Екатерина Лесина

Разбитое сердце королевы Марго

© Лесина Е., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Женщина умирала.

Она точно знала это и, как ни странно, совершенно не боялась смерти. Напротив, ныне та виделась избавлением, что от мук душевных, что от телесных.

Тело предало первым.

Расползлось, растеклось жиром, и теперь, глядя в зеркала, женщина не узнавала себя саму. Она отказывалась верить, что вот эта неопрятная толстуха с седыми волосами – и вправду она, прекрасная Маргарита.

Теперь она как никогда прежде походила на матушку.

Однажды, поддавшись гневу, она едва не приказала избавиться от зеркал, но после передумала. Зеркала не виноваты. Они остались, а женщина научилась видеть в них исключительно то, что сама желала. Нельзя обманывать себя? Что же ей еще оставалось? Смириться? Отступить в тень и тихо доживать дни, которых оставалось, пожалуй, больше, чем того желали многие из тех, кто называл себя ее друзьями.

Она верила.

Знала, что за спиной ее смеются, называют развратною старухой, не понимая, что в душе своей она как раз-то молода… душа – единственное, что осталось прежним.

А тело вот-вот сгорит в лихорадке.

И доктор подносит воду с уксусом, уговаривая выпить. Жажда и вправду мучит нестерпимая, но женщина капризно отворачивается. Она слушает и уговоры, и мягкий голос священника, который волею своей отпускает все грехи. И думает, что грехов набралось немало.

Пускай.

Если Господь и вправду милосерден, то простит… простил же он матушку, которая сотворила многое из того, о чем сама женщина и помыслить не смела.

Может, в том ее беда?

Чересчур мягкотела, мягкодушна… будь по-другому, глядишь, все сложилось бы иначе.

Вздох.

А в груди жжет, как тогда, когда она оказалась на Гревской площади и матушка колола в бок булавкой, шепча:

– Улыбайся.

Голос ее, тихий, не голос – но змеиное шипение, – до сих пор стоит в ушах. А с ним оживают воспоминания.

– Прочь, – просит женщина, но ее-то шепот не слышен.

Проклятье ее жизни, даже когда она кричала, ее не слышали. А теперь уж… собрались у постели, смотрят, ждут, когда она, Маргарита Валуа, испустит последний вздох, и тогда объявят о смерти.

Обрадовался бы Генрих, бывший супруг, когда б случилось ему дожить до нынешнего дня?

С ним не получилось стать женой, но вот другом он был неплохим… быть может, опечалился бы, а может, вздохнул бы с немалым облегчением, поелику пока была жива она, Маргарита, то и собственный его трон представлялся шатким.

Находились те, кто утверждал, что будто бы после развода он и права на сей трон утратил, и пусть голоса их были слабы, но все же… все же Франции достаточно малого повода, чтобы вновь вспыхнула война.

Вдова его, конечно, обрадуется… ей охота быть единственной королевой, но не в силах ее выслать Маргариту из Парижа. Приходится улыбаться.

И быть вежливой.

В ту первую встречу, которая почти стерлась из памяти Маргариты, королева не пожелала выйти навстречу той, кого, не стесняясь, именовала распутницей, будто у самой ее не было грехов. Она потребовала, чтобы именно Маргарита явилась пред ее очи…

Стыдно было.

И обидно.

И если бы не Генрих, в котором осталась еще благодарность за свое спасение, как бы все повернулось? Он выговорил своей супруге, и та затаила обиду…

Давно это было.

И Генрих мертв, как мертвы и братья, и матушка… и тот, о ком Маргарита почти забыла за эти годы.

Прочие… любовники, которых было не столь уж много, как о том говорят. Вспомнят ли? С печалью, со смехом… Маргарита знает, что над ней часто смеются.

Пускай.

Но найдется ли хоть один человек, который будет искренне горевать о смерти ее?

Маргарита улыбнулась: она знала ответ.

Она скончается 27 марта 1615 года, в собственной постели, завещав остатки своего состояния единственному человеку, которого любила всем своим сердцем, и он отвечал ей столь же искренней любовью. Он будет вспоминать о женщине, пусть и немолодой, некрасивой, но неизменно яркой, преисполненной радости, и после того, как станет королем, Людовиком XIII.

– Привет, – сказала девушка в вязаном берете. – Ты Саломея, да? А я – Варвара. Сестра твоя. Двоюродная.

Она толкнула носочком сапога клетчатый саквояж и продолжила:

– Можно, я у тебя поживу немного?

И Саломея кивнула: собственно говоря, почему бы и нет?

Снова зима.

Зимой холодно и тоскливо, особенно этой. Огонь в камине и тот не спасает. Он глядится нарисованным, и тянет сунуть в пламя руки, проверить, настоящее ли оно.

Безумие.

А все потому, что Далматов, скотина этакая, исчез.

Нет, Саломее, если разобраться, дела до него нет и быть не может, так, приятель или даже знакомый… чуть больше, чем приятель и знакомый. Оттого и обидно, что исчез!

И не пишет.

И не звонит.

И дом его, огромный мрачный, пустует. Она навещает этот дом раз в месяц, не потому, что надеется на возвращение хозяина, но и дома испытывают одиночество. Саломею знают.

Впускают.

Позволяют ходить по комнатам, и лишь маячит за спиной безмолвная тень охранника. Ему не понятно, что ей нужно в доме. Саломея и сама не понимает, но…

Она оставляет цветы.

Дому.

А получается, словно на могиле, и глупость такая же, как нарисованный огонь. Сегодня Саломея камин и вовсе не разжигала.

– Ты квелая какая-то. – Варвара разрешению обрадовалась и, ухватив саквояж обеими руками, не без труда подняла. – Заболела? Ничего. У меня варенье есть малиновое… мама моя сказала, что ты, быть может, не обрадуешься… что мы вроде как родня, а вроде и нет… а я подумала, какого черта? Тут свой человек есть, а я буду по чужим людям дома искать… нет, если мешаю…

Ее голос заполнил прихожую.

И стало легче.

Саломея словно очнулась.

Сестра.

Двоюродная? У нее нет двоюродных сестер, как и братьев. И наверное, эта девушка появилась не просто так… время выбрала зимнее, когда Саломея беспомощна почти.

И надо бы выставить ее прочь, но Саломея молчит. Разглядывает.

Рыжая какая… рыжие волосы кучеряшками, и рыжина их яркая, морковная. Рыжие веснушки на носу, на щеках и на руках.

Красный берет с петелькой на макушке и зеленое пальтецо.

Штаны желтые, узкие.

– Уф… мамка сказала, что если вдруг и погонишь, то варенье чтоб отдала. Я ей говорила, что может, ты варенье и не ешь вовсе…

– Ем.

– Хорошо… а еще тут капуста квашеная с клюквой. И грибы сухие… и вообще, ты думаешь, наверное, что я дура полная…

– Не знаю, – честно призналась Саломея.

Варвара стянула берет и пальтецо сняла.

Была она… тщедушной. Невысокой, худенькой до того, что походила на подростка. И трикотажный тонкий свитерок обтягивал хрупкое ее тельце.

– Уф… умаялась я в поезде. – Она отбросила копну рыжих волос. – Ты мне не веришь, да? Я фотки привезла… и вообще, поговорим, да?

– Поговорим.

– А чаем напоишь?

И Саломея против воли улыбнулась, впервые, пожалуй, за очень долгое время.

– Напою.

Чай пили на кухне. Варвара, быстро освоившись, сама поставила чайник и заварочный, о существовании которого Саломея забыла напрочь, достала, отмыла, обварила кипятком. Она вытащила из саквояжа полотняный мешок, из которого один за другим появлялись конверты из плотной бумаги.

– Тут чабрец… и еще ромашка. Но ее добавлять надобно на кончике ножа, иначе перебьет весь дух…

Саломее она велела сесть и не мешаться.

Саломея не мешалась. Наблюдала.

Сестра?

А ведь похожи… обе рыжие и яркие… и в чертах лица есть что-то этакое…

– Еще немного мяты… я мяту больше душицы люблю, а мама вот наоборот… погоди, сейчас.

Она вновь полезла в саквояж и вытащила на сей раз старенький пластиковый альбом.

– Вот… тут посмотри.

Папа. Она не видела его таким молодым, но сразу узнала. Как не узнать? Стоит, хмурится, смотрит серьезно… и за руку держит девочку в школьной форме.

– Это твой папа… то есть мне он дядькой, а тебе отцом и мама моя…

Сходство между девушкой и Варварой несомненно.

И еще одна фотография, мужчина и женщина, оба хмурые какие-то, серые и недовольные.

– Это дед с бабкой… мама сказала, что ты их не знаешь… не знала… оно и к лучшему. – Варвара зябко повела плечами. – Корень имбиря…

– Что?

– Если простыла – первейшее дело, чай с имбирем и медом. Очень помогает. Так что я брошу немного к травкам, хотя у него вкус специфический…

Девочка-девушка уже в белом платье держится за руку массивного мужчины, вдвое ее старше.

– А это мой отец…

И сама Варвара, ребенком, сидит на высоком стульчике, смотрит прямо. Наряженная в кружевное платьице, она похожа на куклу.

– Там еще свидетельство о браке есть и мое о рождении. Твой отец взял фамилию жены, а до того был Потаповым.

Этого Саломея не знала. Отец был… отец просто был, как была мама и бабушка, которая курила трубку и рассказывала истории об особенных вещах. Был дом и голуби на крыше.

Весна.

Осень. И вся жизнь по дням расписанная, казалось, до самой смерти…

– Потапов он… они с дедом поссорились крепко. И дед сказал, что отец весь род позорит и… и из дому выгнал. Мама так мне говорила. А он и ушел, сказал, что с этим родом ничего общего иметь не желает. Вот… и когда женился, фамилию жены взял.

– Не понимаю… – Саломея вернула фотоальбом. – Почему… почему ты только сейчас…

Варвара вздохнула и, поставив перед Саломеей чашку с чаем, велела:

– Пей. А я расскажу… так уж вышло все… неправильно.

Деда своего Варвара всегда боялась. Не то чтобы старик ее обижал. Нет, он просто глядел своими прозрачными глазами, кривил рот и отворачивался.

Бабка и вовсе редко выходила из комнаты. И честно говоря, Варвара была лишь рада. Она не понимала, зачем сюда ходить?

Но отец требовал.

И раз в две недели мама наряжала Варвару в клетчатое шерстяное платьице с тесным воротничком, заплетала ей тугие косы, а к воротничку прикалывала круглую брошь.

Сама она в той квартире не появлялась. Да и отца не пускали дальше прихожей.

Он помогал Варваре снять пальтецо, разувал и подталкивал в спину:

– Иди.

Она и шла по темному коридору, к дверям приоткрытым, всякий раз представляя, что за этими дверями скрывается чудовище. Но нет, всего-то дед. Он сидел в широком кресле у окна и читал газету. Когда Варвара входила, дед ненадолго отвлекался от чтения, затем, чтобы указать ей на второе кресло:

– Садись.

Она садилась и сидела.

Молча. Неподвижно. Следя за тем, как медленно ползет стрелка на огромных часах. Ей казалось, что стрелка эта нарочно отмеряет время неправильно, издевается. Когда Варвара подросла, она задала маме вопрос:

– Зачем мне туда ходить?

– Они – твои родственники. И просто хотят знать, что с тобой все в порядке. Они тебя любят… – Тут мама смутилась и тихо добавила: – По-своему…

– А тебя?

Почему-то Варваре казалось, что взрослые вокруг сговорились и играют в свою, взрослую игру, ей непонятную.

– Варечка, подрасти, – сказала мама, – и все узнаешь…

Расти пришлось долго. К визитам Варвара привыкла, как и к дедову молчанию, и к бабкиному недовольству с запахом корвалола.

Они умерли в один день, как в сказке, только эта сказка была совсем печальной. Но Варвара не плакала. Она послушно сидела и на кухне, и у гроба, и на кладбище вела себя тихо-тихо. Людей пришло немного. Они подходили к Варваре, говорили о том, что дедушка и бабушка теперь на небе, а на родителей почему-то не смотрели, кроме одного мужчины.

– Здравствуй. – Он протянул отцу руку. – Случая не выпало познакомиться, но…

– Отойдем? – Почему-то отец мужчине не обрадовался совершенно, а мама и вовсе Варвару обняла, прижала к себе и так, что дышать сделалось тяжело.

– Не бойся, – шептала она, – мы никому тебя не отдадим…

Отец с мужчиной о чем-то говорил, и злился, и махал руками, а тот слушал и тихо отвечал.

– Кто это?

– Твой дядя.

– Да? – Варвара не знала, что у нее есть дядя, и очень удивилась.

– Они с твоим дедом когда-то поссорились, и тот выгнал его из дому. Он давно не появлялся, с похорон… – Она осеклась и губу прикусила. – Варенька… мы вечером поговорим, ладно?

Дядя уехал, оставил Варваре круглый кусок янтаря на веревочке, велев:

– Носи на удачу…

А маме – номер телефона и адрес, сказал, что на всякий случай. Варвара не поняла, на какой именно, но видела, что отец был этим недоволен.

Вечером же состоялся разговор: мама всегда держала свое слово.

– Понимаешь, – Варвара пила чай мелкими глоточками, – все оказалось так… запутанно. Моя мама – не моя настоящая мама, а моя, которая на фотографии, умерла при родах. И отец остался один с маленьким ребенком. У него своих родителей нет… сирота… а бабушка моя с дедушкой помогать отказались. Он не особо им нравился. Но вообще я думаю, что им никто не нравился.

Она вздохнула, и узенькие плечи поникли.

– Он промаялся месяц, а потом женился на патронажной медсестре. Там не было любви… поначалу не было, брак по расчету… она сказала, что ей уже двадцать восемь исполнилось, замуж выйти она не надеялась даже. И предложение приняла сразу, тем более что отец ей нравился… он красивым был… и есть, живой в смысле, но уже не очень красивый, лысый и с животом. А ему нужен был кто-то, чтобы за ребенком приглядывать… бабка с дедом не одобрили. Считали, что он должен был до смерти холостым быть… или хотя бы срок траура выдержать. Ненормальные, да?

– Не знаю. – Странно было думать, что у Саломеи еще родственники имелись, о которых она, Саломея, не имела ни малейшего представления.

– Мне ничего не говорили… я думала, что Анна – моя мама… а мама и есть, и плевать, кто меня родил. Они еще этого простить не могли, что мне правды не говорили… я вроде как должна была память матери чтить… а отец отказался. И пригрозил, если они мне расскажут, то он в другой город уедет и видеться со мной не позволит… такое перемирие. Я к ним в гости хожу, а они молчат… вот… потом уже отец признался, что боялся, что твой отец попробует меня отнять, но тот уехал и все… иногда письма писал… а потом мама сказала, что он погиб… и только ты осталась…

Варвара замолчала.

И Саломея не спешила заговаривать.

– Мама говорила, что надо написать, но… понимаешь, папа… он хороший, только упертый очень… и сказал, что ты не ребенок… ребенка он точно не бросил бы, а тут получится, родственники появились и… и ты вроде как при деньгах, а значит, не помочь, но за деньгами… то есть вышло бы, будто нам твои деньги нужны… не подумай, может, я не особо и богатая, только и не бедная. Вот…

Вот.

И вправду.

И что Саломее делать?

– Получается, что родственница тебе только я, а папа с мамой – так, чужие совсем люди. Да и я тоже не особо родня. Но вот… подумала, раз все равно сюда еду, то встретимся, поговорим. А то нехорошо это, когда своих не знаешь.

В ее словах была своя правда.

И наверное, Далматов заподозрил бы Варвару во всех смертных грехах сразу, но Саломее сестра нравилась. С сестрой, быть может, и зиму пережить получится…

На третий день она уже не была так уверена.

Варвара… Варвара умудрялась занимать все окружающее пространство. На кухне выстроились баночки с ее травами. В гостиной то тут, то там встречались оставленные ею вещи, которым, как и хозяйке, было тесно в гостевой комнате. В ванной теснились банки, баночки и флаконы…

– Ты не понимаешь. – Варвара усаживалась у камина, накрутив на голову полотенце. Волосы она натирала репейным маслом, или пивными дрожжами, или маской из яиц, но обязательно и каждый день. О лице тоже не забывала.

И о руках.

Ноготки она подпиливала, шлифовала, покрывала основой, а на основу – цветной лак… или белый, который расписывала узорами.

– Девушка должна следить за собой. Современный мир выдвигает серьезные требования…

Она говорила о трендах и моде, о том, что волосы надо бы выпрямить, но с другой стороны выпрямление из моды выходить да и вряд ли прямые подойдут к ее типу лица… разве что форму бровей изменить, но это дело небыстрое.

– Зачем тебе это? – поинтересовалась Саломея.

– Как зачем? – Варвара отложила пилочку. – Внешность – это капитал, который надо правильно использовать.

– Это как?

– Замуж выйти… вот ты была замужем?

– Нет.

– А я была… трижды, – со вздохом призналась она. – Но те разы – не в счет… понимаешь… в моем городишке более-менее приличные мужики уже пристроены. А семью рушить – это…

– Неправильно.

– Точно, – согласилась Варвара, вновь берясь за пилочку. – Совершенно неправильно. Мужик, он скотина еще та. Один раз от жены ушел, и второй уйдет… Нет, надо брать или холостого, или разведенного. А где такого найти, чтобы не алкоголик, не извращенец и при деньгах?

– Не знаю.

– Я в агентство обратилась. Мне там сразу и сказали, что в нашем захолустье искать нечего, а вот тут… у меня четыре кандидата. Завтра встречаюсь с первым, побеседуем, присмотримся… показать?

– Кандидата?

– Да хоть четырех! Может, себе кого присмотришь, – на старшую сестрицу, которая к своим немалым годам еще ни разу замужем не побывала, Варвара смотрела с нескрываемой жалостью.

Она вскочила. Варвара, как Саломея успела заметить, вообще двигалась быстро, порывисто. Из гостиной она выбежала, а вернулась с четырьмя тонкими файликами.

– Это я распечатала, чтоб в дороге почитать, подумать хорошенько… вот глянь, Петр Сергеевич, ему сорок три, дважды разведен, но детей нет… это хорошо, алименты платить не надо. У него свой бизнес…

Варвара села на ковер.

Пилочка скользила по ногтю с едва слышным, но мерзким звуком.

– Несколько аптек… квартира имеется четырехкомнатная… и дача… машина опять же…

Петр Сергеевич был одутловат и похож на хомяка. Круглощекий, с крохотным носиком и глубоко посаженными глазками, он даже на фото производил отталкивающее впечатление.

– Правда, не красавец, – согласилась Варвара, хотя Саломея ничего не сказала. – А вот следующий вполне. Олег Рязенский. Предприниматель. Хотя всего предприятия – пара точек на рынке, но зато никаких бывших жен.

Этот был помоложе, но выглядел уставшим.

– Василий Васильевич, военный в отставке, сейчас владеет двумя супермаркетами… купил небольшой пельменный цех. Очень состоятельный дядечка. Есть свой дом в два этажа… правда, возраст… ему шестой десяток пошел и папа точно не одобрит, хотя и сам был старше мамы… главное, что у него сынок имеется от первого брака, взрослый, но…

Она переложила пилочку в левую руку.

– …с папочкой он отношений не поддерживает. Вроде как разругались вусмерть… только на наследство все одно виды имеет.

– С чего ты взяла?

Саломея держала в руках последнюю папку.

– С того, что дураком был бы, если бы не имел. А это… так, внагрузку дали… Илья Далматов… ни дела, ни перспектив, ни денег… небось ищет состоятельную дурочку, чтобы прицепиться, только рожи тоже нет.

На снимке Далматов выглядел еще более блеклым, нежели обычно.

И стрижка эта ему не идет.

И очки в круглой оправе, за которыми лица не разглядеть. Рубашка синенькая, школьная какая-то… свитерок дешевый, даже на снимке видно, что заношенный.

– Саломея, – Варвара отложила пилочку, – ну вот реально не вариант. Я с ним и встречусь только потому, что по условиям должна встречаться со всеми кандидатами, которых они мне предлагают. А так вообще это…

Она сморщила носик.

– Возьми лучше Олега… симпатичный мужик. Приодеть, причесать, а с деньгами, как я вижу, у тебя проблем нет. Поможешь бизнес развернуть…

И вновь пилочкой по ногтю мазнула.

– Да нет… спасибо… – задумчиво произнесла Саломея.

Значит, ни состояния, ни перспектив… и нехорошо лезть в чужое дело, но с другой стороны, если Далматов в этом самом агентстве объявился, значит, с агентством не все ладно.

А Варвара с ними контракт подписала.

Саломея же за нее ответственность несет… как старшая сестра…

– Ты не возражаешь, если с ним встречусь я? Только встречу ты назначь, ладно?

Варвара лишь плечами пожала…

Встрече Далматов не обрадовался. И встал, чтобы уйти…

– Сиди. – Саломея бросила сумку на стульчик. – Что, трудные времена в жизни настали?

Он неловко пригладил взъерошенные волосы.

Бледный.

– Выследила?

– Больно надо… – солгала она, хотя как солгала, она ведь и вправду не следила.

Дом вот навещала, изредка.

Звонила.

Порядка ради.

– Совпадение… моя сестра…

– Не знал, что у тебя сестра имеется. – Он снял дурацкие очки и глаза потер.

– И я не знала. Поговорим?

Далматов вздохнул. И вот откуда такое ощущение, что она человека преследует?

– Нет, если не хочешь, то я уйду и…

– Сиди. Заказывать ничего не рекомендую, если, конечно, ты не испытываешь любви к пережаренным пирожкам и теплому чаю.

– Не испытываю, – согласилась Саломея. Но заказ сделала. Для порядка. Да и толстая официантка глядела на них с нескрываемым раздражением.

Кафе было… бедным? Оно располагалось на первом этаже многоквартирного дома. Грязные витрины с полустертыми буквами. Линолеум на полу. Пластиковые столики. Пластиковые стулья. Пластиковые вазочки с пластиковыми же цветами. Запах горелого жира.

Пятна на скатертях.

Три гвоздички на столе.

– Цветы я заберу? – Саломея протянула было руку, но Далматов букет убрал.

– Я тебе другие куплю.

– А эти…

– Эти для разговора. Не стоит их нюхать. – Он решительно смахнул цветы на пол. – У девушек есть очаровательная привычка цветы нюхать, вне зависимости от того, насколько они жалкие…

– Опять твои штучки.

Почему-то раздражения это не вызвало, скорее уж облегчение: ничто в жизни не меняется. И Далматов вон прежним остался, несмотря на чудной наряд.

– Для Варвары готовил? Ей ведь не случайно твой профиль подсунули?

– Как вы познакомились?

– Я первой спросила!

Принесли чай в бумажных стаканчиках. И вправду теплый со странным химическим запахом. Далматов свой лишь понюхал.

– Рассказывай, – велел он. – Она ведь недавно на тебя вышла…

– Неделя уже…

Неделя. И странно даже, что когда-то Варвары не было. Она обжилась и прижилась, и старая квартира приняла ее.

– Появилась… просто явилась… сказала, что сестра, двоюродная… попросилась пожить.

– И ты пустила.

Прозвучало почти обвинением.

– Не следовало?

Фыркнул. И выражение лица явилось знакомое, надменно-снисходительное, которое с нынешним жалким нарядом Далматова вязалось плохо.

– Гнать надобно таких родственников…

– Вот когда у тебя объявятся, тогда и погонишь.

Скривился.

– Теперь твоя очередь. – Саломея откинулась на хлипком стульчике и руки на груди скрестила. – Рассказывай, чем тебе Варвара не угодила…

На мгновенье показалось, что Далматов просто встанет и уйдет, опять исчезнет… и теперь точно Саломея не станет ни звонками докучать, ни визитами. Но он лишь вздохнул и виски потер.

– Надо было сразу с тобой поговорить.

– Надо было, – легко согласилась она.

– Я надеялся провернуть это дело быстро, но вот… ты знаешь, что за твоей сестрицей череда трупов тянется?

– Что?

– Не знаешь, – с чувством огромного удовлетворения произнес он. – Так вот слушай…

Варвара Никитична Барсукова, а в девичестве – Потапова, обладала редкостной целеустремленностью. К сожалению, цель в своей жизни имела одну – выйти замуж.

Первой жертвой ее стал учитель физики, молодой, неопытный, а потому позволивший себе переступить грань. И пусть была Варвара уже в одиннадцатом классе, да по годам являлась особою совершеннолетней, пылкий роман их, а затем и последовавшее бракосочетание вызвали немалый скандал. Скандал закончился увольнением, которое и положило конец едва начавшейся семейной жизни. По официальной версии, супруг Варвары Никитичны не вынес общественного осуждения и в порыве раскаяния влез в петлю.

Варвара в это время находилась у родителей. Труп обнаружила соседка, заглянувшая не то за солью, не то за спичками, не то еще по какой надобности. Она и вызвала милицию.

Дело быстро закрыли.

Да и очевидно же, что самоубийство. И записка предсмертная имеется, и причин полно… матушка несчастного, конечно, пыталась обвинить во всем неугодную невестку, особенно когда выяснилось, что квартирка супруга отошла ей по завещанию, но все обвинения были признаны несостоятельными.

Вдовствовала Варвара недолго, хотя траур носила честно, однако спустя год вновь вышла замуж, на сей раз за предпринимателя средней руки. Он был старше Варвары на десяток лет и имел дурную привычку отмечать жизненные удачи, как и жизненные неудачи, обильными возлияниями.

Спустя месяца три после свадьбы Яков Никитич упился до белой горячки, в припадке которой свел счеты с жизнью. Правда, петле он предпочел прадедов револьвер. Это дело расследовали не в пример тщательней, однако же у вдовы вновь имелось алиби, на сей раз куда более надежное. Последнюю неделю она провела на курорте, в Турции, откуда и была вызвана на опознание…

По мужу она горевала года два, пока не закончились деньги, а затем опять вышла замуж.

– Что ты хочешь сказать… – Почему-то слушать Далматова было неприятно. И все, сказанное им, звучало так… так, будто он обвинял Варвару.

А она не виновата.

Саломея чувствовала, что не виновата, и верила, вернее, хотела верить. В конце концов, у нее ведь не так много родственников, чтобы ими разбрасываться. А в жизни случаются совпадения и похлеще.

– Я хочу сказать, – Далматов тоже откинулся на стульчике, очки он снял и теперь разминал пальцами переносицу, кривился, – что твоя сестрица работает по одной схеме. Свадьба. Труп. Завещание. Или думаешь, что с третьим мужем было иначе? Правда, с ним она целых полтора года прожила. Между прочим, из семьи увела. Успешный бизнесмен, владелец медицинского центра. Был.

Он сделал паузу.

Актер, чтоб его… и все-таки Саломея была рада встрече. Нет, она в жизни не признается, потому как не заслужил Далматов такого признания. Но рада…

Живой.

И в норме, насколько это понятие в принципе применимо к Далматову.

– У него ради разнообразия инфаркт приключился, а главное, что опять же нашей черной вдовушки в это время рядом не было. Отдыхала она на Сейшелах… нервы расшатанные лечила.

– Далматов, ты…

– Нет. – Он произнес это «нет» резко. – Ты хотела услышать? Слушай. Я понимаю, рыжая, что тебе это все неприятно, но лучше так, чем однажды я узнаю, что и с тобой инфаркт приключился. Или ты в ванну забралась да вены перерезала…

Он отвернулся.

Говорить о перерезанных венах не хотелось. Вообще вдруг говорить расхотелось. И тишина давила, да так, что еще немного и вовсе раздавила бы.

– Она их убивает. Я не знаю, каким образом. Пока не знаю, но выясню.

– Ее ведь не было…

– Рыжая, не обязательно находиться рядом, чтобы убить. Есть, к примеру, отсроченные яды или проклятья… ты ведь веришь в проклятья? Знаешь, кем был твой дед?

– Понятия не имею.

– Довольно известная в узких кругах личность. Конечно, при Советах колдунов не существовало, но вот узкие специалисты определенного… ты же слышала про зеркало Луи?

– Луи Арпо? – уточнила Саломея.

– Оно самое… тридцать восемь человек за триста лет… или кресло Басби… не мне тебе рассказывать, на что способны подобные вещи.

– И Варвара…

– Нет, сама она способностей лишена напрочь. Но вот от деда ей досталось что-то… – Далматов щелкнул пальцами. – Я понятия не имею, что именно, он не делал списков, как понимаешь. А дневник не уцелел, если он вообще был. Но девочка получила игрушку и использует ее.

Саломея молчала.

Да и что ей было сказать?

Она не верит… не верит… наверное. В конце концов, все могло быть совпадением… или Варвара не знает, что вещи способны причинять вред…

– Рыжая, – Далматов вздохнул, – послушай. Я понимаю, что она тебе родственница и у тебя приступ родственной любви… и вообще голова кружится от обретения этакой кузины, но давай ты мозг все-таки включишь. Как поведет себя нормальная девица, у которой один за другим умерли трое мужей?

– Наверное, огорчится…

– Огорчится. – Он фыркнул. – Ну ты… сказала… огорчится. Да половина поверит в проклятье и ринется замаливать несуществующие грехи, вторая половина такой дурью маяться не станет, но на всякий случай от нового замужества воздержится. И только единицы, самые циничные, будут искать нового супруга. Да не просто искать… кого она выбрала? Полагаю, самого состоятельного.

Он был прав.

Нет, ну что за скотина такая… сначала исчезает почти на год, а потом объявляется, чтобы в очередной раз влезть в жизнь Саломеи, да с ногами, да еще держится, будто одолжение делает…

– Если хочешь, можешь мне пощечину дать.

– Зачем?

Он пожал плечами:

– Авось легче станет.

– Не станет. – Саломея потерла виски. – У меня от тебя голова болит, Далматов…

– Даже врать не стану, что меня это огорчает. А знаешь почему? Потому что раз болит, значит, живая. И мне бы очень хотелось, чтобы ты и дальше живой оставалась.

– Ты поэтому исчез?

Не ответил.

Отвернулся к мутному окну, подернутому рябью дождя. Там, за окном, вновь дождь идет, топит остатки грязных городских снегов.

– Ты сказала, что она появилась всего неделю тому назад. Это как минимум странно. В городе она два месяца. Зачем лгать?

– Не знаю, – ответила Саломея. – Но спрошу.

– Не самая лучшая идея…

– А самая лучшая?

– Выставь ее из квартиры…

– А квартиру продай. – Саломея отвернулась от окна. – Далматов, ты же сам понимаешь, что это может быть что угодно, не обязательно кресло или зеркало… булавка в стене. Или бусина… или еще что-нибудь такое, что можно спрятать. Если она и вправду хочет убить меня, то…

Неприятно и думать о таком.

Варвара-болтушка.

Волосы-пружинки и ногти, отполированные до блеска, зеркальце, с которым она не расстается ни на миг. Глянцевые журналы. Розовые носочки с помпонами…

– С ней безопасней. – Саломея попробовала-таки чай, у которого оказался едкий привкус соломы. – Ты говорил, что она уезжала. Всякий раз уходила… и значит, для нее это тоже небезопасно. Поэтому пока мы вместе, мне ничего не угрожает.

Далматов определенно хотел что-то возразить.

– А ты… если хочешь что-то узнать, приходи в гости.

Саломея встала.

– И пожалуйста, постарайся без вот таких подарков. – Она указала на несчастные гвоздики. – Для начала просто поговорим. Быть может, все совсем не так, как ты представляешь.

– А если так?

– Тогда и будем решать… проблему.

Вот только Саломея сомневалась, получится ли.

С самого начала все шло… не так.

Далматов не мог бы точно сказать, что именно его настораживало. Городок? Он повидал таких городков на своем веку. Не большой и не маленький, выстроенный по единожды одобренному плану, с замызганным железнодорожным вокзалом, к которому вплотную примыкает автобусный.

Оба здания старые, нуждающиеся в ремонте.

Запах дыма, металла и пережаренных пирожков, которыми торгуют тут же… люди.

Суета.

И женщина в черном. Она выделяется из толпы, как ворон выделялся бы в голубиной стае. Она не держит таблички с фамилией, да и вовсе выглядит случайно оказавшейся здесь.

– Вы Илья Далматов. – Она заговорила первой, стоило Илье подойти. – В жизни вы выглядите иначе, чем на снимке.

– Хуже?

– Моложе.

По ней самой сложно было сказать, сколько ей лет.

Двадцать?

Сорок?

Шестьдесят?

Бледное осунувшееся лицо, и бледные же руки, сжимающие черную дерматиновую сумку. Старую. С трещинами и ободранными ручками. Ее пальцы и сейчас шевелятся, царапают, щиплют эту несчастную сумку, на ней вымещая ненависть.

– Идемте. – Она развернулась. – Здесь неподходящее место для беседы.

Тогда, помнится, у Далматова появилось преогромное желание убраться, но он подхватил саквояж и двинулся за женщиной. Она же шла, не оборачиваясь, нисколько не сомневаясь, что он подчинится.

И заговорила лишь в машине.

– Ольга.

– Знаю.

– Знаю, что вы знаете, – ее губы дрогнули, точно она собиралась улыбнуться, – но положено представляться.

– Илья.

Она сама вела машину, резко, по-мужски. И автомобиль этот, чересчур уж огромный, неповоротливый для местных узких улочек, тоже ей не подходил.

Илья смотрел на город.

Обыкновенный.

Серые дома, марево тумана, призраки труб, из которых сочится дым. Редкие огни. Потом город закончился. Дорога стала шире, но более неровной. Зашуршал под колесами щебень.

– Ее Олег помогал засыпать… еще когда только дом купили… перестраивать начали. Нам нравилось это место. – Голос Ольги звучал глухо, отстраненно. – До города рукой подать, а с другой стороны и лес рядом, и озеро… там озеро удивительной красоты. Мы бегали купаться, даже после Ильина дня… знаете, говорят, что после Ильи купаться нельзя. А мы вот не верили в приметы… дорога к поселку, правда, дрянной была. Ямы и колдобины. Колдобины и ямы. Но Олег с мужиками договорился. Выписали пару машин щебня, там люди не бедные. Не богатые, не подумайте, но и не бедные… сами с лопатами встали, засыпали… и теперь вот… Олега нет, а дорога осталась.

Ее дом выделялся среди иных ярко-красной крышей.

Она припарковала машину на лужайке и велела:

– Выходите.

Здесь пахло дымом, но не городским, а тем, особым, который рождают осенние костры. В нем мешается запах прелой листвы, и дерева, и еще раннего дождя, что накрапывал, заставляя поднимать воротник пальто.

Илья не спешил войти в дом.

Осматривался.

Коттедж в два этажа. Окна открыты настежь, и наверняка дом выстыл, но эта женщина не почувствует холода. Она мертва. Она дышит, ходит, разговаривает. У нее теплые руки и сердце бьется в ровном ритме, да только она все равно мертва и прекрасно знает об этом.

Далматову уже приходилось встречать подобных людей.

– Мы здесь жили… приезжали весной, а уезжали поздней осенью, и потом все равно возвращались на выходные. А город нам не нравился.

Она толкнула дверь.

Не запирает. Наверное, полагает, что брать у нее нечего. Нет, в доме полно вещей, вот только для Ольги они не представляют особой ценности.

– Тапочки сами себе найдите… или не находите, если нет особого желания переобуваться. Тут убирают дважды в неделю. Я наняла девочку… знаете, мне тяжело что-то делать самой. Говорят, депрессия… а я не ощущаю тоски. Мне просто ничего не хочется.

Она прошла на кухню.

Просторное помещение.

Деревянная мебель, несколько тяжеловесная, но эта тяжеловесность уютна. Здесь пахнет кофе, и Ольга включает аппарат, наверняка она больше почти ничего не ест. Хотя кофе – тоже не еда. Она и вкуса небось не ощущает. Пьет, чтобы пить, чтобы держаться на ногах.

– Мне вас порекомендовали, как специалиста по… по… – Она все же запнулась. – Нестандартным… случаям… вы не экстрасенс?

– Нет.

– Хорошо. Они лгут. Я обращалась ко многим… и к ведьмам тоже, чтобы прокляли эту маленькую тварь. Они проклинали, деньги брали, а она все равно жива оставалась. Но наверное, надо по порядку, да?

Далматов кивнул.

Кофе он сам себе сделал. И заглянув в холодильник, вытащил кусок сыра да батон.

– Я проголодался с дороги. Отвык, знаете ли, от поездов.

– Что? Ах да… извините… у нас маленький городок. И ваша машина привлекла бы внимание… хотя, может, и нет… но как знать? Я не хочу, чтобы она догадывалась. Я вообще хочу, чтобы она умерла…

– Я за подобные заказы не берусь.

– Вы неправильно меня поняли, – покачала головой Ольга. – Я не предлагаю вам ее убить. Я всего лишь говорю о том, что была бы рада, если бы эта тварь сдохла… быть может, тогда мне и лекарства не понадобятся. Как вы думаете?

Далматов пока думал о том, что не стоило соглашаться на этот заказ. Он и от прошлого отойти не успел, но… от работы до работы, чтобы не думать ни о чем, кроме работы.

– Мы с Олегом поженились еще в мединституте. Я была на третьем курсе, он – на пятом. Ни родных, ни близких. Комната в общаге… потом он работал, я доучивалась и тоже работала. Затем работали вместе. Много работали… очень много. Но тогда мы были счастливы. Верите?

– Верю.

Ей не нужна была его вера, но просто собеседник, который выслушает ее историю. Она пила черный кофе, траурный, как ее наряд, наверняка горький, поскольку ныне она не могла себе позволить слабость или сладость. Говорила.

– Он затеял Центр создать. Помещение нашел, людей, которые… деньги… пришлось одалживать и много. Работали на износ, но… получилось. Не сразу поняли, что получилось… а дальше – легче… то есть не легче, тоже хватало проблем, иного свойства, но мы справлялись и с ними. Появились деньги… и становилось их все больше и больше… если бы я знала, что…

Она закрыла лицо ладонями.

Скорбная фигура.

– Деньги как кровь… девочки-акулы чуют… я ведь кто? Старая жена, которая подвинется, а нет – и подвинуть можно. Они все почему-то уверены, что имеют право… строили глазки, вздыхали томно… говорили так, что становилось ясно – стоит Олегу пальцем пошевелить, мигом сделают все, что он попросит. Его это забавляло.

– А вас?

– Злилась, конечно. Нет, я не думала, что Олег мне изменит, он не из тех, которые меняют жен… я думала, что не из тех… мы дом вот строили. Он смеялся, что готовит плацдарм для отступления, что… наймет директора, чтобы Центром руководил, а сам будет просто жить. Мы будем просто жить. А то ведь все некогда и некогда… и тут вдруг говорит, что встретил женщину, которую полюбил. Ему очень жаль. Жаль!

Чашка с недопитым кофе полетела в стену, раскололась от удара пополам, выплеснула черную жижу.

– Он просил прощения… говорил, что ему жаль, что он не стал бы обижать меня, но эта женщина… у нее будет ребенок. Тварь! Лживая-лживая тварь.

Ольга вскочила. Она металась по кухне, хватаясь то за одно, то за другое, не способная успокоиться.

– Потом, конечно, у нее случился выкидыш… уже когда он на развод подал… смешно, да? Врач ведь… мог бы проверить… но нет, он только и говорил о том, как ей тяжело, что он должен быть рядом, что он несет за нее ответственность… а я… я ведь сильная, сама справлюсь.

– Вы справились.

– Что? – Она обернулась и застыла, словно впервые увидела Далматова.

– Справились. Вы здесь. Живете.

– Выживаю. – Кривая усмешка, которая ее старит. – Каждый день выживаю. Зачем, спрашивается? Я не стала его удерживать. Признаться, рассчитывала, что он поймет… одумается… вернется. Каждый вечер ждала. Я бы простила… я его сразу простила. Мужчинам ведь случается ошибаться, верно?

Далматов промолчал.

– Он не вернулся… свадьбу сыграли… красивую такую… я видела фотографии… а потом она заявилась ко мне. Представляете, наглость? Поговорить о делах…

Ольга судорожно выдохнула.

– Ей не нравилось, что я работаю в Центре… лепетала, что понимает мои чувства, то, как мне тяжело… что Олег – благородный человек, но не способен понять всех тонкостей души… а я сидела и думала, что она – лживая тварь, которая притворяется цветочком. Девочка-ромашка. Она хотела выжить меня из Центра, предлагала отступные, вроде бы как компенсацию. Сказала, что на дом не претендует, как будто у нее есть право претендовать на мой дом… я ее послала. А вечером позвонил Олег. Кричал. Он никогда прежде на меня голос не повышал. Тут же… не знаю, что она ему обо мне наговорила, но вышло так, будто я ее вышвырнула из дому… ударила… велел убираться из Центра, пригрозил, что вышвырнет меня из дома, как кошку шкодливую. Так и сказал… кошка шкодливая… и еще фригидной стервой обозвал.

На белых щеках Ольги вспыхнули алые пятна.

– Признаюсь, я пришла в бешенство. И подала в суд. Раздел имущества, если так… еще до развода мы обо всем договорились. Он забирает городскую квартиру, а мне – дом… и доля в бизнесе. Но тогда я поняла, что эта тварь заставит его позабыть обо всех договоренностях. Да и… хотелось справедливости. Суд я выиграла. Она забыла, что и у меня в этом городе имеются хорошие знакомства… судья… это ведь конфиденциально, наш с вами разговор?

– Да.

– Хорошо… судья ее знала. Эта тварь приходила… выступала свидетелем… рассказывала о том, какая ужасная я была жена. Как изводила Олега своими капризами, изменяла ему налево и направо… транжирила деньги… она так красиво говорила, что я сама почти поверила. Только вот судья… очень хорошая женщина… мы были знакомы… она приходила ко мне… я гастроэнтеролог, а у нее проблемы… не важно, главное, что… я знала, что у нее сын умер. Оказалось, из-за этой твари… она потом пришла ко мне. Рассказала, что… у него тоже невеста имелась, и свадьбу планировали. А потом вдруг заявил, что он любит эту девку и так, что жизни без нее не представляет. Мать пыталась образумить… поссорились только… и он потом с жизнью покончил… Олег – третий ее муж.

Ольга вновь села, сгорбилась.

– Я потом… после суда и того… разговора… пыталась с ним… знала, что бесполезно… он был зол. На меня зол! Будто я во всем виновата… сказал, что я ему жизнь испортила, что лучше бы он никогда меня не встречал… его Варечка – ангел земной, а я – дьяволица… я пытаюсь отобрать то, что мне не принадлежит. Он забыл, что моего труда было не меньше. Из-за нее… требовал отказаться… грозил апелляцией… а потом еще и она позвонила… такая ласковая, зефирная… велела подумать о том, что бывает со слишком упрямыми бывшими женами. Я ответила, что то же бывает и со слишком наглыми девками…

Вновь вздох.

– Вам это, наверное, кажется обыкновенными бабскими дрязгами… я и сама никогда не могла бы подумать, что дойду до такого, но… я осталась в Центре. Из принципа осталась. И каждый день ходила на работу, как на войну. Там и шла война. Одни жалели меня. Другие – Олега, которому я не даю покоя… преследую… нет ничего более жалкого, чем женщина, которая цепляется за мужчину. Но я не цеплялась за него. За нашу прошлую жизнь – да. За работу свою. За дело… я ведь на него годы положила… здоровье свое, нервы… Олег не выдержал первым. Точнее, не он, а она… наверное, все-таки испугалась, что уйдет. Заставила продать свою долю…

– Кому?

– Валентин Егорович – человек непричастный, – отмахнулась Ольга. – Он и в медицине понимает мало, зато хозяйственник отличный. Мы вполне сработались.

Помолчав, она добавила:

– С ним мне делить нечего. А он… он прекрасно понимал, что я чувствую… знаете, мне кажется, что только там я и живу. Остальное – это… как сон… прихожу в Центр и просыпаюсь. А потом домой и опять… но после продажи мне даже начало казаться, что все, быть может, наладится… как-то наладится. А потом Олег умер.

Ольга вновь замолчала, на сей раз пауза длилась долго.

– Вы ведь верите в то, что убить можно издали?

– Да, – спокойно ответил Далматов.

– Вскрытие делали… и на экспертизе я настояла… я ее оплатила… на все отравляющие вещества, которые только возможно… вы ведь понимаете, что, чтобы найти что-то, надо хотя бы приблизительно знать, что ищешь…

– Не нашли ничего?

Она покачала головой:

– Инфаркт. Классический случай, точно с учебника… но я знаю, что это она… убила она… но мне не верят… разве что Надюша… Надежда Сергеевна, у которой сын… она тоже не верила, что он мог с жизнью покончить… она показывала фотографии… симпатичный светлый мальчик. И улыбался. До последнего улыбался. Скажите, человек, который в петлю полезет, будет улыбаться?

– Возможно.

– Да… возможно, я понимаю, что… он ведь был нормален. И тоже… у Надюши знакомства, связи… расследовали это дело подробно, но… самоубийство. Только она все равно не верит. А потом второй был… и Олег – третьим… такие вот совпадения. Надежда сказала, что надо шамана искать… вы ведь не шаман.

– Нет.

– И не экстрасенс. Я помню. Вы… просто…

– Занимаюсь… необычными случаями. Вроде вашего.

– Да, мне говорили… и вы полагаете, что… я думаю, их отравили. Ведь есть же яды…

– Есть, – подтвердил Далматов. – Вы себе не представляете, сколько всяких ядов есть…

– И те, которые нельзя обнаружить?

– Почему… можно, но надо знать, что ищешь… да и помимо ядов имеются способы…

– Проклятье. Мне говорили о проклятье. Но я не верю.

– В проклятье?

– Да. – Она села прямо. И руки сложила на коленях, и подбородок задрала, точно самим этим неверием бросая вызов ему, Далматову. – Это как-то… не знаю. Я рациональный человек. Не пытайтесь меня переубедить…

– Не буду.

– Хорошо. – Илье показалось, что произнесла она это с нескрываемым облегчением. И вправду боялась, что Далматов станет ее переубеждать? Будто ему заняться больше нечем. – Но… если по порядку. Где-то за месяц до… смерти мне позвонил Олег. Попросил о встрече. Я… я не сразу согласилась. Была обижена и… и не думала, что от этой встречи будет толк. Знаете, такое вот… вроде бы и перегорело уже, заживать начало, а тут опять… по старой ране да солью. Но он просил. И голос был такой вот… уставший донельзя.

Ольга вновь встала.

– Кофе будете? Я только его и могу… хоть как-то держит. Наверное, надо обратиться к специалисту, пусть выпишет таблетки… это такое искушение, словами не передать. Выпить таблетку и стать счастливым.

– Давайте я вам лучше чаю заварю. – Далматов взялся за саквояж. – Счастья не обещаю, но поспите нормально. Вы ведь давно нормально не спали?

Она не стала возражать.

– Человек, долгое время лишенный сна, теряет и способность мыслить здраво. Не говоря уже об адекватной оценке реальности. Вы как врач должны понимать это.

– Я гастроэнтеролог.

– Думаете, гастроэнтерологи устроены иначе, чем обыкновенные люди?

Не ответила. Она молча следила за его манипуляциями, и Далматов не мог отрешиться от ощущения, что эта женщина просто-напросто его не видит.

– Значит, вы все-таки согласились на встречу?

Он смешивал травы в фарфоровом заварочном чайнике.

Чабрец. И мята. Мята резкая, хорошо маскирует неприятные запахи… а ромашка перебьет горечь.

– Согласилась… я никогда не умела ему отказать. Он… пришел… знаете, я почему-то ждала, что он будет просить прощения. Или попросится… наверное, все бывшие жены втайне мечтают, что муж раскается и вернется… но он… он выглядел неплохо. Моложавый… молодящийся… некоторые молодящиеся мужчины смотрятся жалко, но не Олег. Я себя рядом с ним ощутила старой.

Чайник закипел.

И не дело это – травы кипятком заливать, да только возиться по правилам нет ни желания, ни времени. Сойдет и так, главное, добавку правильно рассчитать.

– Он сказал, что хорошо выгляжу… вежливая ложь. А потом… потом, что сходит с ума.

Заломленные руки.

И взгляд растерянный.

– Держите. – Далматов протянул чашку. Три капли прозрачного раствора, горького с неприятным запахом, но она не почувствует. – Погодите. Чай горячий.

– Да, конечно…

– Что именно он вам сказал?

– Ему… ему казалось, что в доме есть призрак… он видел его…

– Какой призрак?

Ольга покачала головой.

– Он… он слышал голос, сказал, что явно женский… и звуки… будто бы шаги, вздохи… он решил, что это галлюцинации… у него отец покончил с жизнью. Пил много, допился до горячки. И Олег очень боялся, что тоже… алкоголизм по наследству не передается, но… некоторые страхи иррациональны.

– А вы?

– Я? – Она понюхала пар и скривилась: – Что вы туда добавили?

– Какая разница, главное, что вы выспитесь.

Ольга кивнула: кажется, ей и вправду было все равно. И добавь Далматов яду, она выпьет его, не поморщившись. И быть может, даже будет счастлива, что умерла.

– Я… разозлилась? Обиделась? Не знаю… все сразу, наверное. Получилось ведь… он бросил меня ради этой твари… он оскорблял, угрожал… и на суде было много всякого, о чем и вспоминать не хочется… а теперь вот… ему нужен был кто-то, с кем он мог бы поделиться страхами.

– И он вспомнил о вас.

– Именно. Ему почему-то казалось, что я выслушаю, как раньше… придумаю что-нибудь, чтобы эти страхи развеять. Мы выпьем чаю… или кофе, поговорим, как цивилизованные люди… посмеемся. А у меня точно горло перехватило. Я только и думала, что он поговорит со мной, успокоится и пойдет к ней… ее он волновать не хотел.

Хриплый смешок, судорожный.

– И я ему сказала, что… что если что-то мерещится, то ему надо к другому врачу обратиться. К психиатру… зло сказала, а он удивился. Как это так… я ведь всегда была рядом, слушала, помогала… да, он ушел к другой женщине, но это не повод отказывать ему в такой малости… мы не разругались. Я поняла, что просто не выдержу еще одной ссоры. Встала и ушла. А он… он остался.

Она попробовала чай и пожаловалась:

– Горький.

– Это ведь не все?

Ольга покачала головой:

– За два дня до смерти Олег позвонил. Голос у него был такой… странный… он просил прощения. За все. Сказал, что был не прав, что… что он меня все еще любит, но вернуться не имеет права… он все повторял, что призрак придет за ним… а я… я ведь ждала, чтобы он сказал… про ошибку, и про то, что любит… а тут услышала и… и ничего не ответила. Надо было сказать… он ведь не дома умер.

– А где?

– В гостинице. У нас есть неплохая гостиница. Олег снял номер. Как она уехала, так и снял, не мог находиться дома… это он мне по телефону… если бы я приехала… если бы переступила через свою гордость.

– Чай пейте.

Далматов мог бы сказать, что вряд ли многое изменилось бы, разве что мертвецов было бы двое. Она послушно отхлебнула из чашки.

– Я… я вдруг поверила, что он вернется… многие ведь возвращаются… это только иллюзия, будто любовница лучше… на самом деле старая жена знает твои привычки, а ты – ее… и вообще вы, двое, сжились, притерлись друг к другу, понимаете без слов.

Она повернула чашку рисунком к себе.

– Олег привез. С конференции… Брюссель… я хотела поехать, но с ангиной свалилась. Он же привез, нашел в одном магазинчике и вот… решил, что мне будет приятно. Он всегда привозил маленькие сувениры, даже когда в соседний городок отправлялся. Говорил, что печаль расставания надо стирать радостью новой встречи. Ему помощь нужна была… по-настоящему нужна… а я… во мне вдруг гордость взыграла… почему это я должна прощать сразу? Я ведь собственную жизнь почти выстроила наново… и теперь опять. Я ответила ему, что… что он сам во всем виноват. Хотелось, чтобы перезвонил, перезванивал раз за разом, умолял… не чтобы его унизить, а… а простить нелегко… и я уже простила, но признаться в этом самой себе? Увольте…

Ольга вздохнула:

– Сколько раз я себя кляла, что не бросила все, не сорвалась к нему… не забрала из той гостиницы… дома ему стало бы легче. Да и «Скорую» вызвала бы… или… ведь я все-таки врач, знаю, что такое предынфарктное состояние. Я бы сумела… предотвратила…

– Вряд ли, – спокойно ответил Далматов, и она вздрогнула, едва не выпустила чашку из рук.

– Я бы…

– Вы бы ничего не сделали. – Он поднялся. – Если вещь хочет убить, она убьет.

– Вы это… серьезно?

– Вполне. Я понимаю, что ваше рациональное мышление не позволяет верить в…

– Чертовщину?

– Именно. В чертовщину, но мой жизненный опыт говорит мне, что некоторые вещи обладают весьма скверным характером. В лучшем случае они приносят хозяевам мелкие неприятности, в худшем… в одном симпатичном английском трактире имеется кресло, которое, если верить хозяевам, принадлежало Томасу Басби. Его повесили в начале восемнадцатого века. Но перед казнью он успел проклясть кресло.

– Все, кто присядет, умрут? – поинтересовалась Ольга с кривоватой улыбкой.

– Именно. 1967 год. Двое молодых летчиков решили доказать всем, что в проклятье не верят. В тот же день разбились.

– На самолете?

– На машине. Не справились с управлением и слетели с трассы, но это не столь важно. Тот же год. И бравый сержант скоропостижно скончался через три дня после знакомства с креслом…

– Совпадение.

Далматову нравилось, с каким упорством люди отрицали очевидное. Им всем так хотелось верить в рациональность своего мира, что это заставляло их вновь и вновь выдумывать объяснения тому, что в объяснениях не нуждается.

– Год 1973‑й и строитель, сорвавшийся с лесов спустя час после посещения трактира. К этому времени кресло уже убрали из общего зала… год 1984‑й, уборщица, случайно присевшая… рак мозга. Тогда же – рабочий и провалившаяся крыша… чуть позже – разносчик пиццы, которого сбил грузовик. Девушка, разорванная стаей бродячих псов…

– Прекратите!

– Как скажете… за этим креслом тянется череда смертей. Сейчас оно в музее, закреплено в полутора метрах над полом, во избежание, так сказать, прецедентов. Всегда находятся те, кто готов доказать, насколько они не верят во всякую, как вы изволили выразиться, чертовщину.

А ведь глаза ее ожили.

И теперь Ольга следила за Далматовым, подмечая каждый его жест.

– Есть зеркало, которое убивает… но в отличие от кресла, поймать его нелегко. В последний раз оно исчезло из хранилища улик французской полиции. Есть проклятые картины… и куклы… вещи, история которых задокументирована.

– И вы думаете…

– Два самоубийства и инфаркт – не то совпадение, в которое я готов поверить. – Далматов забрал чашку. – Идемте. Вам надо поспать.

– А вы…

– Наведаюсь в гостиницу… а еще не могли бы вы дать номер Надежды. Той, которая судья…

Ольга подчинилась.

Она чувствовала, что засыпает, что держится лишь чудом, и мечтала об одном, чтобы этот странный гость, который вел себя в ее доме по-хозяйски, отстал.

Пусть едет в гостиницу.

И к Надежде.

А Ольга так давно не спала…

Далматов проводил ее наверх, помог лечь и туфли стянул.

– Завтра, – пообещал он. – Мы поговорим обо всем завтра…

Ольга кивнула и закрыла глаза.

Гостиниц в Вилуничах было всего три, и если первые две ютились на окраинах и являли собой весьма печальное зрелище, то «Родион» располагался в центре города. Окна его выходили на площадь, ныне серую, запыленную. Шел дождь, и памятник Ленину мок, и сам вождь выглядел печальным, простуженным.

Портье скучала.

Листала глянцевый журнал, косилась на телевизор – на экране мелькали яркие пятна рекламы. Позевывала. И Далматову обрадовалась, впрочем, радость продлилась недолго. Узнав, о чем речь идет, портье поскучнела: все же труп в номере хоть и был новостью, но отнюдь не той, о которой следовало распространяться.

– Не велено, – буркнула она, вновь склонилась над журналом.

– А если так? – Далматов положил на стойку пятитысячную банкноту.

– Не здесь. – Она покосилась на часы. – Кафе напротив. Через час. Смену сдам и…

– И номер осмотреть…

Ключи она сняла.

– Три тысячи в кассу, оформлю на проживание.

Деньги Далматов выложил без возражений. В конце концов, заказчица возместит.

Номер был… обыкновенным гостиничным номером. Далматов закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ускользающем ощущении… иного?

Пожалуй, что так.

Иное.

Холод. Не тот, который от окна, окно пластиковое, закупорено намертво, с такого не сквозит, но холодок есть поземкой по полу. И мурашки по спине, и желание убраться немедленно… но Далматов не собирается уходить.

Он, конечно, не особо чувствителен и даже в чем-то толстокож, но фонит здесь знатно.

Откуда?

Отовсюду.

И ниоткуда конкретно.

Значит, что бы это ни было, его убрали. Конечно, кто оставит столь ценную вещь без присмотра… и одно не понятно: как она сама не боится?

Или знает условие.

Далматов открыл глаза. Он стоял у окна. Пятый этаж всего… пяти этажей хватит. Всего-то надо, что забраться на подоконник и шагнуть вниз. Все проблемы исчезнут разом. И это ведь чудесно, не так ли?

– Не так, – ответил Далматов и сделал шаг назад.

На всякий случай.

Условие всегда существует. Девчонка определенно знает… пользуется…

Он кинул взгляд на часы, с неудовольствием отметив, что прошел почти час, а он, Далматов, и не заметил. Бывает.

Но уходить надо.

Портье ждала в кафе, сидела, ерзала, явно нервничала.

– Как вам номер? – поинтересовалась она первым делом.

– Пригласите священника. – Далматов сел. Ему было холодно, и мысли в голове вертелись дурные. О сумке. О том, что из окна шагнуть – это болезненно да и ненадежно. То ли дело яд. Пара капель в сок и вечный сон, спокойный, счастливый даже. – Иначе будут проблемы.

– Девочки убирать не хотят, – пожаловалась женщина. Без панциря формы она выглядела старше.

За сорок. Худощава. Нервозна. Из тех, которые вечно обо всем переживают, даже о том, что совершенно их не касается.

– Говорят, что им неспокойно… будто следит кто… смотрит… и шорохи… у нас мышей нет, а тут шорохи… я и сама теперь… я не верю во всякое такое…

– Позовите священника, – повторил Далматов. – Только нормального… настоящего священника, если понимаете, о чем я.

Она кивнула.

Понимает.

Эта – не из рационалистов, она готова верить и в призраков, и в мстительных душ.

– Вы… вы случайно не…

– Не священник. – Далматов хмыкнул: странно, обычно люди чувствуют, что Далматов и святость – понятия несовместимые. – Но меня пригласили разобраться.

– Жена?

– Жена. Приходила?

– Меня Настей звать, – представилась портье. – И вы бы поели, а то бледный совсем… у меня дочь-диабетик, но такая бестолковая, совсем не следит, что ест… а ведь это опасно. И как пропустит завтрак, то потом плохо… прям как вам. Поешьте. Здесь очень хорошо готовят.

Совет стоил того, чтобы им воспользоваться.

Не то чтобы Далматов был голоден, скорее должен был бы быть, но в последнее время некоторые ощущения, обыкновенные по сути своей для каждого человека, притупились. И голода он не испытывал, как почти не испытывал и жажды.

Не чувствовал холода или жары.

Вряд ли это было нормально, но Далматов вновь кривил душой, позволяя себе не обращать внимания на этакие неудобства. Да и неудобства ли?

Он заказал комплексный обед, как и Настя, которая с преувеличенным вниманием разглядывала тарелку с борщом. Тот был наваристым и пах аппетитно, но – очередная несуразность – вкуса его Далматов не ощутил.

– Я сразу поняла, что от него проблемы будут. Знаете, я двадцать лет в гостиничном бизнесе. Сначала горничной была, а теперь вот… у нас в городе работы немного, а хозяин платит хорошо. И премии, и от постояльцев порой перепадает. Гостиница-то дорогая… и люди в ней останавливаются… всякие люди останавливаются. На иного бывает взглянешь и сразу понятно – жди проблем… или напьется, скандалить будет, или девок гулящих наведет… а потом будешь чистить ковер от блевотины… есть такие, которые дозу примут… а этот вроде тихий.

– Олег? – Далматов водил по красной поверхности борща ложкой, размазывая сметану.

– Олег… паспорт дал… а я по регистрации вижу, что местный он. И живет недалеко. Зачем местному гостиница? Разве что налево пойти. Это тоже, конечно… мы теперь не обязаны спрашивать о регистрации брака, но кому скандалы нужны? Прибежит жена или теща, начнут отношения выяснять, волосы драть… полиция… я бы отказала такому. Но гостиница полупустая стоит, и хозяин о сокращении поговаривает… один человек, конечно, ничего не решит…

Она тяжко вздохнула.

– Я ему предложила люкс, он согласился… у него такой вид был, словно… не знаю, болезненный, что ли? Я еще спросила, не нужен ли врач, а он засмеялся так, ненормально так засмеялся, и ответил, что врач ему не поможет.

Борщ вдруг обрел вкус, резкий, если не сказать, неприятно резкий и Далматов с трудом удержался, чтобы не выплюнуть то, что не успел проглотить.

– Он к себе в номер ушел, заперся… знаете, а ведь он без вещей… то есть паспорт был… и еще сумочка маленькая, такая, мужская… ключи в ней… помню, он пытался бумажник достать, а тот за что-то зацепился. Он дергал, дергал, а потом сумочку эту просто перевернул над стойкой, и все вывалилось.

– Что именно? – Далматов подался вперед.

Настя нахмурилась.

– Бумажник. – Она перечисляла, загибая пальцы. – Ключи… целая связка… и еще таблетки… не помню какие… и визитница, но пустая… я удивилась, зачем визитница, если она пустая…

Бумажник?

Или визитница, которая пустая… нет, ненадежно, да и деньги – не та вещь, которую легко проклясть, слишком обезличены.

Ключи?

– Брелоки были?

– Были, – кивнула Настя. – Три целых, один от машины, такой, знаете ли, со знаком «Вольво»… второй – открывалка для пива… и еще один, забавный такой паучок…

– Паучок?

Она кивнула.

– А можно подробней?

– Просто паучок… я еще подумала, что он очень женский.

– Почему?

– Ну… с камушками, как брошка… дочь вечно журналы приносит всякие, «Космо»… «Вог»… и другие… там рекламы много и всякие ювелирные штучки… мне показывает… думает, я не понимаю, на что намекает… понимаю прекрасно, да только откуда у меня на такое деньги? Эти штучки пусть и не золото, но стоят… этот мир с ума сошел.

Рыбная котлета и пюре.

Пюре водянистое, расползается по тарелке, и Далматов получает своеобразное удовольствие, размазывая его тонким слоем. Есть совершенно не хочется, более того, сама мысль о еде вызывает тошноту.

– А паучок… он не сказать, чтобы маленький… такой вот… аккуратненький. Черный и с камушками черными, только глаза желтые…

Любопытно.

– И что было дальше?

– Ничего… я его к номеру проводила. Ключи выдала, порядок объяснила. Он слушал вполуха, а потом спросил, не знаю ли я, до которого часа церковь работает. Я сказала, что не знаю… ушла. Знаете, сейчас думаю и понимаю, мне было неприятно с ним рядом быть… вот нормальный же человек… не пьяница… и не хам, наоборот, очень вежливый… а я стояла и просто хотелось бросить все и сбежать. И сбежала… ушла к себе.

– А он?

– В номере остался, не выходил больше. И сменщица моя сказала, что видела его, спускался, чтобы поесть. Ей показалось, что он пьет, ну да это не наше дело совсем, пока в номере порядок. А горничная говорила, что порядок полный… кровать и та не расстелена. В кресле он спал, что ли?

Или вовсе не спал.

Если чувствовал близость смерти. Боялся? Наверняка. Потому и спрашивал про церковь. Успел ли побывать? Если и успел, то его это не спасло.

Паучок…

– А потом я уже на смену опять заступила… и горничная его нашла. Пришла номер убирать, а он лежит. Ох, хозяин ругался… а мы что? Я ж не доктор, чтобы определить, кого там инфаркт разобьет. У меня вон у самой брат, тридцать только исполнилось, пошел с друзьями на рыбалку, а оттуда и сообщили…

Она сгорбилась.

И сразу сделалась старше.

– Вы… вы не подумайте, я ведь… я ведь понимаю, что не должна о таком рассказывать, только… у меня дочка-подросток. Ей хочется… жить хочется, чтобы не хуже, чем у одноклассниц… вы ведь в газете своей не напишете про меня?

– Не напишу, – искренне ответил Далматов. – Я не из газеты. Детектив. Частный.

– От жены… которая вторая.

– А первую видели?

Настя скривилась.

– Финтифлюшка… заявилась вся такая… начала требовать, чтобы я ее в номер провела. Я провела… она там все на карачках ползала, искала что-то, а потом орать стала, что у нас в гостинице ворье одно работает… что она пожалуется хозяину и нас всех уволят…

– Что искала?

– Ключи, – ответила Настя и взгляд отвела. – Я не брала их… мне Галка принесла… горничная наша… они лежали под кроватью… мужик их выронил, наверное… я и оставила на хранение…

…а если бы за ключами не явились, взяла бы брелок.

Черный паучок с желтыми глазами. Вот почему она его так хорошо рассмотрела, небось уже примерилась, посчитала своим.

– Если бы она нормально объяснила, что ей нужно, я бы отдала.

В голосе Насти звучала обида.

– А она давай кричать… сама вся такая… слов не хватает. Глянцевая… нет, потом когда уже разобрались, то денег кинула… как собаке кость… и усвистала… сразу видно было, что по мужу она горюет.

