почти бегом пересекли вестибюль, надавили на кнопку лифта и не отпускали ее, пока двери не открылись, и прибежали по коридору в палату Франклина, где три медсестры – две такие дюжие, что из них вышли бы неплохие игроки в регби, – держали брата Генри за руки и за ноги.

– Опять припадок, – сказала одна из сестер. – Чуть ремни не порвал.

Мать Генри села на кровать.

– Мы вкололи ему успокоительное, но были признаки, что вот-вот начнется еще один.

Мать Генри положила руку на грудь сына.

– Франклин, – мягко сказала она.

Он открыл глаза. Они блестели – ярко, свирепо. Сестры прижали его покрепче и расставили ноги, готовясь к новой жестокой борьбе.

Но Франклин не стал метаться. Он обвел взглядом все лица вокруг – быстро, затравленно. Как будто комната была полна чужаков и он мучительно пытался найти хоть одно знакомое лицо – то, которое бы что-нибудь для него значило.

И он его нашел.

Он посмотрел на Генри. Его глаза остановились на брате – они сверкали так, будто вот-вот вспыхнут огнем.

И он заговорил. С истовостью пророка. Он сказал Генри одно слово. Только одно.

Потом отвернулся к окну и стал смотреть куда-то далеко.

И вновь повторил то же слово, уже тихо.

Затем огонь погас, сверкающие глаза поблекли и закрылись, а напрягшееся тело опало. Но слово продолжало эхом звучать в комнате и в мозгу Генри.

Катадин.

Впервые он увидел ее, когда стоял на высоких лесах между штабелей шиферных листов. День клонился к вечеру; она вышла из дома с чашкой хлопьев в руке и направилась к утесам над морем. За несколько шагов до них она повернулась и помахала ему. Только помахала, и все.

Он помахал в ответ.

А его отец, для безопасности привязанный к крыше, велел ему не зевать и смотреть куда положено.

Так все и началось.

3.

Дом Смитов простоял на утесах над морем добрых три века, и за это время в него ни разу не ступала собачья нога. Ни разу! Прочные дубовые балки стойко выдерживали натиск всех сил природы. Землетрясения, ураганы, солнечные затмения, попадания метеоритов (их было два), молнии (четыре) – ничто их не поколебало. Порой дом подвергался испытаниям державной мощью, причем державы были разные: британские войска чуть не сожгли его, генерал Джексон по прозвищу Каменная стена[5] похвалялся, что устроит в нем свою штаб-квартиру, а капитан немецкой подлодки в годы Второй мировой прикидывал, обрушится ли он в море, если разнести подпирающие его скалы торпедой.

Но ему все было нипочем – пока не появилась Чернуха.

Поздно вечером, когда Генри и его родители вернулись домой из больницы, Чернухи не было в каретной, где Генри ее оставил. Каким-то образом она умудрилась повернуть щеколду и открыть дверь. Но это оказалось не самым грандиозным из ее свершений. Выбравшись из каретной, она обошла дом кругом, а поскольку заднюю дверь никто не запер – ведь дом построили далеко-далеко от Беды, – отодвинула щеколду и на ней тоже. Дверь так и стояла нараспашку, и Смиты перешагнули порог и двинулись по следам Чернухи с постепенно нарастающим ужасом.

Сначала Чернуха направилась в кухню – должно быть, потому, что уже знала туда дорогу. Там она стала открывать носом шкафчики, нашла, где хранятся продукты, и принялась вываливать на пол рыбные консервы, сеточки с луком, банки с маринованными овощами и яблочным повидлом и бутылочки с нью-гемпширским кленовым сиропом. Вскоре она обнаружила то, что искала, – банку арахисового масла с неплотно закрытой крышкой, – и вылизала ее дочиста, съев столько, сколько ей хотелось, а остаток размазав по каменному полу и шкафчикам из светлого дерева.

Затем Чернуха переместилась в библиотеку, залезла на письменный стол отца Генри – этот стол был старше самого дома, и когда-то за ним сиживал секретарь Оливера Кромвеля, – и наследила там своими масляными лапами. Оттуда она перепрыгнула на диван, погрузив когти глубоко в красную кожу – что ей, очевидно, понравилось, так как она прошлась по нему из конца в конец и лишь затем решила попробовать на вкус его левый подлокотник.

Оттуда Чернуха проследовала в южную гостиную и вытерла морду, на которой еще оставалось немного арахисового масла, о полотняный гобелен из Байё. Потом она села на пуфик у окна, дабы насладиться видом Атлантики. Однако сиденье, видимо, показалось ей недостаточно ровным, и она выдрала оттуда почти всю набивку. После этого она слезла на пол и попыталась изловить себя за хвост – по крайней мере, так предположил Генри, ибо царапины на итальянской плитке шли кругами.

Затем она поднялась на второй этаж и в заключение – кстати, еще чуточку арахисового масла все-таки сохранилось на ее лапах вплоть до этого момента, о чем свидетельствовал восточный ковер, – в заключение изучила коллекцию старинного китайского фарфора, расставленную здесь на полках еще в те времена, когда в Массачусетском заливе была английская колония. В результате синие чашечки на нижней полке едва не упали, сдвинутые к самому краю, и это оказалось для родителей Генри последней каплей.

– Найди эту собаку и избавься от нее, – сказала мать Генри, с трепетом осматривая фамильный фарфор. – А потом – за уборку. Ведь это ты привел ее в дом, Генри. Тебе и отвечать.

Возразить Генри было нечего, и он отправился на поиски Чернухи.

Найти ее оказалось несложно, поскольку масляные пятна были хорошо видны на стенах коридора. Он снова подумал о том, какой арахисовый ураган она устроила на кухне – ураган, последствия которого были прекрасно видны, даже когда он наконец нашел ее, завернувшуюся в лоскутное одеяло на его кровати, уткнувшую свой масляный нос под масляный хвост и спящую крепким, счастливым и абсолютно безмятежным сном.

В комнате разило арахисовым маслом.

Он распахнул окна, но при первом же звуке Чернуха вскинула голову, навострила уши и заблестела глазами. Она спрыгнула с постели, волоча за собой одеяло, – «Ну вот что, Чернуха!» – закружила вокруг него, подпрыгивая от радости, – «Тебе придется…» – и наконец хлопнулась ему под ноги и выставила брюхо, – «А ну прекрати!» Она поболтала лапами в воздухе, дожидаясь, пока Генри почешет ее и скажет, какая она хорошая собака.

Что он, разумеется, и сделал.

После чего отвел ее обратно в каретную и обмотал щеколду цепочкой, чтобы предотвратить очередной побег.

Весь остаток вечера он оттирал отовсюду арахисовое масло, а его мать тем временем мыла фарфор и звонила в мебельную мастерскую.

Они ужинали в унылом молчании, стараясь не замечать, как жалобно лает, скулит и воет Чернуха. Но когда настала пора унылого молчаливого десерта, они не могли не услышать звяканья щеколды на задней двери, цоканья когтей по каменному полу и громкого счастливого взлая, с которым Чернуха отыскала Генри в столовой.

Около его стула она шлепнулась навзничь и показала брюхо. «Ну разве я не умница?» – словно говорила она.

Мать Генри выпрямилась.

– Тебе придется выгнать эту собаку, – сказала она.

– Может, она успокоится, если я буду побольше с ней гулять, – сказал Генри.

– Боюсь, ей и марафона не хватит. Кроме того, Генри, уж очень она противная. От нее воняет.

– Это из-за арахисового масла. Я ее вымою.

– И крушит все подряд.

– Я буду держать ее на привязи.

– Вдобавок не думаю, что эти шрамы…

Тишина.

Долгая тишина.

– Да нет, ничего, – прервал молчание отец Генри.

Все они смотрели, как Чернуха лежит на спине, радостно пыхтит и ждет, пока ее почешут.

Потом Генри встал, перешагнул через нее, свистнул, и они вместе пошли в Бухту спасения, где Чернуха принялась неуклюже, но очень быстро носиться по песку, держась подальше от воды и то и дело подбегая к Генри, чтобы показать ему свое пузо.

Поздно вечером Генри привязал Чернуху к клену с распускающимися листочками под своим окном. После того как она часа два жалобно плакала и скулила, визжала и лаяла, Генри украдкой выбрался из дома и пустил ее внутрь. Ему пришлось взять ее на руки, чтобы не разбудить родителей – если они вообще спали, – и она так извивалась и выворачивалась, как будто ее несли на электрический стул. Но как только он притащил ее к себе в комнату, где до сих пор слегка попахивало арахисовым маслом, и поставил на пол, она тут же пустилась вокруг него в пляс.

– Прекрати! – шепотом рявкнул Генри. Должно быть, это получилось у него слишком уж сурово, потому что Чернуха прижала уши к голове и спрятала хвост под животом.

– А ну ложись, – сказал Генри.

Чернуха потопталась по кругам, нарисованным на коврике Генри, и улеглась среди них. Она немного поерзала, устраиваясь поудобнее на мягкой и теплой подстилке, затем опустила голову. Ее глаза – чудесные карие глаза – следили за каждым движением Генри.

– Лежать, – сказал Генри и выключил свет.

За окном сияла луна. Полная и яркая, она заливала серебром всю комнату. Далеко внизу выплескивались на скалистый берег ленивые волны.

– Хорошая собака, – сказал Генри.

Чернухе не понадобилось другого приглашения – она мгновенно подняла голову и одним махом вспрыгнула к нему на кровать.

– Эй, Чернуха! – зашипел он. Но Чернуха уже копалась в стеганом одеяле, устраивая себе местечко. Она посмотрела на Генри, ухмыльнулась и плюхнулась у него в ногах. Через миг она уже спала. Лунный свет бережно отполировал ее шерсть до мягкого желтоватого блеска.

Генри лег на спину.

Но ему не спалось. Он прислушивался к медленному, ровному дыханию Чернухи, и ему казалось, что он различает за ним голос брата.

Катадин.

Он снова видел, как брат шарит глазами по комнате, ища среди всех остальных его лицо.

Катадин.

Эта гора маячила в темноте перед Генри. Ее высокие пики в окружении зеленых равнин. Гора-кольцо, будто стоящая на страже синего озера, в котором она полощет ноги. Ее крутые каменные склоны. Запах разогретого на солнце гранита. Свист ветра, гуляющего по обрывистым тропкам вблизи вершины. Генри лежал, слушая посапывание Чернухи и настойчивый голос брата.

«Катадин».

«Почему именно туда?» – спросил Генри месяц тому назад.

«Потому что потому, – ответил Франклин. – Что, сдрейфил?»

«Нет».

«А зря. Раз тропу назвали Лезвием Ножа, это тебе не просто так. Там знаешь сколько людей погибло?»

Генри слушал его с круглыми, широко раскрытыми глазами.

«Если ты залез на Катадин, значит, у тебя есть характер. Тогда тебе всё по плечу».

«Что всё?»

«Да что угодно. Тебе никакая беда не страшна. Вот, допустим, ты узнал в школе, что кто-то, кому вообще не место в Лонгфелло, разговаривает с Луизой. А может, он и еще чего от нее хочет. Тогда ты должен с ним разобраться. Должен найти этого хмыря, отвести его в уголок, где можно поговорить один на один, посмотреть ему прямо в глаза и сказать, чтобы он от нее отстал. А чтобы он понял, насколько это серьезно, ты должен прижать его к стенке и сдавить ему горло, вот так. – Франклин толкнул Генри к стене и придавил ему горло предплечьем. – Тогда он поймет, что с тобой шутки плохи. Поймет, что ты не потерпишь, чтобы урод вроде него трогал твою сестру… Понял, о чем я?»

«Да», – сказал Генри, хотя он ничего не понял.

Франклин убрал руку с его горла.

«Вот что значит подняться на Катадин, – сказал он. – Если ты это осилил, то у тебя есть характер и ты можешь сам справиться с любой бедой. Только есть тут одна загвоздочка, Генри».

Генри смотрел на него.

«Я видел, как ты играл с ребятами из Кенилуорта, и скажу прямо: с характером у тебя неважно». – И Франклин ткнул его кулаком в плечо. Больно. А потом рассмеялся и ушел.

Генри лежал в темноте. Чернуха поскуливала во сне.

На следующее утро Генри собрался в школу в первый раз после того, как Беда отыскала их дом. Он встал пораньше, чтобы вынести извивающуюся Чернуху из комнаты и дальше, во двор.

И у него почти получилось – только в последнюю секунду на кухню вошла Луиза, которая уже собралась в Лонгфелло. Она ничего не сказала. Поэтому Генри опустил Чернуху на пол, она тут же подбежала к Луизе, завалилась на спину и радостно запыхтела. Луиза присела на корточки и легонько потрепала ее по животу.

– Пахнет арахисовым маслом, – сказала она.

– Я еще не успел ее помыть, – ответил Генри.

– Это для нее не главное, – тихо пробормотала Луиза.

Тут вошла мать. Луиза встала. Чернуха улыбнулась ей и заскулила. Луиза посмотрела вниз, на ободранную, израненную собаку. И вдруг, как будто само время раскололось надвое и из него высыпалась вся начинка, метнулась через кухню к матери и зарыдала в ее объятиях, но без звука и без слов. Мать гладила ее черные волосы. Но это продолжалось всего несколько секунд – потом время снова склеилось, Луиза отпрянула от матери и выбежала из кухни. Они услышали, как по лестнице простучали ее шаги.

Мать Генри оперлась рукой о стол – похоже, у нее подкашивались ноги.

– Выведи собаку из дома, – сказала она.

Генри послушался и повел Чернуху в Бухту спасения. Вода стояла высоко, и волны разбивались о берег, будто повторяя: Катадин, Катадин, Катадин. Сердце Генри сильно застучало в груди, когда он подумал, как понравилось бы Луизе бегать с Чернухой. Как Франклину понравилось бы бегать с Чернухой, а теперь он никогда… Но эту предательскую мысль Генри придушил сразу.

Ничего, Франклин еще побегает. Это же не кто-нибудь, а Франклин Смит – тот самый, наш единственный и неповторимый Франклин Смит!

Но где-то в глубине души у Генри все равно пряталась надежда, что сама Чернуха скорее предпочла бы бегать с ним, чем с его братом или сестрой.

Потом мать окликнула его сверху.

Оказалось, что Смит-старший, который собирался отвезти Генри в школу, все-таки решил остаться дома и сегодня – после несчастья с Франклином он еще ни разу не был в своем бостонском офисе. Так что за руль села мать. Чернуха ехала с ними на заднем сиденье, потому что они не успели помешать ей запрыгнуть в машину. Если не считать ее пыхтенья, они ехали в тишине. Генри уже понял, что Тишина – лучшая подруга Беды.

Генри с удивлением обнаружил, что в Уитьере все выглядит по-прежнему – а ведь его не было здесь целых полжизни и за это время весь его мир стал другим. Но жизнь в Уитьере – а может быть, и во всем мире – шла своим чередом, словно то, что случилось с Франклином Смитом, почти ничего не значило. На подстриженной траве перед школой сверкала утренняя роса, как бывало каждым весенним утром. Плющ на стенах из обожженного кирпича вовсе не завял, а наливался зеленью под весенним солнышком. Дорожки в школьном дворе были тщательно подметены – как всегда. Яркие флаги страны, штата и школы развевались над входом – как им и положено. К дверям то и дело подъезжали машины, из которых вылезали ребята с учебниками в блестящих красно-белых уитьеровских обложках. Легкий запах пота в коридорах мешался с запахом воска из спортзала и запахом мясного рулета из столовой. В общем, все было как обычно.

Генри подошел к своему шкафчику в раздевалке, и его пальцы сами набрали привычный код. Учебники на полочке. Красно-белые футболки, которые он хотел взять домой постирать, да всё забывал. Тетради с обтрепанными краями. Чрезвычайно важные школьные объявления для передачи родителям, скатанные в шарики.

Все как обычно.

Он пошел на первый урок – американской истории. Оказалось, что они до сих пор не сдвинулись с Льюиса и Кларка[6], которых начали проходить еще при нем. Когда на стул рядом с ним опустился Санборн Бригем, Генри выразил свое удивление:

– Вы что, так и застряли на Льюисе и Кларке? Почему?

– Потому что Льюис и Кларк – великие американские герои, отважные первооткрыватели, заслужившие нашу безграничную любовь и уважение. Потому что мы должны прочесть их дневники вслух с первой до последней страницы.

– Теперь понял, – сказал Генри.

– Вот и умница.

Скоро выяснилось, что Санборн говорил чистую правду. Войдя в класс, мистер Дисалва кивнул Генри, показывая, что его возвращение замечено, и откашлялся, одновременно поправляя свой красно-белый уитьеровский галстук и вынимая из портфеля две книги в кожаном переплете, заключающие в себе – на полном серьезе – все дневники, когда-либо написанные Льюисом и Кларком, с первой и до последней страницы.

Мистер Дисалва принялся читать, по ходу дела показывая главные вехи великого путешествия на карте, висящей у него за спиной.

Генри изо всех сил боролся со сном.

В течение остального дня некоторые из учителей – и даже мистер Шерингем, директор школы Уитьера, – не ограничились сочувственными кивками в адрес Генри. Они заговаривали с ним тихим и скорбным голосом, и наклоняли голову, и с вежливой грустью спрашивали, как дела у его брата Франклина. Правда ли, что он потерял правую руку? Ах, какая жалость, ведь он такой прекрасный спортсмен! Должно быть, ему очень больно? Наверняка врачи облегчают его страдания лекарствами.

А как родные перенесли этот удар – держатся?

Франклин лежит в искусственной коме, придурки, думал Генри. Больно ли ему? Да у него рука оторвана! Жалость, говорите? Вы что, издеваетесь? Жалость? Он же напичкан лекарствами, идиоты. Если бы не это, он кричал бы от боли не умолкая. А родные? Нет, они не держатся и плохо перенесли этот удар.

Его отец уже который день не появляется на работе. Он вообще безвылазно сидит дома. Не отвечает на телефон, не бреется, ходит в шлепанцах. Мать такая одеревеневшая, что кажется, будто она вот-вот переломится пополам. А Луиза вышла из своей комнаты один раз и тут же убежала обратно. Они все на грани срыва.

«С Франклином все нормально», – говорил Генри. Не правую руку, а левую. Нет, сейчас уже вряд ли очень больно. Насколько он знает, врачи действительно умеют облегчать страдания лекарствами. А семья держится отлично. Просто отлично. Они все молодцы. Такие молодцы, что им пора присвоить звание Образцовой Американской Семьи. Словом, у них все тип-топ.

Так он им отвечал.

А потом наступала тишина, поскольку никто не знал, о чем говорить после того, как ему сказали, что все отлично. Даже Санборн, хотя он единственный во всей школе спросил: «А ты-то как?» Но он спросил это уже слишком поздно, под конец дня.

– Отлично, Санборн. Просто шикарно. А как еще я могу себя чувствовать? У меня же всего только брат лежит в коме с неопределенной мозговой активностью – не знаю уж, что это за штука, – и без левой руки. У меня и должно быть все отлично, правда? Каждый раз вечером я боюсь засыпать, потому что мне все время снится этот кровавый обрубок вместо руки, но мало ли кому что снится! У меня все отлично, Санборн, лучше не бывает. Так что перестань задавать вопросы, ладно?

Санборн перестал задавать вопросы.

Урок физкультуры принес Генри облегчение, потому что там каждый мог бегать и поднимать тяжести до потери рассудка, не слыша от тренера Сантори ничего, кроме угроз своему счастью, здоровью и будущему благополучию.

– Выжимаем штангу по десять раз, а кто будет сачковать, заставлю все повторить сначала, – заявил он. А когда с железом было покончено: – Две мили бегом, да пошустрей, а не то побежите заново – босиком.

Генри пробежал дистанцию очень быстро.

После уроков, на тренировке по гребле, он греб изо всех сил – и не потому, что прогулял несколько дней или боялся очередных угроз тренера Сантори. Он так налегал на весла, что все время выбивался из общего ритма и Брэндону Шерингему, их безупречному и непогрешимому рулевому, каждые две минуты приходилось на него рявкать. «А ну, дружно! – орал он, обращаясь в основном к Генри. – Вместе держись!»

Это-то у нас и не выходит, подумал Генри про свою семью.

Держаться вместе.

Потом, в раздевалке, Брэндон вежливо поинтересовался, как Генри смотрит на то, чтобы пропустить этот сезон: ему ведь, наверное, трудно сосредоточиться на гребле. Генри поинтересовался несколько менее вежливо, как Брэндон смотрит на то, чтобы не совать свой нос в чужие дела, хотя такой рубильник, наверное, трудно никуда не засунуть.

Не обращая внимания на испепеляющие взгляды Брэндона, Генри оделся, пошел в столовую – почему там все время пахнет мясным рулетом? – и послушал, как Санборн и другие члены дискуссионного клуба завершают спор о будущем ядерной энергии. Потом они с Санборном вышли из школы и стали дожидаться, пока мать Генри их заберет.

– У меня теперь есть собака, – сказал Генри.

Санборн оторвался от карточек с записями об опасностях, которые несет с собой ядерная энергия.

– Твои предки разрешили тебе завести собаку?

– Да, разрешили. Ну, почти. Думаю, окончательно это зависит от того, что она в ближайшие дни сделает с домом.

– Какой породы?

Генри пожал плечами.

– Не знаю.

– А кличка у нее есть?

– Разумеется. Ее зовут Чернуха.

Санборн иронически поднял бровь.

– Чернуха? Почему?

– Потому что она черная.

– Что это за идиотизм? – сказал Санборн. – Ты бы еще назвал ее Брехней, потому что она брешет.

– Если тебе охота издеваться над чужими именами, – сказал Генри, – может, стоит сначала подобрать себе какое-нибудь поприличнее?

– А если ты даешь кличку собаке, – ответил Санборн, – может, стоит сначала немножко напрячь мозги?

– Ей нравится «Чернуха».

– Ну конечно, она подошла к тебе и сказала: «Я в полном восторге от тупого имени, которое ты мне дал, и меня совсем не смущает, что все вокруг будут принимать моего хозяина за слабоумного».

– Никто не будет принимать меня за слабоумного.

Санборн с грустью посмотрел на него.

– Вот идет собака. Черная. «Надо назвать ее Чернухой! Так оригинально! Слышишь, Чернуха? Иди сюда, Чернуха!»

– Пожалуй, я тебя сейчас отделаю, – сказал Генри.

Санборн отложил карточки, так и не приведя в порядок свои записи об опасностях, связанных с использованием ядерной энергии. Потом сунул руку в карман и вытащил пару десятицентовых монеток.

– Сначала позвони друзьям и скажи, что нужна помощь.

Когда мать Генри приехала их забирать, они выясняли на практике, может ли Генри обойтись без посторонней помощи. Увидев машину, они отряхнулись, подняли разбросанные учебники, собрали карточки с записями, в которых стало еще меньше порядка, и залезли на заднее сиденье. Кивками поздоровались с матерью Генри, она кивнула в ответ – прямо как мистер Дисалва, – и потом всю дорогу никто не проронил ни слова. Наверно, она провела целый день в больнице, подумал Генри, а что после этого скажешь? Хоть бы радио включила, и то было бы легче.

Когда они подкатили к дому Бригемов, Санборн легонько ткнул Генри в плечо и вылез из машины. «Спасибо, миссис Смит», – сказал он. Мать Генри кивнула и включила сцепление. Но не успели они отъехать от тротуара, как из дома вышла мать Санборна. Генри услышал, как его собственная мать вздохнула, опуская стекло.

– Как ты, Мэри? – спросила мать Санборна. Она отвела руку с сигаретой подальше от окна.

– Нормально, – сказала мать Генри. – Спасибо.

– Я слышала, этого парня, камбоджийца, обвиняют в покушении на убийство.

– Может быть, – ответила мать Генри. – По-моему, это был несчастный случай.

– Ну, не знаю, – сказала мать Санборна. – Есть и другое мнение. Это ведь такой народ… – Она покачала головой. – Пора с ними что-то делать. А как Франклин? Есть новости?

– У Франклина все нормально, – сказала мать Генри. – Врачи продолжают надеяться.

– Вот и отлично, – сказала мать Санборна.

– Да, отлично, – повторила мать Генри.

Генри чуть не засмеялся вслух.

Они тронулись. Опять тишина, если не считать дорожных звуков.

– Отлично? – вырвалось у Генри.

– А что я ей еще скажу? – быстро ответила мать. – Что я просидела в палате моего сына шесть часов подряд и он даже ни разу не пошевелился? Что, когда доктор Джайлз раскрыл ему веки и посветил в глаза, зрачки не расширились и на миллиметр? Что мой сын издает звуки… такие звуки, каких не услышишь ни от одного живого человека? По-твоему, я должна была сказать ей, что его культя до сих пор кровоточит? Что медсестрам приходится переодевать его каждые два часа, потому что он даже не способен воспользоваться уткой? По-твоему, я должна была сказать ей все это, да, Генри?

– Ты могла сказать, что он очнулся и произнес «Катадин».

Мать покачала головой. Она сдерживала слезы.

– Это ничего не значит, – прошептала она.

Генри замолчал, прислонив к стеклу тяжелую голову, но сердцем он все равно не мог согласиться с тем, что «Катадин» ничего не значит. У сердца своя мудрость.

Когда он впервые увидел ее в Лонгфелло, ее взгляд скользнул по нему, как по пустому месту, как будто он был всего-навсего одним из учеников, которых она не знала и знать не хотела. Но потом ее глаза вернулись обратно, и она подошла к нему.

«Ты тот самый…»

Он кивнул.

«Первый раз вижу, чтобы ты спустился с небес на землю».

Кажется, как раз наоборот, подумал он.

«Добро пожаловать в Лонгфелло. Не обращай внимания на придурков. У нас их тоже хватает, как в любой другой школе».

Он почувствовал себя как морской скиталец, чья лодка наконец-то прибилась к берегу.

4.

Городок Мертон был вдвое младше Блайтбери-на-море, однако теперешние обитатели Блайтбери называли Мертон городом-призраком, сколько себя помнили, – и не без оснований.

Но так было не всегда. Мертон стоял между двумя быстрыми речками, и по удобству расположения с ним могли поспорить очень немногие массачусетские городки. Поэтому здесь выросли огромные кирпичные мельницы, между реками прокопали каналы, затем добавились новые мельницы, и общежития для рабочих, которые на них трудились, и дома для управляющих мельницами, и склады для хозяев общежитий, и библиотеки для девушек, которые обслуживали мельницы и пансионы, и читальня, и церкви. Несколько десятилетий до и после Гражданской войны здесь стучали и звенели ткацкие станки, сотрясая железные каркасы кирпичных мельниц.

Но пришел день, когда нужда в гидроэнергии отпала. Водяные колеса стали шуметь все тише и наконец умолкли совсем. Тогда-то здесь и завелись привидения: по ночам в окнах заброшенных мельниц и общежитий скользили призрачные тени, и ветер разносил их шепот над обмелевшими каналами среди голых полей.

И склады, и мельницы, и библиотеки с церквями – все опустело, и лишь изредка громыхала мимо безлюдных зданий запряженная лошадью телега. Потом вместо телег по улицам Мертона стали время от времени проезжать «фордики», а их, в свою очередь, сменили автомобили с хвостовыми плавниками. Вот уже добрую сотню лет губернаторы и сенаторы обещали возродить городок, но дома вблизи мельничного района, еще не покинутые жителями, постепенно хирели, а школы, возведенные государством по новейшим проектам, стояли серые и угрюмые.

А привидения, населившие город, беззвучно посмеивались.

Но вскоре здесь начали появляться те, кто был знаком с привидениями не понаслышке. Они прибывали из мест с названиями, странными для американского уха: Пномпень, Кампонгтям, Баттамбанг, Сиемреап. Они не привозили с собой почти ничего и с изумлением находили в Мертоне то, что, казалось, навсегда потеряли в круговерти войны, – надежду. А обретя надежду, они принялись строить. Вскоре на улицах стало чисто и в разбитых окнах складов засверкали новые стекла. У старых общежитий развернулись рынки, где торговали овощами, никогда раньше не произраставшими на новоанглийских землях. В ресторанах подавали блюда, которых Массачусетс еще не пробовал, и вечерами их ароматы разливались по улицам, сплетаясь с текущей из домов непривычной музыкой, а дети на прохладных верандах играли и перекрикивались на непонятном языке.

Испуганные привидения сбежали, а приезжие, выйдя прогуляться под ночным небом, глядели на странные звезды и думали, что, хотя судьба забросила их далеко и они всегда будут вспоминать Камбоджу как свою родину, это новое место совсем неплохо.

С дверей старых мельниц сбили замки, пыльные комнаты вычистили и переоборудовали, и в них открылись новые предприятия: рестораны, фотоателье и магазины, где продавали все необходимое, от продуктов и одежды до хозтоваров. Приезжие плотники трудились не покладая рук, от них не отставали слесари, электрики и штукатуры. Семья Чуанов заняла первый этаж бывшего пансиона под фирму «Мертонские строительные работы», и отец с сыновьями принялись сооружать прочные ограды, камины и роскошные патио по всей округе от Марблхеда на востоке до Амхерста на западе. Как-то летом они две недели ремонтировали шиферную крышу дома Смитов в Блайтбери-на-море, то и дело возвращаясь взглядом к волнам диковинного моря, которого никогда прежде не видели.

Жители Блайтбери-на-море поговаривали, что в Мертоне есть улицы, по которым можно проехать из конца в конец и даже не догадаться, что ты в Массачусетсе. Вывески-то у них сплошь на кхмерском! Что ж, пожалуй, для коренных мертонцев оно и неплохо: городу ведь надо с кого-то собирать налоги. Но каково это, когда все твои соседи говорят на таком тарабарском языке! А их ужасная еда! А эти аляповатые храмы!

Иногда члены команды школы Лонгфелло по регби приезжали в Мертон – обычно это случалось поздней субботней ночью.

Они медленно катили по улицам, опустив стекла и включив магнитолы на полную громкость. Они вопили и освистывали чужие запахи, одежду и музыкальные ритмы – а заодно и людей, идущих по тротуарам мимо восстановленных мельниц. И слова, которыми они осыпали этих прохожих, были такими же англосаксонскими, как их имена. Это здорово, говорил Франклин Луизе и Генри. Видели бы вы, как они драпают!

А когда глаза Луизы говорили Франклину, что она не понимает, почему это здорово, Франклин напоминал ей, что эти люди в Мертоне – непрошеные гости.

А когда глаза Генри говорили Франклину, что он не понимает, почему это здорово, Франклин напоминал ему то, о чем он уже знал: что Генри не настоящий мужик.

Высадив Санборна, Генри и его мать поехали дальше. Небо над ними изменилось – о чем Генри не стал сообщать матери, потому что все ее мысли были заняты Франклином и она бы его просто не услышала. С самого утра солнце закрывали толстые облака, но теперь крепкий ветер в вышине подхватил их под пушистое брюхо и быстро уволок в глубь материка, хотя, выйдя из машины, Генри не почувствовал даже слабого ветерка.

Интересно, подумал он, видит ли это Франклин из окна своей палаты.

Чернухи опять не было в каретной. Чтобы добраться до щеколды, ей пришлось отодвинуть в сторону три коробки с энциклопедиями Фанка и Уогналса, но саму щеколду она явно повернула без малейшего труда. Так же легко она справилась и с задней дверью, которая снова стояла открытой. Они не нашли на кухне ни Чернухи, ни четырех куриных грудок, которые мать Генри оставила размораживаться. Тогда они поднялись наверх по следам из целлофановых обрывков и обнаружили Чернуху в комнате Генри на его пуховом одеяле. Она спала, уютно свернувшись калачиком.

Но, едва заслышав их шаги, она подскочила с кровати и одним не очень грациозным прыжком перенеслась через всю комнату прямо Генри на грудь, а поскольку удержать летящую на тебя дворнягу – дело нелегкое, Генри попятился, наткнувшись на мать, и в результате они поймали ее оба, после чего Чернуха немедленно принялась вылизывать им щеки.

– Какая ласковая собака, – сказала мать Генри.

Чернуха кивнула и заулыбалась. Чтобы подкрепить мнение матери Генри о себе, она снова лизнула ее в лицо.

– …хоть она и съела наш ужин.

Чернуха повесила уши, выражая этим свою печаль.

Ну разве можно сердиться на такое милое животное? Этот вопрос они задали и отцу Генри, когда он пришел из библиотеки с намерением поужинать.

– Гм… – сказал он, раздумывая, можно ли сердиться на такое милое животное. Но когда это животное скачет вокруг тебя на задних лапах и изо всех сил старается показать, какое оно славное, и преданное, и доброе, и хорошее – а вдобавок еще и смешное, – на него и вправду невозможно сердиться.

– Поживем – увидим, – сказал он.

В этот раз на ужин у них был салат.

– Разве ты обычно не готовишь его вместе с жареной курицей? – спросил отец.

– Как вегетарианское блюдо он гораздо полезнее, – ответила мать.

И все это выглядело так нормально, так абсолютно нормально и абсолютно правильно! Словно Беда и не приходила к ним в дом и словно то, что на столе не было тарелки Франклина из лиможского фарфора, а за столом не было его самого, ровным счетом ничего не значило. И то, что тарелка Луизы из лиможского фарфора стояла пустая, а за столом не было и ее, тоже ничего не значило.

Но в наступившем вскоре молчании, которое нарушалось только звяканьем вилок о тарелки, Генри вспомнил, что Беда все же пришла. Как он мог забыть об этом, даже на минутку? Но потом он подумал: как хорошо было забыть об этом хотя бы на минутку! А потом так запутался, что просто ел кружочки желтого болгарского перца и старался вовсе ни о чем не думать.

В этот вечер Чернуха поднялась наверх вместе с Генри и легла спать на его кровати, поскольку она уже привыкла к пуховому одеялу. Генри решил, что это не страшно: со вчерашнего дня порезы на ее морде успели покрыться корочками и больше не кровили. Однако спать с Чернухой на одной кровати было делом нелегким. Она сопела, пыхтела и брыкалась, а временами даже взлаивала во сне. Четыре раза она просыпалась, чтобы поправить себе постель, и с этой целью подолгу скребла одеяло когтями. Дважды она падала на пол и оба раза подходила лизнуть Генри в лицо, чтобы он не волновался – с ней, мол, все в порядке, все тип-топ.

Пока это продолжалось, Генри лежал и смотрел на облака, чуть подсвеченные луной с обратной стороны. Ни одной звезды он не видел, но бледный лунный свет серебрил его подоконник до тех пор, пока облака не сгустились и не закрыли луну полностью.

Утром море было зеленое, взъерошенное и неприветливое. Облака все еще бежали быстро, но ветер перебрался с поднебесья вниз и, срывая с волн пену, зашвыривал ее далеко на берег. Когда Генри с Чернухой спустились в бухту, чтобы привязать каяк повыше, их осы́пало солеными брызгами.

В этот день отец снова решил остаться дома, и в школу Генри снова повезла мать.

По дороге они заехали в больницу. Франклин не шевелился. Мать взяла его за руку и подержала, но рука была совсем вялая. Неопределенная активность.

Все такое белое, подумал Генри. Постель. Повязка на культе Франклина, сложенная треугольниками, как полотняная салфетка. И кожа самого Франклина – белая. Как будто он никогда не выходил на солнце, никогда не бегал с мячом по полю.

Мать Генри высадила его у школы Уитьера.

На американской истории они по-прежнему изучали труды отважных первооткрывателей Льюиса и Кларка.

На литературе читали пролог к «Кентерберийским рассказам»[7], пытаясь запомнить отличительные черты каждого паломника – а компания там собралась немалая.

На биологии смотрели черно-белый фильм о миграциях морских черепах.

Морских черепах!

На обществознании проходили, по какому принципу штаты делятся на избирательные округа.

– Слушай, Санборн, – сказал Генри на перемене в столовой, – тебе не кажется, что то, чему нас учат, никому не нужно?

Санборн принялся за сэндвич с жареной курицей. Генри следил за ним голодными глазами.

– А ты только что догадался? – спросил Санборн.

– Да нет, правда. В смысле, не нужно по-настоящему.

Санборн откусил от своего сэндвича еще кусок. Генри потыкал пальцем в свой – с копченой колбасой и зеленым салатом.

– Зачем так обобщать, Генри? Побереги свою нервную систему. Кроме того, я не сказал бы, что все это совсем уж ни к чему. Кстати, ты не знал, что жареная курица гораздо вкуснее копченой колбасы?

– По-твоему, если человек разбирается в миграциях морских черепах, то он достоин большего уважения?

– Если бы Льюис и Кларк не открыли того, что они открыли… Ну, не знаю, мы бы тогда все жили на восточном побережье.

А если бы Чосер не написал «Кентерберийские рассказы», на свете было бы одной хорошей книжкой меньше… и нечего корчить такую рожу. Ты знаешь, что она хорошая, – даже когда ее читает Делдерфилд. А если бы морские черепахи не мигрировали…

– Да. Тогда что?

– Тогда мир был бы беднее, а значит, и от миграций есть польза. Особенно для морских черепах. – Санборн доел сэндвич с жареной курицей и облизал испачканные майонезом пальцы.

– Особенно для черепах?

Санборн кивнул.

– Ага. Особенно для них.

– Знаешь что, Санборн? Ты уникум.

Санборн встал и широко распростер руки.

– Я подлинное чудо природы, – провозгласил он.

Генри запустил в него остатком своего сэндвича с колбасой, за что его обложил сначала сам Санборн, потом тренер Сантори, который был сильно не в духе – это объяснялось тем, что он сегодня дежурил по столовой, – а потом снова Санборн.

Когда он наконец добрался домой после тренировки по гребле – и после очередного выговора от безупречного рулевого Брэндона Шерингема, и после восьми кругов босиком, назначенных ему тренером Сантори за то, что он бросался едой в столовой, – зеленое море разошлось не на шутку. Генри привязал каяк еще выше – Чернуха кинула на волны только один взгляд и отказалась спуститься в бухту вместе с ним. Море так жадно лизало песок, будто задумало проглотить весь Кейп-Энн[8].

Весь остаток дня ветер крепчал и крепчал – он свирепо выл за стенами дома, и под его натиском содрогались старые дубовые балки, помнящие не один ураган. Чернуха свернулась на одеяле в тугой клубок и следила за окном широко раскрытыми глазами. Она поскуливала, когда ветер завывал особенно громко, и подняла голову, когда в стекло хлестнули первые струи дождя, такого сильного, что в комнате сразу стемнело, как будто уже наступила ночь – а может, она и впрямь уже наступила.

За ужином – Чернуха забилась под стол и сидела там съежившись – мать Генри решила не ездить к Франклину в больницу. Вместо этого они с Генри вышли посмотреть на шторм. Но к этому времени дождь сменился градом, который сек им лица, и разглядеть что-нибудь было трудно. Мать Генри посветила фонариком за черные утесы, и они увидели, что там, где раньше белел песок, теперь катятся волны. Неужто от их бухты ничего не осталось? Темнота, град и беснующийся ветер мешали понять, так это или нет.

Скоро они вернулись в дом. Чернуха ждала их на кухне с поджатым хвостом, а уши ее выглядели так, словно кто-то потянул их вниз и связал под подбородком. Она тявкнула, когда замигал свет, и тявкнула еще раз, когда он погас совсем.

Впервые на памяти Генри в их доме воцарился такой непроглядный мрак.

Он помог родителям найти свечи и зажечь их. Потом они окликнули Луизу, и в ответ она крикнула им сверху, что с ней все в порядке и пусть ее оставят в покое. Тогда они пошли и сели в северной гостиной. Дождь заливал окна, низвергаясь по ним сплошными каскадами. Вой ветра приходилось перекрикивать, а дом под напором воды сотрясался так, будто к ливню добавились еще и волны, перехлестывающие через береговые утесы.

Они стали играть в «скрэбл», хотя при свечах это было непросто. Вдобавок эту игру любили только мать Генри и Франклин: она – потому, что очень хорошо в нее играла, а он – потому, что мог язвить при каждом удобном случае.

– К-А-Т-А-С-Т-Р-О-Ф-А, – произнесла она по буквам, аккуратно выстраивая все фишки. – И с утроением.

Отец Генри вздохнул.

Чернуха заскулила.

Генри поднес одну из своих фишек к свече, чтобы разглядеть получше.

Вдруг все умолкло; потом ветер снова отчаянно взвыл снаружи и горестно застонал в трубах, будто заблудился там и не мог выбраться.

– Хватит на сегодня, – сказала мать и взяла из руки Генри фишку.

Генри захватил свечу и пошел наверх делать уроки. Чернуха потрусила за ним. В коридоре и даже на лестнице она то и дело забегала вперед и хлопалась пузом вверх, мешая Генри идти, так что в конце концов ему пришлось поставить свечу на полку с китайским фарфором и взять ее на руки. Он положил ее на одеяло – она тут же заскребла его всеми ногами разом в отчаянной попытке закопаться поглубже – и вернулся за свечой. Но едва он сел за стол, Чернуха соскочила с кровати и улеглась у его ног, которые он с удовольствием подсунул под ее теплое туловище.

Он принялся за уроки. Но мерцающая свеча вызвала из небытия множество новых теней – они толпились по углам и действовали ему на нервы, а разве можно решать алгебраические уравнения, когда тебе действуют на нервы, пусть даже слегка?

И особенно трудно решать алгебраические уравнения, если ты уверен, что пользы от них еще меньше, чем от пролога к «Кентерберийским рассказам» – который Генри должен был досконально изучить вплоть до слов «Теперь, когда я рассказал вам кратко, / Не соблюдая должного порядка, / Про их наряд и званье…»[9] (не у каждого хватит духу на такое заявление, сказал Генри Чернухе, поскольку до этого Чосер уже написал несколько сотен строк и уж что-что, а краткость в его поэме и не ночевала).

Так что Генри попробовал позвонить Санборну – хоть задачки вместе одолеть, – но телефон тоже не работал.

Ослепительные молнии во все небо. Гром над морем, заглушающий даже грохот прибоя.

Генри отложил карандаш и выглянул во тьму, где бушевал всемирный потоп.

– Пойдем спать, что ли, – сказал он.

Чернуха выскочила из-под стола и запрыгнула обратно на одеяло. Покопалась в нем и плюхнулась на бок.

Генри разделся и задул свечу. Но прежде чем лечь в постель, он еще раз выглянул в окно, а потом подошел к застекленным дверям и всмотрелся сквозь них в темноту. Дождь лупил по каменному балкону, а дальше были только скалы и море.

Он взялся за дверную ручку.

Снова молния, на миг выбелившая стекло. Поскуливание испуганной Чернухи. Рык грома, такой оглушительный, что Генри почувствовал, как завибрировали половицы под его босыми ногами.

Он отпустил ручку. Поежился, залез в кровать и натянул на себя одеяло – вернее, ту его часть, которая не была занята Чернухой. И снова поежился.

Лежа в постели, Генри размышлял, что стало бы с чосеровскими паломниками, если бы по пути в Кентербери на них обрушилась такая буря. А как подействовали бы громы и молнии такой мощи на Льюиса и Кларка? Повернули бы они вспять, чтобы укрыться в Сент-Луисе[10]?

И куда деваются во время штормов морские черепахи? Как они уберегают от Беды свои драгоценные панцири?

Опять молния, и тут же гром. Совсем близко.

Генри встал. Чернуха подняла голову и навострила уши. Генри пересек комнату, одним рывком распахнул застекленные двери и вышел на каменный балкон.

Там и вправду творилось что-то невообразимое, но при этом было теплее, чем он ожидал. Град кончился, но дождь лил с такой силой, что буквально за пару секунд промочил его до нитки. Он раскинул руки в стороны – сделать это оказалось нелегко из-за сумасшедшего ветра – и ощутил, как на него и на дом давит вся земная атмосфера. Он даже пошатнулся, но тем не менее шагнул к краю балкона и посмотрел вниз. Высокие буруны кидались на берег как самоубийцы.

И на всем этом просторе, во всей этой бушующей тьме Генри был совершенно один – пока Чернуха не подошла и не встала рядом, тихонько прислонившись к его мокрым ногам.

Она слабо поскуливала.

Генри нагнулся и почесал ее за мгновенно вымокшими ушами. Они вместе смотрели, как шторм терзает ночь, смотрели даже тогда, когда град снова начал колоть их ледяными иголками, – и в конце концов Чернуха стала поскуливать уже не так слабо. Тогда они вернулись обратно в комнату и закрыли балконные двери. Генри принес из ванной полотенце и вытер Чернуху – хотя до этого она уже успела отряхнуться и забрызгать водой все вокруг, – а потом вытерся сам, хотя и не успел вовремя сообразить, что другого полотенца у него нет, а это теперь не просто мокрое, но еще и псивое.

В эту ночь Генри с Чернухой спали крепко, тесно прижавшись друг к дружке, а шторм за окном продолжал буянить, скрежетать зубами и бросаться на все, что мог сдвинуть с места, – включая каяк, который он сорвал с привязи, оттащил от берега и швырял по волнам до тех пор, пока тот не ускользнул в морскую глубь, где царили тишина и покой.

К утру непогода улеглась, и небо окрасилось в матово-голубой цвет. Чернуха соскочила с отсыревшего одеяла, готовая к прогулке, и Генри тоже привел себя в готовность, найдя чистое полотенце и приняв душ. Пока он сушил на балконе волосы, Чернуха сидела рядом. Казалось, что они перенеслись на другую планету: море синело по-весеннему, а высокие утесы подсыхали на утреннем солнце. Повсюду реяли чайки, пронзительно крича над тем, что буря подняла с морского дна. Горизонт был словно проведен по линейке.

Когда Генри с Чернухой спустились вниз, они не застали на кухне матери Генри. Похоже, ее вообще не было дома. Генри вышел и заглянул в каретную – БМВ и «фиат» стояли на месте.

Наконец он отыскал мать на заднем дворе, на тропинке, ведущей в Бухту спасения. Она просто куда-то смотрела, и когда Генри с Чернухой подошли к ней, они поняли, куда.

Почти весь пляж в бухте исчез. С ближней стороны его завалило черными камнями, рухнувшими с берега. Между ними и дальним краем бухты уцелела только маленькая песчаная полоска.

А на дальнем краю высился скелет старого разбитого корабля – его корпус и палуба.

Волнение на море еще не совсем стихло, поэтому Чернуха не пошла вниз, но Генри с матерью спустились в преобразившуюся бухту и перелезли через каменную баррикаду. Большая часть корабельного хребта и ребер по-прежнему оставалась погребенной, но его бимсы были на виду – кривые и покоробленные, они нависали над песком среди ошметков палубного настила. Форштевень корабля отломился и лежал рядом, а корму разнесло в щепки, но в остальном его каркас более или менее сохранился. Внутри его грудной клетки торчали из песка отдельные доски, бочарная клепка и пеньки двух толстых мачт, все в темных комьях водорослей.

Генри потрогал конец одного шпангоута. Он был обугленный – да и другие шпангоуты тоже. Пламя облизало по краям и доски палубы.

– Надо же, – сказала мать Генри. – Сколько он тут лежал? А мы и не знали.

Генри ступил внутрь каркаса – «Осторожно, – сказала его мать, – не напорись там на что-нибудь» – и потыкал песок ногой, проверяя, можно ли освободить все судно целиком. Однако песок был совсем твердый, как будто спекшийся. Своими силами тут не обойдешься, подумал Генри и решил хотя бы очистить от водорослей кусок обшивки, прибитый к шпангоутам. Но даже это оказалось непросто, потому что ветер накидал на него водоросли огромными горстями и завязал их в узлы. Генри упорно дергал один большой клубок, пока он не поддался; в этот момент что-то лязгнуло, и под травой мелькнул черный металл.

– Эй, смотрите! – крикнул он, и его мать с Чернухой, которая не усидела наверху одна, подошли к нему. Чернуха сунула нос в траву и боязливо принюхалась, подрагивая от напряжения, готовая в случае чего сразу же задать стрекача.

Генри продолжал распутывать водоросли, и из-под них мало-помалу показался бок черного металлического звена, потом еще звенья, а потом что-то вроде истлевшего обруча, который когда-то, по-видимому, открывался и закрывался. Генри окинул массивную доску взглядом из конца в конец. Клубки водорослей висели на ней через равные промежутки, все на одной высоте – они явно обмотались вокруг таких же звеньев с обручами, накрепко приделанных к дереву.

– Цепи, – сказал Генри. – Наверно, для груза в трюме. Может, они скотину перевозили. Коров или овец.

Мать взяла обруч и взвесила на руке – очевидно, он оказался тяжелее, чем она думала.

– Нет, – сказала она, – овцы были бы в загонах. А коровам цепи не нужны, достаточно веревок.

Из-под ее пальцев осыпались ржавые хлопья. И тут она вдруг выронила обруч, который ощупывала.

Генри снова посмотрел на цепь. Прикинул размер обруча и подумал, что́ он мог охватывать, что́ мог удерживать в темном, затхлом трюме этого корабля.

Чернуха попятилась.

У Генри перехватило горло.

Он оглянулся на дом. В окне библиотеки стоял отец и смотрел вниз, на них. Смотрел, подняв руки к лицу.

Она подарила ему сборник стихов Китса. Осенью надо читать Китса, сказала она. Так он и делал – поздно вечером, когда его брат уже засыпал. Он прятал Китса глубоко в своем сердце.

«И нет счастливей на земле удела, чем встретить милый взгляд наедине»[11], – шептал он в темноту.

Но отец смотрел на него так, будто обо всем знал. «Помни: прежде чем стать американцем, ты был камбоджийцем», – сказал он ему. Лицо его было сурово. И теперь, когда они выходили на стройку после школы, отцу помогал брат – даже на тех работах, для которых был еще слишком мал.

А он работал один. С Китсом, спрятанным глубоко в сердце.

С ним – и с ней.

5.

Мистер Чарльз Эдвард Черчилль, адвокат Смитов, посоветовал им не трогать корабль до тех пор, пока он не выяснит, можно ли считать его их законной собственностью. Хотя останки судна, безусловно, находятся в границах частных владений Смитов, власти штата Массачусетс могут иметь преимущественное право на находки исторического характера, аннулирующее любые аналогичные права отдельных лиц (мистер Черчилль всегда выражался подобным образом). Скорее всего, ему потребуется ознакомиться с соответствующими постановлениями местных органов и, конечно же, подробно изучить федеральное законодательство. Так что Смитам, повторил он, не следует распространять какую бы то ни было информацию об этой находке, пока он не закончит свои изыскания, – хотя к тому моменту, как миссис Смит передала это предостережение своему сыну, он уже успел рассказать о случившемся всей школе Уитьера и мистер Дисалва пришел в такой раж, что начал планировать масштабную экспедицию в Бухту спасения.

Эта находка, заявил он, возможно, объяснит само название бухты.

– Нам понадобятся специалисты по американскому судоходству раннего периода, – сказал он. И, наверное, именно его звонок в Историческое общество Блайтбери-на-море стал причиной того, что председатель оного мистер Кавендиш, его пресс-секретарь миссис Лодж и библиотекарь миссис Темплтон появились у дома Смитов в первый же день после шторма – правда, уже под вечер. Генри с Чернухой отвели их в бухту – при этом Генри держал Чернуху за ошейник, поскольку миссис Темплтон не любила собак и решительно не могла понять, почему эту собаку, на редкость безобразную и неугомонную, не посадили в клетку, – и хотя все члены исторического общества были весьма недовольны крутизной спуска, при виде торчащих из песка ребер корабля они ахнули от изумления и восторга. Они объявили, что это просто потрясающее зрелище.

Возможно, именно миссис Лодж как пресс-секретарь Общества позвонила после этого визита в «Блайтбери кроникл». На следующее утро репортер из газеты подкатил к дому Смитов как раз тогда, когда мать Генри выезжала из каретной, чтобы отвезти сына в школу. Репортер затормозил перед ними, но миссис Смит проявила твердость. Нет, она не даст ему интервью. Нет, ему нельзя спуститься в бухту и сделать парочку фотографий. Нет, он не услышит от нее никаких комментариев, и вообще, не будет ли он так добр уехать – разве ему не ясно, что они очень заняты?

– Этот корабль – исключительно важная историческая находка, – возразил репортер. – Вам не кажется, что ваш долг…

– Нет, не кажется, – ответила миссис Смит. – Может быть, хватит лезть в чужие дела?

Она подняла стекло, дождалась, пока репортер освободит им дорогу, и поехала с Генри в школу. Но, судя по фотографии разбитого корабля, появившейся на первой странице «Блайтбери кроникл» на следующий день, репортер не согласился с тем, что ему хватит лезть в чужие дела.

– Очевидно, он подождал, пока мы уедем, а потом вернулся и спустился в бухту, – сказала мать Генри за ужином.

– Наверное, так и было, – согласился отец.

– А ты никого не видел?

– Ни души, – сказал отец.

Мать Генри вздохнула.

Генри молча ел свою котлету из свежей трески – свежей, потому что она плавала у Кейп-Энна еще сегодня утром, когда Генри сидел на уроке литературы и пытался понять, зачем этот тупой Чосер сначала написал про своего тупого рыцаря, что он был доблестен во брани, а потом – что он бранью уст своих не осквернял. Обычно Генри съедал две, а то и три котлеты из свежей трески, но в этот раз мать Генри оставила рыбу ровно на одну минутку, а Чернуха ее учуяла, так что все они сидели на урезанном рационе.

– Неужели ты не заметил, что вокруг нашего дома кто-то бродит? – спросила мать Генри.

Отец не ответил.

Мать Генри выразила удивление тем, что Чернуха не подала голос – какой, скажите на милость, прок от собаки, которая не способна даже отогнать от дома незваных гостей?

Чернуха, плотно поужинавшая свежей треской, лежала под столом и тоже ничего не ответила.

