Владимир Синельников

Приключения порученца, или Тайна завещания Петра Великого

© Издательство Книга Сефер 2015

© Владимир Синельников, 2015

* * *

И сказал ему я: «Для радости тех,

что живут со мною на земле,

я напишу книгу, – пусть на её листы

не дуют холодные ветры времени,

пусть светлая весна моих стихов

никогда не сменяется холодной осенью забвения!…

И посмотрите, я ещё хожу без клюки,

а книга «Гюлистан», что означает «Цветник роз», уже написана мною и ты читаешь её…

Саади

Книга первая

Сыновья

«Над вымыслом слезами обольюсь…»

(А. С. Пушкин)

Часть первая: Абрам Петрович

Была та смутная пора,

Когда Россия молодая,

В бореньях силы напрягая,

Мужала с гением Петра.

……………………………

Но в искушеньях долгой кары

Перетерпев судеб удары,

Окрепла Русь.

Так тяжкой млат,

Дробя стекло, кует булат.

А. С. Пушкин «Полтава»

Глава первая

Царёв наказ

Рассказывают также, что один простак шёл, держа в руке узду своего осла, которого он вёл за собою…

Триста восемьдесят восьмая ночь Шехерезады

Зимой 1704 г. унтер лейтенант, царёв порученец, Алексей Синельник ехал со специальным поручением царя Петра к графу Петру Толстому в Стамбул. Перед поездкой у унтер лейтенанта была личная беседа с Государём, причём ни министры, ни новая пассия государева, солдатская девка – Марта Скавронская, не были допущены к беседе, говорили один на один, вернее говорил только Пётр, – унтер лейтенант молчал и боязливо озирался.

– Значит так, поедешь окружной дорогой, через Казань и Астрахань, на Дону, тем более в Азове, не появляйся. Схватят, будут пытать – молчи, иначе вся твоя семья повешена будет. О поездке никому ни слова. Едешь один, только с денщиком, будешь говорить, что в Персию едешь с дипломатической депешей, на всякий случай, вот она, так ерунда, но делай вид, что дело важное и не требующее промедления. В Царьграде встретишься с Толстым и Саввой Рагузинским. Они должны выполнить моё поручение – забрать из гарема отрока эфиёпского – Абрашку и тайно переправить его в Петербург, прямо ко мне. Случись по дороге оказия, или басурманы догонят, или ещё кто, и Абрашка, и граф и этот прохиндей Савва, должны будут быть тобой умервщлены, тайно и без следов. Нигде водки не пей, в кабаках не сиди, сошлись на хворь, ещё лучше на дурную болезнь или французскую заразу. Особенно бойся Мартиных и Сашкиных Меньшикова людишек. Распознаешь их по настырности их, в дружбу будут набиваться, разговоры вести, да вино пить будут предлагать. Ты сразу, мол не могу, поскольку французской заразой занемог. Какую-нибудь язву себе изделай, что б показать. Если дело хорошо сделаешь, и Абрашка оный здесь будет, получишь милость мою, повышение и две тысячи в придачу. Если нет, то ждёт тебя и семью твою судьба лютая. А выбрал я тебя для такого деликатного дела, что ты уж больно незаметен и невзрачен, но служака верный и отзывы о тебе из полка хорошие. Помню я тебя ещё по Азову, добрый ты казак. Да и службу твою с подкопом не забыл.

Государь нахмурился, правый ус приподнялся, обозначая ту самую страшную улыбку, перед которой трепетала вся Европа, улыбка – гримаса, после которой следовал приступ страшной ярости, смертельной и беспощадной. Унтер лейтенант мертвенно побледнел, его охватила липкая слабость, но гроза миновала и Пётр опять пришёл в то состояние, которое свидетельствовало о деятельности и энергии, способной найти выход из безнадёжного, казалось, положения и перед которой не могло устоять ни одно препятствие на его пути.

Дело в том, что на прошлой неделе получил Пётр от посла государева в Оттоманской Империи, Петра Андреевича Толстого, странное послание. Оно ввергло Петра в панику. Толстой сообщал, что де гулящие по морю людишки возле города Алжира захватили голландский фрегат, везший богатые подарки в Венецию, и среди прочего захватили и фрейлину королевского двора и ейную служанку, молодую особу африканского происхождения с двумя детьми. Один из них, по имени Абрам, 6 лет от роду был посветлее и отличался не африканской грацией, широкой костью, мягкими, слегка вьющимися волосами. Служанка та, из страха быть проданной в рабство, сообщила разбойникам, что она де была в близости с русским царём, и мальчик тот – особа царского происхождения. Девица та голландская была отправлена в Алжирский притон, а мальчик с матерью служанкой проданы Султану. И ещё, при стамбульском дворе под руководством Ахмеда-паши вовсю обдумывают воспитание оного Абрашки, как Лжедмитрия, для создания смуты и братоубийственной войны в русских пределах.

О послании том прознал Сашка Меньшиков Он посоветовал Государю оного Абрашку умертвить и таким образом отвести угрозу от Руси. Но что-то мешало Петру принять это решение. Скорее всего то чувство одиночества, отсутствие поддержки со стороны непутёвого сына Алексея, и смутное воспоминание о юной и грациозной негритянке, которую он облюбовал при голландском дворе. Тоненькая, грациозная, как лань, горячая как африканское солнце, с огромными бездонными чёрными глазами, она оставила в его сердце щемящее воспоминание. Нет, он сделает всё возможное, что бы сохранить этого сына, что бы он был рядом с ним.

– Ты понял?

– Так точно, только…, Государь, мне бы грамоту какую-нибудь.

– Я те дам грамоту! Ты есть тайный царёв человек. Это дело чрезвычайной деликатности. Если попадёшься, или чего доброго, продашься – пеняй на себя. Всё, пошёл вон!

При выезде с Московской Заставы Алексей ничего подозрительного не заметил. Он решил ехать не на Москву, а сначала на, Галич, потом на Кострому, и дальше на Казань, на Астрахань и Дербент.

Серые леса утопали в снегу. Неяркое морозное солнце тускло освещало окрестные поля и леса. Серые деревеньки тонули в оврагах. Ехал только по светлу. В три часа по полудни уже темнело, завывали волки, кони испуганно шарахались своей тени, По темну искали станцию, а утром, на свежих лошадях дальше в путь. Алексей рассчитывал к наступлению тепла быть в Дербенте. Если всё пойдёт без осложнений, то он доберётся до Стамбула уже весной.

Денщик – матёрый черкасский казак Давыдка – исправно служил свою службу, пыхтел трубкой и неторопливо рассказывал о своём вольном житье-бытие. Про Дон Батюшку, про станицу свою Семикаракорскую, про отца с матерью да про братов своих, что сгинули в родной станице в крымском набеге. Жениться он не успел, был ранен под Азовом, потом попал в полк. Во всём его облике чувствовалась сдерживаемая сила и удаль, которую Алёшка, служа в полку немного уже подрастерял. Он уже приобрел тот европейский и немецкий лоск, которого требовала служба в полку. Он стал бриться, носить европейское платье, стал привыкать к своему барству. А Давыдка оставался простым донским казаком, полным сурового спокойствия и достоинства, что отличало этих уроженцев Тихого Дона от горластых и диковатых запорожцев.

Так потиху-потиху доехали они до Галича. В Галиче решили пару дней передохнуть. Утром, на станции почувствовал Алёшка недоброе. В станционной гостинице кроме него, ночевало ещё трое лиц дворянского звания. Один из них – огромного телосложения капитан, подошёл к нему в кабаке и сходу объявил.

– Унтер лейтенант – давай знакомиться. Такая тоска эта дорога. Капитан Оленев Георгий. Еду по поручению… ну да ладно, в Казань еду. А ты?

– Унтер лейтенант Синельник, еду в Кострому по личному делу.

– Слушай а давай за знакомство хряпнем, по-нашему, а то тоска смертная…

– Э… мне нельзя… болею я…

– Ну так и выздоровеешь сразу…

Вспомнил Алёшка царёв наказ, мурашки по спине…

– Да не, я другой болезнью….французской.

– Фу ты прости господи. А ещё унтер-офицер.

Должен был отстать, да не отставал.

– Ну может в картишки перекинемся или постреляем по бутылкам…?

– Да нет, капитан, я чтой-то не склонен намедни.

– Ну что ты право, ты уж русский ли? Али немец какой, али ещё кто?

– Казак я, донских кровей, – Алёшка раздул ноздри в закипающей ярости.

– Ваше превосходительство! – выручил Давыдка– Ваше благородие, дозволь слово молвить, деньги наши казённые пропали!

– Как, где?

– Дозвольте убедиться сами.

Давыдка вывел Алёшку за дверь плотно закрыл её и приложил прокуренный заскорузлый палец к губам.

– Ваше благородие! Подслушал я разговорчик один. Надо нам убираться по добру по здорову. Энтот капитан должён вас убити. Это он с энтим, плюгавым гутарил, что де тебя дале не пущать, а прям здеся и оприходовать. Капитан гутарит, что мол сам и выполнит. Чё дееть – то будем? Лошади готовы…

– Пистоль с тобой?