Настя фыркнула:

– Потом уже и вторая заявилась… Ольга… она-то и рассказала… бедная женщина… Мужчинам не понять, каково это… живешь, годы жизни положишь и радуешься, что вот оно как получается хорошо… а потом вдруг раз и все, и нет до тебя никакого дела… мои-то подруги многие вот так… мужику что? Ускакал к какой-нибудь там… грудастенькой и молоденькой, и чувствует себя орел орлом, а женщина остается. Стареем мы рано… и потом уже не живем – доживаем… а вокруг еще твердят, что сами виноваты. Несправедливо это…

Ольгу она пожалела искренне.

И небось рассказала ей и про номер, и про ключи… про паука? Нет, если Ольга задала бы вопрос прямо, то Настя не стала бы обманывать. Но вряд ли Ольга интересовалась пропавшими ключами… да и легко объяснить, скажем, было в связке что-то и вправду важное, к примеру, ключ от сейфа…

Нельзя зацикливаться на одной версии.

– Спасибо. – Далматов оставил нетронутую котлету и размазанное по тарелке пюре. – Вы мне очень помогли…

Настя кивнула.

Она так и осталась в кафе, сидела, уставившись на скатерть. Думала о тяжелой женской судьбе…

Надежда оказалась иной.

Горе ее иссушило, состарило, сделало некрасивой, хотя и в молодости эта женщина с крупными тяжелыми чертами лица вряд ли была красавицей.

– Не понимаю, чего вы хотите? – хрипловатый прокуренный голос.

Запах табака, насквозь пропитавший и одежду, и волосы, и саму ее.

– Хочу выяснить, что произошло…

– Выясняли…

Она встретилась с Далматовым, сделав ему одолжение, об этом читалось в каждом ее жесте, в каждом взгляде. Вот только он умел читать за взглядами и жестами.

– И вы верите, что ваш сын покончил с собой?

– В самоубийство поверить проще, чем в роковое проклятье…

– Вам о проклятье Ольга сказала?

– Одна из версий. Ей нелегко смириться… она и вправду любила мужа. – Надежда курила, прикуривая сигарету от сигареты, и дым глотала, пытаясь им напиться.

– Хорошо… а если не проклятье, но, скажем, яд? Редкий яд… к примеру, хроническое отравление ртутью вызывает у человека резкие смены настроения. Приступы ярости. Страха. Боязнь света… это в качестве примера, ведь ртуть легко обнаружить. Существуют куда более… экзотичные вещества. Как правило, органического происхождения… животные яды или растительные, быстрые и медленные… способные затуманить разум… или разум подчинить. Вообще разума лишить…

– Ее ведь не было…

– Не было, – согласился Далматов. – Это и удивляет. Три смерти, и все три раза у вашей бывшей невестки алиби. Но яд не обязательно убивает немедленно. Дни, недели, порой и месяцы требуются, чтобы человек погиб, а смерть его выглядела естественной.

– То есть эта девка месяцами могла опаивать моего сына?

– Опаивать? Не обязательно. Да, как правило, отравляющее вещество принимают перорально, но… есть яды, которые вдыхают. Кстати, не так их и мало, есть те, которые проникают сквозь кожу… вы себе не представляете, какое количество ядов существует. Да, если бы вашего сына отравили мышьяком, вы бы обнаружили это, но что-нибудь более экзотическое… редкое…

Надежда сигарету не затушила, размазала по дну пепельницы.

Отвернулась.

И заговорила не сразу:

– Он был хорошим мальчиком. Послушным. Не думайте, что я подавляла его волю или… в отца пошел. Спокойный… даже порой слишком спокойный… я вскипаю быстро, но и остываю тоже быстро… а он… я была знакома с его невестой. Милая девочка… мы бы поладили. Я не собиралась вмешиваться в их жизнь. Меня и собственная вполне устраивала… а тут он говорит, что свадьбы не будет… то есть будет, но с другой. Понял, что Настеньку он не любит, зато любит Варвару, привел знакомиться. Я сразу поняла, что она – тварь… жаль, не поняла, насколько тварь… я пыталась его образумить. Умоляла погодить, мало ли, вдруг через месяц-другой он осознает, что и здесь совершил ошибку, что Варвару тоже не любит…

– Не согласился?

– Нет. Упрямый… в отца. Я пыталась поговорить с ней. Видела ведь, что не любит.

Пепел падает на черные брюки, но Надежда не замечает, она вообще мало что замечает вокруг, и свидетельством того – вазоны с засохшими фиалками. Их давно пора было бы убрать, но они стоят на подоконнике…

Иногда, быть может, Надежда поливает цветы.

Пыль с подоконника протирает по старой привычке убираться по субботам.

– Она не согласилась?

– Посмеялась надо мной. Сказала, что ничего-то я не могу сделать… я отправилась к ее родителям… странные люди. Не захотели даже разговаривать… только женщина все лепетала, будто бы Варвара – хорошая девочка… и на похороны не пришли. Она вот явилась, в черное вырядилась… стоит у могилы, к глазам платочек прикладывает, а сама на людей смотрит… высматривает… у нашей семьи было много знакомых… среди них она нового супруга и нашла… я Якова предупреждала, что с девчонкой не все гладко. Но он и слушать не захотел. Это как… безумие? Безумие, которое заразней гриппа.

Она рассмеялась от такого предположения и привычно мазнула ладонью по сухим глазам.

– Разучилась плакать. Сначала все поверить не могла, что его нет… кажется, вот позвонит… он звонил каждый день… пока не поссорились… его девка хотела, чтобы я переехала в Андрюшину квартиру, а сама… я ведь старая уже, мне много не надо…

– А ваш муж…

– Умер. К счастью, умер за год до этой истории. Сердце прихватило. Мы всегда знали, что у него сердце слабое, берегли, как умели… он долго прожил и был счастлив. Мне хотелось бы верить, что был… легче вот как-то. Я тоже скоро умру.

Она произнесла это со спокойной уверенностью человека, который точно знает, что говорит.

– А ваш приятель…

– Он попивал, это правда. – Надежда вытащила новую сигарету. – Знаю, что дурная привычка… бросаю… пытаюсь бросить, но вот как-то оно…

– Не выходит?

– Не выходит. Или плохо пытаюсь… или вот все равно… меня пугать нечем. Но Яков… веселый был… мы с ним учились вместе… но он в бизнес ушел. Что-то даже получалось… женат был дважды… а эта тварь – третья. Он, верно, решил, что если разлюбит, то разведется, но она не отпустила… в одном просчиталась.

Губы Надежды тронула мстительная улыбка.

– Яков завещание составил, давно, еще когда с Маринкой жил, это первая его. Она помогала бизнес подымать, и Яков был благодарен… да и парень у них с Маринкой родился. Яков его любил, хотя отец из него был аховый… но завещание составил… вот и осталась Варечка ни с чем… не знала она… попыталась опротестовать…

– Вы судья.

– Не я разбирала это дело.

– Ваш знакомый…

– Знакомый, знакомая… приятель… услуга за услугу… нет, не подумайте, все было по закону. Здесь у меня принципиальная позиция. Но многие законы оставляют свободу для маневра. Девица, конечно, грозилась апелляцией… только грозилась… снова замуж вышла… и потом я Оленьку встретила. Совсем еще девочка… знаете, иногда у меня появлялась мысль найти кого-нибудь… не для мести, нет. Чтобы остановить Варвару… не знаю, как она это делает… проклятье, в которое Оленька верит… яд, как вы говорите… излучение… или еще что-то, но она убивает. А раз так, то следует убить ее. Правда, это будет совсем не по закону, зато вполне по справедливости.

Надежда замолчала.

– Скажите, а она делала вашему сыну подарки?

– Подарки? Да… наверное… туалетная вода… очень мерзкий сладкий запах. Он прежде другой пользовался, и я спросила, что изменилось. Оказалось, Варенька подарила… запах ему самому не нравился, но как можно было Вареньку обидеть?

– А кроме?

Надежда раздраженно сбила пепел.

– Не знаю! Мы… мы ведь в ссоре были… у меня характер. У Андрюши… а еще она нажаловалась, что я приходила… он перестал звонить… хотя… незадолго до смерти. Дня за три он позвонил. Говорил… я подумала, что он пьян… нет, он выпивал, конечно… молодой парень… на праздники или так мог себе пива позволить, но чтобы до невменяемого состояния… твердил, что она за ним следит. Я спросила, кто она… он ответил, что я дура и ничего не понимаю… трубку швырнул… обиделась, честно говоря… слишком сильно обиделась. А ему нужна была помощь… если бы поехала… если бы увидела его… поняла… быть может, обратились бы к врачу… в клинику… а он в петлю полез. И теперь мне придется доживать, зная, что я не спасла собственного сына.

– Если все так, как я думаю, вы бы его и не спасли.

– Успокаиваете?

– Говорю правду. Галлюцинации или бред – это уже повреждения мозга, и в случае ядов, зачастую необратимые.

– Что ж, буду себя успокаивать этим.

Далматов не поверил. Она не из тех женщин, которые будут себя успокаивать. Напротив, она уже и дело рассмотрела, и признала себя виновной, и приговор вынесла.

Судья.

– Давайте вернемся к вопросу о подарках. Что-то такое, что он носил бы с собой постоянно или почти постоянно… небольшое…

Она покачала головой.

Что ж… придется иначе. И Далматов, помахав рукой – запах сигаретного дыма был иссушающе едким, – спросил:

– А вы не видели паука?

– Паука?

– Брелок. Или подвеску. Булавку для галстука… запонку… что-нибудь в виде черного паука.

Надежда открыла было рот, но нахмурилась.

– А вы знаете, видела… в последний раз, когда они пришли в гости. Андрюша все хотел, чтобы мы нашли общий язык… я же… у меня от одного вида этой стервочки рыжей колики начинались. Хоть и говорила себе, что надо смириться. Ради сына. Если не дружить… я не настолько наивна, чтобы думать, что смогу переступить через себя, то хотя бы без откровенной вражды. Вежливые визиты. Открытки ко дню рождения или новогодним праздникам… и всякий раз настраивалась, но получалось… вспыхивала, говорила гадости… вообще-то я очень и очень сдержанный человек. Профессия обязывает. Кому нужны истеричные судьи.

Новая сигарета.

На бледных губах почти не осталось помады, а вот румянец пылает ярко.

– Но она… она на меня странно действовала… в тот вечер она сказала что-то про квартиру… глупость какую-то, вроде того, что мне одной в четырех комнатах должно быть тоскливо, снова на переезд намекала. Мы Андрюше квартиру справили, но там одна комната всего. Как раз для склочной старухи… и понеслось… но паук… он вытащил связку ключей, огромную такую… я еще удивилась, зачем ему столько ключей? А он взялся объяснять. Два от квартиры. Верхний и нижний замки. Один – от машины… еще два от моей квартиры… от учительской… от кабинета физики… от лаборатории…

Она старательно перечисляла ключи, опасаясь упустить хоть что-то.

– И паук был. Черный. Отвратительный такой… на живого похож. Андрюша рассмеялся, сказал, что я пугливая, а это просто-напросто брелок… ему Варечка подарила… семейная реликвия.

А вот это уже интересно.

– Вы… вы думаете, из-за него?

– После смерти сына вы разбирали его вещи?

Надежда покачала головой.

– Она… привезла мне сумки… сказала, что продает квартиру… я была… знаете, сейчас я бы смогла противостоять… выставить ее прочь с ее смешными претензиями… судиться, я бы выиграла суд… да и квартиру купила Андрюше я до свадьбы… но мне тогда было не до квартиры. Я долго не решалась к сумкам притронуться. Там ведь его вещи… одежда… белье… книги какие-то… ничего ценного, если вы хотите об этом спросить. Она оставила себе все. Мебель. Технику… даже машину… мне было все равно. Я ведь сына потеряла…

Она вытащила очередную сигарету.

– Оленьке пока плохо… потом… боль не уходит совсем, но станет немного легче. Со временем. А вы… если у вас получится доказать, что она убийца…

Доказать – это вряд ли. Далматов никогда не обременял себя доказательствами, да и с законом не особо ладил. Но эта женщина верит в закон и справедливость.

Пускай.

То ее личное дело.

В городке у него оставался еще один адрес. Время было поздним, не слишком подходящим для визитов, но Далматову было глубоко плевать на приличия. Дверь открыла женщина в стеганом халате.

– Доброго вечера. – Далматов сунул ей под нос удостоверение сотрудника полиции.

Удостоверение было хорошим, почти как настоящим.

– Мне надо побеседовать с вами о Варваре…

Женщина тихо охнула и руки к груди прижала… а мужчина, выглянувший на шум, лишь головой покачал. Он был лыс, стар и печален.

– С Варварой что-то случилось?

– Пока нет. – Далматов вошел.

Тесная прихожая. Запах кислой капусты и жареной рыбы. Старые обои. Новый шкаф-купе, который съел половину пространства. В зеркальных его дверях отражались и хозяева, и сам Далматов, непривычно взъерошенный, мятый какой-то.

– Варечка – хорошая девочка, – залепетала женщина. – Она не виновата!

– В чем?

– Ни в чем. – Женщина торопливо касалась то халата, то волос, то собственного лица. И в движениях ее, излишне суетливых, Далматову виделась попытка скрыть нечто, куда более важное.

– Неужели?

– Чего вам надо? – Мужчина смотрел исподлобья.

– Узнать, что ж так вашей дочери в семейной жизни не везет… и как сделать, чтобы это невезение прекратилось…

– Это… это совпадение. – Женщина беспомощно оглянулась на мужчину. – Скажи им!

– А вы знаете, что Варвара вновь супруга ищет…

– Нет! – Мужчина побелел. – Она обещала…

– Не знаю, что она обещала, но на сей раз Варвара обратилась в агентство, и там ей подыскали кандидатов…

В прихожую выглянула кошка, трехцветная и желтоглазая, она широко зевнула, потянулась, показывая, сколь смешны ей нынешние заботы хозяев.

У кошек жизнь намного проще.

– Но только состоятельные мужчины не всегда наивны. Я здесь, если можно так выразиться, частным образом. Мой клиент желает разобраться, чем ему грозит эта свадьба…

– Вашему клиенту, – сдержанно ответил мужчина, – лучше подыскать себе другую жену.

– Варвара…

– А вам – уйти, пока я не вызвал полицию. Хотя… полиция с полицией всегда договорится, верно?

Знает.

И про удостоверение фальшивое, и про то, что ничего у Далматова на их драгоценную дочь нет…

– Что ж, если вам будет угодно. – Илья поклонился. – Но прошу подумать вот над чем. Мой клиент очень не любит, когда его пытаются использовать втемную. Он разозлится, а его злость может быть чревата неприятными последствиями для Варвары.

– Но… – Женщина вертела головой, глядя то на Далматова, то на мужа.

– Хватит, Аня. – Тот не улыбался. – Мы предупреждали… мы просили… и если она так решила, пускай сама разгребается.

Чудесно.

Но не понятно.

Маргарита смотрела в окно, потому как занятие это, пусть и не самое веселое, все ж было куда интересней каких-то там наук…

Наставник вышел по собственной надобности, строго-настрого велев Маргарите не сходить с места, быть хорошей девочкой и учить псалом.

Псалом она выучила.

Ну почти… на муху отвлеклась, которая медленно, важно ползла по стеклу. За окном же был сад. И солнце. И погода пречудеснейшая, которая так и манила сбежать из тесной комнатушки, которую отвели под класс. Но тогда наставник разгневается и будет грозить адскими карами. О них он знает много и рассказывает охотно, живописуя, как кричат грешники на раскаленных сковородках. Порой после этаких рассказов Маргарите снятся дурные сны, но матушка, которой она пожаловалась, не на наставника, на сны, строго ответила, что это из-за того, что Маргарита молится без должного усердия. Вот если бы она усердствовала так, как положено принцессе, тогда и Господь, и Пречистая Дева уберегли бы Маргариту от снов.

Скучно.

Латынь в голову не лезет.

И вовсе мысли не о науке, а о том, что папенька обещал взять Маргариту в путешествие, и даже после смерти его обещание исполнилось.

Жаль, что он умер.

Папенька был добрым и веселым, а вот маменька вечно всем недовольна.

Маменька хотела бы еще одного сына, это Маргарита знала совершенно точно и отчасти завидовала братьям, куда как более обласканным материнской любовью. Впрочем, зависть – не то чувство, которое приживалось в ней. Слишком легка она была, слишком ветрена и в то же время – добросердечна. О том говорили и наставники, и все, с кем Маргарите случалось иметь дело.

Порой ее добросердечие вкупе с легкомыслием оборачивались ситуациями смешными, а то и нелепыми, к вящему неудовольствию матушки. Маргарита подозревала, что она, женщина, которую велено было любить и почитать, с превеликим удовольствием оставила бы дочь в Амбуазе на всю ее недолгую жизнь, а то и после.

Нет, в Амбуазе ей было неплохо.

Напротив даже, в Амбуазе Маргарите жилось куда как вольней, нежели в скучном Париже. И друзья имелись, которых она любила всем сердцем, особенно после того, как папенька предложил выбрать себе в услужение или герцога Жуанвильского, или маркиза де Бопро. Как же он удивился, когда Маргарита выбрала де Бопро, потому как полагал, что тот не очень собой хорош.

Истинная правда!

И уже тогда при взгляде на дорогого принца детское сердце Маргариты замирало, тронутое неведомым чувством. Он, белокурый и синеглазый, прехорошенький, как все картинные ангелы, был чудом, но чудом капризным, своевольным. И вечно норовил сделать именно так, как хочется ему, а не Маргарите. А де Бопро пусть и смугл, черноволос, но послушен.

И влюблен в Маргариту.

Он сам ей сказал, а еще поклялся служить вечно…

Маргарита вздохнула, по своему верному пажу она тосковала, впрочем, как и по нянечке, по слугам, по старым псам, с которыми она любила играть, но матушка сказала, что брать с собой еще и собак – никак невозможно…

Маргарита вздохнула и отвернулась от окна.

Вспоминать о матушке не хотелось вовсе, но не вспоминать не получалось, потому как все путешествие, первое и чудеснейшее в жизни Маргариты, всецело было связано с ее именем, с ее образом, затмевавшим в глазах подданных и фигуру отца.

Он, единственный из семьи, кто искренне любил свою принцессу, всегда готов был выслушать ее, жалобы, обиды принимал близко к сердцу, погиб.

Маргарите сообщили о том, но она долго не могла поверить.

И требовала сказать правду.

Как возможно, чтобы отец, ее отец, который умел смеяться так громко, что пламя факелов дрожало, и стены пиршественной залы дрожали, и сам древний замок тоже дрожал, погиб? Он был сильнее всех, лучше всех…

И обещал, что всегда будет с нею.

Солгал.

Нет, Маргарита, позже, став взрослей, осознала, что в смерти отца не было виновных, что сама судьба подготовила тот предательский удар, но стало ли ей легче?

Ничуть.

В Амбуазе, довольствуясь слухами, сплетнями, в которых если и была правда, то малая ее толика, шептались и о том, что матушка тотчас отослала прекрасную де Пуатье, так и не простив супругу этой измены, и власть взяла в свои руки, пусть и готовили к коронации Франциска. Он был так слаб, болезнен, что никто не удивился, когда Франциск умер. И королем назвали уже Карла. Но он, матушкин любимец, всегда делал лишь то, что она говорила… и средь этих перемен, которые многими принимались как недобрые, сама Маргарита терялась. Она не знала, что будет с нею, и никто не знал, и незнание это страшило. Но вот в Амбуазе появилась матушка, которая и объявила об отъезде.

– Наши подданные, – сказала она, – должны узреть нового короля.

Она пребольно ущипнула Маргариту за щеку.

На щеке остался красный след.

– Веди себя хорошо. Не забывай, что ты – принцесса.

Отъезд остался в памяти невероятнейшей суматохой, среди которой все будто позабыли о Маргарите, предоставив ее саму себе, что было внове и неприятно. И лишь в день отъезда, оказавшись в экипаже с матушкой, Маргарита осмелилась обратиться к ней.

– Куда мы едем? – спросила она.

– В Бар-ле‑Дюк, – ответила матушка, которой вовсе не хотелось разговаривать, она пребывала в собственных мыслях, несомненно, важных, но оттого гляделась мрачной. – Тебе понравится.

Матушка оказалась права: Маргарита, до сего дня не покидавшая Амбуаза, была увлечена путешествием. Ее поражало все, и сама дорога, по мнению королевы-матери дурная, вызывавшая у нее приступы дорожной болезни, и городишки, попадавшиеся на пути, и люди. Живость дочери, ее неуемное любопытство, тысячи вопросов, которые задавала Маргарита, постоянно забывая про матушкину просьбу о молчании, утомляли королеву.

Сама же Маргарита, получая замечания, печалилась, но печаль ее не длилась долго. И Маргарита вновь и вновь находила нечто чудесное, чем желала бы поделиться… когда же она добралась до Бар-ле‑Дюка, то была совершенно поражена его великолепием и тем, как обставлены были крестины ее племянника, принца Лотарингского.

– Великолепно! – восхищалась Маргарита, пожалуй, чересчур уж восхищалась, выражая собственные эмоции с непозволительной вольностью. И королева морщилась, утомившись одергивать дочь, которая, казалось, не имела ни малейшего представления о правилах приличия.

В Лионе столь же бурный восторг у Маргариты вызвал приезд месье и мадам Савойских, в Байонне – встреча ее драгоценной сестры, королевы Испании, и брата, короля Карла… пусть и был он братом Маргариты, но держался сухо, отстраненно, будто вовсе чужой человек. И сама Маргарита несказанно робела, глядя на него, столь величественного и прекрасного.

Но сильнее прочего незрелую душу ее, не избалованную зрелищами, тронуло превосходное пиршество с балетом, устроенное матушкой на острове Дегмо.

Впрочем, день этот принес не только радость. Пожалуй, именно тогда Маргарита поняла, сколь ничтожно мало значит ее жизнь.

В тот день Маргарита, пусть и имела привычку оставаться в постели допоздна, вскочила едва ли не раньше служанок, из страха, что пропустит сие представление. Или что его отменят из-за дождя… Не отменили.

День выдался солнечным, ясным и теплым, но не жарким. Остров Дегмо, куда гостей доставили на барже, украшенной лентами и цветами, был невелик. Однако казалось, что сама природа его располагала к празднику: посреди острова находился большой луг, который окаймляла сосновая роща. На этом лугу по матушкиному приказу устроили беседки, а в каждой из них – круглый стол на двенадцать персон. Только стол их Величеств располагался на зеленом газоне. Все столы обслуживались группами пастушек, на которых были одежды из сатиновых с золотой нитью тканей – в соответствии с обычаями различных провинций Франции. Каждая группа пастушек исполняла танец своей провинции: пастушки из Пуату танцевали под звуки волынки, из Прованса – под цимбалы, пастушки из Бургундии и Шампани – под гобой и скрипки. Бретонки танцевали веселый бранль, приостукивая каблуками.

И Маргарита тоже желала танцевать, однако матушка, строго глянув, велела вести себя так, как подобает принцессе. И брат, окинув Маргариту недовольным взглядом, будто самим своим присутствием она мешала ему насладиться празднеством, сказал:

– Вы слишком вольно себя ведете, сестра.

Маргарита едва не расплакалась от обиды, ведь ей так хотелось понравиться брату…

Когда пиршество закончилось, появилась большая группа музыкантов-сатиров и нимф, девушек невероятной красоты… и Маргарита спросила:

– А я буду такой же красивой? – До того дня все, с кем случалось ей говорить, включая зловредного принца Жуанвиля, так и не простившего Маргарите, что выбрала она не его, уверяли, что она рождена красавицей и с каждым днем ее красота становится лишь ярче. И ныне ей отчаянно хотелось, чтобы и матушка, и строгий брат улыбнулись и сказали, что Маргарита непременно будет такой же, как сии нимфы, а то и прекрасней, потому как она – принцесса.

Однако матушка сказала:

– Ты не о том думаешь, Маргарита. Красота преходяща.

Сама она, если и была когда-то красива, после многочисленных родов, а также от излишеств в еде красоту утратила. Матушка, будучи невысокого росту, сделалась полна и одышлива. Она сильно потела, и самые лучшие ароматические масла, которыми она щедро умащала волосы, кожу, не способны были заглушить запах пота. Пышные платья делали матушкину фигуру еще более безобразной, чем-то напоминающей пивной бочонок.

– Какая разница, – отмахнулся братец, увлеченный чудесным танцем.

И верно, сей вечер мог бы стать вовсе огорчительным для Маргариты, но вдруг начался дождь. Потоки воды хлынули с неба, еще недавно чистого. Блеснула молния, потом другая, заглушая музыку, грянул гром… порыв ветра едва не опрокинул стол…

Кто-то закричал.

Завыли псы.

И стало так темно… Маргарита боялась темноты… она так боялась темноты, что сама не поняла, как оказалась под столом. Кругом же гремело, кричало… метались тени, представлявшиеся Маргарите едва ли не бесами, что вышли из преисподней, чтобы утащить ее, своевольную себялюбивую девицу с собой.

От страха она заплакала.

И плакала, казалось, целую вечность, звала матушку, брата, кого-нибудь… она почти поверила, что навсегда останется в ненадежном своем укрытии, когда кто-то огромный, и в первое мгновенье показавшийся Маргарите ужасным, вытащил ее из-под стола.

Маргарита закричала.

– Она здесь! – Голос, в котором не было ничего человеческого, оглушил. – Принцесса здесь!

И только тогда Маргарита осознала, что держит ее вовсе не бес, не сказочное чудовище, а обыкновенный человек, стражник из тех, которые повсюду сопровождали матушку, брата. Она вновь расплакалась, на сей раз от величайшего облегчения. И плакала, вздыхая, размазывая слезы, пока ее несли на баржу, где передали на руки служанкам матушки.

Та была в ярости.

– Посмотри, Маргарита, на кого ты похожа! – Она отвесила дочери пощечину. – Ты выглядишь как свинарка, а не как принцесса!

Маргарита разрыдалась, не столько от боли, хотя пощечина была болезненной, сколько от невероятного огорчения. Ей-то представлялось, что матушка волнуется.

Переживает.

И мечется, спрашивая всех, где же Маргарита. И что появлению ее, чудесному спасению от грозы, она обрадуется. Быть может, обнимет, сбросив маску равнодушия, и погладит по спутанным волосам, скажет, что ничего страшного не случилось…

Действительность редко соответствовала ожиданиям Маргариты.

Пожалуй, именно тогда она осознала, что матушка ее не любит.

И Маргарита самозабвенно рыдала, пока лицо ее не опухло от слез, а голос не сделался сиплым, старушечьим.

– Выглядишь отвратительно, – брезгливо произнесла матушка, которая заглянула, чтобы проверить, как исполняются ее приказы. И служанки, страшась гнева королевы, злопамятности ее, низко склонили головы. Но во взглядах их Маргарите виделась насмешка. – Ты позоришь весь наш род…

И матушка вышла, оставив Маргариту наедине со слезами и ночными кошмарами.

Ей снилась гроза. И теперь молнии, все, какие были на низком небе, летели к ней, желая уязвить, испепелить. Черная же земля раздавалась, выпуская кривоватые, искаженные фигуры, не то людей, не то демонов. Они тоже желали схватить Маргариту…

Проснулась она больной.

И остаток пути, к вящему матушкиному неудовольствию, провела в постели, почти не вставая. Матушка, которая испытывала лишь раздражение – дочь всегда была чересчур капризна, своевольна, – заглядывала ежедневно, желая убедиться, что болезнь ее – не есть притворство.

В Париже Маргарите стало легче.

Ее несказанно удивил, поразил этот город, о котором ей столько доводилось слышать, что от отца – а рассказывать он умел, не важно, о балах ли, о турнирах; что от служанок. Они о Париже говорили шепотом, с придыханием и восторгом…

И Маргарита глядела.

На узкие улочки, с трудом умещавшие толпу – все желали воочию узреть короля, королеву-мать и саму Маргариту. И люди эти любили ее!

Она чувствовала их обожание всей кожей.

Она купалась в нем, оживая, как оживает завядший цветок, получив столь желанную ему влагу. И на губах Маргариты вновь появилась улыбка. Приветственные крики оглушали ее, и голоса толпы сливались в гул, мешались, отчего казалось, что все эти добрые люди зовут именно ее.

Ей признаются в любви.

Правда, в самом дворце все было иначе. Огромный Лувр очаровал Маргариту, она видела его не домом, а живым существом, исполненным любопытства. Лувр приглядывал за всеми своими обитателями, коих было превеликое множество, и Маргарита не избежала его интереса. Впрочем, девочку, только-только вступившую в тот хрупкий возраст взросления, когда в детском теле уже просыпается женская душа, он счел мало интересной.

Матушка же, оказавшись в своих владениях – а Лувр она полагала законной своею вотчиной, – преобразилась. Исчезла улыбка, которая на полном лице ее казалась ненастоящею, а само это лицо обрело выражение брюзгливое, раздраженное. Голос сделался скрипуч.

А взгляд – холоден.

– Веди себя достойно, – сказала матушка, передавая Маргариту на руки служанкам. Нынешние, в отличие от прежних, помогавших Маргарите в пути, были столь же холодны и преисполнены чувства собственного достоинства, будто были и не служанками, а родовитыми госпожами, ей не понравились. Как и она им.

Служанки, прожившие во дворце не один год, разбиравшиеся в хитросплетениях местных интриг едва ли не лучше, нежели сами интриганы, живо сообразили, что Маргарита – слаба. Безразлична и матери своей, более занятой попыткою удержать власть, и царственному брату. Служанки сплетничали о католиках и гугенотах, о любовниках и любовницах, фаворитах и фаворитках, спеша поделиться последними новостями. Маргарита мешала… она была тиха, ненавязчива, но то, что им выпало служить ей, приводило их в величайшее раздражение. И раздражение это женщины, недостаточно обласканные судьбой, по их собственному мнению, спешили выместить на Маргарите. Расчесывая, они дергали волосы, порой выдирая целые клочья, щипали, толкали, затягивали шнуровки платьев так, что Маргарита едва могла дышать…

Она терпела.

Она жаловалась матушке, но та вновь отмахивалась от жалоб, говоря, что Маргарите не след тратить драгоценное ее время на пустяки… что ж, признаться, девочка ничего другого и не ожидала. Она принимала холодность матушки с дочерней покорностью.

Время шло.

Маргарита взрослела.

Ее по-прежнему мучили кошмары, к которым она постепенно привыкла, как привыкла к материнской нелюбви и равнодушию людей, ее окружавших. И теперь главным врагом ее стала скука. Она была слишком мала, чтобы получать удовольствие от интриг или же игры во власть, что являлось обыкновенным времяпрепровождением для обитателей Лувра, также и многие другие развлечения оставались Маргарите недоступны.

Она и знать о них не знала, запертая в своих покоях наедине со Священным Писанием, философскими трактатами и собственными нехитрыми мыслями.

Но однажды все переменилось.

Случай этот не стоил бы внимания, поелику был обыкновенен для Лувра, где царили нравы весьма вольные, если бы не переменил мировоззрение Маргариты.

Той ночью ей вновь приснился кошмар.

Гроза. Молнии. И черные тени, обступившие Маргариту. Они тянули к ней руки и звали по имени, но в голосах их слышались насмешка и изрядное презрение к ней, которая полагает, будто королевская кровь защитит ее от геенны огненной.

Во сне был отец с окровавленным лицом, с пустою глазницей, из которой торчал обломок копья. Он хотел обнять Маргариту, но от отца пахло землею и тленом, и запах этот страшил…

Маргарита проснулась, когда его руки, стремительно теряя плоть, которая словно стекала с них, коснулись ее, не то обнимая, не то хватая, чтобы уволочь в расщелину.

Она села в остывшей постели.

Под тяжелым балдахином было холодно. Свернувшись калачиком, спала у ног служанка, похрапывая во сне. У Маргариты появилось преогромнейшее желание пнуть девицу, чтобы свалилась она на пол, но вместо этого Маргарита встала сама.

Каменный пол оказался ледяным, но домашние туфельки были тут же и просторная домашняя накидка. Маргарита не знала, зачем она одевается и почему так не желает, чтобы служанка помогла ей. Пожалуй, она все еще пребывала в болезненном своем полусне.

Маргарита вышла из комнаты.

Стражника, которому полагалось охранять ее покой, не было.

Лувр наблюдал за нею.

Он и подсказал, куда идти, потянул в черноту коридора.

Коридоров в Лувре было множество, как и ниш, потаенных комнат и тишайших местечек, где люди могли бы уединиться от любопытных глаз.

Маргарита не была любопытна.

Она просто шла, ступая осторожно, будто крадучись. И сперва она услышала сдавленное дыхание, судорожное, словно кто-то бежал, очень быстро бежал, оставаясь меж тем на месте. А затем иной звук – влажный, всхлипывающий.

Вздохи.

И тоненькие взвизгивания.

Тьма отступила.

Первым Маргарита увидела мужчину, который стоял с опущенными штанами. Увидела его плоский, какой-то невероятной белизны зад и тощие ноги. И удивилась, потому как до этого дня ей не случалось видеть обнаженных мужских ног.

Увидела спину, в которую вцепились тонкие женские пальцы, а после – и саму женщину, прижатую к стене, даже вдавленную в эту стену. Она была, несомненно, жива, эта женщина. И цеплялась за своего мучителя, и запрокидывала голову на тонкой белой шее, охала, вздыхала…

Маргарита наблюдала за этими двумя с каким-то, самой ей непонятным интересом. Подмечая все новые и новые детали.

Покрасневшие щеки.

Размазанную пудру. Мушку над губой. Томные глаза…

Первой Маргариту заметила именно женщина, но ничего не сделала, не закричала, лишь улыбнулась и провела розовым языком по пухлым своим губам. А после глаза ее закрылись, и женщина слабо вскрикнула, повисла на мужчине.

Он обернулся.

Стражник? Стражник. Маргарита знает его имя… конечно, знает, просто забыла… он вот испугался и побледнел, и спешно схватился за штаны…

– Не надо. – Женщина оттолкнула его, будто разом потеряв всякий интерес. – Девочка не причинит нам вреда.

Маргарита кивнула: не причинит. Она никогда никому вреда не причиняла.

– Ваше высочество… – Стражник, поддерживая штаны, пятился. – Вы…

– Никому ничего не скажет. – Женщина провела рукой по волосам, забранным в высокую прическу. – Верно, дорогая?

Маргарита кивнула.

Не скажет. Незачем кому-то знать, что ночью она покидала свои покои.

– Идем? – Женщина протянула ручку, узкую и белую, с родинкой на запястье. – Я провожу тебя. Детям не стоит гулять по ночам в одиночестве.

Маргарита осторожно коснулась холодной кожи.

– Что вы делали? – спросила она, потому как от женщины странно пахло, и запах этот будоражил Маргариту.

– Занимались любовью.

Голос у незнакомки оказался очень красивым, низким, переливчатым, он завораживал Маргариту.

– Он… он тебя любит? – Маргарита впервые задумалась, что любовь может быть иного, не родственного свойства.

– Ах, милая. – Пальцы женщины коснулись щеки. – Любой мужчина любит женщину, с которой занимается любовью…

Она рассмеялась тихим смехом, и Маргарита не устояла, ответила улыбкой.

– Но только тогда, когда занимается… стоит ему выбраться из постели… ну или не из постели, – женщина подмигнула, – он тотчас забывает о своих недавних клятвах… не стоит верить мужчинам, дорогая. Они слабы, суетливы…

– А женщины?

– Ничуть не лучше.

Маргарита не хотела возвращаться к себе, поскольку пришлось бы расстаться с новой знакомой, чье имя она стеснялась спросить. А с нею так давно никто не разговаривал, тем паче что женщина говорила безо всякой снисходительности, напротив, как с равной себе.

– И что же делать тогда? Кому верить?

– Себе, дорогая. И только себе. – Пальцы скользнули по щеке. – Ты очень красива. А будешь еще краше. В этом твоя сила… мужчины летят на красоту, как мухи на мед. Пользуйся этим…

– Меня будут любить?

Маргарита замерла, страшась услышать ответ, потому что без любви она не сможет жить дальше, ни дня, ни даже минуты. И если ее подруга, а Маргарите хотелось бы назвать незнакомку подругой, ответит отрицательно, то она, Маргарита, умрет нынешней же ночью.

Именно так.

Но женщина вновь рассмеялась:

– Конечно, дорогая! Тебя будут любить, и многие! Они будут добиваться ответной любви и рисковать собой ради нее… но будь осторожна. Любовь – опасная игра.

Она проводила Маргариту к самым дверям.

– Никому не рассказывай, что ты видела, ладно? Это будет нашей с тобой тайной… маленькой тайной… хорошо?

Маргарита кивнула: у нее никогда еще не было собственной тайны.

Теперь она казалась самой себе неимоверно взрослой.

– Умница. – Женщина погладила Маргариту. – Иди… и будь счастлива.

Как ни странно, Маргарита уснула, стоило лишь забраться в постель. Она свернулась калачиком, закрыла глаза… и в собственном ее сне она уже не смотрела, она горела в мужских руках, прижатая к стене, раздираемая странным чувством.

Наверное, любовью.

Саломея вернулась домой поздно. Не то чтобы на это имелись какие-то причины, скорее уж беседа с Далматовым растревожила душу.

И ведь злиться на этого паразита не получалось…

– Свиданка затянулась? – Варвара сидела на полу, скрестив ноги.

Полосатые носки с помпонами.

Короткие шортики, маечка, тоже короткая, в синюю полоску. Два хвостика… она похожа на ребенка, и поневоле хочется думать, что Далматов ошибся.

– Затянулась. – Саломея уронила тяжелую сумку на стул. – Варвара… а скажи… ты была замужем?

– Трижды, – спокойно ответила она. – Я ведь говорила.

– И тебе было мало?

– Так я семью хочу. – Варвара дернула плечиком. – А не получилось… они умерли. Ты это хотела услышать?

– Да.

– Следила за мной?

– Нет.

– То есть копала… так ведь говорят, верно? Не подумай, что я обиделась… немного обиделась. – Она оттопырила нижнюю губку, и детское личико ее сделалось еще более детским. – Но я понимаю, что так надо… я бы и сама, если бы вдруг кто из родственничков неожиданно заявился, проверила бы его… а то мало ли… времена такие.

Времена.

Такие.

И девочка, которая сидела на полу, среди журналов и флакончиков лака, с пилочкой в руке, разве могла она хладнокровно убивать?

Наверное, могла.

– Ты спрашивай, я расскажу… или не спрашивай, но все равно расскажу.

Варвара спрятала пилочку в косметичку. Убрала лаки и эмали. Хлопнула ладонями по голым бедрам.

– Ты только сядь, ладно? А то когда ты так стоишь, мне неуютно… а мои мужья… первым был Андрюша. Мне тогда шестнадцать исполнилось… знаешь, ты только не смейся, но я действительно мечтала выйти замуж. Наверное, это глупость глупая, ведь мечтать надо о вещах серьезных или на худой конец выгодных, а я вот о свадьбе… платье белое, пышное… фата каскадом… букет из красных роз… машины… ленты… голуби… чтобы все говорили, какая невеста красавица…

Она вздохнула:

– Идиотство, правда? Мама говорила, что мечтать надо о хорошем будущем. О том, чтобы доучиться… поступить, закончить универ с красным дипломом. Работу найти стабильную, с большой зарплатой. А по мне это все… не хочу работать.

У Варвары синие глаза, яркие.

– Я кажусь тебе странной?

– Да нет, – ответила Саломея. – У каждого свои мечты… я вот тоже не хочу работать.

– Ты и не работаешь. – Варвара произнесла это просто, но вдруг резанула мысль, что Саломея вовсе не говорила о том, что она не работает.

Откуда тогда Варвара узнала?

Или и вправду собирала информацию…

– Ты же экстрасенс. – Варвара поднялась. – А это не работа… ну не такая, которая нормальная, чтобы в офисе с восьми до шести и час перерыва на обед. Ненавижу офисы… и да, я про тебя узнавала… и в городе этом давно… приехала месяц назад, но все как-то… вот приду к тебе и что скажу? Здравствуй, меня зовут Варвара… Пусти пожить… нет, так оно и получилось… давай на диван переберемся.

Саломея села.

– Классный… – Варвара погладила кожаную обивку. – Всегда такой хотела… знаешь, я представляла, как мы будем жить после свадьбы. Он и я… вдвоем… своя квартира… сделаем ремонт… я журналы собирала… свадебные и про ремонт. Представляла, каким будет наш общий дом… жизнь… мы никогда не будем ссориться и вообще…

Она вздохнула:

– Андрея я в школе встретила… я в десятом классе, а он физику вел. Только-только после университета. И весь такой… остальные учителя скучными были. Уставшими. Им, говоря по правде, давно на все было наплевать. На нас. На уроки… а вот Андрей… я влюбилась с первого взгляда.

– И решила выйти замуж.

Варвара кивнула.

Она забралась на диван с ногами, а руки скрестила на груди, не то обнимая себя, не то защищаясь от Саломеи.

– В том, чтобы хотеть выйти замуж, нет ничего плохого, – повторила она. – И я… я ведь не знала, что так получится… Андрей был особенным.

Всегда серьезный.

Всегда в костюме и с портфелем, не тем обтрепанным убожеством, которому давным-давно пора на помойку, что носил с собой учитель русского языка, а с кожаным, солидным. И девчонки на переменах гадали, из крокодиловой кожи портфель или из страусовой. Тогда это казалось верхом совершенства… пожалуй, Варвара была единственной, кто смотрел не только на этот треклятый портфель или лаковые ботинки, но и в лицо. А лицо было красивым.

Одухотворенным.

Светлые волосы, серые глаза… решительный подбородок с очаровательною ямочкой. Темные брови, которые грозно сходились над переносицей, когда он обращался к классному журналу. А голос… от этого голоса Варвара млела и терялась.

Получала тройки.

Нет, она и по остальным-то предметам не особо выделялась, поскольку, говоря по правде, была совершенно равнодушна, что к наукам гуманитарным, что к естественным. Но на физике ей хотелось выделиться… не получалось.

И когда Андрюша – так она называла учителя про себя – вздыхал, слушая, как Варвара отвечает, запинаясь, заикаясь на каждом слове, ей становилось невыносимо грустно. Тогда начинало казаться, что любви ее суждено быть безответной…

Страдала Варвара год.

До выпускного. А там, что стало причиной, избыток ли алкоголя, ощущение вседозволенности или горесть скорой разлуки, ведь теперь Варвара лишится и той единственной возможности увидеть любимого, которую имеет… как бы то ни было, но она призналась…

Наверное, Андрей был тоже пьян…

Рассвет они встретили вместе. И следующий день провели вдвоем… и как-то вдруг оказалось, что они и вправду созданы друг для друга.

– Мы, что называется, дышали в унисон. – Варвара гладила диван, как кошку. – Одинаковые взгляды, одинаковые вкусы. Мы оба любили ванильное мороженое, но не любили шоколадное, пили холодный чай. А в кофе добавляли лимон… мы читали одни книги… да многое! Просто чем больше мы общались, тем яснее становилось, что все это – не просто так.

Саломея слушала.

И пыталась понять, говорят ли ей правду.

Говорят… но вот говорят ли ей только правду?

– У него была девушка. С нею Андрей расстался… она не хотела его отпускать. Врала, будто беременна… а когда он справку попросил, то в больницу легла. Якобы потеряла ребенка и… и потом еще к ведьме обращалась… это я уже после узнала, когда… думаешь, мне нравится, что мои мужья гибнут? Но в общем, тогда это все… ее звонки… она под дверью караулила… плакала… за руки хватала… говорила, что я должна уйти, что это все приворот… я в такое тогда не верила.

Варвара вновь вздохнула и дернула себя за рыжий хвост.

– Мне даже жаль ее было… но жалость – еще не повод, чтобы от собственного счастья отказаться, правда?

– Наверное.

– Я так подумала, а потом она меня выследила и попыталась кислотой облить. Пришлось писать заявление… я его забрала, когда… мы с отцом Насти говорили. Он пообещал, что увезет дочь, что она больше не будет мне надоедать… и я забрала. Он ее действительно увез, но лучше бы ее посадили. Глядишь, и Андрей жив остался бы. Он очень переживал.

– За кого?

– За меня. – Варвара кривовато усмехнулась. – И за нее тоже. Считал себя виноватым, он ведь действительно думал, будто любит ее. И любил. Пока меня не встретил. Жениться обещал. И получилось, что он повел себя как сволочь. Но ведь он не виноват! Ну поженились бы они, и что? Как скоро он бы осознал, что ему она чужая?

– Не горячись.

– Не могу. Все это… – Варвара потерла грудь. – Уже давно было, но болит до сих пор… и вспоминать не хочется. Но если ты спрашиваешь…

Саломея кивнула: спрашивает.

Ей нужно знать другую точку зрения, ведь все может оказаться вовсе не так, как Далматов решил. Правда, переубедить Илью будет непросто.

– Еще мать его была против. Ей Настя нравилась… конечно, кто я такая? Вчерашняя школьница… и в училище поступила… я, к слову, мастер по маникюру. Если захочешь ногти сделать…

– Спасибо.

– Да тебе спасибо, что сразу не прогнала и слушаешь. Я ведь понимаю, как это все выглядит. Из города уехала, потому что шептались за спиной… родители и те слушать не захотели. Мама еще ладно, а отец… он сильно верующим стал. И все твердил, что мне грехи замолить надобно, прямая дорога в монастырь. А какой монастырь? Я еще жить хочу!

Эта обида не была наигранной.

И возмущение.

И печаль.

– Но тогда… он тоже злился, говорил, что нехорошо мужчину из семьи уводить… что если Андрей обещал, то должен жениться, я же другого себе найду. Представляешь? Мы тогда разругались насмерть. А с другой стороны, его мамаша на меня шипит. Ни одного слова нормально не скажет, все сквозь зубы… кто я против Настеньки, которая и красавица, и умница, и в аспирантуру поступает… тьфу.

Лицо Варвары исказила гримаса.

– Ты бы знала, сколько всего нам пришлось выслушать. Но мы не отступили… свадьба была именно такой, как я себе представляла… правда, кредит взяли, тогда думали, что скоро отдадим… я ведь подрабатывала. Андрей тоже… репетиторствовал, из школы его погнали, да… конечно, можно было бы просто расписаться, но ведь как тогда мечта? Он знал, насколько для меня важна эта свадьба, и говорил, что справимся. У его матери деньги были, но дать нам она наотрез отказалась. Про моих тоже молчу… в общем, кое-что нам подарили, но немного. Гостей почти не было…

Снова вздох.

Уголки рта подрагивают, будто Варвара не способна решить, расплакаться ей или все-таки изобразить улыбку.

– Мы бы рассчитались, мы не бедствовали, нет… у Андрея была квартира. К счастью, его матушка не настолько на меня разозлилась, чтобы и его оставить без жилья… работали… я не сразу заметила, что он изменился. Стал раздражительным. И подозрительным. Звонил постоянно. Спрашивал, где я и с кем, а я клиенток понабрала, чтобы поскорей с долгами рассчитаться. Порой приходила домой затемно… а там он и кричит… у меня, мол, любовник и…

Варвара всхлипнула.

– Извини. Это все неприятно вспоминать… потом он начинал каяться. Говорил, что любит меня безумно, что жить без меня не может, и если я уйду, то он покончит с собой. А я… я успокаивала. Я думала, что это все временное, что у него стресс. Из-за Насти… она на свадьбу разбитое зеркало прислала в подарок. Из-за матушки его, и просто все сразу навалилось. Все ждала, когда пройдет… не проходило. И мы как-то поссорились, я опять вернулась поздно, а он не поверил, что у клиентки была. Пощечину залепил… я и убежала к родителям… сказала, что все, надоело терпеть… ухожу…

Она мазнула ладонями по сухим глазам.

– Он ведь решил, что я и вправду уйду…

Всхлипнула.

– Они все говорили, что я виновата… я ничего не сделала! Понимаешь, ничего! А все равно… и в этом, наверное, была виновата… мне надо было обратить внимание… заставить его к врачу сходить… или самой сводить… чтобы прописал лекарства, чтобы… или не уходить тогда. А я… я разозлилась… я ведь ради нас с ним, а не просто так гуляю… и работаю… да, я и не учитель, у меня высшего образования нет, но все равно… он бы сам попробовал, что это такое, целый день чужие ногти пилить…

– Успокойся.

Саломея коснулась холодного плечика Варвары.

– Да… извини. Не люблю вспоминать. Стараюсь не вспоминать. Я пошла к родителям. Сама не знаю почему… мы ведь в ссоре были. Они и на свадьбу-то не явились, а тут вдруг подумалось, что, может, хоть с ними удастся… с мамой… отец упертый, в деда, хотя по крови они и неродные. Но не важно. Тортик купила, чтобы не с пустыми руками. Встретили, да не особо обрадовались, это точно. Прогонять не стали, уже хорошо. Сидели. Чай пили. Я рассказывала, как мы хорошо живем, как все… я теперь вот думаю, что мама поняла, что у меня не все ладно, но промолчала. Она на самом деле добрая очень. Всегда меня жалела. Отец… по нему никогда не поймешь, что он думал… но слушал, кивал… а тут звонят, что Андрей…

Варвара сунула кулачок в рот, закусила. И глаза ее, остававшиеся сухими, все же подозрительно блестели.

– Я… я решила, что это шутка… что Андрей попросил кого-то из своих знакомых… нет, он никогда раньше так не шутил, а тут… я не хотела верить, что он и вправду… а оказалось… оказалось, что… он умер.

Ей с трудом, но удалось произнести это слово. Варвара почти выплюнула его.

– Я долго не могла поверить… все стало таким… вот живу, а зачем… для чего… мама помогала. Без нее я, наверное, совсем потерялась бы… а отец… отец сказал, что мне в монастырь надо, что я проклята… что мама из-за меня умерла… но я ведь не виновата! Я ведь младенцем была и…

Варвара захлебнулась словами.

Она не убивала. Саломея не готова поверить, что вот эта девушка, которая все еще переживала давнюю трагедию, оказалась способна на убийство.

– Очнулась я уже после похорон. Мужа нет, ничего нет, все из квартиры вынесли… матушка его… через друзей… и меня бы выселили… я бы ушла, но тут из банка… и начинают говорить, что на мне кредит, что я платеж просрочила и проценты растут. Пеня. Они говорят и говорят, а я ничего не понимаю! Я тогда в шоке была. И бумаги подсовывают, мол, если подпишу, то долгов за мной не будет, но наоборот, они мне еще и приплатят. Я подписала. Оказалось, что квартиру им отдала… теперь понимаю, что там меня просто пугали и вообще все незаконно было, но… я не в состоянии тогда была думать.

Судорожный выдох. И Варвара сжимается в комок.

– Очнулась я в чужой квартире… съемной… и поняла, что натворила. Не скажу, что сильно жалела, все-таки та квартира принадлежала не мне, но… неудобно… и хотела позвонить его матери, объясниться, но представила, как она меня встретит, что скажет…

Она тряхнула головой.

– В общем, передумала. Решила жить с чистого листа, благо деньги имелись. А потом и с Яковом познакомилась. Тогда… понимаешь, я ведь действительно Андрея любила и люблю еще, наверное, но… деньги таяли, а я начала думать, что со мной дальше будет. Жить? С родителями? Этого я уже не могла, потому как отец ведь не слезет со своими грехами… то есть не со своими, с моими.

– Я поняла.

– Вот… а самой… да, комнату снимаю, но на это денег уходит… салон открыть? На это уже не хватит, а с банком я больше связываться не хотела. Оставалось бегать по клиенткам… и так до самой смерти. Не жизнь, а… – Она махнула рукой. – И тут Яков… весь такой…

Лощеный. Об этом Варвара подумала, впервые увидев нового клиента. Он был огромен, важен и толстогуб. Круглое лицо его лоснилось, глаза маслянисто поблескивали, а три подбородка обладали просто-таки удивительной подвижностью.

Яков кланялся и говорил:

– Вот и моя розочка… вы сегодня печальны. – Он протягивал руки, по-женски маленькие, аккуратные. За руками он следил. И за усиками, которые самолично ровнял маникюрными ножницами, обильно смазывал воском. – Что-то случилось, милая?

Яков шутил. И рассказывал якобы правдивые истории из собственной и чужой жизни, истории порой совершенно похабные, но при том смешные. И Варвара поневоле улыбалась.

Однажды Яков принес цветы.

И пирожные.

И пригласил на свидание, а Варвара согласилась. Нет, она любила Андрюшу и каждые выходные навещала, садилась у могилки и рассказывала о том, как живет. От этих встреч становилось донельзя тоскливо, так, что хоть самой в петлю лезь.

На свидание Яков явился в белом костюме и соломенной шляпе.

– Дорогая, – сказал он, предложив Варваре руку. – Не хотелось бы быть понятым превратно, но у меня к вам имеется предложение делового свойства.

– Какое? – Варвара не собиралась принимать никаких предложений. Но ведь интересно же!

– Выходите за меня замуж.

– Что?

Признаться, Варвара опешила. Яков же, подкрутив темный ус, продолжил:

– Я еще на похоронах тебя заприметил… – Он легко перешел на «ты» и по-хозяйски Варвару приобнял, словно тем самым давая понять, что отказа не примет. – Такая очаровательная девочка и в печали. Я, знаешь ли, не люблю, когда женщина печалится. Все же вы созданы для иного…

– Для чего? – мрачно поинтересовалась Варвара.

– Для радости! Женщина должна цвести…

– И пахнуть…

– Именно, – хохотнул Яков. – Желательно французским парфюмом. Вот у тебя, Варюшенька, есть французский парфюм?

– Нет.

– Будет. Все у тебя будет. Я человек небедный, и жену не обижу. Сама посуди, какая у тебя жизнь? А никакой. Бегаешь от клиента к клиенту, бьешься, что рыба об лед… ногти подпиливая, много не заработаешь. Те же копейки, что у тебя есть, уйдут, что вода в песок. Ты девочка молодая, тебе красивой жизни хочется. Оно и правильно, молодость на то и нужна. Но молодость и красота, Варенька, это ненадолго, скоро уйдут. И с чем ты останешься?

Варвара закусила губу.

Было бы неправильным сказать, что об этом она не думала.

– Андрейка – мальчик славный… был… и любовь у вас, оно понятно. На любовь я не претендую.

– А на что претендуете?

– Правильная постановка вопроса. – Яков вновь хохотнул. – На жену претендую. Такую, которая будет сидеть дома, следить за порядком в этом самом доме, мужа встречать с улыбочкой. Подаркам радоваться… капризничать иногда, потому как баба без каприза – что каша без соли.

– Не боитесь, что совсем раскапризничаюсь?

– Мне кажется, ты из тех, которые меру знают.

Яков был стар.

Не настолько, чтобы вовсе уж стариком глубоким, который вот-вот в могилу сойдет, но и старше Варвары лет на тридцать… тридцать лет – это же почти вечность!

– В свою очередь, деточка, ты переедешь ко мне. Я тут квартирку недавно купил. Обустроишь по уму, как оно тебе захочется, приоденешься. Машинку куплю.

– У меня прав нет.

– И права куплю. Невелика беда. – Он хохотнул, и все три подбородка мелко задрожали. – Шучу. Выучишься. А машинка нужна, для статусу, отдохнуть съездишь. Небось дальше Крыма в жизни не бывала?

Правду сказал, да и на Крымском побережье Варвара была лишь однажды, в детстве, и воспоминания о той поездке изрядно поблекли.

– Я понимаю, дорогая, что тебе надобно подумать, только долго не затягивай. Мордастеньких девочек куда больше, чем мужиков, которые готовы этим девочкам нормальную жизнь предложить.

– И ты согласилась.

– Согласилась. – Варвара терла щеки, которые полыхали ярким румянцем. – Осуждаешь?

Саломея пожала плечами: не в ее привычке было кого-либо осуждать.

– Он мне был… не противен, нет. Хороший мужик… и я подумала, что, может, у нас чего и получится. В конце концов, многие ведь живут без любви. И я буду. Привыкну. Стерплюсь. Ребеночка рожу. Главное, что больше никаких проблем. Мне так казалось, что если деньги будут, то все проблемы исчезнут…

Снова вздох.

И пауза.

Варвара почти успокоилась. Сидит, рыжий локон на палец накручивает.

– Нет, ты не подумай, Яков был хорошим. Когда трезвый. И подарки дарил… то цветы… то колечко… или браслетик… и не из дешевых, он вообще дешевого на дух не переносил. Из тех, которые думают, что чем дороже, тем оно лучше… правда, он выпивал. А как выпьет, так…

Варвара задрала маечку.

– Видишь?

Тонкий белый шрам.

– Это он меня ножом полоснул. Решил, что я ему изменила… потом каялся, плакал, что никогда больше… а выпивал и снова с катушек. Я ему как-то сказала, что если не успокоится, то уйду, так он меня едва не задушил. Сказал, что он меня не для того купил, чтобы я характер свой показывала. Вздумаю дернуться, и закопает. Знаешь, я ему сразу поверила. И… и научилась прятаться. Уходить из дому… или уже в доме… или просто поить дальше. В коньяк чуть снотворного и Яшка готов. Знаю, что так делать нельзя, но своя шкура дороже. Проспится. Раскается. На коленях ползает, деньги сует, чтобы погуляла, купила чего от расстроенных нервов. Он полагал, что нервы так и лечатся.

– А ты?

– А я лечила. Протрезвевший Яшка деньгам счета не знал, сколько хотела, столько тратила. Только я не тратила. Вкладывалась. Я ведь понимала, что рано или поздно, но он меня прибьет. Помощи ждать неоткуда. Отец, если расскажу, опять заговорит про Бога и смирение, про грехи мои. Мама только плакать будет. Полиция? Там с Яшкой связываться не станут. Да и закопает он меня раньше, чем дело до суда дойдет. Что оставалось? Бежать. А для этого нужны деньги. Вот я и сливала понемногу… и в украшения переводила опять же. Надо же было Яшке предъявить… так и жили. Пил он все больше. Стало совсем невмоготу… я и на отдых этот сорвалась, чтобы не возвращаться. Он меня приложил хорошо, так, что с трудом ходила потом… вот у Яшки и взыграла совесть. Поэтому, когда про отдых заговорила, не стал возражать… я бы с того отдыха и не вернулась, уже продумала все… и поехала. Он ведь оплатил путевку, а мне и вправду отдохнуть хотелось. На третий день позвонили, сказали, что этот придурок себе мозги вышиб. В тот вечер я напилась от радости.

Варвара запустила руки в волосы.

– Вернулась… опознание и все такое… знаешь, теперь я была… другой, что ли? Андрюшиных похорон почти и не помню, а здесь… распрекрасно. Еще думала, что теперь все мои проблемы решены. Богатая вдова… только ничего не получилось. Сын у него был от первого брака. Взрослый. И завещание, по которому все Яшкино имущество сыну этому переходило. Вот и осталась я ни с чем. Нет, те деньги, которые откладывала, были… и цацки забирать не стали великодушно. И тачку оставили. Но с квартиры попросили съехать.

Стянув резинку, она повертела ее в пальцах, отбросила.

– Денег на жизнь хватало, только я вдруг поняла, что привыкла, когда их не много, но достаточно. Яшка не был жадным…

– И поэтому ты решила найти себе нового мужа.

Варвара кивнула.

– Понимаешь… я, наверное, совершенно испорченная, но… подумалось, что ведь другие-то так и живут… найдут состоятельного, немолодого… я не собиралась никого убивать. И не убивала. И… и это тоже своего рода сделка. Олега я встретила в спортзале. Яшка приучил, говорил, что внешность – тоже капитал, а за капиталом следить надобно. Вот я и следила, как умела. Он тоже. Не скажу, что это была любовь с первого взгляда… так, раз перекинулись словом, другой, потом в кафе посидели. В городе встретились. Он был очень внимательным и слушать умел, как никто другой. Я рассказывала… про Андрея, про Яшку с его белой горячкой, а он – про жену. Мне должно было быть совестно, что семью разбила и все такое… отец меня вот проклял, как будто я виновата. Нормальную семью не так просто разбить.

Варвара тянула прядь за прядью, расправляя, а затем отпуская, и волосы спешили свиться тугими пружинками.

– Он ее не любил… он мне сразу так сказал. И что раньше – да, была любовь, а потом исчезла. Они вместе работали. Жили. Было удобно, но удобства – это слишком мало, чтобы и дальше. Он сказал, что любит меня. А я ответила, что он ошибается. И ушла. Мне не настолько еще хотелось замуж, чтобы в семью лезть. Я и спортзал оставила… номер сменила. А он все равно меня нашел. У нас не такой большой город, чтобы и вправду можно было спрятаться. Появился на пороге с цветами и кольцом. Сказал, что ушел от жены. Подал на развод, сказал, что даже если я не соглашусь, то он к ней не вернется. Чужая женщина. Он ее уважает безмерно, но… все равно ведь чужая. Слишком деловая… она и детей не хотела. И наверное, если бы вдруг захотела, то не смогла бы. Старая уже.

– А ты молодая.

– Молодая. Он сказал, что прекрасно понимает, что я его не люблю. Но он постарается, чтобы полюбила… и действительно очень старался. Цветы, подарки… не ювелирка, нет, но такие маленькие… сюрпризы, да… – Варвара прикрыла глаза. – Однажды подарил букет воздушных шаров… прислал коробку шоколадных сердечек… живого кролика, правда, пришлось отдать, потому что у меня аллергия на шерсть… Развод он получил, хотя жена была против. Она… она меня ненавидела. Я хотела встретиться, просто поговорить. Сказать, что не разбивала их семью, что этой семьи не было, и если ей Олег дорог, то надо его отпустить. Тогда он не уйдет… остаться другом. Он в это и вправду верил. И старался. Думал, что Ольга поймет… и я решила, что поймет. А она с первого слова сказала, что я – тварь и она меня ненавидит… и проклинает… хотя я уже проклята. В общем, не получилось разговора… потом она еще звонила, угрожала… в суд подала на раздел имущества. И судья – Андрюшина мамаша, которая меня и так ненавидела, а тут, сама понимаешь, третий брак… состоятельный мужчина… что еще думать, как не то, что я нашла очередную жертву…

Варвара резиночки надела на запястье, а встрепанные волосы пригладила.

– Наверное, со стороны это все выглядит, мягко говоря, подозрительным. Третий брак… и я Олега предупреждала, что о нас станут говорить, он только отмахивался. Единственное, о чем переживал – дело свое, он ведь в этот Центр годы жизни вложил. Труда… и ладно, что половину отдали Ольге, так ведь она совсем его выжила. Было просто невозможно и дальше с нею работать. Каждый день скандалы. Истерики. Она то обвиняла его, то в слезы ударялась, то вообще грозилась с жизнью покончить. Пить начала втихую… Олег никак не мог ее оставить, а у него, между прочим, сердце слабое. Весь извелся.

В отличие от Варвары, Саломее было нисколько не жаль неизвестного Олега с его слабым сердцем. Сам выбрал себе путь.

– И мы решили, что проще будет долю продать… покупатель нашелся быстро. Цену предложил неплохую. Олег рассчитывал на эти деньги другой Центр открыть. Он ведь хорошим хозяйственником был. И связи многие сохранились, и специалистов переманил бы, не всех, конечно, но многие бы пошли к нему. В общем, не собирался Олег умирать… и на отдых мы должны были полететь вместе. Я настаивала. Он за эти полтора года сильно сдал… сначала развод, потом суд, скандалы постоянные. И Центр, как бы Олег ни говорил, что ничего страшного, но я-то видела… для него этот Центр многое значил, и в его возрасте начинать все с нуля непросто.

Саломея кивнула.

Наверное, непросто.

И быть может, ей самой повезло в том, что нет нужды задумываться о вещах столь приземленных, как деньги. Есть то, что родители оставили, и то, что она сама зарабатывает.

Тратит немного.

– И он согласился, что отдых нужен. Поездку планировали вместе. Путевки купили. Билеты… чемоданы я собрала. А тут вдруг в последний момент Олег заявляет, что ехать никак не может. Он с кем-то там из администрации городской договорился о встрече и прилетит позже. Через два дня. Я пыталась скандалить… вот не хотелось его одного оставлять. Как предчувствие нехорошее! Ты веришь в предчувствия?

– Верю.

Саломея усмехнулась: эти предчувствия, промолчавшие при появлении Варвары, вдруг разом ожили. И теперь в один голос утверждали, что ждут Саломею немалые проблемы.

– Всякий раз, когда я уезжала, случалось несчастье. Олег не стал слушать. Мы впервые поругались. Он кричал, что ради меня всю свою жизнь сломал, а я не хочу понять, как ему важно восстановить Центр… и что этот человек заведует субсидиями… и если он согласится помочь, то все остальное – ерунда… и мне надо всего-то два дня провести одной. А я как ребенок со своими капризами. Тогда я заявила, что улетим вместе… в общем, ничего не получилось.

Варвара застыла.

Бледная. Настороженная, словно ожидающая, что вот сейчас Саломея выскажет ей то, что наверняка высказывали не единожды.

– Мне не следовало улетать. Но я вдруг подумала, что… он ведь не Андрей, и не Яков, и не собирается кончать жизнь самоубийством… и вообще, он ведь врач и все сам прекрасно понимает… я улетела. А потом мне позвонили… зачем он в эту гостиницу пошел? У нас ведь квартира была. Он же в гостиницу, как будто прятался… и затем приступ. Сердце слабое… но не настолько же слабое, чтобы умереть! Я читала, что при ударе не сразу умирают… что можно помочь… врачи, больница, реабилитация… он ведь должен был понять, что происходит! Почему не вызвал «Скорую»? Или хотя бы горничную не позвал… кого-нибудь… лежал там один.

Она тоненько всхлипнула, но почти сразу успокоилась.

– Извини. Он… он был очень хорошим человеком. А на похороны жена заявилась, кричала, что это я их всех… что я проклята… тогда я подумала, что и вправду, наверное, проклята… что один – это случайность, два – совпадение…

– Три – закономерность.

– Точно. Так ведь говорят. И я пошла к гадалке. У нас в городе есть одна бабка, которая ворожит. И она на меня карты раскладывала.

Варвара грустно улыбнулась.