Увидев в «Блайтбери кроникл» фотографию корабля, мистер Чарльз Эдвард Черчилль был крайне раздосадован. В тот же вечер он приехал к Смитам и выразил свое недовольство тем, что они не вняли его совету и подняли вокруг своей находки шумиху («Мы не поднимали никакой шумихи», – возразила мать Генри), да еще допустили в бухту посторонних лиц. Ему очень хотелось бы, сказал мистер Черчилль, чтобы в другом вопросе, которым он занимается как их адвокат, они проявили больше осмотрительности.

– В другом вопросе? – удивился отец Генри.

Мать Генри тихонько кашлянула.

– Я имею в виду предварительное слушание по делу Чэй Чуана, – пояснил мистер Черчилль.

– Ах да, – сказал отец. – Конечно.

– Вы понимаете, что вам всем следует явиться на заседание, – добавил мистер Черчилль.

– Следует явиться нам всем без исключения? – переспросил отец.

Мистер Черчилль кивнул с чрезвычайно важным видом.

– Я бы взял на себя смелость утверждать, что явка обязательна, – сказал он.

– Луиза ни за что не пойдет, – сказал Генри.

– Значит, Луизу нужно переубедить, потому что она должна пойти, – ответил мистер Черчилль.

– Она и из комнаты-то почти не выходит, – сказал Генри. Он не стал говорить, что его отец теперь тоже безвылазно сидит дома.

Мистер Черчилль покачал головой.

– Судья должен увидеть семью, которую с вопиющим бессердечием обрекли на вечную скорбь, – сказал он. – Пойти надо всем.

– Нет, не на вечную, – возразила мать Генри. – Франклин поправится.

Мистер Черчилль наклонил голову в знак согласия, но Генри видел, что он совершенно не верит в то, что Франклин поправится. Генри очень захотелось врезать ему по брыластой физиономии.

– И тем не менее, – повторил мистер Черчилль, – на заседании должны быть вы все. Включая Луизу.

Так что полторы недели спустя родители Генри и Луиза сели в БМВ. Воющую Чернуху привязали в каретной к верстаку. Генри надеялся, что, пока она будет разбираться с веревкой, он успеет подпереть двери каретной тремя мешками сухого цемента и залезть в машину. Когда они выедут на шоссе, Чернуха, скорее всего, уже будет сидеть под дверьми каретной и обдумывать свои дальнейшие действия. Черный ход в доме они оставили открытым, потому что, если Чернухе не дать войти этим путем, она постарается найти другой – например, через витражные окна, – и это обойдется им дороже.

Под отчаянные собачьи завывания они выехали со двора и покатили по аллее мимо бухты. Генри посмотрел вниз, на остов разбитого корабля – он подсох на солнце и покрылся белыми соляными полосками. Члены Исторического общества Блайтбери уже как следует с ним повозились и откопали почти весь килевой брус, с десяток рыжих обручей от бочек, пять абордажных сабель (места, где их обнаружили, были помечены, но сами сабли мистер Кавендиш забрал с собой, поскольку мистер Смит ему разрешил – а мнения Генри почему-то не спросили) и два длинных дула от маленьких пушек. Толстую доску с привинченными к ней цепями и обручами тоже полностью очистили от водорослей.

Генри приложил руку к шее и содрогнулся.

Он скучал по своему каяку. В это зеленое апрельское утро он хотел бы спустить его на воду под шорох волн, набегающих на берег, каждая с горсткой песка, который море раньше слизало оттуда. Хотел бы почувствовать под собой дыхание моря – чтобы волны, каяк и его тело снова покачивались как одно целое.

Но вместо этого он сидел в машине, где царило молчание, одетый как на проповедь отца Бревуда. Вместо этого он ехал в потоке других машин в Манчестерский дворец правосудия, на предварительное слушание дела Чэй Чуана. Его отец в переднем пассажирском кресле смотрел в окно невидящим взглядом. Луиза рядом с Генри вся вжалась в сиденье и уже тихо плакала.

Как он хотел бы очутиться в каяке!

Мистер Черчилль встретил их в вестибюле Дворца правосудия и проводил к обшитой панелями комнате для ожидания, где было одно-единственное высокое окно. Старших Смитов он пригласил в эту комнату, а Генри с Луизой попросил несколько минут подождать снаружи. И закрыл за собой дверь.

Луиза присела на скамью у стены, Генри устроился рядом. Она все еще продолжала беззвучно плакать – наверно, подумал Генри, мистер Черчилль будет доволен впечатлением, которое она произведет на судей. Он хотел было взять Луизу за руку, но она резко отдернула ее и крепко обхватила себя руками.

Генри поглядел на свою сгорбленную, напряженную сестру, и у него чуть не остановилось сердце. Он сам чуть не заплакал. Но вместо этого наклонился к ней.

– Помнишь, как мы смотрели «Волшебника из страны Оз»? – спросил он.

Луиза удивленно подняла голову.

– Когда появлялась Злая Волшебница, я брал тебя за руку, и мы прятались под одеяло, которое натянули между двумя креслами. Помнишь? И ждали там, когда музыка сменится. А когда она менялась, это значило, что Дороти и Тотошка снова вышли на дорогу из желтого кирпича, и мы спокойно вылезали обратно из нашей крепости.

Луиза кивнула и даже почти улыбнулась.

– И тогда мы говорили…

– Оз, – закончил Генри.

– Оз, – повторила Луиза. – Потому что все снова было в порядке.

– Хоть мы и знали, что опять спрячемся под одеяло, когда опять появится Злая Волшебница.

– Но пока этого не случилось, можно было не волноваться, – сказала Луиза.

Генри протянул ей руку. Луиза посмотрела вниз и взяла ее.

– Скажи мне, когда можно будет сказать «Оз», – попросила она.

– Ладно.

И они прижались друг к другу.

Так их и застал мистер Черчилль и был явно разочарован: Луиза больше не плакала. Он провел обоих в маленькую комнату для ожидания, и они сели за гладкий стол напротив своих родителей.

– Итак, – сказал мистер Черчилль, – давайте поговорим о том, что от вас требуется. Это предварительное слушание. На нем судья должен будет решить, достаточно ли у него оснований для того, чтобы отдать Чэй Чуана под суд по обвинению в нападении с отягчающими обстоятельствами, повлекшем за собой тяжкие телесные повреждения, и в том, что он скрылся с места происшествия, не оказав помощи потерпевшему. Скорее всего, слушание будет кратким, поскольку ни одна из сторон не оспаривает факты. И тем не менее, важно, чтобы вы как семья повлияли на судью и склонили его симпатии на сторону обвинения. Для этого вам следует…

И мистер Черчилль объяснил, как Смитам следует себя вести, чтобы повлиять на судью и склонить его симпатии на сторону обвинения. Они должны быть Скорбящей Семьей, сказал он.

К концу этого объяснения Генри снова захотелось врезать ему по брыластой физиономии.

Мистер Черчилль посмотрел на часы.

– Есть вопросы? Нет? Тогда, пожалуй, пойдемте.

И они пошли.

В зале суда пахло примерно так же, как в епископальной церкви Святой Анны, – не хватало только запаха восковых свечей. Лакированное дерево, слегка потертые кресла, и все пропитано духом благоговения и официальности. Генри опустился на сиденье, как воскресным утром. Если не считать одного из двух представителей полицейского корпуса Блайтбери-на-море, репортера из «Блайтбери кроникл», доктора Джайлза, который кивнул им, и мистера Шерингема – директора школы Лонгфелло и отца безупречного рулевого Брэндона Шерингема, о чем ярко свидетельствовал его выдающийся нос, – зал был почти пуст. Опять же, как церковь Святой Анны.

Потом вошли Чуаны в сопровождении своего адвоката.

Они сели в противоположной части зала. Миссис Чуан была крошечная и шла как осторожная птица, мелкими шажками и глядя в пол, точно притворяясь, что вокруг ничего нет. Мистер Чуан тоже не отличался высоким ростом, но руки у него были толщиной с телеграфный столб – в чем мог убедиться каждый, поскольку они далеко торчали из рукавов пиджака, явно с чужого плеча. Он переступил порог зала следом за миссис Чуан и при виде полицейского взял жену за локоть.

Чуаны не смотрели на Смитов. А Генри не мог отвести от них глаз.

Чуаны сели – всё так же осторожно, – и тут открылась одна из дверей в переднем конце зала, и у миссис Чуан вырвался короткий вскрик. Она заглушила его, уткнувшись лицом в плечо мужа. В зал вошел Чэй Чуан, а за ним – пристав и полицейский. Чэй был одет в ужасную оранжевую робу, которая была ему велика. Он шел, опустив голову. На руках у него блестели наручники.

Генри поглядел на Луизу – казалось, она вот-вот разрыдается в голос. На радость мистеру Черчиллю, подумал он.

Адвокат Чэй Чуана оставил его родителей и подошел к нему. Он отвел его к столику для обвиняемого, и оба сели. Чэй вытянул руки, и полицейский снял с него наручники, а потом отошел обратно к двери и встал там, выпрямившись и положив ладонь на внушительный револьвер, пристегнутый к поясу, – видимо, он был готов ко всяким неожиданностям. Затем появился обвинитель – он кивнул Смитам и перекинулся двумя словами с мистером Черчиллем. Потом сел и начал раскладывать перед собой бумаги.

Чэй Чуан потирал запястья.

Ну прямо как в прологе «Кентерберийских рассказов», подумал Генри. Люди возникают в зале один за другим, как у Чосера, который обещает познакомить читателя с каждым из паломников: «Мне кажется, что было бы уместно вам рассказать все то, что мне известно», – ничем не выдавая, что для этого ему понадобится несколько сот строчек. Только тут Генри сам был одним из паломников.

И все было всерьез.

Когда обвинитель разложил все свои бумаги, в зале настала тишина. В следующие пять минут – еще недавно Франклин запросто пробегал за это время целую милю, а то и больше, – никто не шелохнулся. Все будто затаили дыхание. Даже Луиза. Сейчас начнется брань, подумал Генри.

Так что, когда наконец вошел судья («Прошу встать», – выкликнул пристав), Генри почувствовал облегчение. Пролог кончился. Теперь надо только сыграть роль Скорбящего Брата – и можно будет отправляться домой.

– Предварительное слушание по делу Чэй Чуана, обвиняемого в том, что он нанес тяжкие телесные повреждения Франклину Смиту и скрылся с места происшествия, объявляю открытым, – провозгласил судья. – Мистер Куинси, пожалуйста, вызовите вашего первого свидетеля.

Мистер Куинси назвал имя, и на свидетельское место вышел полицейский из Блайтбери-на-море. Он поднял руку, принес присягу, сел и рассказал то, что всем в зале было уже известно. Как он увидел Чэй Чуана, который бежал по улице и махал руками, чтобы привлечь его внимание. Как Чэй Чуан показался ему очень возбужденным. Как Чэй сообщил ему, что случилась авария, что он задремал за рулем своего пикапа и сшиб человека, бегущего по обочине. Как он, полицейский, усадил Чэй Чуана в патрульную машину и как они вернулись на место происшествия, где лежал Франклин Смит, в одиночестве и без сознания. Как он вызвал скорую помощь, а пока они ждали, старался с помощью обвиняемого остановить кровотечение. Как через шесть минут приехали врачи и забрали Франклина, после чего он, полицейский, зачитал Чэй Чуану его права и взял Чэй Чуана под арест на основании его признания в том, что он сбил потерпевшего. Как он отвез обвиняемого в полицейский участок Блайтбери, откуда тот позвонил родным. Как на следующее утро в присутствии адвоката Чэй Чуан сделал официальное заявление, признав, что сбил потерпевшего, заснув за рулем автомобиля, в котором ехал один, без спутников, к себе домой в Мертон.

– Можете ли вы представить копию заявления, сделанного мистером Чуаном? – спросил судья.

Полицейский вынул из папки копию заявления.

– Отдайте ее приставу, пожалуйста. Мистер Чуан, я прошу вас прочесть этот документ, чтобы убедиться в его полном соответствии заявлению, сделанному вами в то утро. Если всё в порядке, прошу вас и мистера Джаконду подписать его.

Пристав передал бумагу Чэю, а тот положил ее перед собой на стол. Они с адвокатом медленно прочли ее, и Чэй кивнул.

Мистер Джаконда протянул ему ручку, и он подписал бумагу.

Потом мистер Джаконда поставил свою подпись. Пристав взял заявление и отдал судье.

– Есть ли еще вопросы у обвинения к этому свидетелю? – спросил судья.

– Нет, ваша честь.

– Тогда спрашивайте вы, мистер Джаконда.

Мистер Джаконда встал – оказавшись ненамного выше себя сидящего. Он был коротышка, но держался так, что никто не посмел бы сказать ему это в лицо.

Он подошел к полицейскому на свидетельском месте и остановился рядом с ним, повернувшись к Чэю.

– Привлекался ли Чэй Чуан к ответственности раньше, по другим поводам?

– Нет.

– Зафиксированы ли с его стороны дорожные нарушения?

– Нет.

– Превышение скорости? Неправильная парковка?

– Нет.

– Штрафы за неисправные габаритные огни?

– Нет.

– Стало быть, до этой аварии у органов правопорядка штата Массачусетс не было претензий к Чэй Чуану?

– Насколько я знаю, не было.

– В своем отчете вы указали, что, прибыв на место происшествия, обнаружили на руке Франклина Смита повязку. Из чего она была сделана?

– Из рубашки.

– Была ли на Чэй Чуане рубашка в ту ночь, когда вы его встретили?

– Нет.

– Можем ли мы заключить, что Чэй Чуан пытался перевязать рану потерпевшего?

– Так я и написал в отчете.

– Совершенно верно. Таким образом, Чэй Чуан наложил повязку, а затем отправился за помощью, привлек на улице ваше внимание и вернулся с вами к месту аварии. Как вы считаете, можно ли после этого обвинять его в том, что он скрылся с места происшествия?

– Возражаю, – подал голос мистер Куинси. – Защита просит свидетеля дать юридическое заключение.

– Я переформулирую вопрос. Можно ли сказать, что лицо, обвиняемое в побеге с места происшествия, как правило, пытается скрыть свою причастность к случившемуся?

– Как правило, это так.

– Позволяют ли действия мистера Чуана в ту ночь заключить, что он пытался скрыть свою причастность к аварии?

– По-моему, нет.

– Вы показали, что Чэй Чуан был арестован после того, как признался, что сбил потерпевшего. Давайте уточним: вы услышали от него это признание до или после того, как зачитали ему его права?

– Он выпалил это, как только меня увидел.

– Значит, ответом на мой вопрос будет: до того, как вы зачитали ему права.

– Возражаю, – вмешался мистер Куинси. – Свидетель способен отвечать на вопросы самостоятельно, без любезных подсказок мистера Джаконды.

– Я повторю вопрос без подсказок. До или после?

– До.

– Благодарю вас.

Мистер Джаконда сел на свое место.

Следующим обвинитель вызвал доктора Джайлза, хотя по лицу судьи Генри уже видел, что решение принято. Ему нужны были только факты для передачи дела в суд, а их в достаточном количестве предоставил полицейский. Но судья, видимо, считал, что было бы уместно, если бы все свидетели рассказали то, что им известно.

Доктор Джайлз дал отчет о состоянии Франклина Смита: об ампутации его искалеченной левой руки на уровне плеча, о травме грудной клетки и коллапсе одного легкого и о повреждениях головного мозга, ставших причиной его неопределенной активности. Когда мистер Куинси спросил, можно ли считать эти повреждения необратимыми, доктор ответил, что с медицинской точки зрения это весьма вероятно, однако он хотел бы напомнить суду, что результаты обследований пока не позволяют прийти к окончательному выводу. Когда обвинитель спросил, находится ли жизнь Франклина Смита в опасности, доктор кивнул.

– Могли бы вы оценить его шансы на полное выздоровление, доктор?

Генри почувствовал, как напряглась рядом с ним Скорбящая Мать.

– Обычно пациенты, получившие такие травмы, как Франклин Смит, расстаются с жизнью в течение суток. В этом смысле данный случай уже исключителен. Кроме того, насколько мне известно, мистер Смит был прекрасным спортсменом. Это тоже добавляет ему шансов. Однако о полном выздоровлении я говорил бы с большой осторожностью.

– Спасибо, – сказал обвинитель.

– Есть ли вопросы у защиты? – спросил судья.

Мистер Джаконда снова встал.

– Вы сказали, доктор, что о полном выздоровлении вы говорили бы с большой осторожностью. Что это значит?

– Это значит, что нельзя заявлять с уверенностью, что у нас есть шансы добиться полного выздоровления.

– Но все-таки оно в принципе возможно?

Доктор Джайлз ненадолго задумался.

– Пожалуй, до известной степени я согласился бы с таким утверждением. Мне приходилось видеть всякие чудеса.

– Благодарю вас, доктор, – сказал Джаконда.

Доктор Джайлз вернулся на свое место в зале.

Чудеса, подумал Генри. Он видел всякие чудеса. Стало быть, он не верит, что Франклин поправится. Он считает, что Франклин умрет, просто не хочет этого говорить.

И только теперь в первый раз Генри по-настоящему спросил себя: неужели так оно и будет?

Это было прекрасно, как он и думал. Просто кататься вдвоем. Просто разговаривать. И даже смеяться. Это было так легко вечером, под темным небом – ни луны, ни звезд. Просто болтать.

Он в жизни бы не поверил, что такое может случиться. Она же из Блайтбери. Ну как в такое поверить?

Но ведь случилось же! И он рассказывал ей о себе то, в чем еще никогда никому не признавался. Что он обожает Китса. Что сам пишет стихи. Он сказал ей, что пишет стихи!

И когда он это сказал, она тронула его за руку, и он знал, что она улыбается.

Может быть, она тоже про это думала, надеялась? Надежда встрепенулась в его душе, как певчая птица.

И вдруг – человек, бегущий по обочине. Человек, который встретился с ним взглядом, отвел глаза, а потом снова посмотрел на него. С ненавистью.

Крик, потом еще один, и кровь. Откуда так много крови? И рука! Куда она делась? Рука!

Домой! Домой сейчас же! Ты слышишь? Беги!

Не смотри на это.

И потом, в одиночестве – запах крови.

Этот запах вернул ему память. Разве мог он его забыть? Как им тянуло с залитых солнцем полей – так пахло то, что лежало в полях. Как его крошечная мать пыталась закрыть ему глаза. Но она ничего не могла поделать с запахом и с жужжанием мух, которые жадно туда слетались.

Он лихорадочно перевязывал место, где была рука, а потом вдруг вспомнил другой звук – или услышал его сейчас? Стоны.

6.

На свидетельское место вышел мистер Шерингем. Он сел как директор – нога на ногу, сложив руки на колене. Наклонился, чтобы поправить отвороты брюк над своими черными носками. Потом распрямился и поправил свой желто-синий галстук.

И стал ждать вопросов мистера Куинси.

– Мистер Шерингем, вы работаете директором Подготовительной школы имени Генри Уодсворта Лонгфелло, расположенной в Блайтбери-на-море?

– Да.

– Вы знакомы как с Франклином Смитом, так и с Чэй Чуаном?

– Члены руководства и преподавательского состава школы имени Лонгфелло стараются знакомиться со всеми своими учениками.

– Прошу вас, мистер Шерингем, расскажите суду о том, как Чэй Чуан был принят в вашу школу.

– Чэй Чуан и его родители встретились со мной. Они объяснили, что образование, которое можно получить в бесплатной местной школе, представляется им недостаточным. Я описал семье Чуанов нашу программу, а также рассказал о наших богатых связях с колледжами и университетами. Все это им очень понравилось, и с осеннего семестра Чэй приступил к занятиям в десятом классе.

– Испытывал ли он какие-либо трудности, когда учился у вас в школе?

– Ко времени начала занятий он был на два года старше большинства своих одноклассников – так сложилась его судьба. Были и ожидаемые трудности, связанные с отличиями нашей программы от обычной. Мы опасались, что Чэю может помешать слабое знание языка, однако никто из учителей не отмечал, что в этом отношении ему требуется специальная помощь.

– А как насчет социальной адаптации, мистер Шерингем? Ведь биография Чэй Чуана совсем не похожа на биографии большинства ваших учеников.

– Вы правы, и это нас тоже немного беспокоило. К нам поступали сообщения о некоторых инцидентах…

Тут миссис Чуан наклонилась через перила к адвокату Чэя.

– …однако это объяснялось лишь естественным оживлением ребят в связи с тем, что у них появился новый товарищ. Все быстро успокоились, и Чэй стал полноправным членом нашего дружного коллектива.

– Однако в прошлом январе произошло более серьезное событие.

Мистер Шерингем кивнул.

– Да. В прошлом январе в раздевалке спортзала вспыхнула ссора, и Чэй Чуана с другим юношей пришлось разнимать.

– Этим юношей был Франклин Смит?

– Да.

– Что послужило причиной ссоры?

– У учеников школы Лонгфелло не принято ябедничать.

– Вы не проводили разбирательства?

– В этом не было нужды. Ребята пожали друг другу руки у меня в кабинете, и я счел инцидент исчерпанным.

– Вы и сейчас считаете, что он был исчерпан?

– Возражаю, – перебил адвокат Чэй Чуана. – Свидетель не должен высказывать свое мнение.

– Возражение принято, – согласился судья.

– Вы действительно считаете, что юноши расстались друзьями?

– Думать так было бы наивно, – сказал Шерингем. – Но они, безусловно, поняли, что́ диктует им кодекс поведения в Лонгфелло.

– Благодарю вас, – сказал обвинитель. – У меня больше нет вопросов.

К Шерингему подошел мистер Джаконда.

– Мистер Шерингем, вы ведь гордитесь своей школой и ее учениками?

– Да, горжусь.

– Не кажется ли вам удивительным, что Чэй Чуан, который провел бо́льшую часть своего детства в лагере беженцев в истерзанной войной стране и преодолел тысячи миль ради того, чтобы очутиться подальше от подобных лагерей, сумел поступить в такую престижную школу, как ваша, и добиться в ней хорошей успеваемости?

– Я полагаю, что многие ученики Лонгфелло способны удивлять.

– Но не находите ли вы еще более удивительным то, что в вашей школе добивается успехов юноша, лишенный всех преимуществ, которые выпали на долю остальных?

– Не вижу тут ничего особенно выдающегося. Многим из наших учеников приходится преодолевать отставание, чтобы проявить себя и преуспеть в Лонгфелло.

– То есть многие из ваших учеников были свидетелями расстрела своей сестры?

– Нет, но…

– А может быть, у них на глазах вооруженные люди забирали их брата?

– Нет.

– Или они тоже поневоле покидали родной дом без гроша в кармане и приезжали в чужую страну, не умея сказать ни слова на языке ее обитателей?

– Нет.

– Мистер Шерингем, когда Чэй пришел на уроки в первый раз, несколько учеников встретили его в вестибюле и стали что-то бессмысленно лопотать, прикидываясь, будто говорят на азиатском языке. Вы называете это естественным оживлением ребят в связи с тем, что у них появился новый товарищ?

– Мистеру Чуану, не знакомому с нашими традициями, это могло показаться более враждебным, чем было на самом деле.

– А уведомил ли вас кто-нибудь о том, что неделю спустя, пятнадцатого сентября прошлого года, шкафчик Чэй Чуана взломали?

– Да, меня поставили в известность об этом происшествии.

– Будьте так добры, сообщите суду, что случилось со всеми учебниками Чэя.

– Их обрызгали краской из распылителя.

– Красной краской, если говорить конкретнее. Как вы полагаете, почему был выбран именно этот цвет?

– Не знаю.

– А знаете ли вы, сколько стоит новый комплект учебников?

– Они довольно дорогие. Наверное, не меньше сотни долларов.

– Сто шестьдесят пять. Может быть, замену произвели за счет школы?

– Затраты на покупку учебников несут родители наших учеников.

– Немаленькие затраты, особенно если их удвоить, верно?

И все это тоже естественное оживление?

Мистер Куинси поднялся с места.

– Возражаю, ваша честь. Мало того что мистер Джаконда бестактен по отношению к свидетелю, он еще и задает ему посторонние вопросы.

– Ваша честь, мистер Куинси поднял тему отношений между моим клиентом и Франклином Смитом, дабы намекнуть, что их стычка как-то связана с несчастным случаем, который мы сегодня расследуем. Защита считает необходимым обрисовать атмосферу, которая сложилась в школе и, возможно, привела к вышеупомянутой стычке.

– Мистер Куинси, вы сами подняли тему, развиваемую защитой. Продолжайте, мистер Джаконда.

– Мистер Шерингем, считаете ли вы порчу учебников стоимостью в сто шестьдесят пять долларов свидетельством «естественного оживления» ваших учеников?

– В школах всегда проказничают, мистер Джаконда. Это говорит о буйной фантазии и кипучей энергии, которые свойственны молодежи.

– В октябрьском номере «Вестника Лонгфелло» была опубликована статья, направленная против камбоджийской иммиграции в Соединенные Штаты. – Мистер Джаконда подошел к своему столу и вынул из папки школьную газету. Затем снова повернулся к Шерингему. – На карикатуре изображен камбоджийский беженец, который сходит с корабля прямо в вестибюль Подготовительной школы имени Генри Лонгфелло. Вы видели эту карикатуру, или вам ее показать?

– Видел.

– Не угодно ли вам прокомментировать облик этого камбоджийского иммигранта?

– Мы стараемся привить всем учащимся школы Лонгфелло навыки ответственности и принципиальности. Мы также отмечаем высокую ценность свободы слова и свободы печати. Нам дорог этот союз свободы и ответственности.

– Вы полагаете, что карикатура, о которой идет речь, демонстрирует ответственность и принципиальность?

– Да, в сочетании со свободой.

– Сколько беженцев из Камбоджи учится сейчас в вашей школе?

– Персонаж на карикатуре – это собирательный образ, а не конкретный человек. Авторы ведут политическую дискуссию, отдельные личности здесь ни при чем.

– И это, очевидно, тоже проявление буйной фантазии и кипучей энергии, с которыми Чэй Чуана приглашают стать членом вашего дружного коллектива?

– Возражаю, – сказал мистер Куинси.

– Я снимаю последний вопрос. Мистер Шерингем, я привел несколько примеров того, как ваши ученики демонстрировали, говоря вашими словами, «естественное оживление». Но семья Чуанов восприняла это иначе – как намеренные оскорбления. У меня имеются записи о еще восьми аналогичных случаях. Сколько из них вы расследовали по просьбе Чэя и его родителей?

Шерингем разъединил сложенные на колене руки и снял одну ногу с другой.

– Простите?

– Сколько случаев нанесения Чэй Чуану намеренных оскорблений вы расследовали?

– Я читал отчеты о каждом из них и трижды беседовал с миссис Чуан. Языковой барьер помешал нам достичь какого-либо определенного результата. Однако я решительно не согласен с вашей характеристикой этих поступков как оскорблений.

– Что вы сделали, прочтя эти отчеты?

– Как всегда, присовокупил их к остальным бумагам.

– Но ваши действия в подобных случаях не всегда ограничиваются только этим. В прошлом феврале вам сообщили о другом оскорблении, нанесенном одной из ваших учениц.

Шерингем снова положил ногу на ногу.

– Луизе Смит, – продолжал Джаконда. – Ее шкафчик тоже взломали.

Шерингем кивнул.

– И испортили ей блузку. Правильно? Я хотел бы услышать от вас подтверждение.

– Да.

– Как именно испортили?

– Испачкали красной краской из распылителя.

– Прошу прощения, мистер Шерингем. Какого цвета была краска?

– Красная.

– Стоимость такой блузки – пятьдесят шесть долларов. Школа возместила этот ущерб, так?

– Да.

– После расследования вы обнаружили, что вина за этот поступок лежит на двух конкретных ученицах. Какова была ваша реакция?

– Случаи вандализма у нас крайне редки, и мы рассматриваем их как серьезное нарушение школьной этики. Обеих виновниц отстранили от учебы на пять дней, а их родных попросили скомпенсировать понесенные школой затраты.

– Как вы считаете, сопоставима ли ваша реакция на это происшествие с той, которая последовала с вашей стороны в ответ на порчу учебников Чэй Чуана в сентябре?

– Разные ученики и обстоятельства требуют разного подхода. При руководстве школой нельзя действовать по шаблону. Здесь нужны гибкость и понимание.

– Мистер Шерингем, какую сумму внесла семья Смитов на счет Подготовительной школы имени Генри Лонгфелло в прошлом году в качестве безвозмездной помощи?

– Простите?

– Я задал очень простой вопрос. Какую сумму внесла семья Смитов на счет вашей школы в прошлом году в качестве безвозмездной помощи?

– У меня нет с собой этих данных.

– А у меня есть, – сказал мистер Джаконда. Он вернулся к своему столу и открыл блокнот. Провел пальцем по странице и присвистнул. Не оборачиваясь, он спросил: – Похоже, Смиты не жалели денег на помощь вашей школе, верно?

– Они проявляли чрезвычайную щедрость в течение весьма продолжительного времени, и школа Лонгфелло считает их исключительно ценными членами местного общества.

Джаконда обернулся к директору.

– Более ценными, чем семья Чуанов?

Шерингем не ответил.

– Молчите? Ну что ж. Так не находите ли вы удивительным, мистер Шерингем, что ученик, который постоянно терпит оскорбления в вашей школе, делает все возможное, чтобы спасти другого ученика Лонгфелло, пострадавшего при аварии?

– Нет, не нахожу, – сказал Шерингем. – В нашей школе очень силен дух товарищества и взаимопомощи.

– Да ну? – удивился Джаконда. – Признаюсь честно: это самое удивительное заявление, которое я сегодня слышал.

– Возражаю, – сказал Куинси.

– Беру свои слова назад. Мистер Шерингем, удалось ли вам узнать, какова была причина стычки между Франклином Смитом и Чэй Чуаном?

– Нет.

– Вы даже и не пытались?

– Не пытался.

– Стало быть, вы не знаете, что Франклин Смит в компании еще четырех членов школьной команды по регби напал на Чэй Чуана в раздевалке спортзала?

– Я не обращаю внимания на слухи.

– То есть вы не знаете, что четверо игроков в регби прижали Чэй Чуана к шкафчикам, а Франклин Смит ударил его под дых, после чего давил ему предплечьем на горло, пока Чэй Чуан не потерял сознание?

– Я уже сказал вам, что не обращаю внимания на слухи.

– И что они бросили его одного, без сознания, на полу в раздевалке, даже не поинтересовавшись, насколько серьезно он пострадал? Должно быть, у вас очень своеобразное представление о том, что такое товарищество и взаимопомощь, мистер Шерингем. Большинство людей назвали бы это трусостью. – Мистер Джаконда посмотрел на директора долгим взглядом. Потом сказал: – Спасибо, мистер Шерингем, – и вернулся за свой стол.

Но Генри не сводил глаз с Шерингема. Он чувствовал руку Франклина у себя на горле. И слышал его голос. «Ты должен с ним разобраться. Ты можешь сам справиться с любой бедой. Ты должен отвести этого хмыря в уголок, где можно поговорить один на один».

«Настоящий мужик – это не про тебя».

Трусость?

Генри перевел дух и посмотрел на Луизу. Она закрыла лицо руками. Он услышал ее тихий стон – или ему только померещилось?

– Есть ли еще свидетели у защиты? – спросил судья.

Мистер Джаконда обернулся к Чуанам. Чуан-старший покачал головой, и Джаконда снова повернулся к судье.

– Сегодня нет, – сказал он.

Судья стал перекладывать бумаги на столе. У него их даже больше, чем у обвинителя, подумал Генри. Затем судья подписал две бумаги, потом третью, взглянул на свои часы и подписал четвертую.

Генри слышал, как тикают большие часы на задней стене. Странно, подумал он, почему я не замечал этого раньше? Луиза рядом с ним вроде бы немного успокоилась и взяла его за руку. Эх, если бы здесь было одеяло, под которое можно спрятаться! Или изменилась бы музыка. Или он перестал бы чувствовать, как на его горло давит эта ужасная невидимая рука…

Четверо членов школьной команды держали Чэй Чуана, пока Франклин…

Судья кончил возиться с бумагами и поднял глаза.

– Суд считает, – сказал он, – что в деле Чэй Чуана обвинение последнего в том, что он скрылся с места происшествия, безосновательно, а потому снимается. Обвинение Чэй Чуана в нанесении тяжких телесных повреждений Франклину Смиту остается в силе. Таким образом, дело передается на дальнейшее судебное рассмотрение, которое должно начаться не позднее, чем через два месяца. Сумма залога устанавливается в размере трехсот тысяч долларов.

Мистер Джаконда вскочил на ноги.

– Ваша честь, нет никаких оснований полагать, что Чэй Чуан совершит попытку скрыться от правосудия. Прошу суд назначить залог в соответствии с финансовыми возможностями семьи обвиняемого.

– Мистер Куинси? – спросил судья.

Обвинитель поднялся.

– Ваша честь, я хотел бы напомнить суду, что в зависимости от дальнейшего развития событий в этом деле может появиться обвинение в убийстве. Кроме того, я хотел бы напомнить, что у семьи Чуанов остались многочисленные связи в Камбодже.

С учетом этого обстоятельства необходимо принять разумные меры к тому, чтобы обеспечить присутствие Чэй Чуана на следующем судебном заседании.

Судья кивнул.

– Устанавливается залог в триста тысяч долларов, – сказал он. – Предварительное слушание объявляю закрытым, – и стукнул молоточком.

– Всем встать! – выкликнул пристав, и все встали. Медленно, ни на кого не глядя, судья тоже встал и вышел в сопровождении пристава. Затем полицейский отошел от дверей и остановился рядом с Чэй Чуаном, который – Генри сообразил это только сейчас – так ни разу и не поднял головы в течение всего заседания. Он наклонился к рукам Чэй Чуана и снова надел на них наручники. Тут Чэй все-таки поднял голову и повернулся к матери. Та перегнулась через перила, обняла его за шею и притянула к себе. Наверное, ей было тяжело его удерживать, потому что плечи у нее затряслись. Отец Чэя стоял прямо и не шевелился. Мистер Джаконда ждал, а когда Чуан-старший наконец мягко оторвал жену от сына, она шепнула что-то Чэю на ухо, и Чэй кивнул. Потом снова повесил голову. Полицейский взял его за локоть, и они направились к двери.

Но прежде чем выйти, Чэй обернулся еще раз. Он посмотрел через весь зал – мимо полицейского, мимо пристава, мимо своих родителей, мимо адвоката. На глазах у Генри Чэй посмотрел прямо на Луизу – которая тоже подняла взгляд и не отрываясь смотрела на него, так крепко обхватив себя руками, будто хотела раздавить собственное сердце.

Потом Чэй повернул голову и исчез.

Смиты покинули зал суда раньше Чуанов, стараясь на них не смотреть. В вестибюле мистер Черчилль сказал им, что вполне вероятна сделка о признании вины, особенно поскольку у Чэй Чуана не было правонарушений в прошлом. Заключить эту сделку можно будет уже завтра или в ближайшие дни.

– Вы хотите сказать, что его просто освободят? – спросила миссис Смит.

– Нет-нет, что вы! – ответил мистер Черчилль. – Это означает другое: раз никто не оспаривает фактов, защита, скорее всего, захочет избежать суда и предложит признать вину Чэя в обмен на смягчение тяжести обвинений или приговора. А нам это поможет избежать сложной проблемы с правами Миранды[12].

– Кто должен одобрить смягчение? – спросила мать Генри.

– Это придется сделать и судье, и обвинителю.

– А наше мнение никого не интересует?

– Конечно, интересует, – ответил мистер Черчилль.

– А если… если состояние Франклина изменится, это на что-нибудь повлияет?

– Это будет учтено при заключении сделки.

И надо же такому случиться, что именно в этот момент в вестибюле здания суда появились Чуаны в компании мистера Джаконды! При виде Смитов миссис Чуан оставила мужа, крохотными шажками подошла к ним и коснулась рукой плеча миссис Смит.

– Нам очень жаль Франклина, – сказала она. – Мы молимся за него каждый день.

– Спасибо, – ответила миссис Смит голосом, который был холоднее мраморных столбов, подпирающих потолок вестибюля. – Мы тоже.

– И мой сын тоже, – тихо добавила миссис Чуан. На глазах ее выступили слезы.

Луиза выбежала на улицу.

Генри смотрел на мать. Он видел, что она чуть не сдалась. Чуть не обняла в ответ миссис Чуан. И чуть не заплакала сама.

Две матери.

Но тут лицо миссис Смит посуровело, и она выскользнула из-под руки миссис Чуан. Потом повернулась и вышла из вестибюля. Что им после этого оставалось делать? Они последовали за ней и нашли ее за рулем автомобиля, застывшую и холодную: кажется, тронь – и разобьется. А Луиза втиснулась в самый дальний угол салона и съежилась там, закрыв голову руками.

В молчании они поехали в больницу. В молчании обступили неподвижного и неопределенного Франклина – все, кроме Луизы, которая отказалась туда подняться. Франклина побрили и причесали, сделав ему пробор не с той стороны. Его рука и ногти на ней были чистыми – неестественно чистыми, как у новорожденного. Аппарат за ним ритмично качал воздух, и они видели, как грудь Франклина поднимается и опадает.

Генри хотел, чтобы Франклин открыл глаза. Чтобы посмотрел на него и вспомнил про гору.

И объяснил насчет той руки на горле.

Но Франклин не шевелился. Только его грудь вздымалась и опадала, пока его мать сидела рядом с ним на кровати и рассказывала, что произошло в суде. А Генри с отцом смотрели.

По дороге из больницы Генри сказал родителям, что его с Луизой все равно уже поздно везти в школу, так что они сразу поехали домой. Ворота каретной были открыты, перед ними валялись рваные мешки с сухим цементом. Поставив БМВ внутрь, Смиты пошли в дом, и Чернуха радостно приветствовала их у открытой двери черного хода, виляя всей своей задней половиной. У нее на ошейнике еще висел обрывок веревки, и она танцевала вокруг, болтая им, пока Генри не поймал ее и не снял веревку.

Потом все они пошли в кухню, которую Чернуха даже не тронула!

Луиза сразу поднялась к себе в спальню.

На обед Генри и его родители ели томатный суп и сэндвичи с арахисовым маслом и медом, а Чернуха жадно следила за ними, стоя на цыпочках. А после обеда Генри с Чернухой решил посетить Бухту спасения – вернее, то, что от нее осталось. Они вместе пролезли между ребрами корабля в его чрево и встали там, где несколько веков назад, когда корабль еще не выкинуло на берег, находился его груз. Все цепи и обручи исчезли – ради пущей сохранности Историческое общество Блайтбери-на-море забрало их себе, пометив те места, откуда их взяли, маленькими желтыми ярлычками. Генри провел рукой по толстой бортовой доске, а потом по гладкой, почти мягкой на ощупь поверхности палубных брусьев – он еле дотянулся до их обугленных концов.

В этот момент ему почудилось, что он опять услышал слово, произнесенное братом, – как будто оно наконец вырвалось из больничной палаты и ветер носит его эхо по всему новоанглийскому побережью.

Катадин.

И вдруг, мгновенно и отчетливо, Генри понял, что он должен сделать.

Он поднимется на Катадин. Пусть Франклин считал, что ему это не по силам, но он это сделает. А потом вернется и скажет ему, и с Франклином случится чудо: он выздоровеет.

Да, он поднимется на эту гору. Один. Ну ладно, с Чернухой.

И тогда все станет так, как было раньше, до прихода Беды.

По его животу разлился жар. Он поднимется на Катадин.

В темноте, на свету – он все время видел ее лицо, вспоминал его за секунды до катастрофы. Ее смех. Легкий взмах руки. Как этот взмах первым сказал ему все, что он хотел знать.

Как догадался отец? «Помни: прежде чем стать американцем, ты был камбоджийцем». И отец отнял у него собаку, чтобы преподать ему урок. Он бил ее. А его заставлял смотреть. Морил ее голодом. А его заставлял смотреть. «Учись быть сильным», – говорил он. А потом унес ее совсем. «Я утопил твоего пса, – вернувшись, сказал он. – Учись быть холодным внутри».

Но он научился не этому – внутри у него все болело, а потом душу сковало сонное оцепенение.

Раньше он даже не представлял себе, как ему будет не хватать ее лица.

7.

На следующий день должны были поступить известия о сделке, про которую говорил мистер Черчилль.

Мать Генри ничего не сказала об этом ни когда забирала Генри с Санборном из Уитьера после уроков, ни когда они высадили Санборна у его дома. Она ничего не сказала об этом матери Санборна – которая чуть было не вышла и не спросила сама, но у нее не хватило духу. Не сказала она об этом и когда они ехали домой, слушая по радио десятиминутную рекламу нового диетического напитка с добавкой из белка черепашьих яиц. И когда они остановились перед каретной и Генри оттащил от ее дверей шесть целых мешков с цементом, пока Чернуха лаяла и бесновалась внутри.

Но когда они очутились на кухне – все, включая Чернуху, – мать Генри оперлась руками о край раковины и заплакала. Слезы лились из ее глаз и продолжали литься, даже когда вниз спустилась Луиза (Генри едва мог в это поверить!), чтобы поплакать с ней рядом. И даже когда отец Генри пришел из библиотеки – небритый, с растрепанными волосами, в той же одежде, что была на нем вчера.

Он увел жену наверх, в спальню, но шли они как будто за приставом, которому велели доставить их в тюрьму.

Луиза хотела было уйти вслед за ними, но Генри остановил ее.

– Помоги мне сообразить что-нибудь на ужин, – сказал он.

– На ужин? – спросила Луиза так, словно вообще забыла, что означает это слово. – Не будет никакого ужина.

Чернухе было горестно это слышать: она заскулила, хлопнулась у Луизиных ног кверху брюхом и постаралась выглядеть как можно жалостнее.

– Если не хочешь помогать, – сказал Генри, – так хотя бы посиди тут за компанию. Или…

– Ладно, – сказала Луиза. И села на табуретку у кухонного стола. – Доволен?

– Не то слово.

– Вот и хорошо.

– Отлично, – сказал Генри. Открыл холодильник и заглянул внутрь.

Луиза молчала, пока он вынимал оттуда несколько веточек сельдерея, разноцветные перцы, десяток яиц, полукопченую колбасу в нарезке – ее зеленые краешки можно было отрезать, кусок сыра проволоне – его синий краешек можно было отрезать, упаковку с беконом – его серый краешек можно было… нет, с ним уже ничего нельзя было поделать, и Генри его выбросил, – стаканчики с йогуртом, срок годности которого почти истек, пакетик с мини-морковкой и нечто, завернутое в полиэтилен, что уже не имело смысла опознавать, а надо было просто отправить в мусорное ведро.

– Может, омлет? – подала голос Луиза.

– Хорошая мысль, – сказал Генри.

Он достал миску, положил в нее восемь яиц и протянул Луизе, но она только посмотрела на него. Он ждал, и наконец она взяла миску, вынула яйца и стала колоть одно за другим. Он подал ей веничек, и она взбила яйца. Он влил в них молока, и она взбила смесь. Тогда он нарезал перец с морковкой, добавил к ним лука, который уже начал прорастать в своем шкафчике, и натер немного проволоне – с той стороны, где он еще не посинел. Заглянул в мусорное ведро, где лежала упаковка с беконом, поразмыслил, но решил оставить его там. С сожалением. Заглянул в морозилку и обнаружил сосиски; вынул несколько штук и кинул на сковородку – пожарить.

Веничек остановился.

– Генри, – сказала Луиза.

Он посмотрел на нее.

– Как ты думаешь, Фрэнк выживет?

Он завязал пакет с сосисками.

– Думаю, да. – И сунул пакет обратно в морозилку.

– А вдруг нет?

Генри зажег под сковородкой огонь.

– Да выживет он. Не забывай, он же Франклин. Будущий великий американский герой.

Неужели это была улыбка? Если да, то она быстро исчезла.

– Великие американские герои не ходят задыхаясь…

– Знаю, – быстро отозвался Генри. Сосиски на сковородке зашипели.

Луиза снова принялась взбивать яйца.

– А как ты думаешь… Как ты думаешь, Фрэнк будет помнить, что случилось в ту ночь? – спросила она.

– То есть аварию?

Луиза кивнула.

– Нет, наверно.

Луиза еще чуть-чуть поработала веничком.

– Но мы-то вряд ли забудем, – сказал Генри.

Луиза взяла еще пару яиц, разбила и уронила все в миску. Снова за веничек.

– Скорлупу добавлять не обязательно, – заметил Генри.

– Мы никогда не забудем, как это было, – сказала Луиза.

Генри забрал у нее миску и выловил почти всю скорлупу. Долил еще капельку молока и взбил заново. Потом добавил нарезанные овощи, а сверху посыпал сыром.

– Слышала, что сказал Джайлз? – спросил Генри. – Он видел всякие чудеса. Почему бы и с Франклином не случиться чуду?

Все может быть.

– Уже не все, – тихо сказала Луиза.

Сосиски стали плеваться горячим жиром. Генри нашел в шкафу самую большую сковороду и вылил на нее взбитые яйца с овощами и сыром. Потом поставил на огонь рядом с фырчащими сосисками.

Пока ужин готовился, Генри накрыл на стол, а когда все было готово, пошел наверх звать родителей: он боялся отправлять Луизу на второй этаж, поскольку был уверен, что она там и останется. Тогда ужинать, скорее всего, пришлось бы одному, поскольку и отец не отозвался на приглашение.

Но мать все же спустилась вниз – осторожными шагами, осторожно выпрямившись, осторожно глядя перед собой. Она села за стол с таким видом, будто ее побили. Улыбнулась натянутой, вымученной улыбкой и нацепила на вилку кусочек омлета.

Съела. Потом еще кусочек. И положила вилку.

– Вкусно, – сказала она. – И сытно. – Она ковырнула в тарелке ногтем. – Но скорлупу класть не надо – конечно, если ты не хочешь специально добавлять кальций.

– Слушай, – сказал Генри, – я никогда и не притворялся, что умею готовить. Но никто больше не…

– Ты прав, – согласилась мать. – Но я и не жалуюсь, Генри. Правда. – Она взяла вилку и съела еще кусочек. Генри услышал отчетливый хруст. Мать опустила вилку. И позволила своей неестественной улыбке соскользнуть с лица.

И тут зазвонил телефон. Он прозвонил три раза, прежде чем мать Генри поднялась, чтобы взять трубку.

Она говорила так долго, что за это время омлет совсем остыл.

Вернувшись, она даже не попыталась снова изобразить улыбку. Она села и положила руки на стол, как будто не знала, что еще с ними делать. Плечи ее опустились, словно на них давила целая шиферная крыша, а могучих дубовых опор не было.

– Сегодня нам предложили сделку о признании вины, – сказала она. – Мистер Черчилль считает, что мы должны согласиться.

Генри с Луизой ждали.

– Чуаны готовы признать своего сына виновным в нанесении телесных повреждений по неосторожности. В обмен Чэй Чуана приговорят к двум годам условно, лишению водительских прав до двадцати одного года и двумстам часам общественных работ. Когда ему исполнится двадцать один, он получит свои права обратно, и запись об этом инциденте – так они его называют, «инцидент», – будет удалена из полицейских архивов. – Она тяжело перевела дух. – Если мы согласимся, пути назад уже не будет – независимо от того, что произойдет с Франклином.

Тишина в кухне. Даже Чернуха притихла, хотя она понимала, что омлет остывает, и была преисполнена надежды.

– И всё? – наконец не выдержал Генри. – Франклин останется без руки до конца жизни, а тот, кто в этом виноват, будет через несколько лет разъезжать где ему захочется как ни в чем не бывало?

– Похоже, что так.

– И никакой тюрьмы?

Она покачала головой.

– После того как он чуть не убил Франклина?

– Он не хотел его убивать, – быстро возразила Луиза. – Это был несчастный случай.

– Мистер Черчилль говорит, это лучшее, на что мы можем рассчитывать, – сказала мать.

Генри бросил вилку в тарелку.

– Он говорит, что присяжные призна́ют это несчастным случаем. И что он изо всех сил старался помочь Франклину. И что раньше никогда ничего не нарушал.

– И что он из Камбоджи, – добавил Генри.

– Это несправедливо! – сказала Луиза.

– Конечно, несправедливо. Несчастные беженцы, давайте прощать им все, потому что у них была тяжелая судьба!

– Никто этого не говорил.

– Франклин бы сказал, да только он не может. Он лежит в больнице с проломленной головой, а Чэй Чуан сидит у себя дома и кушает яичный рулет[13]. «Ничего, все перемелется, – говорят они. – Передайте, пожалуйста, женьшень».

Луиза встала.

– Не думай, что ты такой умный, Генри. Ты сильно ошибаешься.

Но и Генри тоже встал.

– Тебе-то откуда знать, что я думаю, а, Луиза? Ты-то уж точно ничего не знаешь, потому что прячешься у себя в комнате с тех самых пор, как сбили Франклина, и даже представить себе не можешь, через что мы прошли, пока ты там упивалась в одиночку своими страданиями. Так что нечего объяснять мне, что я думаю. Не смей мне этого объяснять!

– Но я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что Фрэнк – будущий великий американский герой, только ложь еще никому в жизни не помогала. Потому что он не герой. Нет, не герой. Признай это, Генри. Ты ведь и сам знаешь, что это правда.

Генри поднес руку к шее.

– Вот-вот, – сказала Луиза. И пошла наверх.

Ни Генри, ни его мать больше не прикоснулись к омлету. Не из-за скорлупы. И не потому, что он остыл.

Они не разговаривали, пока мыли посуду.

Чернуха хлопнулась у их ног кверху брюхом.

Но она съела остатки омлета, которые они вывалили ей в миску. Вместе со скорлупой.

После ужина на дворе было еще светло – дни становились длиннее, – и Генри с Чернухой вновь спустились в изуродованную штормом Бухту спасения. Генри взял с собой летающую тарелку, но Чернуха так и не поняла смысла этой игры. Генри бросал тарелку, а Чернуха сидела около него и смотрела, что будет дальше. В результате Генри приходилось бежать за тарелкой самому, после чего он показывал ее Чернухе и бросал опять. После чего она ждала, пока Генри принесет ее снова. Генри проделал все это шесть раз и наконец сдался, поскольку Чернуха зевнула и растянулась на песке, явно заскучав. Он лег с ней рядом, и они вместе стали смотреть, как волны темнеют, набегая на берег, а потом, иссиня-черные, разбиваются, вытряхивая наружу белую начинку.

Перед уходом Генри еще раз бросил вдоль берега летающую тарелку, надеясь, что Чернуха все же сообразит, чего от нее хотят. Чернуха проводила тарелку взглядом и зевнула.

– Хорошая собака, – вздохнул Генри и отправился за тарелкой. По дороге он задержался, чтобы провести рукой по чистым ребрам корабля.

Он не ожидал, что ему в ладонь воткнется отколовшаяся щепка. Невольно отдернув руку, он только рассек себе кожу, и на деревянном шпангоуте остался кровавый след. Темная кровь блеснула в последних закатных лучах. Генри сжал ладони и пошел прополоскать рану в щипучей соленой воде. Но рана оказалась глубокой, и кровь не хотела останавливаться. Когда Чернуха подошла выяснить, в чем дело, и учуяла ее, она принялась выть и выла без передышки, как сирена.

Примерно такими же заунывными стенаниями наполнился весь Блайтбери-на-море, когда его облетела весть о возможной юридической сделке между Смитами и Чуанами.

Сообщение об этой сделке появилось и в «Блайтбери кроникл». Мистер Хорксли, направляющийся в местный филиал Новоанглийского банка, чтобы пополнить свой счет, сказал миссис Рэмси, направляющейся в местную кулинарию, что это позор, настоящий позор и что Смиты обязательно должны отказаться. Миссис Тонтон, работающая в отделе абонемента местной публичной библиотеки, уверяла каждого, кто приходил сдавать книги, что Смиты непременно откажутся. Разве их сын не лежит до сих пор в коме, да еще без обеих рук? Конечно, откажутся! Миссис Сайон, владелица местного антикварно-художественного салона, не менее дюжины раз повторила, что знакома с миссис Смит достаточно близко – ведь именно у нее та покупала восточный ковер и две коллекционные лампы из Финикса, – и уж кому-кому, а ей-то прекрасно известно, что Смиты ни в коем случае не пойдут на такое нелепое соглашение с этими азиатами.

Но все они ошиблись.

Генри спрятал очередной номер «Блайтбери кроникл», поскольку первым прочел «Письма в редакцию» и решил, что его родителям это ни к чему.

Потому что в письмах говорилась правда. Чэй Чуан сбил его брата. Франклин потерял руку. Может быть, он вообще больше не откроет глаза. И у Чэй Чуана отбирают водительские права? Водительские права?

Генри изо всех сил старался не думать об этом. На тренировках по гребле он трудился как каторжный, и даже тренер Сантори сказал, что если бы все пахали как Смит, тогда они, может, и добрались бы до первенства штата. А пока, добавил тренер Сантори, им и на первенстве зоны ничего не светит – если они вообще туда попадут, потому что никто не пашет так, как Смит, хотя всем надо пахать именно так, если они хотят, чтобы за них не пришлось краснеть всему Уитьеру. А если им плевать, будет Уитьер за них краснеть или не будет, тогда пусть вытряхиваются из лодок, пока он сам их оттуда не вытряхнул, и катятся куда-нибудь в другое место – например, в Маленькую Камбоджу в Мертоне, – потому что им вряд ли понравится то, что он с ними сделает, если они тут задержатся.