– А як же!

– Сейчас заходим, я к капитану, а ты пали в плюгавого, погодь, полено подбери– дверь подпереть.

Алексей резко открыл дверь – капитан стоял у стола и о чём-то перешептывался с плюгавым. Алексей стремительно подшёл к капитану, на ходу вынимая шашку. В это время Давыд, следом, не целясь выстрелил в лысину плюгавого, а Алёшка одним лихим ударом снял голову оторопевшему капитану. Сидевшие в кабаке не успели даже вскрикнуть. Дверь захлопнулась, Давыдка подложил поленце – через секунду они были в санях. Дико гикнул казак и лошади рванули с места. Через несколько минут они уже были на заставе. Но там их уже ждал взвод солдат…..

Глава вторая

А в это время…

Барон Крафт вернулся домой в прескверном состоянии духа. Молча снял шубу, прошёл в кабинет, плотно закрыл дверь, сел перед камином, и раскурив старую ямайскую трубку, сделал полную затяжку. Пряный, дурманящий дым наполнил старые его лёгкие, вызвав приступ облегчающего кашля. Зима стояла суровая, каналы замёрзли и городские крыши клубились голубыми дымами, которые в неярком морозном небе поднимались прямо вверх, создавая сказочную нереальность. Но эта сказочная красота не вызывала сегодня у Михеля Крафта обычного зимнего покоя и философского настроения. Тревожные раздумья омрачали его чело. Он открыл, лежащую на столе библию и попытался вчитаться в стих о казнях египетских, но святые слова не шли на ум. Вся его стройная и размеренная жизнь рушилась, рушилась та маленькая домашняя империя, которую он терпеливо и настойчиво строил столько лет.

Этой размеренности и определённости не смутило даже недостойное поведение его единственной дочери Сабрины, которая 6 лет назад попала в страшный водоворот государственной машины, и который закончился весьма благополучно для семьи и его высокого положения. Жизнь при королевском дворе не принесла его любимой Сабрине ничего хорошего. Визит этого сумасшедшего русского царя, который сначала, как уличный скоморох, переоделся в мастерового, а потом устроил вакханалию при дворе… Его девочка, его красавица и умница – в руках этого зверя, этого чудовища в образе человека…. Сын, родившийся от этого монстра, сначала вызвал у Михеля неприязнь и ревность. Но малыш оказался просто прелесть. Сабрина осталась при дворе, а Михель заменил этому малышу отца. Он рос крупным, живым мальчиком, чёрные глаза его светились любопытством и умом. Он преуспевал и в истории и в математике и в богословии. Жизнь наладилась, дело Михеля процветало. Колониальные товары давали приличную прибыль и будущее семьи рисовалось в самых радужных тонах. До сегодняшнего дня.

Дело в том, что с утра он был вызван в министерство иностранных дел, где сделал доклад о перспективах Ост-Индийской компании в торговле алмазами, обсуждал с секретарём целесообразность выселения евреев и негров из Голландии в Новый Амстердам или Йоханнесбург, ход военных действий на европейском театре. Затем секретарь министерства отозвал его в кабинет и продолжил разговор, который оказался сколь неожиданным, столь и опасным.

– Дорогой барон – начал секретарь своим скрипучим механическим голосом.

«Как вы полагаете, каково дальнейшее участие нашей державы в текущей войне за Испанию?

– Полагаю, что мы должны активно содействовать Евгению Савойскому в его победоносном шествии по Италии, но, по возможности, не втягивать наши армии в непосредственные сражения на территории Бельгии и Франции, дабы при любом исходе сражений оказаться в выигрыше. Это позволит наилучшим образом защищать наши экономические интересы в Ост и Вест Индиях и на морях и не нарушить баланса в Европе в пользу одной из держав.

– Э… Абсолютно верно! Ваше мнение совпадает и с мнением нашего монарха. Но надо представить также себе и всю палитру военных действий в Европе. Наше влияние на Балтике в настоящее время подорвано этим психом шведом. Поэтому мы и оказываем всяческую поддержку царю Петру… – секретарь спрятал в глазах ехидную улыбку и продолжил:

– Но мы должны думать и о перспективе. Если с нашей и божьей помощью Пётр всё-таки возьмёт вверх – он остаётся безраздельным властелином всей Балтики и возможно и всей Европы, разорённой этой братоубийственной войной. Силы Людовика ещё далеко не исчерпаны….

Михель почувствовал, как у него холодеют руки. Всё стало понятно и этот вызов в министерство и ухмылка этого упыря. Добрались, всё-таки, сначала забрали дочь, а теперь добираются и до внука…

– Понимаете ли, любезнейший, при определённых обстоятельствах ваш внук может помочь нашей отчизне утвердить наши экономические интересы в восточной части Европы.

– Каким же образом? Во-первых он ещё слишком мал, во вторых он хоть и сын, но незаконнорожденный – бастард, вы же знаете, потом он же не королевской крови…

– Видите ли, все эти обстоятельства имеют существенное значение для христьянского мира, где закон и богом данный порядок устанавливает права наследования власти, но и здесь, как видите, происходят династические распри, приведшие к столь печальным для всей Европы последствиям. А в варварской полуязыческой стране, коей является Московия, очень сильны традиции самозванства, сказки об убиенном царевиче и об истинном царе. Там на юге, среди орд полудиких казаков зреет большое восстание, которое может опрокинуть все южные завоевания Петра. После возможной его смерти (об этом могут позаботиться его враги, как в Швеции, так и в Порте) возникнет вакуум власти. Законный его сын – один – Алексей, слабый, истеричный и никчёмный человечишка. Известно, что он подвержен влиянию, как различных группировок внутри Московии, так и за её пределами. Кроме того, он очень религиозен и находится под полным Австрийским католическим влиянием, что нам не очень выгодно, хоть Империя и наш верный союзник. Новой супруги у Петра нет, так что сыновей пока не предвидится. Страна разорена войной и страшным поражением под Нарвой. Прошлогодний голод опустошил Малороссию и Дон, флот и армия распадутся, и большая часть Царства будет разделена между Швецией, Портой и Польшей. Наши усилия по стабилизации влияния и торговли окажутся тщетными. При другом развитии событий, простой шантаж может оказать давление на этого дикаря, что обеспечит наши торговые интересы в северном Архангельске. Надо думать масштабно, стратегически. Документально это всё может быть оформлено очень просто….Кстати любезнейший, где сейчас находится ваша несравненная дочь и её отпрыск?

Мысль работала, как отлаженный механизм.

– Я вчера, с позволения королевы отправил её на Яву, пусть развлечётся, да и сыну надо мир повидать…

– Верните её немедленно назад. Это приказ! Через неделю она и её сын должны быть в Гааге.

Голос секретаря стал твёрдым и беспощадным. Михель понял, что разговор окончен. Встал, раскланялся и вышел.

Глубокие размышления не приводили Михеля ни к какому решению. Конечно, никуда он Сабрину не отправлял. Он со страху соврал, надеялся получить разрешение завтра с утра, но понял, что уже опоздал. Действовать надо не медля. И вдруг, как озарение. Немедленно выезжать, но не морем, а в дилижансе, через Германию и Австрию на Рим, на Неаполь, а оттуда морем в Африку или Новый Амстердам. Причём Сабрину отправить саму, а Виктора оставить в Голландии, у надёжных друзей. Есть такой друг – Николс Геккерн – товарищ по университету. Студенческое братство всю жизнь будет в сердце благородного человека. Сабрину отправить немедленно, а с Виктором следом ехать в Утрехт и всё объяснить……

Начал действовать немедленно, вызвал дочь и, ничего не объясняя, при ней написал письмо в Неаполь. Там должен стоять на рейде фрегат Ост-Индской компании– Пресвятая дева Мария, который должен взять её на борт и вести в Новый Амстердам. На сборы было отведено два часа. Сабрина должна была взять с собой только самое необходимое и служанку – молодую африканку со странным именем Лугаль и с двумя её детьми. Через два часа экипаж с двумя заплаканными женщинами покинул Амстердам, а ещё через час второй экипаж по обледенелой дороге, в полной морозной темноте мчал барона и его шестилетнего внука в сторону Утрехта.

Глава третья

Посольские утехи

Нет в мире города больше и богаче Царьграда! Гул его базаров, блеск мечетей, толпы нищих, запахи конского пота, человеческих испражнений перемешанные с запахами жареного мяса и гниющих фруктов, потрясает воображение северного человека. В этом городе, как в сказке, соединились сразу все пространства и времена. И варварская заносчивая Троя и греко-римский Византий и турецкий Истамбул – всё на его улицах, в завываниях верблюдов, криках моряков на рейде синего, до боли в глазах, моря. В Золотом Роге стоит на якоре могучий турецкий флот. Очертания кораблей, бисером рассыпанных по всей бухте, хорошо видны из дворца. Сбегающие к морю улицы, полны народа, работающего и торгующего, гуляющего и глазеющего на Великий Город.