– Меня и вправду прокляли. Наверное, Настька… Андрюшина невеста, больше ведь некому…

– Уверена?

Варвара пожала плечами:

– Она, когда мы в последний раз встречались, сказала, что если Андрей с ней не останется, то ни с кем не останется, и что я буду век одна… а у нее бабка – цыганка… нет, так-то я ни в какие проклятья не верю… взрослый ведь человек, разумный, а тут… не знаю.

Варвара замолчала.

Она сидела, рассеянно гладила диван, думала о чем-то своем, то ли о прошлом, то ли о будущем.

– Почему ты решила снова выйти замуж?

– Потому что денег почти не осталось. – Кривоватая усмешка, усталое лицо. И без того бледная кожа сейчас выглядит восковой, а круги под глазами сделались особенно заметны. – Я цинична, да?

– Возможно.

– Цинична. Мне бы и вправду в монастырь, грехи замаливать. Наверное, они есть, если меня так прокляли… но я жить хочу. Красиво жить… чтобы снова на Сейшелы… и шубка новая… сапожки, машина… чтобы финтес-клуб или просто прогулка по городу, когда знаешь, что можешь купить понравившуюся вещь… да и в остальном.

Она тряхнула головой.

– Не важно. Главное, что дома у меня ничего не вышло бы. Я ведь черная вдова. Кто рискнет связаться? А здесь вот… я не скрываю ничего, но… со мной захотели встретиться… ты же видела дела.

– Зачем ты выдумала про семью?

– Что именно?

– Варенье это… где взяла?

– Купила, – без тени раскаяния призналась Варвара. – Мне показалось, что так оно… как-то правильно, что ли. Я дура?

– Не больше, чем я.

Странно было чувствовать себя обманутой, и следовало бы оскорбиться, устроить скандал, а то и вовсе выставить девицу прочь, но Саломея не испытывала ни малейшего желания скандалить.

Да и Варвара…

Ей ли верить?

Далматову?

В любом случае разбираться с этим делом придется.

– Зачем ты вообще меня нашла?

Варвара пожала плечами:

– Просто… чужой город, незнакомый. Ни друзей, ни приятелей… у меня и дома их не осталось, честно говоря. Кому охота связываться с проклятой? Родители меня знать не хотят, а другой родни нет. И я подумала, что просто встретимся. Поговорим…

– Почему сразу все не рассказала?

Варвара рассмеялась:

– И как ты себе это представляешь? Здравствуй, я Варвара, твоя сестра двоюродная. Я хочу с тобой пообщаться, но тут такое дело… я, наверное, проклятая, потому как три моих мужа померли. Не самое лучшее начало знакомства, не находишь?

Саломея вынуждена была согласиться.

– Ладно… не бери в голову… завтра я съеду.

– Куда?

– Куда-нибудь. Благо комнаты сдают. И гостиницы еще не отменили. Деньги у меня кое-какие есть. Хватит.

– Сиди…

– Не прогонишь? – с сомнением поинтересовалась Варвара.

– Не прогоню.

– Спасибо.

– Да не за что. – Саломея встала. – Завтра мы встретимся с одним человеком. Надеюсь, вы поладите.

Впрочем, сама Саломея в это не слишком-то верила.

Далматов явился вовремя.

С тортом и цветами.

Багровые розы, почти черные, будто с опаленными лепестками. И фрезии, которые протянул Саломее.

– Держи.

– Без сюрприза?

Далматов лишь плечами пожал: мол, как знаешь. Цветы Саломея взяла, в конечном итоге ему она доверяла, а вот Варвара… Варвара зарделась, принимая розы.

– Это так… мило… а вы… я вас где-то видела…

Стрижка ему все равно не идет, пусть и нынешняя аккуратна, пожалуй, чересчур аккуратна.

– Видели. – Далматов поцеловал Варваре ручку, и захотелось вдруг его ударить.

Фрезиями.

По макушке.

– Вы мне свидание задолжали… если по правилам агентства. – Он говорил, не выпуская Варварину руку, глядя в глаза, и во взгляде этом Саломее виделось обещание. – Пригласили, а сами не пришли… это было очень огорчительно…

– Я… я раскаиваюсь. – В голосе Варвары прорезалась бархатная хрипотца.

Вот же…

Еще немного, и Саломея окончательно решит, что она лишняя на этом празднике жизни.

– Я… решила, что…

– Не стоит тратить драгоценное время на заведомо никчемного претендента, – широко улыбнулся Далматов и руку отпустил.

А щеки Варвары полыхнули румянцем.

– Вы… неверно поняли.

– Верно, более чем верно. Я вообще на редкость понятливым уродился. Рыжая, может, в дом пригласишь? Или и дальше будем на пороге беседовать?

– А тебя приглашать надо? Обычно ты и так чувствуешь себя, как дома…

– Вы… знакомы? – Варвара прижимала к груди букет из роз.

– Знакомы, – подтвердил Далматов и ботинки стянул. – Некоторым образом. Я вообще-то ее жених…

– Вспомнил…

– Никогда не забывал, если ты об этом. – Ботинки он отправил в шкаф, провел рукой по волосам и поморщился: – Так что, чаю хоть нальешь?

– Проходи…

Он и прошел.

А Варвара осталась, разглядывая розы.

– Ты не говорила, – наконец шепотом произнесла она. – Не говорила, что знаешь его.

Саломея пожала плечами:

– Мы немного… поссорились. Разошлись… а потом вот встретились.

– И помирились. Он не бедный…

– Неправильная постановка вопроса, – донесся из комнаты голос Далматова. – Я не небедный. Я очень даже состоятельный… кстати, чай в кружках заваривать, это немного… я поколдую.

– Идем, – вздохнула Саломея. – Имеется разговор. Расскажешь ему о… своих приключениях.

– Зачем?

– Затем, что Далматов занимается делами… подобного рода.

Про то, что в данный момент он занимается именно Варварой, Саломея умолчала.

Дальше сидели на кухне, пили заваренный Далматовым чай – Саломея старалась не думать о том, что именно в нем намешано, благо чай был вкусным, с терпким травяным ароматом. Варвара говорила. На сей раз спокойно, отстраненно даже, будто рассказывала не о себе.

– Значит, ты сама жертва. – Далматов разглядывал Варвару поверх чашки.

– Да.

– И тебя прокляла эта… как ее…

– Настя, – со вздохом произнесла Варвара. – Она ко мне пришла после Яшкиных похорон. Вся такая… деловая… сказала, что я не буду счастлива… что такие, как я, не имеют право на счастье…

– Вот значит как… а фамилию этой Анастасии знаешь?

– Повиликина.

– После того разговора вы встречались?

– Да.

Она старалась не смотреть на Саломею, тогда как с Далматова не спускала глаз, и взгляд ее совершенно Саломее не понравился. Оценивающий.

Задумчивый.

– Мы случайно столкнулись в салоне. – Она и говорит иначе, тем же мягко-бархатистым голоском, и щурится, и розовеет, и становится похожа на прелестную фарфоровую куколку, только платьица с оборочками и не хватает для полноты образа. – Она, оказывается, здесь живет… замуж выходит скоро…

Варвара коснулась мизинцем ресниц, словно снимая невидимую слезинку.

– Она… замуж… а я вот…

– Трижды побывала, – спокойно ответил Далматов. – Прекрати. На меня это не действует.

И кузина, чтоб ее, ничуть не смутилась, плечиком только дернула:

– Настя очень неплохо устроилась, сама сказала, что в ее жизни все к лучшему, но меня она по-прежнему ненавидит. Она рассказывала, как… как хвасталась, да… а потом добавила, что она свою судьбу устроила, а мне вот суждено до конца дней одной быть…

Снова вздох.

Рука, прижатая к груди. И грудь вздымается волнительно. И Саломее хочется ударить уже не Далматова за его фокусы, но дражайшую кузину, которая, тут и гадать нечего, задумала в очередной раз личную жизнь устроить.

Невиновная она?

Проклятая?

Если и так, то, верно, было за что проклинать.

– Варечка… ты не против, что я так? – Далматов чуть наклонился. И Варвара кивнула: не против… совершенно не против, и не будет против, что бы он ни придумал. И если сейчас Далматов предложит поехать к нему, она согласится, а потом будет просить прощения.

Петь о внезапной любви.

И вроде бы нет до этого Саломее никакого дела, а все одно неприятно до скрежета зубовного.

Но спрашивается, с чего бы?

– Варечка… солнышко мое отравленное, скажи, а не получала ли ты от деда подарков… скажем, черного паучка…

– Я боюсь пауков…

– Ну что ты, – он накрыл Варварину руку своей ладонью, – не стоит. Пауки, по сравнению с людьми, существа в высшей степени безобидные, а этот и вовсе неживой. Брелок, но вероятно, в свое время был подвеской… или чем-то вроде. Инкрустация черными камнями. Глаза желтые.

– Надо же, как хорошо вы осведомлены…

Упоминание о пауке Варваре не понравилось. И про мурлыканье свое забыла, и руку убрала под стол. Выпрямилась, как ученица-отличница.

– Как уж есть.

– Не продам.

– Ну что ты, Варенька, я не прошу продавать. Мне взглянуть только. Из чистого любопытства…

Она фыркнула, кажется, не поверив. Но поднялась. Вышла.

– Что ты творишь? – зашипела Саломея и от избытка чувств пнула Далматова. Правда, пинаться в мягких тапочках было неразумно.

– Аккуратней, дорогая, не ушибись…

– Смешно?

– Ничуть.

– Ты…

– Я пытаюсь разобраться во всем этом бедламе. И мне, конечно, донельзя приятно, что ты меня ревнуешь…

– Я не ревную!

– Ревнуешь… рыжая, хоть себе-то не лги.

Саломея засопела от обиды и еще потому, что он снова был прав. Она ревновала.

И еще боялась.

– Руками хоть не трогай…

– Не буду, – пообещал Далматов и в подтверждение серьезности своих намерений вытащил из кармана хирургические перчатки. – Не волнуйся, тебе от меня так легко не отделаться…

– А с чего ты взял, что я отделаться хочу?

– Вы так мило выглядите, – ехидно заметила Варвара, – извините, что прерываю, но вот… про этого паука ты спрашивал?

Ключи.

С полдюжины ключей на потемневшем кольце. И ключи разные, есть вовсе крохотный, годный разве что для того, чтобы шкатулку запереть, а есть огромный, с длинной потертой цевкой. И паучок теряется меж них.

– Позволите? – Далматов перехватил связку за кольцо.

Перчатки надеть успел, но все одно было неспокойно. И то, как жадно Варвара наблюдала за каждым его движением, спокойствия Саломее не добавляло.

А паук крупный.

Черное округлое тельце сантиметров семь в диаметре, бляшка-голова с желтыми глазами.

– Не новодел. – Далматов прикасался к пауку осторожно, зубочисткой, что весьма веселило Варвару.

– Он не живой… к тому же ты сам сказал, что люди опасней пауков.

– Вот именно.

Далматов перевернул подвеску, а это была именно подвеска, которую использовали в качестве брелока.

– Серебро, полагаю… эмаль. Агат… вдовье украшение. Одну минуту. – Он отложил зубочистку и взял-таки паука, перехватил за округлое тельце, что-то сдвинул или нажал, и тельце это вдруг раскололось пополам.

– Ой! Ты его… он его сломал!

– Не сломал, – покачал головой Далматов. – Открыл. Это медальон…

– Покажи!

Она сгребла и ключи, и паука, которого теперь осматривала едва ли не более внимательно, чем сам Далматов, потом с раздражением бросила на стол.

– Но здесь ничего нет!

– А что должно быть? – Далматов мизинцем подвинул связку к себе.

– Портрет!

– Чей?

– Откуда мне знать? – Варвара, кажется, злилась, и причина этой злости была совершенно непонятна Саломее. – Женщины. Или мужчины… того, кому он принадлежал раньше…

– А вот это – интересный вопрос… кому он принадлежал раньше? – Далматов посмотрел на Варвару, которая прямой взгляд выдержала, только фыркнула: мол, понятия она не имеет и знать не желает. Ей и без этого знания живется неплохо. – Но в медальонах не обязательно портреты хранили. Да, очень часто писались именно миниатюры, мужа или детей, жены, родителей… хоть любимой кошки. Чуть позже – вставляли фотографии… но миниатюра и фотография – удовольствие довольно дорогое.

Далматов склонился над столом.

– И многие обходились куда более простыми вещами. Скажем, локон. Мило и романтично… еще порой – кусок платка или чулка… капля крови, конечно, не сама по себе, но на полотне, на том же носовом платке.

– Мерзость какая! – Варвару передернуло.

– Еще раньше хранили блох…

– Прекрати! Я к нему прикоснуться не смогу…

– Успокойся, блох в нем точно не хранили.

– Откуда ты…

– Век девятнадцатый. – Далматов медальон закрыл. – А в это время блохи утратили свой романтический флер. Так что, скорее всего, здесь хранили что-то более прозаическое. Скажем, прядь волос. Или дозу кокаина.

– Что?!

– Удобная форма, чтобы спрятать порошок… нет, можно представить, что здесь был яд, какой-нибудь редкий, скажем, кураре, которым пользовалась коварная обольстительница, чтобы извести своих мужей. Или не своих. Или не мужей, а жен… в общем, сама себе историю сочинишь. Как он к тебе попал?

Далматов подвинул связку к Варваре, но, к огромному облегчению Саломеи, перчаток снимать не стал.

– Бабушка подарила.

– Вот так просто взяла и подарила?

Варвара ключи брать не спешила, но смерив Далматова насмешливым взглядом, ответила:

– Вот так просто. Взяла и подарила… или как-то иначе должно быть?

– Ты скажи.

Варвара молча сгребла ключи и вышла, почему-то у Саломеи сложилось впечатление, что кузина с трудом сдерживается, чтобы не хлопнуть дверью.

– Рыжая… – Далматов потер переносицу и скривился: – Не нравится мне все это… может, ко мне переедешь?

– Думаешь, спасет?

Он только вздохнул.

– В конце концов, она и вправду может быть невиновна…

– Сама-то в это веришь?

Саломея не знала. Ей очень хотелось верить, хотя бы потому, что Варвара – единственная родственница, которая осталась. А мама говорила, что кровь – не вода, и если так, то Саломея несет за кузину ответственность.

– Надо найти эту Настю…

– Найду, – пообещал Далматов. – И ты не будешь возражать, если я стану в гости заглядывать?

– А с каких пор тебе мое согласие нужно?

– Ну… может, я некоторые жизненные принципы пересмотрел и все такое. Исправлюсь, стану нормальным…

Она рассмеялась первой: как-то вот не верилось, что Далматов способен стать нормальным. К счастью.

Ночью снились пауки.

Пауков Далматов не боялся, люди и вправду много опасней, но сон был на редкость муторным. Пауки копошились, переплетались лапами, складывали мозаику чужого лица, рассмотреть которое Далматов пытался, но не мог.

Варвара?

Саломея, так некстати объявившаяся, хотя, честно говоря, это было в радость. Только после сна радость была какой-то неправильной. Он очнулся с головной болью, с тошнотой, которая накатывала волнами, и очередная согнала с кровати. Далматов успел добежать до унитаза. Рвало долго, выворачивая едва ли не наизнанку.

– Вот, значит, как. – Далматов вытер влажный рот влажной же ладонью. – Все-таки играем…

Собственный голос звучал глухо.

Ничего.

Вырвало – это еще не страшно… а игра – интересно.

Он забрался под душ и долго стоял под холодной водой, пока вовсе не перестал ощущать холод. И выбравшись, заварил себе трав.

Ромашка.

Шалфей. И толика чабреца. Пара капель желудочного сбора…

Телефон под рукой. А в кармане – клочок бумаги с наспех нацарапанным номером, который Далматов не спешил набрать. Он чай допил. И кофе. И успел пробить Повиликину Настасью…

– Варечка? – Далматов позвонил, когда часы пробили полдень.

– Я. – Девочка ответила сразу.

Ждала? Ждала и верила, что он позвонит, и потому нервничала, не зная, отчего Далматов медлит.

– Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, неплохо, а что?

– Я Саломее дозвониться не могу, – Далматов откинулся в кресле, – беспокоюсь.

– А она ушла…

Далматов представил, как Варенька хмурится, гадая, что есть эта фраза – предлог или нечто большее.

– И телефон забыла. – В голосе проскользнули раздраженные ноты. – Она его иногда забывает.

– А куда ушла?

– Понятия не имею. Она передо мной не отчитывается.

И снова раздражение, куда более явное.

– А она себя нормально чувствует? Видите ли, Варенька. – Далматов говорил медленно и карандаш в руках вертел, сосредотачиваясь именно на нем, потому как Варварин голос вызывал очередной приступ дурноты. – Я тут, кажется, отравился… возможно, торт был несвежим… вот и волнуюсь.

– Нормально, – буркнула Варвара. – А вам… плохо?

– Очень, – вполне искренне ответил Далматов.

– Ужас какой!

Он сглотнул вязкую слюну: все-таки у защиты, которую обещал отцовский перстень, несколько странные проявления. С другой стороны, бросаться к Варенькиным стройным ножкам не тянуло, как признаваться ей в любви или совершать иные глупости.

А что мутило… так ничего страшного, перетерпится.

– Может… мне приехать?

– Зачем?

– Помочь…

Тянуло поинтересоваться, в чем же будет заключаться эта забота, но Далматов сдержался. Он замолчал, и это молчание, пожалуй, весьма нервировало Варвару. Он слышал ее участившееся дыхание и нервное постукивание. Кажется, не только у Далматова имелась привычка вертеть в руках карандаши, ручки или все, что под руку попадется.

– Варечка, мне, право слово, неловко вас затруднять…

Рыжая посмеялась бы.

Неловко…

Затруднять… Далматов сам губу прикусил, чтобы не расхохотаться.

– Что вы… я же понимаю, когда человеку плохо… я лекарства привезу… есть очень хороший порошок, который при отравлениях помогает. Мама всегда им пользуется…

– Что ж… если так…

– Я не стану докучать.

Это вряд ли.

Девице нужно разведать обстановку. И хорошо, что в доме он все-таки дошел до ремонта, пусть и косметического, но Варваре понравится.

– Такси возьмите. – Далматов продиктовал адрес, прикинув, что полчаса у него в запасе есть…

…Варвара явилась с кучей пакетов и пакетиков.

– Я подумала, что вам ничего есть нельзя будет… разве что бульон и сухарики… ой, это ваш дом? Весь-весь? А зачем вы притворялись, будто…

Изумление, пожалуй, искреннее. И восторг.

– Это просто… у меня просто слов нет! Совсем. – Варвара всплеснула руками. – Я поняла! Ты притворялся, потому что не хотел, чтобы с тобой встречались из-за денег…

Далматов плечами пожал: эта версия ничем не хуже любой другой.

– Ты ведь богат.

– Не жалуюсь.

Она кивнула и закусила губу, что-то напряженно обдумывая.

– И ты Саломею не любишь. Она тебя тоже.

– С чего ты решила?

Замечание, как ни странно, задело. Он не любит? Да он вообще на любовь не способен, как и на иные нормальные человеческие чувства, но не этой паучихе его упрекать.

– Вы не похожи на влюбленных. Извини, конечно, это совсем не мое дело… на кухню не проводишь? Тебе бульон сварить надо… я курицу купила… ты не представляешь, до чего сложно найти нормальную суповую курицу. Из бройлера бульон не получится… так вот, я влюбленных видела, они смотрят друг на друга…

– И вздыхают.

– Что? – Варвара нахмурилась.

– Смотрят, говорю, и вздыхают. Томно. Еще за ручки держатся. И целуются в засос при каждом удобном поводе. Или без повода. Так.

– Ты смеешься?

Она остановилась и смерила внимательным взглядом, под которым Далматову стало несколько неуютно. Все-таки в амплуа дичи он чувствовал себя неуверенно.

– Варечка, котик мой рыжий, я пытаюсь донести до тебя мысль, что мне не шестнадцать лет, и даже не восемнадцать. Я вполне способен обойтись без этой ерунды.

– Все равно ты ее не любишь!

Она повторила это с такой убежденностью, что Далматов решил не возражать.

– Допустим. – Он открыл дверь, пропуская Варвару на кухню. Признаться, до кухни ремонт не добрался, и была она, как в прежние времена, огромна и пуста.

Печь. И пара древних плит. Духовые шкафы… посуда на полках. Медь утратила свое сияние, пылью заволокло и полки, и кастрюли, только чайник стоит, огромный, яркий.

Варвара, замерев на пороге, оглядывалась.

– Когда-то наши родители договорились о свадьбе. – Далматов устроился в древнем кресле, которое стояло у печи, наверное, с незапамятных времен.

– И теперь настаивают?

Опомнилась Варвара быстро. И водрузив пакеты на стол, принялась выкладывать содержимое.

– Да нет. Мои родители мертвы. Как и ее.

– Тогда что вам мешает… ну…

– Ничего не мешает.

– Но вы все равно… – Она нахмурилась, сосредоточенно просчитывая собственные шансы.

– Почему нет? Саломея мне подходит.

– Чем?

И хмурится еще сильней.

– Всем. – Далматов откинулся, пытаясь справиться с очередным приступом дурноты. – Возрастом. Внешностью. Характером. Она очень терпеливое существо. Кроме того, нас многое связывает в прошлом. Она в курсе специфики моей работы… я знаю, чем занимается она…

– Экстрасенс, – фыркнула Варвара. – Я суп куриный сварю, с домашней лапшой.

Далматов кивнул: с лапшой так с лапшой… главное, чтобы эта лапша на его ушах не повисла.

– Ты против экстрасенсов?

– Я не верю во все это. – Она махнула рукой. – Ну в это… призраки… привидения…

– Проклятия.

– И в проклятия тоже. – Варвара повернулась спиной. Курицу она разделывала почти профессионально. – То есть… не знаю… я умом понимаю, что проклясть кого-то – это такая чушь… а с другой стороны… они ведь умерли. А с третьей… у Андрея дед самоубийством жизнь покончил… это я уже потом узнала. Шизофрения. Она же передается по наследству. А Яшка пил, не просыхая почти. Вот и допился до белой горячки. У Олега сердце слабое было… все объяснимо, все логично.

– И то, что все трое были твоими мужьями, тебя не смущает?

Варвара пожала плечами и спросила:

– А тебя?

– А должно?

Не ответила, замолчала, целиком сосредоточившись на готовке, Далматов же наблюдал.

Женщина. Обыкновенная, притворяющаяся заботливой. Дай только шанс, и окружит этой удушающей заботой, которая очень скоро переродится в нечто иное.

…ты где?

…когда вернешься? Куда пойдешь, чем занимаешься… и почему не делаешь то, что сказала я… я ведь лучше знаю, что тебе нужно.

Далматов поморщился, он почти слышал раздраженный Варварин голосок, который мягко, но настойчиво вытягивает из него подробности жизни.

– Расскажи о своем деде, – попросил он.

– Что именно?

– Все.

– Да рассказывать особо нечего. Он был нелюдимым. Неразговорчивым… и вообще, я обрадовалась, когда он умер. Квартиру вот завещал… то есть первой умерла бабка, мне пришлось похороны устраивать, а потом уже и деду. Где-то месяц прошел, может, чуть больше. Соседи говорили, что любил ее очень… может, и любил. Не знаю.

– В любовь ты тоже не веришь, – констатировал Далматов.

– В такую – нет. – Она споро резала овощи, довольно ловко орудуя огромным ножом.

– В такую – это какую?

– Ну… в такую, которая вот… вот понимаешь, он на моей памяти ни одного доброго слова ей не сказал. Не поцеловал…

– За ручку не подержал.

– Да что ты к этим ручкам прицепился! – Варвара разозлилась и, не иначе как от злости, ножом по пальцу резанула. – Ой…

– Полотенце возьми, чистое. – Далматов указал на ящик, в котором хранились полотенца.

– Не поможешь? – Она придерживала левую руку правой, и кровь падала крупными рубиновыми каплями на стол.

– Нет.

– Ты…

– Циничная и равнодушная к чужим горестям сволочь, – сказал Далматов, закрывая глаза. – Варенька, солнышко, видишь ли, я в отличие от тебя верю в сверхъестественное, поэтому контакта с чужой кровью стараюсь избегать. И не надо морщиться, я тебя не приглашал.

Обиделась.

И губы поджала, но полотенце взяла сама, кое-как обернула руку. И готовку не бросила. Старалась… а ведь неплохая девочка в целом-то… миленькая, простенькая… без претензий, пусть и кажется ей обратное. Далматов отогнал непрошеную мысль о том, что если жениться на ней, то… то ничего хорошего не выйдет.

Ночь прошла беспокойно.

Снилось… всякое снилось, но что именно, Саломея не смогла вспомнить, однако, проснувшись утром, она ощутила себя напрочь разбитой, больной.

– Тебе плохо? – А вот Варвара была до отвращения бодра. – Кофе сделать?

– Сделай.

Черный кофе и темный шоколад, что еще способно вернуть утраченное чувство душевного равновесия.

– Скажи… – Варвара устроилась с чашкой напротив, выглядела она задумчивой. – Ты же его не любишь…

– Далматова?

Она кивнула.

– Не знаю, – честно ответила Саломея. – Он сволочь порядочная. Эгоистичная. Умная…

…притягательная. И без него было тоскливо, работа и та не спасала.

– Понимаешь… в нем есть что-то такое…

– Варя, брось.

– Почему?

– Потому что…

Варвара ждала продолжения. А Саломея не знала, как ей объяснить.

– Я не хочу, чтобы он вдруг взял и умер…

– То есть ты тоже считаешь, что я проклята?

– Тоже? – Саломея усмехнулась. – Ты ведь сама об этом говорила…

– Ну… – Варвара закинула ногу на ногу. – Говорила… только вот… не знаю, вроде бы оно как-то так и выходит, что проклятье есть… а если подумать, то и нет… у него деньги есть?

– У Далматова? Есть.

– Много?

– Прилично. Значит, есть «что-то такое»?

Варвара рассмеялась.

– Да, я корыстная, и уже на старичка нацелилась, но если можно совместить приятное с полезным, то почему нет? Но если ты против…

Против.

Вот только Саломея предположила, что кузину это не остановит, и спрашивала она исключительно из вежливости. Что дальше сочинит? Неземную любовь, становиться на пути которой чревато? Или не любовь, а голый расчет… еще что-нибудь?

Не важно. Далматов не маленький, небось сам о себе позаботиться сумеет.

– Я поговорю с твоей Настей. – Саломея тоже не спрашивала.

– Зачем?

– Затем, что если она проклинала, то следует узнать подробности…

Варвара скривилась, кажется, эта тема была ей неприятна. А быть может, она уже и сожалела, что вообще рассказала о давней сопернице, о встрече с ней.

Чтобы грамотно врать, нужна не только хорошая память, но и воображение развитое.

– Думаешь, признается? – Варварин ноготок стучал по кружке, и звук этот вызывал глухое безотчетное раздражение. – Да она тебе такого наговорит…

– Ничего, – отрезала Саломея, поднимаясь. – Послушаю.

Анастасия Повиликина нашлась быстро и на встречу согласилась сразу.

– Только я с собакой буду… вы собак не боитесь?

– Нет.

– Тогда на площадке… я объясню, где это… – Голос у нее был низким, хрипловатым, но в целом приятным.

Да и сама она…

Невысокая блондинка в оранжевом пуховике.

Шел снег, густой и плотный, крупные хлопья сыпались с неба, оседая на мокрых тополях, на крышах низеньких домов, что виднелись за краем поля, на пожухлой траве и тропинках.

Серый с белым пес носился по полю, то припадая к земле, то подпрыгивая, пытаясь поймать очередную, чрезмерно крупную снежную бабочку. И когда получалось, заходился громким лаем.

– Шаман, – сказала Настасья, поправляя шапку, которая была ей велика и норовила съехать набок. – Молодой еще, непоседливый… хотя и порода сама по себе такая… нужно выход энергии давать.

Пес обнаружил черную проплешину высыхающей лужи и с огромным наслаждением плюхнулся в нее, покатился, смешно дрыгая лапами.

– Ну вот опять. – Настасья вздохнула: – Хаски, а ведет себя как свин… Шаман, ко мне!

Пес подскочил и со всех ног бросился к хозяйке…

– Вот же… – Настасья успела увернуться от слюнявого поцелуя, но не от брызг грязи. – Извините… наверное, это была не самая лучшая идея, но домой пригласить не могу. У меня Эльза ощенилась, ей покой нужен… а на работе не поговоришь толком… и вот…

– Ничего.

У Шамана были невероятные голубые глаза. И он улыбался, совершенно не раскаиваясь в содеянном, вообще выглядел на редкость счастливым.

– Бестолочь, – ласково произнесла хозяйка. – А Эльза – чихуа-хуа. Они дружат. Она к Шаману греться приходит, забирается сверху или между лап зарывается в шерсть… но вы не о них. Я о них долго могу… вам про Варвару… вы похожи.

– Сестра моя. Двоюродная. Как выяснилось.

– Сестра… – Настасья перехватила поводок. – Вы похожи, но вы другая… она нехороший человек… не знаю, как объяснить… наверное, если сначала, то… мы с ней дружили. То есть не совсем, чтобы дружили… приятельствовали. Соседи по дому. Она не говорила?

– Нет.

– Ясно. А раньше частенько ко мне забегала. Разница не такая и большая, три года всего, но она в школу пошла в семь лет… я в шесть… и вот получилось, что вроде по календарю и три года, а она еще в одиннадцатом классе, я же почти универ закончила.

Шаман, плюхнувшись на пузо, пополз по грязи, норовя подобраться к стайке толстых ворон.

– Я ее жалела. У нее родители были такими, ну знаете, такими… строгими очень. Из дому лишний раз не выпускали, а если выпускали, то требовали отчитаться, где она и что с ней. Отец и за ремень брался время от времени. Нет, сначала она ничего такого не рассказывала. Вообще была молчаливой, не здоровалась ни с кем. Старуху Зинку это очень злило, но она на всех злилась, без разбору.

Вороны, прервав свой важный разговор, следили за псом.

– Мне, честно говоря, было не до какой-то там Варьки, я как раз на первый курс поступила… учиться надо… у меня синдром отличницы, так говорят. То есть нужно, чтобы все было на «отлично», а это времени занимает немало. А тут вдруг сосед пришел. Попросил, чтобы я с его дочерью математикой позанималась. Вроде как репетитор. Только если настоящего репетитора нанимать, то дорого выйдет. Со мной проще, я ведь студентка… согласилась. Рада была подработке.

Ученица оказалась недовольна.

Настасья отчасти ее понимала, ей самой идея не слишком-то нравилась, не чувствовала она в себе педагогического таланта, но с другой стороны, деньги обещали пусть и небольшие, но всяко не лишние для студентки. Вот она и старалась. Объясняла тему.

Примеры решала.

Задачи.

Варвара слушала молча, кивала изредка и рисовала в тетради звездочки.

– Тебе что, – не выдержала Настасья, – совсем плевать?

– На математику? – уточнила Варвара. – На математику – совсем… но если не буду приходить, то папаша на говно изойдет.

Она вздохнула:

– Достал уже. Хочет, чтобы я в отличницы выбилась.

– А ты?

– А я не хочу. – Она упрямо поджала губы.

И это нежелание было Настасье совершенно не понятно. Ведь Варвару нельзя было назвать глупой, скорее напротив, она обладала острым умом, хорошей памятью, но упорно отказывалась делать хоть что-то.

– Ты не понимаешь. – После третьего посещения Варвара немного оттаяла. – Ну на кой мне эта математика?

– Чтобы поступить.

– Куда?

– А куда ты хочешь?

– Никуда не хочу. – Варвара забиралась на диван и спокойно подпиливала ногти. Она и Настасье маникюр сделала, сказав, что смотреть не может на эти запущенные руки. – Я замуж выйду.

– Выйдешь, конечно. А дальше-то что?

– Нет, Насть, ты не понимаешь, я выйду замуж и стану домохозяйкой. Буду сидеть дома… готовить там, уют создавать и все такое… я классно готовлю… и за собой следить буду, конечно. Если за собой не следить, то самый неприхотливый мужик налево бегать станет. Знаешь, какая сейчас конкуренция?

Как бы там ни было, но учиться Варвара стала лучше, и отец ее, вскоре забыв о том, что Настасью нанимал, теперь просто отпускал дочь в гости, полагая, будто соседка примером своим благотворно влияет на ветреную Варвару.

В действительности было наоборот.

Варвара приходила.

Забиралась на диванчик, который полагала своим, и заводила разговор… о чем?

О ногтях и волосах, нуждавшихся в уходе. Вот Настасья за своими не следит, потому и кончики у нее секутся, и сами волосы тусклые… маску сделать надо.

Кефирную.

Или дрожжевую… или еще какую-нибудь. И делали вдвоем, намазывали голову или лицо. Укутывали ноги восковыми носочками… вариантов было множество, главное, что Настасья от этих визитов начала получать преогромное удовольствие.

– Сама посуди… вот допустим, закончу я институт. И что дальше? Работать? А где? На приличное место меня не возьмут без протекции. – Варвара разминала малину, мешая ее с домашней сметаной. – Остается захудалый офис с такой же захудалой зарплатой. Мешок коллег в придачу. Вечная грызня. Вон, папаша мой начальником… говорит, к себе в контору возьмет, только мне от того не весело совсем. У него подчиненных – две старухи, и те меж собой ужиться не способны. А потом еще и я… он же меня и дома достает… нет, закончу школу, выйду замуж, и пусть себе думает что хочет.

Маски она накладывала сама, не доверяя это важное дело Настасье.

– Думаешь, с мужем будет проще, чем с отцом? – Лежать следовало молча, но у Настасьи никогда не получалось столько молчать. – Вот смотри, получится, что ты целиком от него зависеть будешь. Он зарабатывает деньги, а ты – иждивенка… и если вдруг захочет уйти…

– Не захочет, – уверенно ответила Варвара.

– Почему это?

Уходили и от красивых, знаменитых… а Варвара не знаменита. И красивой ее назвать сложно. Внешность она, конечно, яркую имеет, только этого для жизни недостаточно.

– Потому что… у меня штука одна имеется. Она любого приворожить может.

– Чушь.

– Не веришь? – Варвара села. – А вот и зря! У меня бабка ведьмой была! Дед на нее до последнего дня надышаться не мог… она мне и дала… сказала, что если найду свою судьбу, то она со мною и останется…

– Чушь это все! – фыркнула Настасья, которая совершенно в сверхъестественное не верила.

– Вот увидишь! – Варвара, кажется, обиделась.

И ушла раньше обычного.

Не появлялась она дня три, а после вернулась как ни в чем не бывало. Правда, больше тему замужества не поднимала. Болтали… а ни о чем болтали, отдыхая, Варвара – от родителей, Настасья – от учебы.

– Потом она ненадолго исчезла… точнее, теперь я понимаю, что исчезла не она, а я… увлеклась немного.

– Учебой?

Настасья рассмеялась.

– Андреем… хотя и учеба тоже… не буду врать, что сильно увлекла, но не в моем характере было упускать ее. Наверное, я уродилась такой… чересчур практичной, не способной с ходу в омут головой… Андрея я любила.

Лицо Настасьи побледнело, а под глазами проступили темные круги.

– Знаете, это была не та любовь, которая просто безумие… я вообще, как юрист, не слишком-то безумие одобряю… но я как-то сразу поняла, что именно с этим человеком я смогу жизнь прожить. Не до свадьбы, а по-настоящему, как говорят, что и в горе и в радости… вместе всегда. Я могла с ним разговаривать. Не только о любви, но вот… рассказывать обо всем. Не важно, о сплетнях университетских, о политике, о книгах, фильмах. Он слушал. И не только слушал. Вы не представляете себе, как сложно найти человека, который бы тебя понимал. С тобой говорил. И слушал. И… и я не сомневалась, что все у нас с Андреем сладится. Его мать тоже меня приняла.

Грустная улыбка.

И Шаман, оставив ворон в покое, спешит к хозяйке с утешением. Он скачет, норовя лизнуть в нос, и Настасья уворачивается.

Смеется.

– Уйди… хороший ты, хороший, только грязный очень! Иногда он совершенно невозможен, но зато с ним не затоскуешь.

Настасья вздохнула:

– Не люблю вспоминать… то время. Наверное, никто не любит вспоминать такое… разве что мазохисты, а я нормальная. – Она сунула руки под мышки. – Просто однажды вдруг все перевернулось. Я ведь даже не поверила поначалу… это как живешь, живешь, а потом просыпаешься и видишь, что вся та жизнь не была жизнью, что ты ее просто-напросто придумала. Мы ведь свадьбу готовили…

Настасья до полуночи засиделась над планами. Это только кажется, что свадьбу сделать легко, но на деле никакой легкости.

Список гостей с пометками… кого-то следует позвать обязательно, кого-то – если позволят финансы… кто-то может обидеться, кто-то наверняка не приедет, а кто-то приедет, даже если его не позвать.

Перечень ресторанов, более-менее приличных и недорогих.

Музыка.

Тамада… а еще платье, кольца и прочая мишура. Андрей смеется, называя Настасьин подход излишне серьезным, уверяет, что ему хватило бы и простой росписи. Настасье тоже, но ведь есть родственники, которые будут недовольны этаким поворотом, и друзья, и коллеги по работе… все эти люди ждут свадьбы.

Вот Настасья ее и готовит.

Она встала, потерла глаза – бессонница давала о себе знать, а еще следовало подготовиться к семинару, потому как любовь учебы не отменяла…

Андрей позвонил в десять.

Он всегда звонил, чтобы пожелать Настасье доброго утра, а она за чашкой кофе рассказывала ему последние новости.

– Привет. – Она улыбнулась, представив, как улыбается он, сонный и взъерошенный: по средам у Андрея не было уроков, потому он и позволял себе валяться в постели дольше обычного.

– Привет, – отозвался он странно напряженным голосом.

– Что-то случилось?

Настасье нравилось, что она вот так чувствует жениха, – это очень важно для совместной жизни. Настасья знает. Она читала.

– Случилось. Настя… прости меня, пожалуйста, но… свадьбы не будет.

– Почему? – Она отхлебнула кофе, позабыв, что он горячий, и обожгла язык. – Ты проиграл все деньги, на нее отложенные?

Шутка, конечно. Андрей не играл.

– Нет. Я… полюбил другую.

А это совсем уже не смешно.

Настасья даже на календарь посмотрела, чтобы убедиться, что сегодня – не первое апреля.

Сентябрь.

Начало.

– Андрей, ты… здоров?

– Нет. Не очень. Я… встретил другую девушку. Мне давно следовало тебе сказать…

– Когда?

Обожженный язык вдруг показался пустяковой неприятностью.

– Когда встретил? – повторила вопрос Настасья, чувствуя, как леденеет сердце.

– В мае…

– Сентябрь на улице…

– Знаю. Я… я же говорю, что должен был сказать, но… – Он начал злиться. Интересно, на кого? На себя, тянувшего с этим разговором, или на нее, Настасью, которая задает неудобные вопросы, вместо того чтобы просто взять и сказать: хорошо, дорогой, я все поняла. Останемся друзьями.

– Кто она?

– Какая разница?! Настя, ты пойми… ты хорошая женщина… ты обязательно будешь счастлива с кем-нибудь другим… но я… я не могу подвести Вареньку…

– Кто она?! – Почему-то в этот момент Настасье стало жизненно необходимо понять, кто же та, другая, и чем она, собственно говоря, лучше Настасьи.

Красивей?

Умней?

Или, может, состоятельней? Ведь должно же быть что-то такое, особенное, чего в Настасье нет.

– Ее зовут Варвара… она… она училась в моем классе.

Варвара – редкое имя.

– У нее рыжие волосы. – Настасья отставила кружку с недопитым кофе, который перестал быть нужен: она и без кофе проснулась. – Рыжие волосы и веснушки…

– Да, откуда ты знаешь?

– Она живет в моем доме…

– Д-да…

– Она еще ребенок!

– Ей недавно восемнадцать исполнилось. В августе.

Конечно.

Варвара говорила… и о многом другом говорила, в частности, о своем желании выйти замуж. И кажется, это желание исполнилось.

– Андрей. – Настасья заставила себя сделать глубокий вдох и уняла гнев, который требовал высказать неверному жениху все, что Настасья о нем думала. – Послушай… не торопись… я понимаю, что ты увлечен этой девочкой… что тебе кажется, будто вы… вы будете жить долго и счастливо. Но такая влюбленность быстро проходит…

Она говорила что-то о благоразумии, о необходимости сохранять трезвую голову… о том, что он и Варвара – совершенно разные люди, у которых нет общих интересов, а без этих самых интересов брак сохранить почти нереально.

Она говорила много и страстно, а в голове билась одна-единственная мысль: не отдаст.

Ни за что.

– Он, конечно, меня слушал… долго слушал… потом отвечать стал. Слово за слово, и мы поругались. – Настасья смотрела на Шамана, который носился по площадке, повизгивая от удовольствия. – Мы за два года ни разу… а тут… и так грязно… он наговорил мне гадостей, я ему…

– Что было дальше?

– Дальше… мне позвонила Надежда. Мы с ней неплохо ладили. Она была в ужасе, умоляла не горячиться, верила, что это увлечение пройдет, перегорит… и мне тоже хотелось верить. Я бы простила, но… все вдруг завертелось. Варенька не стала терять времени даром. Вдруг оказалось, что заявление они уже подали и что у нее свадьба готова, надо только заплатить… и Андрей, который все это считал пустой тратой денег, полетел в банк, за кредитом, потому что у его Вареньки должна была быть идеальная свадьба.

Грустная улыбка.

И растерянность. Она до сих пор не способна понять, как все так получилось.

Чем она хуже?

Наверное, ничем. Наверное, даже лучше, взрослей, умней, сдержанней. И хозяйка неплохая… наверное. Саломея не знала точно, но ей так казалось.

– Вы с Варварой встречались?

– Мы не могли не встречаться. – Настасья присела на лавочку, и Шаман подбежал, ткнулся носом в колени, убеждаясь, что с хозяйкой его все нормально. – Мы ведь в одном подъезде жили. Да, вероятно, можно было бы встречи избежать, но… мне сейчас стыдно, но тогда я пошла к Варвариным родителям. Я знала, что она боится отца, подумала, если тот пригрозит, образумит… нет, я не была так наивна, чтобы надеяться, что он прикажет бросить Андрея… если у них и вправду любовь, то приказ этот не помог бы…

– Но вы не верили, что у них любовь?

– Не верила. – Настасья почесала Шамана за ухом. – Я ведь прекрасно ее знала. Эта девочка любила исключительно себя. Она мечтала выйти замуж за богатого человека, осесть дома и не работать до конца жизни. И Андрей на свою беду показался ей достаточно состоятельным. Я знаю почему. Мать очень его любила. Единственный сын, опора и надежда… она ни в чем ему отказать не могла. Нет, не подумайте, что он этим пользовался. На самом деле ему было все равно, что носить. Это Надежда покупала вещи… итальянские ботинки, английский трикотаж, часы за безумные деньги… не подумайте плохо, она не брала взяток. Ей от родителей кое-что осталось. Отец был бизнесменом и удачным… и муж опять же… вот Варвара и решила, что денег у Андрея хватит на исполнение ее мечты. Только не учла, что одно дело сына содержать, и совсем другое – невестку. Надежда отказалась дать деньги на свадьбу. Вообще давать деньги. И условие поставила: если Андрею так нравится Варвара, то пусть женится, живет, содержит ее сам. Она полагала, что Варвара быстро поймет, что со школьного учителя много не возьмешь. Поймет и сбежит. Но Варвара оказалась упрямой. Не знаю, на что она рассчитывала… или и вправду полагала, что Надежда долго не протянет? Или что смирится… может, если бы ребенок родился, то ради внука Надежда приняла бы и Варьку, но…

– До ребенка Андрей не дожил.

– Именно.

– Так значит, вы отправились к отцу Варвары.

– Простите… там все так запутано, что я сбиваюсь. Да. Я до того встречалась с ним. Здоровалась. Не скажу, что он вызывал симпатию. Мрачный мужик, вечно какой-то… недовольный, что ли? Не знаю, но желания с ним пообщаться не возникало. А после того как Варвара обмолвилась, что он и за ремень хватается, то вовсе… и наверное, я и вправду слабо соображала, что делаю, если к нему пошла.

Сосед открыл сразу.

– Чего? – спросил он, хмурясь сильней обычного. – Варьки дома нет.

И сквозь зубы процедил:

– Ш-шалава…

Настасья знала, что Варвары нет дома. Она ночует в Андреевой квартире, в той самой, куда сама Настасья намеревалась переехать после свадьбы.

– Я к вам. – Она заставила себя посмотреть в блеклые глаза.

Отец Варвары ей категорически не нравился.

И стоило бы отступить, но…

– Проходи, – буркнул он и посторонился.

В этой квартире царила стерильная чистота. Пол сиял, как и полированные дверцы старой стенки… светлые обои, люстра, горевшая тускло, но и этого света хватило, чтобы увидеть: ни на матерчатом абажуре, ни на самой лампочке нет и пылинки.

– Варвара… – Настасья долго репетировала речь, писала на бумажке, приводила какие-то аргументы, которые казались невероятно вескими, но под мрачным взглядом Варвариного отца превратились в пустые слова. – Варвара отбила моего жениха.

Прозвучало жалобно.

– Она… я бы не стала мешать, если бы она и вправду любила его, но она не любит. Она рассказывала мне, что хочет выйти замуж и только… и думает, что Андрей богат, будет содержать ее после свадьбы. А у него самого денег немного. Он школьным учителем работает.

Настасья говорила, чувствуя, как краснеет.

– Мне не стоило сюда приходить. Вряд ли вы что-то сможете сделать… извините за беспокойство.

– Стой. – Он не позволил ей уйти, схватил за руку и пальцы его показались стальными. – Не спеши. Значит, говоришь, влюбился без памяти… знакомо. Не надо было ее к старухе отпускать… пойдем на кухню.

Кухонька была крохотной и уютной, с вязаными салфетками на столике у окна, с рядом желтых горшков на подоконнике.

– Присаживайся. Настя, верно?

Настасья кивнула и осторожно опустилась на табурет, прикрытый вязаной подушечкой.

– Это Аннушка… хорошая она женщина. Старается. Для меня, для Варьки… но Варька в мамашу пошла, ей на чужие старания плевать. А я… я хочу иначе, да вот не могу… проклятый я, хотя и повезло, что она раньше преставилась. Ты в Бога веришь? – Он спросил серьезно, и Настасья не смогла соврать:

– Нет.

Она сжалась, предчувствуя вспышку гнева, но мужчина лишь хмыкнул:

– Ничего. Придешь со временем. Я вот раньше тоже не особо думал, глупости все, а теперь только вера и осталась. Я тебе кое-что расскажу… уж не знаю, поможет или нет… вряд ли, конечно. Тут ничего не поможет.

Он вздохнул и потер щетинистую щеку.

– Ее бабка – ведьма, – произнес он доверительно. – И дед такой же, оттого и сынок сбежал, не смог жить с такой семейкой.

Настасье вдруг подумалось, что сидящий напротив ее человек – ненормален. Нормальные люди в ведьм не верят и в ведьмаков тоже. И как знать, не опасен ли сосед?

– Я-то сперва не верил. В такое поверить непросто… я Людочку встретил и влюбился. Людочка – это Варькина мамаша…

– А я думала…

– Анна – моя третья жена. Людочка умерла.

– Извините. Мне жаль.

– Я тогда едва с ума не сошел, и теперь тоска такая. – Он покачал тяжелой головой. – Хоть в петлю лезь. Иногда и тянет. Сидишь вот, думаешь, на кой ляд сдалась такая жизнь… и взять бы ножик да себе по горлу…

Он произнес это едва ли не мечтательно, и Настасья поспешно огляделась: ножей в обозримой близости не было.

– Ножи Анна под замком держит. Знает, что на меня может… вот. – Он вытянул руки, задрал рукав серой скучной рубашки, демонстрируя шрамы. – Это когда… случалось…

– Вам лечиться надо.

– Лечился уже. – Он только отмахнулся. – На таблетках сидел, в больничке лежал. Чего только не делал, не помогает. Не отпустит она меня… я был старше на двадцать лет. Семью имел. Крепкую. С женой мы дружили… любовь – это для детей, так мне казалось. А вот дружба и взаимопонимание, и многое иное… детишек вот не было… болела она, но я не думал о разводе. Да и на моей должности оно не принято… не одобряют. Только Людочку встретил и разом обо всем забыл… в химчистке… помню, тогда Галочка на конференцию укатила… она у меня из ученых…

Он до сих пор гордился этим и, наверное, жалел о разводе.

– Пальто из химчистки просила забрать. А Людочка за отцовским пришла… помню, огромное такое, едва ли не больше ее, и я предложил пакет донести. Она согласилась. Слово за слово… на следующий день встретились. Еще через день я понял, что жить без нее не смогу. Когда Галочка вернулась… это был нелегкий разговор. Она поняла, только… знаешь, она сказала, что я должен быть осторожен. Что такая любовь, которая больше на болезнь похожа, на пустом месте не возникает…

Он замолчал, сидел, глядел на руку, на белые нити шрамов.

– Она у меня историк… занималась Средними веками… ведьмы, инквизиция… странная тема, да?

– Да.

– Галочка полагала, что дыма без огня не бывает. Она читала документы… их ведь много сохранилось… процессы, показания свидетелей… клятвы и все такое… так вот, она говорила, что, конечно, в большинстве своем сжигали невиновных, тех, кто слишком много знает или просто выделяется, но иногда… иногда попадались натуральные ведьмы.

И это было сродни бреду, вот только Настасья слушала его жадно, потому что если Варвара ведьма, то Андрей не виноват.

Его околдовали.

Очаровали.

И он не ведает, что творит, разрывая отношения с Настасьей. Ей же надо не обиду лелеять, а найти способ спасти любимого. Как в сказке.

– Она порой рассказывала истории, я полагал их вымыслом, но на редкость правдоподобным вымыслом… так вот, Галина сказала, что моя любовь больше на одержимость походит. И предложила подождать. Нет, она не станет препятствовать, если я захочу развестись, но просто попробует кое-что…

– Что?

– Оберег… его ей один монах подарил… старый очень… и в нашем мире сохранились охотники за ведьмами, только их никто не воспринимает всерьез.

Это Настасья и сама понимала, потому как больно дико все звучало.

– Этому монашку было девяносто семь, когда Галина с ним встретилась. Оберег она держала в банковской ячейке, в сейфе, а как раз выходные, праздники майские, и банк не работал. Надо было ждать, пока праздники закончатся.

Его голос ощутимо дрогнул.

– Я пересказал все Людочке… дурак… но тогда мне казалось, что только так и можно. Доверять безоглядно, без условий и… и это же смешно, ведьм не существует. А Галина, если хочет, пусть даст свой оберег. Убедится, что он не работает… зато потом разведется без проблем. Разумная ведь женщина.

Он закрыл руками лицо.

– Ее убили. Я должен был проводить ее в банк, но… Людочка позвонила. Она с родителями поссорилась и… так плакала… я мигом полетел утешать, а Галина не остановила. Да и вряд ли она сумела бы остановить, я ведь никого не слышал… не хотел слышать. Сказали, что следили за ней… вели от банка, решили, наверное, что у нее драгоценности в сумочке… попытались отнять в переулке, а она не отдала… вот ножом и… отняли жизнь вместе с сумочкой. Я тогда поверил. А потом… потом понял, что это все – Людочкиных рук дело… испугалась она, что Галина сумеет меня освободить.

Настасья слушала, боясь пошевелиться.

– Уже потом… когда ее не стало, Людочки, а не Галины, я вещи ее перебирал, нашел колечко Галкино… простенькое… серебряное… я его ей подарил, когда замуж звал… почему не выбросила? Уверена была, что даже если найду случайно, то отговорится? Каждому ведь слову верил… Галочку похоронил… все как в тумане, помнится, не плакал даже… пятнадцать лет вместе, а ни слезинки не проронил… только вертелось в голове, что и разводиться нужды нет, удачно все сложилось.

Он вдруг ударил кулаком по столу и вскочил.

– Ведьма! Им нужно, чтобы душу вытащить… перевернуть, переврать… а я дурень… Варьку все спасти хотел… Людочка, может, и вправду меня любила, если на ребенка решилась. А может, ее Господь за Галочку наказал. Забеременела она сразу после свадьбы. Я летал как на крыльях, за счастьем ничего вокруг не видел. Рожала сама… и по первости все было нормально, а потом вдруг говорят, что умирает… и меня попрощаться пустили. А она плачет… как ребенок плачет… ведь ребенок и была, совсем молоденькая, только-только восемнадцать исполнилось.

Его лицо исказила гримаса, то ли горя, то ли ненависти.

– Она у меня прощения попросила, сказала, что любит, что… только из любви и решилась приворожить… что ее мать дала ей особую вещь, которая… которая ей помогла…

– В чем?

– Я ведь влюбился. Или нет… это не любовь, болезнь какая-то… Людочка просила прощения, все лепетала, что я должен о ребенке позаботиться… клятву взяла, что не брошу Варвару… я поклялся. Я тогда готов был поклясться в чем угодно, лишь бы она жила.

Он сжал кулаки, и Настасья съежилась, на долю мгновенья ей показалось, что ударят ее. За что? Ни за что, просто вымещая бессильную ярость.

– А она умерла и… и мне было так плохо… я первые месяцы после похорон не помню совершенно… говорят, пытался повеситься… и стрелялся… но видно, Бог берег дурака. Самоубийство – смертный грех, а я не ведал, что творил. Не ведал.

Он раскачивался, обняв себя, и Настасья испытала странную жалость к этому огромному, но в то же время такому слабому человеку…

– Людочкин отец меня спас. Не знаю, что он сделал, но боль ушла. Почти ушла. То, что осталось, можно было вынести. Он сказал, что Людочка меня приворожила. Я бы посмеялся, если бы не было так плохо… сказал, что семейная реликвия… от матери к дочери… и она пока к его жене вернулась… а потом когда Варвара подрастет, то ей отдаст.

Он отвернулся, и Настасья смотрела на бритый затылок.

– Паучихи… они все в роду паучихи… он знал правду. Поделился. Сказал, что сам… особый, а потому и не подействовал приворот… или подействовал, да не в полную силу… главное, он жену свою любит, но не безумной любовью, как вот я…

Настасья поднялась.

– Сиди, – бросили ей. – Дослушай… он ушел. А я встретил Анну. Или не встретил… он ее привел, чтобы было кому заботиться о Варваре. Я ведь один с младенцем не управился бы, я вообще о ней не помнил, а если вспоминал, то с ненавистью. Из-за нее погибла Людочка… что до Анны, то как-то вдруг я понял, что она живет здесь, а я не имею ничего против. Я ее не люблю. Она хорошая женщина. Терпеливая очень. И Варвару любит искренне… и меня, наверное, хотя я этого не заслуживаю. Мы поженились.

Шло время. Варвара подрастала. А я постепенно начинал понимать, что моя любовь к Людочке – не любовь… одержимость это. Обыкновенная одержимость.

– Разве одержимость может быть обыкновенной? – Настасья спросила, а затем прикусила язык, потому как вопрос показался на редкость неуместным.

– Не знаю. Наверное, не может… я долго не решался тронуть Людочкины вещи. Анна собрала их. Убрала, чтобы меня не тревожить… однажды все-таки забрался в ящики. Там много всяких мелочей… и то мое колечко, которое Галине дарил. И Людочкин дневник. Розовая тетрадочка, в которой… я многое узнал. Почему он не забрал этот дневник? Не знал о нем? Или рассчитывал, что я прочту и наконец пойму, что было не так… она подробно расписала о том, как встретила меня… отнюдь не в химчистке. Она следила за мной. Наблюдала. Решалась… выбирала. Ей нужен был муж, который сможет ее содержать. У меня были карьера, квартира, деньги… и она решила, что я ей подхожу. Она дала мне… я не знаю, что, Людочка даже в дневнике называла это «маминым подарком». И обрадовалась, когда он подействовал. Она была совершенно уверена, что я никуда не денусь. А потом появилась Галина. Людочку это обеспокоило. И она… она сделала так, что Галины не стало.

Теперь он говорил ровно, казалось, равнодушно.

И глядел мимо Настасьи.

– Последние записи… ей казалось, что у нас замечательная семья. И значит, предсказание не сбудется…

– Какое предсказание?

– Я спросил о нем у старика. Отправился к нему с дневником… с требованием все прояснить… и пригрозил, что уеду, увезу Варвару так, что они никогда больше ее не увидят. И он… нет, не испугался. Думаю, если бы я и вправду решился уехать, умер бы.

Он и вправду верил?

Верил, наверное, и боялся. Его страх Настасья ощущала остро, и сама начинала бояться, пусть бы и не было ни одной причины.

– Не скажу, что разговор получился простым, мне ответили на некоторые вопросы. Женщины их рода… ты же знаешь, иногда говорят про таких – роковые. Они способны получить любого мужчину, которого только захотят. Но беда в том, что если мужчина им надоест… наскучит… он умрет.

Вот так просто?

Настасья все равно в подобное не верит.

– Он сказал, что началось все с Маргариты Валуа… она была очень… странной женщиной, я читал о ней… потом читал… не в романе Дюма, тот был большим выдумщиком, писал истории, за которые хорошо платили. Настоящая Маргарита была иной… ты знаешь, что она носила с собой сердца поклонников? В прямом смысле. Ла Моль, де Бюсси… многие иные, кто погиб по ее вине. Она помнила о них… сердца вырезали, бальзамировали.

Тогда Настасью затошнило, не от безумной Маргариты Валуа, о которой она только и знала, что та была королевой, но от фанатичного блеска в глазах мужчины.

– Я многое читал… она всегда получала то, что хотела. Всегда! И Людочка была такой же… а потом она умерла… она не могла предположить, что умрет… но мне, наверное, повезло… да, я ведь жив?

– Извините, я…

– Уйдешь. И попытаешься спасти своего жениха. Только он уже не твой совсем. Варвара пошла в мать, я пытался ее образумить. Пытался избавить от проклятья, но она сама не желала избавляться! Она была непослушной девочкой… наверное, временами я был слишком строг… и да, я бил ее.

Он признался, не испытывая ни малейшего сожаления.

– Мало бил… смирение… ей никогда не хватало смирения… и плоть ее взывает к пороку… она молилась неискренне… я говорил, что Господь способен спасти, а она смеялась только… теперь вот совсем ушла… мне жаль твоего парня.

Он поднялся и тихо сказал:

– Его не спасти.

– Вы не поверили? – Саломея шла по дорожке, узенькой и грязной. А Настасья держалась рядом, она брела, глядя исключительно себе под ноги, и присмиревший Шаман, верно, почуявший настроение хозяйки, трусил, то и дело поглядывая на Саломею.

В синих собачьих глазах ей виделся упрек: пришла и расстроила.

– Не поверила. Тогда – не поверила. Знаете, все это… как в сказке почти, где колдунья очаровывает принца, и только поцелуй истинной любви может его спасти.

Она хмыкнула:

– Я поцеловала Андрея… нет, не подумайте, что действительно надеялась спасти Андрея таким вот способом… а может, и надеялась. Не знаю! Я тогда вообще, кажется, утратила способность мыслить здраво. Подкараулила, дождалась, когда он останется один… бросилась и… поцеловала.

Настасья густо покраснела.

– Сейчас мне стыдно, а тогда… он меня оттолкнул. С силой оттолкнул, и я упала в грязь. Помню, как раз дождь прошел, лужа… возле его подъезда всегда лужа собиралась, и я в нее полетела. В светлом плащике, в платьице легком… с прической, с макияжем… а он, вместо того чтобы руку подать, помочь, стоит и кричит… он мне тогда столько всего наговорил… хотелось бы верить, что сожалел, но сомневаюсь. А позже еще Варвара позвонила, просила успокоиться. Я ей и ответила… накипело на душе… сорвалась безобразно совершенно…

– И поэтому пытались кислотой облить?

– Что? – Настасья споткнулась на ровном месте. – Она вам такое сказала?!

– Да.

– Я ее кислотой… вы… вы же не верите в эту чушь?! Нет, я, конечно, любила Андрея, и мне было больно, обидно… неприятно, что он поступил со мной подобным образом… и на нее я злилась, тут и говорить нечего. Только одно дело – злиться, а другое… кислотой… я ведь не девочка из заводского района, которая привыкла все проблемы решать силой. И пусть меня тянуло расцарапать Варьке личико, но я умею сдерживаться…

Она прикусила губу.

– Краска… это была просто краска. Водная. Совершенно безопасная… я не угрожала… хотя… не знаю, что со мной тогда было. – Настасья поморщилась. – Вот ведь… и говорю, что не привыкла силой, а выглядит оно…

Шаман ткнулся хозяйке в колено лбом.

– Хороший мой… это после звонка ее началось…

– Что началось?

– Припадки ярости. Я не душевно больная. И в роду моем таких не было. Насколько мне известно, не было… а тут… я вдруг стала срываться на людях. Посторонних людях. Устроила безобразный скандал в маршрутке. На продавщицу накричала, на сокурсницу свою… те, кто меня знал и мои обстоятельства, жалели, конечно. Терпели. Успокоительное советовали… а у меня в голове одна мысль была – надо отомстить… и я ничего лучше не придумала. Бутылку с водой… акварельную краску размешала… красную, чтобы все видели, какая она. Мне почему-то казалось, что меня не осудят. Я же права. Варька у меня жениха увела, а значит – проститутка. И красная краска – как раз то, что нужно, чтобы всем это объяснить.

Она почесала Шамана за ухом.

– Я спряталась. Следила. Выследила ее у подъезда Андрея… и когда она вышла, то вылила краску на голову… она закричала, помню… и мне стало так хорошо, замечательно даже. Я в себя пришла уже в отделении. Вспомнила, что натворила и… и как будто отпустило все. Схлынуло. Я плакала, кажется… и кто-то отцу позвонил. Отец у меня в органах работал… городок маленький, знали друг друга… он приехал, хотя с мамой они давно уже… но это не важно, да?

– Да.

– Приехал и… и я ему рассказала все, про проклятье и про соседа, про Варьку. Я тогда ревела и успокоиться никак не могла, а он повторял, что я глупая, что таких женихов у меня будет дюжина, а то и две дюжины… почему дюжины? До сих пор не знаю. Он с Варькой все уладил. Предложил ей денег, чтобы заявление не писала. Две тысячи взяла. Потом еще сказала, что, мол, на свадьбу… получается, что я не только ей жениха отдала, но и свадьбу оплатила.

Этот вариант событий был весьма похож на правду.

Настасья не врала.

И стыдилась себя, той, прошлой, потерявшей разум от любви.

– Мне пришлось уехать. Отец попросил… да и я сама не хотела оставаться. Городок маленький… все всё обо всех знают… и чтобы за спиной шептались, жалели или осуждали… Нет уж.

– И приехали сюда?

– Да. У отца здесь были знакомые. Меня устроили на работу… вот и работаю.

– Замуж вышли?

– Нет.

– Но Варвара…

– Это была глупая женская ложь. – Настасья виновато улыбнулась. – Знаете… такая вот случайная встреча, которая пробуждает неприятные воспоминания. И хочется сделать вид, что у тебя все отлично, замечательно даже… я ведь знала, что Андрей умер.

– Откуда?

– Надежда… мы с ней поддерживали связь. Она тогда едва с инфарктом не слегла, я приезжала поддержать, но… остаться не смогла. Мне было душно в этом городе. Накатывало, опять до истерики… я думаю, что она не хотела, чтобы я там оставалась… и вот представьте, я Варьку вижу в магазине, всю такую… совсем не изменилась. Я вот старше стала. Это нормально, становиться старше, а она – прежняя совершенно… впору и вправду в проклятье поверить.

Настасья пристегнула поводок.

– Я рассказала вам все. Не знаю, поверите или нет, но держитесь от нее подальше. Ей плевать и на друзей, и на родню… если она захочет получить что-то… или кого-то, то получит всенепременно.

И это предупреждение неприятно резануло Саломею.

Кого-то.

Далматова.

Позвонить бы, но она телефон дома оставила… никогда не забывала, а тут вот…

Остается одно: наведаться в гости, пускай и без приглашения.

Нельзя сказать, что после той ночи жизнь Маргариты претерпела разительные перемены. Напротив, внешне все осталось по-прежнему.

Брат, позабывший, казалось, обо всем, помимо собственных удовольствий.

Матушка, вечно недовольная, не столько Маргаритой, сколько самой жизнью, тем, что честолюбивые планы ее не находили должного воплощения. От недовольства она ела, мучилась резями в желудке, от которых не спасали таинственные настои, и это лишь сильней раздражало ее. Служанки, потерявши всякий стыд, шептались, что королева-мать становится все более похожа на жабу. И что в самом скором времени живот ее пухлый распухнет еще больше, а там, глядишь, и треснет.

Маргарита злилась и на служанок, и на матушку, и на то, что она сама пребывала в некоем престранном состоянии, не то сне, не то яви.

И в этом состоянии она подмечала вещи, каковые прежде ускользали от ее взгляда.

Все чаще черные глаза ее туманились, останавливаясь то на одном, то на другом мужчине, а их в окружении Маргариты было довольно. Двор блистал, и все люди, сколь бы то ни было знатные, спешили в Париж, дабы поклониться королю.

Первым ее мужчиной стал Антраг.

Чем он отличался от прочих? Маргарита и сама не могла бы сказать, просто в какой-то миг он оказался рядом, коснулся ее руки, и от прикосновения этого сердце ее затрепетало.

– Вы так прекрасны, – сказал мужчина, который и сам был хорош.

Высок. Статен. Темноволос и синеглаз.

Многие дамы уделяли ему внимание, и Маргарите вдруг стало лестно, что сейчас он говорит именно с нею.

– Вы так полагаете? – Она ощутила, как вспыхнули щеки.

И кровь прилила к губам.

Голова закружилась, а ноги ослабли.