Естественно, что после этой речи все остальные члены команды – и особенно Брэндон Шерингем – возненавидели Генри на весь остаток дня. Этим, возможно, объяснялось то, что его шампунь упал с полки в душевой и вылился до последней капли, так же как и то, что его красно-белые трусы загадочным образом пропали и отыскались только на следующее утро, когда мать привезла его в школу: он пошел посмотреть, почему народ толпится под красно-белым Уитьеровским флагом, и обнаружил их приколотыми к нему вместе с бумажкой, указывающей имя владельца.

А Блайтбери-на-море продолжал кипеть и бурлить. Какое безобразие! Какая вопиющая несправедливость! Очевидно, судье позарез, ну просто позарез нужны голоса избирателей-иммигрантов. Не иначе как он мечтает о политической карьере. Если эти люди решили приехать в Америку, почему они не желают соблюдать американские законы? Когда наша страна наконец проснется? Все обитатели Блайтбери-на-море твердо считали: надо что-то делать. Терпеть больше нельзя!

Все, кроме Санборна.

– Твои родители сделали что могли, – сказал он после очередной дискуссии – по-прежнему о будущем ядерной энергии.

– Кажется, я уже всыпал тебе всего пару дней назад, – заметил Генри.

– Наверно, тебе это приснилось. Чэй Чуан ничего раньше не нарушал. Он пытался помочь. Забинтовал Франклину руку.

И побежал искать патрульного.

– И он камбоджиец. А про камбоджийцев никто не имеет права говорить плохо, потому что в Америке всем хватит места и мы должны стараться понять тех, кто отличается от нас. Мне продолжать, Санборн, или можно сблевать сразу?

Санборн покачал головой.

– По-моему, ты уже сблевал, – сказал он.

– И с каких это пор все кому не лень стали лезть в наши дела?

Санборн пожал плечами.

– Люди любят обсуждать чужие беды, если они их не касаются, – сказал он.

Молчание.

– Знаешь что? Все-таки ты у меня получишь, – сказал Генри.

– Думаю, примерно через минуту я тебя прижму так, что ты даже пошевелиться не сможешь, – ответил Санборн.

– Может быть, Санборн. Может быть, ты и прижал бы меня через минуту – если бы у меня было двустороннее воспаление легких, пять сломанных ребер и очень сильный насморк.

Но когда мать Генри приехала забирать их домой, Санборн был очень близок к тому, чтобы выполнить обещанное.

Скоро наступила последняя неделя апреля, а за ней и первая неделя мая. Прошли теплые дожди, и форзиция вспыхнула желтыми цветами, стали набухать белые и лиловые кисти сирени, и нежные нарциссы закачались на легком ветерке. Сад с огородом позади дома налились густой зеленью с робкими мазками желтого и голубого, как бывало каждый год, – словно в доказательство того, что некоторые вещи остаются неизменными.

Но Блайтбери-на-море все еще кипел, и его жители присылали в «Блайтбери кроникл» новые письма, которые Генри приходилось прятать.

Ему все больше и больше хотелось подняться на Катадин.

Он не стал посвящать в свои планы ни родителей, ни кого бы то ни было другого – кроме Санборна, который в ответ покосился на него, иронически подняв бровь. Они бегали на стадионе по кругу под недремлющим оком тренера Сантори, и майское солнце пригревало их голые спины.

– Ты собираешься залезть на Катадин в одиночку?

Генри кивнул.

– А туда как доберешься?

– Не знаю. Буду голосовать, кто-нибудь подбросит.

– И полезешь наверх один?

Генри ткнул его кулаком в плечо.

– А ты молодчина, Санборн! Схватываешь на лету!

Санборн пихнул его в ответ.

– И ты молодчина, Генри! Буду вспоминать тебя с удовольствием. Люди гибнут, когда лезут в горы одни.

– В Гималаях – наверное.

– Ты знаешь, что на Катадине есть хребет, который называется Лезвие Ножа?

– Да, Санборн. Ты что, моя мамочка?

– А известно тебе, что бо́льшую часть года туда вообще запрещено подниматься?

– Слушай, я рад, что все тебе рассказал. Ты знаешь, как поддержать товарища.

– Я иду с тобой.

– Да ты же никогда не ходил по горам!

– И что с того?

– Ты и в лесу никогда не ночевал.

– Повторяю: что с того?

– Ты даже на этом стадионе за мной не угонишься, если я хотя бы вполсилы побегу.

– Допустим. А ты можешь выжать столько, сколько сам весишь?

– Могу.

Санборн промолчал.

– А ты сам-то можешь? – спросил Генри.

– Еще и с тобой в придачу.

– Трепло.

– Дурак.

– Жирдяй.

– Недомерок.

И так продолжалось до последнего круга, когда Генри действительно поднажал и пришел к финишу гораздо раньше Санборна, и, хотя сначала у него не было намерения запирать изнутри дверь в раздевалку, чтобы Санборн не смог туда попасть, он все же ее запер, так что Санборну пришлось обходить здание, чтобы войти в главный вход, да еще получать от Шерингема нагоняй за то, что лезет в школу без пропуска и без рубашки.

Генри оделся раньше, чем Санборн успел его поймать, рассчитывая, что обсуждение угроз, связанных с использованием ядерной энергии, поможет ему остыть и отказаться от желания прикончить своего лучшего друга.

Дома, под вечер, Генри с Чернухой зашли в комнату Франклина. Чернуха никогда раньше в ней не была и сразу принялась все обнюхивать. Генри открыл стенной шкаф и достал рюкзак Франклина. Потом взял компас Франклина, его газовую плитку и моток веревки. В переднем кармане рюкзака он нашел карты Катадина с туристическими маршрутами и развернул одну, чтобы взглянуть на Лезвие Ножа – оказалось, что оно и правда выглядит страшновато. Интересно, подумал он, придется ли ему привязать Чернуху к себе, чтобы одолеть этот хребет? Потом он достал маленькую пилу, и стальной топорик, и жестяную коробку для спичек, и даже парочку сигнальных ракет, которые Франклин долго хранил у себя – просто так, на всякий случай, хотя если бы мать узнала, что он держит их в доме, ему было бы несдобровать. Все это Генри отнес к себе в комнату и уложил в свой собственный новый рюкзак, а его аккуратно засунул под кровать.

Он будет ждать удобного момента. И Санборну больше ничего не скажет.

После ужина он снова отправился в бухту. Историческое общество Блайтбери откопало весь остов корабля до последней доски и укрепило его деревянными и металлическими подпорками и тросами. Они нашли еще три сабли (которые тоже забрали), довольно много пушечных ядер, осколки стеклянных бутылей и очередную порцию бочарных обручей, по большей части потерявших форму. Кроме того, были найдены (и тоже увезены) четыре мушкета и столько глиняных осколков, что и за всю жизнь не склеить, – однако Историческое общество Блайтбери твердо решило хотя бы попробовать.

Чернуха внимательно изучила все новые запахи, оставленные недавними гостями. Генри отыскал взглядом пятно своей крови на шпангоуте – оно еще не смылось, и его было хорошо видно в косых лучах удлинившегося дня.

И тут он почувствовал запах дыма.

Его принесло с запада. Он был едва заметным, но чайки сразу принялись носиться над водой и кричать, а Чернуха подняла морду и стала принюхиваться. Потом Генри увидел вдалеке столбик дыма, а когда небо потемнело, облака снизу окрасились слабым заревом. Ему даже почудилось, что он слышит вой сирен.

Позже, вернувшись домой, Генри включил телевизор, чтобы посмотреть местные новости. В самом начале выпуска диктор сообщил, что одним историческим памятником в их краях стало меньше: сегодня сгорел дотла старый деревянный пансион.

Его первый этаж занимала фирма «Мертонские строительные работы» – только она и понесла ущерб. Фирма принадлежит мистеру Чуану из Мертона, тому самому, чей сын недавно сбил человека в Блайтбери и теперь находится под судом. Из людей при пожаре никто не пострадал. Полиция не исключает возможности поджога.

Слушая эти известия, Чернуха, которая свернулась калачиком перед телевизором, даже ухом не повела. Но у Генри в ладони застучала кровь.

8.

На следующее утро гипотеза о поджоге подтвердилась.

Генри узнал об этом раньше всех остальных жителей Блайтбери-на-море от двух мертонских полицейских, пришедших к Смитам в семь часов утра, чтобы задать им несколько вопросов. Рослые и плечистые, мертонцы заполнили собой всю кухню.

Чернуха опустила уши и подставила им голову, которую немедленно почесал тот полицейский, что был побольше. Такое поведение показалось Генри предательским.

Возможно, та же мысль мелькнула и у его матери. Она даже не предложила гостям кофе, который побулькивал в кофеварке.

Они сели за кухонный стол. Тот полицейский, что был поменьше, смахнул с него крошки, оставшиеся после завтрака.

– Славно пахнет ваш кофеек, мэм, – сказал он.

Наступило молчание, которое длилось примерно с минуту. Затем тот, что побольше, тихонько кашлянул. Открыл блокнот и повернулся к Генри.

– Ты вчера вернулся домой сразу после уроков? – спросил он.

– После тренировки по гребле.

– И когда же это?

– Около половины пятого, – сказала мать Генри.

– А вы, мэм, были дома, когда он пришел?

– Я привезла его домой.

Полицейский снова повернулся к Генри.

– А учишься ты… – он сверился со своими записями, – в средней школе имени Джона Уитьера.

– Да, – подтвердил Генри. Он похлопал себя по колену, чтобы Чернуха подошла к нему, и та послушалась. Хорошая собака.

– Здесь, в Блайтбери?

– Да.

– Заведение не для простых ребят, – сказал тот, что поменьше.

Мать Генри помрачнела.

– Ты знаком с кем-нибудь из семьи Чуанов, Генри?

– Лично – нет.

– Наверно, ты очень разозлился на эту семью.

Генри промолчал.

– Может, ты так разозлился, что решил сжечь их контору?

– Не жег я никакой конторы, – сказал Генри.

– Генри ведь уже объяснил вам, где он был вчера во второй половине дня, – вмешалась мать.

Тот, что побольше, в упор посмотрел на Генри.

– А знаешь ты кого-нибудь, кто мог бы сжечь фирму Чуанов, потому что очень на них разозлился?

– Любой, кто живет в Блайтбери-на-море.

– А конкретнее?

– Не знаю.

– Может, есть предположения?

– Нет.

– Так-так, – сказал тот, что побольше. И почесал себе затылок – примерно как Чернуха. – Генри, это серьезное дело. По-настоящему серьезное. Если бы в этом здании кто-нибудь был, он бы погиб – и кто знает, не придет ли в голову тому, кто это сделал, снова повторить то же самое. Поэтому я спрашиваю тебя еще раз: знаешь ли ты кого-нибудь, кто мог поджечь фирму Чуанов?

– Нет, – ответил Генри.

– Слышал ли ты, чтобы кто-нибудь угрожал…

– Сколько раз Генри должен отвечать на один и тот же вопрос? – не выдержала мать.

– Я надеюсь услышать что-нибудь полезное, мэм. Такое, что могло бы даже спасти чью-то жизнь, – объяснил полицейский побольше. Он говорил нарочито вежливым тоном.

Мать Генри встала, и Чернуха тут же спряталась под стол.

– Разговор окончен, – сказала мать. – Генри надо собираться в школу.

Ни один из гостей не шевельнулся. Было слышно, как стучат по каменному полу когти Чернухи: она не могла улечься просто так, а потому кружила и кружила, утаптывая что-то невидимое.

– Вообще-то мы можем увезти парня на допрос в участок, – сказал полицейский поменьше.

– У вас нет ордера. Кроме того, Генри не станет никому ничего говорить, пока рядом не будет нашего адвоката.

– Миссис Смит, формально мы не нуждаемся в ордере… – Тот, что был побольше, встал – а когда он встал, то оказался гораздо выше матери Генри. – Но почему вы так агрессивно настроены? Мы расследуем дело о поджоге, а вы…

– А я должна везти сына в школу, а потом ехать в больницу, где другой мой сын лежит в искусственной коме с мозговой травмой. И несмотря на это, вы почему-то не желаете отстать от Генри, хотя он уже сказал вам все, что ему известно о поджоге, причинившем ущерб семье, которая чуть не убила моего мальчика. Так кто из нас агрессивно настроен?

– Тогда, пожалуй, мы лучше поговорим с вашей дочерью. – Полицейский побольше опять сверился со своим блокнотом. – С Луизой Смит.

Мать Генри покачала головой.

– Ну нет уж.

– Почему?

– Потому что органы правосудия проявили к нам такую чуткость.

– Но вы же должны понимать, миссис Смит, что два этих дела наверняка связаны между собой!

Мать Генри помрачнела еще больше и наклонилась вперед, опершись на стол руками. Они дрожали.

– Надеюсь, что это не так, – тихо проговорила она.

– Миссис Смит…

– Но если они и связаны, мы тут ни при чем. И мне не нравится, что вы приходите ко мне в дом с мыслями, что прекрасно закроете дело, если докажете, что поджог был местью членов семьи, которым теперь до конца жизни придется жить с сыном-калекой: они-де разозлились оттого, что виновника их горя всего лишь слегка пожурили. Нет, мне это совсем не нравится, и я прошу вас уйти.

Полицейский побольше закрыл блокнот. Посмотрел на Генри и его мать и улыбнулся.

– Понимаю, – сказал он. – Но это вопросы, на которые обязательно надо получить ответы. Мы могли бы получить их здесь. Возможно, теперь понадобится распоряжение суда. Но я хочу, чтобы вы знали, миссис Смит: я действительно вас понимаю.

Он кивнул своему напарнику, и тот встал. Они все встали разом – даже Чернуха, которая опять подставила гостям голову, рассчитывая, что ее почешут.

– Поди сюда, Чернуха, – сказала мать Генри. Нагнувшись, она схватила Чернуху за ошейник и подтащила к себе.

– Я вам очень сочувствую, – сказал полицейский побольше. – Такой беды никому не пожелаешь.

– Спасибо, – ответила мать Генри.

– А кофеек ваш и правда славно пахнет, – сказал полицейский поменьше.

Мать Генри кивнула.

– Раз уж мы здесь, – сказал полицейский побольше, – вы не разрешите нам взглянуть на ваш корабль? Я читал про него в газетах, а история – это вроде как мое хобби.

Мать Генри помедлила, потом снова кивнула. Неохотно.

– Проводишь нас, парень?

Мать Генри раскрыла было рот.

– Обещаю, никаких вопросов о поджогах.

Она посмотрела на него, потом на Генри.

– Только быстро, – сказала она. И отпустила Чернуху.

И Генри повел обоих гостей в Бухту спасения – конечно, Чернуха тоже увязалась за ними, – и тот полицейский, что был побольше, протяжно присвистнул, оглаживая обеими руками корабельные шпангоуты. Он измерил шагами длину и ширину остова и записал цифры себе в блокнот. Потом залез внутрь и постоял на обнаженном килевом брусе – как в чреве живого существа, которое в его воображении качалось на волнах, пропуская холодные морские струи у себя под подбородком.

– Впечатляет, – сказал полицейский побольше.

– По мне, так лучше бы пляж остался целым, – сказал Генри.

– Будь я в твоем возрасте, я бы, наверно, тоже так считал. Но сейчас вот гляжу на эту штуку и думаю, что бывают вещи, которые сделаны на совесть. Взгляни, какой киль. С таким и через триста лет можно было бы плавать.

– Только не после пожара.

Полицейский кивнул.

– Да, пожар – оно конечно. В этих краях всякое бывало, Генри. И беда беде рознь. Если корабль загорелся, его ведь не выбрасывает на берег. Он разваливается и тонет. Этот корабль сначала сел на мель, а уж потом его подожгли. И началось, похоже, с носа. – Он протянул руку. – Видишь, там он больше пострадал, чем у кормы. – Он вновь окинул взглядом весь остов. – Кто-то хотел его погубить.

– Может, это был несчастный случай, – сказал Генри.

– А может, кто-то разозлился.

– Может быть, – сказал Генри, – но вы обещали не задавать вопросов про поджоги.

Полицейский побольше сунул руки в карманы и смерил Генри глазами.

– Да, – сказал он после паузы. – Обещал, это точно. – Он снова поглядел на обломки. – Этот корабль был всем кораблям корабль, Генри. Как по-твоему, ты когда-нибудь узнаешь, что произошло с ним на самом деле? – Он опять внимательно посмотрел на Генри. – Мне кажется, кто-то должен узнать, что с ним произошло. Он этого заслуживает.

Полицейский протянул ему руку, и Генри пожал ее. Второй полицейский кивнул. Потом они выбрались из Бухты спасения, полицейские сели в машину и уехали.

Вскоре после этого и Генри с матерью уехали в Уитьер – но прежде мать все же позвонила мистеру Черчиллю, и тот строго-настрого запретил говорить что бы то ни было о поджоге в Мертоне любому полицейскому, откуда бы он ни явился, если рядом не будет его, мистера Черчилля.

Однако весть о поджоге уже долетела до Уитьера, и, когда Генри туда приехал, все только это и обсуждали.

Даже учителя.

Например, мистер Дисалва на уроке американской истории.

– Вы слышали о пожаре в Мертоне? – спросил он у класса Генри.

Все закивали.

– Здание вспыхнуло, как карточный домик. Вот что значит не иметь жестких строительных норм! Иногда пожары меняли облик целых городов и оказывали огромное влияние на жизнь общества. Так что сегодня давайте-ка отвлечемся от Льюиса и Кларка и поговорим о том, как сгорел Чикаго. Кто может сказать мне, при каком президенте это случилось?

Или миссис Делдерфилд на уроке литературы.

– Слышали о пожаре? – спросила она.

Все закивали.

– А слышали вы, что, по мнению мертонской полиции, он вполне мог возникнуть в результате умышленного поджога?

Снова кивки.

– Как это ужасно! – сказала миссис Делдерфилд. – Надеюсь, все знают стихотворение Франсуа Вийона?

Генри посмотрел на Санборна. Тот закатил глаза.

– Prince, n’enquerrez de semaine

Ou` elles sont, ni de cet an,

Qu’a` ce refrain ne vous rame`ne:

Mais ou` sont les neiges d’antan?[14]

Класс погрузился в глубокое молчание.

– Ну разве не прелесть? – спросила миссис Делдерфилд. – «Но где снега былых времен?» Правда, стихи Франсуа Вийона удивительно берут за душу?

– Oui[15], – сказал Санборн.

Даже тренер Сантори на физкультуре – и тот не удержался.

– А тем, кто спит на бегу, я сейчас так пятки подпалю, что будет почище мертонского пожара! Слышал меня, Бригем?

– Он тебе вроде вопрос задал, – сказал Генри.

– Тренеры по физре не задают вопросов, – ответил Санфорд. – Они орут вслух все, что приходит в их микроскопический мозг, спрятанный в глубине толстого черепа.

– Ты слышал, что я сказал, Бригем?

Санфорд прибавил скорости. Генри не отставал и подбадривал его до тех пор, пока тренер Сантори не наорал и на него тоже, пообещав, что если он не умолкнет, то после уроков будет дополнительно бегать вверх и вниз по трибунам.

Но к концу школьного дня ни один человек в Уитьере – по крайней мере, в присутствии Генри – не сказал того, о чем думали все, понимая, что и остальные думают так же: что кто-то из Блайтбери-на-море сжег «Мертонские строительные работы», что этот кто-то наверняка учится в Лонгфелло и что теперь, скорее всего, молва объявит его местным героем, поскольку благодаря ему (или им) камбоджийские иммигранты все-таки получили по заслугам. Пусть суд оказался бессилен, но в конце концов справедливость восторжествовала.

Но когда сам Генри думал об этом пожаре или слышал разговоры о нем, в поджившей ране у него на ладони начинала стучать кровь, а по животу снова разливался жар. Ему так хотелось немедленно взойти на Катадин, что он еле вытерпел историю сгоревшего Чикаго, а после – Франсуа Вийона.

Хотя бы отчасти утолить это жгучее нетерпение можно было только на тренировке по гребле, и там Генри греб так, будто хотел загнать лодку прямо на вершину Катадина, изо всех сил напрягая ноги и всем телом откидываясь назад, хоть его ладонь и молила о пощаде. Он заразил этой лихорадкой всех своих партнеров – даже Брэндона Шерингема, – и они тоже стали грести как сумасшедшие, так что тренер Сантори расплылся в улыбке – крайне редкое зрелище! – а потом заявил в школьной газете, что ожидает большого успеха на Кубке Кейп-Энна, где будут выступать команды из многих окрестных школ и в том числе (впервые) команда из Мертона. А дальше будет первенство зоны и первенство штата, а после – чем черт не шутит! – возможно, и первенство страны…

– Команда из Мертона? – сказала мать Генри, прочтя вечером этот бюллетень.

– Команда из Мертона? – сказал отец Генри, прочтя этот бюллетень чуть позже.

– Команда из Мертона? – сказал Генри Санборну на следующий день. – Чушь какая-то. Откуда у них команда?

– А что тут такого? – ответил Санборн. – Берешь шлюпку, кидаешь на воду, сажаешь туда восемь дураков, они гребут – вот тебе и команда. Чего ты так удивляешься?

– Во-первых, не шлюпку, а лодку. А во-вторых, ты сам дурак, потому что команда – это не просто восемь человек. Чтобы грести вместе, организованно, надо долго учиться и тренироваться. Нельзя просто так взять и создать команду. За тобой должна быть большая традиция.

Санборн заглянул Генри за спину.

– Я ничего за тобой не вижу.

Генри заглянул за Санборна.

– А я вижу за тобой большую задницу.

Вот почему Санборн возил Генри лицом по траве перед Уитьером, когда мать Генри приехала забирать их домой.

После того как Санборна высадили, мать спросила Генри, не хочет ли он поехать в больницу. Но он не захотел. В последнее время Генри навещал Франклина все реже и реже, хотя мать каждый день предлагала ему после школы заехать к брату.

А зачем было туда ездить? Франклин их даже не замечал. С каждым разом он казался Генри все более бледным и неподвижным, и Генри невольно задумывался о великом Франклине – о его спортивных рекордах, о его быстрых ногах и могучих бицепсах. Он вспоминал его смеющимся после матча – руки, бывало, в крови, лицо в грязных потеках, но все равно смеется, как чемпион, который чуть-чуть нехотя, но все-таки согласился снова продемонстрировать свое заведомое превосходство в любимой игре.

Но теперь он лежал бледный и неподвижный. И когда после тренировок по гребле Генри смотрел на свои собственные ноги, свои бицепсы, свое лицо, ему было ясно, что теперь он сильнее брата. И где-то глубоко-глубоко в его душе, в каком-то крошечном ее уголке пряталась… радость. Ему требовались все силы, чтобы задавить в себе эту мысль.

Но все это ничего не значило, потому что Франклин их просто не замечал.

Никогда, кроме одного раза.

Это было под вечер, в день, который Бог не мог бы сделать лучше, даже если бы у Него возникло такое желание. Солнце было желтое, небо – синее, новые листья – зеленые и золотые. После уроков мать привезла Генри в больницу, не спросив, хочет он туда ехать или нет. Пока она ходила к дежурной сестре спрашивать, не случилось ли чего-нибудь такого, о чем им надо знать, – ответ всегда бывал отрицательный, – Генри вошел в чистую палату и посмотрел в окно. Яркая зелень вокруг оттеняла другие цвета. Трава росла вовсю, и деревья постепенно одевались. Сады поблизости запорошило розовым и белым, а немного дальше он видел желтые огоньки нарциссов, такие ослепительные, словно Ван Гог только что отошел от них с еще мокрой кисточкой в руке. И везде, куда ни глянь, были упругие ветви, налитые новыми соками, – они качались, кивали и вскидывались вверх под легким ветерком, который прилетел с далекого моря пошелестеть у этих красных кирпичных стен.

Генри поднялся на цыпочки, отпер окно и открыл его, чтобы впустить ветерок – возможно, нарушив при этом строгие правила больничной гигиены. Но ему было все равно. Ветерок тут же откликнулся на приглашение и наполнил палату своим прохладным дыханием. Генри набрал его в себя – всей грудью, сколько мог. И тут ему показалось, что простыни на кровати брата зашуршали.

Он обернулся. Лампочка над кроватью Франклина не горела, и длинная занавеска за изголовьем отбрасывала тень на его бледное лицо. Но глаза Франклина были открыты. Он смотрел мимо Генри, в окно. Его глаза были открыты. Генри видел это совершенно отчетливо. Он замер, не сводя с брата своих собственных глаз.

Потом глаза Франклина закрылись. Это выглядело так, как будто случайный дух заглянул в его тело и, капризный, как все духи, решил там не задерживаться.

– Франклин, – прошептал Генри. И подошел к кровати на своих сильных ногах. – Франклин. – И поднял правую руку брата своей, с сильным бицепсом.

Ничего. Кожа брата была мешковатой, морщинистой и сухой на ощупь.

Когда пришла мать, Генри не сказал ей, что Франклин открывал глаза. Он сам не знал почему. Может быть, потому, что она бы ему не поверила. Может, потому, что у него были сомнения (нет, не было). А может, потому, что он хотел оставить эту маленькую частицу брата себе. Но какой бы ни была причина, он не дал в тот вечер закрыть окно даже медсестре, которая заглянула в палату и прочитала им нотацию.

Его брат открыл глаза!

Но это был единственный раз. Шли дни, а потом недели, май стал подумывать, не уступить ли место июню, и Генри начал потихоньку сомневаться – уж не померещилось ли?

Но в чем он уж точно не сомневался – так это в том, что команда школы Уитьера возьмет Кубок Кейп-Энна.

Мысли о команде из Мертона придавали им сил на тренировках. И каждая товарищеская встреча субботним утром приносила им новую победу – на три, а то и на четыре корпуса. После каждой такой встречи на первой странице «Блайтбери кроникл» появлялась новая статья о том, что подобной команды в школе Уитьера не было уже несколько десятилетий, что во всей округе не найдется для них достойных соперников и что, когда они окончат Уитьер и поступят в Лонгфелло, средние спортивные показатели по средним школам во всем штате резко упадут.

Генри знал, что так оно и есть. И что каждый получит по заслугам.

Разве мог кто-нибудь угадать, что ценой будет знание? Раз и навсегда – знание. Что он наконец узнает, почему для младшего брата были слезы и смех, а для него – нет.

Что он наконец узнает, почему его никогда не ласкали, не обнимали. Почему на его долю приходились только отвращение и гнев. И, когда он услышал эту ужасную историю впервые, на него словно обрушились горы – и навсегда похоронили его под собой.

Это значило, что для него больше ничего нет. Ни прошлого, в которое он верил, – потому что оно было ложью. Ни будущего, на которое надеялся в те моменты, когда надежда вспыхивала вопреки всему. Осталась только пустота.

И холодным утром этой пустоты сначала пришел стыд, а потом – одиночество.

И в одиночестве стало крепнуть другое страшное знание: он должен уйти из дома, потому что это для него больше не дом. Может, никогда им и не был.

Он должен покинуть дом, уйти во тьму, угаснуть без остатка[16].

9.

Когда наконец наступил день розыгрыша Кубка Кейп-Энна – последняя суббота мая, – посмотреть на соревнования собрался чуть ли не весь Блайтбери-на-море. Зрители в радостном предвкушении расположились на берегах реки Чарльз – поскольку команд-участниц оказалось довольно много, проводить гонки было решено именно здесь. В одежде красно-белых цветов, с традиционными знаменами Уитьера – лев и единорог, стоящие на задних лапах, – они с азартом распевали под аккомпанемент школьного оркестра уитьеровский гимн:

Уитьер, Уитьер,

Учености оплот!

Под красно-белым стягом

Смелей иди вперед,

И у тебя победу

Никто не отберет!

Допев гимн до конца, зрители каждый раз громко свистели и хлопали – и начинали всё сначала под рев оркестровых труб, разносящийся под синим небом, над синей водой и над одетыми в синее болельщиками из Мертона, которые стояли плотной притихшей толпой и смотрели, как на реке разворачиваются, по существу, непонятные им события. Но все-таки и они время от времени разражались поощрительными возгласами, из которых Генри не понимал ни одного слова, и мертонские гребцы, спускающие свою лодку на воду, откликались на них белозубыми улыбками и приветственными жестами.

Спустив лодку, мертонцы посмотрели, как она весело покачивается на волнах, а потом стали занимать свои места. Из Бостонского залива тянуло свежим ветром, и река была неспокойна – кое-где даже белели барашки, – но, усевшись на свою скамью, Генри почувствовал, с какой привычной легкостью его тело откликается на это волнение. Они отошли от берега на разминку, и мышцы Генри сразу поймали знакомый и приятный ритм гребли. Однако, судя по напору ветра, дующего ему в спину, гонки предстояли тяжелые.

Но ему было ясно, что мертонской команде придется еще тяжелее: он видел, как они борются с беспорядочными волнами и своей неподатливой лодкой, а их рулевой уже успел разок плюхнуться в воду и теперь наверняка зяб на холодном ветру. Судьям следовало бы отвести им немножко больше времени – гораздо больше, подумал Генри, – чтобы настроиться на гонки, хотя судьи и так проявили немалое терпение.

Между тем уитьеровская команда вернулась к берегу за последним напутствием от тренера Сантори, дав своим родителям, однокашникам и просто жителям Блайтбери шанс снова покричать, посвистеть и пропеть школьный гимн – «смелей иди вперед!» – под бодро полощущимися на ветру школьными знаменами. Тренер Сантори напутствовал их в своем обычном стиле:

– Сегодня вы принесете домой кубок или в понедельник будете бегать по стадиону с лодкой над головой.

Вдохновленный этими словами, Генри вылез на причал, чтобы напоследок глотнуть водички.

Там его ждал Санборн.

– Готов?

Генри утер губы и кивнул.

– Это даже неинтересно, – сказал он.

Санборн кивнул на мертонцев, которые уже выводили лодку на старт.

– А им, я гляжу, неймется.

Генри огляделся.

– Я про шлюпку из Мертона, – сказал Санборн.

– Это не шлюпка, Санборн. Это лодка.

– Ладно. Можешь разобрать, кто у них первый гребец?

– А что?

– Он из семьи Чуанов.

Генри обернулся и посмотрел на первого гребца.

– Откуда ты знаешь?

– Да все знают. – Санборн махнул на толпу родителей из Блайтбери. – Они там только об этом и говорят – в смысле, когда не поют.

Генри не стал смотреть на родителей из Блайтбери. Он посмотрел на родителей из Мертона и нашел их – Чуанов: крошечную миссис Чуан, а рядом с ней мистера Чуана, обнявшего ее своей толстенной рукой. Может, и Чэй тоже где-нибудь там, пришел поболеть за своего младшего братца?

Он снова повернулся к Санборну.

– Мы им дадим другую тему для разговоров, – сказал он. – Когда мы пересечем финишную черту, Мертона даже близко не будет.

То же самое он повторил и тренеру Сантори, залезая обратно в лодку. И своим товарищам, пока они ждали на старте, подпрыгивая на непокорных волнах. И себе самому, глядя, как родители из Блайтбери готовятся бежать к своим машинам, чтобы вовремя поспеть к финишу. Да уж, вы лучше поторапливайтесь, подумал Генри. И напряг все мышцы – сильнее, сильнее и еще сильнее, – дожидаясь выстрела из стартового пистолета и первого взмаха веслами, которые сжимал в своих сильных руках, упираясь в подножку своими сильными ногами.

И тут выстрел раздался – громкий и четкий.

Одиннадцать лодок вспенили веслами воду, и взбаламученная река понеслась назад мимо гребцов.

Но все было не так с двенадцатой лодкой – с той, что из Блайтбери-на-море. С первым же ударом весел лодка вырвалась из воды, словно пошла на взлет, а к тому мигу, когда гребцы ударили веслами во второй раз, еле успела вернуться обратно в реку, разрезав воду носом чисто и аккуратно, будто сама река расступилась перед ней. Уже через три-четыре гребка Генри увидел, что другие лодки начали отставать, а через десять гребков они опередили Мертон на целый корпус.

Он чуть было не засмеялся вслух.

Генри чувствовал, как крепкий холодный ветер дует ему в спину, точно пытаясь столкнуть его к корме. Но его сильные руки и ноги делали свое дело, и он быстро вписался в общий командный ритм, будто каждое движение было не его собственным, а принадлежало само́й лодке, легко вспарывающей воздух и воду. С каждым гребком сил у Генри словно прибывало. Налегая на весла, он чувствовал, что и остальные гребцы идеально соблюдают ритм, который задает своими выкриками Брэндон Шерингем. Должно быть, приятно смотреть на нас с берега, подумал он.

После первой полумильной отметки лодка из Блайтбери опережала всех соперников уже на четыре корпуса, и Генри наслаждался своей силой – ему казалось, что они могут без особенного труда пройти всю реку Чарльз, выскочить в Бостонский залив и домчаться до самой Португалии. Две другие лодки подошли на своих дорожках слишком близко друг к другу и цеплялись веслами. Еще одну рулевой невольно раскачивал из стороны в сторону – наверное, потому, что они не сумели набрать скорость, которая обеспечила бы им устойчивость при таком волнении. Остальные вроде бы справлялись неплохо, но было совершенно ясно, что они могут вести борьбу разве что за второе и третье места – или будут стараться хотя бы сохранить лицо, то есть не очень опозориться. Среди этих последних мертонская лодка, похоже, имела небольшое преимущество – впрочем, об этом трудно было судить. Если бы они гребли поаккуратнее, то определенно вырвались бы вперед. А так они взбалтывали по бокам больше пены, чем любая другая лодка, и их весла иногда с треском сталкивались в воздухе, и иногда гребцы погружали их недостаточно глубоко в воду, просто чиркая по ее поверхности – холостой удар, – а иногда, наоборот, опускали чересчур глубоко и не успевали выдернуть обратно вовремя, сбиваясь с такта, из-за чего опять сталкивались веслами с соседом.

Генри улыбался и загребал чисто, разворачивал весло в воздухе и проводил его плашмя над самой поверхностью, а потом снова поворачивал, вонзал в реку и опять налегал на него изо всех сил, посылая лодку вперед. И лодка буквально летела!

Берега реки Чарльз стремительно неслись назад – команда школы имени Джона Гринлифа Уитьера гребла мимо молодых лесов, чей яркий весенний наряд еще не успел потускнеть, мимо офисных зданий со стеклянными фасадами, принадлежащих богатым корпорациям (а иначе они не стояли бы у самой реки), мимо команд из Гарвардского, Массачусетского технологического и Бостонского университетов, которые выехали на субботнюю тренировку и провожали их свистом и аплодисментами. Генри смотрел на все это, и его движения по-прежнему оставались ровными и сильными.

Теперь команда из Мертона явно шла второй, хотя мертонцы всё так же неуклюже шлепали веслами по воде и порой сбивались с ритма. Лодка из Блайтбери оторвалась от них на семь или восемь корпусов, и Брэндон Шерингем немного сбавил темп, готовясь к финишному рывку на последних пятистах ярдах. Генри тоже чуть-чуть расслабил мышцы, но видел, что мертонцы и не помышляют о передышке. Пускай они не умели правильно держать ритм, пускай лодка у них была далеко не такая легкая и изящная, как у команды Уитьера, пускай их рулевой понятия не имел, как надо действовать при такой неблагоприятной погоде, как сегодня, – они решили взять свое грубой физической силой. А может, это была сила духа.

Во всяком случае, лодка мертонцев сократила свое отставание до шести корпусов. Брызги, которые они поднимали, уже промочили насквозь их рулевого и последнего по счету гребца.

Генри видел, как Брэндон Шерингем оглянулся на плеск. Когда он повернулся обратно к своей команде, на его лице было удивление, и он сразу же поднял темп.

Гребец на носу мертонской лодки обернулся посмотреть, сколько еще осталось до лидеров, и когда он повернулся, брат Чэй Чуана и Генри взглянули друг другу прямо в лицо.

Он знал, кто такой Генри. Это было видно. И Генри знал, кто он.

Весло Генри притормозило в воздухе – меньше чем на секунду. И было тут же выбито у него из рук соседом спереди.

– Ты что делаешь? – завопил Брэндон Шерингем.

Охваченный ужасом, Генри хотел было схватить весло, но его лопасть еще оставалась в бурлящей воде, и оно от него увернулось. Он почувствовал, как лодку повело вбок.

– Смит! – заорал Шерингем.

Генри схватил танцующее весло. Он попытался сразу же войти в ритм, но столкнулся веслами сначала с передним гребцом, потом с задним, потом снова с передним. Он придержал весло над водой, чтобы поймать нужный момент, но пропустил его в первый раз, а потом и во второй. Он чувствовал, как Брэндон поворачивает руль, но лодка все равно сошла с середины дорожки.

Наконец, с третьей попытки, Генри опять попал в такт с остальной командой. Он слышал, как Брэндон Шерингем орет – кажется, даже ругается, – а потом почувствовал, как лодка дернулась к центру дорожки. Сначала Брэндон взял лишку, и нос лодки немного увело в другую сторону, но затем она стала поворачиваться обратно. Генри налег на весло, работая в общем энергичном ритме, и лодка выправилась.

Но когда Генри снова кинул взгляд вбок, обнаружилось, что мертонская лодка отстает от них всего на корпус. Их рулевой вопил так, будто сама Беда гналась за ним по пятам.

Генри чуть не стошнило.

Весь мир сжался до двух лодок, отчаянно преодолевающих последние четыреста ярдов: лодку из Блайтбери-на-море несли вперед ровные и слаженные движения гребцов, а лодка из Мертона прокладывала себе путь по бурной реке самой что ни на есть примитивной силой. Генри ничего больше не видел – ни мчащихся мимо берегов, ни весел, мелькающих над водой, ни самой воды. Он видел только свою собственную лодку, а рядом – лодку из Мертона и сгорбленную спину Чуана, который греб, греб и греб как безумный.

Наверное, родители из Блайтбери и Мертона кричали и свистели на берегу, но даже если так оно и было, эти звуки не достигали ушей Генри. Он слышал только плеск, с которым проталкивалась по волнам лодка мертонцев, скрип весел в уключинах, тяжелое дыхание своей команды и крики обоих рулевых. Да еще стук своего собственного сердца. Все это смешивалось в один слитный шум – он не мог бы рассортировать эти звуки, даже если бы захотел.

– Глаза на меня! – заорал Брэндон, и Генри перевел на него взгляд, налегая на весло, но время от времени все равно невольно косясь на мертонскую лодку. На Чуана.

Еще двести ярдов.

Мертонцы подтянулись на полкорпуса.

Еще сотня.

Меньше чем полкорпуса разницы.

Теперь брат Чэй Чуана на носу своей лодки и Генри в середине своей гребли бок о бок.

Они не смотрели друг на друга.

Интересно, мелькнула у Генри лихорадочная мысль, Чуана так же раздражает мое присутствие, как меня – его? Но ему некогда было в этом разбираться, потому что он изо всех сил старался не потерять ритма: перенос весла – гребок, перенос – гребок…

Потом он все-таки посмотрел в сторону.

И в тот же миг Чуан взглянул на него.

– Смит, глаза в лодку! – завопил Брэндон Шерингем. И Генри отвернулся, закрыл глаза и опять налег на весло. Мышцы его рук и ног как будто разбухли, стали тугими и непослушными. Спина сгибалась болезненно, точно позвоночник уже переломился внутри, как хребет разбитого корабля у них в бухте. В груди образовалась чернота – место, где весь набранный в легкие воздух затвердел, так что снаружи туда уже ничего не лезло.

Когда они пересекли финишную черту, сохранив между собой и мертонцами отрыв меньше чем в четверть корпуса, соседу Генри сзади пришлось схватить его за руки, чтобы он перестал грести. Никто в их лодке не издал победного клича, кроме Брэндона Шерингема, и даже он еле прохрипел:

– Уитьер! Уитьер! Уитьер!

Генри обмяк на скамье, и его прошиб обильный пот.

Их медленно несло к берегу.

Одна за другой остальные лодки пересекали черту, и Генри смотрел на них так, словно они были далеко-далеко и не имели никакого отношения к тому, что случилось минуту назад. Он слышал, как их родители на берегу скандируют: «Уитьер! Победа! Уитьер! Победа!», как кричали когда-то их собственные родители, а еще раньше – родители их родителей. Но пока они дрейфовали к берегу, лишь слегка подгребая веслами, Генри не мог думать ни о чем, кроме последнего взгляда Чуана.

Смущенного, напряженного… и неопределенного.

Зато в настроении Брэндона Шерингема не было никакой неопределенности. Он был на верху блаженства. Выскочив на причал, он придерживал лодку за нос, пока из нее один за другим выбирались гребцы. Медленно. Генри казалось, что кости в его ногах растворились и он кое-как балансирует на трубках с желе. Но уитьеровские болельщики снова затянули школьный гимн под хлопанье флагов на свежем ветру. Тренер Сантори поджидал команду с ворохом фирменных курток шикарной красно-белой расцветки, как у королевской мантии, и Генри быстро натянул свою, потому что до сих пор был весь в поту и уже начал мерзнуть – да к тому же и тренер Сантори, протягивая ему куртку, бросил на него такой взгляд, что Генри сразу стало еще холоднее.

Это взгляд никак нельзя было назвать одобрительным, и Генри сразу подумал, что им, возможно, все-таки придется бегать по стадиону с лодкой над головой – даже несмотря на победу.

А может, только ему одному.

Пока родители строили команду Уитьера для групповых фотографий (гип-гип-ура! ура! ура!), Генри поглядывал на гребцов из Мертона. У них не было фирменных курток – ни курток, ни спортивных штанов, – и он видел на их лицах Разочарование с большой буквы. Они опередили всех прочих участников.

И их родители тоже кричали и аплодировали. Но никто из мертонцев и не думал ликовать.

После снимков все команды выстроились в две шеренги (в одной были те, кто жил и учился южнее Кейп-Энна, а в другой – кто севернее), чтобы обменяться рукопожатиями. «Хорошие гонки, хорошие гонки, хорошие гонки, – снова и снова повторял Генри ребятам из Беверли и Ипсуича, Глостера и Рокпорта. – Хорошие гонки, хорошие гонки». Но он все время чувствовал за спиной гребцов из Мертона, пожимающих те руки, которые он пожал за несколько секунд до них. А когда все кончилось и шеренги развернулись, чтобы перейти к внутренним рукопожатиям, Генри оставался в строю лишь до тех пор, пока его команда не подошла к первому мертонцу, а потом повернулся обратно к пирсу.

Все остальные представители школы имени Джона Гринлифа Уитьера последовали его примеру.

Даже тренер Сантори, который собрал свою команду в тесный кружок и поздравил их, глядя каждому в глаза и кивая – каждому, за исключением Генри, снова подумавшего, что в понедельник ему все-таки придется бегать с лодкой. На душе у него было тяжело и не стало легче даже тогда, когда Брэндон Шерингем поднял над головой изящный кубок из стекла и серебра.

Он уехал первым из всей команды, вместе с матерью и Санборном.

– Поздравляю, – сказала мать. – Обогнали всего на волосок – на моей памяти такое у тебя впервые.

Генри промолчал.

– Похоже, ты там слегка зазевался.

– Да, – ответил Генри.

– И не сразу подстроился под остальных.

– Угу.

– Победителей не судят, – сказал Санборн.

Никто не говорит того, что у всех на уме, подумал Генри. Что из-за меня нас чуть не обогнала команда камбоджийцев.

– Хотя из-за тебя вас чуть не обогнала команда камбоджийцев, – прошептал Санборн.

Но Генри даже не откликнулся. Остаток пути прошел в молчании.

Которое решительно нарушила Чернуха, выбежавшая им навстречу.

И которое она не думала хранить и после ужина, носясь по Бухте спасения, когда Генри спустился туда и стал кидать в море плоские камешки, стараясь, чтобы они как можно больше раз отскочили от поверхности воды. По морю бежали низкие волны с бурунами, и красные буйки прыгали на них вверх-вниз, негромко погромыхивая: клинк-клонк, клинк-клонк.

Генри потянулся, забросив руки назад, и напряг ноги. Его мышцы томительно ныли после утренней гонки. Будь у него каяк, он мог бы снять усталость, пройдясь по бухте на веслах. Возможно, ему даже удалось бы заглушить память о том, как он чуть не подвел команду.

Но каяка не было, и усталость не отпускала.

И тут – внезапно – весь мир вокруг как будто замер. Даже Чернуха умолкла и подняла морду к небесам. Как будто бы все, что было рядом с Генри, и все, что было от него далеко, вдруг почему-то затаило дыхание, и необъятность этой всеобщей перемены придавила его тяжким грузом.

Он попытался стряхнуть это ощущение. Кинул еще несколько камешков вдоль впадин между волнами пониже. Но тяжесть не исчезала. Чернуха подошла к нему и улеглась у его ног, а потом тихонько заскулила и ткнулась мордой ему в ладонь. Болячку, оставшуюся от занозы, засаднило с новой силой. Генри отдернул руку – движение было резкое, и Чернуха даже пригнула голову, словно испугавшись, что он ее ударит, – и помахал ею в воздухе, чтобы перебить подступающую боль.

В доме зазвонил телефон. Генри отчетливо его слышал. Он прозвонил девять раз, точно решил не сдаваться, пока кто-нибудь наконец не снимет трубку.

И кто-то ее снял. А может быть, телефон замолчал сам – Генри не знал, кто сдался первым.

Он снова подошел к корабельному остову – к тому самому шпангоуту, о который поранился накануне. Снова положил на него руку и почувствовал ту же острую щепку. Ему даже показалось, что к его ладони прилила кровь.

И вдруг на утесе над бухтой появилась мать – она звала его.

Генри не хотел ее слышать.

– Генри! – окликнула она.

Он не отрывал руки от шпангоута.

– Ген… – она не смогла выговорить его имя целиком.

Чернуха потрусила наверх. Генри смотрел, как она лезет по осыпи, поджав хвост. Она медленно поднималась по камням, низко опустив голову и повесив уши, борясь с ветром, порывами залетающим в бухту.

Добравшись до матери Генри, Чернуха села у ее ног. Мать нагнулась и погладила ее по голове.

– Генри! – снова окликнула она. – Из больницы.

И тогда замершая Необъятность наконец сдалась и испустила глубокий вздох.

Генри прижал ладонь к дереву. Его рана открылась опять. И он пошел по берегу к матери, неся на себе этот стигмат Печали, которая уже никогда, никогда его не покинет.

Мать знала, что он уйдет. Он понял, что она знает, по тому, как она до него дотрагивалась. По тому, как тихонько стонала, когда думала, что он не слышит. По тому, как смотрела на него, словно стараясь запомнить его облик до последней черточки.

А отец – тот человек, что до недавних пор был его отцом, – вовсе на него не смотрел.

Он не мог не уйти из дома, который перестал быть домом. Он решил, что уйдет ночью – сядет за руль и поедет во тьму, где нет ни слез, ни смеха. Ему придется покинуть дом, где каждый помысел – родник печали.

Он возьмет с собой томик Китса.

10.

«Этого мы не знаем», – сказали врачи. Может быть, ночной приступ. Сканирование мозга все время давало неопределенные результаты, поэтому нельзя было сказать, что именно произошло. Возможно, еще один инсульт. Или тромб, вызванный истощением мозга. А бывает и так, что пациент просто теряет всякую волю к жизни. «Мы не знаем», – сказали они.

Но Генри знал, что произошло.

Его брат Франклин – единственный и неповторимый Франклин Смит – умирал в то самое утро, когда Генри греб на реке Чарльз, мать подбадривала его криками с берега, а команда камбоджийцев выкладывалась на полную катушку, стараясь обогнать команду Уитьера.

А позже, когда весь мир затаил дыхание, наступил конец – и дыхание Франклина Смита остановилось навеки.

В этот миг он был совсем один.

И никто уже не увидит никаких чудес.

Беда нашла дом Генри и никогда больше не уйдет оттуда.

По их дому разлилась глубокая тишина.

Генри не знал, что бы они делали, если бы у них не было Чернухи, потому что для Чернухи во все времена года, во все часы и мгновения существовало только «сейчас». Если она хотела бежать с Генри в Бухту спасения, это было сейчас. Если хотела лечь на спину, чтобы Генри почесал ей брюхо, это было сейчас. Если хотела развязать ему шнурки на ботинках, это было сейчас. Если хотела носиться вокруг и лаять, это было сейчас. И если Генри был рядом, для Чернухи это значило, что Беда где-то далеко.

А когда ты бежишь с собакой по песку у голубой бухты, трудно плакать.

Но глухой ночью, когда Чернуха, свернувшись калачиком, спала на толстом одеяле в ногах Генри, а небо и море были темными, вся эта темнота холодным грузом наваливалась Генри на горло, и он думал о брате.

Тогда он садился на постели и тормошил Чернуху, и она тыкалась ему в ладонь мокрым носом, не открывая глаз.

Но вокруг все равно стояла темнота.

Похороны Франклина Уолдо Смита назначили на самый последний день мая. Лил дождь – унылый дождь, и почти все жители Блайтбери сидели по домам. Во всяком случае, церемония проходила в узком кругу; двое городских полицейских заняли пост у церковных дверей и следили, чтобы репортер из «Блайтбери кроникл» и местные фотографы, собравшиеся напротив епископальной церкви Святой Анны, не мешали скорбящим.

Генри сидел рядом с родителями. Луиза не пришла.

Тихо играл орган, роняя торжественные ноты на гроб Франклина – он был накрыт вышитым бело-золотым покрывалом.

Стоя на кафедре красного дерева, отец Бревуд произнес древние слова: «Я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восстановит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога. Я узрю Его сам; мои глаза, не глаза другого, увидят Его»[17].

Во время службы Генри с удивлением – и даже изумлением – поймал себя на том, что думает о Чернухе. О том, как Чернуха любит бегать. О том, как она никогда и ни за что не приблизится к волнам. О том, как Франклин обязательно захотел бы, чтобы она стала его собакой.

Рядом сидели его отец и мать. Бок о бок, но каждый сам по себе. Оба застывшие, словно не совсем живые.

Он подумал о Луизе, которая не согласилась сесть в машину, чтобы ехать на похороны, и, безутешная, опять убежала к себе в комнату; которая не захотела смотреть, как ее брата Франклина опускают в землю.

«Мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него. Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»[18]

– Да будет имя Господне благословенно! – прошептала мать Генри.

Генри не смог бы заставить себя это повторить.

Когда служба кончилась, Генри с родителями медленно двинулись за гробом по проходу между рядами – толстый ковер полностью заглушал их шаги. Глаза по большей части незнакомых, но почтительных кузенов, дядьев и теток были устремлены на них. У дверей услужливые люди в черных костюмах раскрыли над ними зонтики, и все вышли под дождь.

Участок Смитов на кладбище церкви Святой Анны был одним из самых больших. Его окружала низкая кованая ограда. В одном углу стоял белый обелиск, воздвигнутый в память о двух молодых Смитах, погибших в сражении на Антиетаме[19]. Но некоторые из могильных плит – темные и тонкие, с изображением урн и плакучих ив, – появились здесь гораздо раньше, еще в конце семнадцатого века. В самом центре участка высилась двойная каменная арка с надписью SMITH, и высеченный на ней крылатый череп, слепой и беззубый, казался полновластным хозяином этого молчаливого, насквозь промокшего клочка земли.

Когда-нибудь, словно говорил он Генри, здесь очутишься и ты. Еще один мертвый Смит. И я стану твоим повелителем.

До сегодняшнего дня Генри никогда по-настоящему в это не верил. Но сейчас – поверил.

За центральной аркой, под черным навесом, зияла ужасная яма. Ее прикрыли ярко-зеленым брезентом. Члены семьи встали около ямы, и услужливые люди в черных костюмах – теперь они надели сверху еще и черные плащи, – стянули брезент, нижняя сторона которого была испачкана темной грязью и травой. По навесу над Генри, его родителями и отцом Бревудом громко барабанил дождь.

– Вверяем Всемогущему Господу душу почившего брата нашего Франклина Уолдо Смита и предаем его тело земле; земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху, в надежде на воскресение к жизни вечной.

Услужливые люди натянули поперек ужасной ямы веревки, положили на них гроб и опустили Франклина в землю.

– Боже милосердный, прими к себе душу раба Твоего и даруй нам, еще не закончившим свое земное странствие, надежду на то, что, отслужив Тебе здесь верой и правдой, мы сопричтемся к Твоим святым в вечной славе.

Генри очень хотелось не чувствовать на языке вкуса земли, пепла и праха.

– Аминь, – сказал отец Бревуд.

После этого услужливые люди вытащили из ямы веревки, и родители Генри повернулись, чтобы уйти.

Но Генри не пошел с ними.

– Генри? – окликнула его мать.

Генри вынырнул из-под черного навеса и подошел к куче земли, песка и камней за ужасной ямой. Он нагнулся и снял мокрый брезент, которым она была прикрыта, а потом взял торчащую рядом лопату. Она выдернулась из земли, скрежетнув металлом о камень.

– Генри, – сказал отец Бревуд, обняв его за плечи, уже успевшие промокнуть, – здесь есть кому этим заняться. Лучше иди под крышу вместе с родителями.

Генри воткнул лопату глубоко в кучу, поднял ее, подошел к могиле брата и бросил на гроб первые комья земли.

Громкое, гулкое «бух». Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху. Долгое замирающее эхо.

Потом он вернулся к куче и повторил то же самое. Родители наблюдали за ним.

Он накидал в яму столько земли, что она уже перестала падать с гулким стуком прямо на гроб. Но он все равно продолжал свое дело – набирал лопатой землю, относил ее к могиле и бросал в ужасную яму, закрывая своего брата Франклина Уолдо Смита, устраивая его поудобнее во владениях крылатого черепа.

Он носил землю до тех пор, пока она не превратилась под дождем в грязь, и даже тогда он продолжал ее носить, сам мокрый и грязный, а потом еще и усталый, и лицо у него было мокрым то ли от дождя, то ли от чего-то другого. И яма медленно наполнялась землей, песком и камнями, пока на ее месте не образовался низкий холмик. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху.