Слава и красота Царьграда несравненно выше, как всех старых, так и новых столиц, которые, по сравнению с Великим городом выглядят провинциальными деревеньками. Велик город, но и Велика Великая Порта – Блестящая Порта. От Багдада до Гибралтара простирается её власть. Её войска и на Кавказе и в Великой Степи и на Балканах и в Палестине, и в Египте и в Алжире. Везде покорные турецкой воле народы платят налоги и служат Великой Порте.

Строятся города, прокладываются дороги, шумят базары и трудятся крестьяне. Вся эта Великая Империя – наследница древних Великих Империй управляется Единой Волей из дворца – сердца Великого Города. И всей этой многоязычной Империей правит Великий и Несравненный Ахмед III. Его правление предвещало новый расцвет державы Сулеймана Великолепного.

Порта самая Западная из восточных стран, в ней уже и Европейские одежды – не редкость, паранджа-признак деревенской отсталости, в моде Аристотель и Спиноза, армия и флот вооружены по последнему слову европейской техники, а корабли, бороздящие все моря мира, по оснащению и вооружению не уступают голландским и английским.

Но Порта и самая Восточная из европейских стран. По– прежнему с минаретов доносится заунывный зов муэдзинов, призывающих правоверных на очередную молитву, чёрные безликие женские одежды скрывают истинную красоту женщин, законы ислама строги и беспощадны к его нарушителям. Армия, прекрасно вооружена, но разношёрстна, и скорее напоминает толпы разбойников, чем регулярную армию европейского образца. Что – то уже начинает гнить в Великой Империи. Великий Город наводнён шпионами и соглядатаями. Англичане и шведы, французы и генуэзцы, московиты и персы – все слетаются, как вороньё, на грядущую добычу, все предчувствуют грядущую слабость и немощь Великой Империи. То тут, то там вспыхивают восстания, количество нищих дервишей плодится быстрее, чем количество детей в гареме. Стены города разрушаются, визири воруют, воины стали не такими неукротимыми и верными. То тут, то там бегут они с поля боя. Австрийский город Вена должен был упасть уже к ногам Великого Султана, но удар небольшого польского конного отряда опрокинул всё 120 тысячное султаново воинство. Столетие ведёт Порта войну за Причерноморье, с Польшей, с Московией, с Крымом. Совсем недавно пал Азов – ключ ко всему Понту. С этого момента и начинается долгая история падения и развала Великой Порты. Но сам Султан ещё этого не знает.

Но знает это Савва Рагузинский, бывший сербский дворянин, а ныне русский соглядатай. Высокий, стройный чернобородый красавец. Живёт себе при после – Боярине Толстом, ходит по базарам, слушает разговоры разные. Не брезгует и притонами да и в чужие гаремы при случае захаживает. Турецкий и арабский знает, как свой – всё слышит, всё подмечает. Служит он царю Петру и за страх и за совесть.

Был у его семьи небольшой замок в Черногории, где выросло не одно поколение Владиславичей – старинный царский род, захудалый после Баязедова погрома. Так и жили себе, в церковь ходили, торговали лошадьми и пшеницей. Выезжали на святые праздники в Белград и в Бухарест. Да вспыхнуло, запылало по всей великой Болгарии восстание против поработителей поганых. И пошёл отец Саввы в святое народное воинство. Там в бою и сгинул. Замок разрушили янычары, мать и сестру изнасиловали на его мальчика глазах, подпалили и привязали к лошадям бешенным за ноги. На глазах превратились любимые его в кровавые обгорелые куски мяса.

Двенадцати лет отроду ушёл он по дороге, без куска хлеба, в одном рванье. Так и погиб бы где-нибудь в горах, да подобрали его цыгане кочевые. С ними попал Савва в Бессарабию, а потом и в Галицию. Огонь ненависти жёг его сердце. Нанялся он простым солдатом в саксонскую армию, дослужился до унтер офицера. Попался на глаза Петрову генералу Меньшикову, молодой, горячий смышленый. Пошёл к Сашке переводчиком. Тот его и к торговле пристроил и поручения разные секретные да деликатные давал. Потом его и сам Пётр в Азове заприметил. Нужен был ему такой человек, верный, бесстрашный, полный ненависти к туркам. Да и будущее Балкан обдумывал царь. С тех пор и служит Савва в Стамбуле при московском посольстве, сперва при боярине Украинцеве, а после при воеводе Толстом Петре Андреевиче.

Сербы – самые близкие из всех славянских племён, молятся так же, песни и сказки похожие, да и тянуться ко всему русскому, верят, что придёт братушко Иван, и спасёт народ сербский от проклятого поганого ига. Но суров царь Пётр, если не уважишь или, не приведи господь, предашь, пощады не жди. Вот и служит службу Савва и за совесть и за страх и за Родину свою любимую, и месть свою лелеет, как жену родную. Не женится, и детей не завёл. Сорок лет уже почти, а мысли все только о службе и борьбе.

Есть, правда у него одна слабость – больно до женского сословия охочь. Но и они не отказывают ему в симпатиях. К гаремам у него особое пристрастие. Особенно любит он совращать любимых жён турецких вельмож. Во-первых, много интересного можно выведать. У женщин есть много прелестей, но лучшее их достоинство – это длинные языки. Чуть прояви внимание, подними бровь и сделай заинтересованное лицо, или отвернись безразлично – тут же начнёт рассказывать сплетни – только слушай и запоминай. Во – вторых, сладострастное чувство мести охватывало его, когда распалённая страстью молодая красавица, любимая жена какого-нибудь высокомерного турецкого вельможи, возможно виновника смерти его близких, стонала и выла под ним, раздавленная и униженная его злобой и похотью.

Вот и сегодня, пойдёт он ночью в гарем к самому Ахмед-Паше – Великому Визирю, правой руке самого Султана. Султан – как всем кажется, молодой, безвольный и недалёкий правитель, и вся международная и внутренняя политика в руках Ахмеда-паши. Он правит бал во дворце, от него все интриги и решения. Любимая жена его – туркменка Зейнаб – 15 лет отроду – увидела Савву, когда танцевала перед московитским послом на приёме у Великого Султана. Она и послала свою служанку к этому чернобородому красавцу толмачу. Он только зыркнул на неё из-под густых своих чёрных бровей, чуть улыбнулся, глаза его горели и лаской и страстью одновременно, и сердце юной пленнцы дрогнуло. Всё её одиночество, вся тоска по человеческой ласке вспыхнули в ней, заслонив страх неизбежной смерти в случае разоблачения.

Техника проникновения в Гарем у Саввы была отработана до полного автоматизма. Всё зависело от уровня гарема, вернее от количества денег на взятку для стражников и евнуха. С евнухами было проще – полные ненависти к своим оскапителям, они помогли бы и за бесплатно, а стражникам приходилось платить. Более того, обычно, если стражников было больше одного, то Савва платил обоим, но потом для острастки одного тайно убивал, что бы второй от страха молчал.

Он сидел в своей комнате на постоялом дворе, единственном в Истамбуле, построенном для европейских послов. Грустно красноватый свет заходящего зимнего солнца чахло освещал убогое помещение, грязные в подтёках стены, в углу медный таз с гнилой водой для омовений, низкая лежанка, на полу пыльный персидский ковёр и у стены резной деревянный стол – бюро, ручной работы, отделанный слоновой костью – прекрасный и бесполезный – вот вся мебель. Савва перебирал бумаги и письма, пыхтя чубуком и выпуская клубы душистого желтоватого дыма, вода в кальяне уютно булькала, настроение было приподнятое и боевое.

Раздался тихий, вкрадчивый стук в дверь. На пороге стояло существо, отдалённо напоминающее женщину, вся в чёрном, лицо закрыто плотной паранджой, сгорбленная, корявая фигура.

– Благородный Эфенди, моя госпожа передаёт вам послание – зазвучал скрипучий старческий голос. Фигура согнулась в ожидании. Савва молча взял бумагу,  «Любимый, желанный мой, свет очей моих, жду сегодня, старуха покажет дорогу, иди с ней…»

Глава четвёртая

За Дон батюшку

Над Бирючим Кутом низкие свинцовые тучи. Пронизывающий юго-восточный ветер сыплет колючий снег вместе с дождём, который тут же застывая, образовывает на заснеженном поле ледяную корку, местами подтаивающую, местами образующую плотный наст, который покрывает и ветки деревьев, кустарника и оставшейся прошлогодней травы, жёлтыми пятнами на серо-грязном снегу. На всём протяжении от Аксая до Дона простирается эта серо-жёлтая муть, выхватывая из туманной мглы на горизонте синие холмы станицы Бессергеневской. Почти всё пространство ровной, как тарелка, степи, заполнено чёрными, движущимися хаотично, но неуклонно, точками. То всадники смерти – полчище приближающейся Орды. Эти точки, соединяясь, образуют плотные скопления, которые распадаясь, продолжают своё неуклонное и страшное движение. Неясный гул, перемежающийся яростным ржанием и тонущими в тумане гортанными криками, наполняет всё пространство степи.