– Я полагаю, – он склонился к самому уху Маргариты, и губы его словно невзначай коснулись жемчужины-серьги, – что давно не видел женщины, столь же прелестной, как вы… ваши волосы черны, и глаза черны, кожа – белее снега…

Он говорил много слов, и Маргарита жадно внимала каждому, страшась одного – что ее кавалер, а она уже полагала Антрага всецело своим, замолчит. Когда же он ушел, по причине совершенно пустой, Маргарита испытала столь сильное разочарование, что едва не заболела от этого. Она ушла к себе и целый день пролежала в постели, чувствуя, как пылает тело.

Следующая встреча лишь сильней взволновала ее…

И встреч стало множество, случайных и желанных, таких, которых Маргарита искала сама, слушая подсказки Лувра. В какой-то миг их губы соприкоснулись, и первый этот робкий поцелуй вовсе лишил Маргариту разума.

– Вы любите меня? – спросила она, хотя знала, что невозможно спрашивать о подобном женщине. Однако ей важно было знать ответ.

– Конечно, люблю, – услышала Маргарита в ответ.

И в тот миг Антраг был вполне искренен. Он был увлечен этой девочкой, которая повзрослела слишком рано, черными ее глазами, кожей, столь нежной, что малейшее грубое прикосновение оставляло свой след. Ему хотелось, чтобы это дитя и не дитя уже принадлежало лишь ему.

Он знал, что королева-мать не одобрит подобной связи, хотя и относилась ко нравам двора снисходительно, усматривая в чужих слабостях собственную силу и бездну возможностей. Но в кои-то веки гнев Екатерины не страшил.

Напротив, Маргарита становилась еще более привлекательной, такая близкая и все ж запретная.

Первая связь с мужчиной Маргариту разочаровала. Она ждала чего-то большего, чем эта нелепая возня, а еще и боль…

– Пройдет, – пообещали ей и, спеша утешить, осыпали градом комплиментов, которые и примирили Маргариту с произошедшим.

Ей нравилось слушать о том, до чего она красива.

Умна.

Нежна, тонка, великолепна… он подбирал слова, заставляя ее сердечко трепетать. Ее любовь, оказывается, не закончилась после постели. А вскоре Маргарита научилась получать удовольствие и от этих свиданий. Ее тело вдруг очнулось, вспомнило, что течет в нем пылкая кровь, и вот уже сам Антраг, слывший в придворных кругах умелым любовником, вынужден был просить пощады.

Потом Маргарита встретила Шарена.

Он тоже был красив.

По-своему.

Светловолосый, тихий, но бросающий на нее столь пылкие взоры, что не ответить на них Маргарита не могла… с ним было иначе, и она поняла, что разные мужчины и любят по-разному.

Естественно, ее отношения не могли долго быть тайной, и матушка весьма быстро узнала, что о первом любовнике, что о втором.

Она пришла в ярость.

– Бесстыжая девка! – Она кричала, брызжа слюной в лицо дочери, позабыв о том, что гневу этому могут быть свидетели. И в приступе гнева, потеряв всякую способность контролировать себя, она вцепилась Маргарите в волосы, повалила на пол.

– Матушка, прекратите!

Маргарита плакала.

Не столько от раскаяния, которого не испытывала вовсе, сколько от обиды, ведь ей казалось, что теперь матушка желает отобрать и ту малую любовь, которая есть у Маргариты.

– Потаскуха, потаскуха… – Матушка утомилась и поднялась с трудом. Щеки ее побагровели, а над верхней губой выступили капли пота. Маленькие глаза ее влажно поблескивали. – Потаскуха…

– Матушка. – Маргарита всхлипнула, вытирая слезы.

Она тоже поднялась, но неловко, потому как тело болело, а чудесное платье измялось, изорвалось.

– Матушка, что вы… вы…

– Я все знаю!

– Это ложь! – поспешно воскликнула Маргарита. – Кругом одни завистники… и я… поверьте, я всегда была преданной вашей дочерью…

Она говорила и говорила, переплетая слова с искренними уверениями в преданности, каковая единственно важна была королеве. И та, сев на сундук, обмахиваясь веером, слушала…

– Твоим поведением ты позоришь брата! – наконец произнесла она и тяжко сползла с сундука. – Ты – принцесса крови…

Екатерина вздохнула, глядя на несчастное лицо дочери, которая была красива, пожалуй, слишком уж красива, чтобы ждать от нее поведения и вправду достойного.

Но двое любовников сразу… а поговаривают, что ей и двоих мало, что ее, еще совсем дитя, пусть и со взрослым взглядом, сжигает незримое пламя похоти, справиться с которым не способны ни молитвы, ни посты… и если так, то долг матери в том и состоит, чтобы уберечь Маргариту от ошибки… ото всех ошибок, которые она по молодости и неопытности своей способна совершить.

А значит, все, что делает Екатерина и собирается лишь сделать, исключительно во благо.

– Иди, – вяло взмахнула она рукой, отпуская беспокойную дочь. – И постарайся вести себя осмотрительней.

Большего она не могла требовать.

После ухода Маргариты Екатерина прошлась по комнате, которая была скромна, много скромней той, которую могла занять вдовствующая королева. Она надавила на стену, и та со скрипом отворилась, выпустив страшного кривоногого человечка.

– Слышал? – спросила Екатерина, не сомневаясь, что слышал он каждое слово, и не только слышал – в потайном чулане, для нее самой ставшим чересчур тесным, имелись и отверстия, сквозь которые человечек мог видеть все происходящее в комнате.

Он кивнул и отер сухонькой ладошкой бороду.

– Я изготовлю отвары, которые погасят жар ее желания. И если принцесса будет принимать их ежедневно…

– Будет, – пообещала Екатерина. – Я прослежу.

Она и вправду следила, и теперь утро Маргариты начиналось со стакана горького травяного отвара, который ей вменялось выпить весь, до последней капли. И она, страшась гнева матери, пила, хоть отвар этот был невероятно противен, и всякий раз Маргарите становилось дурно, она со стоном падала в кровать и лежала, пытаясь справиться с дурнотой.

Однако отвар ли был тому причиной, или же страх перед матушкой, которая могла отослать ослушницу из Парижа, а то и вовсе отправить ее в монастырь, на покаяние, но страсть, снедавшая Маргариту, утихла.

Нет, ей по-прежнему нужен был мужчина рядом, хотя бы затем, что в редкие пустые вечера к ней возвращались кошмары, однако теперь ее страсти хватало лишь на одного.

Иногда – на двоих…

Матушку это всецело устраивало. Все ж таки в Лувре женщина, у которой вовсе не было любовников, вызывала подозрение.

Трое собравшихся в месте одном,

Плод похотливый решили вкусить:

В кровосмешенье повинным в двойном,

Двум суждено вечно крест свой носить[1].

Маргарита заткнула уши и потребовала от несносного братца:

– Прекрати!

Однако разве Карла могла остановить ее просьба? Никогда и ни в чем он не шел навстречу желаниям Маргариты, предпочитая дразнить ее. И сейчас Карл лишь рассмеялся, приобнял сестру и повторил грязный пасквиль на самое ухо.

Впрочем, говорил он так, чтобы злость, которую Маргарита испытывала, злость совершенно, следует заметить, закономерная, естественного свойства, истаяла.

– Карл, ты должен его остановить. – Она выскользнула из объятий брата, чтобы упасть на колени Эдуарда, который воспользовался случаем, чтобы обнять Маргариту.

Но объятия его были столь крепки, что причиняли боль.

– Зачем? – Карла пасквиль лишь веселил. – Он ведь правду написал, а за правду, дорогая сестрица, нельзя карать. Как-то это… не по-королевски.

Эдуард перехватил руку Маргариты и прижал к щеке.

Он был совершенно невыносим, и порой Маргарита жалела, что вынуждена была оделить своей любовью и его… нет, конечно, все получилось случайно.

Помимо ее желания.

И к вящему негодованию матушки…

Кто из них первым обратил внимание на Маргариту? Юный Эркюль, который и ныне был рядом, молчаливый, восхищенный, взирающий на прекрасную свою сестру с немым обожанием во взгляде? Или же ревнивый Эдуард, который первым понял, чего именно желает, но не отверг это желание с гневом, как следовало бы доброму брату… Карл… Карла всегда окружали женщины. Он был не только королем, но и блистательным кавалером, который умел получать удовольствие от жизни.

На Маргариту он обратил свой взор, когда ей исполнилось четырнадцать.

К тому времени она почти сумела справиться с собой и собственными желаниями. Нет, Маргарита вовсе не вела праведный образ жизни, хотя и молилась истово, каялась в грехах перед лицом Господа, впрочем, полагая, что грехи сии не столь уж и велики. Она заводила любовников, меняла их, влюблялась, позволяла влюбляться в себя, включившись тем самым в вечный круговорот веселья… пожалуй, именно это привлекло Карла.

А еще чьи-то слова, брошенные вскользь, что Маргарита стала невероятно красива.

Невероятно.

Он был удивлен, когда обратил свой взор к сестре, которую помнил робкой девочкой, то бледнеющей, то краснеющей, отвратительно неуклюжей. Куда исчезла она? Уступила место изящной девушке, столь прелестной, что все иные показались вдруг серыми, пустыми…

Нет, он вовсе не думал о запретной связи, как не думала и сама Маргарита. Она лишь была счастлива, когда брат заговорил с ней.

Он снизошел до вопросов.

И слушал ее ответы. Смеялся над ее шутками. Был добр и ласков… она сама не заметила, как очаровалась им.

Когда все случилось впервые?

И что было тому виной? Крепкое ли вино, которое Маргарита пила неразбавленным? Ее собственное тело, предательски слабое, жадное до ласк и ласк лишенное… или же травяные отвары, что больше не помогали, но скорее наоборот, сильнее распаляли желание.

Она помнила круговерть бала.

И чей-то смех… и нежное прикосновение, от которого Маргарита вспыхнула. Помнила, как подобрав юбки, бежала по сумрачным коридорам Лувра. Она была дичью, а Карл – охотником.

Охоту он обожал.

Помнила дверь, которая распахнулась будто сама собой. И жадные горячие губы. Маргарита впилась в них, а после, найдя в себе силы отстраниться, шепнула:

– Ты любишь меня?

– Люблю… безумно люблю…

Безумием это и было, запретная, проклятая связь, которой суждено было начаться в одной из многочисленных комнат. И потом, после уже, утомленная, истощенная, Маргарита подумала, что этот грех ей долго придется отмаливать.

Карл же, казалось, вовсе не думал о грехах. Он упивался тем, что совершил, и когда Маргарита сказала, что было сие ошибкой – пусть внутренне она полагала иначе, – Карл лишь рассмеялся.

– Я король, – ответил он, – я вправе делать все, что только пожелаю…

А желал он свою сестру.

И желание это лишь росло день ото дня, словно она, Маргарита, очаровала его.

Вдруг да и вправду? Поговаривали, что сварила она тайное зелье, которым опаивала всех своих любовников, и оттого теряли они саму способность мыслить здраво, и жили единственно для Маргариты.

Эдуард стал следующим.

Он, прознав о связи своего старшего брата, едва ли не возненавидел его, того, который спешил отобрать все, что только дорого Эдуарду. И ревность, снедавшая его с того самого дня, когда именно на голову Карла возложили корону, окрепла.

Она, эта ревность, и толкнула похитить Маргариту.

Спрятать ее… ненадолго, всего-то на ночь, которая стала столь яркой, что проснулся Эдуард с пониманием, что не сумеет расстаться с сестрой. Она же не желала расставания ни с одним из братьев.

– Вам следует помириться друг с другом, – сказала она однажды, хитро усмехнувшись. – И я знаю как…

Что ж, это примирение доставило немалое удовольствие всем троим.

А матушка, до которой дошли слухи, вновь пришла в ярость, однако что она могла сделать против воли короля? Тот же, не желая расставаться со столь неутомимой любовницей, ко всему и прекрасной, запретил ей беспокоить Маргариту.

Матушка подчинилась с великой неохотой.

Зато, верно, из желания отомстить – а мстила она всегда с преогромной радостью – заговорила о замужестве Маргариты.

– Я не хочу замуж, – жаловалась Маргарита самому младшему из братьев, которого любила вполне искренне, поскольку был Эркюль лишен как и себялюбия Карла, полагавшего, будто весь мир создан единственно для его удовольствия, так и ревности Эдуарда. – Я не хочу уезжать отсюда…

– Но тебе придется. – Эркюль целовал сестру в щеку и робел при том. – Все женщины выходят замуж. Это неизбежно.

Маргарита и сама понимала, что рано или поздно, но матушка договорится, с португальцами ли, с испанцами… договорится и отошлет Маргариту прочь, чтобы не мешала она собственным, Екатерины, планам. Впрочем, будущее замужество не так уж сильно пугало Маргариту. Порой в том виделась возможность сбежать из золотой клетки Лувра, единым махом переменив собственную жизнь.

Избавиться от братьев, чье внимание уже стало утомлять Маргариту. Никогда-то прежде не отличалась она постоянством, и любовников предпочитала менять часто, находя в разнообразии особое удовольствие. Но вместе с тем Маргарита подозревала, что ни избранный матушкой супруг, ни люди его не проникнутся к ней любовью… и как знать, не лишат ли вовсе маленьких ее удовольствий.

– Ах, Маргарита… – Эркюль поцеловал ее в висок, и прикосновение губ его было нежным, трепетным. – Ты слишком обо всем беспокоишься. Матушка пока не приняла решения.

Он усмехнулся и, проведя пальцем по губам Маргариты, добавил:

– Поверь, это решение она примет еще нескоро…

К сожалению, Эркюль ошибся.

Впрочем, Маргарита его не винила, осознавая, что если кто и виновен в ее невзгодах, то исключительно ее собственная беспечность.

С герцогом Гизом она столкнулась вовсе не случайно, хотя, конечно, обставила эту встречу именно так, ведь в Лувре были приняты некие правила игры, которые таким образом делали саму игру интересней.

Очередной бал.

Веселье.

И бесконечное счастье, совершенно беспричинное, вместе с тем оглушающее. Маргарита словно пьяна, пусть и не пила сегодня вина. Во всяком случае, не столько, чтобы потерять голову.

Она танцевала.

Ах, до чего же любила она танцы! И чтобы смотрели на нее, чтобы не сводили глаз. Она купалась в мужской любви, в женской ревности, таяла от осознания, что именно она, Маргарита, самая прекрасная женщина… и даже супруга дорогого брата, которая исходила от тихой бессильной ненависти, ничего не могла поделать.

Юная принцесса была и вправду хороша.

– Я вас знаю, – сказал очередной ее кавалер, появившийся при дворе недавно, но Маргарита довольно уже слышала о нем, чтобы влюбиться. Что поделать, влюблялась она легко, к вящей ярости Эдуарда, не способного ничего-то с этой любовью поделать.

Он, глупец этакий, вздумал Маргариту сторожить.

И приставил к ее покоям верных своих людей, чтобы убивали всех мужчин, которые выйдут ночью… ну или войдут. Маргарита не уточняла. Узнав об этакой глупости, она лишь посмеялась: в ее покои вело множество путей…

– И я знаю вас. – Она ослепительно улыбнулась де Гизу, который ответил на эту улыбку своей. Придворные дамы полагали ее безмерно очаровательной. – Вы тот несносный мальчишка, который отказался служить мне в Амбаузе…

– Неужели?! – притворно ужаснулся де Гиз. – А мне помнится, что это вы отвергли меня, предпочтя бедолагу…

Он сделал вид, будто забыл имя. А Маргарита не стала напоминать. Ее верный паж, ее тень, которая уже тогда питала ее своей любовью, погиб.

– Увы, он оставил меня. – Она вздохнула непритворно, поскольку вполне искренне горевала о том, что жизнь была так жестока. – Он был слишком хорош, чтобы Господь оставил его среди людей.

– К моей радости.

– Вы жестоки.

– Вы уже тогда узрели эту мою черту. – Де Гиз поклонился. – Увы, ничего не могу с собой поделать. Жестокость – часть меня… но и она может быть привлекательной.

Маргарита верила.

Он был весь привлекателен, высокий и статный, светловолосый, одновременно прекрасный, будто ангел Господень, и порочный. Ее влекло к нему, влекло неудержимо, как пожалуй, не влекло до сего дня ни к одному другому мужчине.

Еще немного, и она вовсе потеряет голову.

Так и случилось.

Это не было истинной любовью, не той, которую прославляют менестрели, рассказывая истории о чувствах возвышенных и прекрасных. Нет, эта была животная всепоглощающая страсть, которая заставила Маргариту отбросить всякую осторожность.

Карл смеялся:

– Смотри, сестренка, этак ты и про других забудешь. – И спеша утвердить собственную власть, брата над сестрой, короля над верною своей подданной, он целовал ее.

Маргарита отвечала.

И все же, даже в этом поцелуе не забыла о своем Генрихе.

Он был чудесен. И чем больше узнавала она его как мужчину и как человека, тем сильней проникалась симпатией. Он не ревновал Маргариту, не исходил злобой, как несчастный Эдуард, общества которого она теперь избегала. Он был неутомим и обладал большой фантазией.

А еще он говорил о любви.

– Ты чудесная девочка, – сказал он однажды. – И такая одинокая…

– Разве я одинока?

– А разве нет? – Генрих лежал в постели и, обнаженный, был прекрасен. Он напоминал Маргарите одну из матушкиных статуй, правда, ожившую и тем втройне драгоценную.

– Меня любят.

– Тобой пользуются… всех мужчин влечет твоя красота. Но что они знают о душе?

– А ты… – Она вдруг испытала преогромную обиду. – Что ты знаешь о моей душе?

– Ничего, – охотно согласился де Гиз. – Но я узнаю. Если будет на то твое желание. Станешь моею женой?

Она согласилась. Почему бы и нет? Чем он хуже дона Карлоса[2]? Или того же принца Себастьяна[3], который и на портрете умудрялся выглядеть отвратительным, хотя все знают, что придворные портреты пишутся с великим преувеличением.

И пожалуй, с де Гизом Маргарита может стать счастливой.

Вот только матушка так не считала.

– Потаскуха! – Она отвесила Маргарите ощутимую пощечину. – Ты и вправду думаешь, что нужна ему? Ему нужна твоя кровь! Королевская кровь…

Она говорила.

О Гизах, замысливших взойти на престол. О глупости и распутстве Маргариты. О непристойном ее поведении, о котором знают, кажется, все… о многих иных вещах. И Маргарита слушала, надеясь, что, когда матушка выговорится – а ведь должно же было это когда-нибудь случиться? – ей позволят сказать хоть слово.

– Я люблю его, – пролепетала она, когда Екатерина, которая за прошедшие годы раздалась еще больше и теперь ходила с немалым трудом, смолкла.

– Что?

– Я люблю его. – Маргарита прижала руки к сердцу. – Пожалуйста, мама… умоляю… позволь мне быть счастливой!

И Екатерина со вздохом вынуждена была признать, что дочь ее унаследовала лишь горячую кровь, но не холодный разум.

– Любишь? Люби… но замуж за него ты не пойдешь.

Наверное, если бы не упрямство Маргариты, не ее слезы, матушка не стала бы спешить со свадьбой.

И не выбрала бы Генриха…

Матушка всегда недолюбливала Жанну д’Альбре, королеву Наваррскую, каковую именовала наглою выскочкой. Та платила столь же искренней нелюбовью, не способная ни понять, ни простить измены драгоценного своего супруга, которого Жанна обожала… а он, мало того, что предпочел ей какую-то девицу из окружения Екатерины, так еще и от веры своей отрекся, что для Жанны было вовсе невозможно. И пусть не имела она ни сил, ни возможностей отомстить изменнику, как и самой Екатерине, что сделала бы с куда большей охотой, но и смириться Жанна не могла.

О смирении Жанна предпочитала рассказывать другим.

К ней же самой тянулись гугеноты и просто изменники, недовольные правлением Екатерины. И разлад усиливался…

Они встречались, две женщины, разительно непохожие друг на друга внешне. Худая до изнеможения, блеклая Жанна, которая походила на всех святых мучениц разом, и низенькая пышнотелая Екатерина. Они улыбались друг другу, заверяя в вечной дружбе, и уязвляли словами, не имея причинить иного вреда.

И Жанна мечтала о дне, когда сил ее будет довольно, чтобы изничтожить и Екатерину, и всех католиков. Екатерина думала о том же, правда, уже касаемо самой королевы Наваррской и драгоценного ее сынка, как и всех еретиков-гугенотов…

Впрочем, Маргарита мало задумывалась о том. Политика вообще представлялась ей делом крайне скучным, запутанным. Да и хватало ей малого, любви де Гиза, который продолжал говорить о ней, пусть и дарил эту любовь не одной Маргарите, впрочем, и она сама не была верна ему.

Верность – почти так же сложно, как и политика…

– Мне жаль это говорить, – произнес он однажды голосом, преисполненным печали, – однако ваша матушка настаивает на моем браке…

– С кем?

Сердце заледенело, впрочем, ненадолго. Уж очень было оно непостоянным, это сердце, и Маргарита привыкла к переменчивому нраву его.

– Разве это имеет значение? Не с тобой, душа моя…

Маргарита вздохнула, она все еще надеялась, что матушка образумится. Гизы богаты, едва ли не более богаты, чем сама королевская семья. Знатны.

И связи их бессчетны… и разве этого недостаточно?

– Мне придется уехать. – Генрих поцеловал руку Маргариты. – Но и в отъезде я буду помнить о вас… я буду помнить о вас вечно.

Солгал.

Но тогда Маргарита искренне поверила, что слова его – правда. И разве не так надлежит делать, когда злая судьба в лице матушки-королевы разлучает возлюбленных?

– Я тоже буду помнить о вас, – пообещала она, почти не сомневаясь, что сдержит обещание.

А в скором времени, когда де Гиз и вправду покинул королевский двор, Екатерина, призвав дочь к себе, объявила собственную волю.

– Он же… он… – Маргарита была удивлена, поскольку, пусть дорогой Эркюль и говорил о возможности этого брака, но она не верила.

Уж слишком сильна была ненависть матушки к Жанне.

Вдовствующая королева, которая терпеть не могла, когда ей перечили, нахмурилась.

– Он не католик! – Маргарита сложила руки на груди. – Матушка… вы же не хотите, чтобы я изменила вере своих отцов… чтобы душа моя была проклята…

К будущей свекрови своей, которая, говоря по правде, внушала Маргарите несказанный ужас одним своим видом, она обратилась куда как вежливей.

– Я согласна и буду повиноваться супругу и его матери в разумных вещах. – Маргарита склонила голову, признавая над собой власть этой некрасивой, до срока постаревшей женщины с пылающим взором. – Но не изменю веры, в которой была воспитана, даже если мой муж станет монархом всего мира…

Жанна была недовольна.

– Жена должна следовать за мужем…

Она ведь последовала за своим, покинув скалистую и такую безопасную Наварру, дабы прибыть в Париж, где годы провела почетною гостьей Екатерины. И о том гостеприимстве не забыла.

– Нет. – Маргарите удалось выдержать взгляд темных глаз, столь ярких, что почудилось, будто пылает в них адское пламя.

А в то, что все гугеноты являются если не демонами, то пособниками сатаны, Маргарита верила почти искренне. Ведь недаром же ей столько о том твердили?

Однако выяснилось, что политическая целесообразность, как изволил выразиться дражайший братец, куда важней женских капризов.

И в апреле 1572 года, в Лувре, в обстановке весьма обыденной, напрочь лишенной торжественности, был подписан контракт о браке Маргариты и Генриха Наваррского.

Саму Маргариту о том известили и, протянув перо, велели поставить подпись под длинной бумагой. Прочесть не позволили, но братец был столь добр, что изволил озвучить самое важное.

В приданое Маргарите король выделил триста тысяч золотых экю, правда, отнюдь не из щедрости душевной. Он платил за отказ Маргариты от прав наследования отцу и матери.

– Ты же понимаешь, дорогая, – на людях Карл держался отстраненно, почти холодно, да и запретная связь успела его утомить, – что мы не можем оставить этому мошеннику ни малейшего шанса занять престол.

И руку поцеловал.

О престоле не думалось.

И о самом договоре…

Екатерина Медичи добавила к приданому беспутной дочери двести тысяч ливров, младшие братья по двадцать пять тысяч ливров каждый.

Маргарита честно пыталась вообразить себе этакую кучу денег, однако не преуспела… впрочем, деньги ее тогда волновали мало, куда больше заботило странное равнодушие к будущему супругу. И Маргарита искренне пыталась понять, что же с ним не так.

Был ли Генрих Наваррский красив?

Несомненно. Конечно, он уступал де Гизу, но все же был куда более привлекателен, чем многие мужчины. Высокий и стройный, гибкий, будто ивовый прут, он все же не вызывал в душе Маргариты ничего, кроме легкого отвращения при мысли, что вскоре ей предстоит разделить с этим человеком постель. Он, в свою очередь, не испытывал влечения к Маргарите, пусть красота ее вошла в пору расцвета, но Генриха она оставляла равнодушной.

– Вы прелестны, – говорил он, целуя руку, но и за словами, и за поцелуем ей виделось полнейшее равнодушие. Маргарита принимала комплименты с вежливою улыбкой…

Пожалуй, если бы остановилась она хоть на мгновенье, если бы дала себе труд задуматься о том, что ждет ее в будущем, то поняла бы: брак сей изначально был обречен на неудачу.

Но разве она желала думать о том?

Позже, оглядываясь на прошлое, Маргарита испытает огромное удивление: ей-то казалось, что она сама была и умна, и прозорлива, а вместе с тем она вела себя подобно мотыльку, живущему одним днем.

И пусть день этот растянулся на годы, но все же и ему суждено было закончиться.

Когда сие случилось?

Когда она, увлеченная подготовкой к свадьбе – пусть Маргарита и не испытывала к суженому любви, но будучи женщиной, она желала, чтобы свадьба ее прошла со всем возможным великолепием – не заметила грядущей грозы.

Она думала о платье.

И украшениях.

О гостях, которые съедутся в Париж со всей Франции… о бале и увеселениях, каковые должны были занять целую неделю… обо всем, помимо политики.

– Ой, привет, – дверь открыла Варвара. – А что ты тут…

– А ты?

– Просто… Илюша позвонил, сказал, что отравился…

Вот ведь, неужели подобное возможно?

– Наверное, торт вчера был несвежим. И я подумала, что тебя все равно нет, а ему плохо… и надо навестить. – Варвара улыбалась виноватою улыбкой и выглядела так мило, что совесть проснулась.

Действительно, что плохого в том, что она Далматова навестила?

Правда, отравленным он не выглядел, несколько взъерошенным, немного раздраженным.

– Привет, дорогая. – Далматов по-хозяйски обнял Саломею и в щеку поцеловал. – Как прогулялась?

– Замечательно.

– Вот и хорошо… тут Варвара супчик сварила. Будешь?

С чего вдруг этакая забота?

А улыбка широкая, счастливая, просто-таки подозрительно счастливая. И Саломея решилась:

– Буду… кстати, Варя, я тут с Настей встретилась.

– Да? – хмурится. – И как ты ее нашла?

И явно недовольна, неужели полагала, что Настасью эту сложно отыскать.

– Просто. Ты же сама сказала имя и фамилию…

– Проверяла, да?

А теперь явно злится к преогромному удовольствию Далматова, который это самое удовольствие и не пытается скрыть. Саломея ему на ногу наступила, а улыбка только шире стала:

– Что, дорогая?

– Ничего… дорогой.

И Варвара, эти переглядывания заметив, помрачнела сильнее обычного.

– Она тебе небось гадостей про меня наговорила. Идем лучше обедать.

Следовало признать, что готовила Варвара замечательно. А за столом держалась хозяйкой, улыбалась, щебетала, поддерживая беседу ни о чем. Далматов наблюдал за ней, к еде, впрочем, не прикасаясь.

– Илюша…

Он поморщился.

– Тебе надо покушать…

– В другой раз.

– Когда?

– Когда буду уверен, что мне в тарелку не плеснут приворотного зелья. – Он откинулся в кресле.

– Это… это шутка такая? – Варвара смутилась.

Или сделала вид, что смутилась?

Смущение легко разыграть.

– Шутка, – согласился Далматов, – а что касается правды, то, дорогая моя Варенька, был бы тебе очень благодарен, если бы ты нашла себе иную цель. Я пока жениться не собираюсь, а если и соберусь, то явно не на тебе.

– Почему?

Кажется, Варвара обиделась всерьез, и лаковый налет показного дружелюбия пошел трещинами.

– Видишь ли, – Далматов демонстративно отодвинул тарелку, – я еще слишком молод, чтобы умереть.

– Это все… ерунда… ты же не веришь, что я… я… убиваю. – Она тоненько всхлипнула.

– Оставь это. – Далматов поднялся и руку подал. – Пойдем, рыжая, побеседуем…

– Ты… я…

– Местоимения. – Далматов подмигнул: – Варенька, прелесть моя… прислушайся к совету, найди кого-нибудь другого, ладно?

Эта мысль Варваре категорически не понравилась. Саломея спиной чувствовала мрачный ее взгляд. И стоило дубовой двери кабинета закрыться, как зябко повела плечами:

– Вот зачем ты ее дразнишь?

– Затем, чтобы она разозлилась.

– Это я поняла.

– Садись… у тебя с собой случайно печенюшки нет? – поинтересовался Далматов.

А в кабинете ничего не изменилось, разве что убирали здесь нечасто, пыль на огромном столе, на гардинах.

– Случайно нет. И не случайно тоже.

– Знаешь, а я сегодня всерьез подумывал над тем, чтобы на ней жениться. – Далматов сел на низенький диванчик и ноги вытянул, закрыл глаза, руки сунул за голову. – Но потом меня стошнило, и в голове наступила удивительная ясность.

– Далматов, вот даже мне тебя стукнуть хочется.

– Стукни, – не открывая глаз, предложил он. – Тебе можно.

– Это еще с чего такие привилегии?

Далматов пожал плечами:

– Я к тебе привязан…

Такое признание многого стоило, но Далматов не позволил долго задумываться:

– Рассказывай, – велел он. – Нет… погоди… исполнишь мою просьбу?

– Предсмертную?

Выглядел Далматов не слишком хорошо, и обычная его бледность, пожалуй, перешла в какую-то синюшную, с темной каймой вокруг губ.

– Никак не дождешься?

– Не жду, ты же знаешь.

– Знаю. – Он вяло улыбнулся и похлопал по дивану: – Пересядь.

– Зачем?

– Чтобы я лучше слышал…

– Что-то мне это напоминает, – проворчала Саломея, но на диванчик перебралась, и Далматов, вздохнув, как показалось, с немалым облегчением, тут же пристроил голову ей на колени.

– Что? – Он закрыл глаза. – Между прочим, имею на то полное право…

Хотелось и подзатыльник отвесить, и погладить. Оба желания Саломея сдержала. Она перехватила вялое запястье. Пульс был учащенным.

– Илья, может, все-таки доктора?

– Обойдусь.

– Но…

– Пройдет. – Он поерзал, пытаясь устроиться поудобней. – А ты рассказывай… полагаю, наша Настасья – невинная жертва, павшая от коварства соперницы…

– Примерно так.

Саломея говорила тихо, перебирая короткие пряди светлых волос, и испытывала странное успокоение, словно все было именно так, как должно.

– Далматов…

– Ась?

– Женись на мне.

– С чего вдруг? – Он и глаза открыл, смотрел, правда, серьезно, без улыбки.

– Не знаю… с того, что ты все обо мне знаешь…

– И что?

– Ничего… просто вот… с тобой не надо притворяться. И то, чем мы занимаемся… нормальные люди этого не поймут. В лучшем случае посмеются.

– Нормальные люди, – наставительно произнес Далматов, – плохая компания для таких, как мы.

– А ты вот хорошая… и денег твоих мне не надо. У меня собственные имеются.

– Рыжая, еще немного, и я начну бояться.

– Чего?

– Твоих матримониальных планов. – Он поднялся. – Я и вправду слишком молод, чтобы безвозвратно сгинуть в пучинах брака…

– Прекрати кривляться. – Саломея все-таки отвесила затрещину. – Я серьезно.

– Серьезно мы с тобой потом поговорим, когда с этой историей закончим.

Далматов потер грудь.

– Плохо?

– Как-то… на сердце никогда не жаловался… а тут… я полежу…

– Она тебя достала.

– Не она, рыжая… не она… наверное, не она… в этой истории все как-то однозначно складывается…

– И тебе это не по вкусу.

– Именно. – Он с трудом, но перебрался в кресло.

– Лежал бы лучше.

– Лягу, потом. Надо расходиться… это пройдет. Надеюсь.

– Если станет хуже, я тебя сама в больницу отвезу.

– Ишь раскомандовалась. Рыжая, запомни, девушка, которая стремится замуж, должна быть мягка, уступчива и тиха…

И улыбнулся этак, криво. Бестолочь. А Саломея за него, между прочим, взаправду волнуется, потому как близкий человек. Не родственник, но когда и как получилось, что ближе Далматова у нее никого нет? И если Варвара причинит ему вред…

– Не спеши. – Далматов полулежал в кресле, сцепив руки на животе. – Я не люблю, когда все слишком однозначно. Вот смотри, какая вырисовывается история…

– Какая?

– Живет себе девочка… замуж выйти мечтает. Это я вообще… у многих девочек жизненная цель… ну да ладно, мечтает и встречает любовь всей своей жизни. Уводит у невесты, которая если не подруга, то приятельница…

Он рассказывал и пальцами шевелил, будто перетирая каждое слово.

– И главное, все в его окружении против этой девочки. Вообще все против, даже родной отец… мой вот тоже, помнится, сволочью был преизрядной, но не настолько, чтобы в монастырь меня отправлять за вымышленные грехи. Хотя… у меня и не вымышленных хватало. Да и у него не меньше.

Далматов потер переносицу.

– Эта девочка своего добивается, но вот… семейное счастье длится недолго. И муженек решает, что петля ему дороже этого самого семейного счастья.

– Ты циничный засранец.

– Знаю… но дальше у нас по расписанию похороны. И новая свадьба, если верить девочке, то она попыталась мыслить практично. Если верить остальным, то она – еще более циничная засранка, чем я, и заранее выбрала новую жертву. В общем, план удался. И девочка наша стала вдовой… только не настолько богатой, как ей думалось… и вот третья попытка… и третья неудача. Она дура?

– Варвара?

– А кто еще?

– С чего ты решил?

Далматов пожал плечами:

– Смотри. Допустим, она и вправду циничная хищница с семейным проклятьем на руках. Допустим, знает, что браку суждено быть недолгим… и тогда почему все три раза она в пролете?

– То есть?

– Хищница… настоящая хищница, если она не круглая дура, выбирает жертву очень тщательно. Она узнает о ней все. А наша Варвара? Сначала она умудряется выйти замуж за школьного учителя.

– Он выглядел состоятельным…

– Выглядеть и быть – разные вещи, рыжая. В том, чьи у него деньги, хищница разобралась бы через неделю-другую совместной жизни. И здесь уже два варианта. Или дружить с мамочкой жертвы, или искать другую жертву. А что делает Варвара?

– Выходит замуж… и устраивает пышную свадьбу.

– Ту, которая ей не по карману… более того, она действительно продолжает работать после свадьбы. А с квартирой ее попросту нагрели. Итак, после смерти первого мужа она остается ни с чем. Не скажу, что это меня сильно печалит.

Далматов наклонился и зевнул, не дав себе труда рот прикрыть.

– Итак… дальше… допустим, у нее и вправду любовь приключилась. Бывает такое и с хищниками. Но второй брак… здесь явно голый расчет. Вот только кривой какой-то опять… не учесть наличие взрослого сына и старое завещание… да любая нормальная баба в первую очередь озаботилась бы тем, чтобы завещание это переписали.

– Опыта мало?

– На втором-то муже? Нет, такие учатся быстро. Ну ладно, вдруг и вправду тупая оказалась… или, напротив, наивная слишком. Но третий супруг… смотри, она вновь повторяет фокус, правда, здесь не невеста, а жена. Но Варваре все равно. Добивается развода… потом суд… раздел имущества… и вынужденная продажа его. А дальше… дальше очередная глупость. Она позволяет мужу все вырученные деньги вложить в дело.

– Почему глупость?

– Потому что он должен был умереть. Сама посуди, если расчет был именно на это, то зачем позволять потенциально мертвому мужу тратить деньги, которые наша Варенька считала своими?

С этой точки зрения Саломея проблему не рассматривала. Далматов же, после долгой паузы, продолжил:

– А вот если она надеялась, что доктор будет жить, тогда да… тогда имело смысл позволить ему создать новый Центр. Тот бы стал приносить доход…

– Если она рассчитывала, что он умрет позже?

– Насколько позже? Первые двое умерли в течение года после свадьбы. Доктор прожил полтора… и так перебор… нет, дело в другом…

– Паук?

– Паук, – согласился Далматов. – Паучиха… паучихи после спаривания сжирают партнера. Знаешь почему?

– Нет. И не уверена, что хочу знать.

– Самцы пауков могут спариваться только один раз. Но продолжают брачные танцы… путают даму… вот, чтобы не тратить время на выбор, она его и сокращает. Заодно и ест, что тоже важно.

Саломею замутило.

– Извини, я… пожалуй…

– Это ты извини. – Далматов встал. – Мне надо думать, о чем говорю… знаешь, ведет, как пьяного… а главное, что я ничего не пил из ее рук. Не ел. И к чертовому пауку не прикасался… он не мог принадлежать Маргарите Валуа… слишком молодой… но вот если предположить…

Далматов подошел к книжным полкам и провел пальцем по запыленным корешкам.

– Медальон… в медальоне что-то хранилось… что-то важное… например, ее волос, тогда имеет смысл… она была очень красивой женщиной. Смертельно притягательной, я бы сказал. И сердца любовников она бальзамировала. На память. Рыжая, не смотри так, у каждого свое понятие о сувенирах. Но муж у нее был один. И с ним у Маргариты отношения сложились очень даже неплохие… он прятал ее любовников. Она заботилась о его фаворитках. Полная семейная гармония. И после развода мало что изменилось… Маргарита оставалась ему другом, у которого король всегда мог найти понимание… нет, она совсем не та, которая способна убить…

Далматов повернулся.

– Но вот завлечь… увлечь… ей всегда важно было почитание мужчин.

– Приворот?

– Возможно. – Он кивнул, соглашаясь с какими-то своими мыслями. – Но не убийство… убийство не вписывается… они все трое были нужны Варваре…

– Значит, убивал кто-то другой.

– Похоже на то. – Вымученная улыбка и пот на висках. – Рыжая… мне и вправду, похоже, стоит прилечь. И… посидишь со мной?

– Даже за руку подержать могу, только сестрицу свою выпровожу.

– Нет.

– Почему?

Отказ резанул.

Ему нравится Варвара… пусть даже у этой симпатии искусственные корни, но ведь нравится же! И Саломея прикусила губу, сдерживая обидные слова.

Он взрослый. Он сам прекрасно понимает, что происходит.

Разберется.

– Рыжая, – задумчиво произнес Далматов. – Мне вот, конечно, глубоко приятно, что ты так ко всему относишься, но дело не в твоей сестрице… дело в том, что тот, кто убивает ее мужей, вполне способен устранить и саму Вареньку. А мне кажется, что, если это произойдет, ты опечалишься.

И улыбка кривоватая.

Все-таки он сволочь, но сволочь близкая и родная в чем-то.

– Думаешь, дело в ней?

– Это наиболее простой вариант. Трое мужчин. Друг с другом у них мало общего, исключая разве что нашу красавицу… следовательно, дело в ней.

Варвара, конечно, не образец морали и нравственности, однако убивать, чтобы досадить…

– Если бы у нее были такие враги, она бы сказала.

Далматов покачал головой:

– Если ты не знаешь о своих врагах, это еще не значит, что у тебя их нет.

И в этом он был, несомненно, прав.

В таком случае здесь врагов искать бессмысленно. Надо отправляться на малую родину.

– Завтра, – сказал Далматов. – Отлежусь. Полегчает. И отправимся.

– Я и одна могу.

Он покачал головой: одну он Саломею не отпустит. Вот бестолочь…

Далматов плохо спал, с ним такое и прежде случалось, и слабость была знакома, и мигрень появилась треклятая. А с нею и вонь.

Воняло из-под кровати.

И от стен.

От самого этого дома, который не иначе как чудом на куски не разваливался. И Далматов с трудом сполз с постели.

Темень за окном.

И надо добраться до кухни… или для начала – до столика, на котором стоит заветный кофр.

– Слабак, – раздался над ухом такой до отвращения знакомый голос.

– А ты вообще мертвец.

Отец рассмеялся. Он и в прежней жизни смеялся много, заливисто, и смех этот был частью маски, а маски отец хорошо умел держать.

– Слабак… всегда был… я знал, что из тебя не выйдет ничего путного. – Он не уходил, держался рядом, и Далматов явственно ощущал гнилой запах его тела. Сквозь смрад пробивались ноты шафрана и сандала – любимой его туалетной воды.

До столика – пара шагов, но шатает. И кажется, вот-вот снова вырвет.

Далматов остановился, упершись в кресло, которое весьма кстати оказалось на пути. Он стоял долго, показалось, целую вечность, но на деле – не больше нескольких минут. Пульс бухал в висках, а голос сделался громким, оглушающим:

– И на что ты надеешься?

– Тебя нет.

– Ты всегда меня разочаровывал, – сказал брюзгливо, раздражение явное, от которого в пот шибает. – Весь в мать. Та тоже только и умела, что притворяться больной…

– Я здоров.

Здоров. Просто надо до столика добраться… проклятье, ведь прежде оставлял лекарство у постели, под кроватью. И на прикроватной тумбочке, чтобы только руку протянуть. А вот теперь расслабился…

– Несобранность. Неспособность мыслить. Ограниченность. – Отец перечислял недостатки с преогромным удовольствием, и для галлюцинации был вполне себе убедителен.

– Илья? С тобой все хорошо?

Саломея вошла без стука. В теплом халате она выглядела такой до отвращения домашней, что Далматов рассмеялся, правда, от смеха стало хуже.

– Бестолочь. – Кто это сказал, Саломея или галлюцинация, Далматов не знал, но на всякий случай согласился с обеими.

Как есть бестолочь.

Беспечная зарвавшаяся бестолочь.

Вспыхнувший вдруг свет ночника прервал смех. И боль стала почти невыносимой.

– Извини, я забыла. – Голос Саломеи доносился откуда-то издалека. И свет она выключила, но тот все равно остался разноцветной гудящей мошкарой. – Прости, пожалуйста… Илья, приляг.

– Стол…

Не приляжет, но просто-напросто упадет, если позволит себе отпустить опору.

Он не хочет падать. Не при ней.

– Что принести?

Саломея оказалась на удивление сообразительной.

– Кофр… мой… там…

– Сначала давай ляжешь. Обопрись.

Не время для глупой гордости, потому что он, кажется, вот-вот отключится, правда, в отличие от обморока, забытье будет тяжелым, болезненным.

– Ложись… будь паинькой. Может, врача?

– К-кофр.

Говорить получалось с трудом.

И кофр, который ему сунули в руки, Далматов ощутил не сразу. Проклятье, он не видит… вспомнит.

– Открой.

– Открыла. – К счастью, она не стала спорить и переубеждать. – Флаконы… опять ты за свое. Какой нужен?

– Второй ряд от крышки. Пятый по счету. Номер посмотри… семь дробь два.

– Есть.

– Три капли…

– В воду?

– Ложка там. Есть. В нее. Не надо растворять.

– Сделала.

– Первый ряд. Первый флакон. Два нуля.

– Есть.

– Хорошо… капля…

Раствор получился горьким, Далматов уже и забыть успел, какая это гадость. Но подействовало. Сперва отступил гул в ушах, и ехидный смех растаял. Разноцветная мошкара осыпалась пеплом…

– Спасибо. – Он сумел открыть глаза.

За окном по-прежнему темно… или это не за окном, а Саломея заботливо задернула шторы.

– Не за что. – Она сидела на краю постели и смотрела так… с сочувствием?

Жалости он бы не вынес, а сочувствие, странное дело, было приятно.

– Прости, пожалуйста. – Саломея запахнула халат поплотней. – Я… я забыла, что ты на свет плохо реагируешь и… и сделала только хуже.

Далматов кивнул, если бы не опасался, что кивок этот выйдет боком. Голова была неприятно тяжелой, и он сомневался, что сумеет оторвать ее от подушки. К счастью, этакого подвига от него сейчас не требовали.

– Посидишь? – спросил он.

– Конечно.

– Что, настолько плохо выгляжу…

– Ну…

– Ясно.

– Илья… а ты врачам показаться не пробовал? Эти приступы, они ведь… – Саломея замялась. – Нехороший симптом.

– Пробовал. – Он закрыл глаза, так лежать было легче. – Полное обследование… и неоднократное. Не только у нас… я здоров. Абсолютно здоров…

– Абсолютно здоровых людей не бывает.

– Не вредничай, рыжая, ты поняла, о чем я.

Можно попробовать перевернуться на бок.

– Поняла… все равно мне за тебя страшно, Илья.

– Хорошо.

– Почему?

– Потому что никому еще за меня страшно не было. Я посплю часик, ладно? А потом поедем.

– Куда?!

– На малую родину… мы же говорили. – Он зевнул. Тело охватывала приятная слабость, тело это вовсе становилось угрожающе легким, если бы не одеяло, того и гляди, воспарит.

– Ты никуда не поедешь в таком состоянии! Лежи… – Голос Саломеи доносился издалека. Смешная она, когда злится… и приятно, что волнуется, действительно волнуется. Он слушал этот голос, радуясь тому, что снова она рядом. Надо будет сказать… непременно надо будет сказать.

Далматов очнулся в темной комнате, и чужое присутствие ощутил сразу.

Саломея спала в кресле, забравшись на него с ногами, кое-как завернувшись в плед. И проснулась почти одновременно с Далматовым. Глаза открыла, подавила зевок.

– Привет, ты как?

– Нормально, – почти не покривил душой Далматов.

– Врешь небось.

– Если и так, то самую малость. – Он сел и прислушался к себе. Голова еще гудела, но мигрень отступила, галлюцинации, кажется, тоже. – Но поведешь ты.

– Может, останешься…

– Одну я тебя точно не отпущу. А с этим делом разобраться надо поскорее. – Он встал, с удовольствием отметив, что стоять на ногах вполне способен. – Рыжая… как ты вообще здесь оказалась?

Она пожала плечами:

– Ты позвал.

– Я?!

– Ну… мне так показалось, что ты зовешь, – вынуждена была признать она. – Я испугалась, что тебе совсем плохо…

– Совсем. – Далматов охотно согласился. – Мне совсем плохо… было. Собирайся иди.

– Завтрак.

– Я не…

– Завтрак, – жестче повторила Саломея. – Или мы никуда не поедем.

Завтракали в его комнате, и как ни странно, с немалым аппетитом, пусть и в полном молчании. Уже на выходе Далматова перехватила Варвара.

– Привет… – Зеленое платьице с оборочками, волосы собраны в два хвостика. Гольфы поверх белых колгот. Балетки розовые. Девочка-цветок, ей идет этот образ, привычен, изучен, и играет она искренне, почти не задумываясь о том, что есть игра.

– Доброе утро.

– Наверное, доброе… а куда ты собрался?

– По делам.

Нахмурилась и колечко тронула, простенькое серебряное, выглядевшее дешевым. И этот непроизвольный жест выдал беспокойство.

– Один?

– Нет.

– Помирились, значит?

– Вроде того.

Кивнула и губу прикусила, посмотрела сквозь ресницы, и взгляд такой, оценивающий, слегка раздраженный.

– Мне убираться?

– Нет. – Он поморщился: сейчас, после приступа, запахи ощущались особенно сильно, а духи Варварины были резкими, раздражающими. – Оставайся, если хочешь.

– Хочу… но когда вас ждать?

– Когда-нибудь.

– Я все равно тебя получу, – сказала она и ножкой топнула.

Вот же…

Варвару с ее желаниями Далматов выбросил из головы легко. Забравшись на заднее сиденье, он вытянулся и прикрыл глаза. Снова хотелось спать. И Саломея, чувствуя это его желание, не спешила заговаривать.

И лишь на подъезде к городку она поинтересовалась:

– С кого начнем?

– С родителей. Потом – соседи… одноклассники-одноклассницы… кто-то что-то должен был знать. – Далматов сел и зевнул во весь рот. – Проклятье, ощущение такое, что я месяц не спал.

– Может…

– Нет. Но к родителям сходишь ты… постарайся поймать ее мамашу.

– Ее мать умерла.

– Вот этим уже я займусь. Высадишь в центре?

– Может…

Далматов покачал головой:

– За руль мне точно пока нельзя. Я не самоубийца… как закончишь – набери. И, рыжая… будь осторожна.

С матерью Варвары получилось донельзя просто. Саломея позвонила в дверь и ей открыли.

Женщина.

Какая-то неправильная женщина. Не высокая и не низкая, не полная, но и не худая, неопределенного возраста и внешности такой же. И вроде бы нельзя сказать, что женщина некрасива, напротив, она вполне миловидна, но стоит отвести взгляд, и лицо ее исчезает из памяти.

– Саломея? – спросила она низким густым баском. – Вы очень на нее похожи…

– Или она на меня.

– Или она на вас. – Женщина посторонилась. – Проходите. Его… сейчас нет… сегодня нет.

– А где он?

– Уехал.

– Куда?

– Не знаю. – Женщина махнула рукой. – Он давно уже не говорит. Чужой человек… наш брак был ошибкой, и если бы не Варенька, мы бы эту ошибку исправили. Хотя… его вера запрещает разводы.

– Его?

– И моя тоже, только меня сложно назвать действительно верующим человеком. – Она улыбнулась, и невыразительное лицо ее сделалось почти красивым. – Но вы же не о нем хотели спросить. О Варваре… она теперь с вами.

– Да.

– И вы знаете ее историю? Возьмите тапочки.

Старая квартира, обжитая, с потертым линолеумом на полу, с обоями, которые переклеивались лет этак десять тому назад. Старая мебель. Старый ковер.

Чистота и запах свежего хлеба.

– Хотите молока? Я пряники испекла, а их лучше с молоком. Меня Анной звать.

– Знаю, – улыбнулась Саломея.

От молока она не отказалась, ровно как и от пряников.

– Всегда сама делаю… мед, патока… лучше магазинных получаются. Варечка очень их любит… вы не могли бы…

– Конечно.

Пряники передать несложно.

– Она хорошая девочка… взбалмошная очень, капризная… в этом есть моя вина. Он всегда был к ней так строг, а я вот баловала. Мне хотелось стать хорошей матерью. Своих у меня нет… но Вареньку я всегда считала своей, с тех пор, как на руки взяла… она была такой крохотной и постоянно плакала. А он злился… он тогда совсем страшным был. По жене горевал очень, потом уже придумал себе эту глупость, будто она была ведьмой… решил, что и Варенька тоже.

Она тяжко вздохнула.

– Варенькин дед просил отдать ее… а он… он ее никогда не любил, но не отдал.

– Почему?

– Не знаю. Может, мстил им так, а может, боялся, что ведьмой вырастят. Он все пытался Вареньку спасти. С младенчества в церковь таскал, заставлял молиться. Да только она упрямая… пару раз и за ремень брался, но тут уж я встала. Сказала, что если не одумается, заявлю в милицию. Он испугался… тогда бы дед точно своего не упустил. А может, не милиции, старика боялся… он был таким… даже меня в дрожь бросало. Но дед Вареньку любил очень. Часто к себе брал… и она к нему шла…

Интересно.

Помнится, Варвара о деде рассказывала неохотно.

– Дед ей покупал все, чего только хотела, а он злился. Тронуть не смел, но говорил… порой такое говорил…

– Вы терпели.

– Терпела. Я ведь хотела ее удочерить, а он не позволил. И получилось, что если бы развелась, то Варенька осталась бы наедине с ним. Он бы не разрешил нам видеться. А так я могла хоть что-то сделать…

Анна мяла клетчатый передник, точно сомневаясь, стоит ли говорить.

– Что вы знаете о ее… мужьях?

– Немногое.

И взгляд отвела.

– Понимаете… к ее выпускному они совсем рассорились. Он требовал, чтобы Варвара в монастырь ушла… глупость неимоверная! Так она и сказала, а он с каждым днем становился все более нетерпимым… кричали друг на друга. Срывались постоянно. Невозможно стало жить!

Анна разгладила фартук.

– И когда Варвара ушла, он ее проклял. Сказал, чтобы не возвращалась… она же пригрозила судом. Он ведь ее квартиру продал. Дед Варваре завещал, только ей тогда пятнадцать исполнилось, сама распоряжаться не может. А он… он взял и продал… деньги монастырю пожертвовал. На благотворительность… сказал, что квартира проклятая и деньги тоже… Варвара, конечно, когда узнала, плакала, она очень на эту квартиру надеялась. Но дома все равно не осталась… нет, она мне звонила, когда знала, что его дома нет. Несколько раз заглядывала, только что это за встречи, когда постоянно прислушиваешься, не идет ли кто…

Клетки на фартуке Анны были яркими, черными и красными, и она водила пальцем, переходя от клетки к клетке, находя в этом постоянном движении успокоение.

– Помню, среда была… по средам он в храме работает. Добровольно. И меня звал, но я отказалась. Вы не подумайте, он не фанатик. Его, конечно, огорчает, что я не разделяю веры… точнее, разделяю, но не так глубоко верю, как он. Но никогда не настаивает. Я ему безразлична.

Печальная улыбка.

И вздох.

– А вот Варвару он заставлял, хотя ей в храме не нравилось. Но тогда определенно была среда, я затеяла блины, и тут звонок в дверь. У Вари были ключи, но она все равно звонила, повторяя, что это – чужой дом. А гости сами ключами дверь не открывают. И я сразу поняла, что она пришла… уже три месяца не появлялась, звонила только.

Варвара стояла на пороге, с тортом в руках и букетом желтых хризантем.

– Его нет? – спросила она вместо приветствия.

– Нет.

– Тогда держи. Это тебе. Я, правда, не знаю, какие цветы ты любишь.

– Всякие. – Анна приняла хризантемы, огромные, пушистые и невероятно яркие.

Муж поймет, от кого они, и скандал устроит. Или не скандал, но замкнется, нахмурится и будет бродить по дому тенью. Скандалы Анна переносила не в пример легче.

– Пустишь?

– Заходи. – Она посторонилась и торт взяла. – Блинов хочешь?

– Хочу.

Варвара выглядела хорошо. В красной кожаной курточке, в брючках черных, как он решил бы – слишком узких, облегающих.

Откровенных.

В белой блузке с кружевным жабо.

– Прости, что давно не заглядывала. – Она коснулась губами щеки Анны. – И звоню редко…

– Ничего.

Главное, что с ней, суматошной ее девочкой, все в порядке.

– А здесь ничего не меняется. Знаешь, мам, сколько я себя помню, все такое же… – Варвара провела ладонью по старым обоям. – Ремонт бы сделал, что ли… для разнообразия.

– Некогда ему.

– Да, конечно. Он при храме занят. Там батрачит за спасибо, а здесь некогда… бросила бы ты его.

Анна лишь покачала головой: не бросит. И Варвара это прекрасно знала. И дело вовсе не в любви, потому как ее никогда между ними не было.

В привычке. В укладе, который не должен быть нарушен. В ее одиночестве. Его легче переносить рядом с другим человеком. Он тоже одинок, пусть и не дает себе труда признать это.

– А я вот замуж выхожу, – сказала Варвара и, вытянув руку, продемонстрировала кольцо. – Андрей подарил. Видишь? Золотое. И с бриллиантом настоящим!

Крохотный камушек, больше похожий на стекляшку, Анну не особо впечатлил. Да и волновало ее совсем другое:

– Ты его любишь?

И Варвара, которая с кольца не сводила взгляда, пожала плечами:

– Говоря по правде, не знаю. Иногда кажется, что люблю. А иногда он меня злит невероятно. Но он милый. И на него не похож.

Она никогда не называла отца отцом, да и имени старалась избегать.

– У него есть своя квартира…

– И это причина?

– Ничем не хуже любой другой. Если бы ты знала, как мне надоела общага. А снять что-то за те копейки, которые зарабатываю, нереально…

– Значит, дело в квартире?

– И в квартире тоже. Только не говори, что с любимым и в шалаше рай… шалашей я уже наелась, больше некуда. Нормальной жизни хочу. Мы друг другу подходим.

Она говорила так, убеждая не Анну, а себя.

– Конечно, он школьный учитель всего-навсего, но образование не только педагогическое. Мы уже говорили про то, что в школе ловить нечего… и он найдет себе работу.

– Кем?

– Менеджером. Они всяко больше зарабатывают. А там, глядишь, и мамочка его поможет. Она у него судья… правда, меня не любит, но привыкнет…

Варвара вертела колечко и нарочито бодрым тоном рассказывала о будущей своей жизни, которая, конечно, будет светлой и счастливой. Анна же надеялась, что так оно и сложится.

– Ты придешь на свадьбу, мам?

– Конечно…

– Муж не пошел. – На фартуке Анны не осталось ни одной, даже самой крошечной, складочки. – Он был зол… еще Настасья приходила. Я не знала, что Варвара у нее жениха отбила. Тоже глупая девица.

– Почему?

Пряники оказались сладкими, но с молоком было в самый раз.

– Зачем она к нему пришла? Жаловаться на Варвару? Требовать, чтобы жениха вернула? Сами подумайте, до чего это нелепо! Это ведь человек, а не игрушка… я вообще не понимаю… увела… так ведь сам ушел. Значит, решил, что с Варенькой ему будет лучше… влюбился в нее…

Она мучительно искала причины, оправдывающие Варвару, и Саломее было немного жаль эту женщину, которая и вправду любила Варвару.

А та?

Звонит? Заглядывает иногда? Поддерживает ни к чему не обязывающие отношения, потому что так удобно и привычно.

Любит ли?

На этот вопрос Саломея не знала ответа.

– Свадьба была красивой, хотя, конечно… мать Андрея не явилась. Он тоже не пошел. У Вари-то другой родни не было… то есть была, но она тебя тогда не знала, потому и не позвала.

– Ничего, я не в обиде.

– Друзья Андрея были, приятельницы Варвары… такое вот… не знаю, как сказать, будто случайные люди. И не венчались они. Варвара не захотела. Сказала, что уже наелась церкви… и не верит. Потом… потом она пропала из виду, а однажды появилась… тогда он дома был. И впускать ее не хотел, но я сказала, что если не впустит, то уйду. Что мне надоела их ссора, и вообще, если уж он так сильно верит, то пусть вспомнит, что Господь велел прощать.

Анна кривовато усмехнулась.

– С Господом он спорить не осмелился. И Варвару впустил. А она… она была…

– Взволнованной?

– Расстроенной, скорее…

Он ушел в свою комнату и дверь запер, тем самым показывая, что общаться с блудной дочерью не намерен. Оно и к лучшему, Анна лишь вздохнула с облегчением немалым, поскольку не могла представить себе откровенного разговора в его присутствии.

А разговор предстоял нелегкий, она видела это по глазам Варвары.

Пустые.

Блеклые и смотреть-то в такие больно.

– Идем. – Она взяла дочь под локоть и на кухню отвела.

Кухня – владения Анны, куда он не сунется, пока Варвара не уйдет. Он притворяется равнодушным, а на самом деле бродит по комнатушке своей медведем-шатуном, вздыхает тяжко, бормочет, верно, молится.

– Садись.

В его комнате всегда пахнет ладаном, а со стен грозно, угрюмо пялятся святые. Иконы он покупает в церковной лавке, переплачивая вдвое, зато полагает их истинными.

Его мир порой кажется Анне почти безумным. А в собственном ее всегда пахнет выпечкой, здесь тепло и солнечно, и герань на подоконнике вновь готовится цвести.

К герани она Варвару усадила.

Сунула в руки чашку с малиновым чаем – Анна сама сушила и веточки, и ягоды, смешивая их с магазинной заваркой.

– Рассказывай.

– Я… наверное, разведусь. Все не так… все совсем не так, как должно! – Она почти выкрикнула это, и он замер.

Стены в квартире тонкие.

– Тише, – попросила Анна и погладила бестолковую свою девочку по голове. – Вы поссорились?

– С ним невозможно жить… как подменили… он меня ревнует… очень ревнует.

– Все мужчины собственники.

– Нет, мам, ты не понимаешь… это просто безумие какое-то! Он постоянно звонит. Где я. С кем. Что делаю… если с клиенткой, то трубку дать… а если с клиентом… клиентов-мужчин у меня быть не должно. Знаешь почему?

Анна покачала головой.

– А потому что нормальные мужики маникюр не делают. Или извращенцы, или те, кто собирается с маникюршей переспать. Он скандалит… постоянно скандалит… то я на кого-то не так посмотрела. То вообще посмела заговорить, то ко мне обратились, наверняка любовник. Мне как-то клиентка подарила коробку конфет, так он… он вышвырнул ее в окно, представляешь? Решил, что я вру… что женщины женщинам конфеты не дарят… обозвал проституткой…

Она тоненько всхлипнула.

– А сегодня… я задержалась немного… и сотовый разрядился… а он, Андрей, кричать стал, что я… с любовником… пощечину… за что?

Анна только и смогла, что вздохнуть. Как ответить на вопрос?

Сказать, что брак этот изначально был обречен? Что Андрей не показался Анне столь уж завидным женихом? Молодой, избалованный, привыкший жить на широкую ногу, но за чужой счет? Что за Варварой он еще на свадьбе следил ревнивым взглядом, за каждым шагом, каждым словом, подмечая, что есть, а чего нет – придумывая? Тогда Анна убеждала себя, что ей просто-напросто мерещится.

– Разводись, – сказала она. – И если хочешь, оставайся.

– Спасибо… он… он не одобрит развода.

– Не одобрит. – Анна слышала и бормотание, и скрип половиц под его ногами. – Но вы же не венчались, значит, и брак ненастоящий… да и вообще, когда тебе нужно было его одобрение?

Варвара замолчала.

Она оттаивала медленно, и Анна не торопила, уговаривая себя, что жизненные неудачи случаются со всеми. И девочка ее – не исключение.

Ничего, разведется.

Опомнится.

Быть может, пойдет учиться, хотя учиться Варвара никогда особо не любила. Или работать станет, хорошие маникюрши всегда нужны. Главное, что все у нее наладится, все образуется.

– Он… – вновь заговорила Варвара, уже иным, спокойным голосом. – Он пригрозил, что покончит с собой, если я уйду.

– Не слушай.

– А вдруг…

– Варвара. – Анна присела рядом. – Я видела много таких, кто грозил близким самоубийством. Шантаж – не более того. И если поддашься, он изуродует твою жизнь. Люди, которые действительно хотят умереть, никому не угрожают. Напротив, часто они таятся из страха, что кто-то догадается об их планах и помешает…

Анна тяжело вздохнула:

– Я ошибалась. Наверное, этот мальчик действительно был болен, но… нам позвонили среди ночи, сказали, что он умер. Повесился. На Вареньку страшно смотреть было. Она считала себя виноватой, хотя видит бог, нет и не может быть вины в чужом решении расстаться с жизнью.

Саломея кивнула: скорее всего так, но вот… выходит, не было любви, о которой так искренне рассказывала Варвара. И все ее переживания – игра.

Зачем?

Попытка показаться немного лучше, чем она есть на самом деле? Или же стоит за этим нечто большее?

– А на похоронах была ужасная сцена. – Анна вытерла глаза платком. – Мать Андрея начала Варвару обвинять… ведьмой назвала… сказала, что именно из-за нее Андрей погиб… и что теперь Варваре до самой смерти быть одной, что не будет она счастлива…

Вот это уже совсем интересно.

– С квартирой опять же нехорошо получилось. Андрей кредит брал. На свадьбу. И на поездку… они на Гоа две недели отдыхали… медовый месяц. И вот из банка к Варваре пришли. Заставили бумаги подписать… судом грозили.

Эту историю Саломея уже слышала.

– Девочка так растеряна была… она слишком молода, чтобы терять кого-то, вот и поддалась. – Анна встала. – А он ей покоя не давал, звонил, звонил… требовал, чтобы она покаялась. Все нервы вымотал. Когда узнал, что она снова замуж собирается, вовсе будто с ума сошел. Кричать начал, что она и второго мужа сгубит, говорил с ним, предупреждал. Только Яков не послушал.

– Он вам не нравился?

– Нет, не нравился, – не стала лукавить Анна. – Варвара нас познакомила. Она честно рассказала, что хочет красивой жизни, а Яков за нее готов платить. Но я пыталась предупредить ее, что не все так просто. Если он такой удачный вариант, то почему предыдущие его жены ушли? Ладно, допустим с первой он сам развелся. А вторая ведь сбежала, из страны уехала, чтобы с Яковом не встречаться.

– И что Варвара ответила?

– Да что может ответить девятнадцатилетняя дурочка, свято уверенная, что лишь она одна знает, как правильно жить? Сказала, что я ничего не понимаю. Яков – это редкий шанс… правда, потом бегала ко мне, пряталась… он пил много. Бил ее. Грозился вовсе убить. Я говорила, что надо уехать, тогда твой адрес и дала… но Варвара отказалась. Она говорила, что если ехать, то с деньгами. Вот и брала понемногу. Мне отдавала. А я уж прятала.

– Но Яков умер.

– К счастью. Вы не подумайте, что я злой человек. И мне где-то жаль его, хотя самоубийц жалеть – глупость неимоверная, они в большинстве своем глубокие эгоисты. Но человеком он был не самым лучшим. И Варенька освободилась…

– Но свободы оказалось недостаточно, и она вышла замуж снова.

– Вышла. Почему нет? Она молода. И если в прошлом ей не везло, то это еще не значит, что Варенька должна ставить крест и на будущем.

– Ее третий муж тоже умер…

– От инфаркта. – Анна поджала губы. – Варвара здесь ни при чем! Трагическое совпадение, не более…

Три смерти – многовато для совпадений.

И три свадьбы, каждая из которых что-то да принесла… главное, чтобы четвертая не состоялась.