А когда он кончил, мать взяла его за руку – он натер лопатой ладонь, и рана снова начала кровоточить, – и они вместе пошли к машине, где ждал отец. Они не вернулись обратно в церковный зал, где незнакомые, но почтительные родственники потягивали кофе, чтобы согреться в это холодное весеннее утро, и жевали аккуратно нарезанные бутербродики. Они поехали в свой дом на берегу моря. И хотя там уже поселилась Беда, их ждала еще и собака. И хотя отец Генри ушел в библиотеку и закрыл дверь, и хотя мать Генри ушла в северную гостиную и закрыла дверь, и хотя Луиза так и не открыла свою, но у Генри по крайней мере была Чернуха, которая сунула ему в ладонь свою почти зажившую морду. И совсем не скулила, хотя рана у Генри на ладони была содрана и Чернуха наверняка чуяла кровь.

В тот вечер она легла на кровать рядом с Генри, и он гладил ее по острым лопаткам и чесал за ушами. Он гладил и чесал ее до поздней ночи, слушая низкие жуткие стоны, наполняющие коридоры дома, – это был не одинокий ветер, а его одинокая мать, которая потеряла своего первого ребенка и никогда больше не получит его обратно.

Беду, обнаружил Генри, практически невозможно удержать на одном месте – в этом смысле она ведет себя примерно как Чернуха в ясное июньское утро. Беда имеет свойство расползаться, что она и доказала в первые же дни после похорон Франклина, просочившись из дверей погруженного в молчание дома Смитов на подъездную аллею, оттуда на Главную улицу и дальше, в Блайтбери; она проникала в антикварные лавки и магазины деликатесов, а оттуда в каменные, кирпичные и деревянные дома, а оттуда в школы Уитьера и Лонгфелло и даже в маленький полицейский участок, где двое городских полицейских покачивали головой, дивясь на несправедливость случившегося: куда, мол, мы идем, если парня из Блайтбери-на-море можно задавить насмерть, а убийца из Маленькой Камбоджи гуляет по улицам как ни в чем не бывало? Подумаешь, права отобрали! Куда мы катимся?

Читатели «Блайтбери кроникл» кипели негодованием – они писали в редакцию сначала о несоответствии наказания преступлению, потом о несостоятельности отечественной судебной системы, потом о гнилых либералах, которым новые иммигранты дороже тех, чьи предки, между прочим, основали Америку, и о том, что эти иммигранты приехали сюда не за тем, чтобы стать американцами, а за тем, чтобы воспользоваться в своих целях истинно американским великодушием, и о том, что пора бы принять меры – необходимо принять меры.

Генри наблюдал за отцом, который теперь очень поздно вставал по утрам. Он смотрел, как отец читает эти письма, и видел, как его лицо становится жестким и угрюмым.

Он видел, как сердится его мать.

Наконец миссис Смит сама написала письмо, и оно появилось на первой странице «Блайтбери кроникл». Ее сын погиб в дорожной аварии, писала мать Генри. Причиной его смерти была случайность – трагическая, но все же случайность. Теперь можно делать и говорить что угодно, однако Франклина это уже не вернет. Семья Смитов пытается свыкнуться с тем, что произошло, и жить дальше. Миссис Смит просит своих земляков последовать их примеру.

Генри прочел это письмо с отвращением.

Он хотел ненавидеть Маленькую Камбоджу так, как ненавидел бы ее Франклин, если бы выжил. Но Беда оказалась сильнее Франклина, и теперь за все отвечал Генри. Значит, он будет ненавидеть Чэй Чуана, а еще поднимется на Катадин и пройдет по Лезвию Ножа, потому что тогда все увидят, что у него есть характер. Даже если рядом нет Франклина. И тогда он сможет справиться с любой бедой. Один.

Поэтому письмо матери вызвало у него отвращение. Так же как и у большинства жителей Блайтбери-на-море.

Уже в следующем номере «Блайтбери кроникл» были напечатаны самые худшие письма. Изображать добреньких христиан и подставлять другую щеку – это, конечно, очень хорошо, говорилось в них. Но при всем уважении к скорбящим Смитам нельзя не отметить, что эта беда уже давно подкрадывалась к нашему городу. Мы все должны наконец понять, что те, кто недавно приехал в нашу страну, не питают такого уважения к человеческой жизни, какое американцы впитывают в себя с младенчества благодаря принципам, на которых зиждется наше общество.

Генри перестал приносить газеты в дом. Возвращаясь с Чернухой после утренней прогулки, он оставлял их на крыльце, а позже подбирал и выбрасывал в мусорный бак в каретной.

Но Беда не желала униматься.

Это было особенно заметно в Уитьере, где никто – даже тренер Сантори – не корил Генри за то, что он чуть не привел их команду к поражению на гонках за Кубок Кейп-Энна. Сам Генри хотел, чтобы тренер заставил его бегать вверх-вниз по трибунам или отжиматься до потери сознания – словом, хоть как-нибудь да наказал бы. Но все решили, что Генри испытывал Возмущение, и разделяли с ним это чувство.

Только один человек в Уитьере понимал, что жжет Генри изнутри, и этим человеком был Санборн.

– Ты знаешь, что высота Катадина – пять тысяч двести шестьдесят семь футов? – спросил он.

Генри посмотрел на него.

– В понедельник начинаются выпускные экзамены, а ты читаешь про Катадин? – спросил он.

– Удивительно, да? А еще удивительнее то, что я могу читать про Катадин и это не помешает мне сдать экзамены лучше тебя.

– Ты же у нас уникум, Санборн. Не понимаю, почему правительство Соединенных Штатов до сих пор не объявило тебя национальным достоянием.

– У них на это умишка не хватает. Так ты считаешь, мы сможем?

– Что сможем?

– Да, с умишком у тебя тоже неважно… Залезть на Катадин.

– Конечно, я смогу залезть на Катадин. Я уже большой мальчик.

– Я иду с тобой.

– Ты не справишься, Санборн. Никуда ты не пойдешь.

– Еще тебя понесу.

– Ты не справишься.

– Почему бы тебе не повторить это в третий раз, Генри? Ты же знаешь: если сказать что-нибудь вслух три раза подряд и повернуться вокруг себя, это сбудется.

– Ты не справишься.

Атака Санборна оказалась такой свирепой и стремительной, что Генри даже удивился – а еще его удивило то, что, даже ответив тому несколькими хорошими тычками в живот и плотным ударом в бок, он обнаружил, что лежит лицом в траве, а Санборн сидит на нем верхом, заломив ему руку и упершись коленом в поясницу.

И освобождение пришло лишь тогда, когда за ними приехала миссис Смит.

– Ты не справишься, – шепнул Генри, пока их везли к дому Санборна.

– Это ты без меня не справишься, – прошептал в ответ Санборн.

– Боюсь, мы этого никогда не выясним, потому что ты не узнаешь, когда я отправлюсь.

– Мы это выясним, – сказал Санборн, – потому что, если я останусь дома, твое мертвое тело найдут где-нибудь в лесу после долгих и упорных поисков.

– Ты не справишься, – снова прошептал Генри.

На что Санборн повернулся к нему и сказал без тени улыбки:

– Я гляжу, тебе нравится вести себя как твой брат. Да, Генри?

Это были последние слова, которыми они обменялись по дороге. Потом в машине царило молчание до тех пор, пока они не приехали к дому Санборна и мать Санборна не вышла, чтобы утешить мать Генри, которая не хотела, чтобы мать Санборна ее утешала, но выдержала с честью даже слезливые причитания миссис Бригем о том, как ужасно потерять такого милого мальчика, каким был Франклин.

До тех пор, пока они не поехали дальше – и тут его мать вздохнула раз, потом другой, а потом стала удивляться вслух, почему каждый житель Блайтбери-на-море считает, что у него есть право знать до мельчайших подробностей, как Франклина сбили, и как он умирал, и как сейчас живут его родные, и когда они наконец перестанут задавать вопросы о личных делах чужой семьи, которые их нисколько не касаются.

Здесь она остановилась, чтобы перевести дух. Генри решил, что ему, пожалуй, лучше помолчать.

Тем более что ему и раньше хотелось помолчать, поскольку он уже и так сказал слишком много. Санборн был прав: он действительно вел себя как Франклин.

Генри и сам не знал, почему он не хочет говорить про Катадин родителям. Может, потому, что это его личное дело. А может, потому, что он даже себе не мог внятно объяснить, зачем ему надо подняться на эту гору. Для самоутверждения? Чтобы почувствовать себя готовым к любой беде? Или просто потому, что они собирались туда с Франклином? Возможно. Но было здесь и что-то другое. Большее.

Он решил пока что перестать думать о горе и сосредоточиться на подготовке к выпускным. Они начинались в следующий понедельник с американской истории, дальше шла литература, потом обществознание, потом алгебра – все хуже и хуже вплоть до пятницы, когда им предстояло сдавать биологию, а потом физкультуру, где все должны были пробежать милю за шесть двадцать пять, чего Санборн не смог бы совершить даже в том случае, если бы за ним гнался его худший кошмар. Генри мечтал, как будет учиться в Лонгфелло, где занятия кончаются в последних числах мая. Будь Франклин жив, он сейчас уже собрал бы рюкзак для похода на Катадин и донимал бы Генри с утра до вечера: не может ли его маленький братец поторопиться и разделаться со своими маленькими экзаменами, чтобы не заставлять его ждать?

Но Франклин лежал в ужасной яме под низким холмиком и больше не мог донимать Генри. По крайней мере, в этом смысле.

В понедельник после обеда, на тренировке по гребле, Генри вспомнил одну из причин Первой мировой войны, которую он забыл назвать на экзамене, – но, по его соображениям, это не должно было помешать ему получить пятерку, в особенности с учетом того, как исчерпывающе он изложил все, что касалось великих американских героев Льюиса и Кларка.

Позже, в ночь с понедельника на вторник, два окна в спальнях дома Чуанов в Мертоне – обе спальни находились на первом этаже – были одновременно разбиты кирпичами.

Во вторник Генри написал сочинение о роли мести в чосеровском «Рассказе Мельника». Он полагал, что его анализ выглядит чрезвычайно тонким благодаря употреблению слова «бильдунгсроман»[20] – безусловно, этот немецкий термин должен был произвести на миссис Делдерфилд большое впечатление, хотя его связь с «Рассказом Мельника» представлялась как минимум неочевидной.

В ночь со вторника на среду кто-то вломился в гараж Чуанов, содрал со стоящего там пикапа все детали хромовой отделки и бросил их, погнутые и исковерканные, на лужайке перед домом.

В среду перед экзаменом по обществознанию Генри узнал о кирпичах и пикапе. После этого он не смог вспомнить, во-первых, процедуру утверждения федеральных законов, во-вторых, то, каким образом Конгресс отвергает вето, и в-третьих, участвуют ли губернаторы в определении границ избирательных округов в своих штатах. Так как всего в билете было десять вопросов и ответы на три из них ему пришлось взять с потолка, он понимал, что вряд ли привел экзаменаторов в восторг своими познаниями.

В ночь со среды на четверг с домом Чуанов в Мертоне не случилось ничего.

В четверг Генри, уже огорченный вчерашним экзаменом, познал новые бездны унижения, когда не смог вспомнить, что надо делать в первую очередь: выполнять операции внутри скобок, или совершать операции вне скобок над числами внутри, или просто брать и перемножать все подряд, не обращая на скобки никакого внимания. Еще никому за всю историю школы имени Уитьера не приходилось столько раз подряд тереть ластиком один-единственный лист бумаги. Когда время вышло, Генри был удивлен тем, что все его вычисления не канули в одну большую дыру.

В ночь с четверга на пятницу с домом Чуанов в Мертоне снова не случилось ничего. Генри убедился в этом, пролистав утренний номер «Блайтбери кроникл».

В пятницу Генри решил, что унижений с него хватит. Он отвечал на вопросы по биологии так, будто сам изобрел всю эту науку, и провел краткий обзор различных типов животных, а затем описал процесс фотосинтеза с такой безупречностью – по крайней мере, с его точки зрения, – что учителю впору было прослезиться.

Затем, на физкультуре, он пробежал милю за пять минут тридцать две секунды. Ничего удивительного в этом не было, хотя он собирался показать более уверенный результат. Скажем, до четырех минут.

Но кое-что удивительное в тот день все-таки произошло – а именно: Санборн преодолел эту дистанцию за шесть двадцать три.

– Две… секунды… запасу, – сказал он Генри после того, как пересек финишную черту – и после того, как к нему снова вернулась способность говорить.

– Это потрясающе, Санборн! – завопил Генри. – Потрясающе! Ты же обычно бегаешь в пять раз медленнее. Как тебе это удалось?

Ему пришлось подождать, пока Санборн отдышится.

– Упорство… и самоотдача… мой мальчик, – сказал он. – Упорство… и самоотдача.

– Здорово, – сказал Генри.

– Я хочу… быть… в форме… когда мы пойдем… на Катадин.

– Ты туда не пойдешь, – сказал Генри.

– Если ты повторишь это… еще раз… Генри… я размажу тебя… по беговой дорожке.

Генри не стал повторять это еще раз.

Но он был по-прежнему намерен взойти на гору без всяких Санборнов.

Во второй половине дня, после гребли, тренер Сантори отозвал Генри в сторонку. Очевидно, он полагал, что после Кубка прошло достаточно времени и Генри уже успел справиться со своим Возмущением. Зональное первенство на подходе, сказал тренер. Он опасается, что потеря, которую понесла семья Генри, может помешать ему выступить на нем как следует. Поэтому он решил заменить его на зональном и, возможно, на первенстве штата тоже. Но пока пусть Генри продолжает работать и готовиться как раньше, а там видно будет. На этом тренер Сантори отпустил его в душ.

В ночь с пятницы на субботу самое большое окно дома Чуанов было разбито еще двумя кирпичами, но в этот раз мертонская полиция заранее устроила около дома засаду. После короткой погони полицейские арестовали двоих членов команды Лонгфелло по регби. Их обвинили в хулиганстве с причинением ущерба, и это, согласно «Блайтбери кроникл», было лишь первым из целого ряда возможных обвинений.

Когда Генри прочел эту новость, стоя на крыльце, в ране на его руке застучала кровь.

Когда Луиза – которая наконец спустилась, чтобы чего-нибудь съесть, – посмотрела сквозь толстое дверное стекло и увидела на крылечке Генри, она вышла, взяла у него газету и прочла, что там написано. Потом она убежала обратно наверх. Она не открывала дверь, пока Генри не отправил на второй этаж Чернуху – та пару раз поскреблась, поскулила и шмыгнула внутрь, когда дверь приоткрылась самую чуточку.

В ту ночь Генри лежал в постели совершенно один.

Поэтому он еще не спал после полуночи, когда отец прошаркал в шлепанцах по восточному ковру и вниз по лестнице на кухню. Генри накинул рубашку и спустился следом. Он нашел отца в холле первого этажа рядом с кремневыми ружьями, висящими под маленькой лампочкой.

– Я гляжу, тебе не спится, – сказал отец.

– И тебе.

Отец кивнул. Потом указал на два ружья из коллекции.

– Это с корабля. Я забрал их назад из Исторического общества – должно же у нас хоть что-то остаться. Их бы подремонтировать. Но они слишком долго ржавели. Наверное, стрелять больше не смогут.

– Ну и ладно, – сказал Генри.

Отец разглядывал ружья. Он провел рукой по их ложам, а потом – по старым выщербленным стволам.

– Я никогда не думал, что в наш дом войдет Беда, – тихо сказал он. – Что она придет к нам. Я думал, что этого не может быть. – Он помолчал. – Надо мне было как следует смазать эти ружья, а уж потом вешать сюда.

– Еще успеется.

– Ну да. – Отец сунул руку в карман халата. Прежде чем заговорить снова, он некоторое время просто шевелил губами. – Генри, – сказал он наконец, – как ты думаешь, из Франклина вышел бы хороший человек?

Это так изумило Генри, что он даже отступил на шаг.

– Да-да, знаю, – сказал отец. – Как можно о таком спрашивать? Но в последнее время меня почему-то мучает один только этот вопрос. Я не спрашиваю: «Почему Франклина у нас отняли?» Или: «Как следовало бы поступить с Чэй Чуаном»? Но: «Вышел бы из Франклина хороший человек»? И я не уверен, что мне хватит мужества услышать в ответ правду.

– Пап…

– Вот я и брожу ночью по этим коридорам, смотрю на старые ружья и думаю, стараюсь разобраться, стараюсь понять: а может, все время, пока я думал, что Беда никогда к нам не явится, она уже была здесь, и я знал это, да только не хотел признавать. А потом, Генри, потом я спрашиваю себя, а не было ли то, что Франклина у нас отняли, скорее… если бы Франклин вырос таким… Ох, Генри!

Он протянул к сыну руки. И Генри обнял его.

Кремневые ружья, висящие на стене в холле дома Смитов, тускло блестели на неярком свету. Они побывали в жарких битвах: по крайней мере четыре стреляли в Трентоне, одно – в Лексингтоне, два – у Нортбриджа[21], а еще одно – уже гораздо позже, на Антиетаме. Но все эти битвы не шли ни в какое сравнение с той, что кипела сейчас в израненных сердцах отца и брата, – с битвой, у которой просто не могло быть однозначного исхода.

Он сделал вид, что научился быть холодным внутри. Обмануть отца было нетрудно. Он не показывал ему, что тоскует по собаке. Он больше ни с кем о ней не говорил. И сохранял спокойствие, когда отец обращался к брату, а его словно не замечал.

Но слезы, которые льются из глаз глубокой ночью, не бывают холодными.

11.

В первые недели июня Генри не раз задавал себе вопрос, почему члены Исторического общества так увлеклись кораблем в Бухте спасения. Если судить по статьям, которые «Блайтбери кроникл» печатала на первой странице – да еще с огромными заголовками! – можно было подумать, что от раскрытия тайны этих трехсотлетних обломков зависит судьба всего мира. И разгадать эту тайну необходимо сегодня же!

Возможно, писали в газете, это было купеческое торговое судно, совершавшее рейсы вдоль побережья Новой Англии. Однако, спрашивал мистер Кавендиш, если эта гипотеза верна, то почему мы нашли столько абордажных сабель? (И забрали, добавил про себя Генри.) А мушкетов? (Которые тоже забрали.)

А пушек, явно чересчур больших для торгового судна? (Их тоже.) Приделанные к корпусу обручи с цепями также оставались загадкой. Возможно, рассуждал доктор Кавендиш, корабль перевозил рабов, хотя это представляется маловероятным. Так какой же цели служили эти обручи с цепями? И отчего случился пожар? Генри не удивило то, что Кавендиш согласен с полицейским из Мертона: корабль сгорел уже после того, как его выбросило на берег. Но кто его сжег? Если моряки сами решили посадить свое судно на мель, зачем они его подожгли? И почему эта потеря не отражена ни в каких документах? Почему никто потом не забрал из бухты сабли с пушками? Да и цепи тоже, коли на то пошло?

Доктор Кавендиш выражал надежду на то, что корабль удастся извлечь целиком и выставить на публичное обозрение в новой пристройке к зданию Исторического общества (его руководство уже обратилось к своим главным спонсорам с просьбой о финансировании этого проекта). Тем временем к концу лета в музее Общества появятся обнаруженные на корабле артефакты – образцы груза и вооружения, а также те самые пресловутые цепи. Может быть, тогда станет известно больше и об истории корабля. «А пока, – заключал доктор Кавендиш, – мы просто слишком мало знаем».

Генри никак не мог понять, почему следы какого-то давнишнего крушения так много значат – особенно с учетом того, что на днях в Блайтбери-на-море произошло другое крушение.

И оно казалось гораздо более важным.

В одну из теплых июньских ночей зал Адамса в Подготовительной школе имени Генри Уодсворта Лонгфелло был, по выражению городских полицейских Блайтбери, «полностью разгромлен». Каждый год перед выпускной церемонией Зал Адамса убирали флагами, сохранившимися со времен самого Генри Лонгфелло, – их золотая тесьма и серебряные кисточки сверкали на высоких стенах. Но в нынешнем году эти флаги сорвали со стен и разодрали на куски. Стенные панели те же вандалы заляпали белой краской. Сцену свернули с опор и опрокинули на передние сиденья. Синюю бархатную обивку кресел исполосовали ножами, а все софиты на рампе разбили.

«Ни один из тех, у кого есть хотя бы зачатки совести, не мог так осквернить помещение, имеющее историческую ценность, – утверждалось в передовице “Блайтбери кроникл”. – На такое способны разве что люди, не заслуживающие права носить звание американских граждан».

Генри прочел эту передовицу на прогулке с Чернухой. Придя домой, он выбросил газету в мусорное ведро.

К середине июня – после того как команда гребцов из Уитьера выступила на зональных соревнованиях так плохо, что не прошла на первенство штата, – море вернуло Бухте спасения почти весь отнятый у нее пляж. Теперь вдоль черных утесов, как и раньше, протянулась полоса песка, а сами утесы опять начали отращивать длинные усы из водорослей. В новых расселинах между скалами появились колонии темных ракушек, и по мере того как зеленая весна уступала место желтому лету, море становилось все теплее и сине́е. Вода была такая теплая, что даже Чернуха изредка позволяла зеленоватой пене коснуться своих лап – хотя она никогда и ни за что не согласилась бы на большее.

Мало-помалу Генри вычистил и отполировал все походное снаряжение – свое и Франклина. Он рассортировал вещи, уложил их в рюкзак, примерил его, вскинув на плечи, потом снял и перепаковал, снова примерил и после этого решил, что все в порядке.

Он купил новый тент – всегда пригодится, – а потом разорился на новый складной нож – тоже всегда пригодится – и маленький топорик. Его сбережения при этом почти не пострадали, что, впрочем, было не так уж важно: все равно нельзя экономить на том, без чего не можешь обойтись. Вечерами он подолгу изучал найденные у Франклина схемы горных маршрутов и представлял себе, как взбирается вверх, как у него захватывает дух, когда склоны становятся все круче и круче, и как он наконец выходит на вершину и, оглядевшись по сторонам, убеждается, что между ним и космосом нет ничего, кроме голубой атмосферы – да и ее не так уж много, – а потом смотрит вниз и видит, как ястребы шинкуют облака своими жесткими крыльями.

Порой Генри думал, не предложить ли отцу подняться на Катадин вместе с ним – благодаря чему естественным образом отпала бы необходимость идти туда без родительского разрешения, а его он просить не собирался, поскольку во всем желто-зеленом мире было не сыскать такой причины, по которой его мать могла бы сказать: «Конечно, иди, Генри. Счастливого пути!»

А насчет отца – что ж, его отец не заглядывал в свою бостонскую фирму вот уже которую неделю. Он не виделся ни с кем из коллег. Не ходил в церковь Святой Анны. Не ездил в Манчестер, да и вообще никуда. Выходя к ужину, он почти ничего не говорил. Дни просиживал в библиотеке, а ночью шаркал шлепанцами в коридорах. Словом, вел себя так, будто все, что осталось ему между настоящим моментом и унылым камнем с надписью SMITH, – это ждать новой Беды.

Однажды Генри чуть не предложил отцу подняться на гору. Он зашел в библиотеку и увидел, что на отцовском столе нет никакой работы. Его трубка валялась там холодная – ясно было, что ею давно не пользовались, – а сам отец сидел у эркерного окна, сложив руки на коленях, и глядел на Бухту спасения с остовом разбитого корабля. Тогда-то Генри и захотелось спросить его насчет горы. Но он не был уверен, что вообще получит хоть какой-нибудь ответ: слишком уж навязчиво преследовал отца другой вопрос. Вышел бы из Франклина хороший человек? Генри видел, как он размышляет над этим и над прочими сопутствующими вопросами: что могло бы сложиться иначе? Почему он не попытался сделать что-нибудь раньше, когда Беда уже тайком прокралась в их дом?

Поэтому Генри промолчал, но бывали дни, когда он вставал рядом с отцом у эркерного окна и они вместе смотрели на разбитый корабль. Тогда Генри чувствовал, как жар Катадина припекает его изнутри все сильней и сильней. Он поднимется туда в одиночку; он справится сам. Но отец тихо сидел около него, и Генри уходил из библиотеки, оставляя отца вести свою жестокую беззвучную битву и глядеть из окна как одинокое привидение в старинном доме, которое чересчур поздно осмыслило свою жизнь и теперь лишь беспомощно наблюдает за тем, чего не в силах изменить.

Примерно этим же занималась и Луиза. И тоже одна.

Как-то глухой ночью Луиза спустилась вниз – в это время Генри с Чернухой смотрели фильм с Бастером Китоном, – и Генри испугал ее, зайдя на кухню. Она сказала, что думала, что все спят, так как снизу не доносилось никаких звуков. Он напомнил ей, что Бастер Китон – актер немого кино. А потом Генри сказал ей то, чего еще никогда не говорил. Он сказал, что, когда она прячется, ему ее не хватает. Она едва не расплакалась. Генри сказал, что понимает ее чувства, поскольку чувствует то же самое. Луиза повесила голову, и слезы все-таки покатились. А потом Генри сказал, что хочет поехать в Мэн, чтобы взойти на Катадин.

Она посмотрела на него так, будто он ее бросает.

– Почему именно сейчас? – спросила она.

– Потому что я собирался на Катадин с Франклином.

– Это не ответ.

– Я не спрашиваю у тебя разрешения. Просто говорю, что поеду.

– С кем?

– Ни с кем. Один.

– Тебя не пустят, – сказала она. – Тем более одного.

– Возможно.

– И едешь ты туда не поэтому, – добавила она. – А потому, что он сказал, что ты не справишься.

Генри посмотрел на нее.

– Фрэнка больше нет, Генри. Совсем. Но кроме того, он был неправ. Он причинял боль другим людям. Да-да. Он говорил, что ты не справишься… чтобы сделать тебе больно. И никакие сумасшедшие поступки вроде восхождений на гору в одиночку этого не изменят.

– А ты у нас большая специалистка по сумасшедшим поступкам! Думаешь, если не ходить на его похороны, это что-то изменит. – Генри тяжело дышал. Ему самому не верилось, что он говорит то, что говорит. – Если поставить на своей жизни крест, это что-то изменит.

Луиза уперлась в него взглядом. Ее глаза снова наполнились слезами. И вдруг она сильно и резко хлестнула Генри ладонью по щеке.

– Не знаешь, так молчи! – крикнула она. И убежала в свою комнату.

И поскольку все прошло так хорошо, Генри решил подождать несколько дней, а потом сказать родителям, что он собрался взойти на Катадин.

Он рассчитал, что дождется удобного момента после вкусного, сытного ужина. Что скажет им, когда они все будут в кухне и кто-то будет убирать со стола, а Чернуха будет терпеливо сидеть рядом с матерью, получая из ее рук остатки телячьей вырезки под сливочным соусом.

Но через три дня, когда этот момент наступил и он сказал им про Катадин, все получилось не лучше, чем с Луизой, – возможно, потому, что на ужин была не телячья вырезка под сливочным соусом, а банальная жареная курица.

– Ты что, с ума сошел? – было первыми словами отца.

– Когда у нас и так Беда? – было первыми словами матери.

– Мы собирались туда с Франклином. Вы же знаете.

– Вот именно, – сказала мать Генри. – С Франклином.

– Для меня это важно, – сказал Генри. – Очень.

– Мы знаем, что для тебя это важно, Генри, – сказал отец. – Но не сейчас.

– И уж точно не в одиночку, – добавила мать.

– Я и не думал в одиночку, – вырвалось у Генри.

Отец посмотрел на него.

– А с кем ты хотел идти?

Генри внутренне заметался.

– С Санборном, – сказал он.

– Санборн собирается пойти с тобой? – удивилась мать.

– Да. Санборн. И еще Чернуха.

– И вы вдвоем уже все спланировали?

– Ага.

– Тогда извини, Генри, – сказала мать. – Придется вам отменить эту затею. Сейчас нам нужно держаться вместе.

Генри не сказал того, что готово было сорваться с языка: мы уже давно не вместе. У нас каждый сам по себе.

Он перевел взгляд вниз, на Чернуху. Как было объяснить родителям, что в походе на Катадин есть что-то необычайно важное? Такое важное, что это было последним словом, произнесенным Франклином до того, как тьма в мозгу накрыла его целиком? Такое важное, что теперь у Генри все время пекло в животе?

– Катадин, – прошептал Генри.

И Чернуха гавкнула.

Это поразило их всех – быстрое, громкое, отрывистое «гав». Одно. Потом она умолкла, глядя на них блестящими глазами и стуча хвостом по полу. Они уставились на нее, а она повалилась навзничь, чтобы ей почесали пузо.

Тем все и кончилось. Генри наклонился и исполнил ее желание, а родители снова стали убирать со стола, и о Катадине больше разговора не было. А ветер снаружи крепчал – он дул с севера, неся с собой толстые облака, которые еще недавно терлись животами о катадинские пики.

В тот же вечер позвонил Санборн.

– Привет. Значит, ты сказал предкам, что я иду с тобой.

– Наверно, моя мать позвонила твоей, – ответил Генри.

– Наверно. И когда мы стартуем?

– А твои что, отпустят тебя?

– Им чихать.

– Санборн…

– Миля за шесть минут двадцать три секунды, сынок. Так что за меня можешь не волноваться.

– Слушай, Санборн, все это касается только меня и моего…

– Да знаю я. Я иду только затем, чтобы ты не свалился в какое-нибудь ущелье. Ты же знаешь, там есть место, которое называется…

– …Лезвие Ножа, и тебе точно известно, какова его высота над уровнем моря, и какая узкая там тропинка, и как там опасно, и сколько народу сорвалось там в пропасть глубиной во много тысяч футов.

– Не стану скрывать, мне действительно известно все это. Так когда стартуем?

Чернуха вскочила на ноги и насторожилась, глядя на Генри.

За окном свистел ветер с севера. Тьма уже сгустилась, и он не видел, как прилетевшие с гор облака несутся над домом и остовом корабля.

– Тебе кто-нибудь говорил, Санборн, какой ты придурок? А отправляемся второго июля.

– Так-так. Второго июля, в начале третьей недели летних каникул – не первой, а третьей, когда все подозрения давно улягутся и наше отсутствие в течение целого дня будет выглядеть совершенно естественным. Тонкий и коварный план, Генри.

Я бы даже сказал, гениальный.

– Заткнись, Санборн.

Вместо зала Адамса выпускной вечер в Подготовительной школе имени Генри Уодсворта Лонгфелло устроили под открытым небом. Зеленое поле на школьной территории оцепила полиция – и не только двое ее представителей из Блайтбери. Генри еще никогда не доводилось участвовать в мероприятии, проходящем под охраной полицейских с винтовками. Очень больших полицейских с очень большими винтовками.

Семья Смитов получила от руководства школы особое приглашение. Генри и его мать приехали на церемонию. Отец Генри не приехал, Луиза тоже. Двое выпускников, арестованных в Мертоне, приехать не смогли. Два предназначенных для них стула пустовали, и это бросалось в глаза. Кто-то прикрыл эти стулья разодранными школьными знаменами.

Генри сел среди выпускников на тот стул, где должен был сидеть Франклин. Он смотрел, как друзья и почитатели Франклина, в том числе члены его команды по регби, получают свои дипломы и отправляются с ними в новую, студенческую жизнь – в ту жизнь, которая после окончания школы началась бы и для Франклина. Когда подошла очередь его класса, Генри встал вместе с остальными выпускниками – все они были в желто-синих мантиях, а он нет, так что со стороны его было легко отличить от других, – вышел на сцену, дождался, пока назовут имя Франклина, и подошел к попечителю, который под сердечные аплодисменты публики вручил ему диплом и пожал руку.

Мать Генри стояла в переднем ряду и плакала.

Утро второго июля выдалось ясным; в половине восьмого, когда отец Генри, выбритый и в костюме, спустился к БМВ, чтобы попробовать уехать в Бостон, но затем вернулся обратно в дом и снова ушел в библиотеку, было уже тепло. В десять, когда мать Генри отправилась на встречу с мистером Черчиллем, было уже жарко. А в одиннадцать, когда миссис Лодж из Исторического общества заглянула к ним, чтобы попросить отца Генри подписать какие-то бумаги, а он их не подписал, потому что сейчас, к сожалению, не мог никого принять, солнце уже пекло вовсю.

После отбытия миссис Лодж Генри налил воды в две походные фляжки. Оставил записку родителям. Взял поводок, специально купленный для Чернухи, и произвел примерку. Чернуха решила, что ее наказывают, и немедленно завалилась вверх брюхом.

– Да нет, Чернуха. Хорошая собака. Хорошая, хорошая. Все нормально. Вставай. Хорошая собака.

Она встала, и они попытались выйти из кухни, не снимая поводка.

Чернухи хватило только до порога. Там она снова упала и перекатилась на спину. Прижала к голове уши и захныкала.

Генри пришлось снова объяснять ей, какая она хорошая собака.

Пока Чернуха старалась привыкнуть к поводку, Генри позвонил Санборну сказать, что они выходят.

– Ты правда берешь с собой Чернуху?

– Да, беру.

– Никто не посадит нас в машину с собакой.

– Посадят.

– Они испугаются, что она их укусит, или ее стошнит, или она порвет им обивку, или еще что-нибудь. Никто не захочет нас подвозить.

– Многие любят подсаживать туристов с собаками.

– А ты это знаешь, потому что всю жизнь путешествуешь автостопом.

– Заткнись, Санборн.

Генри повесил трубку, а потом выволок Чернуху из кухни.

В коридоре Чернуха еще дважды падала кверху брюхом.

– Слушай, – наконец сказал Генри. – Так дальше не пойдет.

Это просто поводок, неужели не ясно? Обычный поводок. Каждая собака в Массачусетсе, кроме тебя, знает, что такое поводок. Так что веди себя прилично, договорились?

Чернуха попыталась вести себя прилично. Она хлопнулась на спину еще только два раза, пока они шли по аллее – там, где их не могли заметить ни отец из библиотеки, ни Луиза из своей комнаты.

На дороге Генри обернулся и посмотрел на дом. Чернуха села и тоже посмотрела на дом. Его брусья были такими прочными, такими тяжелыми, как будто уходили сквозь скалы в самые недра земли.

– Ну, – сказал Генри, – тронулись.

Он поддернул рюкзак на плечах и потуже затянул поясную лямку. И они вместе с Чернухой зашагали по дороге в большой мир.

Чернуха не проявляла особенной радости. Примерно через полмили она наконец перестала падать и переворачиваться кверху брюхом. Однако каждый раз, когда к ним приближалась машина, она начинала тянуть поводок и скулить и нервничала все сильнее и сильнее, пока та не проносилась мимо, и только после этого понемногу приходила в себя – но лишь до появления очередной машины.

– Тебе не кажется, что так мы оба скоро рехнемся? – спросил Санборн, когда они встретились с ним недалеко от его дома.

– Она привыкнет, – ответил Генри. – Ты оставил своим записку?

– Нет, о коварный предводитель.

– Как это нет?

– Тебе незнакомо это слово?

– Ты сказал им, куда мы идем?

– Сказал.

– И они тебя отпустили?

– У тебя что-то с глазами?

– А они спросили, пойдет ли с тобой еще кто-нибудь, кроме меня?

– Нет, не спросили. Они ничего у меня не спросили. Может, хватит уже? Они собираются в Верону, или во Флоренцию, или еще куда-то, и укладывают вещи. Все, что им нужно, – это чтобы я не путался под ногами, пока они проверяют, хорошо ли ее духи сочетаются с его одеколоном. Так мы идем или нет?

– Идем, – сказал Генри.

И они пошли – сначала быстро по Главной улице через весь город, а потом прочь от Блайтбери-на-море, где якобы можно было спрятаться от Беды; они останавливались, только чтобы успокоить Чернуху после каждой проезжающей машины – она к ним так и не привыкла, – да еще чтобы зайти в закусочную, поскольку они уже проголодались, а еду, взятую с собой, тратить не хотели. Потом, заправившись под завязку гамбургерами и молочным коктейлем, они снова двинулись на север и шли до вечера. Когда им стало совершенно ясно, что мимо не проедет никто из знакомых, они развернулись и пошли дальше задом наперед, подняв руки в надежде, что их кто-нибудь подвезет.

– Никто не посадит к себе двух обормотов с собакой и огромными рюкзаками, – сказал Санборн.

– Туристы посадят, – сказал Генри. – Тебе еще выбирать придется, к кому сесть.

Но Санборну не из чего было выбирать. Они по очереди шли задом наперед и голосовали до тех пор, пока не наступило время ужина, а потом – до начала сумерек, когда в меркнущем небе появились первые намеки на фиолетовость, и Генри гадал, поверили ли его родители записке, в которой говорилось, что он пошел к Санборну и проведет с ним несколько дней – между прочим, с чисто технической точки зрения это даже нельзя было назвать ложью. А еще он думал, не пора ли им подыскать место для ночлега, пока еще не совсем стемнело.

Потом, когда фиолетовость в небе стала уже больше чем намеком, на их призывы вдруг откликнулся один пикап. Он притормозил, поехал дальше, снова притормозил и остановился на обочине, дожидаясь их. Санборн был вне себя от счастья.

– Кто знает? – сказал он. – Может, нам по пути и он подбросит нас до самой горы?

Генри побежал к пикапу вместе с Чернухой, у которой этот автомобиль не вызвал никакого ужаса. Наоборот, она тянула его к нему изо всех сил, заливаясь лаем. Видимо, тоже устала, подумал Генри.

Догнав пикап, они кинули рюкзаки в кузов – а следом за рюкзаками туда без всякого промедления прыгнула и Чернуха. Она пробежала вперед, к кабине, и продемонстрировала водителю свою благодарность, обслюнявив ему все заднее окошко, а когда она его не слюнявила, то радостно царапалась в стекло когтями и виляла хвостом.

Должно быть, здорово устала идти пешком, подумал Генри. Он залез в кузов пикапа и крепко привязал Чернуху поближе к кабине, чтобы та не вывалилась. Потом спрыгнул – Чернуха все еще лаяла и пачкала окно слюнями – и обошел машину кругом. Даже в сгустившихся сумерках он заметил, что на боку пикапа не хватает хромированных накладок. Их не было и на дверце, как будто весь хром содрали намеренно. Генри почувствовал в этом какое-то смутное напоминание.

Он забрался в кабину, сел рядом с Санборном и захлопнул за собой дверцу. Потом обернулся к шоферу.

– Спасибо, – сказал он… Чэй Чуану.

Его отец нашел томик Китса. Увидел, что она написала на первой странице. И бросил книгу в огонь. «Сказывается твое прошлое. Ты всех нас позоришь. Американская девчонка!»

«В чем тут позор?» – спросил он.

«Да что ты знаешь о позоре? Американская девчонка. Думаешь, я привез тебя сюда, чтобы познакомить с одной из них?

Я не отдам то, что построил, в ее руки. И в твои тоже».

И он отказался от того, что построил его отец. Он понимал, что такой выходки ему не простят. Отец позволил ему задержаться и спасти то, что осталось от книги. А потом велел покинуть дом на следующее утро. С пустыми руками.

Он покинул его ночью. С пикапом.

12.

Санборн, который не узнал водителя в лицо, радостно поддакнул:

– Да-да! Спасибо, что остановились.

Чэй кивнул и вывел пикап обратно на трассу.

– Уже почти стемнело, а этот чудак, – Санборн кивнул на Генри, – этот чудак считал, что нас подберут еще пару часов назад.

Чэй снова кивнул.

– Это из-за собаки.

– Вот и я ему говорил. Никто не посадит двоих парней с собакой.

Чэй кивнул.

– Кроме вас, – добавил Санборн.

Чэй снова кивнул.

– А мы в Мэн едем, – сказал Санборн.

На этот раз кивка не последовало.

– А вы куда?

Чэй махнул рукой на дорогу.

– На север, – сказал он.

– Отлично. Вот и мы туда же. На север.

– Отлично, – сказал Чэй.

Да уж, подумал Генри. Отлично.

– Мы думали, одолеем миль этак сто и найдем какой-нибудь кемпинг. Но если вы все равно на север едете и если вы не против, то, может, нам проехать с вами сколько получится? Допустим, до Миллинокета в Мэне.

Чэй кивнул.

– Может, остановишься и выпустишь нас? – спросил Генри.

Ошеломленное молчание Санборна. Покряхтыванье старого помятого пикапа, упорно катящего вперед на старых потертых шинах. Радостный лай Чернухи, по-прежнему преисполненной благодарности к отзывчивому шоферу.

– Генри, – медленно сказал Санборн, – а может, ты заткнешься?

– Санборн, – сказал Генри, – а может, заткнешься ты? Поверь мне, нам нечего делать в этом пикапе. Потому что у нашего водителя нет прав. – Он наклонился вперед. – Что, не так? А почему у тебя нет прав? Потому что их отобрали. А отобрали их потому, что ты наехал на моего брата и убил его.

Чернуха позади не умолкала. Санборн растерянно перевел дух.

– Санборн, ты не знаком с Чэй Чуаном? А я с ним познакомился в суде. Ну, не то чтобы познакомился, но мы оба там были. Только он – в наручниках. Чэй, это мой друг Санборн. Он отправился со мной в поход, потому что мой брат Франклин, с которым я собирался пойти, умер.

Снова молчание.

– Если не считать твоей семьи, – наконец сказал Чэй, – я больше всех жалею о том, что случилось.

– Пошел к черту, – сказал Генри. – Ты не знаешь, каково это – потерять такого брата.

Чэй смотрел на дорогу.

– У него впереди была вся жизнь. Ему было только восемнадцать. Вся жизнь! А он умер – из-за тебя. Я сам его закапывал. Ты бы слышал ночью мою мать. Ты… слышал бы ты ее. Ты представить себе не можешь, как она плакала.

Чэй не сводил глаз с дороги. Она была пуста, и свет фар разгонял густеющие сумерки. Звезды на небе еще не появились. Луна тоже.

– Твоя мать плакала так, как будто обнимала твоего брата, а он умирал, весь в крови, и она ничего не могла поделать, – почти шепотом сказал Чэй. – Так, как будто она хочет только одного: умереть раньше, чем случится что-нибудь еще, потому что жизнь потеряла для нее смысл. – Чэй провел рукой по глазам и дальше, по волосам.

– Из-за тебя, – сказал Генри.

Чэй кивнул.

Они ехали и ехали. Генри показалось, что в его жизни вдруг наступила глубокая пауза. Снаружи была только вечерняя серость. Внутри – только тишина, такая же серая. Даже Чернуха, и та затихла.

– Откуда ты знаешь? – спросил Генри.

Чэй ничего не ответил. Он смотрел прямо вперед. И снова провел рукой по глазам.

Они ехали дальше. Проехали маленький городок с кинотеатром. Скоро люди выйдут оттуда и отправятся в кафе-мороженое. Будут обсуждать фильм. Говорить о том, понравился он им или нет. О том, подходящая ли в нем музыка. О том, что местами он, пожалуй, слегка скучноват. Будут жалеть, что в их молочном коктейле маловато карамельного сиропа.

Генри чувствовал, как его затягивает в воронку усталости – такую темную, такую глубокую, что бессмысленно даже пробовать из нее выбраться.

– Сейчас будет поворот на Девяносто пятую автостраду, – сказал Чэй. – Она ведет в Мэн. Если хотите выйти, я остановлю.

Генри промолчал. Он закрыл глаза.

Они свернули и выехали на шоссе, о котором говорил Чэй. Шум двигателя и шорох шин стали ровнее.

Чернуха скреблась в заднее окошко, а когда Генри повернулся и открыл его, ткнулась носом ему в ладонь. Он погладил ее по морде. Она лизнула ему руку; затем, довольная, плюхнулась на дно кузова так естественно и привычно, словно укладывалась в нем уже много-много раз.

– Куда ты едешь? – спросил Генри.

Чэй перестроился на другую полосу, без всякой видимой причины.

– На север, – ответил он.

– Просто на север?

Чэй кивнул. И опять перестроился на другую полосу – без всякой видимой причины.

– Ты понимаешь, что ты сделал с нашей жизнью?

– А почему я, по-твоему, еду на север?

– Тебе же запретили водить.

Чэй пожал плечами.

– Что ты скажешь, если тебя остановят?

Чэй повернулся и впервые посмотрел Генри прямо в глаза.

– Думаешь, это самая большая из моих неприятностей? – спросил он.

– Я думаю, самая большая из твоих неприятностей в том, что ты убил моего брата.

– Ты это уже говорил, – сказал Чэй.

– Да, говорил. И еще скажу. А ты будешь слушать.

Чэй покачал головой. Его рука снова прошлась по волосам.

– Ты все время говоришь мне то, что я и так знаю, – сказал он. – От родителей я это выслушивал. А от тебя…

– А от меня что?

Чэй промолчал.

– Так ты хочешь, чтобы я сказал тебе то, чего ты не знаешь?

Чэй рассмеялся – так горько, что Генри даже опешил.

– Да, – ответил он, – скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

– Франклин был… – Но Генри не закончил. Он до сих пор томился в воронке усталости, а то, что он мог бы сказать, находилось еще ниже его самого.

Генри откинулся на подголовник.

Они ехали дальше. В сгустившейся тьме. По-прежнему в молчании. Под ритмичный шум изношенного мотора и истертых колес. Чернуха спала в кузове. И Санборн тоже дрых – предатель! – храпя громче мотора. Генри посмотрел в окно. Ночь все сгладила. Каждую милю или около того за обочиной вспыхивали огоньки, но в почти полном мраке не верилось, что за этими крохами видимого мира существует что-то другое – хотя Генри знал, что там должно что-то быть.

Он снова повернулся к Чэю.

– Откуда ты знаешь, как плакала моя мать?

Рука опять прошлась по волосам.

– В Камбодже мы три года провели в лагере беженцев.

– И что? – спросил Генри.

Чэй перевел взгляд на него, потом обратно на дорогу.

– Когда наши отцы были в поле, в лагерь пришли красные кхмеры. Они стали отбирать к себе в отряд мальчиков старше двенадцати. Моего старшего брата тоже взяли, потому что он выглядел большим. Но ему было всего десять. Мать старалась им объяснить. Умоляла их, но они не слушали. А когда им надоело, что она не отстает, один солдат застрелил мою сестру. Мать побежала к ней. А солдаты утащили брата. Он кричал, звал ее.

Генри вспомнил предварительное слушание. «Многие ли из ваших учеников были свидетелями расстрела своей сестры? А может быть, у них на глазах вооруженные люди забирали их брата?» Как это он забыл?

– Вот откуда я знаю, как плакала твоя мать, – сказал Чэй.

Шины продолжали шуршать по дороге, и Генри отвернулся к темному окну.

Они пересекли границу штата Нью-Гемпшир, и поскольку Чэй ехал строго на дозволенной скорости – а это означало, что его обгоняли все машины, едущие в том же направлении, даже грузовики, – через шестнадцать минут они достигли моста, ведущего в Мэн. Генри много раз проезжал здесь по дороге на курорты Кеннебанкпорта, где они отдыхали всей семьей. Но он ни разу не бывал на этом мосту ночью, когда огни фабрик внизу сверкали как протянутые вдоль берегов драгоценные ожерелья, а всю копоть, грязь и дым скрывала тьма.

Генри опустил веки.

И увидел брата – белого и неподвижного, на больничной кровати. Увидел трубки, прикрепленные к одной его руке. Увидел культю вместо второй и бинты, сквозь которые сочилась кровь. Увидел, как его брат дышит в такт с аппаратом позади изголовья. Увидел свою мать с расширенными, немигающими глазами. И отца, поднесшего руки к лицу.

Но вдруг это оказалась не его мать. Он узнал мать Чэя – и вокруг уже не было ничего белого.

И он услышал чужие крики.

Они ехали дальше в ночи.

Генри сидел, глядя в окно, и они проезжали одну развязку за другой, пока небо впереди не покраснело и высоко над дорогой не появились яркие огни. Генри увидел, как они отражаются в море, которое здесь вгрызалось в берег и местами подходило прямо к шоссе. Морская вода блестела, как черный обсидиан, и на ней лежали красные штрихи – отражения огней Портленда.

– Сейчас где-нибудь остановлюсь, – сказал Чэй.

Генри не смотрел на него.

– Я ничего не ел.

– Можешь не объяснять, – сказал Генри. И взглянул на часы. Почти десять.

Почему большие города ночью так прекрасны? – подумал он. Может быть, все дело в огнях, внезапно появляющихся из темноты? Они сияли недалеко от шоссе в зданиях, которые, наверное, были заняты страховыми или бухгалтерскими фирмами, но сейчас благодаря желтому, оранжевому и белому свету внутри выглядели чудесными и экзотическими. В них было столько роскоши и тайны, словно они только что возникли здесь по мановению чьей-то волшебной палочки.

Чэй притормозил на съезде с трассы, и Чернуха проснулась. Генри услышал ее лай, а когда обернулся, она уже потягивалась, выпятив свою заднюю часть – и с трудом удерживая равновесие.

Они въехали в Портленд, почти безлюдный в это позднее время, и свернули на Коммершл-стрит, чтобы и дальше двигаться вдоль береговой линии. Здесь народу было побольше. В небольших ресторанчиках и кафе ярко горел свет и играла легкая музыка. За столиками на улице ужинали пары – молодые и постарше. Генри опустил стекло и вдохнул пряный запах моря.

Он помнил все – хотя это и происходило при дневном свете. Помнил, как гулял по этой улице с семьей, из года в год заходя в одни и те же магазины сувениров, игрушек и снаряжения для кайтсерфинга, а иногда – поскольку его отец считал, что лучшего занятия в отпуск не найти, – и в букинистические лавки, просто чтобы проверить, не удастся ли случайно напасть на след очередного средневекового манускрипта с очередным «Ad usum». Помнил, как родители впервые разрешили ему отправиться в город только с Франклином и Луизой, и как мать просила, чтобы они за ним присматривали, и как Франклин сказал: «Генри вполне может сам о себе позаботиться. Он уже не маленький», и как от счастья он чуть не взмыл в воздух, потому что его старший брат сказал, что он может сам о себе позаботиться. Он даже не брал Луизу за руку, когда они переходили шумные городские улицы, – он ведь уже не маленький!

Чэй доехал до конца Коммершл-стрит. Поглядел в зеркальце, потом быстро развернулся и покатил назад тем же путем. Он голодными глазами всматривался в рестораны.

– В конце улицы, перед поворотом обратно на Девяносто пятую, есть хорошая закусочная, – сказал Генри. – «Чаудер-хаус». Она должна быть еще открыта.

Чэй ничего не ответил. Они ехали медленно.

– Вон она, – сказал Генри. – И правда открыта. Стоянка там, подальше. Видишь?

Чэй въехал на полутемную стоянку и затормозил рядом с другим пикапом – ржавым, помятым и груженным старыми холщовыми сумками. Фары Чэя осветили рваный стикер на его бампере: «АМЕРИКА ДЛЯ АМЕРИКАНЦЕВ, ПОНЯЛ?» Чэй погасил фары, но не выключил двигатель. Его руки застыли на руле, а глаза не отрываясь смотрели в зеркальце заднего вида.

– Если ты думаешь, что к тебе выйдут принять заказ, можешь не надеяться, – сказал Генри. Он ткнул Санборна в плечо, чтобы тот проснулся, и взялся за ручку двери.

– Постой, – сказал Чэй.

Генри повернулся и выглянул в заднее окошко. Ничего. И тут он увидел, что к стоянке очень медленно ползет патрульная машина. Генри почувствовал, как рядом напрягся Чэй. Он почти слышал стук его сердца. Патрульная машина включила стоп-сигналы и еще больше замедлила ход. Чэй напрягся сильнее – казалось, он вот-вот взорвется. Да он на пределе, подумал Генри.

Потом стоп-сигналы потухли, и полиция проехала мимо.

– Подумаешь, полицейский, – сказал Генри. – У него нет никаких причин тебя останавливать. Разве что за тот твой дурацкий разворот в неположенном месте.

Чэй снял руки с руля и посмотрел на него, и Генри подумал, что, будь в кабине посветлее, он наверняка увидел бы сейчас такое же белое лицо, какое было в больнице у его брата.

– Полицейским не нужна причина, чтобы меня остановить, – сказал Чэй.

– Ага, – сказал Генри. И хлопнул Санборна по макушке: – Эй ты, соня! Есть хочешь?

– Принеси коктейль, – сказал Санборн. Хотя судить с уверенностью было трудно, потому что слова перемешались с зевком.

– Какой?

Молчание.

Генри вылез наружу и забрался в кузов. Чернуха уже извелась от нетерпения. Едва он отвязал ее, чтобы запихнуть в кабину к Санборну, она выдернула из его руки поводок, перемахнула через борт кузова и прыгнула прямо на Чэя – он тоже вылез, – подняв уши торчком, виляя хвостом, лая, пыхтя, скуля и визжа – и все только потому, что Чэй согласился их подвезти! Генри подумал, что она явно перегибает палку. Это было унизительно, тем более что Чэй стоял неподвижно, как скала, нахмурившись и подняв руки высоко над головой – хотя потом, словно приняв внезапное решение, опустился на колени и позволил Чернухе в абсолютном упоении облобызать ему все лицо, а сам в это время гладил ее тощие бока.

Генри еще никогда не видел, чтобы ее хвост крутился так отчаянно.

Он схватил Чернуху, наполовину затащил, наполовину забросил ее в кабину и захлопнул за ней дверцу.

– Лежать, – сказал он, и Чернуха снова поглядела мимо него на Чэя. – Лежать! – крикнул Генри, и поскольку Чернуха иногда хотела слушаться, она легла. Санборн, который умел спать несмотря ни на что, бессознательно повозился на сиденье и пристроился поближе к Чернухе – видимо, потому, что она была мягкой и теплой. Чернуха поглядела на Генри, потом на Чэя, потом опять на Генри. – Ты остаешься, – сказал ей Генри.