Пожалуй со времён Батыя не видал Тихий Дон подобного нашествия. Ногайская Орда, объединившись с Крымом, и частью запорожцев, движется прямо к сердцу Тихого Дона, к Черкасску. Пока Дон не тронулся, не пошёл, не раскинулся он в бурном своём разливе, пока не поплыли плавни Аксая и Тузлова, по твёрдому льду и снегу, неотвратимо продвигается Орда к центру казачества, неся смерть, огонь и гибель всему живому. Со стороны Заплав уже видны дымы пожарищ. Прорвав укрепления на высоком берегу Аксая, татары выходили бы прямо к Черкасскому городку и далее на север, вплоть до Воронежа, нет ни единой преграды, способной остановить этот смертельный поток. Пятьдесят тысяч конного войска, при сорока пушках, управляемых опытными и мужественными воителями Углы Гиреем и тёмником Хасаном. Это нашествие, хорошо подготовленное и щедро проплаченное султаном, должно покончить с продвижением Московии к Понту и с претензиями Петра на господство в Великой степи и на Кабарде (Барьера).

На круче Бирючего Кута, используя естественное природное укрепление, собраны почти все силы Тихого Дона, которые удалось собрать в низовье. Десять тысяч конницы, пять тысячью пластунов, десять пушек и наспех сооружённые деревянные и земляные укрепления. Посланы гонцы за подмогой в Таганрог и к калмыкам в Чёрную Степь. Но надежды на спасение мало. В Таганроге небольшой гарнизон, охраняющий гавань и верфи, а калмыки, помня прежнюю вражду и обиды от казаков, могут и сговориться с ордой.

Алексей Синельник стоял на круче прямо над Аксаем и оглядывал будущее поле боя. Он стоял рядом с войсковым атаманом Петром Матвеевым, огромным, зверского вида, казаком. Форма унтер лейтенанта превратилась в ветошь, вид его ни чем не напоминал унтер офицера Преображенского полка. Против Курячей Балки, возле Цикунова хутора, стоит волнуясь казачья конница, пластуны и артиллеристы засели прямо на круче. Через час Орда подойдёт к Аксаю и начнётся бой. Алёшка предложил Матвееву необычный план, завязать бой и взорвать лёд на Аксае, перед кручей и в Заплавах. Татары оказавшись в водной западне, ринутся на юг вдоль гряды, где их можно перехватить у станицы Аксайской и утопить в Дону. План отчаянный и рискованный, но это единственный пожалуй выход, т. к. кручи не удержать при обороне, а прорыв на север грозит катастрофой всему югу Руси, вплоть до Воронежа.

Три недели назад Алёшка и Давыдка, прорвав засаду у Галича, добрались до Костромы, где встретили Давыдкина станичника. Под видом казаков их переправили в Казань, а потом через Рязань на Дон. И вот попал Алёшка из огня да в полымя. Война войной, да не забыть бы поручение государя. После боя надо уйти в Туретчину, хоть босым, хоть как, жена да детишки у Петра в заложниках, а вдруг, как не выполнишь царёв наказ?

Между тем, конные массы татар неуклонно приближались к Аксаю. В сотне метров от реки они останавливались, образуя плотную конную массу, растянувшуюся на несколько километров в ширину. Прошло уже то время, когда великое искусство войны и конного боя татар не могли постичь народы мира. Западные народы шагнули далеко вперёд, дисциплина, взаимодействие различных воинских подразделений, управление и связь перестали быть достоянием только татарского воинства.

За многие годы войн с Золотой Ордой и её осколками выработали казаки свои воинские приёмы, позволяющие им громить численно превосходящего врага, не уступая татарам ни в маневренности, ни в ближнем сабельном бою. Тогда-то неодолимая татарская конная рать и стала терпеть поражение за поражением, преуспевая только в войне с мирными сёлами, с бабами да стариками.

– Пора, – вымолвил Алёшка, и повернулся к Матвееву.

Тот махнул рукой и через несколько минут запылал сигнальный костёр. Грохнул взрыв у станицы Заплавской и почти сразу оглушительно прогремело у самой кручи. Орда отозвалась конским ржанием, гортанными криками и беспорядочными выстрелами. О брусчатку зацокали татарские пули. В ответ грянули картечью все десять пушек. В первых рядах нападавших началась паника, но увлекаемые запорожцами, татары ринулись через Аксай. Лёд, потревоженный взрывом треснул и первые ряды конницы оказались в ледяной воде. С кручи нещадно палили казаки, и татары временно отступили. Небо заволокло сизым дымом. Аксай, взорванный у Заплав, начал разливаться по грязному талому снегу, вода оттесняла Орду к югу. Осознав всю опасность для своего войска подобного развития событий, татары всей массой ринулись через Аксай, невзирая на десятки тонущих в ледяной воде всадников и убийственный огонь с кручи.

Прошло уже более часа с начала сражения. Снег на круче, с утра белый, стал кроваво грязным, уже кончались заряды у казаков, а татары напирали и напирали. Вот их передовые и отчаянные всадники уже переплыли Аксай и вступили в бой с пластунами, засевшими на круче. Полетели наземь лихие казачьи головы. Пётр Матвеев растерянно смотрел на Алёшку. Алексей понимал, что спасти казаков может только чудо. Вскочил на коня, обнажил шашку и рванул к казакам, стоящим в засаде. За ним неотступной тенью Давыдка.

– Казаки-и-и! Постоим за Тихий Дон, за Рассею матушку-у-у! Бей басурман поганых! Гуляй станишные!

Казачья лава с гиком рванула к реке и встретила переправившихся татар. Казаки шли плотной лавой, применяя, освоенный ими, татарский бой с усилением левого фланга. Дикое гикание казаков слилось с гортанным – Аллах акбар. Первые ряды татар были вырезаны и уничтожены через несколько минут атаки. Однако вторая волна атакующих, увлекаемая запорожцами, остановила натиск казаков и на берегу началась настоящая сеча. Стрелять не было ни времени ни возможности. Всё новые и новые отряды татар переправлялись через Аксай, устилая берег конскими и людскими трупами. Алёшка весь в крови размахивал кровавым клинком, пытался сосредоточить казаков в плотную массу, но численное преимущество было явно на стороне нападавших. И вот уже весь берег почти занят неприятелем и казаки пятясь отходят в гору, позволяя новым и новым отрядам татар и запорожцев переправляться через Аксай и вступать в бой.

Внезапно натиск ослаб, яростные крики атакующих сменились сначала молчанием, потом криками ужаса и страха. Алёшка взглянул вдаль, за Аксай и обомлел. Со стороны Заплав, в тыл нападавшим, надвигалась густая конная масса, плотными рядами, на маленьких мохнатых лошадёнках – не быстро, но неотвратимо приближались калмыки. Первыми побежали запорожцы, потом вся татарская рать, бросая обоз, пушки, раненных и лошадей с криками ужаса вся эта орда побежала на юг, давя друг друга, поскорее вырваться из мышеловки.

В этот момент Алёшка почувствовал глухой удар в грудь, свет померк перед глазами, и он потерял сознание.

Глава пятая

Счастливый случай

Любил Савва гулять по Истамбулу. Весеннее солнце уже прогревает брусчатые улицы, зацветает миндаль и иудино дерево, абрикосы покрылись белорозовым снегом, кругом радость, шум просыпающейся жизни. Сверху открывается величественный вид на гавань, на Золотой Рог. Синее до боли в глазах море, покрытое белыми парусами торговых, военных кораблей, рыбачьих фелюг, галер. Здесь, у старой гавани находится и невольничий рынок – площадь, пропахшая горем, потом и слезами, на фоне праздника жизни.

Потребность империи в рабах всё ещё чрезвычайно высока. Во-первых, необходимо обеспечить женским товаром гаремы всё разрастающейся столичной бюрократии, во-вторых, отсталый флот требовал всё больше и больше невольников на торговые и военные галеры, в-третьих – наёмная армия должна постоянно пополняться стойкими воинами из числа завоёванных народов. Янычары и сипахи – наиболее боеспособные воинские подразделения могущественной Порты. Фанатично воспитанные в исламе мальчики – рабы становились беспощадными воинами, абсолютно не связанными с покорённым населением, не имеющими ни собственности, ни семьи. Самая стойкая турецкая пехота и гвардия – янычары – набирались из завоёванных балканских стран, болгар, сербов, поляков, урусов, валахов, казаков, а сипахи – лучшая в мире конница – из покорённых кавказских народов – мосхов, армян, овсов, черкесов. Поставщики живого товара – алжирские и киликийские пираты, крымские татары – продавали товар греческим и сирийским перекупщикам, которые везли товар в столицу, где и цены были выше и покупателей больше. Основным источником живого товара были войны и разбой. Тысячи и тысячи пленных и невольников проходят через этот ад, здесь и урусы и поляки, болгары и тунисцы, черкесы и китайцы – все неверные народы, с которыми воюет исламский мир. Здесь человек, имеющий деньги, может приобрести себе в собственность любую красавицу, любую утеху – девочку или мальчика для гарема, набрать гребцов для своего корабля или будущих воинов для военных или разбойничьих предприятий.