Далматов в окружении белых платьев чувствовал себя несколько неудобно.

– Варька… мы с Варькой давненько не виделись. – Девушка устроилась на круглом пуфике и ноги скрестила. На коленях ее лежал ворох белого тюля, который она сноровисто подшивала. – Вы не подумайте, раньше мы дружили.

– Когда раньше?

– В школе. – Нитку она перекусывала зубами. – Сядьте куда-нибудь… вон, на стульчик… а она снова замуж собирается? Если так, скажите, я скидку сделаю. У меня платья хорошие. Я сама их шью… ну или на рынке покупаю…

Она обвела рукой комнатушку.

Свадебный салон «Эгелия» располагался в полуподвальном помещении, тесном и узком. Но хозяйку сие обстоятельство, похоже, не смущало. Единственная комнатушка. Примерочная. Диванчик. Зеркала. И длиннющая стойка с нарядами.

– Спасибо, но, думаю, она своими силами как-нибудь…

– Загордилась, значит. – В голосе Вали прорезалась обида. – Раньше как контрольную скатать, то к Валеньке… или бутербродик… или занять чего… а теперь вот где Валенька? Правильно, в подвале сидит… и плевать, зато я всего своими руками, сама…

Она раздраженно ткнула иголку в подушечку.

– А зачем ты пришел?

– Порасспрашивать.

– Значит, не жених. Детектив.

– Можно сказать и так, – не стал отрицать Далматов.

– Ну спрашивай тогда, чего уж… за спрос не бьют в нос. Только за информацию платят обычно. Я в кино видела.

– Ну если так. – Далматов вытащил пятитысячную купюру. – Если расскажешь что-нибудь и вправду стоящее…

– А это смотря что тебя интересует? Вряд ли охота услышать про то, как мы с Варькой в школьном туалете курили. Или как она с Васькой из параллельного зажималась… или как он ходил Андрюшке морду бить…

– О последнем – поподробней.

Валя покосилась на купюру и вздохнула:

– Мы с ней обе неблагополучные. Мой батя пил по-черному, а ее и вовсе фанатик… лучше б пил… мы в восьмом классе встретились. У нас школу это… переделали под гимназию, и всех умников в гимназические классы перевели, а мы, значит, типа у кого мозгов не очень много. Ну я-то не в обидках, мне и вправду тяжко учеба давалась. А Варварка просто ленивая, как не знаю кто.

Она говорила и шила, а Далматов пытался понять, чем же обернется этот вот ворох тюля.

– Ну и в восьмом как-то вот сразу с нею и сошлись… батя, помню, нажрался опять. И начал нас всех жизни учить. Полночи орал, синяков наставил. Это уже потом Гришка, братец мой, подрос и сам его поучивал, а тогда шла и стыдно было мне за синяки. А Варька в коридоре тоналку сунула… мол, ей помогает. Ее папаша тоже за ремень хватался. Не по пьяни, а потому как верующий дюже… он ее и на горох ставил. И молитвы читать заставлял всю ночь напролет… жуть, короче. Я-то от своего в ванной прятаться приноровилась, да и знаю, когда лезть не надо, а этот же тверезый, от него хренушки сбежишь.

Игла мелькала в ловких пальчиках.

– Мы так и держались. Где она мне помогала. Где я… курить вот вместе пробовали. Я у Гришки стащила, он тогда мне весь мозг выел, дескать, бабе курить неможно… зато косметики купил, чтоб не обижалась. Гришка у меня хороший.

С этим Далматов не стал бы спорить, даже случись ему свести знакомство с Гришкой.

– Я одно время хотела, чтоб они с Варькой сошлись, но разве ж ей Гришка нужен? Ей другого муженька подавай, такого, чтоб чистенький, при деньгах…

Валентина носик сморщила.

– Ну с Васькой она закрутила от скуки… Васька многим нравился… он такой был… – Она закатила глаза. – Крутой. У него папаша из дальнобойщиков, привозил из-за границы всякое шмотье стильное и телефон… первый в классе появился. Васька важный ходил. Я сперва-то подумала, что ничего у Варьки не выйдет. По Ваське все наши сохли, а она только посмеялась, сказала, что если захочет, то получит Ваську с потрохами… у нее способ есть верный.

Далматов все-таки присел.

Голова больше не болела, но после приступа тело было медлительным, неудобным. Подумалось, что хорош он будет, если заснет под веселый щебет Варвариной подружки.

– Какой способ?

– Талисман один, от бабки достался, а той – от ее бабки. Варьке только выбрать надо мужика и сделать так, чтобы он на нее смотрел… ну, то есть рядом побыть пару дней там или пару недель. И получится тогда, что этот мужик Варьку полюбит со страшною силой. И вообще жить без нее не сможет. Она ему будет навроде как наркотик.

Любопытно.

Далматов закрыл глаза. Вдруг отчаянно захотелось увидеть Варвару… проклятье… домой возвращаться нельзя. Вообще уехать следует на недельку-другую, пока и вправду не случилось с ним большой и чистой любви, к которой Далматов морально не готов.

– Вот… ну я ей не поверила… а вы бы поверили? – вскинулась Валентина.

– Нет.

– И никто бы не поверил. – Ответ ее удовлетворил, и девушка вернулась к шитью. – А смотрю, она рядом с Васькой день вьется, другой… он вроде как особо и не глядит. Ему что? Все хотели подлизаться… а потом раз и влюбился. Сам за нею бегать начал… потом вообще гулять звал… я ее папаше врала, что мы к контрольной готовимся.

Она фыркнула и нос сморщила:

– Мне тогда прикольно было. Настоящий детектив вроде. Я помогаю… ну Васька ее замуж звал… конечно, предки его были в полном ауте. Им Варька не ко двору пришлась, и вообще, какая женитьба, если ему поступать надобно? Но Васька рогом уперся… и женился бы, я так думаю, только она другого нашла.

– Андрея.

– Ага… хотя… – Валентина прикусила нить. – Я ее предупреждала, что физик наш стремный.

– Стремный?

– Вообще трындец! Нет, такой из себя весь миленький. И видно, что при бабле, которое не в школе зарабатывает… смешно, какое бабло в школе-то? Главное, что всегда такой… прям такой… ну отутюженный. С улыбочкой. Вежливый… со всеми-то на «вы», едва ли не раскланивается.

– Но вас это не впечатлило?

– Ага. Не впечатлило. Я ж вижу, что он… ну вот как сказать… – Валька задумалась ненадолго. – Стремный!

Далматов вздохнул.

– Нет… ну реально же! Я тут киношку одну смотрела. Там тоже мужик весь такой вежливый был, ласковый, как зефир в шоколаде. А выяснилось, что он вообще маньяк! И на Андрюшу жуть просто, до чего похожий! Не с лица, нет… но вот… он когда ко мне подходил, меня просто колотило! И мурашки по спине. А он уставится в глаза и говорит так, шепоточком, тихонечко… офигеть, правда?

Далматов на всякий случай согласился.

Интересно выходит.

И почему это, занимаясь Варварой, он оставил без внимания троих ее супругов? Записал в жертвы? Стареет, не иначе.

– Я ей говорила, чтоб не вязалась с ним. Ну на кой ляд Андрюша нужен, если Васька бегает? А она уперлась, дескать, Васька тот с предками живет, и если поженятся, ей тоже придется. А Васькина мамаша ее на дух не переносит. Андрюшина тоже не обрадовалась, только вот у Андрюши своя квартира была. Не послушала она меня…

Валька вздохнула:

– Андрюша сперва держался. Только глядел… бывало, уставится своими глазенками и прямо не моргнет! Мрак просто. А Варька, знай себе, улыбается. Васька бесился… только Варька ему от ворот поворот дала. Дескать, ты молод, надо жизнь устраивать… она всегда красиво умела лапшу на уши повесить. Васька-то быковал, но что он Варьке сделает? Себя любить не заставишь. Вот и поперся бить Андрюше морду.

– И как? Набил?

– А то! Васька… – Валентина даже тюль свой недошитый отложила. – Он из-за этой истории сел… у Андрюши мамаша судьей оказалась… и уж на что Васькины родители просили делу ход не давать, а она уперлась. Как же, единственный сынок пострадал. Укатала на пару лет.

– А ваша подруга…

– К тому времени мы крепко разосрались, – призналась Валентина со вздохом.

– Из-за парня?

– А из-за чего ж еще? Мне он…

– Нравился.

– Да. А что, нельзя?

– Нет, почему же… можно.

И Валентина, немного успокоившись, продолжила:

– Я просила ее поговорить с этой… и со своим Андрюшей, чтобы заявление забрал. Подумаешь, глаз подбили. Это же ерунда полная! Мужики всегда дерутся, тем более что она сама виновата. Вроде как и с Андрюшей, а Ваську держит. Дает надежду. Она мне тогда ответила, что это не мое дело и вообще, Андрюшина маман ее на дух не переносит и никогда просьбу не исполнит. И Васька сам виноват, типа, за преступление надо наказание нести. Принципиальная… Васькины предки тоже ходили, кланялись… но нет, уперло и все тут. Отсидел, правда, только год. Потом на досрочку отпустили…

Отвергнутый поклонник – это одно, а вот отвергнутый, да еще и посаженный ни за что – совсем другое. Интересная кандидатура. Правда, Далматов сомневался, что неведомый Васька, давно уже получивший свободу, именно тот, кто им нужен. Все-таки склад характера требуется несколько иной. Тот, кто сливает агрессию в простой драке, вряд ли станет выстраивать хитроумную комбинацию мести.

– Думаете, это Васька? – Валентина воткнула иглу в пуфик, на котором сидела. – Да он… он, если хотите знать, ни при чем!

– Ваш муж?

– Еще нет. Но скоро поженимся… мы гражданским браком живем…

– И давно?

– Четыре года.

Далматов мог бы сказать, что тогда вряд ли стоит ждать предложения руки и сердца.

– И он счастлив! – По тому, как она произнесла это, убежденно, агрессивно даже, Далматов понял: врет. И Валентина поняла, что он понял. Снова вздохнула: – Она его до сих пор не отпустила. Знаете… иногда я его ненавижу. Иногда себя. Но понимаю… я ведь тоже люблю, еще со школы. И писала ему… туда писала. Он говорил, что это очень важно, чтобы писали… все пережить можно, но когда пишут, не чувствуешь себя брошенным. Я дождалась. И потом… помогала… на работу к себе оформила. Не платила. Васькины предки ему денег давали, но запись в трудовой нужна была. После тюрьмы не хотят ведь брать. Кто будет разбираться, за что там его посадили… вот… мы и встречаться начали… мне же все равно, я знаю, что Васька хороший… он… он как больной пришел. Тихий. Молчит почти все время… ничего не хотел… исполнял, что говорили, но сам…

Валентина вытащила иголку.

– Узнал, что Андрея похоронили и вбил себе в голову, что он следующий. Вены резать пытался. Мы с его мамой за ним по пятам ходили, врача нашли хорошего… он год мозги полоскал… это на болезнь похоже. То он почти выздоравливает. И тогда улыбается, на себя прежнего становится похож. И меня любит… и почти сказка. А то вдруг опять в депрессии. Молчит. Из дому уходит. И спрашивать бесполезно, не расскажет… я и без вопросов знаю, что ему плохо. Опять она… каждый раз говорю, что все, хватит с меня, но нет… дура.

– Значит, Андрей уже умер, когда твой… жених вышел на свободу?

– Да.

– А про остальных ее мужей он знал?

Валентина дернула плечиком.

Задумалась, явно прикидывая, соврать или все же сказать правду.

– Правду, – попросил Далматов.

И она кивнула:

– Знал. Он… когда обострение… ей звонит. Или идет к ее дому… он как-то всю ночь прождал под окнами, хотел увидеть… пару раз заговаривал… так эта тварь рыжая пригрозила заяву написать! Типа он ее преследует. Представляете?

Далматов представлять не желал, отчасти потому, что очень уж показательной получилась Васькина судьба. И собственное, возникающее приступами, желание увидеть Варвару, теперь несколько пугало.

– Конечно, зачем ей Васька, когда у нее получше мужики есть… с деньгами… хищница. Она их в могилу сводит. Сначала к себе привораживает, а потом исчезает куда-нибудь, вот они и не выдерживают.

Эта версия не была лишена логики.

– А с твоим женихом я могу встретиться?

– Нет. – Она помрачнела еще больше. – Он… его в городе нет.

– А где есть?

– На Севере. Уехал на заработки.

– И давно?

– Пару месяцев как. Они вахтовым методом работают, по полгода. Васька неплохие деньги привозит. И когда вернется, мы поженимся. Он обещал.

Вот только она сама понимала, что обещание это было не первым и не последним.

Рыжую Далматов дожидался в кафе. Расположенное в центре города, оно было пафосным и чрезмерно дорогим, а потому и в обеденный час приятно пустовало. Заняв столик у окна, Далматов пил кофе, вполне приличный, наблюдал за людьми, которые привычно куда-то спешили, не замечая ничего вокруг, и думал.

Мысли были невеселыми.

От Варвары следовало избавляться и как можно скорей. Девица, похоже, твердо вознамерилась составить личное Далматова счастье, а его этот вариант категорически не устраивал. Как-то вот не тянуло в перспективе превратиться в безвольное существо, снедаемое страстью.

Его аж передернуло.

– Давно ждешь? – Саломея тряхнула головой, и рыжие волосы рассыпались по плечам. – А там снег идет… такой густой…

– Останемся?

– А домой…

– Тебя там кто-то ждет?

Рыжая. Веснушчатая.

И в свитере своем вязаном, огромном, в который две таких, как она, завернуть можно. На нее уютно смотреть, и раздражение отступает.

– Варвара ждет.

Далматов поморщился: вот уж о ком вспоминать совершенно не было желания.

– Подождет.

– Ты злишься. – Саломея взъерошила его волосы. – Скажи, мне нет нужды беспокоиться из-за этой злости?

– Нет… пока нет. Мне хочется с ней повидаться, но это веская причина не возвращаться домой. – Далматов указал на кресло. – Садись. Кофе здесь неплохой. Надеюсь, готовят тоже прилично. Я, честно говоря, проголодался…

– Тебе удалось что-нибудь выяснить?

– Что-нибудь… садись, заказывай, и совместим приятное с полезным.

Он ел и говорил, пытаясь быть веселым.

Избавляться надо.

Не отстанет ведь. И пусть сама не убивала, не настолько она умна, чтобы провернуть три убийства и выйти сухой из воды… но девочка привыкла, что все получается легко.

Слишком легко.

Саломея говорила и выглядела расстроенной, хотя Далматов причин для расстройства не видел.

– Знаешь, – призналась она. – Мне ее жаль.

– Жаль?!

– Она ведь не так много и хочет…

– Ну да, корону на голову и полцарства в придачу.

– Да, но…

– Рыжая, не разочаровывай меня. Давай всплакни о том, что у девочки тяжелая жизнь была.

– А разве нет?

Она насупилась и, кажется, еще немного, ответит ему резко, зло. Не хватало еще поругаться из-за этой Варвары, чтоб ее черти взяли…

– Тяжелая жизнь – не самое лучшее оправдание. Она со многими приключается. И да, людей меняет, но это их, и только их выбор, насколько измениться. Кто-то остается человеком, а кто-то становится сволочью…

– Как ты?

– Как я. – Он широко улыбнулся. – Но я-то, рыжая, не жду к себе жалости или снисхождения. И не плачусь тебе о том, что на самом деле где-то в глубине души я белый и пушистый, просто обстоятельства не сложились… нет. Твоя дорогая сестрица раз за разом сознательно подчиняла людей.

– Подчиняла?

– Привораживала. Лишала права выбора. Назови как хочешь. Смотри, ее первый муж бросил невесту, которая до сих пор оправиться не способна. А до этого был одноклассник, которого вообще посадили. Второй супруг слетел с катушек, впрочем, как и первый. У третьего семью разбила. Почему? А красивой жизни хотелось.

– Ты себе противоречишь.

– В чем?

– Ты сам говорил, что она не хищница. – Саломея вцепилась в стол. – А теперь…

– Не хищница… не настолько хищница, чтобы начать думать. Она не убивает. Она их к себе привязывает. Только поймать добычу – одно, а распорядиться ею – совсем иное. И на это твоя сестрица уже не способна. Но ей глубоко плевать на чувства других. Ей важно то, чего хочет она, и точка. Или думаешь, она от меня отстанет?

– Я ее просила.

– Давай поженимся.

– Что? – К такому предложению Саломея, похоже, готова не была.

– Поженимся, говорю, давай.

– Зачем?

– Чтобы жить в мире и согласии до самой моей смерти.

– Почему твоей?

– Ладно, до чьей-нибудь смерти. В мире и согласии.

– Ты издеваешься. – Она отстранилась и смерила Далматова настороженным взглядом.

– Нет. Я предлагаю поставить эксперимент. Мы поженимся. Вернемся. И скажем, что наконец осознали всю глубину чувств друг к другу. Я даже разрешу тебе ночевать в своей постели.

– Больно надо…

– Увидишь, Варвару это не остановит. Ей плевать на тебя. На меня. На всех, кроме нее самой. Так что?

Подумалось: откажется. Она и собиралась отказать, только в последний момент почему-то ответила:

– Идет. Но если ты не прав…

– Тогда что?

– Тогда ты больше не будешь исчезать вот так…

Наверное, следовало бы извиниться, да только извиняться Далматов не умел.

– Идет. – Он поманил официанта. – Доедай и пойдем жениться.

– Сейчас?!

– А когда?

Она сошла с ума.

Сегодня в частности и вообще, наверное. Иначе почему она согласилась? Эксперимент… но возникает ощущение, что ставят его над Саломеей.

Местный загс серый, скучный. Все-таки вторник – не самый популярный день для бракосочетаний. И Далматов исчез, ушел договариваться. И ведь главное, договорится, в этом сомнений нет. Выходит, Саломее надобно… что надобно?

Волноваться, как приличной невесте…

Привести себя в порядок?

Накраситься?

Глупость какая… в огромных зеркалах, помимо старой елки, которую только поставили и нарядить даже не успели, отражается она, растрепанная, рыжая. Влажные волосы. Веснушки.

Куртка нараспашку.

Свитер.

Мечта, а не невеста. Но… все ведь невзаправду. Ей бы хотелось верить, что все невзаправду…

– Ну что, не передумала? – Далматов непривычно бледен. Нет, он всегда бледен, а ночью еще и приступ случился, но Саломее хочется думать, что нынешняя его бледность – исключительно от волнения.

– Нет. А ты?

– Не дождешься.

– Далматов… тебе не кажется, что мы несколько… спешим?

– Спешим? – Он провел рукой по влажным волосам. – Помнится, ты сама предлагала мне руку и сердце.

– Не в себе была.

– А теперь в себе, значит?

– Нет. Но…

– Идем. Кстати, тетенька нас потом на чай позвала. Я торт обещал свадебный, пока схожу, посплетничаете. Женщина с женщиной общий язык всегда найдет.

– О чем?

– Обо всем. Она здесь последние десять лет работает. И свадьбы все сама проводит…

– Далматов, ты…

– Совмещаю приятное с полезным. И полезного будет больше. – Он щелкнул ее по носу. – Невеста, изобрази улыбку. Невесты должны выглядеть счастливыми.

Кому должны? Но улыбку Саломея изобразила, хотя и подозревала, что эта улыбка вряд ли способствует иллюзии счастливого вида.

Брак регистрировала мрачного вида тетенька в шерстяном костюме с атласными лацканами. Она говорила хорошо поставленным голосом о роли семьи как ячейки общества, но при том хитровато поглядывала на Далматова.

Интересно, что он соврал?

А ведь соврал… и потому, поставив подпись в книге регистраций, поспешил откланяться за тортом. Эта же тетенька, несколько растеряв наведенный лоск, поманила Саломею за собой.

– Ой, беда-беда. – Голос ее зычный заполнял крохотную комнатушку, в которой кое-как поместились старый письменный стол да пара стульев. – Садись, дорогая… не стой… небось голова кружится?

Голова не кружилась, но Саломея кивнула: не стоило разочаровывать собеседницу.

Та же суетилась.

И на столе появились розовые, украшенные голубками и сердечками, чашки, блюдце с кусковым сахаром, маленький электрочайник.

– У моей дочки постоянно голова кружилась. И в обмороки падала… врачи-то говорят, мол, ничего страшного. Здоровая она. А где здоровая? Один раз на улице сомлела, так хорошо, нашелся добрый человек, вызвал «Скорую». Потом-то Алешка от нее не отходил… охламон, конечно… я ей говорила, не спеши ты замуж. Успеется оно. Так нет, чуть школу закончила, поступила и нате… жизнь устраивает… а я тут гляжу на этих вот устроителей. Сегодня они женятся, а месяц-другой пройдет и летят разводиться. Где ж это видано?

– Да уж, – нейтрально заметила Саломея, присев на обшарпанный стул. С виду тот был хилым, доверия не внушающим, но вес выдержал.

– А она… беременная, мол… тьфу… и хорошо, что Алешка не сбег, как некоторые… уж я-то на регистрации всякого повидала. Помню, как пришла работать, так это было редкость, чтоб мать-одиночка. Теперь вон… сил никаких нет. И глядишь, девки-то молоденькие, только-только жить начали, а уже… не подумай, что я против деток…

Тетка выразительно уставилась на живот Саломеи.

Вот скотина!

Нет, не она, а Далматов с его не в меру буйной фантазией. Пусть только появится… жених несчастный.

– Не против совсем, но детки должны появляться в семье. И когда эта семья состоится. Оно ведь как бывает? Встречаются. Любовь крутят… я тебе чайку травяного заварю, с ромашечкой, очень хорошо нервы успокаивает.

Саломея кивнула: ее нервы определенно нуждались в успокоении.

– Так вот, крутят и крутят… оно-то по нынешним временам и не грех вовсе. А потом женятся, что тоже хорошо… только вот поженившись, поживя месяцок-другой бок о бок, понимать начинают, что не все розовое. Он храпит, носки свои стирать не желает. И требует рубашек чистых, обедов-ужинов. А ей цветов охота да сюрпризов, чтоб как раньше. Или вон с подружками посидеть, языки почесать. Уборкой же заниматься некогда, еще денег нет… на семью-то много надо… вот и начинают ссориться, выяснять, кто правей. А не дело это.

Чай тетка насыпала пластмассовой ложечкой.

Как же ее звать?

Далматов не говорил. А самой спрашивать неудобно.

– И идут разводиться… если могут. А ведь бывает, что сразу и беременеет, чтоб, значит, семья как на картинке в журнальчике. На картинках правды нет.

И здесь Саломея согласилась.

– Ты-то своего давно знаешь?

– С детства.

– Это хорошо… любовь – она проходит… точней, не сама любовь, а страсть. Потому и становится важно с человеком ужиться. Чтоб ты его знал, а он тебя, тогда-то и будет в семье лад.

Эта семья – невзаправду, но… она ведь и сама думала, что если с кем и уживаться, то с Далматовым. Саломея действительно его знает. А он знает ее.

И хорошо это.

Нет нужды прятаться.

Нет смысла лгать.

– Кольца вот не купил, – по-своему расценила молчание тетка. – Ты не серчай на него, девочка. Спешил… я понимаю, что порой оно и выходит так… бывает, свадьба пышная, дорогая. На невесте платье из Франции выписанное аль еще откуда. На женихе костюмчик безумных денег стоит. Кольца с бриллиантами… а счастья-то нет.

– Вы про всех знаете?

– Про многих. – Она улыбнулась. – Городок-то у нас маленький. Тут-то особо не скроешься… вот и выходит, что слежу я за людьми. За тем, как живут… женятся, новые родятся. А потом и, не приведи боже, помирают.

Она перекрестилась и тут же, спохватившись, сказала:

– Мария Петровна я.

– Очень приятно. Саломея. Но вы знаете. Саломея Кейн…

– Далматова, – со смешком поправила тетка. – Ты ж замуж вышла.

– Точно.

Саломея Далматова. Странно звучит. И безумно немного. А кольцо мог бы и купить. С бриллиантами Саломее не нужно, но хотя бы простенькое самое. И цветок… все-таки свадьба у нее.

А Мария Петровна, ловко скользнув между столом и стенкой – щель была слишком узкой для дамы ее габаритов, – присела.

– Пей чаек. Хороший… ты мне вот одну невесту напомнила… такая ж рыжая. С веснушками. И с лица похожи…

– Варвара.

– Знаешь?

– Сестра моя. Двоюродная, – на всякий случай уточнила она. – А вы ее…

– Я тут всех регистрировала. А ее помню, как же… трижды невеста. Ох и бедовая девка! Ты, конечно, можешь обижаться на старуху, только я правду говорю. Привыкла так. Держись от своей сестрицы подальше. И мужика держи. Мужик – он существо слабое, чуть попустишь, и все, увели.

Саломея попыталась представить слабого Далматова и фыркнула.

– Не веришь? А зря… они вроде как и бьют себя в грудь, что, мол, сильный пол, в доме хозяева и все такое, да только на деле слабые супротив бабы, особенно ежели она стервозина какая. Глазом моргнуть не успеешь, как окрутит. И что останется?

– Что? – послушно поинтересовалась Саломея.

– А ничего! Будешь сидеть да слезы лить. Насмотрелась я на таких, как твоя сестрица. В глаза улыбаются, сладкие, что халва в шоколаде, а чуть сковырнешь – то и яд… я и дочке своей говорила, чтоб подружек отвадила. Не всех. Есть там у нее одна, Маринка, вроде с детства вместе, и прям водой не разлить. Но я-то вижу, что заявится эта Маринка под вечер, усядется на кухне, начнет на жизнь жаловаться, дескать, то у нее неладно, все не так и не этак. А сама в юбчонке коротенькой. Чулочки в сеточку. Кофточка такая, что все сиськи наружу. Алешка и пялится. Баба ж красивая. Моя-то после родов раздалась крепко. Он на нее глянет, на Маринку, а после и начинаются упреки, скандалы… тьфу… так что гони свою сестрицу, пока не поздно.

– Ей не везет в семейной жизни, – миролюбиво произнесла Саломея.

Чай с ромашкой был сладким.

– Тю, удивила… кому везет-то? Да нельзя на одно везение рассчитывать… что, к тебе заявилась?

Саломея кивнула.

– Рассказывать стала, как ее муженьки один за другим… – Мария Петровна вновь перекрестилась.

– Да.

– Небось историю слезливую сочинила, а ты и развесила уши, жалеешь сестричку бедненькую. Да только она тебя не пожалеет, вот поглядишь. Ни тебя, ни муженька твоего, ни дитенка. Я скажу, как оно было-то. Еще до первой свадьбы ее женишок-то другое заявление подавал. И невестушка, вот как ты, в положении была. Справку принесли… потому и удивилась я, когда не пришли на роспись. А через пару месяцочков он заявился с другою уже, с рыжею… и вот не любили они друг друга.

– Как не любили?

– А вот так! – От избытка эмоций Мария Петровна хлопнула кружкой по столу. – Хоть ты меня режь, а не любили! Страсть была, такая, которая мозги туманит. А любви, любви вот не было… она и вовсе на него глядела… вот у меня свекр аккурат так глядел на куру, которой собирался шею свернуть. И сказать бы этому женишку, чтоб одумался, поглядел, чего творит. Да бесполезно. Мужики, они когда перестают головой думать, то и говорить бесполезно… а потом уж его и похоронили. Повесился, бедолажный… а эта вновь заявилась.

От рассказа Мария Петровна раскраснелась.

– И главное, опять, мужик на нее глядит, прямо слюни пускает… оно и правда, девка-то молодая, в самом соку, а этот в возрасте… тоже помер. Говорили, застрелился?

– Да. Пил много.

– Ну… бывает, – вполне миролюбиво заявила Мария Петровна. – Мой вот тоже, помнится, чарочкой не брезговал. Но слава богу, помер сам… инфаркт.

– У третьего ее…

– Она их и довела…

– Но ведь…

– Она, – с убежденностью повторила Мария Петровна. – Иные бабы, что упырицы, из мужиков душу тянут. Присосутся и мотают ее, мотают… пока вовсе не вытянут. А невесту того первого жалко…

– Вы ее видели?

– А то. Приходила она, не одна, с матушкой его. Свидетельство оформляли.

– Какое?

– О смерти, – тихо произнесла Мария Петровна. – Видно было, что искренне горюют. На девке вовсе лица не было, а мать его держалась. Стальная женщина. Потемнела прям вся, будто выгорела… бумагу когда взяла… не сразу взяла, не решаются люди. Оно-то как, вроде свидетельство это – бумажка обыкновенная, ан нет, пока не на руках, то и человек вроде и не совсем мертвый… вот… взять-то долго не могла. А девка себя пересилила. Взяла. Сказала только…

– Что сказала?

Мария Петровна рукой махнула:

– Не стоит. Горе людей озлобляет. Вот и говорят, не думая…

– И все-таки.

– Сказала, что не видать ей счастья… ну, то есть не ей самой, а сестрице твоей. Я-то многого за свой век наслушалась. Иные рыдают, будто я виноватая, что человек помер. Другие проклинают кого… третьи местью грозятся, но это горе выходит. Хуже, когда человек молчит. Не плачет, не кричит. Горе тогда, внутри запертое, выхода не имеет… и уже самого с ума сводит.

Быть может, и так, но… все равно интересно.

Варваре не выгодно было убивать.

Далматов сам сказал, что не выгодно.

А вот тем, кто решил отомстить… но почему тогда не саму Варвару?

День, когда Маргарита Валуа сочеталась законным браком с королем Генрихом Наваррским, который после смерти неугомонной матушки своей получил корону, выдался солнечным, ясным.

«Наша свадьба, – напишет Маргарита в мемуарах, – совершалась с таким триумфом и великолепием, как никакая другая, король Наварры и его свита были в богатых и красивых одеяниях, а я – по-королевски в бриллиантовой короне и горностаевой пелерине, трен моего голубого платья несли три принцессы. Свадьба совершалась по обычаю, предусмотренному для дочерей Франции. Но судьба никогда не позволяет людям полностью испытать счастье; ей было угодно испортить мою свадьбу».

В тот день она радовалась.

Она вновь была любима, как тогда, когда впервые въехала в Париж… и вновь была толпа, собравшаяся, чтобы поглазеть на королевскую свадьбу. И люди кричали приветствия, бросали цветы…

И даже будущий супруг, верно, захваченный чужими эмоциями, взглянул на Маргариту благосклонно. Он, как и было договорено, проводил ее к храму, где Маргарите надлежало отстоять мессу и получить благословение на этот, без сомнения, выгодный, однако противный истинной вере брак.

Небеса воспротивились.

Те синие яркие небеса, в которые Маргарита глядела, умоляя Пресвятую Деву о заступничестве, да только, видать, молилась плохо… она помнит и саму мессу, на редкость нудную, затянувшуюся. И собственную усталость, поскольку всю ночь перед свадьбой Маргарита не спала: вернулись кошмары. Помнит духоту и вонь.

Головную боль.

Грянувший выстрел.

Сперва она удивилась, потому как сей громкий звук разительно выделялся средь прочих. Кто-то закричал… кто-то запричитал… Маргарита вдруг вернулась в тот позабытый день на острове, вот только грозы не было.

Метались люди.

И никто не замечал принцессу, будто вовсе исчезла она с лица земли.

Наверное, если бы она и вправду исчезла тогда, то матушка испытала бы легкую досаду, братец и вовсе вздохнул бы с немалым облегчением…

– Маргарита, – ее вдруг схватили, потянули прочь, не позволяя опомниться, – скорее, Маргарита… не следует тут оставаться…

Толпа гудела.

Она больше не любила Маргариту, но напротив, ненавидела, пусть и не имела для того причин.

– Скорее. – Дорогой Эркюль спешил, увлекая Маргариту за собой, не обращая внимания на то, что в наряде ее пышном, с длинным шлейфом, она не способна быстро идти и тем более бежать. – Они застрелили Колиньи…

– Кто?

– Не знаю. – Эркюль желал одного – поскорей укрыться в королевском дворце, который, хоть и не виделся ему совсем уж безопасным, был всяко безопасней парижских улиц.

Колиньи любили и гугеноты, и католики, а и тех и других ныне было довольно, и город представлялся Эркюлю огромной пороховой бочкой, которая вот-вот рванет.

Он чуял грядущую грозу, как чуяла сама Маргарита, пусть и не отдавала себе в том отчета.

– Дорогая сестрица, – сказал Эркюль в экипаже. – Будьте сегодня крайне осторожны… постарайтесь поберечь себя…

Он замолчал, явно обдумывая следующие слова, не зная, имеет ли право произнести их, но все же, движимый если не любовью, то искренней симпатией, произнес:

– И своего супруга. Сдается мне, что нынешняя ночь будет жаркой.

Маргарита поняла, что говорил он вовсе не о погоде.

Та ночь запомнилась ей красным цветом.

Красный она никогда особо не жаловала, полагая, что тот придает белой ее коже неприятный мертвенный оттенок. А вот матушка, помнится, в свое время весьма к этому цвету тяготела. Конечно, ныне она облачалась в траурные наряды, хоть и вряд ли действительно горевала по своему несчастному супругу.

Во всяком случае, Маргарита в ее горе не верила.

Она вообще не верила матушке, и когда та подошла, чтобы поздравить дочь, едва не отшатнулась: от матушки пахло кровью.

– Что с вами, дорогая? – От цепкого взгляда Екатерины Медичи не укрылось, что дочь ее пребывает в состоянии возбужденном, нервозном.

– Ничего, матушка… – Маргарита поклонилась. – Я переживаю из-за свадьбы… она испорчена… и что теперь будет?

Екатерина точно знала, что будет теперь.

Гугеноты, язва в истинно католическом сердце ее, не простят покушения на Колиньи, тем более что по Парижу разнесся слух, будто адмирал Франции умер.

Будет бунт.

Всенепременно будет и захватит весь Париж, который только и ждет повода, чтобы выплеснуть свой гнев. И гнев этот, и думать нечего, направят против королевы.

Столько лет уж минуло, а они все не смирились, не привыкли к тому, что Екатерина, отдавшая годы жизни своей, родившая их никчемному королю семерых детей, была чужда им. Нет, нельзя давать повод для бунта. Или же подавить его следует в самом зародыше.

– Ничего, дорогая. – Екатерина поцеловала бестолковую свою дочь. – Не бери в голову…

Благо голова эта была слишком пуста, чтобы в ней удержалась хоть сколь бы то ценная мысль… взгляд королевы зацепился за Генриха, который держался с непринужденной легкостью. Пил. Танцевал. Шутил. И тем самым вызывал недовольство своих соратников.

От него ждали протеста.

Возмущения.

Ультиматума, который заставит короля начать расследование и выдать убийц Колиньи… и пожалуй, у Жанны хватило бы духу.

Королева испытала престранное сожаление. Нет, смерть давней соперницы не ввергла ее в печаль, напротив, в том Екатерина узрела проявление высшей воли, а значит, и собственной несомненной правоты, однако же… Жанна была умна.

Напориста.

Несгибаема… а ее сын – красив, но и только… пуст, как был пуст никчемный его отец, только и умевший, что за юбками бегать. Впрочем, это как раз и неплохо. С чужими юбками Екатерина умела управляться.

И мысли эти Маргарита прочла так явно, что сама удивилась прежней слепоте. Все ведь просто. Дорогую матушку не интересует счастье ее, Маргариты, или прочих детей, которых она полагает обязанными служить ей…

– Иди, дорогая. – Матушка изобразила улыбку, которая сделала уродливое ее лицо еще более уродливым. – Иди и веселись. Не думай о плохом.

Но мысли лезли в голову Маргариты.

И краснота.

Она вдруг заметила, сколько вокруг красного, всех оттенков, от тяжелого винного до яркого, вызывающе алого… и от обилия цвета у нее разболелась голова.

– Вы плохо выглядите, – заметил Генрих, которому пришлось подарить супруге танец. – Вам дурно?

Он тяготился обществом этой женщины, но отнюдь не ее приданым, которое позволило ему решить некоторые собственные проблемы. Все же матушка в ненависти своей к католикам, в желании отомстить, что им, что отцу, порой забывала о такой приземленной вещи, как деньги. И в мир иной она отошла со спокойной душою, оставив Генриху корону, королевство и пустую казну…

Ему подумалось, что если бы можно было взять лишь деньги, а Маргариту оставить в Париже…

– Голова болит, – призналась Маргарита, которая ощущала неприязнь, и вновь же это было удивительно: до знакомства с супругом своим ей не случалось встречать мужчины, способного устоять перед ее красотой.

– Тогда вам надо вернуться к себе.

Он произнес это вежливо, но за словами Маргарита увидела желание избавиться от ее присутствия. Она огляделась.

Женщины… множество ярких женщин, которые всегда присутствовали при дворе, но в прежние времена Маргарита полагала их присутствие чем-то само собой разумеющимся, не стоящим никакого внимания. Теперь же она увидела вдруг жадные взоры, устремленные на ее супруга, и полную его готовность ответить на эти взоры. Представилась ей и животная страсть… и оттого стало столь отвратительно, что Маргарита зажала рот рукой.

– Я… – пролепетала она, озираясь, – я, пожалуй, покину вас… прошу простить меня…

Ее не остановили.

Не напомнили о правилах, которые она нарушила своевольным своим уходом… и вовсе, казалось, не заметили исчезновения. В собственных покоях Маргарита с немалым облегчением рухнула на кровать.

И служанок отпустила.

Платье изомнется? Пускай… платья нисколько не жаль, платье, если вдуматься, сущая мелочь…

Наверное, она все же задремала и в дреме болезненной пропустила, когда все началось.

Разбудили крики.

Топот.

И отчаянный стук в дверь.

– Кто там?

Сперва ей даже показалось, что она еще спит. Иначе, куда подевались служанки? И факелы погасли… почти… в темноте комната гляделась огромной, как бывает лишь во сне, когда пространство искажается самым причудливым образом.

– Откройте! Умоляю!

Она подошла к двери, опасаясь, что та исчезнет – во сне случалось подобное. Но дверь осталась. И прикосновение к ней убедило Маргариту, что она не спит.

– Умоляю…

Стоило сдвинуть засов, и дверь отворилась, едва не ударив Маргариту, и в ее покои ввалился человек в изодранной одежде. Взгляд его был безумен, а в руке он сжимал обломок шпаги.

– Умоляю…

По щеке его ползла красная капля, и Маргарите подумалось, что она на самом деле ненавидит красный цвет.

От него ее мутит.

– Что происходит? – Ее вопрос прозвучал наивно, и щека незваного гостя дернулась, он покачнулся, но устоял.

– Они убивают… всех…

Дверь он запер. И огляделся. Он походил на зверя, затравленного, почти потерявшего надежду на спасение, а потому бесконечно опасного.

– Я не позволю причинить вам вреда, – поспешила уверить Маргарита, не столько из благих побуждений, хотя гостя ей было и жаль, сколько из опасения, что в безумии своем он причинит вред ей. – Кто бы они ни были…

Он кивнул.

И упал на кровать, пусть измятую, но все же неприятно было Маргарите видеть незваного гостя на своих простынях.

– Они… они убивают… всех убивают… эта свадьба…

Черные зрачки его расплылись, и показалось, что из глаз гостя на Маргариту взглянула сама бездна.

– Будь она проклята… будь ты проклята…

Она отшатнулась.

– Извините. – Гость спохватился, верно, сообразив, что сейчас пребывает целиком и полностью во власти Маргариты. – Простите меня, умоляю… я сам не знаю, что говорю… я слишком… слишком все неожиданно случилось… нам говорили, что надобно бежать, что не стоит верить вашей матушке…

В дверь вновь ударили.

И человек побледнел.

– Маргарита? – Этот голос заставил ее очнуться. Она огляделась и, поняв, что в покоях ее спрятаться негде – сундуки, что стояли вдоль стен, были заполнены, да и по виду их нельзя было предположить, что они способны вместить взрослого мужчину – велела шепотом:

– Лезьте под кровать.

И к счастью, человек не стал спорить. Он неловко распластался на полу и со сдавленным стоном – Маргарита надеялась, что дорогой братец стона не услышал – пополз.

Маргарита торопливо сдернула покрывало, чтобы свисало оно с кровати до самого пола.

– Маргарита! – Братец не собирался уходить. Еще немного, и он выломал бы дверь. Маргарита поспешно отодвинула засов.

– Что происходит? – спросила она, по опыту зная, что не следует позволять Карлу командовать, раз уж он явился к ней не как король, а как брат. – Я не понимаю!

– С тобой все хорошо?

От него несло порохом и кровью, запах этот, в представлении Маргариты прочно увязывавшийся с охотой, сейчас вызывал дурноту.

– Что происходит? – жестче повторила она.

За спиной брата маячили тени.

Люди.

Пусть и подобны они ныне демонам из ее снов, но это всего-навсего люди.

С факелами.

С оружием.

– Ничего особенного. – Карл, кажется, был пьян и весел. И кровь на его костюме, темная, винного оттенка, гляделась почти гармонично. – Мы положим конец этой ереси… мы заставим их вернуться к истинной вере…

Он, как и прежний ее гость, покачнулся, но Карл не был ранен.

– Вы… вы убиваете тех, кто…

Маргарита сглотнула.

Ее свадьба.

И мир, который она должна была принести… ради мира ведь все и затевалось… чтобы прекратить затянувшуюся эту войну, в которой нет ни правых, ни виновных, а выходит, что все разговоры о мире – пустое?

Им ведь поверили.

И многие из тех, кто никогда не почтил бы Париж, а уж тем паче королевский дворец своим присутствием, явились, чтобы поклониться королеве Наваррской…

Маргарита вдруг разом ощутила невыносимую тяжесть этой чужой ей короны.

– А… – Она потеряла голос, себя саму, вцепившись в одну-единственную спасительную мысль. В ушах ее звучало проклятье.

За что?

Она не виновата! Она не знала…

– А мой супруг… мой супруг… – Тот единственный из мужчин, который остался равнодушен к красоте Маргариты. – Что с ним?

– Ничего… – Карл, потеряв всякую осторожность, приобнял сестру. – Он побеседует с матушкой… а там… посмотрим.

– Проводи меня.

– Куда?

– К матушке. – Маргарита разгладила измятое платье, жалея, что выглядит сейчас вовсе не так, как следовало бы, чтобы матушка прислушалась к ней.

Впрочем, она вынуждена была признать, что, каковой бы ни была ее одежда, навряд ли это хоть как-то повлияет на матушкино решение.

– Сиди тут. – Карлу сестрицына идея пришлась не по душе.

– Нет. – Маргарита решительно шагнула к двери. – Ты должен проводить меня. Или же я сама пойду…

И он согласился, что самостоятельная прогулка по Лувру нынешней ночью – затея и вовсе безумная. Как ни странно, но на пути их не встретились люди, ни с оружием, ни без оного. Не было также ни раненых, ни убитых, чего Маргарита опасалась. Напротив, в этой части дворца царил удивительный покой.

Матушка не спала.

– Карл? – Она отложила вышивание, которым занималась, когда желала отвлечься от недобрых мыслей или же иного беспокойства. – Что-то случилось?

– Маргарита пожелала с тобой говорить. – Карл подтолкнул сестрицу, которая под ледяным матушкиным взглядом разом растеряла былую смелость.

– О чем же, дочь моя, вы желали беседовать со мной в столь поздний час? – Голос Екатерины был медово-сладким, что, впрочем, нисколько не обмануло Маргариту.

– О моем супруге… прошу вас, матушка… – Она упала к ногам той, которую боялась безмерно, признавая всецело власть ее над собой. – Пощадите его… умоляю…

Она говорила сбивчиво, страстно, о Париже, который не простит этих убийств, о всей Франции, о прочем мире, где ее и матушку запомнят клятвопреступницами… она позабыла о своем собственном страхе перед Екатериной и боялась лишь одного – что опоздала.

– Дочь моя. – Екатерина поднялась с немалым трудом. – Нам отрадно видеть, что ты столь заботишься о душе нашей и короля… и мы, конечно, понимаем твое беспокойство. Но ныне вершится то, что должно, во имя Господа и истинной веры.

Она слишком долго терпела отступников.

И Жанну.

И сыночка ее, который был жив… пока жив… все ж таки некоторые вещи требовали тщательного осмысления.

Убийство короля Наварры на его собственной свадьбе могло доставить куда больше проблем, нежели выгоды… а вот его отречение…

Екатерина вспомнила зятя, слабого, пьяноватого и веселого, увлеченного фрейлинами… ее дочь и то больше характера имеет, не говоря уж о покойной Жанне. Вот та и вправду скорей умерла бы, нежели отступила бы от веры.

Генрих… Генрих – дело иное. Ныне он заперт.

Перепуган.

И уже почти смирился с собственной смертью. Будет ли он благодарен за спасение? Вряд ли, люди, подобные ему, имеют о благодарности весьма смутное представление. Впрочем…

– Встаньте, дорогая моя, – сказала Екатерина. – Встаньте и утрите слезы. Ваш супруг жив. И судьба его находится в ваших руках…

Эти руки были бледны и слабы.

– Пойдите к нему. Поговорите, как говорили со мной. Скажите, что у него лишь один путь. Пусть примет веру истинную, пусть преклонит голову перед Господом и папой… и будет спасен, телом и бессмертною душой.

Екатерина перекрестилась.

– Да, матушка, – только и сумела ответить Маргарита.

Ей вновь было страшно.

И неловко.

Она при живом воображении своем сразу представила себя, запертую, ожидающую смерти… и единственное спасение от нее – отречение от католической веры… и сердце Маргариты оборвалось.

Согласилась бы она?

Или предпочла бы смерть, как истинные мученики веры? Увы, Маргарита подозревала, что мученицы из нее не вышло бы. Она слишком любила жизнь. И потому, войдя в покои, в которых заперли несчастного ее супруга, так обратилась к нему:

– Любезный Генрих…

Он, сперва отшатнувшийся от двери, решив, что пришли верные королю люди, дабы забрать его жизнь, увидев Маргариту, скривился:

– Что вы здесь делаете?

Теперь она, в измятом платье, растрепанная, была ему особенно неприятна. Глядя на нее, Генрих видел не женщину, но нечто в высшей степени отвратительное, дочь дьяволицы.

Отродье тьмы.

– Пытаюсь спасти вас. – Маргарита встала на колени. – Я беседовала с матушкой, и она обещала, что вам оставят жизнь, если вы проявите благоразумие… если вы отречетесь от своих заблуждений…

– Своей веры…

– Заблуждений, – упрямо повторила Маргарита. – И вернетесь в лоно католической церкви. Тогда и вера, и Господь, и я сама стану вам защитой…

– Я согласен.

Он, проведший взаперти без малого час – и час этот показался ему вечностью, – успел представить тысячу смертей, одна ужасней другой. И проклял тот час, когда ведомый жадностью, поддался на матушкины уговоры.

Будь она жива…

Маргарита растерялась. Она готовилась к тому, что уговаривать супруга придется долго, и искала новые и новые аргументы, он же… он и не пытался возражать. И сейчас, растерянный и слабый, был ей неприятен.

– Идите. – Генрих вспомнил, что он король, пусть и королевство его было далеко, а верных подданных и вовсе, быть может, не осталось. Разве что нелепая его супруга. – Ну же, вставайте… идите… скажите ей, что я принимаю ее условия…

Вялый взмах руки, слабое подобие повелевающего жеста…

– Идите… скорей… я устал ждать.

Он повернулся к Маргарите спиной.

Далматов не чувствовал себя женатым.

Безумное решение, но почему-то не вызывало желания немедленно его отменить. В принципе отменить. И призрак Варвары поблек.

Интересное дело. Штамп в паспорте как метод избавиться от приворота.

Он хихикнул, а потом не выдержал, рассмеялся во весь голос. Люди смотрели на него с недоумением, должно быть, завидовали, что он может позволить себе этот смех, без видимой причины.

Весело.

Ведь не собирался, а тут… с другой стороны, разводы еще никто не отменял, хотя самому Далматову мысль о разводе была неприятна.

Он дошел до магазинчика, небольшого, но на диво уютного. За стеклом витрины выстроился десяток разномастных тортов и тортиков, и Далматов почти всерьез озаботился проблемой выбора, хотя и подозревал, что ничего из представленного ассортимента съесть не сможет.

Но тут зазвонил телефон.

– Привет, – в трубке раздался тоненький Варварин голосок.

– И тебе привет. – Далматов указал на крайний торт, огромный, темный и украшенный розами из белого шоколада. Торт был достаточно внушительным, чтобы понравиться тетке из загса.

– А вы куда пропали? Тебя нет…

…и девочку это опечалило.

– И так грустно стало, – сказала Варвара, оправдывая догадку. – Уехали…

– Да.

Торт продавщица доставала медленно, и выражение лица у нее при том было весьма торжественным, точно она догадывалась, по какому именно поводу торт понадобился.

– А меня не взяли. – Капризные нотки и наверняка надутые губки, и прядочку на пальчик наматывает. Девочка-куколка…

– Не взяли, – весело согласился Далматов.

– Почему?

– А зачем ты нам здесь?

– «Здесь» – это где?

– На твоей исторической родине. – Далматов смотрел, как торт накрывают прозрачной крышкой, а затем ловко перевязывают бечевкой.

Рассчитался карточкой.

И не удержавшись, добавил шоколадку, которую после отдал продавщице:

– Вам.

– За что? – удивилась она.

– А просто так.

Сегодня у него хорошее настроение, а это – достаточно веский повод, чтобы угостить незнакомого человека шоколадкой.

– Ты… вы… – А Варвара разозлилась. Надо бы сказать ей, что от злости появляются морщины, но Далматов промолчит. На Варварины морщины ему плевать, впрочем, как и на саму Варвару.

Чудотворная это вещь, штамп в паспорте.

– Вы полезли в мою жизнь! – Наконец она справилась с возмущением.

– Не совсем верно, девочка. Сначала ты полезла в нашу. Поэтому не строй из себя обиженную.

– Ты… у меня слов нет!

– И замечательно. Кстати, где ты взяла мой номер?

– Саломея дала.

Ложь. И ведь глупая, та, которую проверить легко.

– А если у нее спрошу?

Варвара фыркнула. Кажется, на беседу в подобном тоне она не рассчитывала. А на что рассчитывала? На мирное чириканье в духе неразлучников? На тоску, которая охватила бы Далматова после этого звонка, заставив искать встречи.

– Ладно. Я взяла ее телефон.

– Без спроса.

– Будто бы она разрешила! – И такое искреннее возмущение. Нет, девочку определенно мало пороли в детстве.

– Именно. Не разрешила бы. А брать чужие вещи без разрешения – нехорошо. Тебя этому не учили?

Он стоял на перекрестке, глядя на то, как проносятся мимо машины. Опять же, спешат. А день клонится к закату. Зимой дни короткие, а закаты, напротив, длинные, муторные. В городах – сизо-лиловые, что голубиная грудка, наполненные дымами и светом фар.

– Илюша… ты меня совсем не любишь. – Варвара решила вернуться к первоначальной цели своего звонка.

– Не люблю, – согласился Далматов с величайшей охотой. – И полюбить не собираюсь.

– Посмотрим!

Она была зла. Настолько зла, что еще немного, и сорвется. Интересно, что тогда скажет?

– Не надо смотреть. – Далматов говорил медленно, надеясь, что тон его достаточно красноречив. – К слову, можешь нас поздравить…

– С чем?

– Со свадьбой.

– Свадьбой?! – сколько ярости.

И разочарования.

И кажется, она и вправду считает себя несправедливо обиженной.

– Мы с твоей сестрицей решили, что помолвка наша несколько затянулась. А тут у вас загс симпатичный. Вот и расписались…

– В загсе…

– Ну не на заборе же. В загсе, естественно. Так что…

– Это ничего не значит! – Она все-таки сорвалась. И Далматову слышно и тяжелое дыхание Варвары, словно она бежала, быстро, долго. И стук ее каблучков, он лишь надеялся, что стучали они не по дубовому паркету, к этаким вольностям непривычному. И мерное щелканье, точно в руке у нее был метроном.

– Почему ничего? Это значит, что она – моя законная супруга.

А хорошо звучит.

Законная.

Супруга.

– Ничего… ты будешь моим. Я так решила. И она… она не помешает. Еще немного, и ты поймешь!

– Что пойму?

– Что любишь меня, и только меня! Ты сам будешь умолять выйти за тебя замуж…

– А жену нынешнюю куда?

– Разведешься… нет, ты избавишься от нее! Сделаешь так, чтобы я больше никогда о ней не услышала… чтобы… – Она задохнулась, закашлялась.

– Деточка. – Далматов старался говорить спокойно, хотя эта ее эскапада самым неожиданным образом привела его в ярость.

И отнюдь не планами глупышки.

О планах он знал, но это ее…

– Осторожней, деточка. Я ведь могу избавиться и от тебя. И поверь, совесть меня мучить не будет.

– Ты не посмеешь!

– А что меня остановит? Неземная любовь? Ее нет. Быть может, и появится. Хотя если я вдруг почувствую в себе настоятельную надобность положить свое пылающее сердце к твоим стопам, я скорее всего сверну тебе шею.

Тишина.

Думает? Пытается понять, сколько в этом правды?

Далматов надеялся, что был убедителен. Все-таки убивать он не любил.

– Ты… не посмеешь.

– Придумай что-нибудь новое.

– Я расскажу Саломее, что ты мне угрожал.

– Не думаю, что это ее удивит.

Злится. И злость тяжелая. Вязкая. Ощутимая на расстоянии. Она – почти безумие. Девочка привыкла получать те игрушки, которые желает. Только Далматов игрушкой быть не собирается, а собирается жить в свое удовольствие долго, местами, если повезет, и счастливо.

– Послушай. – Он заговорил мягче. – Найди себе другую жертву, а? На мне ведь свет клином не сошелся. Хватает состоятельных дураков…

– А ты умный, значит?

– И это тоже. – Ложной скромностью Далматов никогда не страдал. – Но еще я имел дело с разными… своеобразными вещицами, вроде твоего медальона или того, что в нем хранилось. Поэтому я знаю, что если вдруг начинаешь испытывать нехарактерные для себя эмоции, вроде пламенной любви, то дело не в тебе, а в некой пакостной девице, которой неймется выйти замуж.

Варвара обиженно засопела.

– Поэтому и советую девице этой прекратить маяться дурью. Иначе хуже будет.

– Опять угрожаешь?

– Скорее предупреждаю. Видишь ли, вещицы эти, как я уже говорил, характером обладают. И четкой задачей… и вот, если не получается эту задачу выполнить, тогда происходит…

– Что?

– Всякое. Как правило, неприятное. И обычно с хозяином.

Далматов отключился.

Поговорили и хватит.

А Саломея встретила хмурым взглядом:

– И где тебя носило?

Он лишь плечами пожал и торт на стол поставил:

– Вот…

Тетка засуетилась, и в комнатушке, и без того тесной, стало вовсе не повернуться. Саломея же, оказавшись рядом, прошептала:

– Значит, беременна?

– Дорогая, – Далматов подхватил ее под локоть, – не волнуйся. Тебе вредно. Кстати, тут сестрица твоя звонила пожелать мне доброго дня. Ее весьма обеспокоил наш отъезд, а свадьба вообще возмутила. Думаю, тем, что ее не пригласили.

– Смеешься?

– Смеюсь. Только… рыжая, из дома я ее выставлю. Не обижайся, но видеть ее у меня нет ни малейшего желания. Еще подсыплет мышьяку в кофий…

Она кривовато улыбнулась.

Волнуется?

И злится, но не всерьез. Когда всерьез, то все иначе.

– Бестолочь ты…

Как есть.

А торт оказался не таким уж поганым.

Ночевали в гостинице, и портье с готовностью вручил ключ от номера для новобрачных.

– Далматов, ты все-таки издеваешься? – Саломея огляделась.

Номер был неплохим. Чистым. С огромной кроватью под балдахином из искусственного атласа, с медвежьей шкурой, что удивительно, натуральной, и псевдокамином, в котором плясал псевдоогонь.

– Почему? Отказываешься исполнять супружеский долг?

И ужин принесли.

Устроился Далматов на полу, на той самой шкуре, которая оказалась ко всему вполне чистой.

– Садись. И не бойся, приставать не стану.

– А я не боюсь. Надеюсь.

– Вопрос, на что именно…

– Ешь, – буркнула она. – И помолчи.

Молчали оба.

И первой молчание нарушила Саломея.

– Как ты… не плохо?

– Нет. – Далматов вытянулся на шкуре. – И даже хорошо… кандидатов несколько. Первый – отец…

– Зачем ему?

– Чтобы доказать свою правоту. Он ведь убежден, что Варвара – ведьма, которой самое место в монастыре. Убивать ее не хочет, все-таки родная дочь. А вот довести до мысли о спасении души… правда, у Вареньки с мыслями о душе туго…

Саломея пересела и теперь была рядом – руку протяни. Но Далматову руку протягивать было лень, и он обе сцепил на груди.

– Осталось понять, чем и как он их травит. У меня есть медицинские карты. И отчеты о вскрытиях, но пока ничего не понятно. Слишком размытая картина. Второй кандидат…

– Бывший одноклассник.

– Верно.

– Он ее любит, если верить твоей свидетельнице. И значит, ей бы вреда не причинил.

– Спорный вопрос. Отелло Дездемону тоже любил…

– Нет. Если бы хотел убить ее, убил бы сразу. Но нет… он хотел и хочет на ней жениться, а мужья мешают. Более того… – Саломея замолчала ненадолго. – Он может убивать из альтруистических побуждений.

– Это как? – Далматов не понял.

Жена сидела близко, но не настолько близко, как ему хотелось бы.

– Смотри, Андрей ее ревновал ко всем. Скандалы закатывал. Яков бил. А последний…

– Просто метод решения проблем понравился.

– Возможно. А быть может, мы чего-то о нем не знаем… или поклоннику показалось, что Олег этот чем-то Варвару обидел. Причина не обязательно должна была быть настоящей.

– Ему показалось…

– Именно.

– И тогда понятно, почему у нее есть алиби. Он знал, что будут подозревать Варвару. И снова защищал ее…

– Есть одно «но». – Далматов задрал голову, глядя на Саломею снизу вверх. – Не тот типаж. Не тот характер. Отравитель – это… это человек с крепкими нервами. Способный ждать и дождаться подходящего момента. А Василий наш полез в драку…

– Когда это было.

– В школе, – согласился Далматов.

– Вот. Он был подростком…

– Второй момент. Он еще сидел, когда первый из супругов отправился на тот свет. Не сходится. И третий момент, я еще проверяю, но похоже, что он и вправду на Севере работает.

И Саломея вынуждена была признать, что он прав.

– Тогда идем дальше. – Далматов сел. – Надежда. Мать Андрея.

– Она…

– Только не говори, что она не способна пойти на убийство. Все люди, рыжая, в той или иной мере способны. И она не исключение. Смотри, сына своего она любила до безумия. Вкатать несчастному подростку два года за банальную драку? Что это, как не слепая материнская любовь. А тут дорогой мальчик умирает. Покончил жизнь самоубийством. Быть может, перепил, а может, наследственность дурная, но наша судья с такой постановкой вопроса не согласна. Ей нужен виновный, а лучше виновная.

– Хорошо. Допустим, она решила, что виновна Варвара… тогда почему не убила ее? Это ведь проще.

– Проще, – согласился Далматов и похлопал по шкуре: – Сядь сюда.

– Зачем?

– Затем, что я попросил. Не бойся, на девичью честь покушаться не стану. Мне, может, просто приятно, когда ты рядом.

– Я и так рядом, – проворчала Саломея и все же пересела. – Но все-таки…

– Все-таки… с точки зрения нормального человека, логичнее убить того, кого ненавидишь. Но мститель априори не является нормальным. Нет… вот смотри, убьет она Варвару. И что?

– Что? – послушно переспросила Саломея.

– А то, что сын не оживет, а объект, на который можно перенаправить свою ненависть, исчезнет. Куда выгодней, чтобы этот объект жил, но страдал.

– От неразделенной любви?

– Скорее от нереализованных планов. Девочке нужны деньги и красивая жизнь. И Надежда показалась мне достаточно умной женщиной, чтобы это понять. Заметь, всякий раз, когда Варвара была близка к цели, ее планы разрушались. Это ведь болезненный удар. Морковка сладкая, перед носом качается, а дотянуться – никак.

– Убивать других ради…

– Из торжества справедливости. Если Надежда и вправду мстительница, то она найдет оправдание собственным поступкам. К примеру, Яков… престарелый бабник, охотник за молодыми девицами. Первую жену бросил. От ребенка отрекся. С точки зрения Надежды, отрекся. И не важно, что ребенку этому хорошо за тридцать… ко всему Яков пьет и распускает руки. Думаю, последнее обстоятельство Надежду даже устраивало. Он ведь бил Варвару, а это вполне справедливо. Но Варвара решила сбежать…

– Откуда она узнала? – парировала Саломея. – Не думаю, что Варька поделилась с бывшей свекровью планами…

– Она поделилась ими с матерью. Верно?

– Пожалуй… надо будет завтра уточнить.

– Поделилась. Она тоже не железная, эта бестолковая девка, ей нужна отдушина. Смотри, о мечтах своих она рассказывает Настасье, и та слушает, пока не наступает разрыв. То же самое – с одноклассницей… и тоже разрыв. Варваре же жизненно необходимо поговорить. Думаю, она сказала матери…

– А та проболталась Надежде?

– Или Настасье… не специально. Разговор. Обмолвка… да и есть еще одно – финансовый след. Если Надежда следила за твоей сестрицей, то сообразила бы, что та создает денежные запасы… так что узнать – не проблема… дальше – выбрать момент. С Яковом она приятельствовала, следовательно, могла подобраться близко. Скажем, попросила о приватной встрече… пообещала рассказать кое-что о молодой его супруге…

– Ты сейчас фантазируешь.

– Это не запрещено, – возразил Далматов. – И не фантазирую, моделирую ситуацию.

– А разница?

– Глобальная.

Саломея фыркнула и тихо рассмеялась:

– Я уже и забыла, какой ты…

– Какой?

– Разный. Иногда ты меня бесишь, Далматов, просто… до безумия бесишь. Иногда я за тебя боюсь. Но в целом мне с тобой спокойно… наверное, спокойно. Я знаю, что если вдруг случится беда, ты поможешь. Хотя и притворяешься равнодушной эгоистичной сволочью.

– Я не притворяюсь. Я и есть равнодушная эгоистичная сволочь… знаешь, жаль, что твоей сестрице не получится соврать про беременность.

– Почему?

– Это подтолкнуло бы ее действовать. И не только ее… за ней следят. Должны следить… итак, от Якова Надежда избавилась, заодно окунув Варвару в семейную склоку. Та ведь просто так от денег не отказалась бы. Следовательно, что? Суд… и расходы… и все Варварины капиталы уходят в никуда, а уж Надежда постаралась, чтобы суд Варенька не выиграла. Она вновь остается ни с чем. И находит новую жертву… дай телефон, пожалуйста.

– А сам?

– Вставать лень. Мне, может, хорошо…

Саломея телефон подала и, не дожидаясь просьбы – Далматов не стал бы просить, но и не стал останавливать, – вышла за дверь.

Ольга ответила сразу:

– У вас есть что-то новое? – безжизненный сухой голос.

– Как сказать. – Далматов сел, все-таки беседовать с клиенткой лежа было неудобно: не то настроение. – Возможно, есть… но мне нужно обсудить с вами несколько вопросов.

– Сейчас?

Ночь за окном.

Черная, зимняя, о такой говорят – волчья. С луною полной, круглой, со звездами, что на веснушки похожи… и ветер воет, предупреждая о скорой буре.

Хорошо.

– Я мог бы подъехать, – предложил Далматов.

– А… а ваши вопросы до завтра…

– Подождут, конечно.

– Тогда, может, лучше будет… я сейчас… немного занята.

А вот это уже интересно. Чем может быть занята убитая горем вдова в десятом часу вечера?

– Гостей ждете? – осторожно поинтересовался Далматов. И Ольга ответила:

– Знакомая одна… она говорит…

– Ольга, пожалуйста, послушайте меня внимательно. Не нужно встречаться. Ни с кем, слышите?

Молчание.

– Не важно, знакомый или знакомая… друг сердечный… не нужно. Я скоро буду. Закройте двери. Окна тоже закройте. Вообще притворитесь, что вас нет дома. Ольга!

– Вы говорите…

– А вы делайте, как я говорю, если, конечно, жить хотите.

– Вы ошибаетесь.

– Стойте! Кого вы ждете!

Она отключилась.

Вот бестолковая баба. Бабы в большинстве своем, как успел заметить Далматов, существа на редкость бестолковые, но эта…

– Рыжая! – Он рявкнул, и Саломея открыла дверь ванной.

– Чего?

– Собирайся. Едем.

– Куда?

– Спасать одну дуру.

К счастью, больше вопросов она не задавала. Вот за это, пожалуй, да еще за готовность немедленно ввязаться в любую авантюру, Далматов ее и любил.

Наверное, любил.

Саломея смотрела в темноту.

Темнота разглядывала Саломею. Она была живой, многоликой и пряталась за тонкой преградой стекол. Темнота прислонялась к ним вплотную, и казалось, что стекла не выдержат, треснут, и тогда она, чернильная, густая, проберется в салон.

Ей очень хотелось.

От темноты не спасали ни низкая луна, ни свет фар, который был каким-то невзаправдошним. И все происходившее было словно понарошку.

Машина.

И рокот двигателя. И Далматов, почти лежащий на руле. Пялится, пытаясь разглядеть дорогу, которая плоха, то яму норовит подсунуть под колеса, то ухаб… и тогда джип подпрыгивает норовистым жеребцом, а сердце Саломеи обрывается, потому как еще немного и в кювет.

Темнота повеселится.

Но ее за руль Далматов не пустил, сказал, что она дороги не знает. А у него вот тормоза отказали… спешит… тогда тоже спешил и успел. Сегодня же все иначе.

Саломея знала.