Она чуть прикрыла глаза, огорченная.

– Я принесу тебе жареных моллюсков.

Чернуха дала понять, что в таком случае, возможно, простит его.

Чэй так и не сдвинулся с места. Он по-прежнему стоял на коленях с протянутыми вперед руками, как будто все еще гладил собачьи бока.

– Пошли? – спросил Генри.

Чэй кивнул, и Генри зашагал к закусочной. Ему было все равно, пойдет Чэй за ним или останется на парковке.

«Чаудер-хаус» отличался от прочих кафе и ресторанов на Коммершл-стрит демонстративным отсутствием курортной показухи. Весь его вид говорил, что здесь продают нормальную еду для нормальных людей и хозяевам плевать с высокой колокольни, понесут к ним туристы свои денежки или нет. Стулья были железные с виниловыми сиденьями, столики – самые простые, пластиковые, а меню – потрепанные. Все это не менялось уже давным-давно, разве что поверх старых цен писали новые.

В зале пахло жареной рыбой и моллюсками.

Генри обожал это место. Он сел за один из столиков и даже не взглянул в меню: он знал, чего хочет. Но когда вошел Чэй – в конце концов – и сел напротив него, Генри передал меню ему.

– Попробуй чаудер, – сказал он. Потом потянулся и стал ждать официантку. Вскоре она подошла к ним, всем своим обликом давая понять, что в такой поздний час не потерпит никаких глупостей – нет уж, спасибо. И Генри это вполне устраивало, потому что глупости в его намерения не входили. Он заказал большую порцию чаудера с моллюсками, картофель фри и корневое пиво[22] «Адмирал Эймс».

– А вам? – спросила официантка у Чэя.

Чэй еще раз изучил меню, потом поднял глаза.

– Что такое чаудер? – спросил он.

– Что такое чаудер? – повторила официантка. – Вы приходите в «Чаудер-хаус» и спрашиваете, что такое чаудер? – Она повернулась в сторону кухни. – Эй, Вилли! Тут один посетитель хочет знать, что такое чаудер!

– Так скажи ему, – крикнул невидимый Вилли.

Чэй ждал.

Официантка вздохнула.

– Чаудер – это суп с молоком. В него кладут картошку, лук и моллюсков. Если бы вы жили в Новой Англии, вы бы это знали.

Чэй протянул ей меню. Он заказал гамбургер, картофель фри и кока-колу.

– Смелый парень, – сказала официантка.

Чэй промолчал.

Официантка взглянула на Генри и покачала головой. Потом шлепнула меню Чэя на стол, где уже лежало другое, отошла к стойке и крикнула Вилли:

– Чаудер, картофель фри и стандартный набор!

– А что такое чаудер? – отозвался Вилли.

– Я тебе потом объясню, – сказала официантка и снова покачала головой.

Больше в зале почти никого не было. Неподалеку сидели двое пожилых людей – наверно, муж с женой – в беретах одного цвета и фасона. Они прихлебывали чай, держась за руки. Сразу было видно, что они построили себе дом далеко от Беды.

В дальнем конце зала сидела еще пара рыбаков – а может, это были ловцы омаров. Они пили пиво, явно не безалкогольное, и выстраивали бутылки в ряд на краю стола. Иногда они вдруг разражались громким хохотом, а потом опять погружались в угрюмое молчание. Время от времени они обводили зал тяжелыми взглядами, и, случайно встретившись глазами с одним из них, Генри перестал смотреть в их сторону.

В ожидании своих заказов Генри с Чэем не обменялись ни словом. Когда им подали чаудер и гамбургер, они принялись за еду – тоже молча. Генри видел, как Чэй покосился на его чаудер. Он даже не представляет себе, как это вкусно, подумал Генри. Суп был густой и горячий, и Генри быстро с ним покончил. Подчистил картофелем фри края чашки и в промежутке между большими глотками корневого пива удовлетворенно вздохнул. Что еще нужно для счастья, кроме порции чаудера с моллюсками и бутылки «Адмирала Эймса»?

И тут его словно толкнули.

Он взглянул на сидящего напротив Чэя. Который убил его брата Франклина. И в нем волной всколыхнулся гнев, отравляя своей кислотой оставшийся во рту привкус чаудера. С кем он сидит за одним столом! Конечно, жаль, что у Чэя убили сестру, но он хотя бы не садился за один стол с ее убийцами.

Генри оттолкнул чашку из-под супа. И не доел картофель фри.

Он и не знает, до чего он похож на нее. Те же движения. Та же повадка. Она говорила, что они с братом похожи, но чтобы так?!

И собака! Собака! Китс был прав насчет мучительного счастья[23].

Но как можно есть этот чаудер?

13.

Тем временем Чэй потихоньку ел. Низко наклонив голову. Его глаза были полузакрыты, а руки двигались так медленно, будто на них висели пудовые гири. Да он сейчас заснет, подумал Генри. И упадет лицом прямо в тарелку.

Но Чэй не падал лицом в тарелку. Он продолжал есть.

Когда официантка подошла забрать суповую чашку и оставить счет, Генри заказал на вынос порцию жареных моллюсков.

И молочный коктейль. Ванильный.

– У нас «Чаудер-хаус», – сказала официантка. – Мы не подаем молочные коктейли. Если хотите молочный коктейль, недалеко на нашей улице есть кафе-мороженое, но сейчас оно, наверное, уже закрыто.

Тогда Генри заказал вместо коктейля еще одну бутылку «Адмирала Эймса».

Скоро официантка принесла заказанное, и Генри пошел к стойке, чтобы рассчитаться. Одновременно с ним туда подошли и рыбаки – рослые, они встали по обе стороны от него, и он почувствовал, как от них веет морем и пивным перегаром.

Официантка взяла у него деньги.

– Куда собрались, ребята? – спросила она.

– На Катадин, – ответил Генри.

– Мой брат тоже туда лазил, – сказала она, подсчитывая сдачу. – Он говорит, зря его так расписывают. Ничего особенного. – Она протянула Генри монеты.

– С другом собрался? – спросил один из рыбаков, кивнув на Чэя.

– Он мне не друг, – сказал Генри.

Второй рыбак вдруг хохотнул. От него еще сильнее пахнуло пивной вонью.

– Так чего тогда якшаться с Чарли[24]? – спросил первый.

Генри не понял, почему он решил, что Чэя зовут Чарли, но у него не было охоты это выяснять.

– Он просто согласился меня подвезти, – сказал он.

Чэй выбрал именно этот далеко не лучший момент, чтобы тоже подойти к стойке. Но Беда приходит, когда хочет.

Чэй вынул кошелек. Генри заметил, что денег в нем негусто.

– Надо тебе было попробовать чаудер, – сказала официантка.

– А он небось не любит американскую еду, – сказал первый рыбак.

Оба рыбака не сводили с Чэя глаз. Второй допил остатки пива из своей последней бутылки и грохнул ее на стойку. Первый поднес ко рту свою и присосался к ней с громким противным звуком.

– Пошли, – сказал Генри. Он взял пакет с моллюсками и бутылку «Адмирала Эймса» и кивнул Чэю.

Рыбаки двинулись за ними следом. Выходя на улицу, Генри чувствовал их у себя за спиной. Чувствовал, как они повернули за ними на полутемную стоянку. И уж конечно, он не мог не заметить бутылки, которая разбилась об асфальт недалеко от его ног, осыпав их осколками.

– Эй, узкоглазый, куда спешишь?

Чэй остановился и обернулся. Его взгляд был направлен мимо Генри.

Даже в темноте Генри увидел на лице Чэя такую ярость, с какой не сталкивался еще никогда в жизни. Это поразило его. Такая ярость может подняться только из самой глубины души. Потом обернулся и Генри.

– Гляди, Мак, этот вроде драпать не собирается, – сказал первый рыбак.

– Может, он кун-фу знает или еще чего-нибудь. А, узкоглазый? Знаешь кун-фу? – Он чуть присел и выставил перед собой руки. – Может, тебя зовут Брюс Ли?

Они решили, что это невероятно смешно, и громко захохотали.

– Что вам надо? – спросил Генри.

– А ты лучше катись отсюда, пацан. Тебя это не касается.

– Если, конечно, ты не любитель узкоглазых.

Они снова захохотали. Потом одновременно умолкли – будто заранее репетировали. И шагнули ближе.

– Мы не хотим неприятностей, – сказал Генри.

Тот, кого звали Мак, ткнул своего приятеля локтем.

– Они не хотят неприятностей. – Он снова повернулся к Генри. – Но вы их уже получили. И знаешь почему? Потому что главная неприятность – это он. – Мак указал на Чэя. – Он и другие из Вьетнама, которые едут сюда, как будто имеют на это право. Занимают рабочие места. Открывают новые фирмы и забирают все лицензии.

– Он не из Вьетнама, – сказал Генри.

– Опытных рыбаков увольняют, а новые не могут получить работу – если они не из Вьетнама. А если оттуда, так все федеральное правительство встает на задние лапки, чтобы им угодить. Их отправляют на промысел, и настоящим рыбакам…

– Таким как мы!

– Да, таким как мы, приходится бросать свой дом и ехать в Портленд наниматься подручными. Или сидеть и пить дешевое пиво.

Они снова оглушительно захохотали. И разом умолкли.

– Лучше бы ты сидел у себя во Вьетнаме, узкоглазый. Сейчас поймешь почему.

Чэй стоял не шевелясь.

Генри огляделся. С одной стороны парковки тянулся сплошной ряд не то гаражей, не то складов с наглухо закрытыми металлическими дверьми. По другую сторону был причал. Генри слышал, как под ним плещется вода. Он представил себе ее темную маслянистую поверхность и подумал, что падать туда будет очень неприятно.

Неподалеку открылась и хлопнула дверца машины.

И рядом с ними очутился Санборн.

– Похоже, у нашего узкоглазого есть еще дружок, – сказал Мак.

– Генри, – сказал Санборн, – обрати внимание, что пока ты не слишком хорошо справляешься в одиночку. – Он кивнул на бутылку «Адмирала Эймса». – Это мне? Я просил коктейль.

– В «Чаудер-хаусе» не дают коктейлей, – сказал Генри. – Это корневое пиво.

Чэй протянул руку и взял у Генри бутылку. Перехватил ее за горлышко, наклонился и разбил об асфальт. Потом выпрямился, держа перед собой отбитое горлышко с острыми краями.

– Видимо, сегодня я останусь без пива, – сказал Санборн.

Чэй шагнул к рыбакам. Он так и не произнес ни слова. Но вынул из заднего кармана ключи и бросил их Генри.

Генри живо сообразил, как надо действовать. Он мигом метнулся к пикапу и распахнул дверцу.

– Ты нам все равно не нужен! – крикнул вдогонку Мак.

Генри прыгнул в кабину, оттолкнул морду Чернухи, огляделся в поисках зажигания, нашел, вставил ключ, не смог повернуть, оттолкнул морду Чернухи, вынул ключ и вставил правильный, оттолкнул морду Чернухи, завел мотор, переключил передачу на задний ход и выжал педаль газа.

В результате чего Чернуха с визгом шарахнулась в лобовое стекло, а Санборн, Чэй, Мак и его приятель разлетелись в разные стороны, точно кегли.

Генри резко тормознул, и Санборн вскочил в машину, а Чэй отшвырнул прочь бутылочное горлышко и прыгнул вслед за ним, и они оба что-то заорали – Генри не мог разобрать, что именно, но понять, чего они хотят, было нетрудно. Он снова нажал на газ, и они вылетели с полутемной стоянки на пустынные улицы Портленда.

По-прежнему задним ходом.

На улице Генри снова затормозил, переключил передачу, выжал газ. На первом же повороте он свернул влево, на длинную и узкую набережную.

– Нет, нет! – завопил Чэй. – Не туда!

Генри тут же смекнул, что он прав. Ему было хорошо известно, чем кончаются такие набережные. Он опять тормознул, переключился на задний ход, газанул и выскочил обратно на улицу прямо перед носом у тех двоих рыбаков. Отчаянные крики.

Чэй тоже издал что-то похожее на камбоджийский боевой клич – по крайней мере, так показалось Генри.

Он снова нажал на тормоз, переключил передачу, выжал газ. На этот раз он быстро свернул направо и помчался по узким улочкам. Он дышал так часто, что успевал делать по два-три вдоха в секунду. К этому моменту Генри уже успел проехать больше, чем за всю свою прежнюю жизнь, – что было несложно, поскольку он лишь однажды пробовал водить машину на аллее перед своим домом. Вдобавок он потерял пакет с жареными моллюсками.

Чернуха посмотрела на него, опустив уши.

– Извини, – сказал он Чернухе, потом повернулся к Чэю. – Сейчас остановлюсь где-нибудь, и ты…

– Не останавливайся! – выпалил Чэй.

– Эти ребята побежали к своей машине, – сказал Санборн.

– Здесь налево! – крикнул Чэй.

Генри быстро свернул налево. Чернуху снова кинуло в стекло.

– Когда поворачиваешь, неплохо бы слегка сбрасывать скорость, – заметил Санборн.

– А тебе неплохо бы заткнуться, – сказал Генри.

– Согласен, – сказал Чэй.

– Ты знаешь, куда мы едем? – крикнул Генри. Он повернул направо слишком быстро, и Чернуха обиженно взвизгнула – но Чэй уже держал ее в обнимку.

– Нет, – ответил он, что было неутешительно. – Направо! – снова воскликнул он.

– На этот раз чуть медленней, – сказал Санборн, – если не хочешь, чтобы нас всех стошнило.

Генри, который определенно не хотел, чтобы их всех стошнило, вписался в следующий поворот немного медленнее – и очутился на улице, где все машины, припаркованные на обочинах, глядели им навстречу.

– Это улица с односторонним движением, – сообщил Чэй.

– Ты все время говоришь то, что я и так знаю, – сказал Генри.

Улочка была совсем узкая, и их пикап едва не цеплялся боковыми зеркальцами за стоящие на обочинах машины. Генри очень надеялся, что никто не выедет на нее впереди. А еще – что те рыбаки, если они их ищут, не заглянут на эту улицу, потому что пикап, едущий в обратном направлении, сразу их выдаст.

– Сворачивай отсюда, да поскорее, – сказал Чэй.

– Куда?

– Все равно куда.

Генри свернул в ближайший переулок налево и притормозил. Глянул в зеркальце – никого.

– Кажется, можно остановиться, – сказал он.

– Да, будь добр, – сказал Санборн.

Он остановился, и тут их всех вдруг разобрал смех. Даже Чэя. И если бы Чернуха могла смеяться, она бы тоже смеялась – она сидела у Чэя на коленях и ухмылялась практически до ушей, а они смеялись вместе так, будто всю свою жизнь только это и делали.

– А ты классный гонщик, Генри, – сказал Санборн.

– Я никогда не поворачивал на двух колесах, – признался Чэй.

– Он тоже, – заметил Санборн.

– Лучше сказали бы спасибо за то, что благодаря мне вам не наваляли по первое число, – заявил Генри. – А я бы хоть сейчас вылез отсюда, но у меня почему-то руки от баранки не отлипают.

Опять смех, и Чэй потянулся мимо Чернухи, чтобы помочь Генри оторвать руки от руля. И едва Чэй коснулся его, как Генри снова захлестнула прежняя горечь. Он отпрянул к дверце, и весь смех разом оборвался.

Вдруг наступила тишина.

Генри и Чэй вылезли из пикапа. Молча разминулись, огибая машину. Чэй сел за руль, а Генри – с другой стороны и взял Чернуху на колени, чтобы окончательно ее успокоить. Потом они захлопнули дверцы и посидели немного без движения, переводя дух.

Генри спрашивал себя, как это он до такого докатился – сидеть в одном пикапе с убийцей своего брата и хохотать до колик. Он подумал, что как раз сейчас-то его и стошнит.

Сжимая в объятиях Чернуху, он выглянул из окна. Потом откинулся на спинку сиденья и прижал голову Чернухи к своей груди.

– Ты знаешь, как выбраться отсюда на шоссе? – спросил Санборн.

Чэй пожал плечами.

– Надо просто ехать, и все, – сказал Генри. – Упрешься или в шоссе, или в море, а если упрешься в море, то надо развернуться и ехать, пока не упрешься в шоссе.

Внезапно Чернуха подняла голову.

Прямо за ними появился патрульный автомобиль – вероятно, тот самый, который они уже видели. Он подъехал к ним и остановился рядом. Казалось, что-то внутри Чэя тоже остановилось – возможно, сердце. На его виске и щеке заблестели капельки пота.

Полицейский опустил стекло и высунулся из окна.

Генри смотрел, как Чэй делает над собой неимоверное усилие, берется за ручку и тоже опускает стекло.

– У вас все в порядке, ребята? – спросил полицейский.

Чэй кивнул.

– Ответь ему, – шепнул Генри.

Чэй снова кивнул.

– Заблудились, что ли?

Чэй помотал головой.

– Погодите минутку, – сказал полицейский. Он поднял стекло, подогнал машину к бордюру и вылез. Генри видел, что Чэя охватил ужас: теперь пот катился по его лицу градом.

Полицейский подошел к пикапу сзади и записал его номер.

Казалось, Чэй сейчас потеряет сознание.

Генри открыл дверцу и выпрыгнул из кабины.

– Вообще-то мы и правда заблудились, – сказал он. – Были на Коммершл, в «Чаудер-хаусе», а оттуда свернули налево, чтобы выехать обратно на шоссе.

– Это была ваша первая ошибка, – сказал полицейский. – Могли бы и в воду свалиться. Надо было сделать правый поворот. Тогда вам осталось бы только свернуть налево на первом светофоре и ехать дальше по указателям до самой Девяносто пятой. Если теперь вон там свернете, попадете на улицу с односторонним движением, и она выведет вас обратно. – Он махнул рукой.

– Понятно, – сказал Генри. – Улица с односторонним движением.

Полицейский подошел к Чэю и наклонился к окну.

– С тобой все нормально, сынок? – спросил он.

Чэй кивнул.

– Я гляжу, ты такой же разговорчивый, как статуя Свободы, а?

Чэй покачал головой.

Полицейский явно о чем-то задумался. Возможно, о том, не сказать ли: «Дайте-ка я взгляну на ваши права», – но в этот момент Чернуха решила, что ей хочется выяснить, чем он пахнет. Она просунула голову мимо Чэя в окошко и понюхала.

Полицейский почесал ее за ушами, что страшно ей понравилось, и она сообщила об этом, одновременно издав все звуки, какими только может собака выразить свое умиротворение.

И этого оказалось достаточно.

– Вы точно поняли, как добраться до Девяносто пятой? – спросил полицейский.

Генри залез обратно в кабину.

– Да-да, поняли. Спасибо, – сказал он.

– А ты понял? – спросил полицейский Чэя.

Чэй кивнул.

Полицейский отправился к своей машине, а Чэй развернул пикап и покатил к улице с односторонним движением. Через десять минут они снова ехали по Девяносто пятой автостраде на север, и чем больше они удалялись от города, тем ярче становились звезды.

– Так и остался я без коктейля, – сказал Санборн.

14.

Они ехали дальше в темноте. За ними следили все звезды вселенной.

– Умеешь ты общаться с полицией, – сказал Санборн.

Чэй глянул в зеркальце и перестроился на другую полосу.

– Кивать, мотать головой, молчать – это, конечно, не вызывает никаких подозрений.

– От полицейских только и жди беды, – сказал Чэй.

– Именно поэтому им надо отвечать, да повежливее, – объяснил Санборн. – Иначе и в Америке до беды недалеко.

У Чэя вырвался тихий смешок.

– И какая же беда грозит от полиции жителю Блайтбери-на-море?

– Ну, не знаю. Дадут штрафную квитанцию.

Чэй рассмеялся погромче – и это был нерадостный смех.

– Квитанцию! А может, они прикуют твоего отца к плугу и заставят пахать, как вола? А если он упадет, будут пинать его до тех пор, пока он не перестанет шевелиться?

– У нас тут не Камбоджа, – сказал Санборн.

Чэй покачал головой.

– Тебя никогда не брали под арест люди, которые выглядят не так, как ты.

Генри смотрел за окно, во тьму. Он представил себе своего отца, прикованного к плугу, – как он бороздит поле, а неподалеку в теньке сидят солдаты. И поспешно выбросил эту картину из головы.

Они свернули на шоссе номер один. На указателе значилось «Прибрежный маршрут» – стало быть, эта дорога вела на север. Они миновали Брансуик, попетляли по берегу реки Андроскоггин, проехали Бат и пересекли реку Кеннебек, затем после голых скал и темных сувенирных магазинчиков для туристов добрались до уютного Уискассета, а затем, оставив позади его мерцающие огоньки, выехали на длинный низкий мост. Они не разговаривали. За них говорил ровный шорох шин. И они могли бы ехать так вечно, если бы Генри не заметил, что Чэй клюет носом, а еще ему очень не понравилось, что пикап понемножку ведет к боковому ограждению – за которым не было ничего, кроме темноты. И воды.

Генри посмотрел на Санборна и обнаружил, что он спит. Опять.

Чернуха завозилась у него на коленях. Она растопырила уши, и весь ее вид говорил, что она старается быть воспитанной, но если Генри не примет соответствующих мер, причем как можно быстрее, то она не ручается, что им удастся избежать весьма неприятных последствий.

– Надо сделать остановку, – сказал Генри Чэю.

Чэй покосился в темную ночь за окном.

– Где? – спросил он.

– Все равно где, лишь бы поскорей.

Но прежде чем им попалось подходящее место, они услышали, как далеко позади воет сирена. Оба разом оглянулись. Генри увидел в густой черноте красно-белые огоньки – они мигали и быстро приближались. Эти цвета были ему хорошо знакомы.

Чэй прибавил скорости.

– Придется остановиться, – сказал Генри.

Чэй как будто не слышал его.

– Это не поможет, – сказал Генри. – Если они захотят нас остановить, они нас остановят. Так что тормози. Может, мы им и не нужны.

Чэй отпустил педаль газа. Шум мотора изменился, и через минуту его поглотил нарастающий вой – он все нарастал и приближался, и вдруг этот вой и красно-белое миганье поравнялись с ними и пронеслись мимо их едва ползущего пикапа. Генри успел заметить, как полицейский на переднем сиденье окинул их взглядом. А потом патрульный автомобиль промчался дальше, и вой сирены сразу стал ниже и тише.

Чэй не увеличивал скорость, пока красно-белые огни не исчезли за поворотом впереди.

Чернуха заскулила.

– Все-таки надо сделать остановку, – сказал Генри.

– Твой друг вообще когда-нибудь просыпается? – спросил Чэй.

Генри не ответил. Он почесал Чернуху за ушами. Она восприняла это как разрешение заскулить погромче и воспользовалась им, чтобы Генри и Чэй поняли, насколько настоятельна ее потребность.

Вскоре дорога стала у́же – она превратилась в двухполосную, и кроме полицейских, которые их обогнали, на север больше никто не ехал. Они проезжали мимо сбившихся в кучки домиков, и ферм, и магазинов, где торговали подержанными вещами и бог знает чем еще, – все они стояли темные и запертые. Иногда на встречной полосе вспыхивали фары машин, едущих на юг, но и те попадались все реже и реже, а потом исчезли совсем. Они словно остались одни на всей планете.

– Здесь, – сказал Генри. – Тормози.

– На кладбище? – спросил Чэй.

– А почему бы нет?

– Ты хочешь выгулять ее на кладбище?

– Нет, ты остановишься рядом с кладбищем, и я переведу ее через дорогу.

Чэй свернул на обочину и остановился. Его фары осветили низкую каменную стену, отгораживающую шоссе от могил, чтобы их обитатели спали спокойно. Все это не интересовало Чернуху, у которой имелись более насущные нужды. Генри взял ее за ошейник, прицепил к нему поводок, они вместе вылезли из кабины, и Чернуха потащила его через дорогу в какие-то темные сосны. Они были старые – Генри понял это по толщине хвои под ногами. Его сразу окутал густой сосновый аромат. Чернуха кружилась и тянула, пока не нашла правильное место – на что ей не потребовалось много времени.

Чернуха не спешила возвращаться обратно. Она явно засиделась в пикапе, и Генри решил, что у нее есть право слегка размяться. И он позволил ей таскать себя среди сосен, хотя его то и дело хлестали по щекам маленькие острые прутики и два раза он наткнулся коленями на большие ветки. Однако Чернуха обнаружила в этом лесу чрезвычайно много любопытного, и Генри терпел, пока не учуял нечто, мучительно напоминающее скунса. Тогда он намотал конец поводка на руку и двинулся сквозь сосны обратно к сияющим фарам. Прежде чем они выбрались из леса, он еще трижды получил острыми прутиками по лицу.

Сняв с Чернухи поводок, он запихнул ее в кабину, где она немедленно забралась на Санборна. Тот даже не шелохнулся. Потом Генри тоже залез внутрь.

– Готово, – сказал он Чэю.

Но Чэй не откликнулся. Он сидел, закинув назад голову и открыв рот. И спал так же крепко, как Санборн.

Генри посмотрел, как Чернуха топчется по Санборну, готовясь улечься. Потом зевнул, потянулся к панели и выключил фары и зажигание. Все звуки смолкли. Чэй не пошевелился. Генри спрятал кисти рук между ногами, чтобы не мерзли, и закрыл глаза.

Сон его был неглубоким.

Он просыпался каждый раз, когда Чернуха вставала, пристраивалась на Санборне поудобнее и засыпала опять.

Просыпался, когда Санборн начинал храпеть – что случалось не раз и не два.

Трижды просыпался от стонов Чэя.

Резко просыпался, когда ему снились сны – но что именно ему снилось, не помнил.

И окончательно проснулся с первыми лучами рассвета.

Чэя в кабине не было.

Чернухи тоже.

Генри протер глаза кулаками. Он удивился, как это Чэй сумел открыть и закрыть дверцу, не разбудив его. Потом сел прямо и провел рукой по запотевшему лобовому стеклу. Все вокруг было залито клочковатым туманом, белым, как больничная палата. Генри потянулся, и его охватила та странная усталость, которая наступает, когда долго проспишь сидя в несвежей одежде; наверно, подумал он, ему не скоро представится шанс почистить зубы.

Генри вылез, забрался в кузов и развязал свой рюкзак.

– Чернуха! – позвал он. Достал чистую рубашку и переоделся как можно быстрее, отгоняя комаров. В зябком утреннем воздухе его дыхание вырывалось изо рта паром. – Чернуха!

– Она здесь! – услыхал он крик Чэя.

Обернувшись туда, откуда донесся голос, Генри еле-еле разглядел силуэт Чэя за низкой оградой: Чэй неторопливо шел по кладбищу, внимательно осматривая все памятники по очереди. Чернуха шла рядом с ним, останавливаясь, когда останавливался он, и дожидаясь, пока он прочтет надпись и двинется дальше.

В тумане Чэй казался привидением, которое бродит от могилы к могиле в поисках места, где захоронено его тело.

Генри напрягся.

– Что, уже утро? – спросил из кабины Санборн. Он произнес это очень медленно.

– Открой глаза и посмотри, – сказал Генри.

– Я в такую рань глаз не открываю.

– А что ты делаешь, когда мать говорит тебе, что пора вставать и идти в школу?

– Моя мать никогда в жизни не говорила мне, что пора вставать и идти в школу, – ответил Санборн.

Генри решил, что Санборн как-нибудь сам о себе позаботится. Он спрыгнул из кузова на землю и обошел пикап, продолжая наблюдать за Чэем, все еще медленно дрейфующим среди надгробий. Время от времени его фигуру совсем затягивало туманом – тогда казалось, что он внезапно канул в землю, чтобы присоединиться к местному обществу. Но потом налетал ветерок, Чэй возникал снова и, по-прежнему обнимая себя руками, плыл дальше до следующего исчезновения.

Чернуха держалась рядом.

Генри оперся о передок пикапа и тут же почувствовал глубокую вмятину в капоте и радиаторной решетке. Она тянулась до самого бампера. Генри выпрямился и посмотрел на нее широко раскрытыми глазами; его вдруг замутило. Он положил руку на продавленный капот и медленно провел ею вниз до широкой ложбины на бампере. Потом, едва веря, что это и вправду с ним происходит, повернулся и заполнил всю вмятину своим собственным телом, тесно прижав его к металлу.

Они построили дом далеко от Беды. Но Чэй Чуан все равно их нашел.

Он снова взглянул на Чэя поверх каменной стены. Рядом с ним шла Чернуха. Его собака! В этот миг он ненавидел его так, что Франклин остался бы доволен.

Потом он услышал, как Санборн вылез из кабины и направился к соснам. Чернуха подняла голову, увидела Генри и радостно гавкнула. Ее хвост заработал, меся струистый туман.

Генри оторвался от пикапа и перелез через каменную ограду. Медленно зашагал в тумане мимо могил, мимо мертвецов разных поколений, спящих глубоко под мшистыми холмиками. Все надгробия были высокими, тонкими и белыми – из-за дымки все выглядело белым. Краем глаза он замечал имена: Хоулком, Барнард, Киттредж, Сойер, Холлис, Гриффит, Херд. Сколько раз люди приходили сюда и навсегда опускали в черные дыры в земле членов своих семей – тех, кого любили? Для него оказалось достаточно и одного раза.

Генри поднял взгляд и увидел Чэя. Недалеко.

Он двинулся к нему.

Когда до Чэя осталось несколько ярдов, он перешел на бег.

Чернуха гавкнула – с недоумением.

И тогда Чэй обернулся. Как раз вовремя.

Он даже не поднял рук.

Генри с размаху ударил его кулаком в лицо.

Чэй кубарем полетел наземь, потом привстал и привалился спиной к ближайшему надгробию. Чернуха отчаянно лаяла. Тяжело дыша, Генри подошел к Чэю.

– Вставай, – сказал он.

Чэй пощупал себя за подбородок и поморщился, проверяя, закрывается ли его рот как положено.

– Долго же ты терпел, – сказал он.

Генри перепрыгнул через Чернуху и навалился на Чэя, прижав его к надгробию. Чэй прикрывался кое-как, а Генри молотил его изо всех сил, время от времени попадая – и каждый раз, когда попадал, чувствовал глубокое удовлетворение, но это почему-то приводило его в еще большую ярость, и он молотил еще сильнее. Он слышал, как тяжело дышит Чэй, и старался буквально вышибить из него дух.

Он не знал, сколько раз ударил Чэя, прежде чем его руки ослабели и налились тяжестью. Поднимать их становилось все тяжелее и тяжелее, и когда Чэй оттолкнул его, возобновить натиск казалось уже немыслимым – но он превозмог себя. И бил Чэя до тех пор, пока ему на плечи не легли руки Санборна, но даже тогда он еще успел размахнуться и ударить так, что у Чэя порвалась кожа на скуле, – и только потом Санборн оттащил его и бросил на мокрую землю у соседнего надгробия.

Чернуха перестала лаять.

Некоторое время никто не двигался. Генри лежал под белесым одеялом, в жарком поту, который мгновенно стал липким, смешавшись с влагой тумана. Чэй тоже лежал, прикрыв рукой окровавленное лицо, следя за Генри темными, неопределенными глазами. Санборн занял позицию между ними, чтобы пресечь любой новый контакт. Чернуха переводила взгляд с одного на другого, готовая залаять, если это поможет. Готовая на все, лишь бы это помогло.

И за всеми ними наблюдали с надгробий белые черепа с крылышками, словно парящие в тумане, который начал потихоньку рассеиваться под лучами утреннего солнца.

– Ладно, – сказал Санборн. – Оно, может, и полезно – разок отвести душу.

Никто ему не ответил. Генри с Чэем лежали каждый у своего надгробия, не сводя глаз друг с друга.

Чэй встал первым – поморщившись, когда поднимался на ноги. Он прошел мимо них, по пути резко бросив Чернухе какую-то отрывистую камбоджийскую команду. Она быстро легла рядом с Генри, а Чэй двинулся вдоль каменной стены туда, где в ней была калитка. Выйдя с кладбища, он подошел к пикапу, залез в кабину и включил мотор. И стал ждать.

Генри долго не отрывал от него взгляда. Он протянул Чернухе руку, и она принялась ее лизать. Наверное, слизывая при этом кровь Чэя.

– Ты все утро собираешься проваляться на чужой могиле?

– Заткнись, Санборн.

– Не советую тебе нарываться, Генри. Ты так выдохся, что у тебя просто не будет шансов. Да их и без того не было бы.

– Посмотри вон туда, – сказал Генри, медленно вставая на одно колено. – С ним я, во всяком случае, справился. Он весь в крови.

– Ты великий американский герой, Генри. Ты можешь побить парня, который не сопротивляется.

– Что значит «не сопротивляется»? Ты же видел.

– Вот именно. Он позволял тебе себя бить. Ни разу не ударил в ответ – хотя при твоем умении драться возможностей у него было сколько угодно.

– Тебе нужны очки, Санборн.

– У меня отличное зрение, придурок. Лучше себе купи. – Санборн помог Генри подняться.

– Что он не сопротивлялся, это его дело. Франклину давно пора было надавать как следует. Он это заслужил.

Санборн кинул на Генри быстрый взгляд.

Генри свистнул Чернухе, и она тут же вскочила и запрыгала вокруг них.

– И что теперь будем делать? – спросил он.

– Ну, поскольку наши рюкзаки в пикапе, и поскольку больше нам ехать не на чем, и поскольку он нас ждет, и поскольку никто больше не посадит в машину двух обормотов с со…

– Знаю, знаю, – оборвал его Генри.

Они пошли по кладбищу к стене. Камни были темными от росы, но кое-где их уже коснулось солнце, и вкрапления слюды в граните блестели под его лучами. Генри подумал, что сейчас вряд ли смог бы перелезть через эту стену. Даже воздух, которым он дышал, казался ему до странности тяжелым; приходилось с усилием заталкивать его себе в легкие. А в общем, он не чувствовал почти ничего.

Почти.

Санборн взял его за руку и повел вдоль стены к калитке, через которую вышел Чэй. Когда они подошли к пикапу и Санборн открыл дверцу кабины, Чернуха сразу вскочила внутрь, сунулась мордой в лицо Чэю и стала его вылизывать.

– Чернуха, – сказал Генри. – Чернуха, сидеть! – Что возымело примерно такое же действие, как если бы он велел ей распустить крылья и взлететь в небо. Тогда Генри сам залез в кабину и вытащил ее оттуда, а потом посадил назад, в кузов. Пока он привязывал ее, она суетилась, виляла хвостом и лизалась, потому что хотела, чтобы он твердо знал две вещи: во-первых, она сможет лучше за ним присмотреть, если поедет в кабине, и во-вторых, по ее мнению, он очень даже неплох на вкус.

Привязав Чернуху, Генри вернулся к кабине и увидел, что Чэй снял рубашку, свернул ее в комок и приложил к разбитой щеке. На краю его грудной клетки уже появились два быстро темнеющих синяка. Наверно, Генри должен был почувствовать удовлетворение – может быть, он его и почувствовал. Но довольно вялое.

– Сейчас, – сказал он.

Чэй посмотрел на него.

– Надо взять кое-что в рюкзаке.

Чэй выключил мотор, и Генри снова пошел назад, открыл рюкзак и отыскал аптечку первой помощи, которую взял с собой – не потому, что собирался ею воспользоваться, а потому, что на этом всегда настаивал Франклин. Он достал тюбик с антисептической мазью и широкий пластырь. Потом сунул аптечку обратно и в последний момент догадался захватить еще чистую рубашку. Самую большую из своих запасных, потому что Чэй был крупнее его. Одну из регбиек Франклина, желто-синюю – цветов школы Лонгфелло.

Он вернулся в кабину.

– Дай посмотреть, – сказал он.

Чэй помедлил пару секунд, потом уронил руку с рубашкой.

Рассечение было небольшим, но кровь текла как следует. Забрав у Чэя рубашку, Генри вытер сколько мог, затем выжал Чэю на палец немного мази и велел ему нанести ее на рану – что Чэй и сделал. Потом Чэй взял у Генри кусок пластыря и заклеил рану, глядя в автомобильное зеркальце. Генри дал ему рубашку Франклина, и после недолгого раздумья Чэй наклонился и быстро натянул ее через голову.

– Спасибо, – сказал он.

– Держись подальше от моей собаки, – сказал Генри. Потом они с Санборном сели на свои места.

Чэй ничего не ответил. Он взялся за ключ зажигания и снова повернул его. Когда они выехали на шоссе, Генри еще раз взглянул на кладбище. Последние клочья тумана таяли в лучах яркого летнего дня.

15.

Они ехали на север, и вокруг светлело все больше и больше. Мимо мелькали купы кленов с ярко-зелеными листьями, и чудесные дрожащие осины, и кудрявые белые березки, и сосны, гордые своей зимней выносливостью. Оставались позади длинные нагромождения скал, когда-то прорубленные насквозь дорожными строителями; глубокие отверстия, следы исследовательских буров, уходили в недра каменных глыб, которые видели еще свет первобытного солнца.

После одного такого каменистого участка скалы расступились и шоссе вывело их на кромку обширного покатого луга. Высокая трава была окроплена и прибита росой, но кое-где уже подсыхала и распрямлялась в полный рост – хоть сейчас бери да коси. А прямо у дороги стоял белый, обшитый вагонкой домик с вывеской «РЕСТОРАН МАЙКА» – который немедленно привлек внимание Санборна, заявившего, что, если они не остановятся здесь позавтракать, он умрет, а это будет классифицироваться как убийство посредством лишения завтрака, и им придется ломать голову над тем, где спрятать тело.

Поэтому Чэй остановился рядом с огромной кучей дров – кучей, которая была гораздо выше пикапа. Они вышли, и Генри заглянул в кузов, чтобы почесать Чернуху за ушами, сказать, какая она хорошая собака, и пообещать, что он принесет ей немного ветчины – хотя после обмана с жареными моллюсками трудно было рассчитывать на ее безоговорочное доверие. Но он постарался вложить в свои слова побольше искренности, а затем пошел вслед за Чэем и Санборном в ресторан.

Он оказался довольно маленьким – на полдюжины столиков, и в этот ранний час за ними еще никто не сидел. Все окна были распахнуты, и в зале пахло свежей травой, солнечным светом и сливочным маслом. Судя по его виду, это заведение почти не изменилось со дня своего открытия – а открыли его, должно быть, с полвека тому назад, как портлендский «Чаудер-хаус». Столы и стулья были деревянные, со скатертями и подушечками в зеленую полоску, линолеум – в черно-белую клетку, со следами от ножек столов, занавески – желтые с белыми кружевами понизу, а на декоративном карнизе вдоль стен стояли красные тарелочки. Даже сам Майк выглядел как шеф-повар из фильма пятидесятых годов: белые штаны, белая рубашка, белый фартук, белый колпак. Он помахал им с порога кухни, сказал, что пусть они садятся куда угодно, а он подойдет к ним через полсекунды, что сегодня на завтрак омлет из трех яиц, и бекон, и апельсиновый сок, и тосты с кофе, а если они захотят чего-нибудь еще, пусть посмотрят меню, а если не найдут там того, чего им хочется, то пусть скажут ему, потому что на кухне для него загадок нет и он может приготовить любое блюдо, какое только можно приготовить на сковородке.

Санборн не выдержал и облизнулся.

Они сели и взяли меню, а Майк, верный своему слову, и вправду подошел к ним через полсекунды, вытирая одну руку о фартук. В другой он держал зеленый блокнот.

– Что-то вы малость помятые, ребята, – сказал он. – В машине ночевали, что ли?

– Ага, – ответил Санборн.

– А это, я гляжу, еще похуже будет. – Майк кивнул на заклеенную пластырем щеку Чэя. – Только что рассадил?

– Недавно, – сказал Чэй.

– Давайте так, ребята, – сказал Майк. – Сейчас сделаете заказ, а потом… – он нагнулся и посмотрел на рану, – потом я тебе сооружу нормальную повязку, а то эта уже вся промокла. Как насчет омлета из трех яиц и всего, что к нему полагается? – И он вынул из кармана огрызок карандаша.

Санборн заказал омлет из трех яиц и все, что к нему полагается, но спросил, нельзя ли добавить в омлет четвертое яйцо, и Майк ответил, что можно, за дополнительные семьдесят пять центов, и Санборн сказал, что это его полностью устраивает. Генри попросил более человеческий завтрак – глазунью из двух яиц плюс сосиску и апельсиновый сок. И, может, парочку тостов.

– У меня есть английские булочки.

Генри заказал английские булочки и попросил еще порцию бекона.

– Вас там собака ждет?

– Да. Она очень любит бекон.

– С ними такое бывает, – сказал Майк. И посмотрел на Чэя.

– Кофе, – сказал Чэй.

Майк помедлил, держа карандаш над блокнотом.

– Одним кофе сыт не будешь, – заметил он. – Может, еще что-нибудь?

Чэй покачал головой.

– Ладно. – Майк записал заказ Чэя и пошел на кухню. Но по дороге остановился и сказал: – Вот что, ребята. Мне вчера дрова на зиму привезли. Пять кордов[25]. Там неколотых больше половины, а у меня даже сложить их нормально времени нет. Да еще сосну надо отбраковать, потому что, сколько я ни ругаюсь, мне все равно ее каждый раз хоть немножко да подсунут, а от нее никакого проку. Ну я и подумал: вы втроем могли бы все это осилить за неполный день. Четыре доллара в час. Что скажете?

– Нет, спасибо, – ответил Санборн. Он по-прежнему облизывался, думая, наверно, о своем омлете из четырех яиц и о том, не попросить ли в придачу к бекону еще и сосиску.

– Если будете хорошо работать, завтрак и обед за мой счет.

Генри покачал головой.

– Нам некогда. Надо добраться до Катадина.

– Понятно. Залезть туда хотите?

– Ага, – отозвался Санборн, которому явно не терпелось спровадить Майка обратно к плите.

– Я возьмусь, – сказал Чэй.

Санборн с Генри посмотрели на него.

– Отлично, – сказал Майк.

– А я против! – воскликнул Санборн.

– Пойду принесу аптечку, – сказал Майк и ушел на кухню.

– Я не собираюсь весь день складывать дрова, – заявил Санборн.

– Я тебя и не заставляю.

– Так зачем же ты сказал, что возьмешься? Если ты будешь складывать дрова, нам придется торчать тут и ждать, пока ты закончишь.

– Он это и без тебя знает, – вмешался Генри.

– Тогда мы позавтракаем – и вперед, – сказал Санборн. – А ты можешь тут горбатиться хоть до седьмого пота, дело твое.

– Никто не посадит в машину двух обормотов с собакой, – сказал Генри. – Мы в этом вчера убедились.

– Между прочим, один из нас знал это задолго до того, как второй притащил собаку.

Вернулся Майк с перевязочными материалами.

– А вы можете отличить дубовые дрова от сосновых, ребята? – Генри с Санборном помотали головами. – Вы вообще когда-нибудь дрова кололи? – Опять тот же ответ. – Ладно. Если вы двое решите присоединиться, я вам покажу. Посмотрим, как оно пойдет. Рану можешь перевязать вон там. А вот тебе антисептическая мазь.

Чэй пошел следом за Майком в туалет. Санборн перегнулся через стол.

– Слушай, нельзя терять целый день! Надо уходить, даже если придется топать пешком до самого Катадина.

– Он считает, что мы не справимся, – сказал Генри.

– Кто? Майк? Конечно, он считает, что мы не справимся.

Я в жизни не расколол ни одного полена. Ты, кстати, тоже.

Генри покачал головой.

– Да не Майк.

Санборн плюхнулся обратно на свой стул.

– А ты должен доказать ему, что справишься.

– Ничего я не должен.

– Должен, должен. И поэтому мы будем целый день складывать поленницу за «Рестораном Майка», вместо того чтобы ехать на Катадин. Ну ты и придурок!

– Я тоже тебя люблю, Санборн.

– Придурок.

После возвращения Чэя они почти не разговаривали, и скоро Майк принес Санборну омлет из четырех яиц, а Генри – глазунью из двух. Но Чэю Майк принес омлет, на который ушло добрых полдесятка яиц, – его края были вровень с краями тарелки, а под ним скрывались еще и сосиски. «Для работы надо иметь прослойку между кожей и костями», – сказал Майк. Генри подумал, что такой порцией можно было бы накормить всю их компанию вместе с Чернухой, но Чэй управился со своим завтраком без всякого труда.

Он закончил, когда Майк вернулся с беконом для Чернухи и счетом для Генри и Санборна.

– Нужен или нет? – спросил он, кивая на счет. И протянул Генри пакет из оберточной бумаги, на которой уже проступили пятна жира.

Генри взял пакет и посмотрел на Санборна.

– Мы тоже решили поработать, – сказал он.

Чэй промолчал. Он даже не оторвал глаз от тарелки, на которой к этому времени остался только последний кусочек сосиски.

Дверь в ресторан открылась.

– Ладно, ребята, кликните меня, когда будете готовы, и я вам покажу, что надо делать. Ну что, как настроение в такой солнечный денек?

Последняя фраза была адресована двум новым посетителям. Двум полицейским.

– Сразу поднимется, когда выпьем по чашечке твоего кофе, – ответил один из них.

Чэй поднял взгляд, замер на несколько секунд, а потом снова уставился на свою сосиску. Генри почувствовал его внезапный и всепоглощающий страх.

– Я гляжу, дровишек у тебя колоть не переколоть, – сказал другой полицейский.

– Ага. Вот нанял только что ребят, чтоб покололи и сложили.

– Этих? – спросил первый полицейский.

Их взгляды переместились на тех, о ком шла речь. Генри надеялся, что они не станут присматриваться к Чэю и у них не проснутся подозрения. Надо бы что-нибудь сказать, подумал он. Пусть знают, что они не нарушали никаких законов – в частности, того, который запрещает водить машину без прав.

– Здрасте, – сказал он.

Оба полицейских кивнули.

– Ну, где кофе? – спросил первый.

Когда Майк ушел за кофе, Чэй встал – медленно, – повернулся и зашагал к двери. Он шел так, словно у него вообще не было коленей. Генри с Санборном двинулись за ним.

– Вы там поосторожней, – сказал второй полицейский.

– Ладно, – ответил Генри и постарался принять как можно более беззаботный вид – или хотя бы шагать естественнее, чем это удавалось Чэю.

Когда они с Санборном вышли из ресторана, Чэй уже сидел в пикапе.

– Почему ты так странно шел? – спросил Санборн.

– Я шел нормально, – ответил Генри.

– Ты шел так, как будто тебе приспичило в уборную.

– Я так не шел.

– Отличное возражение. «Я так не шел». Что дальше? «Сам дурак»?

Чэй завел мотор.

Генри взглянул на Санборна, потом подошел к пикапу и жестом попросил Чэя опустить стекло.

– Куда ты собрался? – спросил он.

– Если хотите, садитесь.

– Мы же не расплатились. Если ты сейчас уедешь, как по-твоему, что Майк скажет этим полицейским?

Долгая пауза. Потом Чэй потянулся к зажиганию и выключил двигатель. Генри заметил, что рука у него дрожит.

– Пошли работать, – сказал Генри.

Чэй поднял на Генри глаза, и у него снова вырвался смешок.

И снова невеселый.

– Работать, говоришь? Когда ты в последний раз зарабатывал себе на хлеб?

– Спроси меня через несколько часов, – сказал Генри.

Он обошел машину и залез в кузов. Чернуха сидела и виляла хвостом, потому что ждала обещанного бекона со всем терпением, на какое только может быть способна собака. Генри разорвал пакет, и она с большим удовольствием доделала остальное.

Когда Чернуха покончила с беконом и вылизала бумагу, Генри спрыгнул из кузова на землю и услышал, как открылась и захлопнулась дверца со стороны водителя.

Как раз в этот миг полицейские вышли из ресторана.

Генри посмотрел на Чэя, который снова оцепенел и уперся взглядом себе под ноги.

– Пойдем, Чэй, – позвал он. – Слышишь? Пойдем.

Прихлебывая из стаканчиков кофе, полицейские проводили их глазами. Потом второй полицейский обогнул пикап Чэя и посмотрел на номер. Вернувшись к патрульному автомобилю, он поставил кофе на крышу, достал блокнот и что-то записал.

Вышел Майк, вытирая руки о фартук, и сетчатая дверь захлопнулась за ним сама по себе. Он встретил ребят у дровяной кучи – кучи, которая вдруг стала выглядеть неимоверно огромной, прямо-таки гигантской.

– Ну вот, – сказал он. – Значит, так. Поленницу будем складывать вон там. Видите, я вбил в землю два столбика? Между ними. Корой вверх. Чтоб было ровненько и аккуратненько, потому что мне не все равно, как это выглядит. Если попадется сосна, ее класть между другими столбиками – вон туда. – Майк повернулся к куче и вынул из нее поленце. – Видите? Она посветлее, желтоватая, и прожилки у нее прямые, и запах такой… сосновый. – Он протянул им поленце, и они послушно его понюхали. – Это годится только для туристов, которые ничего не соображают и думают, что если они раз в жизни запалили костерок под звездами, так им уж сам черт не брат. Колоть будем вон на той колоде. – Он посмотрел на Санборна. – Ну что, попробуешь первый?

Санборн пожал плечами. Вид у него был далеко не радостный.

Майк выбрал из кучи один чурбачок и взял колун, прислоненный к колоде.

– Это дуб. Видишь, для печки он слишком большой? Ставишь его сюда, на колоду, и… – Он размахнулся колуном, ударил чурбак по торцу, и тот вдруг превратился в две лежащие на земле половинки. Майк поднял глаза на Генри с Чэем. – Дуб всегда хорошо колется, – сказал он. – А вы, ребята, давайте-ка начинайте складывать. Все, что толще вот такого, – он показал руками, какой толщины должно быть правильное поленце, – кидайте сюда, колоть. Когда он устанет, меняйтесь. И прежде чем приступать, лучше возьмите свою собаку и привяжите вон там, в тенечке.

B доме, – он кивнул в сторону, – есть веревка. Постучите в заднюю дверь и кликните кого-нибудь из мальцов, он найдет. И скажите, что еще я велел дать вам миску с водой.

Генри пошел к дому, постучал в заднюю дверь и кликнул кого-нибудь из мальцов, и тот появился вместе со своей матерью, которая быстро смекнула, что от них требуется. Но вместо того чтобы сделать все самой, она поручила это мальцу, который ужасно, ну просто ужасно хотел помочь, так что Генри пришлось подождать, пока он найдет веревку и принесет ее вместе с миской, налитой до краев, а его мать все это время стояла на пороге и широко улыбалась. Генри взял миску и взъерошил мальцу волосы – ему страшно понравилось, – а потом вернулся к ресторану и привязал Чернуху в теньке, пока малец стоял поблизости и держал приготовленную для нее миску. Когда она напилась, что после жирного бекона было ей просто необходимо, малец присел рядом и стал ее гладить. Чернуха была в восторге.

Затем Генри принялся складывать поленницу вместе с Чэем, а Санборн мучил свой первый чурбак минут десять, пока наконец не понял, в чем тут закавыка. Они проработали час, второй и здорово взмокли, потому что солнце припекало все сильнее. Время от времени Майк приносил им лимонаду – холодного, с кислинкой, – а однажды сам взялся за колун, пока они пили, и за несколько минут наколол примерно столько же, сколько Санборн за час. Потом он снова отдал колун Санборну. «Не надо целиться в верхушку, – сказал он. – Целься в колоду, а чурбак прошивай насквозь». Лицо Санборна просветлело, словно он пережил озарение и ему открылось, что земля не плоская, а круглая. После этого у него стало получаться гораздо лучше.

Может быть, пригодилось и то, что к ним подошли еще три мальца из семейства Майка – сначала посмотреть, а потом и помочь. С одной стороны, это довольно сильно затормозило работу, но с другой – и колоть, и складывать стало намного веселее. Даже Чэй – и тот пару раз улыбнулся.

К обеду, когда мальцов позвали домой, а Санборн заявил, что от его омлета из четырех яиц ничего не осталось и пора бы Майку их покормить, да как следует, Чэй с Генри уже сложили почти две трети кучи в поленницу, которая пока выходила ровной на загляденье. Если бы не тренировки по гребле, подумал Генри, руки у него сейчас были бы сплошь в мозолях. Он чувствовал себя так, будто провел эти полдня в спортзале с гантелями и штангой. Поворачивая верхние поленья корой вверх, Генри украдкой взглянул на Чэя. Его черные волосы влажно блестели, словно он опрокинул на себя кувшин с водой. Регбийка Франклина тоже промокла насквозь.

Генри протянул ему поленце, и Чэй положил его на свободное место – с большой аккуратностью.

– Ну? – сказал Генри, не глядя на него. – Чего же ты утром не сопротивлялся?

Чэй взял у него из рук еще два поленца и уложил их так же аккуратно, как предыдущее.

– А если бы я тебе что-нибудь повредил? – спросил он.

И Генри понял, что Санборн был прав, называя его придурком. Конечно, Чэй не сопротивлялся. Что было бы, останься победа за ним?

Они вместе подошли к дровяной куче – которая теперь уже значительно уменьшилась.

– Наверно, не стоило выяснять отношения на кладбище, – сказал Генри.

– Кладбище, – сказал Чэй и принялся набирать в охапку дрова – поленце за поленцем. Генри делал то же самое, отбрасывая сосновые в сторонку. – У моей родни нет ничего похожего.

Я даже не знаю, куда они дели мою сестру. Ее похоронили в лагере беженцев, но я не знаю где. Нигде. Лагерь беженцев – это нигде. – Он отпустил свой обычный невеселый смешок. – Туда я сейчас и направляюсь, – сказал он. – В нигде.