Савва покупал иногда для себя что-нибудь экзотическое, китаянку или эфиопку, а потом перепродавал их в специальные дома для обслуживания портовых людей, моряков или солдат. Последнее время связь с Зейнаб начала тяготить его. Всё, что можно было узнать у этой пустой тараторки, он уже узнал. Три месяца тому узнал он о пребывании в гареме великого визиря эфиопской женщины с двумя сыновьями, младшего из которых она выдаёт за сына Государя Петра. Об этом было доложено послу Петру Толстому и вместе они приняли решение сообщить об этом Государю. Был послан тайный посланник в Азов с письмом для Петра Алексеевича, но с тех пор нет никакого ответа, и что предпринять ни он, Савва, ни Толстой не знают.

Целью его прогулки было приобретение какой-нибудь молоденькой особы, желательно дикарки. В средствах он был не ограничен, любая прихоть оплачивалась Толстым, по личному указанию Государя. Проходя мимо рядов и помостов, Савва обратил внимание на девочку лет двенадцати, с тонкими, как у ребёнка руками, увешанными множеством колец, громадными чёрными, бездонными глазами. Девочка танцевала, развевая юбками и пела тоненьким с хрипотцой голоском. Савва узнал песнь сербских цыган. Эти песни он часто слышал в детстве, когда проезжали с отцом мимо цыганских сёл, разбросанных по долине и когда кочевал с ними по Бессарабии, скрываясь от турецкого погрома. Эти приветливые и шумные люди вызывали у него симпатию, а их тягучее многоголосье или зажигательные пляски, которым эти люди отдавались до самозабвения, заставляли его то плакать, то отбивать ногами в такт звонкому бубну. Хотелось вместе с ними крикнуть – ЭЭХ и взвиться под облака или заплакать от неразделённой любви.

Савва подошёл к девочке и спросил на знакомом ему языке сербских цыган.

– Ту романи (ты цыганка)

– Да, господин – ответила девочка.

– А откуда ты, красавица?

– Из Дурицы, мой господин.

Савва вздрогнул, это цыганское село находилось в нескольких километрах от Рагузы на землях его отца – Луки Владиславича.

– Как же ты попала на помост, родимая?

– Пришли черкесы, всех пожгли, меня и сестёр моих в Рагузе продали, а теперь хозяин, хочет за меня выкуп или грозит отдать янычарам в казарму…..

Подошёл хозяин – маленький толстый грек, с крючковатым носом на гладком, лоснящемся от пота жирном лице, и выпуклыми, как у куклы чёрными глазами…

– Этот товар дорого стоит, эфенди. Она дочь барона, и за неё он может отдать всё золото этого колдовского племени. Она и петь и танцевать может и на картах погадает и в любви утешит, им нет равных в этом деле….

– Сколько же ты хочешь?

– Тысячу золотых, эфенди – это не много, ты получишь много больше, если продашь её….

– Даю пятьсот и по рукам.

Они торговались, шумно наступая друг на друга, уступая по лире, наконец Савва не выдержал, сплюнул и выругался по-русски.

– Господин понимает язык урусов? – спросил хозяин.

– Да, а что.

– У меня имеется товар, подороже этого. Подожди…

Он хлопнул в ладоши и двое стражников вывели из рваной палатки двух человек, один громадный, заросший чёрной бородой мужик, одетый в рваньё, которое по-видимому когда-то было формой русской армии, другой бледный, худой, болезненного вида молодой человек – оба закованы в железо. Гремя кандалами они приблизились к спорящим.

– Вы русские? – спросил Савва.

– Да – слабо ответил молодой. – «А ты? Не знаком ли тебе Рагузинский Савва или граф Пётр Толстой?.

– Ну и ну, я и есть тот, которого ты ищешь, Савва я, государев порученец.

– Имею поручение государя нашего Петра Алексеевича. Царёво слово и дело…..

– Наконец-то! Ну ты, хорек, покупаю всех троих за тысячу.

– Тысячу двести, эфенди.

– Да пропади ты пропадом. Освободи их.

Развязав пояс, Савва отсчитал деньги – своё годовое жалование – ничего, Толстой всё вернёт. Подозвал повозку, запряжённую двумя возчиками, и Савва и все три его приобретения отправились в гостинцу.

Глава шестая

Политес

В покоях посольской гостиницы на мягких подушках сидят четверо мужчин. Двое в богатом турецком одеянии, двое в бедных, но чистых халатах. На ковре лепёшки, финики, холодное жареное мясо – шауарма и греческое вино в больших зелёных медных кувшинах. Прислуживает молодая цыганка – Земфира, подливая вино в чаши. Старший стола – посол государев, Пётр Андреевич Толстой – безбородый тучный, с маленькими хитрыми глазками больше похожий на евнуха, облокотился на руку и тяжко вздыхает. Говорят по-русски, в полголоса. Алёшка Синельник рассказывает о злоключениях дороги, о бое под Бирючим кутом, о ранении, как раненный, схваченный татарским арканом, очнулся в вонючем трюме невольничьей фелюги, как выходил его Давыдка, отпаивая гнилой водой и смачивая раны кровавой мочой. Передал и государево поручение. Граф Толстой надувал недовольно пухлые мятые щёки и скептически покачивал головой. Савва сидел уставившись в пол, ни чем не выдавая своих чувств. Задание государя было почти не выполнимым. И Савва и Толстой были почти всё время на виду, шпионы сновали повсюду. Следили и султановы люди и соглядатаи паши и шпионы французские и аглицкие и свейские. Конечно связь Саввы с Зейнаб была известна паше, но этот факт хитрый царедворец решил использовать при случае для своих дальнейших целей. А цели у него были великие, ни много ни мало – трон. Игра шла большая. На этом фоне организовать похищение из гарема и провести отрока эфиопского через всю Порту, было делом почти безнадёжным.

Земфира смотрела влюблёнными громадными глазами на своего спасителя, когда подливала вино, и неслышно исчезала в тёмном углу покоев.

Наконец Савва поднял глаза. Для реализации плана надо устранить пашу, надо натравить на него султана, а ещё лучше султаншу-мать, реально управляющую двором. Только в этом случая, в случае опалы и казни паши – его гарем остаётся без хозяина, а замысел его на время теряет свою значимость. В это время султану будет не до пленников. Тогда-то можно и осуществить задуманное. Значит надо сосредоточиться на главном. Надо дискредитировать Ахмеда-пашу, вызвав в сердце султана ревность и подозрение. Эта часть работы уже Петра Толстого. Он должен добиться аудиенции у Ахмеда III а и на ней принести слова благодарности Ахмеду– Паше за его старания в деле мира между нашими державами. При этом надо всячески подчёркивать его качества, как великого государственного деятеля, мудрейшего и успешного. Одновременно Савва должен научить Зейнаб, что бы ночью на ложе заговорила она с Ахмедом-пашой о том, что де пора ему и о великом престоле подумать.

Шпионы и евнухи обязательно донесут султанше. Но этого мало, нужны реальные подтверждения предательства и злокозненности визиря. Решение пока не приходило. Разошлись под утро, с первыми барабанами, с первой стражей. Определили, что бывшие пленники будут жить пока у Саввы под видом его слуг.

Большой политес разворачивается нынче на просторах Восточной Европы. Великий шёлковый путь, закупоренный исламской Портой Сулеймана Великолепного, требовал новых каналов движения товаров и разрастающихся агрессивных и динамичных Западных капиталов. И такой путь был пробит растущей мощью России. Не Пётр призвал иноземцев на Русь, он только приоткрыл форточку, как напор немцев, голландцев и австрийцев пробил многовековую косность Великой степи. Грозными предвестниками этого неотвратимого движение были Гугенотские войны, тридцатилетняя война – порождение закупорки товарных потоков. Всё новые и новые территории втягивались в орбиту нового передела мира. Не случайно одновременное правление великих тиранов – Карла Пятого и Филиппа Второго, Елизаветы Великой, Ивана Грозного, Стефана Батория, Сулеймана Великолепного, шаха Аббасса и императора Консю. Не случайно и разрушение их Империй. Вот и сейчас новые великие императоры и короли строят в крови всеевропейской войны новый мир, новый политес. Капитал не знает границ. Растущая мощь Бурбонской Франции, требует новых торговых путей. Людовик Великолепный, вознамерился объединить в своих руках все французские и все испанские владения. Он заинтересован также в полном контроле и над восточной торговлей. Но союз Англии, Голландии и Империи Габсбургов стоит на пути его агрессивных устремлений. В это же время протестантская Швеция стремится взять под свой контроль новые восточные торговые каналы. Ей мешает строптивость Саксонца Августа и возрастающая мощь новой России. Первый успех под Нарвой, полный разгром русской армии, не решил стратегических задач, т. к. Пётр не выведен из игры, а Порта меньше всего заинтересована в его разгроме. Гибель Петра означает выбрасывание Порты из мировой политики, т. к. шведы прочно сядут на восточную торговлю. Но и победа Петра не сулит Оттоманской империи ничего хорошего. Единственная возможность для Порты сохранить свое транзитное преимущество – Византийская политика лавирования и взаимного истощения могучих северных соседей. После падения Азова при дворе сложилось две партии – партия войны и партия мира. Партия войны, вдохновляемая Ахмед– Пашой, требовала немедленного вступления Порты в войну и сокрушение Петра. К этому же подталкивала Порту шведская и французская дипломатия. Партия мира, которую возглавила султанша, наоборот, жаждет мира с Россией, пока та воюет со шведами, и в этом добрососедстве видит для Империи сохранение своего высокого статуса в мировой политике.