И темнота, прилипшая к машине, не собиравшаяся вот так просто расставаться с понравившеюся игрушкой, шептала, что они опоздают.

Уже опоздали.

А потом дорога стала ровней. И дома показались. Заборы. Залаяла собака, и голос ее разрушил тишину, словно лопнул пузырь, окружавший машину.

– Прибыли. – Далматов не припарковался, бросил машину на чужом газоне. – Сиди здесь.

Он быстрым шагом двинулся к дому и, пожалуй, его совету стоило последовать. Но Саломея знала: не усидит. И из машины выбралась. Огляделась.

Снег идет.

И весь день шел, потому газон укрыт белой шалью. Сколько она продержится? День-два, а там снова тепло, и снег сойдет, неровно, проплешинами.

Дом.

Темные окна.

Дверь открыта. И дорожка следов – далматовских, надо полагать, а других нет. Если бы были гости, то остались бы следы. Снег идет, конечно, но вряд ли успело бы занести вовсе… Собрались быстро. Ехали минут двадцать.

Саломея подняла воротник куртки и медленно двинулась вдоль дома. Она всматривалась в снежный покров, надеясь увидеть хоть что-то…

Дорожка, мощенная камнем.

И металлическая арка с сухими плетями винограда. Летом здесь, должно быть, красиво. Кусты. Деревья… темное на темном.

Она остановилась у приоткрытой двери, маленькой, почти незаметной в сумраке арки. И как быть? Войти? Уйти? Позвать Далматова? Но услышит ли… если услышит, то наорет, что ослушалась.

Он тоже беспокоится о ней.

Дверь беззвучно отворилась, и Саломея успела отступить в тень, вот только незамеченной не осталась.

– Ты?! – Этот сиплый голос был ей не знаком. – Тварь! Пришла посмотреть на то, что натворила?!

– Простите, но…

Ей не позволили договорить.

Широкая ладонь закрыла рот, а другая рука вцепилась в шею, перекрывая доступ воздуха. Саломею подняли. Тряхнули, и кажется, что-то хрустнуло в шее.

Она, похоже, умрет сегодня.

Это будет обидно.

Саломея не хочет умирать, тем более в день свадьбы. Нет, она в принципе не хочет. И ее нежелание вполне естественно.

Понятно.

Только не отпустят.

– Ты… ведьма! Проклятая!

Все-таки отец… а ведь он в какой-то мере родственник Саломеи. И следовало бы познакомиться с ним раньше, тогда, глядишь, и не спутал бы ее с Варварой.

Думалось отстраненно. Сознание словно раздвоилось. Одна половина рвалась на свободу, била по жесткой руке, тянулась к лицу, а вторая меланхолично подсчитывала, сколько осталось времени.

Малость.

И когда перед глазами заплясала разноцветная мошкара, рука вдруг разжалась.

– Рыжая… – Голос Далматова доносился издали. – Я тебя сам когда-нибудь прибью…

Она хотела ответить, но закашлялась. И кашляла долго, болезненно, чувствуя, как рвутся от этого кашля легкие, и ребра трещат.

Ее вывернуло на белый снег. А когда попыталась встать, то поняла, что не сможет.

Далматов поднял рывком, обнял, прижал к себе.

– Ну скажи, что тебе в машине не сиделось-то?

– Я… – Горло болело, и Саломея трогала его, щупала.

И сдерживала слезы.

Это ведь нормально, плакать, если тебя едва не убили?

– Все уже… все… успокойся… бестолковое ты создание, рыжая.

– А… а сам… т-толковое…

– Какое уж есть. – Он коснулся губами лба. – Выпить хочешь?

– Яду?

– Можно и яду, но вообще вискарь имеется.

– Х-хочу… н-но ты поведешь… п-потом…

– Не вопрос.

Серебряная фляжка. И виски, отдающее сивухой. Вспомнилось, что мама именовала виски самогоном. И пускай… горло обожгло, и желудок тоже, зато вдруг стало тепло.

– Хватит. – Далматов отнял фляжку.

Нехороший человек.

– Мне пьяная жена без надобности.

– Тебе вообще жена без надобности.

– Не скажи. – Он сунул фляжку во внутренний карман. – Ты мне очень даже пригодишься, но сначала давай с этим героем разберемся.

Человек лежал на снегу, плашмя лежал, руки раскинув.

– Что ты с ним…

– Жив. Я не сильно его ударил.

– Ты его…

– Думаешь, следовало просто попросить, мол, любезный, не будете ли вы столь добры отпустить мою жену… эй ты, герой. Поднимайся. Я знаю, что ты уже очнулся.

Человек зашевелился и сел.

– Ведьма…

Он трогал голову и на руки смотрел, которые в темноте казались черными, и Саломея не сразу сообразила, что это – из-за крови.

– Ты меня убил…

– Еще нет. – Далматов разжал руки. – Но в перспективе – возможно. Сможешь стоять?

Саломея кивнула: постарается. И все равно на всякий случай вцепилась в его кожанку: так оно надежней.

– Ты меня убил. – Он не пытался встать, держался за голову и раскачивался из стороны в сторону. Кровь капала на снег и как-то много ее было. – Убил… она виновата…

– В чем?

– Во всем… – Он отнял руки от головы, уставился на них и заскулил. – В крови… все в крови… всюду кровь… ведьмы пляшут… ведьма смеется!

Совершенно безумные глаза уставились на Саломею.

– Эта ведьма некоторое время смеяться не сможет, – ответил Далматов и, схватив безумца за шиворот, дернул. – Вставай давай, горе-праведник. И в дом… полиция скоро подъедет.

– Ведьма…

Он шел, спотыкаясь, покачиваясь, будто пьяный, а кровь все текла и текла.

– Ты его не слишком сильно? – сиплым шепотом поинтересовалась Саломея.

– На коже головы множество мелких сосудов, которые очень легко рвутся и кровят сильно. – Далматов не выглядел обеспокоенным. – Царапина. Но вид жутковатый.

– А полиция…

Он вздохнул:

– Опоздали.

– Ольга…

…Ольга сидела в гостиной.

Новогодняя елка, украшенная белой мишурой и красными шарами. Огоньки переливаются, дразнят. И отсветы их скользят по белому лицу.

Она нарядилась.

Белое платье с меховым жилетом. Платье длинное, неуловимо похожее на свадебное. Волосы уложены. На руках – маникюр. А вместо лица – темное месиво.

– Самоубийство, – с убежденностью произнес полный полицейский. – Явное самоубийство.

– Нет. – Далматов покачал головой. – Мы разговаривали незадолго до… ее смерти. И планировали встретиться завтра. Она сказала, что ждет гостей.

– Соврала.

Похоже, что версия самоубийства полицию более чем устраивала, и об иных она думать не хотела.

– Сами ж сказали, что дамочка в депрессии была. – Полицейский был настроен миролюбиво. – Вот и решилась…

– Душу сгубила, – мрачно произнес отец Варвары, который сидел на узеньком диванчике и взгляда с Саломеи не сводил. – Ведьма ее с пути истинного свела.

– Она нарядилась, – заметила Саломея. Под взглядом фанатика и борца с ведьмами она чувствовала себя на редкость неуютно.

– И явно готовилась…

– К самоубийству и готовилась. Решила небось, что в том мире с покойным муженьком встретится. Вот и навела марафет… дамочки, они вообще самоубиваются так, чтоб в гробу лежать красиво.

– Тогда зачем в лицо стрелять?

– Чтоб быстро. Самоубийство, – жестче произнес полицейский. – И лучше бы вам, господа хорошие, без самоуправства, а то ж… ежели убийство, то кто убил, когда окромя вас тут никого? Понятно?

Далматов кивнул: понятно.

Никого.

И кто бы ни был в доме, а в доме явно кто-то был, он нашел способ покинуть его… или не нашел?

– Спасибо. – Далматов взял Саломею за руку и руку эту тихонько сжал. – Мы если вам не нужны, то поедем, ладно? А то устали… ночь на дворе.

– Езжайте, – вернувшись к прежнему, равнодушно-отстраненному тону, разрешил полицейский. – Только в городе подзадержитеся на денек-другой, пока формальности уладим…

– Конечно. А…

– А гражданина мы сами до города доставим.

Далматов потянул Саломею за собой. И шел быстро, она едва успевала. Голова еще кружилась, а горло драло и сильно.

– Мы и вправду уедем?

Он покачал головой и палец к губам приложил.

Помог забраться в машину.

Вывел ее со двора.

И свернул в ближайший переулок.

– Посидишь или со мной?

– Куда?

– Туда. – Он усмехнулся. – Следить за домом.

– Ты думаешь…

– Смотри, она действительно гостей ждала. Или гости уже приехали. Тогда понятно, почему не было других следов – занесло снегом. Но вот уйти незаметно у них бы не получилось.

Далматов протянул руку, и Саломея выбралась, глотнула холодный воздух и закашлялась.

– Зато получилось бы спрятаться в доме. Он большой. Плюс подвал… дом, конечно, должны обыскать, но сама видишь, людей не хватает, да и те, кто приехал, не горят желанием перерабатывать. Новый год скоро, праздники… у людей иные планы, настроение нерабочее. Хороший расчет. Правильный.

Он поднял воротник куртки Саломеи и шарф набросил, замотал.

– Если станут душить, мягче будет.

– Это ты так шутишь?

– Это я так переживаю. Рыжая, ты хоть понимаешь, что и вправду могла… умереть.

Нехорошее слово.

Не новогоднее.

– Понимаю.

– А мне кажется, что порой ты специально нарываешься…

– Будешь мораль читать?

Далматов покачал головой, тихо сказав:

– Поздно уже. И не поможет. Мне кажется, что не поможет… просто постарайся быть осторожней.

– А ты?

– И я постараюсь. И в результате мы будем жить долго и счастливо.

Он обнял, утянув в тень огромной ели, которая росла между двух заборов, почти перекрывая едва заметную тропу.

– Ты знаешь, что у нашей дорогой судьи здесь дача?

– Нет.

– А купила она ее аккурат после того, как Варвара с Олегом познакомилась?

– Откуда ты…

– Решил справки навести. Я ведь всегда собираю информацию про тех, с кем работаю… Ольга сказала, что Надежда давняя клиентка. Но насколько давняя? Полгода? Год? Два? Когда они познакомились? И кто именно это знакомство инициировал? Нет, дорогая, сдается мне, не все так просто…

Ждать пришлось долго.

Но ожидание это не тяготило. Далматов выбрал вполне удачный пункт наблюдения: видны были двор дачи и окрестные дома. Убранные к Новому году, они переливались разноцветными огоньками, гляделись ненастоящими.

Декорация.

Точно, огромная такая декорация, где дома – и не дома, но лишь размалеванные дощатые фасады, за которыми пустота. И небо рисованное. И снег из машины. Правда, валит, сыплет, с каждою минутой все сильней, того и гляди засыплет с головой.

– Не замерзла? – шепнул Далматов на ухо.

– Нет. Немного.

– Может, вернешься… ждать еще долго.

– Нет.

Не потому, что в машине ей будет одиноко. И не потому, что она боится оставаться одна, скорее потому, что вдвоем здесь спокойней.

– Скоро Новый год…

– Странный праздник, – отозвался Далматов, похоже, ему тоже было невмоготу просто стоять.

– Почему странный?

– Потому что искусственный… тебе ли не знать. Сначала отмечали Йоль… потом – Рождество… и это как-то привязано к вере, к обычаям, а Новый год – просто-напросто дата…

– Ты думаешь, он ее…

– Кто?

– Этот фанатик. Отец Варвары…

– Нет.

– Почему?

– А зачем?

– Не знаю. Он ведь ненормальный. Он потом уже увидел, что я – не она, но все равно продолжал считать меня ведьмой. И продолжает. Я по глазам его видела… почему?

– Ты рыжая.

– Это, безусловно, повод.

Далматов хмыкнул и потерся холодным носом о шею.

– Это идея фикс. Смотри, он был совершенно уверен, что супруга его – ведьма. Приворожила. А потом умерла. Свинство чистой воды. Жену он спасти не может, а вот дочь – другое дело. Только она от спасения всячески отбивается, потому как ведьма… а ты на нее похожа.

– И поэтому он меня едва не убил.

– Нет, не поэтому. Думаю, он пришел к Ольге и обнаружил ее вот в таком виде.

– И решил, что виновата ведьма?

– Именно. Он поспешил уйти, наткнулся на тебя…

– И решил убить.

– Спонтанно. Думаю, он надеялся, что так спасет невинных людей.

Саломея поежилась: все-таки стоять на одном месте было холодно. Да и мысли в голову лезли невеселые.

– Мы с ним поговорим. Глядишь, и выясним что-нибудь интересное. К примеру, как он здесь появился… и зачем? А ты знаешь, что от тебя мандаринами пахнет. Признавайся, ела втихаря?

– Неправда!

Саломея попыталась вывернуться, но держал он крепко и дышал в ухо, а потом за ухо и укусил, небольно, но…

– Далматов, прекрати!

– У меня, между прочим, имя имеется… и вообще, ты моя законная жена. Я имею полное конституционное право кусать свою жену за уши. И не только за уши.

– Далматов…

– Нет таких.

– Илья! Мы… мы серьезным делом заняты! А ты со своими глупостями… и вообще… брак фиктивный!

– Кто тебе такое сказал?

– Ты!

– Я?! Когда?

Наверное, она бы нашлась с ответом, едким и остроумным, или хотя бы достаточно злым, чтобы он отступил. Определенно нашлась бы.

Только времени не дали.

Полицейская машина, мигнув фарами, медленно выползла со двора. Следом уехала и вторая, неприметная, грязная. «Скорая» с телом Ольги убралась еще раньше.

– Вот и все, – произнес Далматов, сразу сменив тон.

Все.

Дом снова темен, замкнут.

На белом покрывале газона остались черные следы шин. И собственные Саломеи еще не занесло снегом, хотя с такого расстояния их не разглядеть.

– Идем?

Далматов протянул руку и мягко спросил:

– Может, все-таки останешься?

– И отпустить тебя одного?

– Собственница. – Он щелкнул ее по носу.

– Вся в тебя…

И все-таки неспокойно. Сердце колотится как безумное. И то холодно, то жарко. Горло опять сдавила невидимая рука. Это паника. Всего-навсего паника. С нею Саломея справится.

Но чем ближе к дому, тем страшней.

– А если нас…

– Поймают?

– Да.

– Посадят.

– Ты издеваешься?

– В какой-то мере. Рыжая, ты что-то сильно боязливой стала. Да, если поймают, задержат. Будет неприятно, но не более того… всегда можно договориться.

Он шел к дому быстрым решительным шагом, и Саломее вновь не оставалось ничего, кроме как идти следом.

Или вернуться к машине.

Трусливая мыслишка, но чем дальше, тем более привлекательная. В конце концов, должен же кто-то сохранять ясность мышления? И вообще, если Далматова арестуют, то Саломея его вытащит… а если арестуют обоих…

Дом выглядел еще более мрачным, нежели при первом с ним знакомстве. Наверное, потому, что теперь Саломея знала о произошедшем несчастье.

Дом не сберег хозяйку.

И сейчас был печален. Он смотрел на Саломею темными окнами, сквозь тяжелые решетки, будто прицениваясь, решая, стоит ли она, незваная поздняя гостья, доверия.

Стоит.

И дверь Далматову открыл, подыграл. Поддался.

Впустил в темную прихожую, в которой пахло сигаретами, должно быть, курили полицейские…

– Нет, – сказал Далматов шепотом, когда рука Саломеи потянулась к выключателю. – Очень тихо. Постой. Глаза привыкнут к темноте.

Он уже ориентировался легко, пожалуй, чересчур уж легко.

Ступал мягко, беззвучно.

И Саломею тянул за собой. Она старалась идти шаг в шаг, след в след, чтобы тоже тихо, но получалось много хуже, чем у Далматова. Сама себе Саломея казалась неоправданно громкой. Она слышала и как шелестит одежда, и как поскрипывают сапоги.

– А если… – Ей вдруг представился убийца, затаившийся в тишине спальной комнаты.

Или в гостиной.

В воображении Саломеи убийца был огромен, черен и держал в руках топор. А макушку его украшал красный новогодний колпак. Картина эта была столь нелепа, что Саломея зажала рукой рот, чтобы не рассмеяться в голос.

Истерика.

Всего-навсего истерика.

– Тише, – одними губами произнес Далматов.

Он в темноте видел. И ступал бесшумно, а может, вновь дом позволял ему подобную вольность в надежде, что он, Далматов, отомстит за хозяев.

Дом по ним тосковал.

Первый этаж.

Вереница комнат, большей частью нежилых. В них пахнет пылью и запустением, и нос свербит, приходится тереть, с трудом сдерживая чих.

Нельзя.

Если здесь и вправду прячется убийца, то спугнуть его легко.

Но комнаты пусты.

В шкафу, дверцы которого распахнул Далматов, только шубы висят.

Лестница.

Второй этаж. Темный коридор. Двери закрытые. Черные квадраты картин. Пейзажи? Портреты? В темноте не разглядеть, да Саломея не очень-то и пытается.

Далматов гладит ручку двери, точно уговаривая и саму эту дверь не скрипеть. Подчинилась.

За нею – пустота.

Чернота.

И звездная ночь. Во всяком случае, в первое мгновенье показалось, что именно ночь, но потом стало очевидно: из-за окон все, которые огромны, во всю стену.

И больше стены.

Крыша тоже из окон, пусть и затянутых морозными узорами.

Неуютно.

Саломея отступила к порогу.

В остальном комната была обыкновенна. Шкаф. Кровать. Ковер. Прикроватный столик и стопка книг, увенчанная граненым стаканом. Полупустая бутылка водки.

Темный вдовий платок, брошенный на пол.

В шкафу вместо шуб – одинаковые черные платья, которые в сумраке почти неразличимы. Но ведь искали-то не платья…

Дальше надо.

Комната… и еще одна… и последняя по коридору, к которой Далматов идет, уже не скрываясь, а Саломее кажется, что эта их затея с самого начала обречена была на провал.

Последняя дверь.

Белая.

Все темные, а она белая, выделяется. И приоткрыта.

Далматов протянул руку к этой двери, но она распахнулась.

– Привет, – сказала Варвара, отбрасывая с лица длинные пряди. – А вы что здесь делаете?

– Привет. – Далматов нехорошо осклабился. – Мне гораздо интересней, что здесь делаешь ты…

На девчонке была пижама.

Серенькая пижама с розовыми слонами. Наивная по-детски и по-взрослому открытая. Коротенькие шортики, маечка, едва-едва живот прикрывающая. И когда Варвара руку подняла, чтобы волосы поправить, маечка задралась вовсе неприлично.

Живот был плоский, смугленький и с татуировкой.

– Варя… – Саломея стиснула руку.

– Я… не рада, кузина?

Нехорошая такая улыбочка.

– Не рада, – не стала лукавить Саломея. – Ты ведь должна быть…

– Никому я ничего не должна… кстати, где Ольга?

– В морге. – Далматов старался не пялиться на живот.

Лучше на тапочки, тоже серые, с розовой опушкой, до отвращения домашние. Она вся была такой мягкой… домашней… и раздражающей самим фактом своего существования.

– А что она там делает? – Варвара зевнула.

– Ольга умерла. – Саломея руку выпустила и зря. – И странно, что ты не в курсе.

– Я спала.

– Так крепко спала, что не слышала ни выстрела, ни приезда полиции… ни остального?

– Я снотворное приняла, – пожала плечами Варвара и, поежившись, предложила: – Может, спустимся, а то как-то… прохладненько стало. Я от холода и проснулась. Вечно во сне раскрываюсь. Дома-то тепло, тут же – дубак дубаком… как она здесь жила?

Она не выглядела ни удивленной, ни расстроенной.

Ни, что гораздо хуже, испуганной.

– Только погодите, накину что-нибудь, а то кто-то сейчас меня взглядом измусолит… кстати, кузина, поздравляю!

– Спасибо.

– Да не за что. Живите счастливо.

Она исчезла за дверью, и Саломея, потерев глаза, попросила:

– Скажи, пожалуйста, что мне просто померещилось.

– Не померещилось, – с сожалением заметил Далматов. И руку ее холодную нашел. – Все будет хорошо, рыжая… добро победит.

– Кого?

– Кого-нибудь.

Варвара и вправду переоделась. Узенькие штанишки, трикотажный джемперок в облипку. И в одежде этой нехитрой стала еще более притягательна.

– Нравлюсь? – поинтересовалась она у Далматова.

– Нет.

– Врешь.

– Скорее предупреждаю. – Он улыбнулся широко и искренне. – Я ведь не лгал тогда.

– О чем? – Саломея нахохлилась.

Злится? Или все-таки ревнует? Или и то и другое сразу. Мысль о том, что она способна его ревновать, была весьма приятна.

– О том, что свернет мне шею…

– Он может.

– Ужас какой! – притворно испугалась Варвара. – Такой злой? И как ты с ним будешь жить?

– В мире и согласии. – Далматов ответил за Саломею. – А еще долго и счастливо… деточка, не о нас речь, а о тебе. Ольга умерла.

– Ты мне говорил. Идем… сюда… – Варвара толкнула дверь в маленькую библиотеку. – Если говорить, то там, где посидеть можно.

И первой заняла узенький диванчик, оставив свободным кресло.

– Садись, – велел Далматов, и Саломея не стала спорить. Села, куртку расстегнула, но снимать предусмотрительно не стала. Далматов же устроился за креслом.

– В ногах правды нет, – с насмешкой произнесла Варвара и похлопала по дивану. – Садись. Не укушу. Обещаю.

Далматов погладил спинку кресла: кожа была мягкой, хорошей выделки.

Похоже, и после брака Ольга ни в чем не нуждалась.

– Спасибо, я уж как-нибудь тут…

– Прячешься за широкими женскими плечами?

– Вроде того.

Варвара явно собиралась сказать что-то еще, наверняка едкое, злое, но промолчала. Она откинулась, руки вытянула по спинке дивана, приняв позу неестественную, неудобную, но весьма вызывающую. Ногу на ногу закинула, покачивает. Всем видом своим демонстрирует, что именно она в доме хозяйка.

И молчит.

Далматов тоже умеет в молчанку играть. И смотрит не на Варвару, а на рыжую макушку жены. Так оно спокойней.

– И все-таки. – Варвара первой сдалась, для подобных игр у нее маловато опыта было. – Что вам от меня надо?

– От тебя… от тебя, пожалуй, надо чистосердечное признание.

– В чем? – Она приподняла рыжую бровь, всем видом своим демонстрируя величайшее удивление.

– В убийстве.

– Смеешься?! – А вот это возмущение почти ненаигранное.

– Разве похоже? – Далматов не удержался и потянул за рыжую прядку. – Сама посуди. Ольга умерла при очень странных обстоятельствах. Внешне все похоже на самоубийство…

– Но ты не веришь?

– Увы! – Далматов развел руками. – Я вообще недоверчивым уродился. Да и есть еще кое-какие моменты… она собиралась мне рассказать.

– О чем? – Варвара явно напряглась.

– Не знаю. Не успела. Мы договорились о встрече. Приехали. А здесь труп.

– Какая неожиданность.

– Деточка, чужая смерть – это не повод для веселья.

– Не учи меня жить, – отмахнулась Варвара.

– Варя. – Саломея заговорила, и голос ее был спокоен. – Скажи, пожалуйста, что ты здесь делаешь? Ситуация и вправду… неоднозначная.

– Еще и ты… между прочим, я отвечать не обязана!

– Нам – не обязана, а вот полиция – дело иное. Кстати, Надежда, если помнишь такую, думаю, рада будет поводу… конечно, пока это считают самоубийством, но сама понимаешь, следствие только начато, и если дать намек… всего лишь намек…

– Он мне опять угрожает.

– Не могу его за это осуждать, – отозвалась Саломея. – Варвара, ты ведь сама нарываешься. И о Надежде… она услала твоего одноклассника на два года за обычную драку. Как ты думаешь, на сколько она отправит тебя?

Варвара подумала.

Помрачнела. И кулачки стиснула.

– Ольга сама мне позвонила! Утром. Сказала, что хочет увидеть… поговорить… я не собиралась к ней ехать. Тоже мне… истерики выслушивать. Она ж вообще ненормальная была! Но Ольга пригрозила…

Варвара осеклась.

– Чем пригрозила?

Отвернулась. И пальчики забарабанили по спинке дивана.

– Варя!

– Да что ты орешь! Я думаю! Было у нее кое-что… я по молодости приключение нашла… снялась в одном кино… для взрослых. Что ты так на меня смотришь? Можно подумать, сам никогда порнушку не ставил. Все вы… одним миром… я тогда дурочкой была. Денег посулили… нет, заплатили неплохо, но…

Варвара мотнула головой.

– Эта коза драная где-то раскопала, заявила, что если я не приеду, то всем в городе расскажет… на всех я ложила с высокой башни, только ж она б не успокоилась. Она б за мной следила… а у меня планы.

– И ты решила от Ольги избавиться.

Варвара фыркнула:

– Кузина, он у тебя всегда такой тупой? Нет, я понимаю, что мужикам мозги особо ни к чему, но… – Она сложила руки на коленях. – Это как-то слишком… смотри, одно дело кассета, которую я и миром получить могу, а другое – труп.

В этом был свой резон, вот только соглашаться с Варварой Далматову претило.

– Да и если я, как ты говоришь, убила Ольгу, то зачем мне рисковать, оставаться здесь?

– Затем, что уйти не получилось. Появились мы. И твой отец.

– Он псих.

– Это я уже поняла, – сказала Саломея и шеи коснулась. – Чуть меня не придушил.

– Чуть – не считается.

Девчонку хотелось ударить. Она ведь нарочно злит. Злость – это эмоция, а где одна эмоция, там и вторая. И третья… и от ненависти до любви… ерунда какая.

– Значит, Ольга заставила тебя приехать. Зачем?

– Я так и не поняла. Она несла какую-то чушь об искуплении… о том, что должна извиниться, что виновата… что убила Олега. Хрень полная. Но она в нее верила. Просила остаться с нею… я не хотела. Но она условие такое поставила. Я, мол, остаюсь в доме на ночь, а утром она мне кассету отдаст.

– И ты согласилась?

Варвара дернула плечиком.

– А почему нет?

– Например, потому, что Ольга тебя ненавидела. Не страшно было?

– Нет… мы даже мило поговорили. Она все мужа вспоминала… какой он был… фотки старые показывала. Прикольно. А потом сказала, что у нее голова кружится. Мне тоже несахарно было… в общем, я в гостевую комнату и поднялась. Илюшка, ты пойми, не было мне нужды ее убивать. Испоганить она могла многое, но… не смертельно. Я ведь нашла бы способ отбрехаться… или вообще умотала бы за границу, давно собиралась. Небось у нее не хватило бы духу последовать.

– То есть ты поднялась и легла спать.

– Точно.

– И снотворное приняла.

– Две таблетки.

– Это для тебя норма?

Варвара отвернулась к окну. И ответила не сразу.

– Голова болит, – пожаловалась она. – Вот реально так… ляжешь спать, а в ушах бухает, бухает… я не ненормальная, знаю, что так оно бывает от стресса. А со снотворным классно. Лег, отрубился и встал огурчиком…

– Выстрела ты не слышала.

– Говорила уже!

Говорила.

Вот только можно ли верить ее словам?

– Знаешь, чего я думаю? – Варвара встала. – Она нарочно… небось заманила сюда… а потом мозги себе вынесла, чтоб меня посадили.

И эта безумная версия была до отвращения похожа на правду.

– Что здесь делал твой отец?

– А я откуда знаю? Он мне, сам понимаешь, не отчитывается…

Молчание.

И Варвара смотрит уже не на Далматова, а на часы, внимательно так смотрит, изучающе, точно прицениваясь. Ждет иных вопросов? Их у Далматова нет.

Есть некоторое ощущение неправильности.

Упускают, но что…

Ольга с ее затянувшейся депрессией, вдруг решившая отметить грядущий Новый год самоубийством… нет, это не подстава… не Варвары… если бы Ольга пожелала подставить, она не самоубийство инсценировала бы, а убийство… скажем, следы борьбы… кровь…

Тогда получается, что или девчонка вновь соврала, что в общем-то неудивительно, или тот, кто пришел в дом, о Варваре не знал.

И вновь все странно.

– Завис? – Варвара усмехнулась. – Ты не перенапрягись, а то плохо станет… сосудик там в мозгах лопнет от усилий, и каюк кролику. Останется моя сестрица вдовой.

– Шла бы ты, – беззлобно отозвалась Саломея.

– Куда?

– Куда-нибудь…

– А вы в гостинице остановились? Хотя, чего это я… где еще вы могли остановиться. Подбросите до города?

Хотелось ответить отказом, но ведь до города и вправду километров семь. Зима. Ночь. И мало ли что случится с этой безголовой девицей. Далматову в целом плевать, но Саломея потом не простит ни себе, ни ему.

– Пять минут на сборы. Ждем внизу.

– Пять минут мало.

– Управься.

– Илюша, мне ведь кассету найти надо…

– Обойдешься.

Далматов сам собирался поискать. Вернее, не совсем сам.

Саломея злилась.

Она точно могла сказать, что объективных причин для злости у нее не было, а вот субъективная сидела напротив. Развалилась, растеклась по дивану в картинно-томной позе.

Дразнит.

И ее, и Далматова. Он же ведется, как старшеклассник на соседкину голую грудь.

Грудь у Вареньки не голая, она одета вполне прилично, но все равно раздражает жутко. И движения эти плавные, тягучие, и голосок, который звенит натянутой струной, так бы и резануть, чтобы лопнула…

Злость нарастала.

Обживалась.

Сворачивалась черным волосяным клубком где-то в груди, и Саломея отстраненно этот клубок разглядывала. Она бы и пальцем в него ткнула, если бы не опасалась, что рассыплется ядовитым прахом.

Вот, значит, на что это похоже.

Когда Варвара ушла, Далматов коснулся волос и спросил:

– Ты как?

– Могло быть и лучше. Знаешь, она меня бесит… нет, не просто бесит, меня трясет от одного ее вида. И банально хочется вцепиться ей в волосы. Или придушить. Это я такая… нервная?

– Нет.

Саломея знает. Она ведь умеет смотреть немного иначе, чем другие люди, вот только одно дело смотреть на вещи, а другое – на себя саму. Сложно невероятно.

– А ты как? – Она погладила ледяную далматовскую руку.

– Ну… пока пасть к ее ногам не тянет.

– Наверное, это хорошо…

– Наверное, – согласился Далматов и тихо попросил: – Поищешь?

– Кассету?

– Думаю, диск или флешку. Кассета – это как-то старомодно…

– Но Варвара…

– Или оговорилась, или понадеялась, что кассету мы и будем искать. Она ведь не могла не понять, что мы будем искать.

Он снова прав.

– Так как?

– Попробую.

Саломея встала.

Откуда начинать поиск? Хоть бы с этой комнаты. Библиотека – ничем не хуже и не лучше других…

Закрыть глаза.

И отрешиться от злости – она тает, уходит, но слишком медленно.

От Далматова, который благоразумно отступил. Правильно, ей мешает и близость его, и собственные мысли о нелепом этом браке… о Варваре – она ни на секунду не поверила и Далматова не выпустит… где брак, там и развод.

Нет, думать следует о доме.

Он не старый, а уже потерял хозяев. И Саломея чувствует глухую его тоску, удивление – как вышло так, что его бросили? Он хранит еще тепло, и вещи, пока не появится кто-то, кто заявит на эти вещи права. И среди множества их есть особенно важные.

Саломея ищет такие?

Дом покажет.

Приведет.

Из комнаты к лестнице. И по ней – вниз. Ступени больше не скрипят, да и вообще воцарилась удивительная тишина, от которой и самой Саломее неуютно. Но в тишине лучше слышен шепот теней.

Они помнят.

Ольгу.

И Олега, который на Новый год рядился Дедом Морозом. И подарки приносил в полотняном огромном мешке. Этот мешок, а еще атласная шуба и накладная борода до сих пор хранились в кладовой, как и ящик с его инструментами. Старые Ольгины игрушки, выбросить которые у нее не поднималась рука.

Кладовая скрыта под лестницей.

Одежда.

И вереница пустых банок, в которые прежде закатывали компот, грушевый и яблочный, и еще сливовый – он особенно нравился Олегу.

То, что ей надо, скрыто за банками.

Старая музыкальная шкатулка со сломанным механизмом. И под крышкой прячется серая от пыли балерина, она дергается, пытаясь начать танец, но силенок не хватает. Пальцы же Саломеи выламывают дно, которое и без того сломано.

Флешка.

Крохотная совсем, и не сразу получается достать ее из тайника, а когда получается…

– Я знал, что ты у меня умница. – Далматов вытащил флешку из онемевших пальцев. – Но и не предполагал, что настолько. Плохо?

Голова кружилась, и Саломея, пытаясь совладать с внезапной слабостью, покачнулась, вцепилась в руку Далматова.

– Н-немного…

– Держишься?

Держится. И он поддерживает. Ведет, помогая выбраться из кладовой. Гладит по плечам, шепчет какие-то глупости, которые с ним совершенно не увязываются.

Далматов, он ведь холодный.

И бесчувственный.

Вообще гад редкостный, а он тут глупости… про кофе или шоколад, который ждет их в гостинице, а если не ждет, то исключительно по недосмотру.

О ванне.

И постели, чистой, но холодной.

Еще о чем-то столь же пустом…

– Щебечете? – поинтересовалась Варвара, которая стояла в холле и оглядывалась. – Ну как, нашли?

– А тебе какое дело? – огрызнулся Далматов.

Нервный он стал… совсем на него не похоже. И обидно, если это из-за любви… наведенной любви, а значит, ненастоящей…

– А такое! Если нашли, то кассета моя.

– Кассет не находили. – Далматов прижал Саломею к себе, пусть она отошла уже настолько, чтобы спокойно стоять на ногах.

– А что нашли?

– Вот это уже не твое дело…

– Ну почему? Мое… и ладно, я подожду. Денек-другой и сам принесешь. – Варвара закинула на плечо спортивную сумку. – Машина там?

– Не обращай на нее внимания. – Далматов поцеловал Саломею в макушку. – Девчонка рисуется. Пытается казаться круче, чем есть на самом деле.

– А на самом деле?

Все-таки идти, держась за его руку, было удобней. И приятней.

– На самом деле, думаю, ей безумно страшно, потому что все идет не по плану. Знаешь, меня тянет оставить ее здесь.

– Нельзя, – вздохнула Саломея, хотя все ее существо противилось.

Оставить.

И позвонить Надежде. Варвара виновата… в чем? Во всем. Она действительно играет с чужими жизнями, полагая, будто имеет на это право.

Ложь.

Никто не имеет таких прав. А она рушит эти жизни, как карточные домики. И ладно, чужие, но вот-вот Варвара разрушит жизнь самой Саломеи. Поэтому справедливо…

Ледяной воздух отрезвил.

О чем она думает? Ни о чем хорошем.

– Илья…

– Все так плохо?

– С чего ты решил?

– Ты имя мое вспомнила. – Далматов сгреб Саломею в охапку. – Не переживай, рыжая. Разберемся со всем. И с делом этим, и с сестрицей твоей. Ушлем ее за тридевять земель. А сами заживем…

Да, наверное.

– Илья… может, тебе стоит уехать… и нам…

– Сбежать?

– Отступить. Стратегическое решение.

– Если стратегическое, тогда, наверное, да… но, рыжая, проблему решать надо, сама собой она точно не решится. И ладно, если шею свернут только твоей сестрице, ее мне не жаль, но ведь и тебе достаться может.

– А меня тебе жаль?

– Еще как…

– И долго вы тут стоять собираетесь? Сами торопили… – Варвара подпрыгивала, пытаясь согреться. – Кстати, не знаете, номера свободные есть, а то мне остановиться где-то надо… наверное.

И Саломея вздохнула: что бы Далматов ни утверждал, но быстро избавиться от сестрицы не выйдет. Вероятно, она бы разозлилась, если бы не устала настолько.

– Все будет хорошо, – сказала Саломея себе и еще дому, которому совсем не хотелось отпускать гостей. Дома тоже боятся одиночества.

– Конечно, – бодро ответила Варвара. – Как-нибудь… будет.

По дороге Саломея задремала.

Она все-таки вымоталась, пусть не физически, морально. И темнота. Урчание двигателя. Машина-колыбель и сладковатый знакомый запах далматовской туалетной воды. Он рядом. Ощущение безвременья, какой-то уютной потерянности. И даже присутствие Варвары не раздражает.

Во сне Саломея вновь шла по дому, который хотел рассказать еще что-то, очень и очень важное. Это касалось смерти, но во сне о смертях думать не хотелось.

О елке.

Мишуре.

Масках… людях, которые прятались за масками, и Саломея точно знала, что кто-то из этих людей, круживших по дому, убийца. Она пыталась поймать тени, снять маски, но не выходило…

С ней играли.

– Просыпайся, рыжая, – мягко произнес Далматов, и Саломея поняла, что путешествие окончено.

– Не хочу, – пробормотала она, все же выплывая из муторной дремы.

– Ну… тогда я тебя на руках отнесу.

– Надорвешься, – раздался голос, который окончательно разрушил очарование момента.

– Это вряд ли. – Саломея села и помотала головой. – Сны… странные.

И Далматов понял правильно:

– Потом поговорим.

– Ух ты, секретики… впрочем, не больно-то и хотелось. – Варвара первой вышла и, не удержавшись, громко хлопнула дверцей.

– Есть хочешь? – Далматов выходить не спешил.

– Хочу… но…

Если пойти в ресторан, Варвара наверняка найдет повод оказаться рядом, а ее присутствие напрочь отобьет аппетит.

– В номер закажем. И запремся.

– Спрячемся?

– Именно.

– И спрятавшись, будем смотреть порно. – Саломея хихикнула: – Подходящее занятие для молодоженов…

И Далматов расхохотался.

Его смех был столь заразителен, что и Саломея не выдержала…

– Рыжая… я тут подумал… это же маразм какой-то подростковый! Два взрослых самостоятельных человека прячутся от третьего… послать ее подальше и все…

– Посылали.

– Иначе послать. – Далматов вытер глаза. – Впрочем, не бери в голову, сам разберусь.

– Как?

– Не бери в голову, – повторил Далматов и руку подал. – Так сама или отнести?

– Сама.

Варвара ждала у стойки портье и смотрела… с завистью?

Показалось. Наверняка показалось. А если и нет, то и ладно. Пусть завидует. В конце концов, Саломея ничего дурного не делает.

Уединиться не позволили.

Стук в дверь.

И Далматов хмурится, но встает, чтобы открыть.

– Привет! – На пороге Варвара с бутылкой шампанского, которой она помахала перед носом Далматова. – Я решила, что свадьба – такое событие… важное… особенно если первая. Не мешало бы отметить.

– Спасибо, но мы как-нибудь обойдемся.

– Брось, Илюша. – Она нехорошо усмехнулась: – Думаешь, если будешь от меня бегать, то сбежишь?

– Думаю, если не буду бегать, то не справлюсь со своим желанием свернуть тебе шею.

– Надо же, какие страсти!

Далматов захлопнул дверь.

– Не отстанет. – Саломея закрыла глаза и мысленно прокляла свою наивность. Надо было поверить милой девочке, которая появилась на пороге… вязаный беретик, пальтецо дешевенькое. Сама невинность.

Варвара стучала.

И стучала.

И не достучавшись, пару раз пнула дверь.

– Ты об этом еще пожалеешь!

Ушла?

Или затаилась?

Смешно, но Саломее живо представилась Варвара, которая сидит по ту сторону двери, прижавшись к ней ухом, и тревожно вслушивается в то, что происходит в номере.

– Рыжая… а и вправду, давай сбежим? Ты была на Канарах?

– Была.

– А на Камчатке?

– На Камчатке не была, – вынуждена была признать Саломея.

– Много потеряла. Там красиво… интересно… мне больше понравилось, чем на Канарах. Я тебя свожу как-нибудь.

Он упал рядом, вытянулся на ковре.

– Вся эта история… она неправильная… этим и выматывает. В корне неправильная… это не дает покоя… не то охотница, не то жертва… мертвецы… самоубийцы… как будто взяли всего и сразу и намешали в кучу. То ненавидят, то мирятся…

Далматов гладил пыльный ворс ковра.

Саломея не мешала.

И вправду ведь все неправильно. Вот есть милая девочка, а вот уже и не милая, и не девочка, но лишь маска, под которой прячется… кто?

– Давай смотреть? – Саломея не удержалась и провела по стриженому затылку. – Тебе короткие волосы не идут… я говорила, нет?

– Не помню.

– И я не помню. Отрастишь?

– Для тебя – что угодно. – Он все же поднялся. – Рыжая… если тебе неприятно, то… я потом перескажу… мало ли что там будет… вдруг и вправду…

Не порно.

Любительская съемка домашней камерой.

Рыжая девчонка, старшеклассница в коричневом платье, подшитом так, что юбка едва-едва попу прикрывала. Белый фартук, белые банты.

– Я красавица?! – Варвара кружится перед зеркалом. – Скажи, что я красавица! Он офигеет, когда увидит!

Варвара наклонилась, медленно, явно репетируя, и короткая юбчонка задралась вовсе неприлично, обнажая кружевные трусики.

Мгновенье темноты, и картинка сменилась. Теперь – угол какого-то здания. Кирпичное. Крашенное в серый цвет. На сером же асфальте – черные лужи, в которых отражаются белые туфельки с лаковыми бантами. Выше – белые гольфики и округлые коленки.

Варвара раскраснелась. И волосы растрепались, но ей идет. Миленькая, очаровательная просто, но образ милой школьницы портит сигарета, зажатая в руке. Затягивается Варвара смачно.

– Нашла чего снимать. – Она поворачивается, пытаясь спрятать сигарету. – А если увидит кто?

– Кто?

Вопрос.

И голос такой знакомый… но Саломея не может понять, где и когда его слышала. Одного слова мало…

– Не знаю… завучиха наша… орать станет… и дневник попортит.

– Можно подумать, он у тебя чистенький.

– Да уж, – Варвара рассмеялась и, наклонившись – так же, как она тренировалась перед зеркалом, но сейчас отрепетированно, почти естественно, – выпустила дым в камеру. – Но если папаше донесут, осатанеет…

Конец.

И несколько секунд темноты.

– Снимаешь? Не сади зарядку… погоди…

Возня.

Стук. Вздохи.

– Погоди… как я выгляжу? Поведется, думаешь…

– Сделаешь, как я сказала, и поведется…

Теперь Саломея узнала этот голос и сама удивилась этому узнаванию.

– Да быть такого не может, – шепотом произнесла она.

– Может, – ответил Далматов. – Еще как может. Ты, рыжая, на удивление наивна. И я сам недалеко ушел.

Полог темноты спал.

Комнатушка с обшарпанными стенами и зеркалом, которое висело криво. В нем отражается силуэт, явно женский, вряд ли бы мужчина вырядился в столь пышное платье, ко всему ярко-розовое.

– Главное, не переборщи…

На Варваре узкое платье леопардовой расцветки. С глубоким вырезом, экстремально короткое, столь плотно облегающее костлявую ее фигуру, что Саломее удивительно, как платье вообще налезло на Варвару.

Волосы взбиты рыжей копной.

Глаза подведены густо.

На губах – красная помада.

– Да помню я, помню, – с немалым раздражением произнесла Варвара. – А ты уверена, что память отшибет?

– Уверена. Главное, держись плана…

Прозрачный пакетик, который держит Варвара, исчезает в крохотной ее сумочке.

– Помню я… просыпаюсь наутро вся такая… и плачу, что он меня опоил… принудил… а я его так люблю, что жить без него не могу, и если он на мне не женится, то я напишу заяву, что он меня изнасиловал…

– Про кровь не забудь.

– Не занудничай.

– Варя, это не занудство. Это необходимость. Нужно, чтобы осталась твоя кровь, которую можно сдать на анализ, и выявить в ней рагипнол.

Варвара надула губки.

– Это подтвердит твою версию событий. И даже его мамаша с такими доказательствами не сможет ничего сделать… особенно если заяву подать в области…

Варвара скривилась, похоже, что эти рассуждения были ей совершенно не интересны, и та, которая снимала все на камеру, заметила недовольство.

– Ты же хочешь выйти замуж, Варенька?

– Хочу.

– Выйдешь.

– Я думала, по любви…

– Стерпится-слюбится, – спокойно отрезала женщина. – Или ты думаешь, что Андрюшка, переспав с тобой разок, резко влюбится?

– У меня есть…

– Твоя магическая штука, знаю. Только Уголовный кодекс, Варенька, он куда надежней и понятней.

– А зачем ты все снимаешь?

– Разумный вопрос, – прокомментировал происходящее Далматов. – Мне тоже интересно.

Женщина, которая пряталась за камерой, Далматова не слышала, но Варваре ответить соизволила:

– Затем, дорогая, чтобы у тебя не возникло мысли меня переиграть.

– То есть. – Варенька нахмурилась. – Ты меня шантажировать будешь?

– Нет. Буду страховать себя. Задумаешь меня кинуть, и запись выплывет. А старуха живо сообразит, что с ней делать…

– Тебе тоже попадет.

– Я, Варенька, в отличие от тебя, знаю, что сделать, чтобы задницу свою прикрыть. Поверь, на старуху у меня тоже кое-что есть, поэтому меня она трогать не рискнет. А вот ты… ты, девочка, совсем другое дело…

– А я думала, что мы подруги…

– Конечно, подруги. Но в жизни всякое случится может…

И запись оборвалась.

Далматов встал.

Сложил руки за спиной.

Прошелся у окна, выглянул в это самое окно. Раздраженно дернул ручку, которая заела, но потом все-таки поддалась.

– Жарко. – Он высунул голову, глотая ледяной воздух. – Я сам должен был понять.

– Что понять?

Вот Саломея не понимала ровным счетом ничего.

– Все. Что история эта с двойным дном… или с тройным. – Он говорил, почти перевалившись на ту сторону, лежа на подоконнике. И Саломее вспомнилось, что этаж – пятый, земля далеко…

– Она дура.

– Кто?

– Твоя сестрица. Извини, рыжая, но это очевидно… я все пытался понять… помнишь, что я говорил…

– Ты много говорил.

– Про то, что она – не охотница. Непохоже, что охотница… забудь… она дура. А у дур своя логика… непостижимо!

– Ты злишься.

– Злюсь.

– На кого?

– На себя. На эту… прости господи, хищницу недоделанную… и на ее подружку. Надо было сообразить… выпускной вечер и резко вспыхнувшая любовь… мамаша, которая об этой любви рассказывает. Я ведь чуял, что рассказывает не все!

– Андрея шантажировали.

– Именно. – Далматов оставил окно открытым. – Шантажировали… и жениться заставили… он, думаю, перепугался… мамаша-судья, конечно, от многого отмазать могла, но вот… наверняка были свидетели, которые показали бы, как он с Варенькой заигрывает. И что подливал ей… ведь подливал, пусть и безобидный компот, а значит, наркоты мог сыпануть… представь себя на его месте… ты просыпаешься утром в постели с бывшей ученицей… голова гудит… оно и понятно, накануне ты неплохо отдохнул, но все-таки… все-таки не до полной же потери памяти!

Саломея сидела, обняв ноги, и наблюдала, как Далматов мечется. И вправду был зол неимоверно.

– А тут именно, что полная… после рагипнола и некоторых других препаратов память отшибает надежно… агрессия проявляется… Варенька небось его завела, а потом пошла на попятную. С нормальным бы вышло, а когда человек под таким кайфом, он себя не контролирует. Мог бы и придушить, но нет. Скорее всего по морде надавал, что ей и надо… секс, который на изнасилование потянет… девочки наши наверняка подстраховались, нашли того, кто все документально подтвердил бы… чем больше доказательств, тем оно веселей потом… умная, тварь.

Далматов остановился.

– Варвара хотела выйти замуж… она не убийца, но я был прав, совершенно аморальная… и тупая… и вправду думала, что семейная жизнь удастся? После такого… стерпится – слюбится… представление она разыграла на пять. Тут я не сомневаюсь. Варенька у нас талантливая актриска… были и слезы, и стенания, и обвинения… лишил невинности… хотя это вряд ли, но сказать же можно… а заодно и кровь тебе на анализ… изнасиловал. Порушил девичьи мечты о большой и чистой.

– Илья, успокойся.

– Не могу.

– Бестолочь. – Саломея поднялась, подошла и обняла его. – Это ведь не с тобой случилось…

Выдохнул.

И успокоился. Немного. А все-таки странно, что история эта, некрасивая, но не сказать, чтобы вовсе удивительная, так его задела. Неужели в темном далматовском прошлом нашлось место подобной подставе? Если спросить… отступит, соврет или просто промолчит. Поэтому Саломея и не станет спрашивать.

– Варвара выдвинула условие, – куда более спокойным тоном произнес Илья. – Или Андрей женится, или сядет, несмотря на мамочкины связи…

– Он испугался.

– Думаю, да. – Далматов дышал ровно и кулаки разжал. – Не просто испугался. Он понимал, чем этот скандал аукнется мамочке… и любил ее по-своему. Поэтому и скрыл правду. Сочинил историю о безумной любви… о том, что жить без Вареньки не может.

– Только матери новая невестка пришлась не по вкусу.

– Это точно… ты ж видела, как она одевается. Будь он постарше, – после минутной паузы добавил Далматов, – может, и понял бы, что все это… шито белыми нитками. Но в такие минуты соображаешь туго. Особенно поначалу, когда важно… а потом идти на попятную, это… это уже бесполезно. Мне в свое время повезло. Ей нужны были только деньги, но тогда я не знал, куда броситься, чтобы… я знаю, что сволочь, что способен на многое, что нормальным людям кажется отвратительным, но изнасилование… это другое. Чувствуешь себя последним отморозком.

– Давно это было?

– Давно. – Илья отмахнулся. – Неприятная история. Не люблю о ней вспоминать.

– Ты много о чем вспоминать не любишь.

– Твоя правда… – Он замолчал и молчал довольно долго, но затем, вздохнув, добавил: – Одного понять не могу. Ей-то зачем все это?

– Спросим.

– Нет.

– В каком смысле?

– В таком, рыжая, что эта запись – не доказательство… точнее, доказывает она лишь то, что лет этак пять тому назад две дурочки решили сыграть злую шутку. Мало ли, обиделись на парня, или наоборот, решили устроить личную жизнь… да и за смертью Андрея эта запись ценность теряет.

Далматов отстранился.

Он теперь стоял, глядя в раскрытое окно, и думал.

Саломея не мешала.

– Варвару спрашивать нельзя. Напрямую. Догадается и опять наврет с три короба… нет, рыжая, мы должны кое-что узнать… элементарные вещи, которые следовало бы проверить сразу. Но завтра. А сегодня… сегодня отправляйся спать.

– А ты?

– И я отправлюсь. Позже.

Саломея ему не поверила, но спорить не стала. Она все еще чувствовала безмерную усталость. И уснула, едва лишь голова коснулась подушки.

Во сне она вернулась в дом, который знал.

Не мог не знать правды.

Дом пытался рассказать все, но Саломея не понимала…

Она спала беспокойно, то и дело вздрагивая, порываясь сесть, и тогда Далматов гладил ее ладонь, говоря:

– Все хорошо.

Лгал.

Плохо.

Дрянное дело, другие редко бывают, но это как-то особенно дрянное… черный паук-брелок… давний договор… и рагипнол в стакане красного вина… нет, с вином он скорее всего не угадал. И не стоит путать собственные воспоминания с тем, что случилось здесь.

Варвара не похожа на ту девицу, которая говорила по-английски с ужасающим акцентом, Далматов едва ее понимал. Зато она была светлой, как ему показалось, открытой. Смеялась во весь голос. Пила кислое вино из пластикового стакана, рассказывала… проклятье, Далматов не помнит, о чем она рассказывала.

И имени ее, впрочем, оно не имеет значения сейчас, как и то, что случилось… давно.

Безумный городок, один из многих в его затянувшемся путешествии. Тогда он врал себе, что именно путешествует, а не пытается сбежать.

И плевать.

Был вечер. Пристань. Старые лодки на ней. Звезды низкие. Луна. Луну он помнит, она еще дрожала, покачивалась, грозя вовсе свалиться с неба.

Помнит и огни мотеля… а дальше – пустота. И пробуждение. И давешняя девица, которая рыдает громко, театрально, заламывая руки. Она твердит что-то, путая слова, а его голова слишком тяжелая, чтобы Далматов понял.

Потом появляется парень, деловитый и хмурый. Он представляется родственником, хотя теперь, спустя годы, очевидно, что ни малейшего родства между ними нет.

Парочка мошенников, которые разводят бестолковых туристов.

Парень говорит куда лучше своей не то сестры, не то подружки. Он-то и объясняет Далматову про наркотики, про изнасилование. Грозит тюрьмой. Но тюрьма не страшна, вряд ли будет хуже, чем дома. Но от мысли, что он, Илья Далматов, ко всему и насильник, становится дурно.

Приступ накрывает там, в гостиничном номере.

И девица кричит… что-то кричит, а парень орет уже на нее, требуя успокоиться. Он же сбрасывает вещи Далматова на пол и поднимает бумажник, вытаскивает все, что было, кроме несчастной пятерки баксов, которую возвращает демонстративно.

Парень уходит, громко хлопнув дверью, и от звука этого Далматова выворачивает наизнанку. Он отключается, а придя в сознание, обнаруживает, что унесли не только деньги. Камера. Телефон. Запонки и зажим для галстука, который он таскал с собой, хотя в том путешествии не носил галстуки.

Она прибралась в номере.

И даже укрыла Далматова пледом. А с той стороны двери повесила табличку «Не беспокоить». Наверное, если бы он тогда сдох, тело обнаружили бы дня через три, когда оно стало бы вонять.

– Все хорошо. – Далматов погладил рыжие мягкие волосы. – Все будет хорошо… я постараюсь, чтобы было.

Он встал.

Ночь на дворе. Ночь – его время.

Зима.

Холод отрезвляет и возвращает мыслям ясность, хотя голова и так ясна. Понятно все… почти все, а оставшиеся мелочи Далматов выяснит.

Он укрыл Саломею одеялом и поднялся.

Переоделся. Открыл кофр, выбрал из дюжины склянок две. Если повезет, этого хватит… если не повезет, Далматов найдет иной способ получить информацию.

Варвара сидела в баре.

Пила.

И была еще не пьяной, но уже достаточно пьяненькой, чтобы бармен поглядывал на нее с плохо скрытым раздражением.

– А! Молодожен счастливый! – Варвара говорила громко, и люди, которых в баре было немного, оглянулись. – Иди сюда! Эй ты, налей… давай, давай… он заплатит.

– Может, вам уже достаточно? – осторожно поинтересовался бармен.

– Я сама знаю, когда мне достаточно! И вообще не занудствуй. Илюшка, скажи, чтобы он не занудствовал. – Варвара надула губки.

– Налей, – велел Далматов. – Я пригляжу.

– Он приглядит… садись… ближе садись, я ведь не кусаюсь… – Она похлопала по соседнему стулу. – Или, может, в номер пойдем?

– Обязательно пойдем. – Далматов сел.

От Варвары несло спиртным, сигаретами, потом, духами. Смесь вышла ядреной, и Далматов поморщился.

– Не нравлюсь? – Варвара надулась еще больше.

– Не нравишься.

– И зачем тогда пришел?

– Присмотреть, чтобы глупостей не натворила. Мне минералку. Без газа.

– Скучная ты личность, Илюшка. – Получив коктейль, Варвара подобрела. Она тянула его через соломинку, глядя на Далматова поверх бокала, и наверное, самой ей собственный взгляд казался весьма загадочным, но на деле она была обыкновенной нетрезвой девицей. – Минералочку пьешь, жене верность хранишь… хранишь ведь?

– Храню.

– Еще скажи, что любишь.

– Почему нет.

– Потому что ты, Илюшка, на любовь не способный… прямо как я…

– А ты, значит, не способна…

– Ну… – Варвара томно прищурилась и провела пальчиком по шее. – Не здесь же нам о любви говорить, верно?

– К тебе?

– Ко мне… только… – Она подняла опустевший бокал. – Задушевные беседы и без выпивки…

– Непорядок, – согласился Далматов. – Что будешь?

– Все буду. – Варвара облизала губы. – На твой вкус…

Полбутылки вина.

Открытой.

И два бокала.

Варвара сползает с высокого стула и нетвердой походкой, вихляя задом, идет к выходу. Далматов за ней.

Лифт.

И попытка поцелуя, от которого получается увернуться, мокрые Варварины губы оставляют след на щеке.

– Упрямый ты… все одно моим будешь.

– Почему?

– Потому что я так хочу…

Она обнимает, повисает на шее, дышит горячо, вызывая одно желание – оттолкнуть. Далматов ненавидит пьяных женщин, но эта… эта нужна.

Пока. Ее номер этажом ниже. И по-своему неплох, только окна закрыты и в комнате невыносимо душно. Варвара падает на кровать и задирает ногу.

– Снимешь?

Туфелька на платформе, каблук-шпилька, чулочки в сеточку, верно, надетые для пущей соблазнительности.

– Нет.

– Илюша…

Вино. Бокалы. И Варвара садится, принимает свой, нюхает капризно.

– Не хочу.

– Пей. – Далматов перехватывает ее белую шейку, такую тонкую, сожми чуть сильней, и хрустнет. Глядишь, когда хрустнет, всем станет легче. Но убивать нельзя.

– Или что? – Она не боится, смотрит снизу вверх, губы облизывает.

– Или я сам волью это вино тебе в глотку.

– Злой…

– Уже говорила.

Она пьет медленно, дразня.

– И что теперь? – Допив, протягивает Далматову бокал. – Я умру в страшных муках?

– Когда-нибудь – несомненно умрешь. Про муки не знаю…

Далматов отпустил ее и руки вытер гостиничным полотенцем.

– Когда закончится это дело, ты исчезнешь. Забудешь про Саломею…

– Иначе что?

– Иначе ты и вправду умрешь в страшных муках.

Варвара хихикнула, то ли она была слишком пьяна, чтобы понять, то ли слишком глупа, чтобы принять угрозу всерьез. Далматову было все равно: он предупредил.

– Охраняешь, Илюшка?

– Охраняю.

– Почему?

– Потому.

Она упала на кровать и руки раскинула.

– Знаешь, на первый взгляд ты нормальным мужиком кажешься… а ведешь себя как влюбленный пацан… может, ты и вправду влюбленный пацан?

– Варенька, если ты хочешь меня разозлить, то зря. – Далматов подвинул стул к кровати. – Давай лучше поговорим.

– О чем?

Она перевернулась на живот и потянулась лениво, по-кошачьи.

Она была хороша и знала об этом. Гордилась. И полагала, будто ничего-то больше от нее не требуется. Наверное, в чем-то была и права.

– Обо всем… например, ты сказала, что любить не способна.

– А что есть любовь? – Варвара легла, положив голову на скрещенные руки.

– Это ты мне расскажи.

– Расскажу… любовь – это зависимость… это когда человек напрочь теряет способность мыслить здраво. Начинает вести себя глупо…

– Как Андрей?

– При чем тут Андрей? – Она покачивала ножкой, с которой медленно сползала туфелька.

– Он ведь был в тебя влюблен… настолько влюблен, что бросил невесту…

Варвара фыркнула:

– Ее он и без меня бросил.

Замечательно.

– Но все равно… женился же… любил… ревновал…

Она закусила губенку, раздумывая, стоит ли довериться Далматову. Ей хотелось говорить, выговориться, похвастать своим умом, который позволил провернуть этакую замечательную аферу. Вот только желание это боролось со страхом.

– Ревновал, – призналась Варвара. – Вообще с катушек слетел! Псих ненормальный! Прикинь… поначалу я решила, что он… ну мужик… а он… тьфу… сынок маменькин. Чуть что, ей звонит, плачется… а она меня не любила! И на мозги ему капала, что, мол, надо развестись…

– А ты была против?

– Не то чтобы против. – Варвара скинула туфельку на пол и вторую отправила следом. – Оно мне по фигу было, только вот… сам посуди. Куда мне деваться-то? К папаше моему, на всю голову ударенному? Квартирка-то Андрюшке принадлежала. И купила ее мамашка до свадьбы, а значит, у меня на квартирку никаких прав. Выставил бы и забыл, как звали…

Верно.

Выставил бы и постарался забыть. Он ведь не совсем дураком был, тот парень. И не мог не сообразить, что поводок шантажа долго не продержится. Поэтому и свадьба была спешной… а после свадьбы – какие обвинения?

Какие доказательства?

Вся эта девичья афера рассыпалась бы карточным домиком.

– Нет уж… – Варвара потянулась. – Развод мне был не выгоден…

Чистая правда.

А без причины… нет, развели бы, конечно. Надежда не упустила бы случая избавиться от неугодной невестки, вот только парень тянул, не хотел посвящать мамочку в семейные проблемы.

Дотянулся.

– В тот день вы поссорились?

– Слабо сказано… Андрейка орал как ненормальный, я-де жизнь ему поломала, светлое будущее загубила, с мамочкой его дорогой рассорила.

Варвара скривилась.

– Если бы ты знал, как он меня достал! Казался нормальным парнем, клевым даже, а на деле – нытик… вечно ему то одно не так, то другое не этак… и типа стенает, что вот мама… я уже про маму его слышать не могла!

– Он сказал, что подает на развод?

– Ага.

Варвара соглашалась легко и выглядела при том совершенно счастливой.

– И ты его убила.

– Гонишь! – От былой легкости и следа не осталось. Варвара перекатилась на спину, затем вовсе с кровати сползла. – Я этого козла и пальцем не трогала! Он… это он меня ударил!

– За что?

– Я сказала, что его драгоценная матушка… в общем, тварь она, каких свет не видывал. Ваську вон на два года укатала и взятки берет. Все знают, что берет… ну и еще всякого наговорила. Он мне по морде и съездил. Я, говоря по правде, удивилась. Андрюшка… он же слизняк по натуре. Вот ты, Илюша, и придушить способен, и прикопать где-нибудь в садочке. Сразу видно, с характером мужик. А это… теля…

– За что его убили?

– Да никто его не убивал! Господи! Успокойся! Я пригрозила… короче, что одна штука выплывет… и даже если в суде ничего не докажу, то в городе про это все узнают. А наш городишко… дерьмовый он. Тут каждый чих по десять раз обсасывают, а уж то, во что Андрюша влип… сплетен лет на десять хватило бы, а то и на двадцать. Вот он и струсил. Говорю же, слизняк…

Только вряд ли слизняку хватило бы смелости в петлю полезть.

Да и сплетни – не тот повод, который способен нормального человека на самоубийство подтолкнуть. Или тот?

– Куда квартира делась?

Варвара потянулась к бутылке вина, но не сумела ухватить за горлышко. Покачнулась. Устояла, уцепившись за спинку кресла. Погрозила пальцем:

– Чем ты меня накачал?

– Не волнуйся, ничего серьезного. Это для того, чтобы поговорить могли.

– А мы просто поговорить не могли?

– Нет. Много врешь.

– Бывает… и не вру, а фантазирую! – Варвара подняла палец. – Чувствуешь разницу…

– С квартирой что?

– Банку отошла, я уже говорила…

– Ложь. И глупая. Проверить ее легко.

– Проверил?

– Проверил. Кредит был не так велик, и погасила ты его одномоментно. Полагаю, деньгами, вырученными за продажу квартиру.

– Вот! – Варвара добралась-таки до бутылки. – Ты все знаешь! Зачем спрашиваешь?

– Интересно. Как ты все это провернула…

– Быстро.

– Испугалась, что Надежда из квартиры выгонит?

– А то… ей было бы в радость меня выставить. Сказала бы, что квартирка ее… а если хочу, то в суд подать могу… но куда мне с нею судиться? Нет… я, может, университетов не заканчивала, только и не дура полная…

Возражать Далматов не стал: ни к чему девушку разочаровывать. Лишь поинтересовался осторожно:

– А остальные деньги куда подевались?

– Ушли. – Варвара развела руками. – Сам знаешь, у девочек иные запросы… а меня задолбало каждую копейку считать… туфельки себе купила… пальтишко… так, по мелочи… туда-сюда… и все… как-то оно быстро закончилось.

Варвара притворно вздохнула.

– Варенька. – Далматов пересел на кровать. – Скажи… хочешь денег?

– Кто не хочет.

– Много…

– Много – это сколько? – деловито уточнила Варвара.

– Много – это… – Далматов достал чековую книжку. – Видишь?

За то, чтобы избавиться от Варвары, он готов был заплатить.

– А ты, получается, очень даже… – задумчиво произнесла она. – Если можешь столько вывалить… и домик приличный… барахла в нем всякого… вдвое подыми.

– Жадность – грех.

– Ой, кто бы говорил… можно подумать, ты это честным трудом заработал. Вдвое, или разговора не будет.

Далматов согласен был поднять и втрое, не обеднел бы, но сдаваться без торга не позволял здравый смысл. С Вареньки станется снова поднять цену.

– Хорошо. Но будем считать, что я куплю твою игрушку…

– Какую?

– Паука. Понравился он мне…

– А я с чем останусь? – Варенька нахмурилась.

– С моей вечной благодарностью и неплохой компенсацией.

Этот вариант Варвару не слишком-то устраивал.

– С ним я больше могу заработать. – Она попыталась принять вид безразличный, но на чековую книжку все одно косила глазом.

– Можешь? – Далматов рассмеялся. – Варенька, бестолковая ты моя деточка, ничего ты сама не можешь. И ты это прекрасно понимаешь. Все твои романы… Андрейка – шантаж. Яков – сделка. Причем он купил тебя. Допускаю, что с Олегом и вправду острый приступ любви случился, незапланированной такой… бывает в его возрасте. «Бес в ребро» называется. Но это – не благодаря тебе. Совпадение. Случайность. И чужой злой умысел.

– Неужели? – Варвара прилегла рядом, приняв позу вызывающую, картинную и пьяновато-нелепую. – Если все так, Илюша, то чего ты боишься?