Они набрали по охапке дров и пошли укладывать их в поленницу.

Генри представил себе холодный камень с надписью SMITH над братниной могилой. Представил пустую комнату Франклина, где не горит свет. И ночную темноту своей собственной комнаты, и бескрайнюю пустоту холодного моря.

– А что случилось с твоим братом после того, как его забрали? – спросил он.

Чэй замер, не отвечая.

Но слова были и не нужны. Все души, пережившие утрату, понимают друг друга. Давняя или недавняя, утрата остается утратой.

Они аккуратно уложили дрова, которые принесли, а потом отправились к куче за новыми, и Чэй все время поглядывал на стоящий неподалеку дом Майка.

16.

На обед Майк приготовил им толстенные сэндвичи с курицей и салатом – еще там были майонез, лук, помидоры и маринованные огурчики, – большие кружки с обжигающе горячим чаудером и высокие стаканы с обжигающе холодным лимонадом. Чэй стал изучать суп, вылавливая из него ложкой моллюсков и ломтики картофеля.

– Глазами это не едят, – сказал Майк.

Тогда Чэй попробовал есть это ртом, и у него получилось очень даже неплохо – возможно, потому, что он здорово проголодался, таская дрова.

Генри закончил первым и оставил поданный Майком десерт – теплый яблочный пирог со взбитыми сливками – на столе, чтобы выгулять Чернуху; это решение далось ему нелегко, но она без умолку взывала к нему снаружи, пока они ели сэндвичи с курицей. Санборн съел предназначенный ему кусок пирога, поразмыслил, а затем съел и тот, что предназначался его товарищу. Генри обнаружил это, вернувшись с прогулки, и, как он потом сказал Санборну, Майку пришлось бы отмывать пол от крови, если бы он тут же не появился с новой порцией теплого яблочного пирога. Чэю он тоже принес добавки.

Затем на двор прибежали мальцы в полном составе и завизжали от радости, увидев, что дрова сложены еще не все. Майк тоже вышел и показал Чэю, как надо колоть, – к вящему удовольствию Санборна, поскольку мозоли у него на руках вскочили везде, где только могли, даже между пальцами. Под руководством Майка Чэй долго осваивал это занятие, и когда ему в первый раз удалось раскроить дубовый чурбак одним четким ударом, он рассмеялся счастливым смехом и повернулся к Майку с улыбкой – настоящей улыбкой, которая осветила все его лицо. Она была почти такой же широкой, как у Майка.

Мальцы завопили и захлопали в ладоши.

После этого колка пошла быстро, и когда Чэй справился со всеми толстыми чурбаками, он стал помогать Генри, Санборну и хозяйским мальцам складывать поленницу. Через час-другой все было кончено.

Появился Майк и окинул безупречную поленницу одобрительным взглядом.

– Молодцы, ребята. Пожалуй, найму вас снова, – сказал он и обернулся к своим мальцам. – Вам нужна работа?

– Кончай, пап, – ответил старший, лет семи.

– Ясно. Значит, не нужна. – Он перевел взгляд на Генри, Санборна и Чэя. – Если кому-нибудь из вас троих когда-нибудь понадобится работа, возвращайтесь в любой момент. Мы отсюда никуда не денемся. – Он выдал каждому по двадцать пять долларов и по тяжелому пакету из оберточной бумаги. – Это чтоб вам было чем заморить червячка нынче вечером.

Генри поднял ладонь.

– Нам не надо…

– Берите, берите, – сказал Майк. Потом взглянул на скулу Чэя. – Пойдем-ка еще разок сменим повязку. Похоже, пора. – Они вместе ушли в ресторан – мальцы тоже, чтобы посмотреть на страшную рану, – а когда вышли, на лице Чэя была новая белая повязка. И за каждую его руку держалось по мальцу.

Чэй присел и поцеловал в макушку всех мальцов по очереди.

– Пока, малыш Майк. Пока, Эрни. Пока, Пити. Пока, Фредди.

Потом он залез в пикап – Генри с Санборном уже ждали его в кабине, а Чернуха сидела на привязи в кузове, – и все они стали махать своими мозолистыми руками, и мальцы Майка замахали в ответ, и сам Майк вытер руки о фартук и тоже помахал им на прощанье. Он посмотрел на Чэя.

– Помни, что я сказал. Здесь для тебя всегда найдется работа.

Потом он отступил назад, в круг своих мальцов, и помахал снова. Чэй включил зажигание, но не тронулся с места. Он задумчиво смотрел на Майка и его ресторан, и Генри гадал, что творится у него на душе.

– Так едем мы или нет? – спросил Санборн.

Чэй переключил скорость, и они поехали.

– Пока! Пока! Пока! – закричали мальцы.

Пикап медленно покатил на север. И мальцы еще долго махали ему вслед.

Санборн заснул практически сразу же – голова закинута назад, из широко разинутого рта несется молодецкий храп.

– Он умеет включаться и отключаться, когда захочет, – сказал Генри.

Чэй пожал плечами.

Чернуха не заснула. Она сидела в пикапе выпрямившись, поставив уши торчком и глядя на запад. Время от времени она роняла уши и скулила так громко, что было слышно в кабине, а когда Генри протягивал в окошко руку, чтобы ее погладить, начинала суетиться, демонстрируя крайнюю встревоженность – вот только Генри никак не мог понять чем.

– Что-то ее беспокоит, – сказал он.

Чэй быстро оглянулся на нее.

– Она слышит гром.

– Я не слышу никакого грома, – сказал Генри.

Чэй снова пожал плечами.

Генри обмяк на сиденье. После целого дня возни с дровами у него ныло все тело, и он подумал, как здорово сейчас было бы принять горячий душ, но потом напомнил себе, что такая возможность представится еще не скоро. Сосны вдоль дороги становились всё выше, толще и темнее. Сначала Генри смотрел на них, потом перевел глаза на Чэя – на его щеку, плотно заклеенную пластырем. Из-под него проступило только одно крошечное пятнышко крови.

– Как твоя щека? – спросил он.

– Нормально.

– Зря я на тебя накинулся. Этим ничего не изменишь.

– Тебе надо было как-то разрядиться, – сказал он.

– А что бы сделал ты, если бы тебе надо было как-то разрядиться?

Чэй потер пальцами руль.

– Драться бы ты не стал. Но что бы ты сделал?

– Сжег бы «Мертонские строительные работы», – сказал Чэй.

Генри чуть не подскочил на месте.

– Так это ты поджег «Мертонские строительные работы»?

Пальцы Чэя снова затеребили руль.

– Ты?

Чэй кивнул. Генри ошеломленно уставился на него.

– Ты поджег фирму своих родителей?

– Она была немножко и моя.

– Между прочим, все восточное побережье Массачусетса уверено, что это сделал кто-то из Блайтбери!

– Они ошибаются.

– Ты мог бы им это объяснить.

– Зачем?

– Затем, что люди должны знать.

– Какие люди?

– Вообще люди.

– Это не их дело.

– По крайней мере, мог бы сказать об этом родителям, чтобы они не обвиняли других понапрасну.

Чэй покосился на него.

– А они никогда и не обвиняли других, – сказал он.

На западе, у самого горизонта, пролегла темная клубящаяся фиолетовая полоска. Она постепенно распухала, и вдруг в ее клубящейся толще блеснула молния. Генри принялся считать секунды – семь, восемь, девять, десять, – и на одиннадцати послышался низкий глухой раскат грома.

– Ты поджег «Мертонские строительные работы», – снова повторил Генри. И присвистнул.

Чэй молчал.

– Но почему?

Молчание.

– Почему, Чэй?

Чэй обогнал медленно ползущий по дороге мусоровоз.

– Это связано с моей семьей, – сказал он.

– Я догадался, поскольку ты поджег семейную фирму.

Чэй кивнул.

– Вряд ли из-за того, что им не нравилась музыка, которую ты слушаешь.

Чэй покачал головой.

– Или из-за того, что тебе запрещали поздно приходить по вечерам.

Опять то же движение.

– Из-за девушки?

Руки Чэя стиснули руль.

– Хватит, – сказал он.

Еще одна вспышка, а затем низкий глухой рокот. На этот раз Генри досчитал до десяти.

Чернуха заскулила. Чэй остановился на обочине, чтобы Генри вышел, отвязал ее и привел в кабину. Как только он открыл перед ней дверцу, она вспрыгнула на сиденье и попыталась забраться на колени к Чэю, но тот отпихнул ее обратно к Генри, и ей пришлось удовольствоваться этим, хотя она наверняка заметила, что Генри ее поведение слегка покоробило.

Санборн, конечно, и не подумал проснуться.

Генри почесал Чернуху за ушами, но она никак не хотела успокаиваться. Она ерзала у него на коленях, выглядывала в окно, скулила и то поднимала, то опускала уши.

– У тебя когда-нибудь была собака? – спросил Генри.

Чэй вздохнул.

– Тебе все надо знать?

– Нет, не все. Так была или нет?

Чэй взглянул на Чернуху, потом снова перевел глаза на шоссе.

– Была, – сказал он.

– Что с ней случилось?

– Камбоджийским детям собаки ни к чему. Собаки – это для американских бездельников, которым не надо помогать родителям своим трудом.

Он снова посмотрел на Чернуху.

– Прямо как на митинге, – сказал Генри. – Камбоджийские дети хорошие, американские – плохие. Камбоджийским детям собаки не нужны, пусть их держат американские.

Чэй кивнул.

– Так что с ней случилось? – спросил Генри.

Наступила долгая пауза. Асфальт уносился под колеса со свистящим шорохом.

– Отец ее запер. Не давал еды. Бил, а меня заставлял смотреть – чтобы я научился быть сильным и независимым. А потом отвел куда-то и утопил.

На западе опять блеснуло, и Генри успел отсчитать только три секунды. Облака растолстели еще больше, и их фиолетовая масса заняла половину неба. Посмотрев на восток, Генри увидел, что желтизна июльского дня стала похожа на цвет лица больного, которого треплет лихорадка.

Чэй протянул руку к Чернухе, так что его ладонь оказалась у нее над головой. Чернуха подняла морду, и он медленно опустил руку, чтобы она могла ее лизнуть. Потом опустил еще ниже и положил ладонь ей на макушку. Чернуха прижала уши к голове, и Чэй почесал ее. Чернуха закрыла глаза от удовольствия.

Очередная яркая вспышка молнии; на этот раз гром шарахнул почти сразу. И тут же хлынул дождь – такой сильный и внезапный, что Санборн проснулся. Дождевые струи хлестали в окна пикапа, а по ветровому стеклу низвергался целый пенистый водопад. Чэй сбросил скорость, включил дворники и наклонился вперед, чтобы разглядеть дорогу.

– Кажется, там сыровато, – сказал Санборн.

– Хорошо спалось? – спросил Генри.

– Мне всегда хорошо спится. Мы еще на шоссе или зарулили в океан?

Примерно так это и выглядело. Дворники метались по стеклу, тщетно пытаясь очистить его от потоков воды и справляясь лишь с малой ее толикой. По крыше и бокам пикапа лупило с такой яростью, словно кто-то охаживал его железными цепями. Чернуха на коленях у Генри постаралась стать как можно меньше – видимо, в надежде спрятаться от молний, которые с треском раскалывали темноту одна за другой. Казалось, что с гор Нью-Гемпшира сползла целая лавина фиолетовых туч, а теперь, набрав ход, они ворвались в Мэн и с грохотом катят дальше, к прибрежным низинам.

В конце концов Чэй остановился на обочине, включил аварийную сигнализацию, потому что ничего не видел в кромешной грозовой тьме, и они стали ждать – молча, чувствуя, как пикап раскачивает ветром, который все крепчал. Дождь по-прежнему оглушительно барабанил по машине, и у Чернухи был такой вид, словно она хочет закрыть уши лапами – что Генри и помог ей сделать.

– Любая гроза когда-нибудь кончается, – сказал он. И был прав. Любая гроза когда-нибудь да кончается. И вот молнии начали сверкать немного реже, и гром – рокотать немного дальше, и ветер больше не старался перевернуть пикап и дышал так, как будто он слегка запыхался, хотя дождь еще и не думал слабеть. Но вскоре небо на западе чуточку побледнело, а затем стало бледнеть все быстрее и быстрее. Чэй снова выехал на дорогу и снова повернул на север, и из облаков выглянуло предвечернее солнце – оно уже заметно спустилось к горизонту, – и под его лучами заблестели деревья, трава, каждый листочек и каждая частичка воздуха.

Генри повернулся и посмотрел на Чэя.

Его руки – обе – сжимали баранку так, что побелели костяшки.

И он плакал.

Одна тоненькая, блестящая полоска пересекала его лицо и заканчивалась крошечной капелькой на подбородке. Больше ничто его не выдавало. Губы были плотно сомкнуты, глаза не мигая смотрели вперед. Но была одна-единственная слезинка – и на ней зажегся солнечный лучик выглянувшего из-за туч солнца, лучик, который преодолел миллионы и миллионы миль темного, холодного, безжизненного пространства только ради того, чтобы заставить засиять эту крохотную слезинку на подбородке у Чэй Чуана.

Чернуха тоже ее увидела. Озадаченная, она потянулась к Чэю, наступив по пути на Санборна – он что-то недовольно буркнул, – понюхала его подбородок и лизнула.

Генри отвернулся и стал смотреть в окно.

Отец Генри говорил ему, что если они построят свой дом подальше от Беды, то она никогда их не найдет.

Но Беда нашла их. И сторицей отомстила за то, что они так долго от нее прятались.

Они остановились у заправки и купили три бутылки корневого пива – правда, это был уже не «Адмирал Эймс», потому что Портленд остался далеко позади. Все трое скинулись на бензин и снова вернулись на дорогу, где и съели ужин из пакетов, которыми снабдил их Майк. Чернуха проявила к ужину повышенный интерес – настолько повышенный, что проглотила все три куска яблочного пирога из всех трех пакетов.

Небо уже пыталось решить, что оно предпочитает – быть ярко-золотым или слегка порозоветь, когда Санборн наконец задал вопрос, давно требующий ответа:

– Ребята, а вы вообще знаете, куда мы едем?

– На Катадин, Санборн, – ответил Генри. – Забыл?

– Спасибо, мистер Эйнштейн. Ты прекрасно понимаешь, что я имел в виду: знаем ли мы, как туда добраться, или насколько это далеко, или хотя бы можно ли добраться туда засветло?

Генри вынужден был признать, что у него нет никаких соображений на этот счет. Он рассчитывал, что о таких мелочах позаботится Франклин.

– Франклина здесь нет, Генри, – сказал Санборн, как будто Генри забыл. Как будто он мог забыть. – Поэтому я предлагаю остановиться где-нибудь на ночлег, а утром спросить дорогу.

– Мы можем еще раз переночевать в машине, – сказал Генри.

– Нет, – возразил Санборн, – мы не будем еще раз ночевать в машине. Вы, ребята, не пробовали спать с собакой на животе, так что мы не будем еще раз ночевать в машине. Найдем место, где есть нормальные кровати с нормальным бельем. И душ.

И туалет, желательно с исправным бачком. И душ… или я про него уже говорил? У меня с собой отцовская кредитная карточка.

– Надо еще, чтобы туда пустили Чернуху, – сказал Генри.

– Разумеется, – согласился Санборн. – Для меня это условие первостепенной важности. Надо, чтобы туда пустили Чернуху.

– Говоришь, у тебя отцовская кредитка?

– А у тебя нет?

– Нет.

– А у меня есть.

– Зачем отец отдал тебе свою кредитку?

– Затем, чтобы я не приставал к нему каждый раз, когда мне что-нибудь понадобится. Это экономит уйму времени и сил.

Генри подумал о том, что сказал бы его отец, попроси он у него кредитную карточку. Почему-то он не мог представить себе ничего, кроме одного: как, услышав такую просьбу, отец отрицательно качает головой и уходит в библиотеку, чтобы ему никто не мешал. Генри вытер ладонь о штанину.

Небо остановило свой выбор на золоте. Оно позолотило все вокруг – и четкие контуры высоких сосен, и отвесные склоны гранитных скал по бокам шоссе, и легкие облачка, которые еще тянулись длинными хвостами за штормовым фронтом. Даже в само́м воздухе плясали золотые искорки, и они ехали в мерцающей дымке, хотя практически не видели ее. Это мерцание словно все время находилось на грани видимости – почти незаметное, оно все же присутствовало. И именно пытаясь наконец уловить его, как-то поймать в фокус, Генри и наткнулся взглядом на озеро, зажатое между двумя темно-зелеными холмами.

Золотое небо сгустилось в воде, и ее ровная поверхность мягко светилась, как средневековая позолота. Озеро пересекала длинная пылающая черта – точно тропа, по которой воскресшим предлагается рука об руку прошествовать в Царство Господне.

Все трое уставились на нее – и Чернуха тоже, – а когда дорога свернула вслед за крутой береговой излучиной, солнце с водной глади будто крикнуло им прямо в глаза. Чэй сбавил скорость. Никто из них не хотел, чтобы этот крик смолк.

Они медленно ехали вдоль береговой линии, и вместе со сменой направления менялась сила отраженного света, так что из ослепительной вода постепенно превратилась в лишь слегка отливающую золотом. Чернуха заскулила – Генри подумал, что понимает ее чувства, ведь озеро так прекрасно. Однако довольно скоро она дала ему понять, что на самом деле он не понимает ее чувств, вызванных скорее необходимостью покинуть пикап и отыскать мягкое, поросшее травой местечко, нежели красотой пейзажа. Что бы ни случилось, дела мирские всегда требуют внимания, вспомнил Генри.

Поэтому, прежде чем они доехали до конца озера, Генри попросил Чэя остановиться у поворота на грунтовую дорогу – при ближайшем рассмотрении оказалось, что эта дорога ведет к кучке домиков под названием «Курорт “У Лесного озера”», хотя их вид отнюдь не вызывал в памяти слова «курорт», а принадлежит эта кучка домиков невысокому лысоватому человеку в цветастой гавайке с пальмами на плечах и карманах, вышедшему из дома с сэндвичем в руках, чтобы сообщить, как ему неприятно, когда рядом с его курортом «У Лесного озера» выгуливают собаку. Наверное, он мог бы еще долго рассказывать о том, чем именно объясняется его неприязнь к появившейся откуда ни возьмись троице, если бы его не остановил ртутный блеск кредитной карточки, которую Санборн как раз вовремя выудил из кармана. Поскольку около коттеджей не стояло ни одной машины, Генри предположил, что блеск кредитки может побудить мистера Цветастую Гавайку смириться и с собакой, и со многими другими неудобствами в придачу. Так оно и вышло, хотя кое-какие предупреждения, уже в конторе, им все-таки пришлось выслушать.

– Когда я в последний раз сдал домик троим парням, они черт знает что натворили. Выдрали из стен бра, сорвали занавеску в душе, весь пол залили водой, так что превосходный ковер промок насквозь, а верхнюю койку обрушили на нижнюю. Ума не приложу, как там никто не погиб.

– Мы постараемся не погибнуть, – сказал Санборн.

– Да уж, пожалуйста, – сказал мистер Цветастая Гавайка. – А если все же надумаете, не надо при этом ничего ломать.

Он сделал отпечаток карточки санборновского отца, и Санборн расписался под ним. Хозяин посмотрел на подпись, потом на Санборна.

– Тебе есть двадцать один? – спросил он.

– Ровнехонько, – сказал Санборн.

Мистер Цветастая Гавайка, явно вспомнив о пустых стоянках перед всеми остальными домиками и о большой вывеске «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» в окне своей конторы, больше не стал задавать вопросов. Он протянул им ключ.

– В туалете, когда сливаешь воду, надо малость ручку подергать, – сказал он. – А то так и будет течь до утра.

– Спасибо, что предупредили, – ответил Санборн.

– Завтрак утром вон там. – Он показал на голую стойку с кофейными пятнами. – Только не приходите ни свет ни заря.

Они пошли искать коттедж номер четыре.

– Поглядывайте вечером на небо, – крикнул он им вслед. – Сегодня звездопад будет. Не такой сильный, как в августе, но посмотреть все равно стоит.

– Посмотрим, – сказал Генри. – Обязательно.

– Вам повезло, что вы сейчас так далеко на севере, – сказал мистер Цветастая Гавайка. – Здесь хорошо видно.

Генри обернулся, чтобы взглянуть на озеро – оно уже не сверкало золотом, а тихонько алело под стать небу, наконец-таки решившему подернуться румянцем. Впрочем, нет, не румянцем, подумал Генри; эта краснота более густая и зловещая. В древних сказаниях такое небо обычно возвещает о кровопролитной битве, или о смерти могучего властелина, или о крушении корабля.

Или о гибели великого и благородного народа.

17.

Коттедж номер четыре стоял у самой воды. На бугристом, в корнях, берегу лежала небольшая лодка. Чернуха подбежала к кромке озера, заинтригованная плеском маленьких волн.

– Неплохо бы искупаться, – сказал Генри.

– Хочешь – купайся, – ответил Санборн. – А я лучше приму горячий душ.

– Как будто там, за лесом, горит поселок, – вполголоса сказал Чэй.

Тишина. Плеск воды. Сопение Чернухи, которая старалась подойти к озеру как можно ближе, не замочив лап.

Генри поглядел вдаль и попытался представить себе, что видит Чэй. Что он видел – в мире, где Беда живет постоянно. Он смотрел на красное небо и красную воду под ним, и в его памяти вставал океан, такой, каким он привык видеть его из своего собственного окна, – алые закаты, до того яркие, что эти цвета, пылающие над водой, почти можно ощутить на вкус.

Но он знал, что Чэй видит другое.

Оставив его у озера, Генри с Санборном вернулись к пикапу, вытащили из кузова рюкзаки и отнесли их в домик, пахнущий старой влажной сосной – потому что в основном он был построен именно из нее. В коттедже номер четыре была одна комната, не очень большая, а в ней – старый красный диван, кресло с оленями на обивке, стену над которым украшали маленькие обломанные оленьи рога, и крошечный телевизор на тонконогом столике. На телевизоре стояла лопоухая антенна – неподключенная. У раковины и электрической плиты сгрудились стол и четыре стула из разных гарнитуров, которые изо всех сил старались сойти за кухню. Кофейных пятен хватало и здесь. На столе валялся старый охотничий журнал – по-видимому, для вечернего чтения.

Санборн показал на кровать у дальней стены.

– Пусть Чэй ложится там. А мы тут, на двухэтажной. Я внизу.

– Ты у нас прямо генерал, Санборн.

– Пожалуй. Бдителен и решителен.

– Остроумно.

– Спасибо. – Санборн открыл рюкзак, нашел чистую одежду и отправился в ванную. – Здесь только одно полотенце, и первым им воспользуюсь я! – крикнул он оттуда. Потом включил воду. Сначала она фыркала, но через минуту-другую полилась более или менее ровно.

Генри глянул в окно. Зря хозяин не поставил стол и стулья сюда, подумал он, – тогда постояльцы могли бы за едой смотреть на озеро. Солнце спряталось за лес, его последние лучи потускнели, и дальнего берега было уже не различить. Генри развязал рюкзак, отыскал шоколадку «Херши» и, помня судьбу яблочного пирога, решил заняться ею, пока Чернухи нет рядом. Жуя шоколадку, он снова выглянул в окно.

Чэй плыл туда, где озеро становилось темно-красным. Как бы плыл. Он загребал руками медленно, высоко держа голову над водой. Чернуха смотрела на него с берега, явно не собираясь плыть за ним – хотя ее напряженная поза говорила о том, что ей этого хочется. Дважды она обернулась и посмотрела на коттедж.

Генри глядел на них, а Чэй продолжал плыть – прямо вдаль.

Генри положил шоколадку на подоконник, вышел и обогнул коттедж номер четыре. Чернуха побежала к нему, потом обратно к берегу, потом обратно к нему, потом обратно к берегу, не переставая скулить. Генри подошел к ней. На пеньке рядом с лодкой он увидел аккуратно сложенную желто-синюю регбийку Франклина. Остальная одежда Чэя была свалена в кучу.

Чэй все еще плыл прямо вперед, но теперь его голова возвышалась над водой совсем ненамного. Генри с трудом ее различал.

Он посмотрел на лодку. В ней лежало одно коротенькое весло. Сама лодка была привязана грязной бельевой веревкой к сосновому пню. В ней набралось по меньшей мере на два дюйма воды, где плавали прутики, листья и другой мусор. Генри показалось, что на дне блестят несколько ржавых рыболовных крючков.

Он снова поднял глаза и чуть было не запаниковал, не сразу увидев Чэя, но потом уловил движение на далекой темной глади озера. Теперь Чэй держал голову так низко, что даже небольшая рябь, наверное, плескала ему в лицо.

Присев на корточки, Генри начал развязывать узел на веревке, но это оказалось нелегко: ведь одному богу было известно, в какие давние времена его завязали и сколько раз после этого его поливало дождем, засыпало снегом, и снова поливало, и опять засыпало. Сначала он действовал спокойно, но вскоре заторопился, так что его ладонь засаднило, а потом и вовсе пронзило болью. Он побежал в коттедж – душ в ванной шумел по-прежнему, и из-под ее двери выбивался пар вместе с ужасными обрывками какой-то песни, которую самозабвенно калечил Санборн, – нашел в рюкзаке походный нож и помчался обратно. День почти совсем потух.

Перепилив веревку, Генри схватил весло и столкнул лодчонку в потемневшее озеро. Но не успел он в нее прыгнуть, как произошло настоящее чудо. Чернуха с плеском вступила в воду и одним впечатляющим прыжком перенеслась в лодку. Этот прыжок нельзя было назвать грациозным, и пока Чернуха, судорожно раскорячившись, пыталась сохранить равновесие, лодка чуть не перевернулась. Но после того, как Генри придержал суденышко, Чернуха осторожно пробралась на нос, села там и повернулась к Генри, точно спрашивая, чего он ждет, – она-то уже готова!

Генри толкал лодку перед собой, пока вода не дошла ему почти до коленей, а потом залез в нее, отпихнулся веслом от каменистого дна и поплыл вслед за Чэем, мысленно адресуя владельцу этого так называемого курорта, не пожелавшему снабдить свою лодку нормальными веслами, ряд выражений, которые вряд ли одобрил бы отец Бревуд. Эх, был бы здесь его каяк!

Он не позволял себе грести лихорадочно. Он работал веслом точно и размеренно, ориентируясь на слабое возмущение на поверхности воды, потому что головы Чэя уже не было видно. Он вкладывал в свои взмахи всю силу, накопленную на тренировках по гребле, и хотя весло у него было короткое и неудобное, лодка разрезала подернутую рябью гладь озера с такой скоростью, что это произвело бы впечатление даже на тренера Сантори.

Генри казалось, что сейчас за ним наблюдает только россыпь звезд, которые появились на небе не одна за другой, а внезапно, все сразу, и, в общем-то, не слишком интересуются тем, догонит он Чэя или нет. Переверни он свою лодку и утони сам, они и в этом случае продолжали бы светить так же холодно и равнодушно. Мистер Цветастая Гавайка огорчился бы сильнее, поскольку, во-первых, потерял бы лодку с веслом, а во-вторых, людям, отдыхающим на живописных берегах лесных озер, не полагается в них тонуть. Беда не идет на пользу курортам и их владельцам.

Потом Генри все-таки стал грести отчаянно, потому что уже не видел впереди никаких всплесков – то ли из-за темноты, то ли из-за того, что никаких всплесков там больше не было. И в тишине под холодными звездами Чернуха гавкнула один раз; это было ясное, отчетливое «гав», полное тревоги, и этот негромкий звук словно заполнил собой все черное пространство над поверхностью озера – над той его частью, где, возможно, уже никто не плыл.

– Чэй! – крикнул Генри. – Чэй!

Он греб изо всей мочи.

– Чэй!

– Ау! – раздался голос чуть левее по курсу.

Чернуха гавкнула снова.

Генри налег на свое дурацкое куцее весло, разворачивая лодку влево. К Чэю. Который вдруг выбросил из тьмы усталую мокрую руку и уцепился за борт лодки. Через секунду его холодные пальцы чуть было не разжались, но Генри успел схватить его за запястье.

Чернуха делала все возможное, чтобы повернуться на узком носу. На мгновение лодка дала сильный крен, и Чернуха, испуганно тявкнув, тесно прижалась к задравшемуся борту.

Генри тоже откинулся назад.

– Залезай с кормы, – сказал он. Но Чэй не двинулся с места, и тогда Генри перетащил его вдоль борта за руку. Потом Чэй взялся за корму обеими руками и подтянулся – раз, другой… Когда ему удалось навалиться на борт грудью, Генри перегнулся через корму и затащил внутрь его ноги. После этого они некоторое время сидели в лодке, тяжело дыша. Чэй обхватил себя руками – в темноте Генри не видел, дрожит он или нет, но это было неважно, поскольку тут он все равно ничего не мог поделать.

Он велел Чэю пересесть на нос, что тот и сделал, протиснувшись мимо Генри к Чернухе, а потом Генри развернул лодку и поплыл обратно, пытаясь угадать, какая кучка огоньков на берегу принадлежит курорту «У Лесного озера», и в конечном счете просто выбрав одну наобум.

А Чэй сидел и смотрел вперед, прижав Чернуху к груди – наверное, чтобы согреться. Он обнял ее обеими руками.

Откуда-то донесся жутковатый и заунывный крик гагары, и леса вокруг озера ответили ему эхом. Он прозвучал снова, а потом наступила тишина – только лягушки-быки завели свой гулкий речитатив. Дул легкий, еле заметный ветерок. Тишина. Чуть слышно плещут о борта крошечные волны. Капает вода с дурацкого весла, когда Генри поднимает его после очередного гребка.

Генри почувствовал, что его пробирает дрожь.

Он услышал, как Чэй плачет.

А потом у Чэя вырвался стон – такой жутковатый и заунывный, какого еще никогда не издавала ни одна из гагар, обитающих на темных и холодных озерах всего мира.

За всю свою жизнь Генри ни разу не слышал звука, полного такой глубокой и бесконечной тоски. Даже в те ночи, когда плакала его мать.

Когда Чэй умолк, чтобы перевести дух, его стон еще долго гулял по озеру, а когда эхо наконец тоже смолкло, на воде осталась только тишина. Даже ветерок, и тот стих, и они сидели в лодке, которая как будто застыла на месте, и вода была такой неподвижной, что Генри мог сосчитать отраженные звезды, дрожащие в ее глубине. Ему хотелось протянуть руку и потрогать их, до того они казались близкими и реальными.

– Чэй, – сказал Генри. – Я идиот, что полез сегодня драться. То, что произошло… я знаю, это был несчастный случай. Может, все беды, какие бывают на свете, – это и есть несчастные случаи, и нет смысла никого винить. Когда обвинения кончаются, надо начинать жить заново.

В темноте Генри не столько увидел, сколько почувствовал, как Чэй обернулся к нему.

– Это твоя американская мудрость, которую ты даришь бедному иммигранту из Камбоджи? Каждая беда – несчастный случай? Надо жить заново?

– Не знаю я никаких американских мудростей, – сказал Генри.

За его спиной ожил теплый ветерок. Он потрогал ему шею и взъерошил волосы. Чернуха фыркнула.

Лодка тронулась вперед под холодными звездами.

– Ты знаешь, что значит кого-то потерять, – сказал Чэй. – Но ты не знаешь, что значит потеряться самому. Так потеряться, что хочешь уничтожить фирму своей семьи. Так, что садишься за руль и едешь куда глаза глядят.

– Так, что заходишь в озеро и…

Молчание.

– Для тебя же еще не все пропало, Чэй.

Чэй усмехнулся. В темноте трудно было судить, что он хочет этим сказать.

– Если бы твой брат привел домой девушку-камбоджийку и сказал родителям, что любит ее, что бы они ответили? – спросил Чэй.

– Какое отношение это имеет к…

– Что?

– Они бы ответили: «На здоровье».

– Ты уверен?

Генри помедлил.

– Ну, может, понадобилось бы время, чтобы немножко привыкнуть.

– А если бы я привел домой девушку-американку, моя семья не стала бы к этому привыкать. Они сказали бы, что американки распущенные. Что породниться с американкой – это позор. Что если после этого они когда-нибудь вернутся в Камбоджу, там все будут их презирать.

– А что бы они сказали, если бы ты ответил, что все равно ее любишь?

Снова подул теплый ветерок, подталкивая их к берегу. Он чуть повернул лодку и скользнул по щеке Генри, будто приласкал его.

– Они сказали бы… сказали, что всегда знали, что ничего хорошего из меня не выйдет, если вспомнить, откуда я взялся. А когда я спросил, откуда я взялся, моя мать заплакала. А отец посмотрел на меня с ненавистью. А потом отослал прочь моего младшего брата и объяснил мне, что солдаты делают с красивыми девушками вроде моей матери, когда приходят в лагерь для беженцев. Он сказал, что он мне не отец. Мой отец – человек, который изнасиловал его жену. Он сказал, что мое рождение стало для него проклятьем. Каждый раз, когда он на меня смотрит, ему стыдно, что он ничего не сделал, чтобы остановить солдат. А еще он сказал, что я их позорю. Пускай я убираюсь куда-нибудь подальше, чтобы ему не жгло глаза из-за того, кто я такой. А когда я спросил, почему я ничего не слышал об этом раньше, мой отец – вернее, уже не отец – сказал, чтобы я убирался и… и чтобы он меня больше не видел.

Если построишь свой дом подальше от Беды, она никогда тебя не найдет.

Так говорил отец Генри.

И это долго оставалось правдой. Беда все никак не могла их найти.

Но Генри знал, что мир, в котором хотел жить его отец, – мир, который он хотел передать ему, Франклину и Луизе, – просто не может быть реальным, если существует холмик над могилой его брата, и унылый камень с надписью SMITH, и Чэй Чуан, уплывающий в темное озеро.

– Чэй, – тихо сказал Генри, – кто эта девушка?

Но он уже знал ответ.

Где-то позади них, далеко-далеко на озере, снова крикнула гагара – так грустно, так одиноко, так трагически безутешно… Как морская черепаха, которая по ошибке мигрировала не в те края. Или паломник, заблудившийся по дороге в Кентербери.

Но Чернуха знала, что надо сделать. Она тихонько приподняла лапу – чуть-чуть – и как будто протянула ее Чэю. И когда он увидел это во мраке, он привлек Чернуху еще ближе к себе и обнял ее еще крепче – эту собаку, которая победила волны, чтобы вернуться к нему. Он прижался лицом к ее морде, и она лизала и лизала, и ее хвост стучал по дну лодки, и Чэй плакал. Гладил ее и плакал.

Генри снова опустил в воду свое дурацкое весло, повернул так, чтобы ветерок дул ему в спину, и принялся грести. Берег был уже близко, но вскоре Генри пришлось повернуть еще раз и двинуться вдоль него, мимо домов, где зажигалось все больше теплых огоньков, потому что вечерняя прохлада уже давала о себе знать. Какие-то дети еще вопили у кромки воды под яркими фонарями причала – они сигали в озеро, вылезали, дрожа, и сигали опять. Они весело помахали их лодке, и Генри помахал в ответ. Они плыли мимо высоких сосен, темнее ночи, нависающих над водой и обнимающих прибрежные камни толстыми корнями. И вот наконец, ориентируясь на слабый оранжевый огонек, они приплыли к курорту «У Лесного озера» и к Санборну, который сидел на берегу, поджидая их, и хлопал комаров, привлеченных запахом его одеколона.

Мистер Цветастая Гавайка тоже их поджидал.

Напоследок Генри сильно загреб веслом, и лодку вынесло на мель. Он пожалел, что она так громко проскребла днищем по камням, и это сожаление усилилось, когда хозяин крикнул: «Эй, полегче!» и поднял конец перерезанной веревки.

– Придется вам заплатить за этот канат, ясно?

Чэй встал, слегка пошатнувшись. Затем повернулся и взял Чернуху на руки – поскольку она очень недвусмысленно дала понять, что сегодня уже вошла в воду и не собирается это повторять. Он вынес ее и опустил наземь. Потом подошел к пеньку, собрал свою одежду, перекинул через плечо рубашку Франклина и зашагал к коттеджу. На крыльце, под тусклой лампочкой, он помедлил, махнул на прощанье и скрылся.

Чернуха отряхнулась, понюхала пень, понюхала хозяина курорта, а затем направилась к Санборну, чтобы тот почесал ее за ушами – но с этим ей пришлось повременить, так как Санборн придерживал лодку, помогая Генри вылезти.

– Значит, так вас учили беречь чужую собственность? – спросил мистер Цветастая Гавайка.

Генри взял у него из рук бельевую веревку и привязал лодку. Весло сунул под нее.

– И нечего вашему другу разгуливать в чем мать родила, – сказал хозяин. – Здесь вам не какая-нибудь коммуна для хиппи.

– Начинается, – сказал Санборн.

Генри повернулся к нему.

– Что начинается?

Санборн показал вверх.

Генри поднял глаза над озером и ахнул.

Одна за другой небо перечеркивали звезды, мчась к своему пламенному концу.

Гагара крикнула еще раз – а потом умолкла под огненным дождем.

18.

В ту ночь они не обрушили верхнюю койку на нижнюю. Не выдрали из стен бра, не сорвали занавеску в душе, не промочили насквозь превосходный ковер – который, судя по его виду и запаху, уже не раз подвергался этому испытанию. Утром, когда они встали и отправились в контору, чтобы получить «полный континентальный завтрак», оплаченный кредиткой санборновского отца, – размороженные булочки, чашки кукурузных хлопьев и теплый апельсиновый сок в пластиковых стаканчиках, ожидающие их на заляпанной стойке, – коттедж номер четыре имел примерно такой же вид, какой был у него до их заселения, а Чернуху они оставили за ним присматривать.

Но когда они покончили с полным континентальным завтраком, ее уже не было в коттедже номер четыре.

Она дожидалась их перед конторой.

Генри посмотрел на Чернуху, потом на Санборна. Чернуха посмотрела на Чэя и повиляла хвостом. Чэй посмотрел на Генри, потом на Санборна.

– Наверно, она подумала, что мы ее бросили, – сказал Генри.

Чэй поглядел в сторону коттеджа номер четыре.

– Только не это, – сказал он.

Генри был прав: Чернуха явно подумала, что ее бросили, и пришла от этой мысли в глубокое отчаяние. И Чэй тоже был прав. В своем горячем стремлении спастись она сорвала оконные шторы. Соскребла с входной двери значительную часть краски. А когда она запрыгнула на кухонный стол у раковины, то уронила оттуда электрическую печку, и при первом же взгляде на ее разбитую стеклянную дверцу им стало ясно, что работать эта печка уже никогда не будет.

Кто знает, что еще она могла бы натворить, если бы не обнаружила над верхней койкой достаточно податливую сетку, которая позволила ей выбраться из плена?

Они молча стояли на пороге домика, а Чернуха тем временем ела дополнительную размороженную булочку, которую Генри тайком прихватил с собой. И ее трудно было винить, потому что ее заперли в незнакомом месте, и она страшно обрадовалась, когда снова их увидела, и улыбка, с которой она жевала булочку, была такой обаятельной, что ни у кого из тех, в чьей груди бьется живое сердце, не хватило бы духу ее наказать – особенно если на долю этих сердец тоже выпали нелегкие переживания.

Чэй заново повесил шторы, и можно было надеяться, что они не упадут, если никто их не тронет и в окно не подует ветер. Генри воспользовался страницами из старого охотничьего журнала, чтобы собрать осколки стеклянной дверцы и ошметки краски с входной двери. Санборн попытался склеить разодранную сетку. А после того как они все сделали что могли, Генри с Санборном отнесли рюкзаки в пикап.

– Похоже, у тебя с собой немного вещичек, – сказал Санборн Чэю.

Чэй пожал плечами.

Санборн тоже.

Закончив сборы, они вернулись и еще раз обозрели коттедж номер четыре. Все выглядело не так уж плохо.

– Он захочет получить с нас за печку и ободранную дверь, – сказал Генри. – И за сетку.

– У него есть номер отцовской кредитной карточки. С нее и снимет.

– И отец тебе это спустит?

– Он даже не заметит, – сказал Санборн. – Он поручил все расчеты своему бухгалтеру, чтобы его не беспокоили по пустякам. Я же тебе объяснял.

Вслед за Чэем они пошли к пикапу.

Прежде чем сесть в кабину, Генри окинул взглядом озеро.

После вчерашней грозы небо было удивительно чистое – казалось, что можно протянуть руку, коснуться этого голубого купола и на ощупь он будет как сухое прохладное стекло. А по другую сторону этого стекла не было ровным счетом ничего до самого края атмосферы, так что солнце сияло сквозь него райским сиянием, обливая их троих своими лучами, смешанными со смолистым ароматом сосновой хвои и запахом воды – запахом, для которого, как вдруг сообразил Генри, нет в языке подходящего слова. Почему-то он этому даже обрадовался: иногда нужно просто знать что-то без слов.

Он глубоко вздохнул.

Чернуха не слишком обрадовалась необходимости опять залезать в кузов. Она положила передние лапы на его бортик, а свой зад, несмотря на все уговоры Генри, никак не хотела отрывать от земли. Она запрыгнула внутрь только тогда, когда Чэй завел мотор, – должно быть, все еще побаивалась, что ее бросят, – но при этом Генри было совершенно ясно, что ей гораздо больше хочется ехать в кабине, чем в кузове. Он решил, что не станет подвергать ее дальнейшему унижению, сажая на привязь.

За завтраком мистер Цветастая Гавайка, который еще не видел, во что Чернуха превратила коттедж номер четыре, объяснил им, как добраться до Катадина. После Стоктон-Спрингс им надо было ехать по шоссе 1-А, сказал он, однако многие совершают на этом перепутье одну и ту же ошибку – и не успеешь оглянуться, как вместо севера ты уже едешь на восток и тебе приходится искать место для ночлега. Он давно прогорел бы, не будь на свете такого количества глупых туристов, заметил он – что отнюдь не вызвало у Генри желания свести с ним горячую дружбу. Ну, а коли уж их занесло так далеко, им надо ехать дальше до Эллсуорта, а там свернуть на другое шоссе 1-А, которое ведет в Бангор. Там они найдут по указателям Девяносто пятую автостраду и опять двинутся по ней на север до поворота на Миллинокет. А может, на стрелке будет написано «Моланкус» – никогда он не мог этого запомнить.

И они поехали в Эллсуорт, по пути остановившись в придорожном кафе, чтобы позавтракать еще раз. Когда официантка принесла счет, Санборн живо сунул ей отцовскую карточку. «Больше никаких складчин», – сказал он. Потом они отыскали шоссе 1-А и покатили на север среди сосен, которые пахли так сильно, что Генри высунулся из окошка, ловя носом их аромат, – тем же самым занималась и Чернуха, что побудило Санборна отметить их прямо-таки фамильное сходство, что побудило Генри ткнуть его кулаком в бок, что побудило Санборна схватить его за руку и выкручивать ее до тех пор, пока Генри не взвыл.

В Бангоре они вернулись на Девяносто пятую; она выглядела здесь такой же, как в Массачусетсе, и, наверное, такой же, как везде, вплоть до самой Флориды – если не считать пальм, конечно. Они свернули с нее на Миллинокет – или на Моланкус, поскольку рядом со стрелкой стояли оба названия, – и после этого все изменилось.

Потому что вдалеке появилась гора.

Она не походила ни на одну из гор, которые Генри видел раньше.

Катадин поражал своими размерами даже на расстоянии – он вырастал из равнины и лениво поднимался вверх широкими перекатами склонов и вершин. По большей части он был лыс – его составляли голые скалы, греющиеся на теплом солнышке и готовые сбросить с себя любую березу или сосну, которая попробует вцепиться в них корнями. Самым острым и высоким казался пик на юге – если его можно было назвать пиком. Складывалось впечатление, что гора немного растянулась от них к западу, таща этот пик за собой. Едва увидев его, Генри понял, что это и есть Лезвие Ножа.

На севере гора опускалась длинным, пологим скатом, переходящим в крутой обрыв. Еще дальше к северу она поднималась снова, уже не так высоко, и выступала на небе почти прямоугольным контуром. На самом верху гора вытерла свою спину о небеса до сверкающей белизны – а может, подумал Генри, он видит последние упрямые снега.

Чэй затормозил, а потом и вовсе остановился на обочине дороги. Это было ошеломительное зрелище – ряд пиков, четко вычерченных на фоне ясного неба, отважно выросших над землей и вот уже столько зим подряд сопротивляющихся снегу и льду. Генри подался вперед, не отрывая от горы глаз. По суровому лику Катадина пробегали тени облаков.

Наконец Чэй неохотно взялся за рычаг передачи – и тут мимо них проехал полицейский в патрульной машине. Он чуть притормозил, чтобы заглянуть к ним в кабину, и поехал дальше в сторону Миллинокета. Они заметили, что перед тем как скрыться за каменистым уступом на ближайшем повороте, он еще раз посмотрел на них в зеркальце.

Генри бросил взгляд на Чэя – который, разумеется, уже успел побледнеть.

– Ничего страшного, – сказал он. – Не оштрафует же он тебя за то, что ты встал на обочине полюбоваться горой.

Чэй переключил передачу и снова выехал на дорогу. Очень медленно.

Близился полдень; небо, с утра ослепительно синее, слегка поголубело, и самый воздух словно побелел, обещая неподвижный тропический зной. У Генри уже вспотела спина на кожаном сиденье, и он слышал, как сзади пыхтит Чернуха, отчего жара как будто становилась еще сильнее.

– А что, кондиционер – это только для ленивых американцев? – спросил Генри.

Чэй покачал головой.

– Он не работает.

Генри до упора опустил оконное стекло.

По всем законам природы, подумал Генри, здесь должен дуть прохладный ветерок. Дорога в Миллинокет петляла среди тенистых сосен и каменных утесов, а не так уж далеко за ними, причем по обе стороны, простиралась голубая вода. Казалось бы, здесь должно быть ветрено и прохладно. Но нет – камни раскалились под полуденным солнцем, и душный воздух под соснами точно застыл намертво.

Генри отлепил от сиденья спину и вздохнул.

В Миллинокет или куда-то еще дальше ехали и другие машины – все они обгоняли их, потому что Чэй полз еле-еле, боясь нагнать того полицейского. Стекла в машинах были подняты, и люди за этими стеклами выглядели свежими и веселыми. Многие везли с собой детей, иногда с воздушными шариками, и чем дальше, тем больше попадалось красно-бело-синих флажков – трепыхаясь на горячем ветру, они вытягивались на антеннах практически горизонтально и тряпочками болтались на задних бамперах.

– Прямо как Четвертого июля, – сказал Санборн.

– Сегодня и есть Четвертое июля, придурок, – сказал Генри.

– Спасибо, о знаток календаря, – сказал Санборн. – Обязательно буду консультироваться с тобой по поводу всех основных праздников.

– Санборн, вся страна знает, что сегодня Четвертое июля. Кроме тебя.

– Ты что, успел с утра провести опрос?

– Тихо, – сказал Чэй. Мимо, навстречу им, проехал полицейский. Тот самый.

Руки Чэя снова побелели. Как и лицо.

– Едем дальше, – сказал Генри. – Затеряемся в гуще машин.

Так они и сделали. Двигаться приходилось все медленнее и медленнее, поскольку дорога постепенно заполнялась машинами, чьи флажки, которые еще недавно гордо реяли на ветру, теперь начали обвисать. Так продолжалось еще полчаса, а потом их пикап, носом впритык к чужому бамперу, пересек городскую черту.

Миллинокет был разукрашен к Четвертому июля не хуже самого нарядного автомобиля – даже пышнее. На каждом из домов, имеющих второй этаж, развевался флаг. Над улицей тоже натянули звездно-полосатый транспарант. Красно-бело-синие воздушные шарики были привязаны ко всему, что годилось для этой цели. В воздухе витали запахи корн-догов[26], сахарной ваты и жареных сосисок. Откуда-то доносились обрывки бодрой музыки – похоже, это готовился к выступлению уличный духовой оркестр.

Большинство переулков было перегорожено оранжевыми конусами, и, заглядывая за эти ограждения, Генри видел, как регулировщики в ярко-желтых футболках управляют движением машин, платформ на колесах и велосипедистов – там тоже рябило в глазах от красно-бело-синих вымпелов – и машут руками, оттесняя в сторонку музыкантов с трубами и тромбонами. А по тротуарам вдоль главной улицы, по которой они ехали, шли люди со складными стульями и одеялами – время праздничной демонстрации приближалось, и они, наверно, хотели занять места получше, чтобы ничего не пропустить.

Генри обернулся посмотреть, как Чернуха реагирует на Миллинокет. Вид у нее был завороженный – она явно решила, что все эти флаги и вымпелы предназначены для развлечения собак, и ей не терпелось их половить. Она следила за каждым из них – когда они проезжали мимо одного флага, ее уши поникали, но затем тут же вспрядывали вверх при виде другого. Пасть у нее была разинута, и оттуда от возбуждения текли слюни.

И вдруг где-то впереди завыла полицейская сирена. Потом вторая, а потом и третья.

Дети, идущие вдоль дороги, завопили и захлопали в ладоши; некоторые со смехом зажимали уши руками.

Но Чэй не хлопал, не вопил и не смеялся. Он быстро огляделся вокруг, а потом в приступе ужаса свернул в один из перегороженных переулков, смяв три оранжевых конуса, и покатил прямиком к человеку в ярко-желтой футболке…

– Чэй! – воскликнул Генри.

Человек в футболке поднял руку, и Чэй тут же остановился.

– Туда! – крикнул регулировщик, показывая в сторону. – Классика собирается дальше: два квартала прямо и один налево! – Он помахал Чэю, чтобы тот проезжал. – Давай, давай, там тебе покажут.

Чэй дал, и другие люди в желтом ему показали. Генри с Санборном сползли на сиденьях пониже, и под аккомпанемент Чернухи, облаивающей самые эффектные знамена, Чэй проехал два квартала, повернул по взмаху желтой руки и остановился вплотную за зеленым «Де Сото»[27], выглядевшим так, будто его осенили своими крылами ангелы Чистоты и Безупречности; он умудрялся прохладно поблескивать даже на палящем солнце. Генри оглянулся. Прямо за ними уже стоял второй «Де Сото» – белый.

– Я полагаю, вы поняли, – сказал Санборн, оглянувшись в свою очередь, – что мы теперь участники миллинокетского парада в честь Четвертого июля. А у нас даже флажка нет.

– Слиняем, как только все поедут, – сказал Генри.

Чэй кивнул.

Но поскольку ни один парад не начинается сразу, они простояли на месте еще довольно долго. Мимо все время сновали люди в ярко-желтых футболках, поглядывающие на пикап Чэя с заметным удивлением, поэтому в конце концов Санборн вылез, подошел к пожарному гидранту, к которому кто-то прицепил три красных воздушных шарика, оторвал их и привязал к заднему борту пикапа – что Чернуха мгновенно оценила по достоинству.

Когда шеренга классических автомобилей наконец тронулась – душераздирающе медленно, – Генри с Чэем стали искать удобный переулок, чтобы туда свернуть. Но люди в ярко-желтых футболках стояли вдоль дороги и направляли шеренгу жестами, так что Чэю оставалось только ехать за зеленым «Де Сото» почти вплотную, поскольку люди в желтом все время требовали «сомкнуть ряды», а сзади их подпирал белый «Де Сото», который в свою очередь поджимала огромная платформа Северного целлюлозно-бумажного комбината, под завязку нагруженная сосновыми саженцами в горшках.

– Я думаю, надо поприветствовать народ, – сказал Санборн.

И Генри с Санборном стали приветствовать народ, а потом они выехали на Главную улицу и влились в основной поток демонстрантов. Зрители на тротуарах встречали каждую новую классическую модель восторженными криками, и махали бумажными флажками, и дудели в пластиковые рожки, и стреляли вверх из водяных пистолетов.

Чернуха уже едва сдерживалась.

Они ползли по улице, приветствуя народ, Чернуха лаяла, шарики на заднем борту болтались в воздухе, и вскоре Генри почувствовал, что начинает таять.

– Есть у твоей классической модели хоть что-нибудь, что может дуть? – спросил он у Чэя и поглядел на вентиляционные решетки.

Чэй повернул заслонки на решетках так, что в кабину понесло жаром из двигателя. Генри посмотрел на него.

– Ты с ума сошел? Наверно, здесь и так градусов сорок.

– По-моему, все шестьдесят, – сказал Санборн.

Чэй показал на датчик температуры радиатора – его стрелка почти касалась красной области, а это не обещало ничего хорошего.

– И что с нами будет? – спросил Генри.

– Перегрев, – ответил Чэй.

– А если горячий воздух пустить сюда, это поможет?

– Иногда помогает.

Генри снова посмотрел на счетчик, стрелка которого уже пересекла границу красной области.

– А что бывает при перегреве?

– Примерно то же, что и сейчас, – ответил Чэй, показывая на капот своей машины, и Генри увидел, что над ним поднимается струйка дыма. – Только гораздо больше.

– И что случится, если этого станет гораздо больше?

– Тогда, – вмешался Санборн, – позади нас появится очень много рассерженных демонстрантов.

19.

То, что произошло потом, произошло очень быстро, и искать виноватых тут было нечего, поскольку классические автомобили уже отдали людям все, что от них требовалось, и имеют полное право жаловаться. Особенно в такую жару.

Чернуха высовывалась из кузова все дальше и дальше – возможно, пытаясь хоть как-то увернуться от горячего воздуха, который лился на нее через окно кабины. Как бы там ни было, когда один из красных шариков, привязанных к заднему борту, вдруг оторвался, она дважды гавкнула и выпрыгнула наружу. Генри – он все еще старался делать публике ручкой, хоть и таял, – завопил Чернухе вслед, а потом распахнул дверцу и кинулся за ней.