Так, или примерно так, рассуждал Пётр Толстой, сидя в своих посольских покоях после ухода гостей.

Выбор правильной позиции России позволит ей вступить в европейскую семью народов и получить все выгоды от всеевропейской войны, политики и торговли. Самоизоляция – гибель для страны, для всего православия, но и аморфное следование в колее корыстной, жадной и беспощадной европейской политики приведёт Россию на обочину истории. Пример тому – Речь Посполита, некогда могучая восточно-европейская держава, а ныне жертва, раздираемая более сильными хищниками, Швецией, Саксонией и Россией…..Основной помехой поставленной цели является шведское владычество на Балтике. Государь правильно наказал Толстому – надо объяснить Ахмеду III и особенно султанше, что только мир с Государём позволит Порте оставаться субъектом мировой политики и извлечь все выгоды из своего промежуточного положения…..

Как нейтрализовать партию войны, как устранить всемогущего Великого визиря? Французские и шведские дипломаты подталкивают Ахмеда-пашу ко всё более и более решительным действиям. Он уже и не скрывает своего презрения к молодому, неискушённому и, как ему кажется, слабовольному правителю. Послы просят аудиенции у Ахмеда-паши, вызывая в сердце Ахмеда III бессильную ярость и ревность. Ахмед-паша и планирует использовать этого эфиопского отрока для наведения смуты на Руси. Но его сила и есть его слабость. Он не дооценивает силу и влияние султанши матери. Надо его спровоцировать на преждевременные действия, на государственный переворот. Обычно перевороты осуществляет гвардия султана, многотысячная армия янычаров, находящихся под управлением и на кормлении у Великого визиря. Значит надо проплатить Султану Оглу – командиру янычаров, что бы он выступил против трона. Султан Оглу – могущественный повелитель самой стойкой в мире пехоты – курд-христианин, проданный в рабство восьми лет от роду, ненавидящий всё турецкое, преданный только Золотому тельцу и своей плоти.

План операции почти созрел. Оставалось проработать детали. По реализации плана достигались сразу две цели – первое победа партии мира и обеспечение временного мира с Россией, так необходимого Государю для войны с Карлом, и вторая цель – появляется возможность похищения отрока и выполнения Петрова наказа.

Глава седьмая

Братуха

– Любимый мой, что с нами будет? – Зейнаб в ужасе прижалась тоненьким дрожащим телом к Савве. В прорези окна лился мерцающий кроваво-красный свет факелов, слышались гортанные выкрики, воинственные завывания и крики ужаса, перемежающиеся звоном сабель и одиночными выстрелами. На улицах столицы шёл настоящий бой. Восстание янычар, имеющее целью свержение Ахмеда III а и возведение на престол Великого Визиря Ахмед-Паши, подавлено сипахами, остатки разрозненных отрядов восставших янычар вылавливаются по всему городу и по всей Империи. В Измире казнено несколько тысяч бунтовщиков. Сам Ахмед-паша явился с повинной и сейчас, закованный в цепи брошен в зиндан. Его сторонники вырезаются по всей стране.

– Послушай, девочка, ведь ты же не хочешь попасть в порт или к сипахам в казармы. Окажи услугу. Выведи сегодня ночью из вашего гарема ту эфиопку с младшим отпрыском, про которого ты мне говорила. Я тебе клянусь, что освобожу тебя и мы навсегда будем вместе. У меня нет гарема, я христианин, ты будешь у меня одна, мы уедем далеко-далеко… Ты родишь мне кучу детей…, но сейчас надо действовать. Переодень отрока в женское платье и выведи его с матерью в старую гавань. Ничего не бойся, хозяин твой в зиндане, вот тебе деньги для стражи и евнухов. Приводи их к Азовскому причалу. Сигналом будет троекратный крик кочета. Давай быстрее, нельзя терять ни секунды, пока тебя не хватилась султанская стража.

– Подожди, ещё только один миг любви….. – она повисла на Савве, дрожа от вожделения и страха, её мокрые от слёз губы целовали его нос, глаза, душистые чёрные волосы закрывали глаза, не давали дышать, парализуя его волю и расслабляя члены. Он уже прикрыл глаза и был готов отдаться этому порыву, но усилием воли оторвал от себя это дрожащее от страсти, почти детское тело.

– Нет, любимая, так мы все погибнем. Бегство, немедленное – вот залог нашего спасения. А африканец этот гарантия нашей жизни.

– Слушаюсь, о повелитель моего сердца.

Накинув покрывало, закрыв лицо хиджабом, Зейнаб покинула дом и скрылась в красном ночном тумане. Савва оделся и вышел за ней. Он шёл сзади на безопасном расстоянии, мягко ступая кожаными сапогами по брусчатке старого города. Отпускать Зейнаб одну в такую ночь было опасно. Он шёл за ней почти до ворот гарема и притаился в зарослях самшита, возле ограды. Рядом протекал арык, вода в нём была красной от крови. По течению плыли трупы янычар, с рассечёнными, изуродованными лицами. Вокруг дворца бегали вооружённые люди, кто кого убивает, кто побеждает, было непонятно, всё, как в аду.

– Казни будут завтра – подумал Савва – У нас есть время. За три – четыре дня, если будет попутный ветер, мы доплывём до Бургаса. А там добудем лошадей и дальше через Болгарию, Трансильванию и Бессарабию будем пробиваться в Новороссию. Главное выйти из пролива незамеченными. Только бы Зейнаб не подвела. В гавани уже ждёт фелюга с Алёшкой, Давыдкой и Земфирой. Что делать с мамашей отрока и Зейнаб он пока не решил. Граф Пётр присоединиться к экспедиции уже в Бургасе. После казни визиря, ему в Стамбуле делать нечего, т. к. под пытками Султан Оглу обязательно расскажет, кто заплатил ему за восстание.

Начало светать, шум на улицах утих, выстрелы отдалились и звучали теперь только в Галате, на другой стороне Золотого Рога. В полумраке из ворот вышли три женские фигуры, плотно окутанные в паранджи, и засеменили по улице в сторону старой гавани. Савва неслышно последовал за ними. Вдруг он услышал за спиной мягкие шаги. Бросившись к глинобитной стене он слился с её тенью и увидел, как за ним, метрах в двадцати от него крадётся чья-то тень а следом ещё одна.

– Не зря я пошёл «– подумал Савва – Начинается работа. Нельзя было отпускать женщин, но и нельзя засвечиваться. Надо идти сзади. Оставаясь у стены не замеченным, он услыхал тихий шёпот преследователей. К его удивлению они говорили по-русски.

– Да это же Алёшка! Он уже хотел выйти из укрытия, но передумал и решил послушать, о чём они говорят.

– Слышь, барин – услыхал он голос Давыдки– не управиться нам всей ватагой. Обуза нам бабы эти, только хлопоты с ними. Давай их здеся и порешим, а мальчонку сведём на ладью…..

– Остынь холоп. Приказал воевода с бабами отплывать, а там как господь распорядится. Может и без провожатых доберёмся, как Государь сказывал.

– Так, подумал Савва, ребята лихие. Ухо держать с ними востро надобно. Не зря за девкой пошёл. Не надо светиться. Пойду сзади. Опять же охрана. Но они в чём-то правы. Бабы – делу помеха. Придёт время – будем решать….

К рассвету все три группы добрались до причала. Спрятавшись за бочку с сельдью, Савва прокричал три раза кочетом, пустой причал отозвался таким же криком. Заверещали чайки и снова всё смолкло. Из-за разбитой фелюги показались Алёшка с Давыдкой, а из – за портового проулка вышли три женские фигуры. Савва вышел из укрытия, и вся группа в молчании проследовала к старой фелюге, стоящей на якоре, и в тишине спустились в кубрик. Только здесь заговорил Савва.

– До завтрашней ночи сидим здесь. Еды и воды у нас на пять дней. Завтра после ночной стражи отплываем. Носа не высовываем. По нужде ходим здесь – женщины в тот угол, а мы в этот. Всё, сейчас спать. Стража через два часа. Сейчас Алёшка на часах, потом, ты Давыд.

– Мальчонку-то покажи – попросил Давыд – в жизни черномазых негров не видал.