– Темноты. И пожалуй, бабочек.

– Что?

– Бабочек. Лепидоптерофобия, если слышала.

– Издеваешься?

– Нет.

– Издеваешься, – уверенней повторила Варвара и поерзала, подбираясь ближе. – Какой нормальный человек боится бабочек?

– А кто тебе сказал, что я нормальный? – Далматов отстранился. – Извини, подружка, но ты меня не привлекаешь.

– Почему?

Она потянулась к рубашке.

– Ты же не пробовал, Илюша… а вдруг понравится?

– Вряд ли. Не люблю пьяных потрепанных женщин.

– Я потрепанная?! – Возмущение было явным, непритворным. И обида еще. – Я не пьяная!

– Пьяная. И доступная.

– Не для всех.

Варвара села.

– Хочешь моего паучка? Отдам… даром отдам, если проведешь со мной ночь…

Она облизала пухлые губы.

– Ну же… Илюша… я даже поклянусь, что сестрице своей рассказывать не стану…

– Она и без рассказа узнает.

– Этого ты боишься? Брось… у вас с ней нет любви… и быть не может… ты же любить не способен… ты как я, только выгоды и ищешь… мы бы могли подружиться… ей тебя не понять. Она другая… добро там, порядочность? Все это ерундистика… Она тебе скоро надоест. И вообще, тебя к ней тянет только потому, что вы еще не переспали. А трахнешь, сразу все по-другому станет.

Варвара легла на спину, руки запрокинула, сунула в растрепанные волосы. Она выглядела одновременно и притягательной, и отвратительной.

Хотелось отвесить пощечину, крепкую, чтобы остался на белой щеке след, чтобы лопнули губы, кровь потекла. И потом взять Варвару за шею, сдавить и держать, чувствуя, как она бьется в тщетной попытке вырваться. Слушать хрипы.

Позволять вдохнуть.

– Ты… – Варвара откатилась. – Ты… ты ненормальный?

– Неужели? – Голос сел, и желание убить стало почти невыносимым. В конце концов, разве не избавит это от многих проблем?!

Правда, появятся другие, но их Далматов решит.

– Ты себя в зеркале видел?! Ты же форменный псих! – Теперь она испугалась. – Уходи, или я закричу! Я… я…

– Скажешь, что я пытался тебя изнасиловать?

Далматов встал.

И вправду стоило уйти. Не ради нее, но ради себя.

– Над предложением моим подумай.

– П-подумаю. – Варвара сидела, вцепившись в подушку, и смотрела с непритворным ужасом. – Т-ты… она знает, что т-ты…

– Знает, – спокойно ответил Далматов. Отпускало. Желание свернуть этой дурочке шею осталось, но поблекло. – Она меня знает лучше, чем кто бы то ни было.

Дверь закрыл.

Отступил.

Он не сомневался, что Варвара проверит, ушел ли он.

Не прошло и минуты, как дверь ее номера приоткрылась. Варвара выглянула, мазнула рассеянным взглядом по темному коридору и убралась.

Дверь захлопнула и заперла на ключ, вот только не учла, что двери в гостинице были тонкими. И разговоры, особенно те, которые велись на повышенных тонах, были слышны прекрасно.

Наверное, Варваре казалось, что она все правильно делает.

И говорит тихо.

И вообще, не заслужила того, что происходит. Наверное, она понадеялась, что, как и раньше, ей повезет…

Не повезло. Далматов услышал достаточно, чтобы подготовиться.

Звонок раздался утром, когда Саломея сонно ковырялась в омлете. Завтрак подали в номер, и следовало заметить, что завтрак этот был неплохим.

Далматов вот съел с удовольствием.

И кофе выпил.

– Где ты вчера был? – поинтересовалась Саломея, пережевывая несчастный омлет.

– Ревнуешь?

– Волнуюсь. Илья, я… я действительно за тебя волнуюсь, черти бы тебя побрали! Ты же вечно куда-то влипаешь… и всякий раз едва ли не до смерти!

– Кто бы говорил.

– Ну да… – Она крутанула вилку. – Два сапога… но все равно… а если она тебя…

– Очарует?

– Опоит какой-нибудь гадостью, а потом мне скажут, что ты из окна выпрыгнул… или повесился… или еще что-нибудь сделал… или инфаркт приключился… инсульт, аневризма! Не знаю!

Первый семейный скандал обещал быть громким.

– Рыжая. – Далматов протянул чашку с кофе. – Я тебя тоже люблю.

– Что?

От ответа спас телефонный звонок.

– Добрый день. – Саломея прижала трубку плечом. – Да… конечно… понимаю… встретиться?

Далматов молча указал на себя.

– Да, да… наверное… я смогу… сегодня? Единственно, буду не одна… с мужем… нет, он в курсе проблемы. Мы вместе работаем. Да… адрес…

Далматов подсунул салфетку.

– Значит, в одиннадцать… конечно, мы приедем.

Она отключилась и, положив телефон на стол, велела:

– А теперь рассказывай…

Было страшно.

Саломея и раньше боялась за себя, за невозможного этого человека, который до сих пор не проникся серьезностью ситуации и теперь делал вид, будто все замечательно.

По плану.

Он и в номере остался, потому как Варвара наверняка доложит, если вздумается Далматову из номера выйти… лежит, читает какой-то нелепый глянцевый журнал, из тех, которые оставили в номере для благодарных клиентов. Правда, Саломея крепко сомневалась, что Далматова можно назвать благодарным.

– Не могу. – Она вскочила. И вновь села.

Мягкие кресла. Телевизор. Глупая новогодняя передача, которая идет фоном, но все равно безумно мешает.

– Что ты не можешь?

– Сидеть и ждать… и вообще… мы должны заявить в полицию…

– И тогда ничего не получится. Рыжая, ты же сама понимаешь, что у нас на эту парочку ничего нет… потерпи.

Он отложил журнал, встал.

И подошел.

Присел у кресла.

– Уже недолго… пару часов… хочешь, я сделаю так, что ты заснешь?

– И просплю до завтрашнего утра?

– Была такая мысль, – без тени раскаяния признался Далматов. – Но я ее отверг.

– Почему же?

– Потому, что не хочу оставлять тебя без присмотра. Я, может, тоже за тебя беспокоюсь…

Подобное признание дорогого стоило.

– И если хочешь спать…

Спать Саломея не хотела.

– А если не хочешь, – он чувствовал ее, и это было приятно, – можем просто поговорить.

– О чем?

– О чем хочешь…

Щедрое предложение. И грех им не воспользоваться. И наверное, если спросить о личном, он ответит, только это будет как-то… нечестно?

И Саломея молчит.

– Ты настолько нелюбопытна?

– Любопытна. Просто… не знаю, если я начну спрашивать тебя о тебе, то ты или ответишь правду, или солжешь.

– Логично.

– Но я не хочу, чтобы ты лгал. А правда… есть подозрения, что услышу я вовсе не то, что хотела бы.

– Умница, девочка. – Далматов даже по голове ее погладил. – Но если серьезно, то… не такая у меня веселая жизнь была, чтобы о ней рассказывать. Не сегодня. И не сейчас.

– Тогда о чем нам разговаривать?

– Ну… – Далматов вытащил из кармана носовой платок. – К примеру, вот об этой штуке… готов признать свою ошибку.

– Откуда ты…

– Украл. – Он подвинул журнальный столик, на который и вытряхнул паучка. – К слову, если ты подашь мне кофр…

Саломея подала.

– Так вот, я готов признать свою ошибку. Точнее, частичную ошибку. Смотри.

Кожаная лента с инструментом. Пинцеты всех размеров и мастей. С полдюжины луп. Разобранные весы с хрупкими лапками и чашами, в которые едва ли вместится рисовое зерно. Крохотные гири…

Далматов надел хирургические перчатки.

– Он состоит из двух частей. Видишь, эта круглая, – Илья обвел выпуклое паучье брюхо пинцетом, – она сделана раньше. Это видно по металлу. Золото потемнело. Заметила царапины? И грязь, которая их заполняет. И сам механизм, он не типичен для девятнадцатого века… тогда, подозреваю, медальон и переделали.

– Зачем?

Он пожал плечами:

– Без понятия… не считали важным? Или напротив, пытались спрятать… подожди… к слову, камни – полудрагоценные… да и сама работа… форма любопытна, но не более того…

В ловких его руках медальон распадался на части, и казалось, еще немного, и не останется от него ничего, кроме нескольких камней да золотого лома.

– Оболочка… как есть оболочка… – Он сдавил брюшко паука, и то распалось надвое. – А вот это уже настоящее…

Сердце.

Золотое сердце, расцарапанное, примятое, будто кто-то сжимал его в кулаке, пытаясь раздавить.

– Замечательно. – Далматов сгреб золотой лом и достал лупу. Склонился над столом. – Ты знаешь, она ведь была несчастной женщиной…

– Варвара?

– Маргарита Валуа… королева Марго… Дюма ее так назвал, а люди подхватили. Он был талантливым лжецом, и публика его любила.

Далматов очищал поверхность золотого сердца с невероятной нежностью, и Саломея поймала себя на мысли, что ей нравится смотреть.

И слушать.

– Многие ведь считают, что все так и было, как он написал… но книгам нельзя верить. Людям тоже, но книгам – особенно.

Неторопливый. И спокойный. Всецело увлеченный своим делом, но все-таки не умолкающий.

– Представь себе, каково это, родиться в королевской семье… дочь истовой католички Екатерины Медичи, не просто католички, но фанатичной, почти до безумия… а еще одержимой властью. Екатерину готовили быть королевой… она правила, старая паучиха… забавное совпадение, верно? Будто насмешка… спрятать сердце в черном пауке… к слову, Екатерина любила всех своих детей…

Он прервался ненадолго.

– Но власть она любила сильней. Впрочем, что ей еще оставалось? Ее саму передали немолодому и не слишком любящему супругу, этаким живым залогом мира и вечной дружбы. В дружбу никто не верил… Екатерина оказалась в чужой стране, среди людей, которые ненавидели ее лишь за то, что она – итальянка. Католичка… все жалели гугенотов, на которых коварно напали злые католики, но правда в том, что гугеноты ничуть не лучше. Они не единожды устраивали резню, и Варфоломеевская ночь – это лишь попытка ответить тем же… Екатерина желала сохранить власть…

Далматов нежно провел по медальону.

– Но ведь не о ней… Маргарита… когда родилась девочка, король велел назвать ее Маргарита… красивое имя… французское… королева, вероятно, была счастлива. А может, и нет… Маргарита была очаровательна, но судьба ее была определена с рождения. Служить залогом мира и вечной дружбы…

– Тебе ее жаль? Почему?

– Наверное, потому что моя к ней жалость ничего не изменит. – Далматов вытащил лупу. – В то время умели делать красивые вещи… и говорят, что люди были честней. Не знаю. Маргарита росла красавицей. Темноволосая, черноглазая… темпераментная. Верно, сказалась итальянская кровь матери. Первые любовники у нее появились рано, лет этак в одиннадцать. Правда, есть версия, что большинство ее так называемых романов – миф. Как знать… их было двое, сменяли друг друга. Нравы при дворе были вольные, поэтому Марго если и осуждали, то лишь за неосмотрительность. Братья ее ругали, матушка пару раз поколачивала, наедине, естественно, но разве утаишь это? Когда Марго подросла достаточно, чтобы задуматься о ее будущем, в голову Екатерины Медичи пришла замечательная мысль о примирении с давней своей неприятельницей, Жанной д’Альбре, королевой Наваррской. По мне, так дамы друг друга стоили.

Далматов подал сердце, которое стало ярче, но не избавилось ни от царапин, ни от вмятины. И теперь стало видно, что створки медальона смыкались неплотно.

– Жанна ненавидела Екатерину, однако одной ненависти слишком мало, чтобы избавиться от врага, а гугенотов, несмотря на весь их религиозный пыл, было значительно меньше, нежели католиков. Екатерина ненавидела Жанну столь же люто, но просто убить не могла… все же гугенотов было много больше, чем хотелось бы итальянке.

Внутренние створки были гладкими… почти гладкими, Саломея скорее ощутила едва заметную неровность, чем увидела ее.

– Что это?

– След от гравировки. Ее стерли, думаю, тогда же, когда медальон спрятали. Итак, были две дамы со взаимной нелюбовью. Было предсказание великого Нострадамуса…

Далматов закрыл глаза и с чувством процитировал:

– Молодой лев одолеет старого

На поле боя в одиночном поединке,

Поразив ему глаза в золотой клетке,

Что приведет старого льва к мучительной смерти…[4]

– Романтично, – оценила Саломея. Ей предсказания великого провидца всегда казались слишком уж размытыми, порой явно притянутыми за уши. Но в данном случае, пожалуй, все сходилось.

– Тот же Нострадамус – наверное, слава в голову ударила – оказался столь неосторожен, чтобы предсказать Екатерине гибель ее сыновей. Она разозлилась, что вполне естественно… в общем, это все мелочи, но в мелочах – бог…

– Что было выгравировано?

Саломея гладила медальон.

Он был живым, пусть искра этой жизни была не видна ни Илье, ни кому бы то ни было, кроме Саломеи. А может, и ей она лишь чудилась.

– Я не ясновидящий.

Илья посмотрел выжидающе, и Саломея с неохотой созналась:

– Я тоже. Не ясновидящая.

– Жаль…

– Жаль. Я бы тогда наверняка сказала, ее ли это вещь… она слишком простая для королевы…

– А для принцессы?

– И для принцессы. Ни драгоценных камней, ни чеканки даже… пустышка…

– Или в этом весь смысл. – Далматов протянул руку, но Саломея покачала головой: она не отдаст медальон. Не сейчас. Искра жизни разгоралась, и быть может, вещь подскажет, что с ней не так.

– Генрих Наваррский не должен был стать королем. У Маргариты были братья, целых трое. Даже четверо, но первый умер слишком уж рано, чтобы о нем вспоминать. Екатерина Медичи исполнила свой королевский долг, обеспечив французский трон наследниками. Однако кто знал, что все так повернется? Что они уйдут, один за другим, будто и вправду проклятые… нет, тогда ее брак с Генрихом – это попытка остановить резню… Генрих получил жену, красивую, пусть и несколько распутную, но разве это недостаток для того времени? Он и сам не был святым. Зато брак с Маргаритой, принцессой Франции, серьезно укреплял его позиции. Ко всему Марго никогда не отличалась фанатизмом. Она была верующей, да, но вера ее не требовала уничтожить тех, кто молился не на латыни. Они сумели стать друзьями, а это уже много больше, чем получила в свое время Екатерина… к слову, Генрих был знаком с Маргаритой с детства, с того времени, когда его матушку заставили явиться в Лувр, а из него самого сделали почетного заложника.

– Когда ты все выяснил?

Медальон помнил, но его память разительно отличалась от человеческой. Люди-тени мелькали перед внутренним взором Саломеи, слишком размытые, неявные, чтобы узнать хоть кого-то. Они исчезали прежде, чем Саломее удавалось зацепиться за них.

И от этого ей становилось невыносимо грустно.

– Когда твоя сестрица обмолвилась о Маргарите… я читал о ней, но вскользь. Странная женщина. Достаточно хитрая, чтобы стравить мужа и брата. Достаточно верная, чтобы отправиться за неверным любовником в Париж, где ее не ждали и не любили… и в то же время совершенно беспутная. Наивная временами. Добрая. И мстительная… она спасла своего мужа, чем разгневала матушку и брата[5]. Она любила… и в то же время отправляла любовников на плаху.

– Ла Моль.

– Что?

– Не знаю. – Саломея раскрыла кулак, золотое сердце лежало, простенькое и в то же время невероятно притягательное. – Имя в голову пришло… Ла Моль…

– Бедолага де Ла Моль, который совершенно обезумел от любви. Настолько обезумел, что проговорился прекрасной своей Маргарите о заговоре… впрочем, заговоры при французском дворе тогда зрели с той же завидной регулярностью, что яблоки на яблонях. И урожаи давали, пожалуй, побогаче. Де Ла Моль в наивности своей понадеялся, что Маргарита промолчит. Но она или не захотела, или испугалась… или просто решила сменить любовника. Как бы то ни было, но Ла Моль, вместо того чтобы сбежать, остался. И был казнен. Четвертован по обвинению в колдовстве и заговоре против короля…

Ла Моль…

Имя-карамелька перекатывается на языке, только карамелька лакричная, оттого и сладость, испытывает Саломея одновременно и сладость, и горечь.

Холод.

Тепло. Чужое запоздалое раскаяние. Глухую боль, которая заставляет сорвать с шеи пустую побрякушку. В ней и вправду был локон, золотой локон его волос. Он до последнего следил за внешним своим видом, страшась не столько смерти, сколько смерти позорной, низводящей его, потомственного дворянина, до грязной толпы, которая собралась поглазеть…

Саломея чувствует и его презрение, и страх, который Ла Моль старательно душит, потому что гордость заставляет его улыбаться палачам.

Суд несправедлив.

Обвинение ложно.

– Заговор был направлен не столько против короля. Карл умирал и всем было очевидно, что он умрет, но вот королева… паучиха королева-мать, которая тогда еще казалась вездесущей, знающей все и обо всех… В ее руках была власть, и Екатерина Медичи не собиралась расставаться с ней. И дочь свою она подчинила полностью… та каялась истово, как и положено примерной католичке… и Ла Моля убедила рассказать все. А может, он надеялся все-таки уцелеть, выдав остальных? Тех, кто был недоволен засилием итальянцев. Планировалось переправить опального Генриха Наваррского за пределы Франции, где ему грозила смерть, в княжество Седанское. Заговор, сама понимаешь, провалился. Заговорщиков казнили, Ла Моля в их числе. Не сразу, нет… Екатерина сделала вид, что прощает его, он ведь добрый католик… и протестантов ненавидит едва ли не более люто, нежели она сама…

Толпа кричала.

До Саломеи долетало эхо криков, и жадное внимание… толпы – этого зверя, грязного, завшивевшего, с ободранною шкурой. От зверя несет нечистотами, и запах этот ощущается явственно. Но зверю плевать, он, больной чахоткой, разъеденный язвами, пропитанный вонью парижских улочек, наделенный множеством пороков и болезней, ныне торжествует.

Зверь желает мести.

За что и кому?

Зверю не важно, здесь и сейчас прольется кровь того, кого зверь ненавидел…

– Его обвинили вовсе не в заговоре, а в колдовстве. – Теперь голос Далматова доносился словно издалека, пробиваясь сквозь гул голосов. – В том, что он пытался проткнуть раскаленной спицей восковую фигурку… не простую, естественно, а короля, неудачливого Карла, который как раз умирал в Венсенском замке. И фигурку эту Ла Моль слепил не сам, в то, что он колдун, никто бы не поверил, но вот помощь Козимо Руджиери меняла дело…

Хотелось жить и отчаянно.

Плакать.

Броситься к нему, который вот-вот уйдет навсегда… и зверь поблек, площадь, оставив лишь ее, Саломею… или не Саломею… у нее другое имя и другое лицо. Люди говорят, что она прекрасна, но красота эта создана дьяволом не иначе, как на погибель мужчинам.

А ей не хотелось, чтобы кто-то погибал. И сердце, не золотое, пустяковое, сделанное самим Ла Молем, но живое, билось в тисках корсажа.

Улыбаться надобно.

Радоваться.

Матушка следит. Всегда. С первого дня жизни, с первого вздоха… сама уже некрасива стала, а может, ложь это, что она, Екатерина Медичи, когда-то была хороша? Невысокая, полная, облаченная в траур – еще одна ложь, никогда-то она отца не любила – она похожа на одну из тех старух, которые первыми пришли на площадь.

Иные, говорят, ночь тут провели, чтобы поутру оказаться в первых рядах.

– Рыжая…

…не рыжая, нет. Господь одарил ее черными волосами и черными глазами. А кожа была бела… ее Бонифас… бедный ее Бонифас, уверял, будто кожа эта – жемчуг живой.

Он умел находить слова. А она… она готова была слушать, ведь никто никогда не говорил с нею так… матушка только и умела, что пенять за недостойное поведение… каменное сердце, пустое, и не понять ей, до чего же больно…

Ничего. Пройдет.

Всегда проходит боль, а память останется. Маргарита знает, как сохранить ее. И сердце это, подарок, связавший навек куда прочней всех супружеских обетов, тоже сбережет.

Ее Бонифас утверждал, что добавил в золото свои кровь и слюну… он был так романтичен.

И весел.

Выдумщик… а она… она предала… и теперь вынуждена умирать здесь, на Гревской площади, притворяясь веселой.

Улыбаться.

Матушка не сводит выпуклых жабьих глаз своих, а братца нет… братец вот-вот сам отправится на небеса, а может, и в ад, как знать? Маргарита не сильна в богословских спорах, зато уверена, что братец Карл Бонифаса ненавидит. За что? За то ли, что тот отказал ему в противоестественных его домогательствах? Братец думает, что об этом никому не известно, а все молчали, страшась навлечь на себя королевский гнев…

Братец дважды отдавал приказ удавить Бонифаса.

И сам держал свечу, когда те шестеро устроили засаду в Лувре… но Бонифас умел постоять за себя… и жаль, что тогда не посмел избавиться от короля… или не смог? Все же шестеро… а Карл знал, когда стоило уйти. Он будет рад… хоть ненадолго, а переживет старого врага.

И посмеется над сестрицей…

– Рыжая…

Голос вырывает из вихря чужих воспоминаний, которые остаются с Саломеей, липкие, тяжелые.

– Ты мой рок… – звучит в ушах, а после голос срывается на крик, и крик этот вынести невозможно. Она пытается. Она задыхается и зажимает уши руками.

Рвется.

Срывается.

Падает на пол, и золотое сердце катится, чтобы исчезнуть под кроватью.

– Тише, рыжая… тише… – Ее держат, не позволяя забиться в припадке, который не ее, не Саломеи, а той женщины, что умирала на Гревской площади, не выдержав ни чувства вины, ни гнета любви. – Все… все закончилось… ты меня пугаешь… говоришь, чтобы я был осторожен, а сама? Бестолковая девчонка…

– Я не…

Сидеть в кольце его рук тепло и спокойно, но она все равно дрожит мелкой дрожью. Зубы клацают. А лицо… Саломея потрогала его – чужое.

Иным должно быть.

Более округлым, полным…

– Я не умерла.

– Нет, конечно, – ответил Далматов и руки сжал сильней. – Но если вдруг соберешься, то предупреди.

– Зачем?

– Костюмчик куплю траурный.

– Смеешься?

Ей было удивительно, что кто-то способен смеяться. Сама она не способна смеяться, ведь эту способность Саломея утратила вместе с сердцем.

– Она… она его любила. – Она откинулась, устроив голову на плече Далматова. – А он, наверное, любил ее.

– По-своему, похоже, любил… Ла Моль многих любил, поговаривали, не делая особой разницы между мужчинами и женщинами.

– Ложь.

– Он был миньоном герцога Алансонского… который, как ты помнишь, ненавидел своего дорогого брата, герцога Анжуйского, во многом благодаря усилиям того же Ла Моля… есть версия, что братья не поделили любовника… а тут еще и сестрица влезла.

– В твоем исполнении это звучит… мерзко!

– Как уж есть. Времена такие… сначала грешат, потом молятся истово, затем опять грешат. В целом довольно-таки логично. Значит, говоришь, они любили друг друга?

– Это сердце сделал он. Там гравировка была… «мое сердце»… он сам его отливал… и добавил в золото кровь и слюну…

– Вот теперь это и вправду звучит довольно-таки мерзко. – Далматова передернуло.

– А ей это казалось романтичным.

– Зато понятно, почему игрушка настолько простая.

– Почему?

– Рыжая. – Далматов поцеловал ее в макушку. – Де Ла Моль был графом, а не ювелиром. И сделать что-то сложное при всем желании не мог.

Сердце лежало под кроватью.

Неподходящее место, и надо бы достать, но Саломее претит мысль о прикосновении к этой вещи. Она больше не хочет трогать чужие воспоминания.

– Все хорошо? – Далматов отстранился.

– Нормально… только… холодно немного. Когда такое происходит, я всегда мерзну. Ты же знаешь.

– Знаю. – Он встал и с легкостью поднял ее, усадил на кровать, накинул на плечи плед. – Чай горячий? Или обед заказать? Еда хорошо согревает.

А про сердце будто и забыл.

– Обед. И чай. И… не уходи. – Саломея чувствовала близость проклятого сердца. Она не собиралась прикасаться к нему, но если вдруг останется одна, то сумеет ли устоять перед зовом…

– Не уйду, – пообещал Далматов. – Я по телефону закажу. Хорошо?

Хорошо.

На это Саломея была согласна.

Она закрыла глаза и почти соскользнула в вязкую темноту, навстречу гулу толпы. В ноздри шибануло запахом крови… кто-то кричал… кто-то смеялся, совсем рядом смеялся… рассказывал… сплетни и шутки… белая ласка на руках очередной фаворитки брата… глупая девица, которой думается, будто ныне она взошла к самой вершине… ее ума не хватает даже на то, чтобы выказать подобающее уважение матушке. Она же словно и не замечает небрежения, но это ложь.

Матушка все замечает.

И ничего не способна простить. И девице придется несладко, вот только Маргарите ее не жаль. Никто ведь не жалеет саму Маргариту.

Несправедливо!

– Ведите себя пристойно. – Матушка втыкает в платье булавку, но эта отрезвляющая боль – почти наслаждение. И тянет ответить резко, но Маргарита молчит.

Кусает губы.

Растягивает их в притворной улыбке.

– Рыжая… – Ее встряхивают и отвешивают пощечину, которая заставляет очнуться. – Если ты не откроешь глаза, я не знаю, что с тобой сделаю.

– Ничего ты со мной не сделаешь. – Веки будто склеены, и тяжело, но Саломея справится.

Справляется.

Она где?

В гостинице. Номер люкс. Кровать под красным покрывалом из искусственного атласа. Стол. Столик. Кофр далматовский раскрытый… и лента с инструментом. Сам он растерянный, забавный.

– Не так ты и страшен, Далматов, как я думала.

– Это ты меня еще плохо знаешь.

Ворчит.

И садится рядом.

– Что мне сделать, чтобы тебе стало легче?

– Ничего. – Саломея сама взяла его за руку, и рука эта была холодна. – Просто посиди… поговори… не важно, о чем, только не о ней…

О той женщине, которая, возможно, и вправду любила, если не избавилась ни от болезненной памяти, ни от золотого сердца. У нее ведь было множество украшений.

И любовников.

Но все равно помнила того, не первого, и не последнего, но единственного, пожалуй, который отдал ей свое сердце…

– Однажды моему папаше пришло в голову, что дома мне слишком уж хорошо живется. Он нашел школу… закрытого типа, для трудных подростков. Очень дорогую. И очень… специфическую.

– Как тюрьма?

– В нормальных тюрьмах у заключенных есть права. А там… там было холодно. Постоянно. Старое здание. Древнее. И комнаты на двадцать человек. Кровати в два ряда. Тонкое белье. Шерстяные одеяла. Из окон вечно тянет, но никого это не волнует. Жаловаться бессмысленно.

Он говорил, просто говорил, а Саломея слушала и с каждым словом отступала от грани чужих воспоминаний. Главное, чтобы одни эти воспоминания не сменились другими.

– Я тогда думал, что только у меня проблемы. А там понял, никаких проблем нет, так, капризы. Проблемы настоящие у тех, кто… один постоянно вены резал. У него все руки в зарубках. Наркоманы… на реабилитации, да, но все одно мозги повернуты лишь на том, где дозу взять. Нигде. Постоянный контроль. Камеры. Досмотры… свидания с родными под надзором. Специальные дни… ко мне никто не приезжал. К ним, ко всем, наркоманам, алкоголикам… психам форменным… один вовсе садистом был, которому не в школе, в лечебнице самое место, но и к нему… мамочка, папочка… и все плачут… уговаривают потерпеть. Смех, да и только.

Смешно ему не было.

– Я там два семестра продержался. Меня не любили. Там вообще люди собрались, которых сложно заподозрить в любви к ближним своим, но меня не любили особенно. Я был… слишком другим, что ли?

– Били?

– Били, – согласился Далматов. – Я давал сдачи. Попадали в… это называлось комнатами для раздумий, а на деле – обыкновенный карцер. Пару раз я в больничку укатывал… несчастный случай. Потом мне это надоело…

– Ты сбежал?

– Отравил их. Нет, ничего смертельного, уголовного. – Он оскалился. – При школе сад имелся. А в саду множество интересных растений… к примеру, такая прелесть, как жостер. Деревце… ты наверняка его встречала в лесу. Кора его – хорошее слабительное… мощное.

– Ты…

– Меня частенько отправляли в наряды по кухне. Досталось всем. После этого, как понимаешь, меня не могли оставить. Отец разозлился… деньги-то, в отличие от меня, вернуть отказались. Они тогда с мамой крепко поссорились. Обычно она не вмешивалась в… воспитательный процесс. А тут пригрозила разводом и… она о нем многое знала.

– И ты…

– Вернулся домой. А потом все равно сбежал. Но это другая история. Ты как?

– Замечательно.

– Хорошо. – Далматов встал. – Сейчас пообедаем. Отдохнем. И на дело.

Дело.

И золотой медальон в руке. Далматов баюкает его, вслушиваясь в себя, но не слышит ничего. Если у него и есть дар, в чем отец крепко сомневался, то дар этот иного свойства.

Медальон молчал.

Даже обидно немного, ведь Далматов понимает его куда лучше Саломеи, он чувствует и металл, и камни, и способен создать если не шедевр – он не настолько самолюбив, чтобы переоценивать свои возможности, – то всяко вещицу приличную.

А медальон все равно молчал… жаль, продать его не выйдет. Можно было бы неплохую сумму выручить. Вещь Маргариты Валуа… неугомонной королевы Марго.

– Ты его не оставишь?

– Знаешь, что интересно. – Далматов медальон повесил на шнурок, а шнурок – на шею. И прикосновение металла к коже обожгло. – Она до сих пор не появилась.

– Варвара?

Далматов кивнул.

Не было больше ни тоски, ни щемящего чувства утраты, никаких иных чувств, кроме, пожалуй, желания хорошенько выспаться. Эта ночь выдалась беспокойной, как и предыдущая, а днем спать Далматов не привык. И собственные зелья ему не помогут.

– Она должна была обнаружить пропажу. А догадаться, кто прибрал игрушку к рукам, не так сложно. Дальше в ее характере заявиться и устроить скандал, но Вареньки нет. И о чем это говорит?

Рыжая отвернулась.

Ей неприятна была сама мысль о том, что родственница ее вовсе не та беззащитная овечка, которой представлялась. Хотя овечка, как есть овечка…

– Не бери в голову. – Далматов похлопал по медальону.

И все-таки жаль… историческую ценность не доказать, а ведь романтическая история, трагическая история любви королевы Маргариты и опального де Ла Моля, подняла бы цену втрое, если не больше. Людям нравятся чужие трагические истории.

– Одевайся потеплей.

– А ты…

– И я оденусь.

– Варвара…

– Можем заглянуть, конечно, но подозреваю, что ее в гостинице нет.

И подозрения оправдались. Номер пустовал. А портье любезно сообщила, что Варенька соизволила съехать.

– Я все равно не верю, что она… – Саломея подняла воротник.

Буря разыгралась. Метель. Ветер порывистый, северный, куртку далматовскую продувает, а обещали, что она непродуваемая. Вот и верь после этого людям. Под курткой – свитер, который тоже не спасает.

Хороша погода.

Уместна.

Машину замело, и замки заледенели, и Далматов возится с ними, пытаясь пробудить электронное сердце. Получается.

– Давай прячься.

– А ты… – Саломея ныряет в салон, холодный, но хотя бы ветра нет, и то ладно.

– Я скоро.

Очистить лобовое стекло от снега. Мотор завести, чтобы прогрелся. И успокоиться. Почему-то именно сейчас вся затея выглядит бредовой. Но Далматов не отступит. Упрямство – это семейное.

Единственное, он, забравшись на водительское место, делает звонок.

– Вы хотите узнать правду о том, что произошло? – Ни приветствия, ни представления, она узнает и по голосу, ей не так уж часто звонят. – Если да, тогда записывайте адрес. Только постарайтесь подъехать так, чтобы вас не заметили.

Смешное предупреждение. В этой снежной круговерти сложно заметить хоть что-то.

И машина пробирается на ощупь.

Медленно, как же медленно… ветер воет, швыряет в лобовое стекло горсти липкого снега, и память оживает. Ведь уже было так, чтобы снег и буря, ощущение безысходности.

Страх.

Ледяные пещеры. Обожженные руки… серп великой богини, от которой и осталось – имя.

Далматов тряхнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания.

– Тебе страшно? – Саломея повернулась к нему и призналась: – Мне вот страшно. Я вспомнила, как тогда…

– Я тоже.

– Все ведь обошлось.

– Да.

– И на этот раз…

– Наверное. – Он хотел бы пообещать, что и сегодня все обойдется, только не получалось. – Они не привыкли убивать, чтобы лицом к лицу. А это сложнее, много сложнее, чем яда в кружку плеснуть. И у нас есть преимущество. Мы знаем о них правду, а вот они не знают, что мы знаем…

– Далматов, ты сам-то не запутался?

Неловкая улыбка. Хотелось бы пошутить, но шутки не получается.

– Мы за город едем… знаешь, будь я наивной дурочкой, и то бы заподозрила неладное. – Саломея щурится, пытаясь разглядеть хоть что-то в снежной круговерти. – Она вчера сказала, что остановилась у друга, что он в глуши обретается, вот только не говорила, что в такой глуши.

Дорога.

Хмурый ельник, в котором ветер стихает, оставаясь за колючей стеной. Но вой его доносится.

– Но похоже, меня считают более чем наивной дурочкой…

Дорога ухабистая, и машина еле-еле ползет. Озеро открывается как-то сразу. Круглое. Сизое. Схваченное толстым льдом, оно глядится огромным зеркалом, которое утопили в белых сугробах.

Дорогу перегораживает шлагбаум, залепленный снегом. И Далматову приходится выбираться, чтобы открыть проезд. «База отдыха «Турист».

Покосившийся проволочный забор. И дома, утонувшие в сугробах по самые крыши. Старая мачта с древним громкоговорителем. Тишина.

И серой тушей выделяется огромное здание – базы.

– Нам, похоже, туда. – Саломея хлопает себя по бокам и прыгает, пытаясь согреться. Здесь, за городом, мороз особенно ощутим.

– Ждем.

– Чего? – Она не хочет ждать, она хочет, чтобы все наконец закончилось. И Далматов разделяет ее желание, только еще рано.

– Кого… нам ведь нужен свидетель. А вдруг заблудится…

Ждать пришлось долго. И Саломея спряталась в машине, дверцу оставила открытой, все одно салон моментально вымерз. И телефонный звонок Далматов услышал.

– Да… да, конечно, мы едем… – Саломея говорила, глядя на мертвое строение базы. – Но вы же видите, что на улице творится… может, перенесем… нет? Уезжаете? Вы не говорили… надолго? Конечно-конечно… нет, скоро уже будем… тут за городом – настоящее безумие… а где вас там искать? Вы уж извините… кто мог знать…

– Тот, кто читал прогноз погоды, – проворчал Далматов, кляня тот миг, когда вздумалось ему влезть в эту историю. Он похлопал по груди, проверяя, на месте ли медальон. – Волнуются?

– Да. – Саломея убрала трубку в карман. – Илья… я вот тоже несколько нервничаю. Ты уверен, что она приедет?

Далматов ни в чем уверен не был.

Но она приехала.

Крохотная дамская машинка темно-вишневого цвета, именно то, что подходит для лесных прогулок. Полыхнули фары и погасли, а машинка осталась у шлагбаума.

– Видишь? – Далматов отправился встречать гостью, которая сама выбралась. – Рад видеть вас.

– Не могу ответить тем же. – Дама куталась в меха. – Надеюсь, это была не шутка…

– Какие шутки? Все более чем серьезно… вы ведь хотите понять, как убили вашего сына? Тогда держите… – Он протянул черный прямоугольник планшета. – Радиус действия метров триста обещали… правда, при нынешней погоде лучше подойти поближе. Запись будет вестись автоматически.

Надежда ничего не стала спрашивать, а Саломее подумалось, что она, похоже, и вправду с ума сошла, если до сих пор не передумала.

Ночь святого Варфоломея закончилась огненным рассветом, охватившим Париж, и тихой ненавистью, которой проникся Генрих к Екатерине и к дочери ее. Ненавидеть Маргариту было куда проще, она, все еще наивная, была безопасна.

И искренне пыталась угодить супругу.

– Матушка больше не гневается на вас, – сказала она спустя несколько дней и одарила Генриха улыбкой. – Она счастлива обрести еще одного сына…

Сама Екатерина внушала Генриху страх. Он помнил ее, грузную неопрятную женщину, которая следила за его воспитанием столь пристально, что воспитывали его едва ли не усердней, нежели отпрысков Екатерины.

Ныне она изменилась мало, будто годы и вовсе не коснулись, разве что посеребрили волосы и добавили веса. Екатерина по-прежнему была хозяйкой в Лувре, что бы там ни полагал наивный король, более занятый охотой и иными увеселениями.

Екатерина ему не мешала.

Она ловко управляла своими детьми и теперь дотянулась до Генриха.

А он, тогда, глянув в снулые глаза ее, испытал воистину животный ужас, который напрочь лишил воли. В голове осталась одна мысль: он не готов умереть.

Не сейчас.

– Зато ваша матушка крайне недовольна вами.

Екатерины боялась и собственная дочь ее. Генрих понял это не сразу, а поняв, обрадовался, потому что теперь был не одинок в этом страхе, ко всему получил оружие, способное уязвить беспутную женщину, навязанную ему в жены.

Она была такой…

Неправильной.

Наивной.

И радостной, хотя, видит Бог, не имелось у Генриха ни единого повода для радости. Он, король Наваррский, надежда и опора всех протестантов Франции, вынужден был отречься от собственной веры. И это отречение ему припомнят не единожды… ко всему он так и не обрел вожделенной свободы.

Кто он ныне?

Названный сын Екатерины Медичи, хитрой итальянки, которая притворяется доброй? Генрих знает, что ее доброта – тот же змеиный яд. А на деле он – пленник.

Венценосная добыча в кривоватых ее пальчиках.

И ей доставляет несказанное удовольствие эту добычу терзать, не пальчиками, а беседами, в которых Екатерина стала вдруг испытывать огромную нужду. Она полюбила совместные вечерние трапезы, во время которых Генрих чувствовал себя главным блюдом, и прогулки… и стражу, маячившую за спиной Генриха, ласково называла охраной.

В городе все еще неспокойно.

И Екатерина опасается за жизнь дорогого зятя, она ведь не хочет, чтобы с ним случилось несчастье, как не желают того король и оба герцога…

Те Генриха ненавидели. Он не заблуждался в том, не принимал за правду ни слова их, ни улыбки, ни братские объятья.

В отличие от Маргариты.

Неужели она, при всем ее образовании, о котором ему твердили, настолько глупа?

Или просто не желает мириться с действительностью?

Щебечет птичкой… вьется… следит за каждым шагом его, чтобы донести матушке… и стоит Генриху совершить хоть малейшую ошибку… он не заблуждался.

Тень неповиновения, и он погибнет.

Пусть не от клинка католика, но от яда из тех, что поставляет Екатерине ее верный Козимо… или от несчастного случая, у Карла найдется изрядно людей, которые оный случай устроят с превеликой охотой… нет, Генрих истово жаждал выбраться из клетки Лувра, однако при том не позволял усомниться в собственной преданности.

И единственное, что ему оставалось, дабы не сойти с ума, эта нелепая женщина.

– Вы вновь позволили себе быть неосмотрительной. – Он выговаривал ей, пусть и был безразличен ко всем слухам, ко всем ее любовникам, которых будто было столько, что при дворе создали целый орден. Но ему нравилось смотреть, как гаснет беззаботная ее улыбка, а совершенные черты лица уродуются морщинами. – Вы понимаете, что ваше поведение бросает тень не только на меня, вашего супруга…

…сам он не отказывал себе в удовольствиях, которые французский двор поставлял щедро, полагая то единственно возможной компенсацией за все причиненные неудобства.

– …но и на вашего венценосного брата. Ваша матушка вне себя от горя…

…горевать Екатерина вряд ли была способна, но само ее имя ввергало Маргариту в трепет, что доставляло Генриху несказанное удовольствие.

– Я был бы вам весьма благодарен, мадам, – он старался держаться с ней безукоризненно вежливо, – если бы вы несколько уменьшили количество ваших любовников… скажем, до двоих… или до троих, если вам совсем уж неймется. Право слово, никогда прежде не встречал я женщины более… ненасытной.

Маргарита могла бы ответить, что любовниц у него никак не меньше полудюжины и что слухи о его собственных похождениях ходят и вовсе удивительные, но промолчала.

Она уже успела сполна осознать, что нелепый сей брак был ошибкой. Правда, матушка с тем навряд ли согласится. Она, любезно именуя Маргариту королевой, забывает добавить, что корона ее – призрачна… супруг, к сожалению, реален.

Он дважды или трижды соизволил явиться в опочивальню Маргариты, дабы исполнить свой долг, однако та брезгливость, едва ли не ненависть, которую он испытывал, была обоюдной. И сами прикосновения его вызывали у Маргариты приступы дурноты. После его визитов она ощущала себя нечистой. Она понадеялась было, что визиты эти принесут должные плоды, однако вскоре вынуждена была с разочарованием осознать, что желанная беременность, а с нею и освобождение не наступили.

Пожалуй, она бы сумела примириться и с нежеланным браком, и с нежеланным мужем, будь он хоть немного добрей. Но его насмешки, явные и скрытые, причиняли ей боль.

А она никогда не умела управляться с болью.

Ей важно было чувствовать себя любимой… и если не Генрихом, то хоть кем-нибудь.

Бонифас де Ла Моль был не кем-нибудь.

Он появился при дворе с молчаливого согласия Екатерины, вновь вынужденной искать компромисс. Ночь святого Варфоломея не избавила ее от протестантов, как Екатерина втайне на то надеялась, но напротив, вызвала воистину небывалый подъем веры.

И ярости.

Впрочем, о вере Маргарита не думала вовсе. Она влюбилась.

Вновь.

И все же будто в первый раз.

Любовь эта удивительным образом очистила смятенную душу, принесла в нее странное успокоение, умиротворение даже. Словно и не стало на свете ни братьев с их насмешками и ревностью, ни Генриха, привыкшего вымещать на Маргарите собственные обиды, ни матушки, которая, уверившись в собственной незыблемой власти, разом позабыла о существовании дочери.

Пускай.

Ей тоже в кои-то веки не стало дела до них, погрязших в суете придворной жизни, в собственных интригах, которые теперь представлялись Маргарите занятием донельзя глупым.

Чего ради они воюют?

За Господа?

Так разве ему, Всемогущему, есть дело до языка, на котором славят имя Его?

Дело не в вере, дело в политике. И Ла Моль играет в нее. Эдуард встречается с ним тайно, а Карл – явно благоволит, вновь завел речи о единстве нации… ложь, кругом одна ложь… сам же пытался убить и не единожды.

Неудачно.

К счастью, неудачно… в тот последний раз у него едва не получилось, но Бонифас слишком хорошо владел шпагой. Троих заколол, а сам Карл вынужден был спасаться бегством. То-то было бы забавно, ежели бы сам король погиб столь бездарно… почему-то эта возможная смерть не вызывала у Маргариты эмоций иных, кроме легкого сожаления.

Король не погиб.

Он умирал, но слишком медленно, к великому огорчению Эдуарда, которому не терпелось самому примерить корону. Он вдруг вспомнил, что не намного моложе брата, зато куда успешней… и армия к нему благоволит, и нашептывает, что если вдруг случится Карлу почить с миром, то с готовностью восславит нового короля… и он, верно, желая досадить старшему брату, до которого не могли не дойти слухи, склонял свой слух к гугенотам…

Он почти готов был отступиться от собственной веры, к величайшему негодованию короля Наваррского, который чувствовал, как призрак власти ускользает из рук его. Он, теперь католик, не мог возглавить мятежников.

Слишком слаб.

Слишком глуп.

Слишком зависим от чужой милости…

Обо всем этом говорил Ла Моль с насмешкой, с презрением, которое Маргарита разделяла. В ней не было лишь ненависти, поскольку, несмотря ни на что, как могла она ненавидеть тех, с кем связана была узами крови.

– Ты не похожа на них. – С нею Ла Моль был почти откровенен.

Ее он почти любил, пожалуй, настолько, насколько вообще способен был любить женщину. И Маргарита с благодарностью тянулась к теплу его души.

– Ты будто бы пришла из мира иного, лучшего, нежели наш… – Он целовал ее пальцы, и руки, и все ее тело, которое от прикосновений трепетало.

Вспыхивало.

Порой Маргарите начинало казаться, что она не выдержит силы его любви, сгорит, обратится в пепел…

– И рядом с тобой я сам становлюсь лучше… ты заставила мое сердце очнуться ото сна…

Ей хотелось рассказать о том, что и собственное сердце ожило, ведь Маргарита уж не чаяла, что найдется кто-то, кто сумеет затронуть его. Ей хотелось забыть обо всем, кроме их страсти, что расцветала день ото дня, и порой выплескивалась к зависти окружающих слишком уж явно.

Постылый муж злился.

И братья.

И конечно же, матушка… она вдруг вспомнила, что помимо сыновей, меж которыми того и гляди вспыхнет война за французскую корону, у нее имеется и дочь.

Призвав Маргариту к себе, Екатерина велела:

– Вы должны оставить этого недостойного человека. – Она не называла имени, полагая, что в том нет нужды. И Маргарита поняла.

– Нет, – ответила она матери, холодея от собственной смелости.

– Вы поступаете неразумно. – Матушка поджала пухлые свои губы. – Вы не думаете, что ваша связь…

– Позорит вас и моего супруга?

Екатерина кивнула.

– Оставьте, матушка… вы сами отказали мне в праве на счастье. Вы своей волей отдали меня мужчине… говорили о мире, о важности этого брака для всей Франции. И что взамен? День моей свадьбы останется в памяти, как день, когда Валуа нарушили свое слово, обратили оружие против своих же гостей… вам ли говорить о чести? О да, вы сохранили жизнь моему супругу, но в нем нет за то благодарности ни к вам, ни ко мне. Генрих меня презирает, а вы говорите, что я должна оставить единственного человека, которому действительно дорога?

Екатерина выслушала пылкую речь Маргариты – а ее бездумная дочь распалялась с каждым словом – безмолвно. И ответить не спешила, впрочем, как не спешила выплеснуть на ослушницу гнев. Екатерина взмахом руки указала на кресло и велела:

– Присядь.

Голос ее, скрипучий, лишенный всякой приятности, заставил Маргариту очнуться.

– Присядь, – повторила королева. – И подумай. Ты говоришь, что любишь его, и уверена, что он любит тебя?

Маргарита кивнула.

Любит.

Не может не любить. Он говорил и не только словами. Каждый его взгляд, каждое прикосновение – это ли не объяснение в любви? И он, глупый, пытался бороться со сжигавшим его чувством… он говорил о молитвах и постах, о бессонных ночах и видениях своих, которые он поначалу полагал посланными диаволом для сокрушения твердыни души его.

Она знает обо всем.

И ни о чем, кроме этой любви.

– Ты знаешь, зачем он здесь?

Маргарита неуверенно кивнула.

– Ради тебя? – Некрасивое лицо исказила гримаса. – Конечно, ради кого еще… ты до сих пор, бедная моя дочь, пребываешь в уверенности, что все в этом мире делается исключительно ради тебя. Спроси его.

– О чем?

– О том, что на самом деле нужно ему в Париже, спроси так, чтобы ответил правду, дорогая моя. А когда услышишь ее, подумай, кому ты сохранишь верность.

И матушка отвернулась, показывая, что беседа эта закончена.

Маргарита вышла из ее покоев на ослабевших ногах. Она твердила себе, что все сказанное матушкой сказано единственно для того, чтобы отвратить Маргариту от Бонифаса, что сие – лишь яд, которому нельзя поддаваться, но…

Теперь каждая встреча была отравлена им.

Сад.

Покои… собственные Маргариты и чьи-то еще… просто темная комнатушка, грязная до того, что после Маргарите приходится очищать платье и волосы от паутины… и снова сад… прогулка, почти чинная, рука об руку… взгляд его восхищенный.

И шепоток матери.

– Ради тебя? – Она смеется над наивностью Маргариты, над ее готовностью броситься в объятия к тому, кто поманит ее призраком любви.

И хотелось кричать. Заткнуть уши.

Отринуть все обязательства королевской крови…

– Что с тобой, любовь моя? – Перемена в ее настроении, которую Маргарита всячески пыталась скрыть, не осталась незамеченной.

– Ничего.

– Ложь. – Бонифас коснулся щеки. – Тебе не идет ложь. Она туманит твой лик.

Собственный его был ясен. И следовало ли из этого, что ей Бонифас не лгал?

Матушка ошиблась.

Могла же она, в конце-то концов, ошибиться?

– Ты печалишься о брате?

– Да. – Маргарита с радостью ухватилась за этот приличный предлог. Именно в этом беда. Она печалится о брате, о бедном Карле, который прежде, случалось, был добр к ней. Добрее прочих.

Он болен.

И пусть скрывают его болезнь, пусть твердят, что она – лишь легкая телесная слабость, вызванная чрезмерным пристрастиям короля к вину ли, к еде ли, но все уже знают правду.

Король умирает.

И тяготясь ожиданием его смерти, быть может, видя в том ожидании зловещую предрешенность, Карл покинул Лувр.

– Мне жаль. – Бонифас коснулся губами ее руки. – Но Господь будет милосерден к нему… и к нам…

Позже Маргарита гадала, что было бы, если бы он, осторожный Ла Моль, сумевший избежать многих ловушек Лувра, остановился бы на том высказывании, в котором не было измены. Но он, ослепленный любовью, доверяющий ей, верно, больше, чем кому бы то ни было, продолжил:

– Подумай сама, Маргарита, быть может, Господь тоже устал от войн? Король в величии своем не желает понимать, что многие малые люди мира сего обладают небывалым упорством, когда дело касается вопросов веры…

Цвели розы.

Благоухали.

И в томном аромате их Маргарите отчетливо чудился запах ладана.

– Быть может, другой король… более терпимый к чужой вере, принесет мир этой земле.

– Как ты можешь говорить…

– О терпимости? – печально усмехнулся Ла Моль. – Или о короле? Я предан католической истинной вере, но это не мешает мне понимать, что кровью и силой не добиться послушания. Чем сильней король будет ограничивать права гугенотов, тем большее возмущение он вызовет… их сотни и тысячи. Сотни тысяч. И многие города принадлежат им…

О том Маргарита знала, она слушала молча, не смея прервать пламенную речь любовника, который все больше распалялся. Верно, слишком давно носил он в себе недовольство.

– И король не должен был обращать одних своих подданных против других. И пусть Господь покарает меня за вольнодумство, но… лишь ему решать, как наказывать еретика. Их души, быть может, и сгорят в адском пламени, и будут мучиться вечность, до самого Судного дня, однако же не ты и не я будем виной тому…

В саду, в беседке, затянутой колючим покрывалом роз, было тихо, до того тихо, что Маргарита вдруг испугалась этой тишины.

И отстранилась, чего Ла Моль, увлеченный собственной речью, не заметил.

– Я не виню короля, он слишком слаб, чтобы противостоять твоей матушке… извини, моя дорогая Маргарита, если то, что я говорю, тебе неприятно слышать. Однако твоя мать – страшная женщина. Ей нужна власть, и только власть… она делает все, чтобы эту власть удержать. Она и ее советники, среди которых не найти ни одного человека честного, чистого душой, ослабляют Францию. Оглянись. Мы погрязли в войне с собою же, тогда как англичане, извечные враги наши, набирают силы. Испанцы подняли голову, глядят на наши границы, думая лишь о том, как бы подвинуть их… вокруг лишь враги, которые желают одного – разодрать нашу бедную страну на части, подобно тому, как стервятники раздирают падаль… но мы не падаль, нет…

Он вскочил и расхаживал, пребывая в величайшем возбуждении, не способный уже остановиться, пусть бы нынешние его речи были изменой.

– Если позволить ей и дальше… не остановить… не удержать… Франция исчезнет с лица земли, но на то не будет Божьей воли… только человеческая… а человеческой мы способны противостоять.

– О чем ты говоришь?!

– О том… – Ла Моль упал на колени перед Маргаритой, – о том, дорогая моя, что смерть короля – это не только печаль, в которую погрузятся верные его подданные, но и шанс! Подумай сама, разве не нужен этой стране новый король? Такой, который сумеет воспользоваться властью во благо всех своих подданных? Такой, который одинаково благоволит, что к истинным католикам, что к еретикам… и пусть сие отвратительно с точки зрения Святого престола, но куда как разумно для пользы государственной, а она – превыше всего…

– Ты говоришь о…

Эдуарде?

Эдуарда назвать терпимым Маргарита никак не могла. Он, уже нарекшийся Генрихом, принявший корону польскую, с нетерпением ожидал того часа, когда сумеет занять престол Франции, который полагал своим по праву.

И Маргарита с ужасом ожидала того дня, зная, что за прошедшие годы характер дорогого брата изменился к худшему. Он сделался еще более ревнив, нежели прежде, крайне подозрителен и себялюбив. Он окружил себя советниками, которые были не лучше тех, что помогали матушке в ее делах. И с высоты собственного положения взирал на Маргариту снисходительно.

И жадно.

Так и не забыл о тех запретных детских играх, что были вовсе не играми… так и не простил, что Маргарита бросила его, променяла на герцога Гиза… и сам приблизил его к себе, поговаривали, что сделал любовником, не из любви, исключительно мести ради, показывая, что эта ее игрушка ныне принадлежит ему. И став королем, он отберет прочие, все, какие есть…

– Эркюль, – произнес Ла Моль иное имя. – Он, быть может, не столь красив[6], но весьма разумен…

– Но он…

– Моложе брата? Увы, это беда, которую мы не способны исправить, но дорогая моя, подумай, чего стоит ждать нам от Эдуарда?

Маргарита вздохнула: об этом она думала и не единожды.

– И он слишком подвержен влиянию вашей матушки, а значит, власть опять же будет в ее руках…

– Но как вы…

Измена.

Государю. Королевству. Господу, который волей своей наделил Карла властью… и Маргарита сама становится изменницей, если слушает эти речи.

– Все просто. Я и… иные люди, которые не желают больше подчиняться ей, терпеть над собой ее руку, помогут герцогу бежать… и не только ему. Твой супруг, Маргарита, тоже получит свободу. Мы сумеем переправить их в безопасное место и уже там соберем верных нам дворян. Их будет множество. Ты не представляешь себе, сколько людей недовольны тем, что творится ныне во Франции. И королевский двор вынужден будет прислушаться.

Мятеж.

Он желает войны… неужели надеется, что Эдуард просто так уступит трон Франции? Удовлетворится польской короной, которая, как поговаривали, весьма ему неудобна… нет, он соберет своих людей. Их тоже немало, преданных и желающих получить за преданность свою награду.

Что будет?

Новая война.

Не католиков с гугенотами, от которой устали и те и другие и, утомившись лить кровь, желают мирного пути. Но война короля с королем…

Маргарита вздохнула, жалея, что не столь глупа, чтобы поверить, будто идея эта, отдать трон Эркюлю, действительно хороша. Ах, если бы могла она убедить Бонифаса… заставить отступиться…

Спасти…

– Король наградит нас. – Он держал ее за кончики пальцев, нежно и трепетно.

Целовал.

Гладил.

И Маргарите хотелось плакать от невозможности изменить что-либо.

– Король позаботится, чтобы ты получила свободу…

– Что?

– Я ведь все понимаю, сердце мое. Он не любит тебя, твой муж. А ты не любишь его… к счастью, не любишь, поскольку он не достоин твоей любви… но вы оба хотите получить свободу. Брак можно расторгнуть. Папа пойдет навстречу… а потом нам разрешат пожениться. Ты ведь станешь моей женой?

Он протянул ей сердце, золотое сердце на тоненькой цепочке. Сдавил, заставляя раскрыться. Медальон. Две створки. Два имени.

Маргарита и Бонифас.

Бонифас и Маргарита. Отражением друг друга, соединенные навек… и это символично.

– Ты ведь станешь моей женой? – повторил он вопрос и замолчал, ожидая ответа.

Слезы покатились из глаз Маргариты.

Королевы не плачут.

Королевы улыбаются всегда, даже когда стеклянное их сердце рассыпается на осколки. Когда осколки эти больно ранят, и сама она, следом за сердцем, распадается на части.

– Станешь?

– Конечно. – Королевы улыбаются, легко и беззаботно, что бы ни произошло.

Королевы…

Не имеют права быть счастливыми.

И Маргарита смахнула незримую слезинку. Ей хотелось, чтобы этот день, чудесный день, длился вечно, но разве подобные желания сбываются?

Она держала его за руку.

Слушала, но не слышала, пусть и говорил Бонифас уже не о короле и собственных замыслах… она просто наслаждалась каждым мгновением рядом, стараясь заглушить предательский шепот, что мгновений может быть куда больше… и не мгновений, а целая жизнь.

У них ведь может получиться.

Генрих сбежит. И братец не упустит шанса… он ведь умен, а еще благороден, сдержан… многие его поддержат. И тогда, быть может, войны не случится, а если случится, то будет она недолгой.

В конце концов, войны происходят постоянно.

Но если Эркюль станет королем… он не будет настаивать на этом нелепом браке… и Генрих будет счастлив избавиться от Маргариты не менее, нежели она от Генриха.

А потом… ее настоящая свадьба… скандальная, поскольку Ла Моль совсем не подходящая партия для принцессы крови, но все же куда как менее скандальная, чем первая… во всяком случае, на этой, еще не состоявшейся свадьбе, никто никого не станет убивать.

– Мы обвенчаемся с королевского благословения… – Он говорил и говорил, живописуя Маргарите ту особую счастливую жизнь, которая была ей недоступна. – Не плачь…

– Это от счастья.

Ложь, но сегодня Маргарите позволено лгать, и ему, и самой себе.

И золотое сердце в ее руке нагревается, того и гляди, раскалится докрасна, обожжет ее, клеймя клятвоотступницей, пусть Маргарита и не давала клятв. Она моргает, спеша прогнать слезы, которые все же катятся и катятся, будто она не королева, а самая обыкновенная женщина. Обыкновенным женщинам позволительно плакать из-за любви.

– Ты… ты не оставишь меня? – Она хватает его за руки и заглядывает в глаза жадно, закусывая губы, сдерживая иные слова…

Матушка знает обо всем.

Иначе не стала бы призывать Маргариту, предупреждать ее… ведь все было именно предупреждением… кому хранить верность?

Дорогой братец, уже почти надевший корону, не простит этого предательства, он будет рад малейшему предлогу, чтобы отправить Маргариту в монастырь.

А то и на Гревскую площадь, где казнят изменников.

– Никогда…

– И всегда будешь рядом?

К чему эти вопросы…

– Буду.

– Даже если я сделаю что-то ужасное…

– Ты не способна сделать ничего ужасного.

Он прижимает ее ладонь к груди, и Маргарита замирает, слушая, как быстро бьется в груди его сердце. И слова, опасные слова готовы сорваться с губ.

Предупреждение.

Бежать.

Из Лувра, из Парижа, из самой Франции… на край света и за край, и тогда, быть может, у него получится спастись. И мелькнула иная, тоже предательская мысль, что Маргарита может бежать с ним. Ей придется оставить королевский дворец, но разве так уж ей он нужен?

– Я… люблю тебя, – сказала Маргарита слова, которые не говорила ни одному из своих любовников. – Мне так жаль… мне так…

– Не жалей ни о чем…

Она покинула его на рассвете, а утром, едва приведя себя в вид подобающий, направилась к матери.

– Пообещайте, что сохраните ему жизнь. – Маргарита была бледна, но держалась прямо, чем немало порадовала Екатерину, которой представлялось, что в дочери ее нет и капли гордости. – Пообещайте, и я расскажу вам все…

Екатерина Медичи ответила:

– Обещаю, что его не станут обвинять в заговоре против короны…

В конце концов, при должном умении всегда найдется повод обвинить Ла Моля, который, признаться, весьма раздражал королеву-мать. И отнюдь не нелепая любовная связь была тому причиной, а вольность, с которой Ла Моль позволял себе держаться, почти вызывающая прямота его, презрение, пусть и тщательно скрываемое – он все же не был столь безумен, чтобы прямо презирать королеву, – но все ж ощутимое.

– Говори, – разрешила Екатерина, и Маргарита заговорила.

Она называла имена, те, которые слышала от Ла Моля, платя жизнями этих людей за собственное счастье. Впрочем, она не обманывалась в том, что отныне не будет счастлива.

Бонифас не простит.

Но хотя бы останется жив. А она, Маргарита, будет помнить о нем вечно… или столько, сколько продлится человеческий ее век. И быть может, после смерти, за пределом, где обретаются души раскаявшихся грешников, она сумеет встретить его и объяснить…

– Иди, – дозволила матушка. – И будь у себя. Я рада, Маргарита, что ты приняла верное решение. И твой брат будет тобой доволен.

Его довольство стоило немногого, но Маргарита предала не ради него, но…

Она оставалась у себя весь день, и следующий, и день спустя. Она, позабыв обо всех удовольствиях, которым прежде предавалась самозабвенно, заглушая пустоту собственной жизни, теперь молилась во спасение души, собственной ли, запятнанной грехом предательства, пусть и совершенного во имя преданности, чужой ли…

И лишь неделю спустя Маргарита узнала, что и его арестовали.

Сердце оборвалось.

И остыло, то, другое, золотое, которое она носила, согревая теплом собственного тела. И это сердце было единственным, что давало ей силы жить дальше.

Она спрятала его под одеждой, не без оснований опасаясь, что ее лишат и этой малой радости, найдя тому некую, несомненно, важную причину. И сейчас, коснувшись металла, который был удивительно холоден, Маргарита вздохнула: стоило ли верить слову матушки? Сколько раз случалось ей лгать…

Но, быть может, произошла ошибка?

Или же матушка решила преподать Ла Молю урок?

А после король указом своим, волей, помилует его? Сошлет, но помилует… Маргарита почти поверила в это, однако она не могла и дальше жить в неведении, а потому сделала единственное, что было в ее силах: нанесла матушке новый визит. Екатерина приняла дочь без особой охоты, поскольку не была расположена ни к беседе, ни к упрекам, которые, как ей представлялось, последуют всенепременно.

Но Маргарита приветствовала матушку поклоном.

Лицо ее было бледно, однако, сколь Екатерина ни вглядывалась в него, не сумела различить следов слез.

– Дозволено ли мне будет, матушка, напомнить вам о том обещании, которое вы мне дали? – спросила она тоном холодным, какового никогда прежде себе не позволяла. – Не вы ли говорили мне, что сохраните Ла Молю жизнь, а ныне я, к превеликому своему огорчению, узнала, что был он задержан и осужден…

Маргарита замолчала.

Она сумела и выстоять, и выдержать холодный изучающий взгляд женщины, ее матери, хотя и была ей чужда настолько, насколько один человек может быть чужд другому. И жабьи губы скривились, а на полном лице Екатерины появилась гримаса презрения.

– Как ты можешь обвинять меня в том, что я нарушила клятву? – Голос ее был скрипуч, неприятен. – Я обещала тебе, что любовника твоего не обвинят в заговоре… и я сдержала слово.

– Тогда в чем его обвиняют?

– В желании причинить вред королю. – Екатерина поднялась, что требовало от нее немалых сил. – Он, испытывая ненависть к своему королю и сюзерену, а тако же будучи человеком, не чуждым искусства искусств[7], совершил то, что противно самой сути человеческой. Он отступился от веры. И у проклятого Козимо приобрел восковую фигуру короля, над которой читал заклятия, тыкал в нее раскаленными иглами, держал над пламенем свечи, отчего твой дорогой брат испытывал невообразимые мучения…

– Неправда!

Маргарита побледнела.

Он не мог… ее Бонифас не мог!

Все ложь… матушка просто отыскала способ нарушить собственное слово, не нарушая его… простила заговор, но не это…

– Суд признал его виновным.

– А он…

– Упрямо отрицает очевидное. – Матушка покачала головой, будто сожалея о такой неуступчивости.

– Я… я хочу увидеть его.

Зачем?

Маргарита не знала, как не знала, сумеет ли она заглянуть в глаза человека, которого отчаянно желала спасти, а вместо того погубила… и что он скажет ей?

Проклянет?

Маргарита сама проклинала себя… а он… он был печален.

И усмехнулся:

– Ты пришла.

– Пришла.

Надобно упасть на колени, пусть и грязна камера, в которой он ждал смертного своего часа. Матушка позаботится, чтобы ожидание это не продлилось долго. Надобно молить о прощении… а Маргарита только и могла, что стоять, смотреть… не способна была лишь насмотреться.

– Тебя обманули, бедная моя королева… – Он заговорил первым, и голос, хриплый, надсаженный, казался чужим. – Что они пообещали?

– Помиловать тебя.

– Помиловать… – Он покачал головой, укоризненно, будто удивляясь тому, что Маргарита и вправду поверила.

Она сама себе казалась глупой… ведь поверила же, как есть, поверила.

– Ты меня ненавидишь?

Ей почему-то безумно важно было услышать ответ на этот вопрос. И она шагнула ближе, взяла его за руки, поразившись тому, что руки эти, некогда сильные, ныне были вялы, холодны.

Изранены.

Матушка сказала, что Ла Моль признался во всем, но Маргарита видела, как получили это признание.

– Разве я могу ненавидеть тебя?

Его глаза остались прежними.

И лицо не тронули. А одежда скрывала раны на теле…

– Я отдал тебе свое сердце. – Он коснулся губами ее пальцев. – И я не попрошу его вернуть… ты ошиблась, моя королева… все ошибаются. И в том, что случилось, есть моя вина. Я слишком поспешил… мне следовало молчать, пока все не сложится так, как…

Он целовал ее руки.