В тот же момент струйка дыма над крышкой капота превратилась в целый гейзер удивительной силы. Генри услышал свист пара и изумленное «Ах!» зрителей, решивших, что это часть представления, – а потом он уже бежал за Чернухой, которая то ныряла в праздничную толпу, то выныривала обратно, подпрыгивая всякий раз, когда горячий ветер подгонял шарик ближе к мостовой, и без умолку лая в промежутках. На бегу Генри кричал: «Чернуха! Чернуха!», и многие, услышав в этом не столько оклик, сколько предупреждение, на всякий случай попятились от собаки, которая мчалась по улице со всех ног и лаяла как сумасшедшая. А когда она на мгновение остановилась и сунула нос в оброненный кем-то рожок с сахарной ватой, на ее морде появился розовый ободок, похожий на пену, после чего смятение демонстрантов, наверняка знающих, что пена – один из симптомов бешенства, стало очень напоминать панику.

Тем временем все праздничное движение застопорилось, и Генри догадывался, почему. Водитель платформы, принадлежащей целлюлозно-бумажному комбинату, залез на горшок с сосновым саженцем посмотреть, в чем причина затора. Пилоты на платформе Миллинокетского городского аэропорта карабкались на свою фанерную диспетчерскую вышку, чтобы разглядеть причину сверху. Уличный оркестр Миллинокетской средней школы играл мелодию из фильма «Мост через реку Квай» и маршировал как положено – до тех пор, пока Чернуха не пробежала прямо под ногами у музыкантов и не сбила с ритма секцию ударных, после чего и у остальных все пошло наперекосяк. Затем, по-прежнему с розовой мордой, Чернуха врезалась в группу представителей «Ветеранов американских зарубежных войн»[28] и следующий за ней отряд скаутов, а потом подбежала к пожарной машине, которая разбрызгивала воду, чтобы всем стало прохладнее, но теперь, застряв в пробке, просто поливала одних и тех же людей, и так уже промокших насквозь.

Путь Чернухи можно было проследить по суматохе, которую она вызывала, и по красному шарику, который иногда выныривал над морем голов. Наверное, она так и убежала бы неизвестно куда, если бы шарик не прибило к земле водяным душем с пожарной машины. Это позволило Чернухе схватить его зубами и прикончить – и когда Генри догнал ее, она гордо предъявила ему то, что от него осталось. При этом она широко улыбалась и виляла хвостом.

Что он мог сказать ей, кроме «хорошая собака»?

Потом Генри просунул под Чернухин ошейник свой ремень и стер с ее морды розовую пену.

– Пошли, – сказал он и повернулся к застопорившейся праздничной процессии.

Но когда он повернулся, ему сразу расхотелось туда идти. Он заметил впереди яркие оранжевые плюмажи на высоких шляпах членов уличного оркестра Миллинокетской средней школы. Секция ударных целенаправленно двигалась в их сторону, и Генри понял, что их с Чернухой ищет очередная беда.

Он огляделся. В этот праздничный день магазины еще не работали. Нигде не горел свет, и все двери были заперты.

Все, кроме одной. И над этой сетчатой дверью Генри увидел единственное слово: КАТАДИН.

Генри не верил в Судьбу. Но чтобы действовать, не обязательно верить. На вывеске стояло «Катадин», и этого было достаточно. Он подтащил Чернуху поближе к себе и, стараясь идти так, словно это не его собака только что чуть не сорвала главное торжественное мероприятие в честь Четвертого июля, пересек тротуар и распахнул сетчатую дверь. Серебряный колокольчик над ней весело звякнул, и они с Чернухой вошли внутрь.

То место, куда они попали, было не слишком похоже на магазин. Скорее на музей. Одну из стен целиком занимали гравюры, вырезанные из старых книг; на другой висели изображения Катадина, показывающие его пики со всех возможных точек зрения. На этих изображениях были яркими красными линиями показаны все основные туристические достопримечательности и маршруты: озеро Расселла, озеро Чимни, пик Бакстера, тропа Аппалачей, тропа Дадли – словом, все, которые он изучал. К потолку были приклеены виды горы с птичьего полета, так что, подняв глаза, Генри как будто заглянул прямо в Большое ущелье Катадина. У него сразу закружилась голова.

Лампочки между фотографиями на потолке освещали множество экспонатов с ярлычками, аккуратно разложенных на трех длинных столах. Все еще держа Чернуху поближе к себе, Генри прошел вдоль рядов наконечников для стрел. Несмотря на щербатые кромки, они и сейчас выглядели пугающе острыми и готовыми глубоко вонзиться в свою мишень, какой бы они ни была. «Работа великого племени абенаки», – гласила надпись под наконечниками, и Генри попытался представить себе, как он обкалывает тонкий камень до тех пор, пока у него на ладони – к тому времени, возможно, уже окровавленной – не останется только эта смертоносная штуковина.

– Почти все я нашел сам, – раздался голос из глубины комнаты.

Генри поднял взгляд.

– В этой витрине восемьдесят лет поисков, – продолжал голос.

Первым, что бросилось Генри в глаза, когда он увидел хозяина заведения, были его усы – наверное, потому, что они были ошеломительно белые и закрывали половину лица. Интересно, подумал Генри, как сквозь них проникает голос – да и еда, коли на то пошло. Все остальное на этом лице группировалось вокруг усов. Они предоставляли опору широкому носу, а тот поднимался высоко на лоб и служил осью симметрии для толстых белых бровей, выбивающихся из его верхушки как пенистые струи фонтана – а под сенью этих струй прятались светлые глаза, которые смотрели на Генри и, чуть более сурово, на Чернуху.

– Вообще-то с собаками сюда нельзя, – сказал он.

Генри быстро обернулся и бросил взгляд в окно. Члены секции ударных из оркестра Миллинокетской средней школы рассредоточились, словно с целью прочесать все окрестные переулки.

– Конечно, для хорошего, воспитанного пса всегда можно сделать исключение, – сказал седоусый.

Чернуха посмотрела на него, и Генри сразу увидел, что этот человек ей нравится и она полна решимости доказать ему свою воспитанность. Генри отпустил ремень, и она потрусила к нему, цокая когтями по деревянным половицам.

– Спасибо, – сказал Генри. – Боюсь, что моя собака сорвала праздничную демонстрацию.

– Правда? – отозвался белоусый. – Ну, если уж честно, жалеть-то особенно не о чем. Но ты вряд ли приехал сюда только ради того, чтобы посмотреть, как у нас в Миллинокете отмечают День независимости. Вы что, вдвоем собираетесь на Катадин?

– Мы с Чернухой и еще двое.

Генри сам поразился тому, что сейчас сказал. Когда же он понял, что Чэй полезет на гору вместе с ними?

– Вы выбрали неудачный день, – сказал белоусый.

– Да?

– Да. Неужто вы хотите подниматься туда вместе с четырьмя сотнями других людей, которые будут идти вплотную к вам, есть на привалах бутерброды с копченой колбасой и маринованными огурчиками и разбрасывать повсюду пивные бутылки? Это твой первый поход на Катадин?

Генри кивнул.

– Я скажу тебе, каким должен быть первый поход. Трое – это нормально. Да и хорошая воспитанная собака не помешает, – сказал он, улыбаясь, потому что улыбалась Чернуха. – Одному лучше, но и трое тоже ничего. Только не четыре сотни. – Белоусый оперся задом на длинный стол. – Должны быть тишина и облака, в которые ты можешь войти, а потом выйти.

Генри с Чернухой смотрели на него. Глаза над огромными усами были почти закрыты.

– И небо – такое синее, какого никогда не увидишь с земли.

И гора над тобой – вся сплошной камень, точно у Бога не дошли руки до того, чтобы посадить на ней деревья. А потом ты добираешься до вершины и понимаешь, отчего абенаки считали ее священным местом. – Он наклонился вперед. – Ты понимаешь, что они были правы.

Генри перевел дух.

– Вот каким должен быть твой первый поход на Катадин, – сказал белоусый. – Без всяких любителей маринованных огурчиков. Первый раз бывает только однажды. И это восхождение запоминается крепче всего.

– Может, нам подождать до завтра? – спросил Генри.

– Разумная мысль. Переночуете в городе, полюбуетесь на фейерверк. В Миллинокете обожают фейерверки – начинают палить сегодня и продолжают семь дней подряд. Последняя ночь самая шикарная.

– Чернухе вряд ли понравится фейерверк, – сказал Генри.

– Ясное дело. Собаки их не любят.

– Меня зовут Генри.

Белоусый улыбнулся и кивнул.

– Хорошее имя для того, кто хочет подняться на Катадин.

Я Таддеус Бакстер из славного старинного рода Бакстеров, которые отдали землю этого парка штату Мэн безвозмездно и навсегда. А это, – он развел руки в стороны, – это итог первых восьмидесяти лет моей жизни.

– С вашего первого восхождения?

Таддеус Бакстер усмехнулся.

– Погляди-ка сюда.

Генри с Чернухой пошли за Таддеусом Бакстером вдоль столов, на которых лежали… разные вещи. Как понял Генри, все эти вещи выбросили те, кто поднимался на гору. Выбросили по достаточно веским причинам – в основном, наверно, просто потому, что они испортились. По большей части это были инструменты и утварь с мест старых лесозаготовок: сковородка с отломанной ручкой, подъемное устройство, в котором не хватало одного блока, двуручная пила без обеих ручек и практически без зубьев, жестяные кастрюли, тарелки и кружки, изъеденные ржавчиной…

На втором столе лежали столбик от старой плотины на реке Херси, кусок опоры подвесного моста через реку Пенобскот и еще несколько двуручных пил из тех, что когда-то применялись на лесозаготовках, тоже без ручек и зубьев. Видно, немало им пришлось потрудиться на своем веку, подумал Генри.

– А это, – сказал Таддеус Бакстер, – это моя гордость и сокровище.

Он кивнул на велосипедное колесо без шины, прикрепленное к стене. Потом взялся за него и крутнул. Поблескивая спицами, колесо медленно завертелось над другим, малоприятным на вид экспонатом – ветхими кальсонами из красной фланели, в давние времена принадлежавшими кому-то из местных лесорубов.

– Нравится?

Генри кивнул. Вежливость еще никому не вредила.

– Это колесо, которым Майрон Эйвери[29] измерял в тридцать третьем году длину горных троп. То самое колесо! Вот так он его держал, – белоусый благоговейно положил ладонь на рукоятку, торчащую из втулки. Лицо у него было такое, словно он касается драгоценной реликвии. Потом он посмотрел на Генри. – По-твоему, это ерунда?

Генри решил, что лгать и быть вежливым в данной ситуации одно и то же.

– Нет-нет. По-моему, это здорово.

Таддеус Бакстер снова усмехнулся.

– Плоховато ты врешь, сынок. Ты считаешь, что это барахло, которое старый чудак притащил с горы и повесил на стенку.

Генри выдавил из себя улыбку и нагнулся, чтобы почесать Чернуху за ушами. Она пыталась слизать прилипшие к морде ошметки сахарной ваты.

– Но вот что я тебе скажу: у каждой из этих вещей есть своя история. Видишь вон ту пилу? Нынче она, конечно, выглядит не ахти как. Но когда-то два человека забрались по одной сосне на высоту в семьдесят пять футов – а может, и на восемьдесят или еще выше, – пристегнули себя к стволу и друг к другу и пилили, пока не свалили ее, и двести футов сосновой древесины ухнули вниз в каких-нибудь шести дюймах от их голов, а они посмотрели друг на друга и засмеялись под лучами солнца, осветившими их через новую дыру, которую они проделали в небесах. А ту сковородку видишь? Вон ту? На ней испекли двадцать тысяч оладьев и растопили пятьсот галлонов жира, чтобы накормить тех, кто валил деревья. А эти блоки? Они помогали тащить бревна вниз по горе до самой реки, откуда их можно было сплавлять дальше, и если ты был парень не промах и знал, что делаешь, ты мог вскочить на такое бревно и прокатиться на нем, как на мустанге, – только на нашем старом добром Западе сроду не бывало таких быстрых мустангов. Я уж не говорю о том, что кататься на бревне не в пример опасней.

– А как насчет этих кальсон? – спросил Генри.

– Эти кальсоны, сынок, уберегли многих славных лесорубов от Миллинокетского кладбища. Они были единственной их защитой от катадинской стужи. И вот что я тебе скажу: если ты таких не носил – то бишь не влезал в них уже в конце августа и не вылезал до самого конца апреля, – тебя запросто могли найти поутру где-нибудь в сугробе мертвым и окоченелым.

Генри поднял брови. Он сомневался, что перспектива быть найденным в сугробе может служить достаточным основанием для того, чтобы ни разу за восемь месяцев не сменить нижнее белье.

– Получается, все это было необходимо, чтобы выжить на горе, – сказал Генри, обводя рукой предметы на столах.

– Больше чем выжить. Ведь на гору поднимаются не только ради того, чтобы там выжить. На гору поднимаются с разными целями. Ты вот зачем туда идешь?

– Просто так.

– Да брось, парень, ты же не обычный турист!

– Я иду ради своего брата.

– Что-то я тебя не пойму.

– Чего не поймете?

– Что значит «ради брата»?

Но Генри и сам толком не понимал, что это значит.

– Мы собирались подняться туда вместе, но он умер. Теперь я поднимаюсь в память о нем.

– Это вроде надгробной речи, что ли?

– Наверно.

– Дурацкая у тебя причина, парень.

Генри уставился на него.

– Что?

– На Катадин не поднимаются ради надгробной речи. Или чтобы щелкать модными фотоаппаратами. А еще туда не поднимаются – я имею в виду, по сути – за кого-то другого.

– А почему вы поднялись в первый раз?

– Потому что я был на сосне в семидесяти пяти футах от земли, когда перепиленная нами верхушка рухнула и увлекла за собой моего напарника, который кричал не переставая до самого конца. – Таддеус Бакстер повернулся к окну и вгляделся через него куда-то очень далеко. – Волей-неволей думаешь, что на его месте мог быть ты. Тогда-то я в первый раз и поднялся на Катадин.

Генри посмотрел на Таддеуса Бакстера.

– Помогло? – тихо спросил он.

Теперь Таддеус Бакстер в свою очередь посмотрел на Генри.

– Ты спрашиваешь, помогло ли? Боже святый, да если бы мои старые кривые ноги еще работали, я взял бы тебя на Катадин и показал бы тебе такие места, о которых знаем только я да Всевышний. Я показал бы тебе места, где в июльские деньки отдыхают ангелы, потому что у них в раю не найти ничего даже близко похожего. – Он потянулся к колесу и еще раз крутнул его. – Да, помогло.

Колесо вертелось медленно, как будто отсчитывая время. Генри оперся на один из столов.

– Кажется, я понял, зачем я хочу туда подняться, – сказал он.

Таддеус Бакстер опять крутнул колесо.

– Правда?

– Чтобы научиться жить с Бедой. Даже когда ее – их – много.

Генри повернулся и прислонился к столу с экспонатами. Его взгляд упал на гравюры, которыми была увешана стена напротив.

А потом остановился на одной из них.

Это было изображение старого двухмачтового корабля. Выброшенного на берег. Объятого пламенем. Рядом со старым домом, из окна которого выглядывал человек в форме капитана.

Генри узнал этот дом.

Узнал черные утесы вокруг корабля.

Бухта спасения.

А под гравюрой было четкими буквами написано: «Капитан Смит и гибель “Морского цветка”».

20.

– В свое время он был красавцем, – сказал Таддеус Бакстер. – Радовал много натруженных глаз, когда входил в гавань.

– «Морской цветок», – сказал Генри.

– Смотри, какой стройный! Даже сквозь пламя видно.

Генри подошел к гравюре поближе.

– Он тебе знаком? – спросил Таддеус Бакстер.

Генри кивнул.

– Немножко.

– Тогда ты, наверное, знаешь больше моего. Это одна из местных легенд – тех, что остаются забытыми, пока кто-нибудь не раскопает гравюру, которая валялась на чьем-нибудь чердаке без малого двести лет. Кто-нибудь вроде меня. Потом я узнаю́ о ней все, что мне удается узнать. То же самое можно сказать о каждой гравюре на этой стене. – Он обвел их рукой. – Собираю что могу.

– Его выбросили на берег и подожгли, – сказал Генри.

– И это сделал его капитан.

Генри посмотрел на Таддеуса Бакстера.

– Капитан?

Таддеус кивнул.

– Вон он, выглядывает из своего дома.

Генри посмотрел на свой дом, изображенный неподалеку от горящего корабля. На капитана Смита за эркерным окном библиотеки. Генри наклонился поближе. Кажется, руки капитана были подняты к лицу.

– Зачем капитану поджигать свой собственный корабль?

– Возможно, причина в том, для чего он использовал его после Войны Короля Филипа[30]. Знаешь, какие грузы на нем перевозили?

Генри подумал об ошейниках с цепями. О мушкетах и саблях.

У него вдруг заныла шея, и он невольно потер ее.

– Рабов, – сказал он. – Рабов из Африки.

– Рабов – это правильно, – сказал Таддеус. – И напрашивается мысль, что из Африки. Так и я подумал сначала. Но нет, рабы были здешние. Индейцы. Те, что проиграли войну и попали в плен к славным губернаторам Плимутской колонии и колонии Массачусетского залива. Они заявили, что эти индейцы повинны «в жестоких и отвратительных убийствах и злодеяниях», и приговорили их к рабству на всю оставшуюся жизнь. Пленников было сто восемьдесят человек. Мужчины, женщины, дети.

– И их увезли на «Морском цветке».

Таддеус Бакстер кивнул.

– Да. Капитан Томас Смит навсегда забрал их из Новой Англии. Так он сколотил часть своего капитала. Он заковал этих индейцев в цепи, посадил в трюм и отвез на Карибские острова. Но на Карибских островах никто не захотел их покупать – кому нужны бунтари? Ему пришлось плыть с ними через всю Атлантику в Западную Африку, но и там их не удалось сбыть с рук. А ты ничего этого не знал, да? Видишь, сколько всего скрывается за одной старой гравюрой.

– И что с ними стало?

– Томас Смит избавился от них в Марокко. Продал, можно сказать, в самом далеком и не похожем на Новую Англию уголке земли, до какого только сумел добраться. Там они и остались.

– Это не объясняет пожара на корабле.

– Разве? Представь, что ты капитан Смит и что ты оставил сто восемьдесят человек в чужеземных краях практически без всего. Рабами. А сам уплыл обратно в единственную страну, которую они знали, на их родину, которой они лишились по твоей воле. Одному богу известно, что с ними случилось. – Таддеус Бакстер помедлил, и они вдвоем поглядели на старую гравюру. – Что бы ты чувствовал, если бы тебе день за днем приходилось смотреть, как этот корабль безмятежно стоит на причале?

– И он его сжег.

– Возможно. А может быть, «Морской цветок» во время шторма сорвало с якоря и выбросило на берег, и он сжег его, потому что корабль пришел в негодность. Точно никто не знает. Но, судя по этой гравюре, он не пытается его спасти, верно?

– Получается, что бухта не оправдала своего имени. Она же называется Бухтой спасения.

Таддеус Бакстер покачал головой.

– Это сейчас она так называется. Ее переименовали – может быть, в память о войне, а может, для того, чтобы о ней забыть.

В ту пору, когда сожгли «Морской цветок», она называлась по-другому. «Морской цветок» был подожжен и сгорел в Бухте дикарей.

Рану на ладони Генри вдруг засаднило.

Беда. Она была там – в огромных, вровень с мачтами, языках пламени, вырывающихся из трюма «Морского цветка», где незадолго до пожара сидели в оковах сто восемьдесят рабов. Она была на лице капитана Томаса Смита, который стоял в библиотеке и глядел на бухту, подняв руки к лицу, раскрыв рот от ужаса перед тем, что он сотворил. Она была там, в Бухте дикарей.

– Говорят, после этого он больше никогда не выходил из дома, – сказал Таддеус Бакстер. – Так и умер под своей крышей в одиночестве, зачах, боясь выйти в мир, который сам же помог создать.

Генри содрогнулся, хотя в музее было жарко и душно. Чернуха подняла на него глаза и мягко, будто с сочувствием, лизнула его ноющую руку. Потом потерлась мордой о его ногу, чтобы избавиться еще от нескольких крошек сахарной ваты.

– Откуда ты знаешь про «Морской цветок»? – спросил Таддеус.

– Собрал кое-что по кусочкам, – ответил Генри.

Таддеус повел рукой над своей коллекцией.

– Вот и я делаю то же самое, – сказал он.

Генри кивнул и протянул ему руку.

– Спасибо, – сказал он.

– Рад был познакомиться. Будь на горе поосторожней – это и к тебе относится, воспитанная собака. Но если бы вы спросили меня, я посоветовал бы вам денек обождать.

Генри взялся за ремень, и они с Чернухой вышли на улицу. Колокольчик звякнул им вслед. Генри еще слегка дрожал.

Как можно построить свой дом подальше от Беды, если Беда уже поселилась на этом месте раньше тебя?

Хотя Генри было не по себе, он вышел на Главную улицу Миллинокета с твердым намерением поскорее найти Санборна и Чэя.

Он решил, что лучше всего начать поиски с соседних улиц. К этому решению его самым непосредственным образом подтолкнуло то, что некоторые члены секции ударных из оркестра Миллинокетской средней школы до сих пор бродили туда-сюда, заглядывая за повороты и в успевшие открыться магазины.

Поэтому Генри нырнул в первый попавшийся переулок, прошел пару кварталов, а потом двинулся примерно в ту сторону, где оставил пикап. Чернуха наконец очистила морду от всей розовой ваты и туго натягивала ремень, очень огорченная тем, что ей приходится гулять на поводке, когда вокруг столько серых белок, которые залезают на деревья и смеются над ней с веток. Но Генри не собирался искать новые приключения на свою голову.

Пока они с Чернухой обозревали коллекцию Таддеуса Бакстера, день раскалился еще сильнее. Все листья на кленах обвисли, и было видно, как дрожит воздух над асфальтом. Время от времени Генри попадались на глаза люди со складными стульчиками под мышкой – они возвращались с демонстрации. Кто-то сидел на веранде в кресле-качалке и обмахивался веером. Кто-то разжигал жаровню для барбекю. На лужайках работали оросители. Праздничные флаги повисли, как кленовые листья. Кто-то слушал по радио старые шлягеры. Мимо проехал велосипедист с красно-бело-синими лентами на спицах.

Генри прошел пять или шесть кварталов, а затем повернул обратно к Главной улице. Он подходил к ней очень медленно, озираясь по сторонам. Убедившись, что поблизости нет членов уличного оркестра, он вышел на улицу и зашагал дальше. Солнце залило все вокруг ослепительной глянцевой белизной. Мостовая, тротуары и магазины так сверкали, что Генри приходилось прикрывать глаза ладонью. Поэтому первой Санборна и Чэя увидела Чернуха, а Генри заметил их только после того, как она до предела натянула ремень.

– По-моему, это называется драпануть, – сказал Санборн.

– Я не драпанул. Я побежал ловить Чернуху.

– Ты видел, что мотор перегрелся?

– И что я должен был делать?

– Ты видел, что нам пришлось остановиться?

– Я понял, что вам пришлось остановиться, потому что вслед за вами пришлось остановиться всей демонстрации.

– Да, Генри. Мы остановили всю демонстрацию. Нельзя ехать с перегретым мотором.

– Поэтому все встали.

– И поэтому в Миллинокете трудно найти человека, который питал бы к нам дружеские чувства.

– Мне очень грустно. А где пикап?

– Так-так… где же пикап? Ах да! После того, как нам пришлось выйти и толкать его, мы одолели, если не ошибаюсь, всего четыре квартала. А может, пять. Потом мы свернули вон туда, направо, чтобы не мешать движению, и толкали его еще квартал, прежде чем нашли место, где можно было его оставить. И знаешь, Генри, – если ты взглянешь на эту улицу, то увидишь, что отсюда она в основном идет в гору. И, между прочим, довольно круто, тебе не кажется?

– Так вот почему на вас рюкзаки! Потому что вы смекнули, что если их надеть, то пикап станет легче. Неплохо, Санборн!

– Нет-нет, мой друг, оставивший нас толкать пикап в одиночку, это неверно. Я несу свой рюкзак, а Чэй несет твой, потому что пикап Чэя не запирается. Если честно, он вообще не помнит, чтобы когда-нибудь видел ключ, который подходил бы хоть к одной дверце.

Чэй пожал плечами.

– И вот мы ходим по всему Миллинокету в поисках товарища, который нас бросил, и открытого автомагазина, где можно было бы купить галлон охлаждающей жидкости, и в надежде на то, что магазин отыщется первым и это позволит нам бросить товарища, который бросил нас.

Они нашли нужный магазин в квартале от Главной улицы, и – о чудо! – он оказался открыт. Санборн потребовал, чтобы Генри пошел и заплатил за охлаждающую жидкость, а сам остался на тротуаре с Чернухой. Когда Генри вышел с канистрой, на противоположном тротуаре, внимательно наблюдая за ними, стояли трое членов оркестра Миллинокетской средней школы.

– Наверно, они любят собак, – сказал Санборн и помахал им.

– Думаю, дело не в этом, – сказал Генри.

Внезапно трое членов оркестра повернулись, бросились бежать, оглядываясь на Чэя, Санборна и Генри – и на Чернуху, – и быстро исчезли в ближайшем переулке.

– Думаю, нам лучше уйти, – сказал Генри.

Они пошли по Главной улице назад. Генри нес канистру с охлаждающей жидкостью. Солнце палило им в спину, и Генри чувствовал, как у него обгорает шея. Он потер ее, когда они свернули за угол в улочку, где стоял их пикап.

– Надо где-нибудь перекусить, – сказал Санборн.

– Не надо, – сказал Генри.

– Кто назначил тебя ответственным за питание?

Чэй шел чуть впереди их.

– Если ты не хочешь, чтобы на тебя накинулась вся секция ударных из уличного оркестра, а это может произойти в любую минуту, нам надо убраться отсюда как можно скорее.

– Зачем секции ударных из уличного оркестра на меня накидываться?

Вдруг Чэй скорым шагом вернулся к ним. Взял обоих за руки, развернул и повел обратно. Генри почудилось, что он угодил в один из тех снов, где ты бежишь и бежишь, но никуда не прибегаешь, и твои ноги уже так устали, как будто ты месишь ими кашу, но ты все равно бежишь, потому что кто-то тебя преследует и тебе очень не хочется, чтобы этот кто-то тебя поймал.

Он оглянулся, чтобы посмотреть, кто же пытается их поймать.

Недалеко от них, криво приткнувшись к тротуару, стоял ободранный пикап Чэя. По крайней мере, Генри показалось, что это он. Разглядеть как следует было трудно, поскольку его взяли в кольцо три патрульных автомобиля с мигалками на крышах.

– Наверное, вы поставили его в запрещенном месте, – сказал Генри.

– Если бы ты был с нами и помогал толкать, мы могли бы найти место получше, – ответил Санборн. – Но тебя ведь не было, помнишь?

Чэй затащил их за угол. Он тяжело дышал, а его лицо блестело от пота.

– Послушай, Чэй, – сказал Генри, – ты предупредил отца, что заберешь пикап с собой?

Чэй промолчал.

– Мог твой отец заявить, что его украли?

Чэй шел дальше, так ничего и не ответив.

– Видимо, это означает «конечно мог», – сказал Санборн. Чэй уже опередил их на полквартала. – Из чего напрашивается вывод, что нам снова придется ловить попутку.

Генри посмотрел на него.

– Три обормота с собакой, которые хотят, чтобы их подбросили до Катадина. Кто посадит к себе троих с собакой?

– Не говоря уж о том, что одного из них – камбоджийца, который, по всей видимости, нарушил правила поведения для условно осужденных, – наверняка ищет полиция, – заметил Санборн. – А найти камбоджийца среди жителей Миллинокета, штат Мэн, по-моему, не составляет особого труда.

– Значит, если будем голосовать, нужно делать это ночью и надеяться, что мы не нарвемся на полицию. А кто подберет троих обормотов с собакой, да еще ночью?

– Почему троих? – сказал Санборн.

Оторвавшийся от них Чэй оглянулся. Он помахал, подзывая их к себе, а затем пересек улицу. Из-за тяжелого рюкзака Генри ему приходилось идти чуть согнувшись.

– Ты хочешь его бросить?

– Никто не предлагал ему идти с нами. Он просто ехал в том же направлении, но мы не приглашали его лезть на гору. И вообще, Генри, я гляжу, ты с ним прямо не разлей вода. С чего бы это?

– При чем тут не разлей вода? Он согласился нас подвезти, и я не хочу, чтобы он попал в беду из-за… из-за нас.

– Между прочим, он убил твоего брата. Сначала ты катаешь его на лодке по озеру. А теперь хочешь еще и взять с собой на Катадин. Он убил твоего брата, Генри! Вчера утром ты был готов разорвать его на мелкие клочки, а сегодня вдруг волнуешься, как бы его не арестовали за то, что он украл пикап у своего папаши.

– Значит, мы пойдем, заберем у него рюкзак и скажем: «Спасибо, что подвез. А теперь до свидания». Так, что ли?

– Именно так. А потом поднимемся на Катадин.

Генри посмотрел на север. Катадин дрожал в знойном мареве Четвертого июля. Его бело-фиолетовые камни были словно подернуты рябью, а пики заволокло легкой дымкой.

Прямо как в тропиках.

Генри вдруг почудилось, что он в Камбодже. Смотрит из горящего лагеря беженцев. Горы кажутся прохладными и невероятно далекими. Его отец пашет поле с лямкой поперек груди. Точно бык.

А солдаты смеются.

И тут они видят твою мать.

Беда.

А потом забирают твоего брата.

Беда.

И сестру.

Беда.

И ты не можешь построить свой дом подальше от этих бед.

Даже если переплывешь Тихий океан. И пересечешь континент. И выучишь новый язык. И поступишь в школу, где все носят желто-синие рубашки и никто никогда не был беженцем, и попытаешься выбросить из памяти то, что ты когда-то им был… хотя этого тебе не дадут.

Даже если ты встретишь американскую девушку, которую легко рассмешить и легко довести до слез, которая входит в число лучших спортсменок Массачусетса, но не говорит об этом, чтобы не выделяться на фоне своих братьев, которая ест рисовые хлопья с бананами и тростниковым сахаром, субботним утром смотрит мультики, а после этого полдня собирается на вечерний концерт Бостонского симфонического оркестра, потому что любит Стравинского.

И вдруг Генри понял, как произошел тот несчастный случай, понял с абсолютной ясностью и бесспорностью геометрической аксиомы. Он увидел его как историю, разворачивающуюся в замедленном темпе, – каждый до предела четкий эпизод, каждый взгляд, каждый жест, каждый вскрик. И все долгие ночи, которые были после этого, ночи, полные ужасного одиночества, – он понял и про них тоже.

Теперь он знал.

Он огляделся и поставил канистру с охлаждающей жидкостью около машины, припаркованной на обочине. Потом двинулся за Чэем, который ждал их на другой стороне улицы.

– Мы его не бросим, – сказал он через плечо. И услышал, как Санборн вздохнул. Генри обернулся. – Мы его не бросим. Он довез нас почти до места – отсюда до горы всего несколько миль.

– А именно восемнадцать, мистер картограф.

– Ничего подобного, Санборн.

– Стало быть, тот, кто написал на дорожном указателе «Катадин – 18», имел в виду его возраст.

– Стало быть, так, – сказал Генри. – Ты идешь или нет?

Санборн поддернул рюкзак повыше и зашагал к нему. Генри чувствовал его недовольство, но подождал, пока он его догонит, и они вместе пошли за Чэем, который свернул в первый попавшийся переулок, чтобы понадежней скрыться от глаз полицейских. Это вполне устраивало Генри, так как он по-прежнему не горел желанием встретиться с членами секции ударных из оркестра Миллинокетской средней школы. В конце квартала они снова свернули и шли параллельно Главной улице, пока не выбрались на дорогу, ведущую прямиком к Катадину. Они ступили на нее вместе – и так началось преодоление последних восемнадцати миль, которые еще отделяли их от подножья горы.

21.

Но это не значит, что их путь пролегал по дороге.

Сначала они действительно шли по ней. Шли мимо старых ферм, потрепанных томительно долгими зимами, и вырубок, где когда-то росли могучие сосны. То и дело их обгоняли машины, десятки машин – на многих еще развевались красно-бело-синие флажки. Все это были люди, которые избрали некогда священные склоны Катадина местом праздничного пикника.

Чэй нервно косился на проезжающие машины, а Чернуха всякий раз шарахалась от них в сторону. Наконец Чэй кивком предложил свернуть влево, они дождались разрыва в потоке разукрашенных автомобилей, пересекли дорогу и вышли в поле. Под их ногами хрустели остатки кукурузных стеблей, срезанных прошлой осенью.

– На случай, если ты не заметил, вон та здоровенная штука на горизонте – это гора, и сейчас мы идем не к ней, – сообщил Санборн.

Чэй показал вперед.

– Среди деревьев нас никто не увидит, – объяснил он.

– До них не меньше трех миль, – сказал Санборн.

– Максимум четверть мили, – возразил Генри.

– Это с точки зрения того, кто не несет рюкзак.

– Давай я понесу твой.

Получив согласие Санборна, Генри освободил Чернуху от ремня и снова надел его на себя. Следуя за Чернухой, которая весело бежала впереди, они одолели остаток поля и ступили под прохладную сень высоких сосен.

До них и впрямь оказалось не больше четверти мили, и Генри не преминул обратить на это внимание Санборна, который, разумеется, отреагировал на его слова с величайшей вежливостью.

Очутившись в лесу, они снова повернули к горе. Вокруг стоял густой аромат сосновой смолы – здесь, в прохладе, он ощущался особенно сильно. Шум автомобильного движения совсем стих; теперь было слышно только, как ломаются веточки, которые они задевали на ходу рюкзаками. Появились комары, и путники отмахивались от них, перебираясь через овраги и стараясь держать общее направление на Катадин.

Хотя комаров было не так уж много, они дали Санборну лишний повод побрюзжать. На дороге небось никто не кусается, заметил он. И почему Генри не взял с собой репеллент? А теперь они лезут ему под штаны! Когда Чэй предложил Санборну заправить штанины в носки, Санборн пропустил эту рекомендацию мимо ушей. Иногда приятнее страдать, чем слушаться чужих советов.

Но Чернуха была в отличном настроении. Ей нравилось с разбегу выбираться из оврагов, и спускаться в новые, пользуясь задними ногами как не очень надежными тормозами, и обнюхивать их дно в надежде, что где-нибудь еще осталась грязь, в которой можно вываляться, дабы приобрести стойкий и приятный запах. Вскоре она собрала на себе такой богатый букет выразительных лесных ароматов, что поставила бы в тупик любого ботаника.

Она носилась взад и вперед и вокруг идущей гуськом троицы – Чэй впереди, за ним Генри, а за ним Санборн. Все трое молчали, поглощенные тем, чтобы не сбиться с пути, все трое уже взмокли от ходьбы по косогорам, но никто не хотел первым заговаривать о привале. Наконец на это решился Генри – в основном потому, что у Чернухи между подушечками пальцев застрял острый сосновый прутик, который надо было вытащить, но отчасти и потому, что он давно уже мечтал хоть ненадолго сбросить с плеч рюкзак.

– Туда, – сказал Чэй, кивнув вперед, и они зашагали по склону очередной лощины наверх, где не было воды – а значит, и комаров – и сосновые ветки покачивались под слабым, еле заметным ветерком.

Выбравшись из лощины, Генри поднял глаза на Катадин.

В лучах предвечернего солнца он выглядел суровым и несокрушимым. Зелень на его плечах не была зеленью молодой травки и кленовой листвы – это была скудная зелень растений, привыкших к борьбе за существование и таких же непритязательных, как местные фермы, которые на фоне горы казались совсем маленькими. Голые скалы были изборождены шрамами, словно Бог накинул на плечи лямку и вспахал гору огромным плугом.

Генри покосился на Чэя, пытаясь угадать, не мелькнула ли у него та же мысль. Потом снова повернулся к горе и почесал Чернуху за ушами, а она полизала ему руку в знак благодарности за то, что он вынул ей из лапы острый сучок. Чуть ниже главы Катадина плыли облака, легкие, как каноэ. Верхушки сосен на ветру застучали друг о дружку, и Чернуха запыхтела, вывесив язык. Она была готова трогаться дальше.

И они тронулись дальше, держась параллельно дороге, которая маячила справа на краю поля зрения, проверяя после каждой лощины, что гора по-прежнему там, где ей полагается. Они шли, пока не пропустили время ужина – во всяком случае, по мнению Санборна. Местность вокруг постепенно выровнялась, потом они заметили, что идут под гору, и тут сосновые леса расступились, открыв перед ними озеро. Его извилистые берега уходили на восток и на запад в бесконечную даль – по крайней мере, так казалось в угасающем свете дня. Вода в озере была неподвижна, и синева потемневшего неба лежала на ней, точно краска на палитре художника. Они повернули по берегу на восток и стали потихоньку приближаться к дороге – машины уже ехали по ней обратно в Миллинокет, растеряв на ветру почти все праздничные украшения.

– Перейдем ее ночью, – сказал Чэй.

– Тогда давайте наконец поедим, – предложил Санборн, и его предложение было принято. Отряд остановился на берегу, и пока Чэй открывал три банки тушенки, Генри разжег примус Франклина. Они разогрели мясо и съели его с волчьим аппетитом. Потом Генри помыл одну банку и набрал в нее воды из озера. Вскипятил, сварил смесь зеленой фасоли с сушеным луком, и они употребили ее на второе. А потом Санборн вынул сковородку, высыпал в нее пакет стеблей спаржи, добавил по наитию банку консервированных сардин – и от этого блюда распространился такой чудесный запах, что они съели все руками прямо со сковородки.

Чернуха тоже получила свою долю – не спаржи, которую она понюхала, но есть не стала, а сардин, которые глотала целиком.

Когда они сидели, жуя рулетики с инжирной начинкой и глядя, как солнце опускается за гору, Генри подумал, что это был один из лучших ужинов в его жизни.

Они вымыли сковородку в озере, сплющили пустые банки и положили их в рюкзаки – больше убирать было нечего, потому что от еды не осталось ни крошки, – и зашагали дальше в тени, протянувшейся от самого Катадина. Небо за горой окрасилось в багровый цвет, хотя ее вершина была еще на свету и сверкала желтизной. Когда они добрались до шоссе, уже почти стемнело; они выбрали момент, когда ни слева, ни справа не было видно фар, поднялись по откосу на асфальт – что оказалось очень непросто после многочасовой ходьбы по сосновой хвое, – и перешли по низкому мосту озеро, в водах которого отражались последние лучи умирающего дня. Пик Катадина впереди до сих пор не померк.

На другом берегу они снова повернули на запад и шли по опушке рощи из старых лиственных деревьев, пока темнота не сгустилась и гора не исчезла из виду полностью – о том, что она никуда не делась, говорило только черное пятно на усыпанном звездами небе. Тогда они остановились, наломали сухих веток, добавили к ним валежника, который еще не слишком отсырел, и свалили все это в кучу. Чэй принялся складывать костер, а Генри с Санборном натянули тент, развернули спальные мешки, повесили рюкзаки на деревья, выбрав сучья покрепче, и достали свитера для себя и еще одну регбийку Франклина для Чэя. Вечером, даже если сидишь у костра, надо обязательно одеваться потеплее, говорил Франклин, – эти слова буквально звучали у Генри в ушах, когда он распаковывал вещи.

Первая искра огня на привале – это признак надежды, но не о том думал Генри, когда смотрел, как Чэй, стоя на коленях и низко пригнувшись к земле, дует на алый краешек бересты. С каждым разом береста становилась все краснее и краснее и вдруг вспыхнула бледным язычком пламени, а потом мелкие прутики согнулись над ним и стали потрескивать, и от этого маленького очажка потянулся вверх столбик дыма. Огонь осветил руки и лицо Чэя, который подкладывал в него прутики и дул под низ сложенного шалашика. Скоро потрескивание сделалось постоянным, Чэй начал подкладывать дрова потолще – и солнечный свет, который накопили в себе эти ветки, ослепительно вспыхнул у них перед глазами. Они собрались вокруг, глядя, как пламя играет красным, белым и синим.

Они молчали, слушая, как трещит костер. Генри чувствовал за спиной присутствие горы, такой огромной, что она заслоняла собой звезды. И удивлялся, как это у него наворачиваются на глаза слезы, оттого что мир так прекрасен – и все же в нем хозяйничает Беда. Завтра он наконец доберется до своей заветной горы. Допустим, он доберется и ничего там не найдет – что тогда?

И что он вообще рассчитывает там найти?

Чэй подбросил в костер длинный сук. Искры взметнулись на пару метров, потом осели.

– А она выше, чем я думал, – сказал он.

Молчание. Генри смотрел в темноту.

– Может быть, когда-то люди, которые здесь жили, считали ее священной – местом, куда идут, если случается беда, – почти прошептал Чэй.

– По-моему, когда-то так и было, – сказал Генри.

– Я бы пошел к ней, если бы попал в беду, – сказал Чэй. И оглянулся. – Залез бы наверх и стал ждать. Наверно, чего-нибудь да дождался бы. Кто-нибудь бы пришел. – Он кинул в костер еще одну ветку, и тот вспыхнул. – Например, Майк, – сказал он.

– Ага, – сказал Санборн. – Чтобы ты поколол ему еще дровишек.

Чэй ничего не ответил. Он подобрал с земли ветку и содрал кору. Потом бросил все в костер.

Гора возвышалась над ними.

– Расскажи про лагеря беженцев, – попросил Генри.

Чэй посмотрел на него.

– Что ты помнишь?

Чэй придвинулся поближе к огню.

– Голод, – сказал он. – Я помню голод. Как ели траву. Как мать заставляла есть рыбу, от которой воняло. Помню, как один солдат взял меня, когда матери не было, и заставил ползать по полю на четвереньках, и мать прибежала за мной, потому что это он так проверял, нет ли там мин. Она побежала через все поле и схватила меня. В ту же ночь мы ушли из лагеря. Я помню тропу. И красные цветы на деревьях. Мы добрались до моря и нашли корабль с другими беженцами. Все кричали, просились на борт.

Чэй скрестил ноги и обхватил руками колени. Он просидел так долго. От тени Катадина пахнуло холодным ветром, и Генри придвинулся поближе к костру.

– И ты попал на корабль? – спросил Санборн.

Чэй кивнул.

– Да, – сказал он.

И вдруг Генри точно увидел это своими глазами – беженцев у моря, бросивших все, как паломники, которые отправились в дальние края, почти ничего о них не зная. Или еще хуже – как взятые в плен индейцы в трюме «Морского цветка». Толпу испуганных людей. В панике. В отчаянии.

Беда.

Чэй рассказал им, словно эта история билась в его груди, как тигр в клетке, и он наконец решил выпустить ее на волю в тени Катадина. Как они протолкались на корабль. Как он отошел от причала, разорвав семьи пополам, и как многие из тех, кто остался, плыли за ним, пока не исчезли в воде. Океан красный. На корабле нечего было есть, и пить тоже нечего, а двигатели глохли и дымили, а иногда умолкали совсем, и их носило в жаре и вони от трехсот человек, сбившихся в одну груду. Кто-то выпрыгивал за борт. Кого-то сталкивали. «Мы видели много других кораблей, – рассказывал Чэй, – и сигналили им». Но никто так и не откликнулся, а когда моторы докашлялись до смерти, корабль еще долго носило ветром, и его мать плакала. Наконец их увидели какие-то рыбаки. Они зачалили их канатами и поднялись на борт с ружьями и топорами. «Мы возьмем что хотим в уплату за помощь», – так они сказали, и беженцы стали отдавать им кольца, одежду, ожерелья, а потом рыбаки перелезли обратно на свой корабль и отцепили канаты, стреляя в воздух и хохоча.

Так они плыли, и плыли, и плыли неведомо куда, и, если бы не датский корабль, который нашел их и притащил на буксире в Гонконг, они плавали бы, пока не перевернулись и не утонули – и были бы этому только рады.

Но Чуанам повезло. Они не застряли в Гонконге навсегда. Их переправили морем на Гуам, а оттуда в Сан-Франциско, где они четыре месяца жили в подвале пресвитерианской церкви. Там уже пахло свободой. Потом они сели в автобус и поехали через всю Америку, и в первое же утро, когда Чэй проснулся в массачусетском Мертоне – в другом церковном подвале, – на улице шел снег. Раньше он никогда не видел ничего подобного. Они с младшим братом вышли из церкви и подставили лица под тающие снежинки. А когда они дышали, то видели свое дыхание! Как драконы! Если бы не холод…

– С тех пор мы жили только по одному правилу, – сказал Чэй. – «Помни, что, прежде чем стать американцем, ты был камбоджийцем».

– И что это значит? – спросил Санборн.

– Это значит, что дома ты должен говорить по-камбоджийски. Ходить на камбоджийские рынки, а не в американский супермаркет. Почитать своих предков и Будду. И отсылать все, что можешь, тем, кто остался в Камбодже.

– И не влюбляться в американских девушек, – добавил Генри.

Чэй промолчал.

– Из-за чего твой отец и рассердился.

Молчание.

– Луиза, – прошептал Генри.

Чэй глянул на Генри и застыл без движения, как гора позади.

– Луиза? – удивился Санборн.

В костре что-то громко треснуло, в воздух выстрелил новый сноп искр и затух.

Неподалеку, на дороге, появились фары – они двигались быстро, потом затормозили. Машина проехала мимо, потом развернулась и покатила обратно, светя фарами в их сторону. Остановилась, и фары погасли. Открылись и хлопнули дверцы. В темноте Генри не мог разобрать, идет к ним кто-нибудь или нет. Он ничего не видел – но сообразил, что приехавшим отлично видно, как они сидят у костра.

– Наверно, хозяин поля, – сказал Санборн. – Может, решил, что мы без спросу вторглись в его владения или что-нибудь в этом духе.

– Мы и вторглись, – сказал Генри.

– Разве это не федеральный парк? Мы туристы. Это не вторжение.

– И в чем, по-твоему, разница?

– Вторжение – это когда есть злой умысел.

– Вторжение – это когда ты вперся на чужую территорию, Санборн.

Что бы это ни было, они вглядывались в темноту над полем, стараясь различить контуры надвигающейся Беды. Чэй не шевелился – пока Чернуха вдруг не вскинула уши.

Генри взял ее за ошейник, и как раз в этот миг двое вступили в свет костра и остановились возле кучи собранных веток.

Один из них держал дробовик, подпирая его дуло другой рукой.

У второго в руке была разбитая бутылка из-под корневого пива. «Адмирал Эймс».

Рыбаки из «Чаудер-хауса».

– Привет, ребятки, – весело сказал первый. – А я уж боялся, что мы вас не найдем.

22.

Чэй не шелохнулся, но Генри, Санборн и Чернуха встали на ноги. Генри не мог отвести глаз от красного отблеска костра, мерцающего на длинном ружейном дуле. Он крепко стиснул ошейник Чернухи.

– Удачно, что вы объяснили, куда едете, – сказал рыбак с ружьем.

– И еще удачней, что сюда ведет только одна дорога, – сказал рыбак с бутылкой из-под «Адмирала Эймса». Генри вспомнил, что его зовут Мак.

– Наверно, это и правда большое подспорье для тех, кто находится в низу дарвиновской лестницы, – сказал Санборн.

Генри подумал, что это не самое подходящее замечание в данной ситуации.

Тот, что был с бутылкой, медленно повернулся к Санборну.

– Умный, значит, – сказал он. – Мне бы столько ума. Да вот беда – когда я был в твоем возрасте, мне пришлось ехать во Вьетнам, чтобы драться за свою страну вот с ним. – И он показал на Чэя.

– Врешь, – возразил Санборн.

– Санборн, – тихонько сказал Генри. По всей видимости, Санборн не понимал, что они угодили в переплет и неплохо бы сейчас придержать язык.

– Да, Санборн, – сказал Мак. – Может, лучше заткнешься? Ты нам не нужен.

– Чего вы хотите? – спросил Генри.

Мак повернул бутылку так, что на ее разбитых краях заиграли блики костра.

– Вернуть эту штучку. – Он посмотрел на Чэя. – Ты потерял ее около кафе. Мы думаем, ты хотел испробовать ее на нас, потому что такая подлость как раз в духе вьетнамских подонков. Вот мы и решили привезти ее обратно и посмотреть, как тебе самому это понравится… Ну что, нравится, узкоглазый?

Услышав это слово, Чэй тоже встал.

– Значит, не нравится? А может, тебе не нравится, когда тебя называют узкоглазым? Так, узкоглазый? Потому что это ты и есть – узкоглазый. – Он шагнул вперед и направил разбитую бутылку на Чэя. – Так что теперь будешь делать, узкоглазый?

– Мы не хотим неприятностей, – сказал Генри.

– Мы тоже их не хотели, – сказал первый, с ружьем. – Мы не просили узкоглазых сюда лезть. Но они полезли – и теперь отнимают у нас работу. Знаешь, сколько лет моя семья рыбачила в Глостере? Знаешь, сколько? – Он дернул ружьем на Чэя. – А потом приезжает этот, и меня отправляют на берег, и Мака тоже, а нанимают… – Он поднял подбородок, указывая им на Чэя. – Пришло время нам самим во всем разобраться, – закончил он.

– Он не рыбак, – сказал Генри.

– Тогда мы порежем его немножко меньше, чем остальных, – сказал Мак.

– Он даже не из Вьетнама.

– Откуда ты знаешь? – спросил Мак. – Ты сидел на вонючем рисовом поле в окружении таких, как он? Ты там был? Ты слышал, как твой приятель кричит от боли, потому что схлопотал пулю в живот, а ты не можешь до него добраться, потому что узкоглазые сделали из него приманку? – Он задрал рукав на левой руке. Даже в колеблющемся свете костра Генри увидел круглые шрамы – целый ряд от запястья до локтя. – В тебя никогда не стреляли?

Чэй шагнул ближе к ним. Первый направил дробовик ему в живот.

– В Камбодже тоже была война, – сказал Чэй. – Только в Камбодже было не важно, на чьей ты стороне. Все хотели тебя убить. – Он кивнул на приехавших. – Они были такие, как вы.

Если не считать потрескивания костра, все было тихо под сенью огромной горы. Даже ветер не ворошил ее длинные распущенные волосы. Чернуха тявкнула и тут же замолкла.

Чэй стянул с себя регбийку Франклина, и Генри впервые заметил у него на спине длинные рубцы. Свежие. В свете костра они отливали красным.

Даже сейчас, когда Беда подступила совсем близко, Генри попытался угадать, откуда они взялись. Неужто Чэй получил их из-за Луизы? Из-за того, что осмелился полюбить американскую девушку – а она его?

Чэй бросил свою рубашку Генри.

– Генри, Санборн, – сказал он. – Идите отсюда. И подальше.

Генри посмотрел на двоих с ружьем и бутылкой, направленными на Чэя.

«Если ты построишь свой дом подальше от Беды, она никогда тебя не найдет», – говорил Генри его отец.

Он ошибался, подумал Генри.

С Бедой приходится жить.

Он наклонился, чтобы поднять рубашку Франклина, упавшую возле костра. Отпустил Чернухин ошейник. Взял из костра ветку – толстую, с горящим концом. Выпрямился. Размахнулся.

– Эй! – крикнул Мак.

Все это заняло примерно полсекунды.

В следующие полсекунды Чэй обернулся и увидел, что делает Генри.

Чернуха прыгнула перед Чэем.

Санборн нагнулся к костру за другой горящей веткой.

И с криком, похожим на те, что когда-то разносились над Бухтой дикарей, Генри метнул свою ветку – завертевшуюся колесом – в Мака, который поднял руку в шрамах, чтобы прикрыться, но не успел, и ветка угодила ему в грудь и лицо, рассыпав вокруг дождь искр.

Он выронил разбитую бутылку.

Потом первый рыбак поднял руку, защищаясь от ветки Санборна.

Повел ружьем из стороны в сторону.

И спустил курок, зажмурив глаза от искр, которые разлетелись перед его лицом.

И отправил четырнадцать раскаленных добела дробинок вскользь по грудной клетке Генри, еще не успевшего опустить руку после броска.

Генри отбросило назад и вниз – сначала он подумал, что грохотом ружья, который еще звучал у него в ушах. Но ему показалось так только на мгновение. Все нервы в его правом боку вспыхнули пронзительной, раздирающей болью. Он хотел было крикнуть, но дробь и падение вышибли из него весь воздух, и он задохнулся, как будто ему придавили горло предплечьем.

Он отчаянно пытался глотнуть воздуха, чтобы снова наполнить им легкие, но его по-прежнему не хватало.

Вдруг над ним возникли Чэй с Санборном, и он увидел их широко раскрытые глаза. Это было почти смешно – с такими огромными глазами они смахивали на клоунов. Или на персонажей мультфильма.

– Кажется, меня ранили, – наконец выговорил Генри.

У Чэя снова появилась рубашка Франклина – он прижимал ее к боку Генри.

– Запачкаешь, – сказал Генри. Потом его вырвало. С каждым спазмом его тело как будто разрывалось на части.

Все это время стрелявший ошалело стоял на месте, и над дулом его ружья курился дымок.

– Я не хотел, – повторял он. – Не хотел ничего такого. Мы только думали его попугать. И все.

Между приступами жестокой боли Генри успел подумать, что им это отлично удалось.

Чэй взял руку Санборна и прижал к регбийке Франклина. Потом быстро встал, выбил из рук стрелявшего дробовик и схватил его за горло.