– Посмотришь ещё, дорога длинная у нас.

День прошёл спокойно. Шум уличных сражений не долетал в старую гавань. Азовский причал, пустынный уже несколько лет за ненадобностью, не поещали ни рыбаки ни стража. Изредка проносились с гортанными криками конники, выискивая мятежников. В одном углу просторного кубрика расположились женщины и ребёнок. Мальчик снял паранджу и подняв глаза кверху сидя тихо раскачивался, бормоча себе что – то под нос. Алёшка и Давыд с удивлением взирали на чёрного мальчонку, из-за которого разгорелся такой сыр-бор. По правде сказать, был он не черномазый, а какого-то пепельного цвета. Огромные чёрные глаза на выкате, пухлые губы – бантиком придавали ему неуловимое сходство с Государём Петром Алексеевичем, в то же время вывернутые ноздри и большие надбровные дуги подчёркивали его не европейское происхождение. Взгляд был испуганный и затравленный, видно было, что за последнее время на него столько навалилось всего, что только присутствие матери, прикосновение её тонких рук и ласковое подвывание не давало его хрупкой психике сорваться и сойти с ума. Мать сняла паранджу, открыла лицо. Она оказалась миловидной молодой женщиной, очень тоненькой, с красивыми и тонкими чертами смуглого, почти коричневого лица. Молодая женщина ласково улыбалась, гладила сына по курчавой голове и что-то говорила на незнакомом нашим героям наречии, больше похожим на птичий клёкот.

Савва обратился к ней на французском.

– Как вас зовут, сударыня, и как зовут Вашего сына?

– Моё имя Лугаль, а сын мой зовётся Авраам, как и праотца нашего, но неверные прозвали его Ибрагим, так что он теперь и не знает толком, кто он – ответила она с сильным акцентом.

– А как Вы сударыня оказались при нидерландском дворе?

– Мы жили в большом лесу, на берегу озера, когда пришли белые господа. Меня купили у отца, подарив ему красивую одежду. Потом мы ехали по морю, потом приехали в Нидерланды и меня пригрела госпожа Сабрина. Я была её служанкой и фрейлиной. Меня показывали самому королю. А потом приехал Большой русский король Питер. Он любил мою госпожу – Сабрину, а потом полюбил и меня. Он был очень хороший, большой, весёлый такой, он меня жалел и очень любил. У меня уже был сын – Алексус, я родила его от французского посла господина де Моле, а потом родился Абрамчик, мой маленький, мне его подарил король Питер.

– А почему ты его так назвала, иудейским именем?

– Когда мы жили в лесу, мы верили в бога единого, и молились ему. У нас была книга, где, как говорил наш отец, написано о том, как наше племя произошло от праотца нашего Авраама и жены его Сарры и как наше племя вышло из пустыни в Землю Обетованную и как рассеялось потом по всей Земле в поисках спасения…..

– Так ваше племя почитало веру иудейскую?

– Ну так, господин, мы и есть те иудеи, колена Вениаминова…

– Ну и дела, подумал Савва. «Сыночек государев-то, негритёнок этот, ещё к тому же и жид. Вот чудеса, так чудеса.

Мальчик сложил руки лодочкой и запел на незнакомом наречии, подняв голову кверху.

– Барух ата адонаи…. – пел он хриплым тоненьким голоском. Глаза его были полные слёз и недетского смирения. Алёшка с Давыдом взирали на это зрелище с нескрываемым интересом и не без участия. Им были знакомы эти слова старой Хазарской молитвы. На Дону ещё с древних, до-татарских времён, селились рядом казаки черкесы – и хазары – иудеи. Некоторые казачьи станицы оставались иудейскими и по сей день.

– А мальчонка не из казаков случаем будет? – Спросил Давыд, «А то в нашем краю много есть таких казаков, что похоже поют. Низовые, так те все понимают по хазарьски….

– Нет ответил Савва, «Он из Африки родом. А как племя ваше называлось, там в лесу? – спросил он уже у Лугаль.

– Мы звались мокололо, а народ наш назывался зулу. Наши воины самые сильные во всей стране. У отца было двести рабов и тридцать жён. Он ходил в походы за большую Реку и приводил оттуда много женщин. Потом появились белые господа и стали искать белые камешки. Мы ими играли в детстве, думали, что это слёзы нашего народа, наших отцов, плакавших на стенах Вавилонских. А они за эти камешки давали нам одежды и давали пить огненную воду. Только мой отец не пил, он говорил, что это происки Сатаны, но люди его не слушались, и когда белые люди пришли с оружием, наши воины все были пьяные и не смогли сопротивляться их силе. Белые люди стали рыть большую яму, и искать там эти камешки, а нам приказали им служить…

Так за разговорами прошел день. Солнце клонилось к закату. Пора было думать об отплытии. Что делать с Зейнаб и Лугаль, Савва ещё не придумал. А вот на Земфиру у него были планы. Каким образом сложится побег, предугадать было трудно. Но по пути следования через Трансильванию и Бессарабию кочует много цыган, и, возможно, за свободу дочери Барона они окажут неоценимую помощь.

Как только солнце спряталось за гору, отплыли от причала. Алёшка и Давыд – на вёслах, Савва взял штурвал, и фелюга медленно двинулась вдоль пустынного в этот час берега. Тишина оглашалась далёким городским шумом и криком чаек. Плыли не торопясь, держась в тени берега. Как только совсем стемнело, Алёшка с Давыдом бросили вёсла и стали на парусе. Ветер дул попутный и дело пошло веселей. По Саввиным расчётам часа через три они должны были проплыть первую заставу – самое узкое место пролива, перегороженное цепями. Здесь предстояло пройти досмотр и оплатить проход через пролив, заплатив проездную пошлину. Обычно первая и вторая заставы охранялись янычарами, они и получали львиную долю прибыли от проходящих судов. Казна ежегодно недополучало сотни тысяч лир дохода, а янычары покупали доходные дома, женщин и рабов. В полночь подошли к таможенному причалу. Надежда была на то, что в связи с восстанием, контроль будет не столь суровым, да и в гареме, возможно, не хватились беглецов – евнухам и стражникам было хорошо заплачено. По всем расчётам беглецов кинутся искать не раньше чем через два-три дня.

Причал освещался кострами на берегу, у которых сидели группами янычары, охраняющие пролив. Слышался шумный возбуждённый спор – по видимому охранники обсуждали недавние события и пытались предугадать свою судьбу. А задуматься было о чём. Уже давно янычары – обуза власти, источник смуты, мздоимства и хаоса в империи. Время от времени происходили события, подобные вчерашним, тогда или убивали султана и всё его окружение, или султан расправлялся с верхушкой янычар, тогда летели головы тысяч солдат и офицеров этих неподкупных стражей порядка. На этот раз молодой султан оказался гораздо более решительным и энергичным, чем можно было предположить по первому году его правления, и судьба всего корпуса была под большим вопросом.

Обычно для больших галер, иностранных судов и военных кораблей проход открывали только днём, но малым рыбачим фелюгам можно было проплыть и ночью, через узкий, не более 20 метров пролив между надолбами, к которым крепились цепи, и причалом. Через этот узкий пролив и предстояло проплыть нашим беглецам после досконального осмотра судна. Договорились, что Савва де – хозяин лодки, Зейнаб же его жена, а остальные – их слуги. Едут они в Синопу к родственникам, а почему ночью – опасно в городе днём во время бунта. Говорить будет один Савва, представившись греческим торговцем, поставщиком женского товара для гаремов янычарских офицеров. Как правило, на борт для проверки входило два-три человека, так, что при возникновении опасности можно будет попытаться отбиться и в темноте уйти на вёслах.

Медленно лодка подплыла к причалу. На борт взошли трое янычар во главе с высоким, могучего телосложения, агой, с крашенными рыжими усами, качающимся от выкуренного гашиша.

– Салям Алейкум, Кто здесь будет хозяин? – низким хриплым голосом спросил ага.

– Я хозяин – ответил Савва, – это моя жена – кивок в сторону Зейнаб, забившуюся в угол, – а там наши слуги… Еду в Синопу, к брату, у него там есть товар для вас. Могу предложить по очень низким ценам…

– Так… Будет врать-то. Ждём мы вас весь день. Баб из гарема воровать вздумали… Вот мы сейчас возьмём вас в оборот, да и сдадим куда надо. – Рыжий ага говорил с сильным акцентом, выдававшем в нём нетурецкое происхождение.

– Так если и сдадите, то всё равно не сносить вам головы. Вон в городе уж и казни идут, никому пощады не будет. Наш султан оказался сильным человеком, хоть и молод, и за предательство ваше всех офицеров повелел схватить и никого не щадить. Так что утром ждите сипахов, и не поможет теперь вам ваша запоздалая преданность – перешёл в наступление Савва. Рыжеусый замялся.

– А что, правда всех казнят? – спросил смущённо он…

– Да уж всех офицеров, без разбору…..

В этот критический момент послышался душераздирающий крик Давыда– Брату-у-ха, Семён!!!!