А Маргарита плакала, уже открыто, не способная справиться с горем. Он же, единственный мужчина, который любил ее, шептал:

– Не приходи… я не хочу, чтобы ты видела это… чтобы мучилась… забудь все, что видела здесь… помни… помни о том вечере… обо всех наших вечерах, только не приходи…

Разве позволили бы ей?

Она желала остаться у себя, сказалась больной, но матушка в болезнь не поверила. Пожалуй, даже если бы Маргарита была на смертном одре, она нашла бы способ заставить ее встать.

– Ваше поведение истолкуют превратно, – сказала она своим неприятным голосом, сам звук которого заставлял Маргариту вздрагивать. – Что скажут? Что ты скорбишь о своем любовнике…

– И это правда.

– Он изменник. Он желал смерти королю. И понесет за то наказание…

– Вы просто его ненавидите, матушка…

И Екатерина ничего не ответила. Ненависть? Нет, чересчур уж сильное чувство для того, кто заслужил лишь презрение самонадеянностью своей, а то и откровенной глупостью.

– Одевайся, – приказала она дочери. – Нас ждут…

На Гревской площади было людно. Весь Париж, казалось, собрался для того, чтобы узреть казнь. И глядя на толпу, в которой было все – скрытый гнев, презрение, возмущение, ожидание жадное, – кроме сочувствия, Маргарита чувствовала себя чужой.

Людям.

Месту.

Она коснулась золотого сердца, скрытого под тканью, и прикосновение это наделило ее силами.

Сидеть прямо.

Улыбаться.

И пусть непролитые слезы застилают глаза, пусть хочется кричать во весь голос, она сумеет найти в себе силы… сумела… Маргарита почти и не помнила казнь.

Крики вот.

И матушкин свистящий шепот. Дурноту, что накатила вдруг… страх, что все увидят ее слабость… и отчаянное желание вырваться из золотой клетки Лувра.

Вернувшись во дворец, Маргарита без сил рухнула на постель. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, целую вечность. Во всяком случае, ей показалось, что минула вечность, на деле же – всего несколько часов.

Решение пришло само собой.

И вернуло способность дышать. Думать.

Она должна вернуться. И забрать его сердце. Она обязана сохранить его, ведь Бонифас сам сказал, что сердце его принадлежит Маргарите. Она…

Маргарита сумела выбраться из Лувра, и стражу подкупить… ей принесли не только сердце, но и голову.

Она вглядывалась в посеревшее лицо, черты которого исказила, изуродовала смерть. Гладила ставшие липкими волосы, шептала, что вовсе не желала никому зла, что не имела права поступить иначе, она предана своему королю…

Брату…

Она целовала мертвые губы, мечтая, чтобы, как в сказке, Ла Моль ожил, ведь слезы истинной любви способны сотворить чудо.

Только в сказке.

В жизни от головы исходил дурной запах, и не было в ней ни капли жизни, однако Маргарита не могла и помыслить о том, чтобы расстаться с нею. И придворный алхимик, каковому случалось выслушивать весьма странные просьбы, почти не удивился. Он выслушал королеву, на бледном лице которой застыла маска отрешенности, и поклонился:

– Я все сделаю в лучшем виде, ваше величество.

После его ухода Маргарита подошла к окну. В мутном запотевшем стекле отражалась она, бледная тень самой себя.

– Все должно было быть иначе, – сказала Маргарита, коснувшись волос, в которых ей виделись нити первой седины. – Все должно было быть иначе…

Она все-таки уснула, забылась тревожным сном, происходившим от вина и зелья, которое дал ей тот же алхимик. Во сне Маргарита видела иную жизнь.

И свадьбу свою.

И Генриха, который взирал на супругу не снисходительно, с пренебрежением, а с любовью. И она отвечала на эту любовь. Они ступали вдвоем, рука об руку, глядя друг на друга, и тенью следовал по пятам ее Бонифас, которому в этой жизни суждена была иная судьба.

Иная любовь.

И золотое сердце он поднес бы другой женщине, но Маргарита не испытывала бы к ней ревности, напротив, сумела бы радоваться… все бы радовались…

– Все должно было быть иначе, – повторила Маргарита позже, когда алхимик – она жадно вглядывалась в темное его лицо, скрытое под капюшоном, гадая, столь ли оно уродливо, как о том говорят – принес ей шелковый короб.

– Все так, ваше величество, как тому суждено было стать, – отвечал он хриплым голосом. – И никак иначе. На все воля Господа.

Неужели?

И значит, Господь пожелал, чтобы Маргарита была несчастна? Чтобы умер Бонифас, который верил столь истово, столь яро, как никто иной? Чтобы состоялась кровавая жатва в ночь святого Варфоломея?

Войны, болезни, смерть?

– Какой в этом смысл? – Маргарита приняла короб, от которого теперь исходил терпкий запах трав и зелий.

– Только Ему то ведомо, – ответил алхимик с низким поклоном. – Но поверьте, что ни одному человеку не в силах преодолеть судьбу, каковая ему предначертана…

Знать бы еще эту судьбу.

Маргарита после ухода странного этого человека, чьи слова против воли уязвили ее в самое сердце, долго сидела, думая над тем, какова же ее собственная судьба?

Кем ей суждено было быть?

Принцессой крови? Послушной фигурой в руках матушки и брата? Лишенной воли и права голоса, способной лишь примерять платья да устраивать балы? Тратить время свое на пустые увеселения, ими пытаясь заглушить сердечную пустоту?

Королевой Наварры?

Жанна посмеялась бы над нею… Жанна уважала матушку Маргариты, но саму ее полагала пустой и безвольной, впрочем, как и собственного сына. Неужели права была в том?

Немыслимо было соглашаться, а не согласиться – невозможно.

И Маргарита металась по своим покоям, заламывая руки, кусая пальцы до крови, выглядя, верно, совсем уж безумной, но в кои-то веки ей было безразлично и то, как она выглядит, и то, что скажут о ней… она пыталась понять, кем же является.

Какую судьбу уготовил ей Господь?

Ведь он, сколь ни взывай, какие молитвы ни возноси к Небесному престолу, останется нем…

– Маргарита, – матушка, которой, верно, донесли, соизволила явиться сама, – вы ведете себя недопустимо.

Грузная, грязная женщина, не телом, хотя и о телесной чистоте она не давала себе труда заботиться, но душой. Теперь Маргарита видела эту самую душу, порченую, истлевшую, похожую на грязный лоскут.

– Неужели, матушка? Скажите, вас и вправду заботит лишь то, как я себя веду?

Ей отчаянно хотелось вцепиться в круглое это лицо, в глаза, что смотрели недоуменно, с раздражением, ведь капризами своими Маргарита отвлекала ее от куда более важных дел.

– А то, что я чувствую? Впрочем, что это я?

– Прекрати! – Екатерина ударила дочь, но та не разразилась слезами, напротив, рассмеялась, будто ничего иного и не ожидала.

– Ах, матушка, вы и вправду полагаете, что мне от этого больно? Или вы… я была столь наивна, полагая, что вы и вправду заботитесь о нас… любите… хоть сколько-нибудь любите… а еще, что вы не станете лгать мне… что можно верить вам…

– Когда я тебе лгала?

– Словами? О да, вы прекрасно умеете играть словами, не говоря ни слова лжи, но меж тем обманывая самой сутью. – Маргарита трогала пылающую щеку, и этот след прикосновения материнской руки придавал ей силы. – Вы жадны до власти… вы думаете, что сумеете удержать ее… не сумеете… вскоре вы поймете, до чего ошибались, но не сможете ничего сделать…

– Ты не в себе.

– Не в себе, – охотно согласилась Маргарита. – Благодаря вам… знаете, я, верно, и вправду должна бы испытывать благодарность, ведь, ежели бы не ваши старания, я осталась бы той наивной девочкой, которая верит каждому слову… но теперь все иначе.

– Ошибаешься. – Екатерине было неприятно видеть дочь такой, полубезумной, но вместе с тем – пугающе собранной. И в черных ее глазах виделись отсветы пламени…

На отца похожа.

Тоже упрямым был… впрочем, Екатерина полагала, что надолго гнева Маргарите не хватит. Она ярко горит, но и быстро погаснет. Нет в ней ни хитрости, ни способности подолгу лелеять месть… найдет новую игрушку, благо двор богат на красавцев, готовых кинуть к ногам королевы драгоценности и уверения в вечной своей любви… забудется.

Забудет.

Екатерина Медичи при всей прозорливости своей, которая помогала удерживать власть на протяжении многих лет, ошиблась.

Открыли дверь сразу.

И Саломея почти не удивилась, увидев сестру. Впрочем, как и пистолет в руках сестры.

– Даже так? – Странно, но она не испугалась совершенно, наверное, все же до последнего не способна была поверить, что Варвара выстрелит.

– Извини. – Та выглядела смущенной. – Но вы нам выбора не оставили. Слишком… любопытные.

– Мне казалось, что это вы нам не оставили выбора, – в тон ответила Саломея, – слишком… настойчивые. Вот зачем ты ко мне полезла? Или к Далматову? Неужели мало было других?

– Не мало. – Далматов отодвинул ее в сторону. – Скорее недостаточно. Верно, девушки?

– Руки, – велела Варвара.

И Саломея протянула. На запястьях защелкнулись стальные браслеты, не туго, но и так, что рука не выскользнет.

– Илюша, и тебя прошу… ты же не откажешь даме? Кстати, все твое упрямство…

Далматов молча позволил застегнуть браслеты.

– Женился бы на мне…

– Извини, но ты меня не вдохновляешь. – Он оскалился.

– Дурак, – обиделась Варвара.

– Я, может, и дурак, но и ты не особо умна, если думаешь, что твоя подружка после всего тебя в живых оставит.

– Не слушай его…

Голос изменившийся, мягкий, с легкой укоризной, мол, как могла Далматову в голову прийти мысль столь отвратительная: Варвару не тронут.

– А вы проходите… извините за прием. – Лыжный костюм сидел на Настасье идеально, подчеркивая достоинства ее фигуры. – Но вы действительно не оставили нам выбора. Давай в спортзал…

Старая база, но наверняка еще живая. И летом сюда съезжаются туристы из тех, кто желает отдохнуть на природе, чтобы недорого и активно.

В спортзале пахнет застоялой водой и тленом.

Синий пол с полустертой разметкой. Пара баскетбольных колец на щитах. Маты громоздятся в углу. Длинные лавки. Лыжи, из тех, дешевых, которые с трудом выдерживают и один сезон. Лыжи похожи на кости чудовищного зверя, длинные, тонкие, ободранные.

– Садитесь, – любезно предложила Настасья, ткнув пистолетом в сторону матов. – Поговорим, раз уж вам того хочется.

– Надо же, какое понимание! – Далматов восхитился почти искренне. – А я уж начал беспокоиться, что просто в расход пустите…

– Пустим. Не сейчас.

– Выговориться охота.

– Узнать, куда ты ее игрушку дел. – Она качнула пистолетом в сторону Варвары, которая держалась с видом на редкость независимым, будто и не касалось ее вовсе все то, что происходило и вот-вот произойдет.

– Сломал. – Далматов покаянно опустил голову. – Знаете, с детства у меня эта беда. Чуть что в руки попадет, как раз и ломается…

– Лжешь.

Шаг вперед. И она рядом, смотрит глаза в глаза, и собственные ее – совершенно безумны. И от взгляда бы отвернуться, но тогда разорвется невидимая связь. Эта связь, быть может, существует исключительно в воображении Саломеи, и она вряд ли помешает убить, но…

– Повторяю вопрос. – Настасья толкнула Саломею и велела: – Сядь, говорю. Не вынуждай меня выстрелить раньше времени.

Маты были мокрыми.

Грязными.

И вонь источали непередаваемую.

– Да я серьезно…

Пощечина. Резкая. Хлесткая. И голова Далматова запрокидывается. Он выглядит почти жалко с лопнувшей губой, с красной щекой, с которой не скоро сойдет след ладони.

– С меня станется зубы выбить, – говорит Настасья.

А ей ведь в удовольствие.

И повод нужен.

– Видишь ли, деточка… – Далматов не выглядит огорченным, но на маты садится, рядом, подпирая Саломею плечом, точно пытаясь сказать, что все-то у него под контролем.

Лжец.

И кровь бы вытереть, но нельзя.

Не время.

– …Твоя игрушка оказалась с секретом. Сам паучок – безделица, поздняя работа. Полагаю, медальон желали спрятать, уж не знаю, за какой надобностью еще было так его уродовать. И гравировку стерли…

– Где он? – удивленной Настасья не выглядела.

Знала?

Вполне вероятно. И тогда… тогда, получается, что игрушка эта изначально принадлежала не ей.

– Здесь. – Далматов поднял скованные руки, коснулся груди. – С собой взял. Решил, авось пригодится.

– Пригодится, – кивнула Настасья. – Зачем вы полезли в это дело?

– Мы? – Далматов удивился. – Деточка, это вы полезли к нам. Варенька вот пожелала познакомиться с моей невестой. А меня, знаешь ли, весьма и весьма нервируют внезапные приступы родственной любви. И потом это ее навязчивое стремление забраться ко мне в постель. Я, конечно, нечеловечески притягателен, но…

– Он меня достал! – Варвара вскинула подбородок. – Я его ненавижу!

– Ложь, – ответил Далматов. – Не умеешь ты ненавидеть. Как и любить, разве что себя… и вообще ты, деточка моя, пустышка, которую используют. А использовав, вышвырнут.

– Заткнись. – Короткий пинок пришелся по ноге, и Далматов поморщился, заметив:

– Нехорошо пинаться… ты нам разговор обещала. Вот давай и поговорим. Вы же не спешите, верно?

– А если…

– Они не спешат. – Саломея точно знала, что на этой базе и Варвара, и Настасья останутся до утра.

Так надо.

Части плана, который обеспечит алиби. И ожидание им непривычно, злит обеих, только Варвара еще и боится, потому что ей не приходилось убивать.

– Не спешите, – подхватил Далматов. – Просто чудесно, нет? Нет… итак, с чего начнем? Жили-были две девочки… один дом, один двор. Они не могли не познакомиться, пусть и разделяли их несколько лет. Конечно, в детстве несколько лет – это много, но у девочек был замечательный объединяющий фактор… общая проблема. Общие проблемы, рыжая, чтоб ты знала, обладают удивительным свойством сближать людей.

Настасья отступила на шаг.

– Знаешь, если я вдруг выстрелю, то никто не услышит.

– Возможно. – Далматова угроза нисколько не испугала. – Но с другой стороны, вам придется возиться с трупом, а это грязно и неприятно… и вообще, наследите больше, чем надо. Твой отец расстроится… ты же не хочешь расстраивать отца, Настасья?

Глаз Настасьи дернулся.

– Видишь ли, вот он, объединяющий фактор. У Вареньки папочка – фанатик, а у Настеньки – обыкновенный садист. И если Варенькина мать терпела папашу, потому что очень любила Вареньку, то Настасьина просто боялась уйти. А может, у нее не было сил?

– Что ты об этом знаешь?!

– Больше, чем ты думаешь.

Главное, чтобы не выстрелила… не промахнется. Со столь близкого расстояния – не промахнется.

– Садисты бывают разными. Не обязательно избивать человека, чтобы сломать его… начинают с малого. С упреков. С замечаний, которые вроде как призваны помочь исправить недостатки, но постепенно становятся все более едкими, болезненными. И жертва преисполняется уверенности, что она сама – ничтожество. Не способна ни на что… и тогда ее можно ударить. Избить. Искалечить. И убедить, что она сама во всем виновата… так было?

– Он довел маму.

– Довел. И мама твоя покончила с жизнью. Сколько тебе было? Двенадцать.

Настасья побелела. И губы кусает.

Злится?

Да, Саломея ощущает ее злость, которая нарастает. Не Далматов истинная причина ее, но он – подходящая мишень, здесь и сейчас.

– Почти самостоятельная… ей казалось, она избавляет тебя от никчемной матери, а на деле ты осталась наедине с отцом. Он же, потеряв свою жертву, расстроился. Садист никогда не остановится сам, верно? Он переключился на тебя.

– Замолчи! – Варвара подскочила и попыталась пнуть, но Далматов ноги убрал.

– Тише, девочки… вы ведь тогда сдружились, да? И полагаю, Варенькина матушка помогала обеим… жалостливая женщина…

– Я пыталась… пыталась… – Настасья отвернулась, вот только пистолет не убрала, и кажется, рука ее не дрогнет, если Настасья решит выстрелить. – Пыталась рассказать всем, какой он… в школе… и психологу… меня отправили к психологу, решили, что на меня мамина смерть так повлияла. Я им говорила о том, что он… он меня бьет… и трогает… и… говорит, будто бы любит… а меня не слушали. Когда же психолог решил проверить, обратился к папочке на работу…

– Там ему велели не совать нос не в свое дело. А ты оказалась в клинике.

– Отец засунул. Сказал, если еще раз рот открою, то сдаст в психушку насовсем… там было плохо. Хуже, чем дома…

Ее было жаль.

Пожалуй.

Но жалость – это слишком мало, чтобы забыть о тех, кого она убила. И Настасья, повернувшись к Саломее, точно услышав эту ее мысль, произнесла:

– Они заслуживали смерти.

– Не спешите, – попросил Далматов. – Мы по порядку. Ты вышла из клиники более… умной. Я знаю, что подобные места заставляют повзрослеть и пересмотреть стратегию поведения. Ты научилась уживаться с ним. Более того, ты научилась использовать против него его же слабости… манипулировать… добиваться своего. Уже не ты зависела от отца, но он желал твоей благосклонности. Ты оказалась умнее его. Хитрей. Сильней душевно. И это бы меня порадовало, вот только… не слышала, что сожрав дракона, сам драконом становишься?

– Я никого бы не тронула, если бы…

– Замечательное «если бы». Знаешь, сколько раз приходилось такое слышать… если бы то, если бы это… реальность не знает сослагательного наклонения.

– Поучи нас, – фыркнула Варвара и обняла подругу. На Саломею она старалась не смотреть.

– Да поздно уже. – Далматов отстранился, почти лег на грязные маты. – Итак, вы сдружились, но держали дружбу в тайне. Сначала, полагаю, из опасения, что папочки не одобрят. Настасья не ходила в церковь, да и мать ее совершила грех самоубийства. А с другой стороны, для самой Настасьи друзья были непозволительной роскошью. И вы так привыкли прятаться, что даже когда нужда в том отпала, молчали… но дружба от этого не исчезла. Напротив, год от года она становилась лишь прочней. Вы были связаны друг с другом куда крепче, чем иные кровные родственницы.

И Варвара, отведя взгляд, пробормотала:

– Мне жаль… я и вправду хотела просто познакомиться.

– А заодно узнать, настолько ли Саломея богата, как о том говорила матушка. Деньги вам нужны были постоянно. Только до знакомства с тобой, рыжая, они обобрали троих… кто был зачинщиком?

Молчание.

И нелепо это. Убивать ради денег… или Саломея чего-то не до конца понимает?

– Началось все, полагаю, с несостоявшегося брака Настасьи…

– Я его любила.

– Верю. – Далматов поерзал, пытаясь устроиться на матах поудобней. – И действительно, рассчитывала выйти замуж, нарожать детишек, посадить яблоневый сад и жить долго и счастливо… что случилось?

Снова закушенная губа.

И Варвара гладит подругу по плечам, успокаивая.

– Она не понравилась его матушке, да?

– Да! – выкрикнула Варвара, и голос ее породил эхо. – Она так любила Андрея, а он… он ее предал! Она уже платье выбрала… и в загс заявление отнесли… а после того ужина с его матушкой он позвонил и сказал, что свадьбы не будет! Мама, мол, просит подождать немного…

– А вы ждать не захотели. – Саломея смотрит не в глаза, она помнит, что смотреть в глаза хищникам опасно.

– Мы ждали! – вновь ответила Варвара. – И я тоже платье сшила. Розовое… я мечтала, что буду подружкой невесты… а он…

– Дайте угадаю. Он пошел на попятную?

– Матушка ему говорила, что Настя – не пара… что у нее гены плохие. Мать-самоубийца… и что у нее нет ничего, ей только деньги Андреевы нужны… а она забеременела… обрадовалась так… думала, что он тоже обрадуется…

– Варя…

– Нет, Настя! Я хочу сказать, как оно было!

– Он не обрадовался, – произнес Далматов с насмешкой. – Предложил аборт? И вы согласились?

– Нет. – Настасья произнесла это слово медленно, с расстановкой. – На такое я бы в жизни не согласилась… я уже поняла, что он на мне не собирался жениться… пускай… я бы сама справилась.

– Мы бы справились, – поддержала ее Варвара.

– Мы бы справились… Надежда пригласила на ужин… в ресторан… долго о чем-то говорила… ерунду какую-то, что я еще слишком молода… что будут другие дети… что не стоит ломать жизнь себе и ребенку… а потом… тем вечером мне стало так плохо… и кровотечение… и сказали – выкидыш. Выкидыш! Только солгали. Это все она подстроила! Подлила мне… подсыпала… есть гормональные препараты, которые… я просила сделать анализ, чтобы доказать, а они… они решили, будто бы у меня опять нервный срыв… я ведь и раньше в лечебнице лежала… успокоительным пичкали.

– Тогда вы решили отомстить?

– У меня больше не будет детей, понимаешь? Хотя… как ты можешь понять? Ты мужчина… а вам всем плевать на все и на всех, кроме вас самих. Она… она что-то сделала… а все говорят, что это несчастный случай… природа… и Андрей бегает в больницу, букеты носит… с чего он букеты носит, если мы расстались? Вину чувствует! Он знал, что мамочка его замыслила… знал, и потому совесть мучила.

– Ты ж сама только что сказала, что мужикам плевать.

Далматов нарочно ее выводил из себя.

Доводил.

Настасья тряхнула головой:

– Вы мне жизнь изуродовали! Сначала папочка… потом Андрей… теперь вот ты!

– Не передергивай, дорогая. – Далматов скрестил ноги. Он умудрялся выглядеть если не равнодушным, то всецело уверенным в себе, будто и не было ни наручников, ни пистолета.

Ни перспективы почить с миром в местном лесу.

– Я тебя впервые вижу. А если поломал твои замечательные планы, то исключительно потому, что не желал быть скотиной, которую на убой определили. И, заметь, имею на то полное право.

Она фыркнула, но возражать не стала.

– Андрей был виноват. Настасья так плакала, а мне было ее жаль… и я… я предложила отомстить. Посадить. – Варвара держала подругу за руку.

А если эти две и вправду близки, не как подруги, не как сестры, но как любовницы?

И Варвара, точно догадавшись об этаких мыслях, покачала головой:

– Все так про нас думают, – с укоризной произнесла она. – И папочка мой… он сказал, что мы эти… содомитки! Чушь какая. Я просто Настасью очень люблю. А она любит меня.

Действительно, все было просто.

– И чей был план? – поинтересовался Далматов, который выглядел на редкость спокойным. Саломея очень надеялась, что для этого спокойствия у Далматова есть основания, помимо самоуверенности, которая порой переходила все разумные границы.

– Я предложила его подпоить и соблазнить. А потом бы написала в полицию, что он меня изнасиловал, – поделилась Варвара. – Его бы посадили.

Она была совершенно чужим человеком, милая сестрица, которая и вправду верила, будто поступила именно так, как требовала ситуация.

– Но Настя сказала, что его не посадят. У него ведь мамочка судья и сразу отмажет…

– Да и самой Настасье суда было бы мало. – Саломея теперь чувствовала… нет, не гнев, скорее странную жажду.

Не мести.

Не денег.

Равновесия? Смерть за смерть… и все равно она, Настасья, не станет живой. Пожалуй, она ненавидела не только мужчин, а и всех тех, кто умел жить, простив, забыв, вернувшись к людям.

– И она предложила план куда более интересный… хитрый… сначала тянула с разрывом. Андрей, полагаю, был не лишен некоторой порядочности. Ему совесть не позволяла расстаться с девушкой, которая пребывала на грани нервного срыва.

– О да… совесть не позволяла. – Настасья громко фыркнула. – Она позволяла ему многое, но… что бы сказали люди? Слухи и так поползли, что он вынудил меня аборт сделать. А если бы правду узнали? Нет, ему не грозил бы суд, но многие здесь отвернулись бы. Вот он и играл в примерного мальчика. Цветы. Прогулки. Кино, театр… и я знала, что это – временное, что я ему больше не нужна! Мне было больно!

И отголоски этой давней боли слышны Саломее.

Она видит их, тени на стене, театр чужой жизни. И воображение послушно дорисовывает то, что было… бледную девушку с потухшим взглядом. Ее ребенок, которого она любила заочно и, переступив через все приметы, купила ему пинетки, умер.

А с ним умерли и все другие, которые могли бы появиться.

И девушке отчаянно нужен был кто-то, кого можно было бы обвинить в их смерти.

Почему бы не жених. Он ведь все еще значится женихом, хотя для обоих очевидно, что свадьбы не будет. Ему бы поговорить, но его останавливает затравленный мертвый взгляд. В нем не осталось любви, отчаяние только, и парню страшно, что если он заговорит о разрыве, то девушка умрет. Он, конечно, ее не любит больше, и сомневается, что вообще любил – мама была права, что чувства в его возрасте скоротечны, однако и причиной чужой смерти становиться он не желает.

Она же в каждом его слове, в каждом взгляде мучительно ищет подтверждение своей догадки. И боль, новая боль, хоть как-то глушит старую. А где-то исподволь, в ранах душевных, накипью, гноем появляется мысль о возмездии.

Месть – это пошло.

Возмездие – справедливо.

И голос Далматова звучит издалека, он остался по ту сторону театра чужой жизни.

– Вас и без того не считали подругами. Настасья достала наркотик. С наркотиком и шантажом все верней. Настасья составила план. От изнасилования до замужества. И Варвара согласилась. Из любви к подруге. И еще из желания избавиться от назойливой папочкиной опеки.

– Он меня достал!

Варвара тоже там, по ту сторону теней. В театре присутствует ее собственная, не особо умной девочки, которой отчаянно хочется выйти замуж. И само замужество – голубая мечта, за которой начнется иная, чудесная жизнь.

Почему бы и не сыграть в игру?

Ведь так заманчиво, чтобы одним ударом и две цели. И Настасье помочь, и себя квартирой обеспечить. Не собиралась Варвара жить долго и счастливо, во всяком случае, не думала о том.

– Ты себе не представляешь, каково это, каждый день слышать, что ты – ведьма, урод… что тебе надо уйти… не мучить людей… я никого не мучила!

Крик.

И тоже боль, которую слишком долго она держала в себе.

– Я подумала, если съеду, он от меня отстанет. – Варвара шмыгнула носом.

– У вас все получилось.

И снова тени показывают представление.

Выпускной вечер. И танцы, которые на грани приличий, а вскоре – и за гранью. Сама эта грань слишком тонка, чтобы обращать на нее внимания.

Спиртное, которого быть не должно, но оно присутствует.

Бокал.

И предложение прогуляться… девица хороша, ей уже есть восемнадцать и с сегодняшнего дня она уже не школьница, а потому – почему нет? Парень устал от ощущения вечной тоски рядом с невестой своей. Он даже почти решился уйти от нее. Во всяком случае, сейчас он достаточно смел, чтобы думать об этом. Он говорит… о чем-то говорит, кажется, о луне, закате и романтике Пушкина. А девица хихикает и виснет на шее, готовая на все… ему так верится.

Потом вино на двоих.

И помутившаяся память.

Головная боль при пробуждении. Похмелье. Провалы в памяти и та самая девица, которая громко рыдает, заламывая руки. От этих рыданий его тошнит… а девица что-то лепечет про изнасилование… и кажется, грозится полицией. В полицию идти никак нельзя… мама расстроится…

Ему вообще так плохо, что он согласен на все.

А девице охота замуж… пускай… замуж – это ведь ерунда… как поженят, так и разведут. И эта мысль кажется ему совершенно логичной, более того, спасающей от всех бед.

– Дальше просто. Вы разыграли разрыв и взаимную ненависть. Даже сцену с кислотой… была?

– Была, – кивнула Настасья. – Все должно было выглядеть достоверно.

– О да, никто не усомнился. В конце концов, вы же лежали в клинике с нервным срывом. А тут такое потрясение… жениха увели, одну бросили… чем не рецидив. Папочка ваш помог проблему решить. И вы сделали вид, что исчезли из города. Из жизни Варвары. Скажите, вы с самого начала собирались его убить?

Молчание.

Но тени знают правду: собиралась, потому что женитьба на Варваре – это вовсе не наказание. Варенька красива, хотя и совершенно не умеет себя вести.

Одевается пошло.

Красится.

Но так даже лучше… Настасья не понравилась Надежде? Так пусть принимает другую невестку, в которую сынок родимый влюблен безмерно. И бесится, и кусает локти, думая, что эта размалеванная девка в леопардовом платьице навсегда прибрала ее Андрюшу.

– Вы выжидали. – Далматов сжал руку, почти выдернув Саломею с той стороны. – Смерть после свадьбы – слишком подозрительно… правда, вас хватило ненадолго.

– Не нас, – покачала головой Настасья. – Андрейки. Он оказался еще тем дерьмом.

– Хуже отца. – Варвара подругу поддержала. – Он пил… и нюхал. Надежда скрывала, что ее дорогой сыночек – наркоман. Прикинь, она говорила, что у него тяжелая жизнь, и я должна сделать все, чтобы облегчить… какая тяжелая? Работал в школе на ставке. Не перетруждался. В остальном его мамочка содержала. И проблемы решала. И чуть что, он к ней… на меня жаловался… я сначала еще как-то держала его, а он меня потаскухой… нанюхается и давай орать, будто я его вынудила жениться, жизнь поломала. Потом развода потребовал.

– Но развод вам был не нужен. И вы придумали план… какой? Инсценировать самоубийство? Но сначала обеспечить Варваре алиби… думаю, было несложно спровоцировать ссору. Особенно если он и вправду был наркоманом.

– Был. И сидел без дозы, – подтвердила Варвара. – Я должна была принести. Обещала. А сказала, что не нашла. Он рассвирепел… ударил меня.

– Что и требовалось. Ты громко хлопнула дверью и ушла к родителям. А Настасья поднялась в квартиру. Нежданный визит. Желание поговорить о жизни и, что гораздо важнее, доза с собой… хорошая доза… кокаин ведь продают смешанным, в низкой концентрации. А вы умудрились найти чистый. Конечно, вряд ли бы он скончался от передозировки, но вам нужно было отключить его разум… что было помимо кокаина?

– Какая разница?

– Никакой. Подавленная воля… или скорее полная дезориентация. Вы заставили его залезть на табуретку…

– Думал, стихи читает. Он у нас с детства любил стихи читать…

– А веревка – это галстук?

– Точно.

Ей весело, безумное веселье, которое позволяет Настасье ощутить себя живой.

– А потом – толкнуть и смотреть, как он умирает… вам повезло, что вас никто не видел. Как входили в квартиру, как выходили.

– Я научилась быть незаметной.

– Конечно, – согласился Далматов, которому на самом деле было наплевать.

Среди теней он тоже есть, не хороший и не плохой.

Равнодушный.

Почти равнодушный. Искривленный какой-то, и чем больше Саломея всматривалась в его тень, тем любопытней ей становилось.

– Что ж, у вас получилось. Смерть Андрея признали самоубийством, а наличие наркотика в крови скрыла Надежда. Ей ведь не хотелось, чтобы сына считали наркоманом. И жить бы вам дальше тихо да счастливо, но нет… что случилось? Квартиру вы продали, кредиты выплатили, остаток денег поделили, но оказалось, что деньги имеют обыкновение быстро заканчиваться? И вы решили повторить фокус?

Ссора.

Вернее, разговор, который быстро перерастает в ссору. А ссора заканчивается слезами. И девушки, обнявшись, шепчут друг другу, что нет у них иного выбора.

Деньги.

Им обеим нужны, потому что Настасье обещали помочь с ее проблемой, но надо ехать в Израиль, а это дорого… и того, что она получила от квартиры, хватит лишь на предварительное обследование.

А Варвара живет на съемной квартире. Работает маникюршей. Разве этого она достойна? Ее заработков не хватит и на то, чтобы комнатушку снять, и значит, когда деньги закончатся, а они рано или поздно закончатся, она останется на улице.

Или вернется к отцу.

Отец следит за ней. Варвара видела его несколько раз, издали, но он хотя бы не подходит, только ей все равно страшно… ей бы уехать. В тот же Израиль. Почему нет? Устроились бы вдвоем. Вдвоем на чужой земле легче.

– Кто нашел Якова?

– Он сам нас нашел, – сказала Варвара, откидывая рыжие растрепанные пряди. Выглядела она совершенно несчастной, но в то же время решительной.

Не отступит.

И потом скажет, что у нее не было иного выхода.

– Он нашел и предложил сделку. Я стану его женой, а он будет платить. У него было много денег… и мы подумали… мы не собирались его убивать. Развестись. И отсудить половину…

– Ерунда, – отмахнулся Далматов. – Ты имела право на половину совместно нажитого имущества, а у Якова…

– Он переписал на Варвару кое-какую недвижимость. И фирму. Еще тем махинатором был. – Надежда усмехнулась. – Считал себя самым умным, а на деле – старый алкоголик и садист. Всем стало легче, когда он на кладбище отправился.

Тень этого человека была полустертой и молчаливой.

– Чего она на стену пялится? – Варвара подошла и толкнула Саломею. – Она не в себе?

– Не в себе. – Далматов попытался обнять жену, но со скованными руками это было непросто. – Но это пройдет, со временем… не волнуйся, она все прекрасно слышит.

Вряд ли Варвару это волновало.

– Яков меня действительно бил. С первого дня начал. Ему нравилось, когда я кричу… или умоляю… а я кричала и умоляла… потом приносил свои побрякушки… дешевку… турецкое золото, польское серебро. Кидал, мол, щедрый какой… а сам… за каждую копейку удушить готов был. Говорил, что я только и умею – тратить…

– Он думал, что полностью подмял Варвару, – вступила в разговор Настасья. – Поэтому и переписал на нее… многое… если бы пошла речь о разводе, ему пришлось бы доказывать, что это имущество – его. Всплыли бы кое-какие махинации с налогами. Нет, Яков не полез бы судиться. А вот отступных выплатил бы довольно… но он и вправду вынес себе мозги.

– Предварительно отправив Вареньку на отдых?

– Он избил меня так, что я вся синяя была… и испугался, что заявлю… я пригрозила, что заявлю. Разведусь. Вот он и устроил мне поездку. Типа, щедрый… я бы все равно развелась. Только он себе мозги вышиб. Сам!

Саломея поверила.

Почти.

– Белая горячка приключилась с ним.

– Неужели? – в голосе Далматова скепсис. – Белая горячка, конечно, повод, но… знаете, незадолго до смерти Яков жаловался сыну на голоса. Тот, конечно, не поверил. У него с папочкой сложились непростые отношения. Я его понимаю. Он считал отца алкоголиком, что было верно. А голоса – галлюцинацией. И все бы ничего, но… перед смертью Олег звонил супруге. То, что она мне рассказала… снова галлюцинации. И снова голоса. Правда, Олег не пил, и значит, вряд ли сие была белая горячка. До самоубийства дело не дошло, а вот инфаркт приключился. И вот я подумал, а с чего бы такое совпадение? Препарат какой-нибудь? Вряд ли. Вы, Настасья, знали, что эти две смерти будут расследовать очень и очень пристрастно. Значит, что-то другое…

– Запись. – Саломея облизала пересохшие губы. Тени не позволяли ей говорить… тени не хотели, чтобы она уходила. – Запись… голуби на крыше… было такое…

Пальцы Далматова осторожно сжали руку.

Голуби остались в прошлом.

И дом, который обвинили в том, что он сводит с ума. В настоящем же была Настасья.

– Полагаю, свою подругу вы в известность не ставили. Варенька хорошая актриса, но, к сожалению, не особо умна. Поэтому могла вас невольно выдать.

– Насть, о чем он говорит? – настороженность.

И обида.

– О том, что ваша подруга сделала вас вдовой. Дважды.

– Варя, потом поговорим…

– Потом? – взвизгнула Варвара. – Значит, ты их убила… ты их и вправду убила…

– Не физически. – Далматов счел нужным уточнить. – Физически она их и пальцем не трогала. А вот довести до самоубийства… у вас ведь были ключи от квартиры? И вы подкинули в вещи какую-нибудь штучку… проигрыватель? Включение по записи. Зловещий шепоток, такой, который уговаривает расстаться с жизнью…

– Настя!

– Еще скажи, что ты о них сожалеешь. Яков получил то, чего заслуживал.

– А Олег?

– Он был старой сволочью, которая вышвырнула первую жену ради второй. Думаешь, он бы остановился? Где вторая, там и третья… и вообще он собирался влезть в кредиты. Совсем ума лишился со своим Центром… мы бы остались ни с чем! – Настасья развернулась.

Она явно нервничала.

Из-за тех убийств, в которых не было нужды? Или потому, что они всплыли, и теперь Настасье приходилось искать оправдания, потому что единственная ее подруга смотрела… нет, не с ужасом.

С печалью.

– Бедная. – Варвара взяла Настасью за руку. – Сколько ты натерпелась…

– Яков не позволил бы тебе уйти. Он был садистом. Нанял бы кого, чтобы тебя изуродовать. Прости, что молчала… ты не глупая, ты наивная. И я не хотела… не хотела, чтобы это еще и на тебя упало…

– Конечно.

– Мило. – Далматов гладил руку Саломеи, и прикосновение его не позволяло вернуться к теням. – Ты как?

Он спросил шепотом, и Саломея шепотом же ответила:

– Нормально… почти… немного… они не отпустят нас?

Далматов не ответил. Да и зачем говорить, когда и так все понятно.

– Итак, Яков умер. Варенька получила наследство, но… его оказалось недостаточно? Или дело в том, что разбираться с наследством – долго, а денег хотелось быстрых. Немедленно. И поэтому вы согласились на отступные. Сумма была приличной. И в собственности Варвары появилась квартира… кстати, дорогая, на будущее, если оно у вас, конечно, наступит. Любой экономический след просчитывается. Поэтому бедной обездоленной сироткой я тебя никогда не считал… нет, конечно, квартиру Варенька переоформила на свою матушку, но… детская уловка.

– Не волнуйся, дорогая. – Настасья мазнула по сухим глазам. – Он все равно умрет.

– Итак, с двумя разобрались. А вот Олег… вам вновь не хватило денег? И решили подыскать еще одну жертву, чтобы, так сказать, наверняка?

– Нет. Я… уехала. Лечилась.

– Полагаю, безуспешно? Или деньги закончились?

Настасья не ответила и задумчиво посмотрела на пистолет в своей руке.

– Понял. – Далматов подобрался, и Саломея испугалась, что вот сейчас он решит героическим образом броситься на Настасью. Или еще какую глупость сотворит.

– Вы лечились, но в Израиле не прижились. Вернулись и обнаружили подругу замужем. Причем, полагаю, счастливо замужем. Это вас и задело, верно? Одно дело, когда у обеих не ладится, и совсем другое, страдать одной, глядя на чужую семью. А если бы в этой семье еще и ребенок появился? Этого вы бы точно не вынесли.

– Не слушай, Варя. Он тебе изменял. С Ольгой. Собирался вернуться к ней… и ты бы осталась ни с чем… ты ведь отдала ему все… чтобы открыл свой Центр… он этим Центром бредил…

– Противоречите. – Далматов повел плечами, и в обычном этом жесте было нечто такое, заставившее Саломею насторожиться. – Если собирался вернуться к жене, то зачем ему второй Центр? Нет, Варенька, твоей подружке просто претило твое личное счастье. Это бывает. Вот она и внушала, что тебе, что ему… накручивала… Настасья умеет накручивать… и чья это была идея с отдыхом? Ее? Что она сказала? Что ты, Варенька, давно не отдыхала? Что заработалась? Устала. Плохо выглядишь. И отдых тебе просто-напросто необходим. И ты согласилась. Уехала, а вернулась уже на похороны. Скажи, ты хоть немного по мужу горевала?

– Он того не стоил, – ответила Настасья. – Он использовал ее.

– Долгов наделал. – Варенька выпятила губенку, точно до сих пор обижалась на покойного мужа, допустившего этакую несправедливость. – И мою квартиру заложил!

– Сволочь какая… но откуда долги? Ах да… суд. Раздел имущества, который тоже обошелся в немалую сумму… потом, если и вправду решил открыть новый медцентр, то аренда здания, ремонт… разрешения…

– Он не имел права так поступать со мной! – Варвара топнула ножкой, выражая крайнюю степень возмущения. – Мне все пришлось продать, чтобы расплатиться…

– И вы вновь остались ни с чем. Хотя нет, у Вареньки появилась нехорошая репутация черной вдовы. А это несколько затрудняло поиски нового мужа. И тогда Настасья предложила переехать. Не в Израиль, в другой город, где Варенька могла бы продолжить охоту… а Варенька своевременно вспомнила, что у нее имеется кузина. Состоятельная, если верить мамочке, кузина. И значит, у нее наверняка будут состоятельные знакомые… или еще как пригодится.

Молчат.

Смотрят на Саломею, а ей под этими взглядами неудобно, точно уже она в чем-то виновата, хотя это – неправда. За ней есть лишь грех излишней доверчивости.

– Вы переехали, сняли квартирку… две квартирки, ведь вы все еще притворялись старыми врагами. Вы наняли человека, который собрал кое-какую информацию. Многого он не узнал, но и того, что выяснил, оказалось достаточно. Саломея у нас не просто состоятельная. Очень состоятельная… настолько, что состояния ее хватит и на двоих. Если она умрет, мало ли, вдруг сердце остановится или еще какая случайность приключится, кто получит деньги? Правильно. Ближайшая родственница.

– Я не собиралась ее убивать!

– Не собиралась… возможно. А вот твоя подруга, которая настояла на этом знакомстве… и на том, чтобы ты, Варенька, дорогую кузину из виду не упускала… У нее собственные планы имелись, о которых тебе знать не стоило.

– Настя!

– Чушь говорит.

– Чушь, – согласился Далматов. – Со мной такое случается. Последствия старых травм… так вот, дорогие, вы уже почти составили план, когда объявился я. И Варенька, которая и вправду верила в чудесную силу амулета, решила немного план скорректировать. Кузина-то никуда не денется, а вот состоятельный жених – он может.

Молчание.

Они устали от разговора. Более того, этот разговор нужен был лишь затем, чтобы потянуть время, потому что ни одна из женщин, которые стояли напротив Саломеи, не убивала сама.

Издали.

Исподволь. Убеждая себя, что человек смерть заслужил, что вовсе не корысть была мотивом, а исключительно благородное возмездие.

– И вот мне интересно, что дальше? – Далматов сунул руки меж колен. – Вы нас здесь пристрелите? Или выберете менее кровавый способ? Полагаю, стрелять в ваши планы не входит. Вы же девушки, а девушки вида крови не любят, да и следы останутся. Зачем вам это? Брызги на стенах, на полу… вдруг кто-то начнет разбираться?

– Заткнись, – устало произнесла Настасья и нос потерла. – Никто не будет стрелять. Варя, дай бутылку.

Варвара исчезла, впрочем, ненадолго.

Вернулась с бутылкой водки.

– Надо же… водка и, полагаю, немного кокса. И озеро на заднем плане. Парочка приезжих совершают романтическое путешествие. Выпили. Нанюхались. И слетели с трассы да прямиком в озеро… никакого криминала… конечно, найдут нас, рыжая, не сразу. Думаю, ближе к весне. Так оно надежней. Вода обладает удивительной способностью уничтожать улики. В розыск подаст Варвара… где-то через месяц. Почему так поздно? Так дорогая кузина вышла замуж, уехала с супругом в свадебное путешествие, что весьма логично. Вот только не вернулась. А поскольку за пределы страны она не выезжала, то возникают закономерные опасения… нас будут искать. Найдут. Не сразу, но… или записку Варвара обнаружит, или вдруг свидетель отыщется, который нас здесь видел… главное, найдут. Признают мертвыми. И Варенька получит двойное наследство.

– Пей, – велела Настасья.

А Варвара протянула бутылку, держала она ее в перчатках, опасаясь оставлять отпечатки пальцев.

– Знаешь, рыжая, – задумчиво произнес Далматов, – иногда мне начинает казаться, что у меня слишком много денег…

Он потянулся к бутылке и взял ее.

Крутанул в руке.

И опустил на рыжую макушку Варвары.

Наручники слетели.

– На землю…

Саломею опрокинуло, правда, не на землю, а на грязные скользкие маты. И она покатилась с кучи, больно ударившись плечом о лавку.

Зашипела.

– Стой! – Настин голос породил эхо. И зал наполнился ойканьем, каким-то искаженным, испуганным.

Грянул выстрел.

И еще один…

Далматов ясно осознавал, что задуманное им в некоторой степени безумно, не говоря уже о том, что совершенно безответственно.

И все-таки осознание – одно, а пуля, полоснувшая по руке, – другое. Руку опалило, и на мгновенье показалось, что она полностью потеряла подвижность.

На мгновенье.

Но этого достаточно, чтобы крепкая девица в лыжном костюме оказалась рядом.

– Стоять! – велела она.

– Я полежу. – Далматов поморщился, в его плане, том самом, который изначально следовало бы в урну послать, девица была куда более пугливой и трепетной.

В этой же… холодный взгляд, в котором видится предвкушение.

Ей не терпится убить.

– Тебе это нравится, да? – Далматов лег на спину, и саднящую левую руку правой зажал. Пуля прошла по касательной, но в пуховике этого не видно.

Рана кровит.

И болит.

И морщится Далматов вполне искренне.

– Нравится убивать? И ты можешь десять раз говорить, что обошлась бы без этого, но, деточка, признай, что деньги – не самое главное. Чужая смерть… ты доводила их всех, медленно и с превеликим удовольствием, за которое, впрочем, я тебя не виню.

– Тебя я просто пристрелю.

– Охотно верю. – Далматов вздохнул.

Ей бы выстрелить сразу, но Настасья медлит.

Почему?

Потому что ей нужен страх. Или бессильная ярость… или хоть какие-то эмоции, о которых она будет вспоминать.

Кругом одни ненормальные. И Далматов из их числа, потому что ни страха, ни ярости не испытывает. Ему даже смешно… это ведь ненормально, чтобы было смешно, когда тебя собираются убить.

– Кстати, а Вареньку ты когда в расход пустишь? Она ведь узнала слишком много… полагаю, подождешь, когда она наследство получит. Потом уговоришь перевести все в валюту… скажем, под предлогом переезда… и уже тогда избавишься. Зачем делиться? Да и не в деньгах дело. Она безголова, влюбчива и контролировать ее не получается…

Пистолет поднялся.

И опустился.

– Если выстрелить в живот, – задумчиво произнесла Настасья, – то умирать ты будешь долго, мучительно…

– Тебе на радость.

– Проверим?

И Далматов подумал, что поездка сюда была не такой уж хорошей идеей.

– Ты трус… все вы трусы… сильные только с тем, кто послабей… но так даже лучше. – Настасья наконец решилась. И пистолет она держала крепко, не выпустит, не промахнется.

Видна практика.

– И да, совесть меня мучить не будет…

Выстрел грохнул, какой-то очень уж громкий, оглушающий. И сердце сжалось, предчувствуя новую боль, но боли не было.

Визжала Настасья, катаясь по полу…

– Рыжая… я тебе говорил, что люблю?

– Нет.

– Зря. Ну как-нибудь скажу… – Он все-таки сел. – Дай пистолет…

– Далматов, ты понимаешь, что мне очень хочется завершить начатое ими? Пристрелить тебя, чтобы… чтобы…

И не найдя нужных слов, Саломея отвесила подзатыльник.

– Гад ты! А если бы она… если бы она тебя сразу… или меня… нас обоих…

– Нет. – Далматов поднялся. – Убийство – не то, что им было нужно. Убийство – это уголовное дело. Расследование… а при том, сколько мозолей эти красавицы оттоптали, местная прокуратура не упустила бы случай повесить убийство на них. Я надеялся на несчастный случай.

Прозвучало глупо, но Саломея поняла.

– Надеялся он…

– Надеялся. И был прав. Я напугал Варвару. Она позвонила подружке… и та быстро придумала, как все повернуть… полагал, что попытаются отравить в милой дружеской беседе. А у них пистолеты… кто знал?

Настасья замолчала.

Она лежала, подтянув ноги к животу, обнимая себя, и выглядела донельзя жалкой, вот только жалости к ней Далматов не испытывал. Он подошел, присел, ткнул пальцем в плечо, отчего Настасья заскулила.

– Скажи, красавица, за что вы Ольгу убили…

– Мы…

– Настенька, смотри, варианта у тебя два. Все отрицаешь, но запись нашей доверительной беседы и без того неплохая улика… да и Варвара, думаю, когда в себя придет, оценит ситуацию. Покается… и каяться будет так, что на тебя весь срок и повесят. Второй вариант – ты сейчас начинаешь активно сотрудничать со следствием… прямо вот сейчас…

– Мне врач нужен!

– Нужен. Но где я тебе здесь врача найду? Сама же выбрала место глухое, малолюдное. Терпи.

Рана ее выглядела неприятно, но опасности для жизни не представляла. И Далматов, свернув шарф, протянул.

– На вот. Прижми. И скажи, за что вы Ольгу убили?

– Она… она хотела, чтобы я от Вари… избавилась… запись нашла… я тогда… сглупила тогда, решила… что надо… подстраховаться… а она нашла… не знаю, как… позвонила… потребовала приехать… сказала, что знает о… и Надежде отдаст, если я Варю не убью…

– Но ты решила убить Ольгу.

Настасья кивнула.

– Хорошо. Что ты им давала? Не кривись, Настенька. Давала ведь… алкоголь – это ладно, но мало. А доктор и вовсе был психически нормален. Значит, вряд ли бы испугался каких-то голосов. Нет, дорогая, ты их чем-то угощала… чем?

Молчание.

– Каким препаратом? – Далматов дернул плечом и поморщился. Все-таки он терпеть не мог, когда его дырявили. – Настенька у нас не просто юрист. Она при лаборатории состоит… крупная фирма, новейшие разработки… исследования… вещества любопытные. Смертельные яды. Паралитик какой-нибудь… но в сверхмалых дозах улучшает работу сердца, а еще используется в создании зомби… вуду-ритуалы. Конечно, это не натуральный зомби, а человек, которого убедили, что он мертв. Лишили памяти. И, что в нашем случае куда интересней, воли. Этот человек исполняет все приказы… полагаю, Настасья этим воспользовалась. Только вот вынести препарата много не вышло, хватило на Якова и на Олега. А на нашу с тобой долю уже не осталось. К счастью.

– Я тебя ненавижу, – сказала Настасья и закрыла глаза.

– Не скажу, что взаимно…

Саломея лишь головой покачала.

– Я… выйду. Ты как?

– Жив и жить буду. Назло всем.

Наверное, надо было добавить еще что-то, веселое, ободряющее, но Далматов устал. И в конце концов, его тоже ранили, пусть и несерьезно, но ведь неприятно же.

А она уходит.

Куда?

Недалеко. Это он точно знал.

И остался, чтобы надеть наручники уже на Варвару. Та постепенно приходила в себя, а когда окончательно пришла, разразилась слезами.

– Успокойся, – попросил Далматов. – У меня плечо болит.

Настасью он тоже связал, на всякий случай. Та не произнесла ни слова, бледная, злая… если не сказать – в бешенстве. И кажется, преисполненная уверенности, что во всех нынешних ее бедах виноват исключительно Илья.

Плевать.

Саломея обнаружилась в коридоре.

Она сидела на грязной лавке, обнимая женщину в шубе. И та, уткнувшись в плечо Саломеи, тихонько плакала.

– Полицию-то вызвали?

Саломея кивнула.

Уже хорошо.

– Я… – Лицо Надежды было бледно. – Я знала, что его убили, но Настасья… я… я никогда… не трогала ее… неправда, то, что она сказала… мы просто разговаривали… я просила ее не спешить… Андрюша был сложным мальчиком…

– Наркоманом.

– Всем случается совершать ошибки. Он завязал… и семью бы создал, но ему нужна была женщина, с которой он бы чувствовал себя спокойно… а Настасья, она была слишком требовательной…

Варвара – слишком молодой и безответственной.

И вообще Далматов предположил, что все подружки ее драгоценного сына в чем-то были «слишком». С другой стороны… какое ему дело?

Он не исповедник.

Он просто полицию ждет, чтобы наконец развязаться с нелепой этой историей.

Полиция прибыла под утро. И Далматов как никогда прежде был рад ее видеть.

Маргарита не забыла.

Отошла, верно, и слезы отерла, и в скором времени отринула добровольное заточение в своих покоях, чтобы войти в круговорот вечного веселья. И была вновь смешлива, весела, только поговаривали, что ныне в спальне ее, в черном шелковом коробе, хранится голова несчастного Ла Моля, с которой Маргарита полюбила беседовать. И что сердце его, начиненное ароматными травами, она носит с собой на поясе…

Носила.

И то, которое некогда было живым, и золотое, напоминавшее ей об обмане.

Ждала.

Улыбалась.

Брату ревнивому, который, ставши королем, сделался лишь заносчивей, но никак не умней. Мужу, по-прежнему равнодушному к Маргарите, но хотя бы не испытывающему к ней прежней ненависти. С ним, столь же одиноким в ряженой толпе Лувра, Маргарита полюбила беседовать, находя темы, интересные для обоих. И были то воспоминания детства, ныне казавшегося ей счастливым, и знакомые люди, и события…

Улыбалась поклонникам, что вились вокруг… и она отвечала на их любовь, на притязания, как требовало того ее тело, но душа оставалась мертва. Порой Маргарита удивлялась тому, что все еще способна жить, пусть и с мертвой душой.

Жить и ждать.

Она не желала мести как таковой, хотела лишь справедливости, полагая, будто имеет на нее право… и не дождавшись от Господа – Маргарита давно уже не верила в Его способность воздавать по заслугам, иначе разве простил бы Он отступников, – сама помогла бежать опальному супругу.

Из Лувра.

Из Парижа… и осознание, что она совершила именно то, чего желал Ла Моль, наполнило сердце Маргариты злой радостью.

Побег ей не простили.

Не обвиняли, нет. Она была достаточно умна, чтобы не оставить доказательств своей к нему причастности, но и матушка, и братец знали правду.

И знания того оказалось достаточно, чтобы Маргариту сделали пленницей.

Два года в клетке, под присмотром, когда каждый ее шаг становился известен, и матери, и Генриху, считавшему эти шаги с затаенной надеждой – его любовь, сдобренная ревностью, давно уже переродилась в некое подобие ненависти – что Маргарита ошибется.

И ошибка будет стоить ей жизни.

Пожалуй, тогда, вступив в игру, в которую так или иначе играли все, кто окружал ее, Маргарита сполна ощутила, что все еще способна испытывать эмоции, пусть не любовь, но радость от удачи. Страх. Огорчение. Надежду… на что она надеялась?

На благодарность супруга, который вновь объявил себя протестантом, в очередной раз сменил веру и обзавелся многими сторонниками? На то, что вспомнит он, благодаря кому вырвался?

Смешная женщина.

Она поняла, что не будет ни благодарности, ни помощи, когда, вырвавшись из плена-опеки брата, двинулась в Нерак.

В Нераке ее, законную королеву, не ждали.

Придворные? Протестанты не были рады католической королеве, что столь упрямо держится за веру… Генрих? Он обезумел от любви и вовсе не к Маргарите, в которой ныне видел лишь помеху своему счастью. Его девка ждала ребенка, а Маргарита… пожалуй, впервые она поверила, что и вправду проклята.

Не способна родить.

И в Нераке ей говорили о том в глаза, с насмешкой, с презрением, мстя именно ей, Маргарите, за все обиды, которые нанес род Валуа… как можно было выдержать подобное?

И золотое сердце разбилось бы.

Маргарита бежала, уже понимая, что вся оставшаяся жизнь ее превратится в бесконечный бег.

Нерак.

Париж. И вновь Нерак, в который не позволено было вернуться… семь месяцев унизительного ожидания, пока брат с супругом торгуются, пытаясь сбыть Маргариту друг другу… Ажан стал пристанищем новой мятежницы. И сам мятеж, обреченный изначально.

Старый замок Арманьяков, истинная обитель непокорных, принявший ее с радостью, ибо близки были ему все, кто стремился изменить судьбу, свою ли, королевства…

И вновь война.

Пленение.

Уссон, где Маргарита ждет приговора… супруг желает получить свободу, и ныне сил у него довольно, чтобы ее стребовать. Он и требует, и матушка готова пойти навстречу.

Она предлагает заточить Маргариту в монастыре.

Дорогой брат не верит, что монастырь надежен. Он рад будет казнить…

Ей вновь удается спастись. И Уссон из тюрьмы становится домом… тихая, спокойная Овернь, книги и благие беседы, размышления… душевный покой, позволивший ранам сердечным затянуться. Пожалуй, эти годы, как позже будет вынуждена признать Маргарита, станут счастливейшими в ее жизни. Ее окружали поэты и философы, чтецы, историки, все те, кто искал тихой обители, чтобы творить. И дом Маргариты был открыт для всех.

В Уссоне узнает она и о смерти матери, и о гибели братьев, и о том, что она, Маргарита, стала последней из рода Валуа. Новость эта не принесет ей ни радости, ни печали.

Ее известят и о коронации супруга, который вновь сменит веру… и о том, что желает он развода.

Пускай.

Маргарите давно он стал безразличен, как и все прочие политические игры, забравшие слишком много жизни ее…

Она даст развод.

И запоздалой благодарностью получит покровительство короля, заверения его в вечной дружбе… пожалуй, это будет больше, чем она могла бы ожидать.

Ей оставят корону Наварры и право вернуться в Париж.

Наделят землями и деньгами, позволят выстроить резиденцию напротив Лувра… пожалуй, именно теперь, отказавшись от всех прав своих, она обретет истинную свободу.

И переживет своего короля на четыре года.

Будет ли она счастлива? Иногда.

Эпилог

Далматов появился сам.

И трех недель не прошло. Наверное, он не стал бы прятаться, и на звонок ответил бы, и на приглашение, вот только Саломея принципиально не стала ни звонить, ни приглашать.

– Привет. – Он вошел, открыв дверь собственными ключами, и вероятно, стоило бы поинтересоваться, откуда он эти ключи взял.

Хотя… зачем интересоваться?

Дубликаты сделал.

– Привет. – Далматов вручил цветы, белые фрезии. – Прячешься?

– С чего ты взял?

Цветы Саломея приняла.

– А меня, между прочим, ранили, я в больнице был…

– Целых два часа.

– Может, для меня два часа в больнице – это почти вечность.

Далматов окинул ее внимательным взглядом:

– Что не так?

– Все так.

Вежливая ложь, но в чем правда – Саломея и сама не знает. Наверное, ее, этой правды, вовсе нет, а если так, то какой в ней смысл.

– Чай будешь?

– Буду. – Далматов оттеснил ее и сам на кухню пошел. – Давай… рассказывай, чего ты там себе напридумывала.

И ничего Саломея не напридумывала, просто… тяжело.

– Ко мне Анна приезжала. – Она села в уголочке и руки скрестила, точно защищаясь. – Хотела, чтобы я Варваре помогла…

– А ты?

– Наняла адвоката. – Саломея вздохнула, зная, что услышит. И Далматов не подвел:

– Дура.

– Она моя родственница. Единственная, оставшаяся в живых и…

– И эта родственница, дорогая моя, собиралась спровадить тебя в мир иной. По-родственному, между прочим. Меня, кстати, тоже…

– Ты же знаешь, она не сама… Настасья ее…

– Заставила?

– Уговорила.

– Чудесно. Давай я тебя уговорю на пару-тройку убийств…

– Не передергивай!

Далматов злил. И пожалуй, злость была на пользу, поскольку до его появления Саломея не испытывала никаких эмоций, разве что глухое, застарелое чувство вины. Она жила по инерции, наверное, потому что в квартире осталось множество чужих вещей, и квартира эта перестала казаться безопасной.

– Не передергиваю. – Далматов поставил чашку и, вытащив из кармана непрозрачный пузырек, отсчитал две капли. – Всего лишь мятная эссенция. Чай вкуснее будет.

Саломея не поверила, но здесь и сейчас ей было все равно, что именно он плеснул в чай.

– А теперь послушай меня, рыжая. Допустим, твоя сестрица не догадывалась о двух последних своих мужьях, полагаю, ей просто лень было задумываться. А может, не лень. Люди не любят думать о неприятных вещах, а убийство именно из таких.

От чая пахло мятой.

– Но она знала, что произойдет с Андреем. И спокойно сыграла в эту игру. Сначала изобразила изнасилованную. Потом – помогла подсадить на кокс… он и вправду в завязке был, но с ее помощью развязался. И с одноклассником своим она поступила грязно. Так что успокойся, не была твоя Варвара светлым ангелом. Сядет она за дело… хотя при хорошем адвокате много не получит.

– Она мне письмо написала.

– Жалостливое?

– Да. – Мята оборачивалась горечью, и значит, соврал, не только она была в мутном пузырьке. – Ей тяжело там…

– А кому легко? Не думай встречаться.

– Не думаю. Я не настолько наивна.

– Радует.

– Настасью посадят… она ничего не отрицает, даже хвастается. Как можно хвастаться убийством?

Это в голове Саломеи не укладывалось. И она замолчала.

Так и сидели, пока чай не остыл.

И когда молчать дальше стало невозможно, Саломея поинтересовалась:

– Когда ты на развод подашь?

Собрав чашки, Далматов отправил их в раковину. Посуду он мыл сосредоточенно, всецело осознавая, что действие это требует полнейшей концентрации внимания.

– Видишь ли. – Он вытер руки полотенцем, а Саломее вдруг вспомнилось, что полотенце это повесила Варвара, купила розовенькое, с забавными котятами. – Я идейный противник разводов.

– Что?

Далматов пожал плечами:

– Нет, признаю, что бывают случаи, когда развод – единственный способ предотвратить убийство, но… большей частью люди просто не желают искать иной выход.

– То есть…

– Развода не будет.

– Илья!

– Что? Ты сама, помнится, говорила, что мы – идеальная пара!

– Такого я точно не говорила.

Далматов предусмотрительно отступил к двери.

– Но предлагала на себе жениться? Было ведь такое, признай.

Саломея признала, но уточнила:

– Это в минуту слабости!

– Ничего. Будем считать, что минута слабости немного затянулась…

– Ты… ты не можешь! Ты говорил, что мы разведемся…

– Не говорил. Я говорил, что теоретически развод возможен! – Илья поднял палец. – Но теория и практика – вещи разные…

Под руку Саломеи подвернулась вазочка. Кажется, тоже Варварина, фарфоровая, расписанная розовыми розочками.

– Рыжая! – От вазочки Далматов уклонился и, выскочив за дверь, эту дверь прикрыл. – Не кипятись! И подумай. Если бы ты и вправду хотела развестись, то сама бы и подала документы. А ты у нас чего-то ждала…

– И подам!

– Я все равно буду против.

– Ты сволочь.

– Знаю. Успокоилась?

– Да.

Но Далматов, похоже, не поверил, во всяком случае, не только не спешил открыть дверь, но еще и прислонился к ней с той стороны, чтобы Саломея не выбралась.

– Ты… ты с самого начала знал, что… ты… ты поэтому и предложил… а я, дура, поверила… предлог из пальца высосанный…

– Ты не дура. Просто доверчивая очень. А я ситуацией воспользовался. Подумал, что уж больно случай подходящий. Грех такой упускать.

Не упустил.

И что с этим всем делать?

– Я же тебе нравлюсь.

– Чушь.

– Нравлюсь. – На счастье Далматова, дверь была прочной. – И ты мне…

Почти признание в любви, которого от него точно не дождаться.

– Я ведь ни на чем не настаиваю, рыжая, – уже другим, спокойным тоном, заметил он. – Просто попробуй… не злиться. Посмотри на это иначе… твои родители были бы рады.

А вот это – запрещенный прием!

– Ко всему, юридически ты получила право распоряжаться всем моим имуществом. В доме давно нужно было порядок навести. Считай, что это – главная причина… а остальное – не бери в голову.

Врет ведь.

И не краснеет.

Саломея вздохнула, понимая, что злость ушла. И с нею – апатия прежних дней.

– Далматов… ты сволочь, конечно, но родная.

– Рад это слышать. Кстати, ты в Венеции была?

– Нет.

– Значит, будешь… я тут подумал, что свадьба без свадебного путешествия напрочь лишена смысла.

Саломея считала, что эта свадьба и с путешествием смысла особого не имеет, но промолчала.

В Венеции ей и вправду бывать не доводилось.

Собственно говоря, почему бы и нет?

Сноски

1

Д’Обинье Агриппа (1550–1630) – выдающийся французский писатель и историк, давший в своих произведениях наиболее яркое описание резни Варфоломеевской ночи.

2

Сын испанского короля Филиппа II.

3

Сын португальской королевы.

4

1 центурия, 35 катрен, написанный по просьбе Екатерины Медичи. Предсказание сбылось 1 июля 1559 года, когда на рыцарском турнире король Генрих II, «старый лев», приказал командующему лейб-гвардии графу Габриэлю де Монтгомери вступить с ним в одиночный поединок. К несчастью, обломок копья графа поразил правый глаз короля, сражавшегося в позолоченных доспехах. Старый король умер от этой раны 10 июля 1559 года.

5

По преданию, Генрих Наваррский уцелел во время Варфоломеевской ночи исключительно благодаря заступничеству Маргариты, что привело в ярость ее брата.

6

Эркюль, после конфирмации принявший имя Франсуа, в юном возрасте отличался необычайной красотой, однако перенес оспу, которая сильно его изуродовала.

7

Искусством искусств называли магию.

Content

Екатерина Лесина
Разбитое сердце королевы Марго

Сноски