– Давай ключи! – заорал он. Лежа на земле, Генри удивился. Ему казалось, что Чэй просто не способен повысить голос до такого уровня.

– Что? – спросил тот.

– Ключи! – завопил Чэй. – Давай ключи от своей машины!

Генри смотрел на разыгрывающуюся перед ним драму, где вместо рампы был костер, а вместо декораций – невидимый черный Катадин. Все как будто происходило в замедленном темпе, а еще надо было настроить фокус – впрочем, потом он вспомнил, что, когда смотришь спектакль, фокус настраивать нечем. Он решил сморгнуть, но его веки опустились быстро, а обратно поднимались очень медленно. Он подумал, что если попробует моргнуть еще раз, то они не поднимутся вовсе и он пропустит представление. А он не хотел пропускать представление, потому что в нем как раз наступила та часть, когда второй злодей – Мак – подкрадывается сзади к первому положительному герою – Чэю, – который держит за горло первого злодея – того, что уронил ружье, – и пытается достать у него из кармана ключи. Откуда-то издалека Генри услышал, как второй положительный герой – Санборн, который сидел рядом с ним и, наверное, уже промочил насквозь всю рубашку Франклина, – выкрикнул что-то предостерегающее. Но он опоздал. Второй положительный герой всегда опаздывает, подумал Генри. Потому что второй злодей уже поднял упавшую бутылку и с размаху ударил по спине первого положительного героя, прочертив на ней столбик из новых, свежих ярко-красных полос.

Генри попробовал моргнуть еще раз и убедился, что его опасения были не напрасны: веки действительно не хотели подниматься. А когда он с ними справился, оказалось, что он кое-что пропустил. Чэй стоял рядом с ним на коленях, как-то неестественно вывернувшись. А оба злодея исчезли. Но Генри еще чувствовал в воздухе металлический запах выстрела. И хотя боль у него в боку стала острее, он решил, что тошнотворные схватки, прокатывающиеся по всей груди, гораздо хуже.

– Генри, – повторял Санборн. – Генри.

Генри повернул голову так, чтобы видеть Санборна. Это заняло некоторое время.

– Ему нужна помощь, – сказал Санборн. Генри почувствовал, как от его бока отняли регбийку Франклина. – Кровь сильно течет.

Чэй кивнул.

Почему они больше не обращаются ко мне? – подумал Генри. Он попытался встать и не понял: то ли Санборн держит его, не давая пошевелиться, то ли у него на груди лежит что-то тяжелое, вроде ободранного пикапа Чэя.

Потом Чэй оказался на ногах, и представление началось снова: он скомандовал что-то Чернухе – не по-английски, – и Чернуха посмотрела на него, как будто поняла, а потом они вместе скрылись за темными кулисами.

Вдруг освещение изменилось – видимо, один акт кончился и запустили второй. Лежа головой на земле, Генри старался не дать глазам закрыться, потому что группа техподдержки работала удивительно четко, с идеальной слаженностью. Сначала позади Катадина включили прожектор – в первые секунды он светил слабо, но потом стал потихоньку разгораться и разгорался, пока весь контур горы не засиял ослепительной белизной. Тем временем прожектор понемногу выдвигали вверх – еще и еще, все быстрее и быстрее, и вот над горой поднялся гигантский, невероятно огромный шар. Он облил светом весь фасад Катадина и разбросал серебристые нити складок между хребтами, деревьями, камнями, так что все на горе, вздрогнув, очнулось ото сна и отбросило тени, которые исчезали по мере того, как прожектор подымался выше и еще выше – теперь его лучи достигли даже их лагеря, а потом упали на Генри и Санборна, благодаря чему Генри стал видеть все вокруг с великолепной ясностью.

– Санборн, – сказал он.

– Тебе лучше не разговаривать, Генри.

– Спасибо, мамочка.

– Заткнись.

– А ты знаешь, что у тебя на носу здоровенный прыщ? Он отбрасывает тень.

– Спасибо за информацию.

– У тебя есть шанс попасть в книгу рекордов Гиннесса.

– Знаешь, Генри, я бы рад накормить тебя землей, да руки заняты: держу твои кишки, чтобы не вывалились.

– Не пачкай кровью рубашку Франклина.

– Конечно, Генри.

Генри опять повернулся к прожектору. Его цвет сменили на бледно-желтый. Интересно, как они это делают, подумал Генри. Он смотрел, как драпировка горы тоже меняет цвет – только ее кромка оставалась прежней и четко вырисовывалась на звездном небе.

– Ты можешь сам подержать рубашку у себя на боку? Нет, другой рукой.

Генри почувствовал, что его собственная рука пришла в движение.

– Молодец.

– Спасибо, тренер. Стараюсь.

Санборн подошел к куче веток, взял несколько штук и бросил на потухающий костер. Они мигом расцвели язычками пламени и затрещали искрами. Санборн опять вернулся к куче и подбросил в огонь еще одну охапку. Потом подошел к рюкзаку, достал фляжку с водой, принес Генри и приподнял ему голову – и снова уронил ее, когда Генри вскрикнул.

– Ладно, ладно, – сказал Санборн. – Признаю свою ошибку.

Потом он попытался наклонить фляжку у губ Генри, а Генри попытался повернуть голову и поймать несколько капель так, чтобы его тело при этом не вопило о пощаде. Но скоро пришел к выводу, что лучше сохранять неподвижность – полную неподвижность. Например, лежать и смотреть на костер, который весело потрескивает, как будто все в мире идет своим чередом и ни у кого не застряла в ребрах целая пригоршня дроби.

Прожектор поднялся выше и светил уже не так ярко. Наверно, аккумулятор садится, подумал Генри.

В чем бы ни была причина, когда яркость прожектора упала, воздух стал холоднее и у Генри чуть-чуть задрожали ноги. Санборн принес спальный мешок и накрыл его, но Генри все равно чувствовал, что ноги дрожат, хотя при этом начал еще и потеть.

– Санборн, – сказал он, – бери фляжку, попробуем опять.

Они попробовали, и Санборну удалось влить Генри в рот немного воды. Генри глотнул, и боль прокатилась по всему пищеводу сверху донизу. Потом из него изверглось то, что он проглотил, вместе с тем, что еще оставалось в желудке, а когда его перестало рвать, он плакал.

– Черт, – выговорил Генри очень-очень медленно. – Мне… стыдно.

– Тогда мы никому не расскажем, – ответил Санборн. – Разве что другим живым мишеням. Дай мне только их найти, и я расскажу им, как Генри Смит даже не смог не сблевать, когда его подстрелили.

– Ты… урод.

– Заткнись, Генри.

Он заткнулся. Они оба заткнулись. Полная луна поднялась над ними – уже не такая яркая, но достаточно яркая для того, чтобы погасить большинство звезд. И для того, чтобы по-прежнему освещать весь Катадин, так что он тихо сиял на фоне стоящей за ним черноты. И для того, чтобы освещать лагерь вокруг.

И деревья. Почему раньше он никогда не замечал рисунка древесной коры? Оказывается, по ней можно прочесть, как деревья сопротивлялись непогоде, которая накатывала с горы и избороздила их шрамами – но они выстояли. Какое это чудо – древесная кора в лунном свете!

Санборн встал подбросить в костер сучьев. Заодно он принес другую рубашку, свернул ее в комок и заменил регбийку, которую они до сих пор прижимали к боку Генри.

– Ты ее все-таки запачкал? – спросил Генри.

– Это ты ее запачкал, – сказал Санборн.

– С таких рубашек… с таких рубашек кровь не отстирывается.

– Отстирывается, если с отбеливателем.

– Потому ты и ходишь в розовых регбийках, придурок. Цветное нельзя стирать с отбеливателем.

– Нет, можно, если вода не слишком горячая. И они не розовые, а просто уже выцвели.

– Розовые, потому что ты стираешь их с отбеливателем.

Об этом они и говорили – можно ли стирать с отбеливателем цветные вещи, – когда по шоссе с визгом примчался ряд мигающих огней и остановился напротив поляны. Стали открываться дверцы, зажигая в салонах свет, и Генри услышал голоса. Санборн встал, закричал и замахал руками, и Генри понял, что приближается развязка пьесы, ее кульминация. Это была длинная пьеса, и пришло время отправляться домой спать, потому что он страшно устал.

Когда первый из новоприбывших актеров подошел и опустился рядом с ним на колени, Генри посмотрел на него – он старался поймать это лицо в фокус, но оно загораживало прожектор и яркие очертания Катадина, и Генри снова закрыл глаза.

– Генри, – сказал голос.

Теперь Генри окончательно убедился, что он в театре. Голос был похож на отцовский.

– Генри!

Луиза?

Что-то лизнуло его в лицо и заскулило.

– Все будет хорошо, – сказал отцовский голос.

Это прозвучало как недурная заключительная реплика. Генри отвернулся от лижущего языка, и глаза его закрылись сами собой. Он не пытался открыть их снова.

23.

Генри снились странные сны. Во многих было лицо отца. Иногда это было лицо капитана Томаса Смита, прикрытое дрожащими руками и освещенное светом костра. Высокие пронзительные звуки. Жгучая боль. Слишком много одеял. Яркие огни. Белизна. Хром. Странные густые запахи, не дающие ему вдохнуть.

Его походный нож – он думал, куда же подевался его нож.

И Чернуха.

Лицо отца. Лицо Луизы. Лицо Санборна. Лицо матери.

И снова густые и странные запахи. Он старался не засыпать. Старался напрячь глаза, чтобы понять, почему все время видит эти лица. А потом запахи стали чересчур густыми, и он заснул. Глубоким и беспробудным сном, как гора.

А когда проснулся, опять увидел лицо отца. И матери. Он моргнул – раз, другой. Его руки были такими тяжелыми, что он не мог поднять их и протереть глаза, поэтому ему пришлось моргнуть еще раз, чтобы их прочистить.

Но сколько он ни моргал, его родители оставались на месте – и лица, и все остальное. Они сгорбились на двух стульях, поставленных рядом в изножье белой, идеально застеленной кровати Генри. Сидели, обняв друг друга, как будто заснули щека к щеке. Должно быть, для матери это небезболезненно, подумал Генри, поскольку отец, судя по его виду, не брился как минимум неделю – а ведь когда-то он себе такого не позволял. Лицо матери еще не сравнялось по цвету с простынями, но явно стремилось к этому. Непричесанные волосы сверху и мятая одежда снизу тоже не шли ему на пользу. Генри моргнул снова. Он видел, как они дышат – их рты почти соприкасались, словно они наделяли друг друга живительным воздухом.

Он попытался быть таким же неподвижным, как все в комнате. Он не хотел будить родителей. Он наблюдал за ними. За их любовью.

Затем, стараясь не потревожить их сон, он медленно поднял правую кисть, а за ней и всю руку, чтобы проверить, можно ли сделать это без боли. Оказалось, что нет. Но боль была не особенно сильная – примерно такая, какую чувствуешь наутро после тяжелой тренировки по гребле. Он чуть изогнул торс, проверяя, что из этого получится, – и решил, что пока эту проверку лучше не повторять.

Тогда он попробовал приподнять ноги, и это удалось – что его порадовало, так как потребность справить нужду становилась все сильнее, а пользоваться той штукой, которая лежала рядом на тумбочке и выглядела созданной для этой цели, он решительно не собирался.

Он опустил ноги, потом поднял снова.

И этого оказалось довольно, чтобы разбудить родителей. Которые открыли глаза. Которые встали в своей измятой одежде. Которые машинально попытались разгладить эту одежду, хотя она уже миновала стадию, когда ее можно было разгладить. Которые отказались от этих попыток и присели к Генри на кровать. Которые открыли рты.

И не нашли, что сказать.

Генри наблюдал, как родители изучают его состояние. Они приложили ладони к щекам сына. Посмотрели на обе его исправные руки. Послушали, как он дышит: вдох-выдох. Проверили, блестят ли у него глаза.

– Со мной все нормально, – сказал Генри. Говорить было трудно. Он еще чувствовал те странные запахи, от них немного першило в горле. – По-моему, нормально.

Отец кивнул. Они взяли друг друга за руки. Потом Генри закрыл глаза и опять погрузился в сон.

Он спал примерно день.

Время от времени он наполовину просыпался. Тогда он видел родителей. Один раз Санборна. И дважды – так ему показалось – Луизу.

Но в основном он спал без сновидений – тем глубоким, основательным сном, которого требует организм, чтобы восстановить работу всех своих систем. Он не ворочался в постели и едва замечал, как медсестра заходит на него взглянуть, как нянечка забирает нетронутый обед, как отец тихонько целует его в лоб и как мать или сестра держат его за руку. А когда он наконец проснулся, то проснулся слегка ошеломленным, словно долго брел по длинному и глубокому ущелью и вдруг вышел из него на вершину, где воздух голубой и сверкающий, а ветер чистый и ласковый, а пахнет так, что…

Тут он понял, что находится вовсе не на вершине горы. Это осознание пришло вместе с болью в ребрах. Отец и мать снова сидели на стульях, прислонившись друг к дружке, и снова спали. Держась за руки. Улыбаясь. Когда он в последний раз видел, чтобы они были вместе и улыбались?

Генри не стал потягиваться. Он лежал неподвижно и смотрел на своего отца и мать. На отца. Который через столько недель все-таки вышел из дому.

– Пап, – сказал он.

Глаза родителей открылись немедленно, как будто они только и ждали этого слова. Через миг они вновь очутились на его кровати, и лбы их тревожно сморщились, и Генри улыбнулся, а потом засмеялся над этими морщинами, а потом схватился за бок, поскольку смеяться было больно, но все равно не перестал смеяться.

И отец с матерью тоже рассмеялись, отчего морщины у них на лбу исчезли, а лица расплылись в широкой гримасе Счастья.

И тут, вдобавок к этой радостной суете, вошла еще и Луиза, и тоже села на кровать, и все опять засмеялись – в боку у него заболело сильнее, но он все равно смеялся. И отец приложил ладонь к его щеке.

– Знаешь что, а ты везучий парень!

Генри потрогал перебинтованную грудь.

– В меня стреляли, – сказал он.

– И любая из четырнадцати дробинок, которые в тебя угодили, могла отскочить от ребер и попасть в легкие. Но из всех них туда попало… угадай, сколько?

– Судя по ощущениям, все четырнадцать.

Его отец засмеялся снова.

– Ни одной. Вот почему ты везучий. Залети в легкие хоть одна дробинка, и все было бы гораздо хуже.

– Как ты нас нашел?

– Очень просто. Дал телеграмму родителям Санборна – сообщил, что ни его, ни тебя нет там, где вам полагается быть. Между прочим, об этом мы еще поговорим. А потом мы отследили кредитную карточку Бригамов. Когда Чэй прибежал в полицейский участок в Миллинокете, мы с Луизой были уже там. А твоя мать сидела дома и звонила без передышки, как заправский частный детектив. Втроем мы и разобрались, что к чему.

– Дай-ка я угадаю. Родители Санборна не ответили на твою телеграмму.

– Нет.

– А где Чернуха?

– В гостинице. Санборн ее прячет, потому там запрещено жить с маленькими детьми и собаками. Везде висят объявления.

– А Чэй?

Молчание. Генри поглядел на Луизу.

– Где Чэй, мы не знаем, – ответила мать.

– Как это не знаете?

– Когда он в тот вечер прибежал в полицию, я узнал его сразу. Луиза тоже. Это было, мягко говоря, неожиданно, сам понимаешь. Он рассказал нам, что случилось, мы с Луизой сели в патрульную машину, и дежурный вызвал «скорую помощь». Чэй хотел поехать вместе с нами, но один полицейский увидел его спину и повез его в отделение экстренной помощи в Ороно. Он был весь изрезан. И были еще другие… тоже недавние…

– Знаю, – сказал Генри.

Отец кивнул. Он рассказал Генри о том, как его доставили в больницу. Как его мать примчалась в Ороно еще до рассвета после головокружительной гонки в «фиате», чудом избежав штрафа за превышение скорости. Про Чэя отец Генри вспомнил только после того, как врачи сказали, что его собственный сын вне опасности. Тогда Луиза снова вернулась в отделение экстренной помощи, чтобы отыскать его, но он уже ушел.

– Вы звонили его родителям?

– Они сменили номер. Нового нет в телефонной книге. Я позвонил в мертонскую полицию, и они туда съездили. Сегодня вечером его отец нам позвонил. Он сказал, что больше не хочет иметь с ним ничего общего. – Отец Генри опустил взгляд на свои руки. – Генри, – сказал он, – я знаю, ты ненавидишь этого парня. И мне это понятно. Но если бы не он, мы могли бы потерять… Мы многим ему обязаны. Несмотря на то, что случилось с твоим братом.

Генри посмотрел на Луизу – и снова перевел глаза на отца.

– Знаю, – сказал он. – Раз уж нельзя построить свой дом далеко от Беды, хорошо быть знакомым с такими людьми, как Чэй Чуан.

Отец кивнул.

Генри закрыл глаза. Он подумал о том, как его сестра ехала той ночью с Чэй Чуаном, который разрешил ей сесть за руль отцовского пикапа, и как Луиза впала в панику, увидев бегущего им навстречу Франклина, который поднял взгляд и увидел ее за стеклом с камбоджийцем. С Чэем. Как она, должно быть, резко вильнула в сторону и попыталась так же резко выправить машину. Отчаянный поворот руля. Вскрик, пронзительный и внезапный. Чэй, бросившийся к рулю – но испуганная Луиза вцепилась в него мертвой хваткой. Визг и тяжелый удар, когда машина сбила Франклина. Ужасный, глухой и громкий звук удара. Скрежет тормозов, почти заглушивший крики.

И Чэй. Он понял, что произошло несчастье, и сразу решил ее защитить. Отправить прочь. «Уходи! Уходи домой!» А сам кинулся за помощью. За полицией. Это Чэй-то – и за полицией!

И Луиза. Как она шла по дороге, пытаясь хоть чуть-чуть собраться с мыслями. Позднее возвращение домой. Потом – долгие ночи ожидания, долгие дни разбирательства в суде. Она была самой одинокой из них.

Кроме Чэя, который ради любви к сестре Генри потерял все.

И Генри заплакал. Он плакал о Франклине, о Чэе, о Луизе.

И о себе, о Беде, которая всех их настигла.

О том, как долго и жестоко он заблуждался.

И его родители плакали около него. Отец, вырвавшийся из дома. Мать рядом с отцом. Луиза, которая плакала и обнимала его так крепко, что он не мог вздохнуть без боли, но все равно не хотел, чтобы она перестала его обнимать. И кто знает, сколько еще это продолжалось бы – сколько времени не размыкался бы этот семейный круг, такой тесный и священный, что даже деловитые нянечки и санитары только заглядывали в дверь, а за порог не заходили, – но тут вдруг послышалось дзинь, дзинь, дзинь, и отец Генри подошел к окну посмотреть, что там такое, и там оказался Санборн – он кидал в стекло камешки и пытался удержать Чернуху, которая сообразила, что Генри где-то в этом здании, и изо всех сил рвалась туда.

А когда к окну с трудом подошел сам Генри, она совсем потеряла контроль над собой. Она скулила, и прыгала, и вертелась волчком, и плясала на задних ногах, и лаяла без передышки. Генри засмеялся – хотя боль уже приближалась к нестерпимой, – и высунулся из окна, превозмогая боль, и окликнул свою собаку, но очень скоро одна медсестра заметила, что происходит, и загнала Генри обратно в постель. Она упаковала его в простыни, как в конверт, и сказала, что, раз ему хватило здоровья на то, чтобы встать с кровати, значит, он вполне может что-нибудь съесть, и Генри обещал это сделать и сделал – хотя яичницу явно жарили не на сливочном масле, и желтки были не сверху, а снизу, и ее не посолили, а гренки к ней дали из чересчур полезного хлеба.

Потом пришел врач и снял с бока Генри бинты.

– Везучий ты парень, – сказал он, и Генри с родителями переглянулись. – Знаешь, сколько дробинок из четырнадцати попало тебе в легкие?

– Ни одной? – спросил Генри.

– Правильно, ни одной. Если бы туда проникла хоть одна, ты пролежал бы у нас гораздо дольше. А так я сейчас снова наложу повязку, и мы продержим тебя здесь всего лишь до завтрашнего утра. Потом можешь ехать домой и хвастаться, что в тебя стреляли, а ты как огурчик.

– Спасибо, – сказал Генри.

А после того, как врач ушел вместе с родителями Генри, Луиза закрыла дверь палаты, где лежал ее брат, и села к нему на кровать, и взяла его за руку. Он крепко сжал ее руку. Они немного поговорили. Он улыбнулся ей.

– Все будет хорошо, – сказал он. И тихо добавил: – Оз.

– Оз, – прошептала она.

Когда родители вернулись обратно, Луиза глубоко вздохнула, еще раз взглянула на Генри и сказала им:

– Я должна кое в чем признаться.

Когда Генри медленно вышел из больницы на следующий день, Чернуха опять потеряла контроль над собой. Санборн едва удержал ее. А когда они все залезли в машину и Санборн ее отпустил, она сразу очутилась на Генри и ему пришлось защищать свой бок от натиска ее морды, и передних лап, и задних лап, и хвоста, и всего, что находилось в промежутке.

– Ну, – сказал отец, – как ты сегодня?

– Как огурчик, – ответил Генри.

– Через десять минут будем в гостинице, – сказал он.

– Она у озера. Номера очень удобные. Вид из окон просто чудесный, – добавила мать.

Его родители старались выглядеть жизнерадостными, но немножко перебарщивали – они вели себя так с тех пор, как Луиза рассказала им о несчастном случае.

Но в гостиницу и правда приехали быстро, и номера в ней действительно были вполне удобные, и озеро синело очень соблазнительно – хотя врач и предупредил Генри, что если он полезет купаться, то может подцепить инфекцию. Впрочем, этот соблазн оказался не настолько силен, чтобы выманить Генри под открытое небо, и, когда он ради эксперимента прилег на кровать в номере, который отвели им с Санборном – и в котором нелегально обитала еще и Чернуха, – его почти мгновенно сморил сон и он проснулся только вечером, когда родители вместе с Луизой зашли его проведать.

– Со мной все нормально, – сказал он, опередив их вопрос.

Отец кивнул.

– Мы подумали, ты не заскучаешь, если останешься здесь ненадолго с Луизой и Санборном.

Мать как будто слегка сомневалась.

– С тобой все будет в порядке?

– И со мной, и со всеми нами.

Отец потер ладонью щеку.

– А мы завтра утром встречаемся с мистером Черчиллем.

Чтобы обсудить… Чтобы разобраться, какие у нас могут быть варианты.

Отец посмотрел на Луизу, а потом на мать.

– Но какие бы они ни были, – сказал он, – это… в общем, ты прав, Генри. Нельзя построить свой дом далеко от Беды.

Генри кивнул.

Отец улыбнулся снова. Как хорошо было видеть его улыбку!

– Так значит, ты считаешь, мы можем оставить здесь вас троих – и Чернуху?

На следующее утро родители Генри сели в БМВ и уехали в Блайтбери-на-море.

Санборн с Луизой пошли вниз, чтобы принести Генри континентальный завтрак – который был гораздо лучше континентального завтрака на курорте «У Лесного озера».

Когда они вернулись в номер, Генри стоял рядом с кроватью, полностью одетый. Санборн поставил завтрак на тумбочку.

– Куда это ты собрался?

– «Я бы пошел на Катадин, если бы попал в беду». Так сказал Чэй. Он сказал, что ждал бы там, пока что-нибудь не случится. Пока кто-нибудь не придет.

– Кто например? – спросил Санборн.

– Например мы. – Он посмотрел на Луизу. – Мы идем на Катадин. Отыщем Чэя и спустимся вместе.

– Генри, – сказал Санборн, – если бы не парочка швов, из тебя уже вывалилась бы вся начинка.

– По-моему, двадцать два – это значительно больше парочки. И знаешь, что самое удивительное, Санборн? Я все равно залезу на гору быстрее, чем ты.

– Но папа запретил мне садиться за руль, – сказала Луиза. – Сто раз повторил: ни в коем случае.

– Они забрали обе машины?

– Нет.

– Мама оставила ключи от «фиата»? – спросил Генри.

Луиза улыбнулась.

Через полтора часа Луиза медленно и осторожно вела «фиат» по улицам Миллинокета. Они миновали музей Таддеуса Бакстера и повернули к Катадину. Генри сидел сзади с Чернухой, и бок у него болел, но не так сильно, как тогда на лужайке, где они разбили лагерь. Вскоре она тоже осталась позади. Впереди – Катадин. Устрашающе огромный. Когда они подъехали к его подножию, к подолу его величественной мантии, Генри посмотрел вверх и, придерживая бок, окинул взглядом подъем, который им предстояло одолеть. «Боже святый», – прошептал он, но так, чтобы никто не слышал.

Они зарегистрировались в лесничестве и прочли все предупреждения о гипотермии, а также истории о глупых и неподготовленных туристах, которые не обратили внимания на погоду, или не захватили с собой нужный запас воды, или не прошли необходимые тренировки, или не запаслись теплой одеждой и в итоге погибли в страшных мучениях. «Боже святый», – снова сказал Генри, теперь уже погромче.

Но, несмотря на эти леденящие кровь истории, Санборн с Луизой вскинули на плечи рюкзаки – причем Генри даже не попытался напомнить сестре, что она девушка, а ни одна нормальная девушка не имеет права тащить на себе рюкзак, если рядом есть парень, способный сделать это за нее, – и вся их экспедиция отправилась на гору, чтобы найти Чэя и спуститься с ним обратно.

Немного отойдя от лесничества, они увидели на юге Кип-ридж. Над ним, ближе к северу, поднимался Хэмлин-ридж – он разреза́л синее небо невероятно четкой и ясной линией. Оба хребта были скалистые, изломанные и голые, открытые всем ветрам, каким только могло вздуматься залететь сюда, чтобы потрепать горе холку. Да и склон, по которому им предстояло подняться, нимало не походил на ровный: скала на нем лепилась к скале, валун к валуну, уступ к уступу, острая грань к острой грани, пока все не обрывалось где-то далеко-далеко наверху.

Интересно, сдюжит ли Санборн, подумал Генри. Потом приложил ладонь к своему боку. А сам-то он – сдюжит ли? Он спустил Чернуху с поводка, и та рванула вперед. Ни у кого не возникло вопроса, сдюжит ли она. И насчет Луизы тоже никто не сомневался – она уже захватила лидерство.

Санборн покосился на Генри.

– По-моему, у нас с головой не в порядке, – сказал он.

– Ага, – отозвался Генри.

И они двинулись дальше среди низких кустов, ступая по твердому и ровному граниту, который служил горе надежным фундаментом. Слюда поблескивала на солнце, и если бы не пятна лишайника и пружинистого ярко-зеленого мха, заселивших тропу уже много поколений тому назад, под ногами у них был бы сплошной камень. Но скоро Генри почувствовал, что Катадин приветствует их, словно все время чуточку облегчая дорогу. Они на минутку задержались у зарослей голубики – собирать ее было еще рановато, но некоторые ягоды уже посинели, – а примерно через милю остановились еще раз, когда тропа вдруг круто пошла вверх.

– Вот оно, – сказал Генри.

Он шагнул вперед – и так началось восхождение на сам Катадин.

Он старался уехать как можно дальше на север. Но, даже забравшись очень далеко от Блайтбери-на-море и от Мертона, он не мог думать ни о чем, кроме Луизы.

Думая о ней, он поднялся на Катадин. Думая о ней, нашел в скалах небольшую пещерку. Думая о ней, провел там первую ночь – на сосновых ветках, под навязчивое жужжание мух.

Но у нее все будет хорошо. У них у всех жизнь наладится. Генри отвезли в больницу, и его родители с ним рядом. Луиза тоже.

С ней все будет хорошо. И с его собакой все будет хорошо. И даже с Санборном.

Пусть у него нет ничего другого, зато есть хотя бы это.

Он прислонился к боку Катадина и ждал – без всякой надежды, – что принесет ему завтра.

24.

Они поднимались.

Примерно после четверти мили ребра у Генри стали ныть непрерывно. Он шел так, чтобы этого не показывать.

Примерно после полумили в ребрах у Генри начал отдаваться каждый шаг. Он старался ступать по тропе как можно мягче и осторожнее.

Примерно после трех четвертей мили боль, гнездящаяся у Генри в ребрах, начала простреливать все его тело – вверх до самых плеч и вниз до самых лодыжек. Он стал делать короткие передышки, притворяясь, что его интересует необычный рисунок коры на отдельных деревьях.

Когда они добрались до основания Кип-риджа и крутизна подъема возросла, у Генри в боку пульсировала такая боль, что его мутило, а это скрыть трудно – и Санборн наверняка заметил бы его муки, если бы не так радовался каждому минутному облегчению, которое приносил ему интерес Генри к древесной коре.

Они поднимались дальше. Медленно.

Крутые скалы. Гигантские валуны. Железные скобы, вбитые прямо в камень, чтобы сподручнее было взбираться. Луиза шла впереди, то и дело оглядываясь на них. Она даже не запыхалась и не вспотела, а у Генри грудь ходила ходуном, отчего в ребрах саднило еще нещадней, и время от времени он отступал с тропы в сторонку, чтобы отдышаться.

Они вышли из рощи осин и берез у подножия хребта, и их вновь обступили странные, почти что лунные пейзажи. Некоторые огромные валуны выкатились прямо на тропу – должно быть, поколебав при этом саму твердь земную. И колебали они ее, похоже, отнюдь не так уж давно. Бока у них были шершавые, как наждачная бумага, – и не только на вид, но и на ощупь. Тропа вилась между ними и поверх них, а иногда по оставленным ими ложбинам. Для Генри каждый такой валун означал новый приступ сверлящей боли, и даже Чернуха порой испытывала при их преодолении известные трудности. Однажды она обернулась к Генри, стоя четырьмя ногами на трех разных валунах, и посмотрела на него с укоризной.

Что вызвало у него смех. Из-за которого ему снова обожгло ребра. После чего он опять стал натужно хватать ртом воздух.

А когда Санборн вынул из наружного кармана рюкзака бутерброд с сардинами и майонезом и спросил: «Хочешь половину?», Генри стало еще хуже.

Он отвернулся и посмотрел с горы. Даже с этой не слишком большой высоты казалось, что весь штат Мэн расстелили внизу, точно карту.

Прямо напротив возвышался другой хребет, такой же обрывистый, как тот, на котором они стояли. За ним твердый гранит выстилала мягкая с виду поросль дрока, а дальше какой-то неловкий великан разбил зеркало на тысячу осколков, да и выбросил их, так что теперь они валялись, сверкая на солнце.

И все это было подернуто легчайшей дымкой, которая еле заметно скрадывала и сглаживала все углы и грани.

Генри мог бы простоять здесь еще долго, держась за бок. Они все могли бы простоять здесь еще долго, и не только из-за того, что у Генри болел бок, а Санборн дышал тяжело и с присвистом. Просто такова уж она, красота, и Генри подумал: Франклин должен был это увидеть. А следом подумал: он не верил, что я это когда-нибудь увижу.

Затем он повернулся и посмотрел на следующий участок подъема. У него вырвался вздох. Хрупкая скала впереди выглядела незаконченной, как будто все тот же великан попытался ее обтесать, но, недовольный тем, что у него выходит, бросил свою работу на полдороге.

Очередной спазм в боку.

Генри хотел забрать у Санборна рюкзак, и в первую секунду тот едва не согласился. Однако потом сказал, что в этом нет нужды, – очевидно, соврал, но у Генри не было охоты спорить. Тогда он предложил Луизе взять рюкзак у нее, и она сказала, что в этом нет нужды, – и, очевидно, не соврала.

– Как ты? – спросила она.

Генри поглядел на зеленую поросль дрока. Из-за хребта слева налетел легкий порыв ветра, но громада Катадина под ногами была незыблема.

– Пойдем, – сказал он.

Они тронулись дальше – Чернуха, Луиза, потом Санборн, потом Генри, – и довольно скоро достигли вершины Кип-риджа, где тропа после еще одного огромного валуна выровнялась. Теперь их целью был вздымающийся прямо по курсу – Генри сверился с топографической картой – Южный пик.

Но скоро тропа перестала даже претендовать на то, чтобы считаться ровной. Она почти не претендовала даже на то, чтобы считаться тропой, – это была просто вереница острых разбитых скал с абсолютно не затупившимися краями.

Санборн с Луизой поддернули рюкзаки повыше, и все трое сделали первые медленные шаги вверх, к пику, напрягая каждую мышцу, каждую связку и каждое сухожилие – словом, все то, что удерживает на месте коленные чашечки.

И почти сразу на них налетел еще один порыв ветра, потом еще, а потом оказалось, что это уже не порывы, а целый дождевой фронт – морось, под которой мигом померкли все осколки зеркал, и прибился к камням зеленый дрок, и скалы вокруг потемнели и заблестели; этот темный блеск покатился к вершинам Катадина и захлестнул их, и все это происходило так быстро, что Генри как будто видел набегающую на них пенистую волну. Она окружила их, и на какой-то миг они очутились в одиночестве на последнем островке солнечного света, точно пойманные узким лучом прожектора.

А потом накрыло и их тоже.

Они мгновенно озябли. Стоя в мокром тумане, Генри обнаружил, что даже самая обычная дрожь отзывается в его раненом боку пронизывающей болью. Туман был так густ, что в нем можно было рисовать руками. Ради опыта Генри рыгнул – оказалось, тоже больно, – чтобы посмотреть, какой узор из этого получится.

– Хватит валять дурака, – сказал Санборн. – Дело серьезное. Надо поворачивать обратно.

Генри помахал рукой, разгоняя туман, и посмотрел на Санборна.

– Дорогу покажешь? – спросил он.

Они оглянулись назад. Весь мир сделался серым и промозглым. Они видели тропу, наверное, футов на двадцать от себя, а потом она бесследно растворялась в тумане.

Все окрасилось в новые цвета. Мох с лишайником отливали другим, более ярким и насыщенным оттенком зеленого. Откуда-то вылезли грибы – их покосившиеся шляпки белели, как стариковские лысины. И ягоды вдруг появились там, где их раньше не было и в помине, – ярко-красные и ярко-синие, и на каждой висела удлиняющая ее беспечная капелька.

Генри с Санборном, дрожа, присели на камни. Генри прижал к себе Чернуху, чтобы она не заблудилась в сырой мгле, и чтобы не погналась за крошечным ужиком, юркнувшим под ближний валун, и чтобы об нее греться. Санборн предложил развести костер, но никто не тронулся с места. Откуда взять сухие дрова? Влага конденсировалась в воздухе и капала на землю с унылым и однообразным звуком, будто смывая всякую надежду найти Чэя. А как было холодно!

Луиза прошлась туда-сюда.

– Мы витаем в облаках, – сказала она скорее себе самой, чем кому-то еще.

И Генри подумал: на этот раз Беде даже не понадобилось их искать. Они явились к ней сами. Его удивило, что он ничуть не жалеет о принятом решении. Удивила собственная уверенность в том, что он сейчас там, где должен быть. Но самым удивительным было то, что все это уже не имело никакого отношения к его брату.

Он пришел сюда, потому что был нужен.

Ad usum.

Пока они сидели, окутанные влажной пеленой, ветер на горе продолжал дуть, потихоньку кроша туман на куски и открывая путь солнечным лучам, которые медленно бродили по граниту. В просветах между клочьями тумана засинело небо – сначала чуть-чуть, а потом уже не чуть-чуть, а потом весь туман вдруг сдернули с горы, как плащ фокусника, – не хватало только возгласа «Оп-ля!» Вспыхнул свет, и Генри едва не захлопал в ладоши, так это было здорово и неожиданно.

Чернуха гавкнула. Воздух от того места, где они находились, до самой вершины горы сверкал чистотой, как свежевыскобленный, и был приправлен ароматами голубики, болиголова, лавра и бальзамина. Под ними скользнул на ветру ястреб, плавно огибая западный склон.

Луиза, Санборн, Генри и даже Чернуха заулыбались. А потом снова начали восхождение.

Теперь они двигались медленнее, потому что туман оросил все вокруг и холодная сырость просачивалась Генри в ребра, вызывая новые приступы боли. Время от времени, догоняя ушедший вперед основной фронт, над вершиной проносились отставшие облачка. Но мало-помалу исчезли и они, и вскоре Генри перестал слышать назойливое «кап-кап-кап», которое только что звучало со всех сторон, и поникшие было листья избавились от своего мокрого груза, встряхнулись и приступили к другой операции – просушке на солнце.

Тропа по-прежнему круто шла вверх, и валуны, хаотически разбросанные вокруг как будто все тем же великаном, выглядели еще более шаткими. Когда Генри смотрел на них, ему казалось, что гора может в любой момент передернуть плечами и сбросить с себя незваных пришельцев.

Над одним особенно мокрым и ненадежным с виду утесом тропа выравнивалась, давая себе передышку, и они сели там под теплыми солнечными лучами – в тени камни до сих пор оставались холодными – и пообедали. Поскольку продукты выбирал Санборн, обед состоял из сардин в оливковом масле, говяжьей тушенки (они съели ее неразогретой прямо из банок, передавая их по кругу), бутербродов с арахисовым маслом (или, по желанию, с зефирным кремом), нарезанной палочками моркови, медовых кексов и апельсинов.

– Между прочим, – сказал Генри, – никто на свете, кроме тебя, не любит есть сардины прямо так.

– Ну и отлично, – ответил Санборн. – Зато мне больше достается. – Он уронил в рот рыбью голову. – Сардины, – торжественно произнес он, – это пища богов.

– Сардины, – сказал Генри, – это маленькие рыбки, у которых еще остались гла́зки. Они смотрят на тебя, когда ты их ешь.

– Ты придурок, Генри. На гла́зки можно не обращать внимания. Примерно так, как, скажем, мой отец, который ни на что не обращает внимания.

Тишина. Гора слушает.

– Допустим, что это я получил бы в ребра четырнадцать дробинок. Не проблема – отстегни денег и найми какого-нибудь известного доктора. А потом возвращайся к своим коктейлям перед очередным важным совещанием.

– Много ты знаешь, – сказала Луиза.

Санборн повесил голову. Потом достал кошелек и вынул оттуда отцовскую кредитную карточку. Начал перегибать ее – туда-сюда, туда-сюда, пока она наконец не надломилась, и тогда Санборн разорвал ее надвое. И бросил половинки в пустые консервные банки.

– Много, – сказал он.

Генри подумал о своем отце. Об отце, который наконец вышел из дома, несмотря на то что за его стенами была Беда. Потому что за его стенами была Беда. Об отце, в чьих волосах появилась седина, которую он старается скрыть, и чьи руки уже не такие сильные, какими Генри их помнит. Но он вышел из дома, чтобы найти своего сына. И Генри переполнила такая любовь, что его сердце заныло сильнее, чем ребра.

Потом он посмотрел на Санборна и увидел, что Санборн смотрит, как Генри думает о своем отце.

Они закончили обед в молчании.

Согнав с горы туман, ветер сразу принялся ее сушить, и, когда они упаковали обратно в рюкзаки все, что не смогли доесть, – а именно несколько сардинок, – на склонах внизу были видны лишь редкие клочья тумана, которые цеплялись за темные купы деревьев, изо всех сил стараясь продлить свое мокрое существование. А небо наверху блестело, как стеклянное, – казалось, что если подняться на самый высокий пик, то и вправду можно со скрипом потереть пальцами его чистую и ровную поверхность.

И они поспешили туда, чтобы это проверить, хотя после каждого особенно крутого участка Луиза огладывалась на Генри, так что он наконец даже сказал ей: «Сегодня я еще умирать не собираюсь». И она улыбнулась и зашагала дальше, и Генри тоже улыбнулся, сдерживая свое… Счастье. Он вдруг понял, что это оно. Счастье. Он поднимался на гору, чувствуя одновременно боль и Счастье.

Счастье, которого не мог задушить и самый крутой подъем.

Счастье даже без Франклина.

Счастье быть на Катадине.

Счастье, которым он едва не захлебнулся, когда они на подгибающихся ногах наконец одолели последний, короткий, но самый трудный отрезок пути, вышли на пик и огляделись.

Вокруг них тянулись волнистые хребты Катадина, а ветер, которому здесь ничто не мешало, накинулся на них с такой силой, что им пришлось слегка присесть. Вдалеке, насколько хватал глаз, простирался штат Мэн – он демонстрировал все оттенки зеленого, какие только способна воспринять человеческая сетчатка, а на горизонте становился блекло-голубым и сливался с небом.

А под ними! Под ними гора скатывалась вниз почти вертикальными скалистыми уступами, переходя в тени, а потом в сосны – неужели вон там еще осталась полоска снега и льда, уцелевшая с зимней поры? – и наконец в крошечное озерцо Чимни, похожее на круглую синюю сцену, для которой все остальное служило лишь гигантскими декорациями.

Генри подошел к краю – так близко, что Луиза тревожно подняла руку, но не остановила его. А он поднес ладони ко рту, сложив их чашечкой вроде той, в которой гора внизу держала синюю воду. И крикнул что было сил:

– Катадин!

– Катадин!

– Катадин!

Ни один крик не вернулся к нему эхом – слишком огромен был простор. Он крикнул снова:

– Катадин!

– Катадин!

– Катадин!

Чернуха гавкнула, а потом наклонила голову, навострила уши и гавкнула снова. Может быть, она слышала эхо. Потом она гавкнула еще раз и повернулась к ним с улыбкой во всю морду.

Счастье переполняло Генри. Счастье, которое было таким редким гостем, – но здесь, на Катадине, оно словно сгустилось вокруг него. Как будто недавний дождь положил конец долгой мучительной засухе и оставил за собой пахучие цветы, и пахучий воздух, и свежий западный ветерок, ласково овевающий их и пробуждающий птиц, которые заводили свои мелодичные песни.

Потом из каменной котловины донесся крик – он бился о ее стены и перескакивал через ущелья.

– Генри!

Генри оглянулся на Луизу и Санборна.

– Генри!

– Генри!

А потом в котловине, примерно на уровне двух третей ее высоты, появилась фигура – она вынырнула из кустарника и помахала рукой. И начала карабкаться к ним.

Луиза уронила рюкзак на землю и стала спускаться – быстро. Одним движением плеч Санборн сбросил свой и подождал Генри. А Генри… Генри посмотрел назад, на юг – туда, где должно было находиться Лезвие Ножа. Затем улыбнулся и повернулся обратно. Почти всю дорогу вниз, к Чэю, он прижимал бок ладонью, но не пожалел ни об одном шаге, хотя потом им пришлось лезть назад за рюкзаками.

Генри двигался со всей доступной ему скоростью, и Санборн старался не очень ему помогать. И все же ни Генри, ни Санборн не поспели к месту встречи Чэя с Луизой и Чернухой. Но они слышали радостный лай Чернухи и ориентировались именно на него. А когда они собрались все вместе, Генри увидел, что разлитое по горе Счастье нашло и его сестру.

И Чэя.

Они спросили Чэя, как он, и он сказал: нормально. Чэй спросил, как Генри, и Генри сказал: нормально. Санборн спросил, каково было провести ночь в тюрьме, и Чэй сказал, что с ним обращались нормально. А потом Генри сказал, что только придурок мог спросить, каково было провести ночь в тюрьме, и Санборн пихнул Генри, а Генри с Чэем в ответ накинулись на Санборна, который доблестно проявил себя во брани, прижав к себе голову Чэя одной рукой и молотя Генри по животу другой, а потом Санборн случайно попал Генри по швам и Генри взвыл таким голосом, каким не положено выть ни одному живому человеку, и они все с хохотом повалились в разные стороны, притом что у Генри одновременно еще и лились слезы.

А Чернуха прыгала вокруг них и лаяла, лаяла, лаяла.

После этого они снова полезли на вершину за рюкзаками.

Санборн развязал один и сделал три бутерброда с медом и арахисовым маслом – все для Чэя, и Чэя съел их подряд без малейшей паузы, хотя остаток последнего бутерброда пожертвовал Чернухе, которая следила за ним, замерев с раскрытой пастью и поднятыми торчком ушами. Потом они все сели и отдались на растерзание холодному ветру – Луиза с Чэем прислонились друг к другу, – и сидели так, покуда не начали коченеть и от хребтов Катадина не упали длинные тени.

Тогда они тронулись в обратный путь. И он оказался нелегким.

Из-за холода и сырости, которая еще висела в воздухе, бок Генри как будто онемел и был уже за гранью боли. Но каждый неловкий шаг вызывал сотрясение, посылающее болевую разведгруппу в какую-нибудь часть его организма. От спуска по камням, как по крутой лестнице, у него подкашивались ноги, и он стал позволять себе все более длительные остановки – бессильно приваливался спиной к шершавому валуну, делал глоток-другой воды, а потом сидел, повесив голову и чувствуя, как все тело вздрагивает в такт пульсирующей боли. Чернуха садилась рядом с ним и ждала, опустив уши, – по всей видимости, надеялась, что они разобьют лагерь.

Именно на это надеялся и он сам.

Именно это наконец и предложила Луиза, поскольку Генри выглядел так, словно мог свалиться замертво в любую секунду.

А когда она осознала, что́ предложила, то это заставило ее страшно побледнеть, и в течение нескольких минут все шли дальше практически молча.

Уже смеркалось, когда они отыскали на широком уступе подходящее местечко – более или менее свободное от камней, более или менее ровное, более или менее травянистое (всего лишь с несколькими гранитными проплешинами) и более или менее окаймленное молоденькими сосенками. Санборн с Чэем достали из рюкзака Генри парусиновый тент и натянули его там, где почти не было гранитных проплешин. Спальные мешки они оставили в гостинице, но ночь выдалась не особенно холодная, и они решили, что обойдутся свитерами – их Санборн не забыл взять с собой. Потом они наскребли поблизости топлива для костра, и, пока Луиза с Чэем его разжигали, Санборн извлек из недр своего чудо-рюкзака все остатки запасенной им снеди: новые бутерброды с медом и арахисовым маслом, пакетики с орехами кешью, пакетики с изюмом, пакетики с сушеными персиками (которые можно есть только в походе, потому что в любой цивилизованной обстановке они несъедобны), пакетик с суповым концентратом (который ни на что не годился, так как у них не было воды, чтобы его сварить), и упаковку вяленой говядины. Ее Санборн назвал деликатесом, на что Генри заметил, что Санборн считает деликатесом и маленьких рыбок с гла́зками. И это напомнило Санборну о недоеденных сардинах, которые он тут же нашел и присовокупил ко всему остальному.

Они съели все, кроме сардин – их Генри отдал Чернухе, несмотря на протесты Санборна, – и сушеных персиков с изюмом – их было решено приберечь на утро, чтобы подкрепиться перед дальнейшим спуском.

Потом Луиза с Чэем собрали рюкзаки при свете костра – чудесном, мягком свете костра, – а Генри устроился в куче свитеров, которые им вскоре предстояло надеть, потому что уже ощутимо похолодало. Он сидел, глядя в ночную темноту и чувствуя под собой прочную громаду каменного уступа. Далеко внизу горели огоньки Миллинокета. Генри показалось, что он различает полоску огоньков вдоль Главной улицы, где они участвовали в демонстрации. Интересно, подумал он, что сейчас делают члены уличного оркестра Миллинокетской средней школы – может быть, до сих пор их ищут?

Он смотрел, как Санборн привязывает рюкзаки к сосновым веткам, а Чэй с Луизой вместе возятся с костром. Если не считать их приглушенных голосов – они вспоминали «Ресторан Майка», – во всем мире царили тишина и покой.

Завтра они спустятся с Катадина туда, где – он знал это – Беда уже заготовила им очередные испытания.

Надо будет идти в полицию разбираться с тем несчастным случаем, и, что бы ни придумал мистер Черчилль, Луизе с Чэем придется несладко. В «Блайтбери кроникл» появятся новые статьи. А как Луиза переживет первый день учебы, когда осенью вернется в школу? Да и вернется ли она осенью в школу?

А как быть Чэю после того, как его отец – хоть и ненастоящий – заявил, что не желает иметь с ним ничего общего? Мало того – натравил на него полицию! А что, если им всем по дороге домой опять остановиться у Майка? «В любой момент», – сказал Майк.

И был еще Санборн, отец которого дал ему кредитную карточку вместо самого важного.

Генри подумал о капитане Смите – как он стоял у окна в доме над морем и смотрел на пламя, пожирающее выброшенный на берег «Морской цветок».

И о Франклине.

Земля к земле. Пепел к пеплу. Прах к праху.

Чернуха тихонько заскулила во сне, и Генри погладил ее по загривку за опущенными ушами. Теперь ее шерсть стала такой гладкой и мягкой! Генри провел ладонью по ее лопаткам и вниз по хребту до самых задних ног – все крепкое и здоровое.

Чернуха, которую он вырвал из объятий безжалостного моря избитой и отощавшей. Он снова погладил ее и вдруг во внезапном озарении понял то, о чем не догадывался раньше: как Чернуха оказалась в объятиях безжалостного моря. Он посмотрел на Чэя, потом опять на Чернуху и подумал: какой же я идиот!

И тогда Генри понял еще кое-что.

Мир – это Беда… и Благодать. А больше в нем ничего и нет.

Он повернулся – очень медленно и аккуратно – и снова посмотрел вверх, на Катадин. Над их уступом возвышалась лысая гора. Если не считать потрескивания веток в костре, вызванном к жизни Луизой и Чэем, вокруг было тихо. Казалось, они забрались так далеко от всего остального, что забраться дальше уже невозможно.

И Генри улыбнулся. Пора было возвращаться домой. Что бы ни случилось, дела мирские всегда требуют внимания.

Ad usum.

Внезапно Чернуха навострила уши, и через несколько секунд Генри увидел, как вдали от них, в темном небе, распустился яркий искристый цветок. За ним другой, серебристо-золотой, потом еще один, просто серебряный, и еще, красно-синий, а потом зеленый, и еще, и еще – разноцветные круги вспыхивали в небе, озаряя склоны Катадина, и раскатистое бум, бум, бум доносилось до Генри с большой задержкой. Так, самым грандиозным фейерверком, жители Миллинокета отмечали последний вечер праздников, посвященных Дню независимости.

Долго продолжалось это роскошное буйство, это щедрое представление, которым любовался и сам могучий Катадин. В небе раскладывались световые зонтики, и их сверкающие шипящие угольки рассыпа́лись ослепительными фонтанами.

Генри посмотрел на Чэя с Луизой и на Санборна. В их глазах плясали световые блики.

Чернуха рядом с ним встала на ноги, и Генри прижал ее к себе.

Завтра они спустятся с горы.

Перед ним взлетали звезды, возвращаясь обратно в небо.

Сноски

1

Пригородный район Бостона. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Подготовительная школа – дорогостоящая частная школа, где готовят к поступлению в колледж.

3

Праздник в честь первых колонистов Массачусетса, который отмечают в США в четвертый четверг ноября.

4

Самая высокая гора в штате Мэн (1607 м).

5

Знаменитый американский полководец, сражавшийся на стороне южан в Гражданской войне 1861–1865 гг.

6

Мериуэзер Льюис и Уильям Кларк – руководители первой сухопутной экспедиции через территорию США от атлантического побережья к тихоокеанскому и обратно (1804–1806 гг.).

7

«Кентерберийские рассказы» – классическое произведение английской литературы, написанное в XIV веке поэтом Джеффри Чосером.

8

Кейп-Энн – полуостров, ограничивающий с севера Массачусетский залив.

9

Перевод И. Кашкина.

10

Экспедиция Льюиса и Кларка стартовала из города Сент-Луис в штате Миссури.

11

Строки из сонета Джона Китса «К одиночеству» в переводе С. Сухарева.

12

Права, которыми обладает задержанный по подозрению в совершении преступления (право хранить молчание, право не свидетельствовать против себя и т. д.).

13

Традиционное блюдо азиатской кухни.

14

Строфа из стихотворения Франсуа Вийона «Баллада о дамах былых времен»:

Принц, красота живет мгновенье.

Увы, таков судьбы закон!

Звучит рефреном сожаленье:

Но где снега былых времен?

(Пер. с франц. Ф. Мендельсона.)

15

Да (франц.).

16

Здесь и далее цитаты из «Оды соловью» Джона Китса даны в переводе Е. Витковского.

17

Книга Иова 19:25.

18

1 Послание к Тимофею 6:7 и Книга Иова 1:21.

19

Сражение на реке Антиетам – одно из крупнейших сражений Гражданской войны (1861–1865), самое кровопролитное однодневное сражение в американской истории.

20

«Бильдунгсроман» (нем. Bildungsroman) – роман о формировании личности, «роман воспитания».

21

Трентон, Лексингтон, Нортбридж – места сражений во время Войны за независимость.

22

Корневое пиво, или рутбир – шипучий безалкогольный напиток, популярный в США.

23

Мучительное счастье (aching pleasure) – слова из «Оды меланхолии» Китса.

24

Чарли – прозвище солдат вьетнамского Национального фронта во время войны, которую США вели с Вьетнамом в конце 1960-х – начале 1970-х годов.

25

Корд – мера дров, примерно три с половиной кубометра.

26

Корн-дог – сосиска, жаренная в кукурузном тесте.

27

«Де Сото» – марка комфортабельных американских автомобилей, выпускавшихся до 1960 года.

28

Старейшая общенациональная ветеранская организация.

29

Майрон Эйвери (1899–1952) – американский путешественник и исследователь, уроженец штата Мэн.

30

Война Короля Филипа – военные действия 1675–1676 гг. между английскими колонистами и индейцами в Новой Англии (Королем Филипом, по имени испанского короля Филиппа II, колонисты прозвали индейского вождя Метакомета за его жестокость).

Content

Гэри Шмидт
Беда

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

Сноски