Рыжеусый осветил лицо Давыда и в ужасе отпрянул, потом бросил факел на пол и схватился с Давыдом в крепком объятии. Молчаливая сцена длилась несколько минут. Они смотрели друг на друга, пытаясь разглядеть один другого в мерцающим свете факелов, только сейчас стало ясно, как два брата похожи – одинакового телосложения, глаза, нос, только один помоложе – крашенный, безбородый, а другой – сивый, заросший дикой бородой. Наконец объятия кончились…

– Ты откуда, это когда сюда, зачем, мать жива, отец…. – плакал Семён. – Как ты… Как Дон наш тихий, как баркас….

– Эх Семён, Семён, ну что ты… Что ж теперь, вот видишь, как свидеться пришлось. Э-эх, судьба… Батя вишь, тогда и погиб, мать сгорела в хате, а я убёг. Теперь вот видишь, службу царю нашему служу. Итить нам надобно, братуха, итить надоть, помоги, Христа ради помогни, ведь сгинем оба два.

Ноги не держали обоих, сели на пустые бочки, Давыд раскурил люльку. Все замолчали, янычары всё поняли, у каждого из них могло быть такое, да и бывало не раз, бывало, что и на поле боя сходились братья или отец с сыном. А уж рассказов об этих случаях было не счесть. Ну а что было делать, ведь все они теперь рабы государевы.

Первым нарушил молчание Давыд.

– Семён, бабы-то нам ни к чему. Ты нам мальчонку только отдай, а. А Баб энтих забирай, может так и спасешь жизнь свою. А без мальчонки энтого не сносить нам головы. Оторвёт нам её государь наш, Пётр Алексеич. Он – то построже султана вашего будет. И барам моим, и мне, заодно, башку снесёт. А то пойдём с нами, авось к нашим уйдём – не пропадём…..

– Подумать надо… На этих ребят я надеюсь – Семён кивнул на двоих своих товарищей – но на берегу сидит наш ашик, который обязательно донесёт. Добавил, помолчав.

– Сделаем так, ты и твой хозяин берёте баб и выводите их на причал, как вроде вы арестованные. Потом по моему сигналу бьёшь меня по голове, баб оставляешь а сами бегите на лодку. Пока то да сё, вы уже будете в море. На второй страже сегодня ночью нет никого – все здесь – вас ловят. Плывите быстро, пока не организовали погони, я скажу, что вы плывёте в Синопу, а вы уж уходите открытым морем на север, на Бургас. Авось ещё свидимся. Ну прощай братуха….

Савва и Алёшка одобрительно закивали головами. План был хорош. Учитывая темноту и неразбериху на берегу, он имел шансы на успех.

Давыд, схватил за рукав Зейнаб, а Савва поднял на руки лёгкую, как пушинка, Лугаль и они во главе арестантской команды вышли на причал. На причале Савва поставил на землю верещащую что-то негритянку и достаточно сильно ударил Семёна по красной шапке рукоятью кинжала. Семён закричал и упал, двое его товарищей, мешая друг другу пытались схватить арестованных, но те рванулись и в один миг были уже в лодке. Алёшка – уже на вёслах, Давыд прыгнул к нему на скамейку, а Савва – к штурвалу. Земфира стояла возле борта, держа Абрама в объятиях, одной ладонью, закрывая ему рот. Уже через минуту они были в темноте, метрах в десяти от берега. Раздался одинокий выстрел куда-то вверх, крики на берегу, бегущие тени людей, истошный крик Лугали. Последнее, что увидел Абрам, как его мать бросилась с причала в море и поплыла за лодкой. Через мгновение темнота поглотила и её и очертания берега, а ещё через несколько минут и свет костров и факелов на берегу. Кромешная тьма окутала беглецов. Задул свежий западный ветер, парус надулся и лодка, подгоняемая неистовыми взмахами вёсел и попутным ветром, мчалась на Восток, к выходу в Чёрное море, навстречу новым испытаниям.

Глава восьмая

Олеко

Цыганы шумною толпой

По Бессарабии кочуют.

Они сегодня над рекой

В шатрах изодранных ночуют.

Как вольность, весел их ночлег и мирный сон под небесами;

(А. С. Пушкин «Цыганы)

Полудённый зной спал, небо окрасилось в чистые голубые тона. На востоке оно стало совсем синим, от ручья повеяло вечерней прохладой, Природа ожила после дневного степного пекла.

Место для ночлега было выбрано очень удачно – зелёная ещё поляна рядом с чистым неглубоким ручьём, заросшим ивами и кустами боярышника, окружённая со всех сторон густыми зарослями тополя и дикой смородины. Проедешь мимо, по дороге – и не заметишь, ни поляны, ни расположившегося на ночлег табора. Шум и гортанные выкрики поглощала окружающая зелень и журчание ручья.

Всё было подчинено привычному ритуалу, привычной последовательности действий и распределения обязанностей. Распрягли лошадей, повозки поставили полукругом – внутри этого полукруга женщины поставили шатры на одном шесте для каждой семьи и на двух шестах для барро-Васила – полного коренастого мужика лет 40, лысого, как биллиардный шар, с окладистой чёрной, но уже седеющей бородой. Детишки постарше отправились в рощу за хворостом. Женщины укрыли внутренности шатров старыми и пыльными персидскими коврами, выгрузили скарб из кибиток и начали разводить костры для приготовления пищи. Мужики повели лошадей к ручью на водопой, да и самим не мешало помыться после пыльной жаркой и утомительной дороги. После этого, женщины приступили к приготовлению пищи, а мужчины расселись на корточках вокруг шатра Васила, раскурили трубки и принялись не спеша обсуждать дальнейшие планы. Место ночлега располагалось в 10 верстах от молдавского села Юрчены, рядом с дорогой на Долну. Предполагалось продать в Юрченах котлы, корыта и сита, изготовленные в таборе. Кроме того, с табором шло до двух десятков лошадей, которых тоже можно выгодно продать в Юрченах. За вырученные деньги можно было и оброк барину заплатить и подкопить немного на следующую зиму. Обсуждали так же и вопрос о перекочёвке в Новороссию и на Волынь. По поступающим оттуда сведениям, собирается там большая русская армия и нужны ей будут и подковы и мушкеты и котлы. Так, что работы хватает. Да и в рабстве у барина Константина Ралли больше жить невмоготу…. Обсудить было что. Ромы племени Урсаря испокон веков были непревзойденные мастера по железу и дрессировщики медведей. Огромный старый урс Мишка мирно лежал возле шатра, тихо гремя ржавой цепью, изнывая от жары и ожидая вечерней трапезы.

Беда пришла перед полуночью, когда догорали семейные костры, песни стихали, и табор отходил ко сну. Со стороны дороги раздалось конское ржание – ему ответили таборные лошади, яростно залаяли собаки. Из ночной мглы в круг света выехали три всадника. По выправке и по платью – это были не турки и не люди Ралли.

– Кто здесь булибаш? – спросил, ехавший первым на вороном высокий чернобородый, одетый в чёрный камзол мужчина. Он спросил на языке сэрва рома, который урсаря ром понимали, как свой.

Женщины и дети, сидящие у костров, тихо и незаметно исчезли в шатрах, – мужчины, сгрудившись в плотную массу, двинулись навстречу гостям. Васил выступил вперёд.

– Я Васил вица бари, господин, откуда наш язык знаешь?

– Я Савва Лукич из Рагузы, кочевал с вами много лет тому, язык знаю от народа вашего и от серва рома. Нет у меня злого умысла и мои люди зла не желают. Мир вам и удачной торговли и богатства вашей вицы.

– О, да ты и обычаи наши знаешь, а какое дело у тебя, барин будет?

– Могу ли я с тобой о делах поговорить один на один – мои люди у кибиток постоят, а твои пусть отойдут, а мы сядем и поговорим.

– Ну что ж, входи гость, садись, отведай нашей скромной пищи – подал знак и мужчины отошли к шатрам. Собаки от ярости заходились, лошади никак не могли успокоиться, всё фыркали, становились на дыбы.

– Цыц, проклятые! – Рявкнул Васил.

Собаки отбежали, продолжая брехать издалека.

Наконец всё успокоилось и Савва с Василом приступили к неторопливой беседе. Говорил Савва, Васил пыхтел трубкой, сопел и внимательно слушал. Содержание разговора было таково. Савва просил спрятать в таборе на время от турецкой стражи молодую рома сэрва и черномазого мальчонку, а в качестве охраны – молодого казачьего русского офицера и его денщика-казака. Сам он, Савва, будет гостить у барона Ралли в поместье и наблюдаться стороны за ними. В дальнейшем Савва предлагал табору откочевать в Россию, обещая протекторат и благодарность Русского царя и освобождение от крепости.

– Чем гостей твоих кормить буду? спросил Васил.

– Не беспокойся, на прокорм получишь годовой оброк и денег на покупку лошадей. Кроме того, даю тебе ещё денег на случай судебных тяжб и на свадьбу дочерям твоим, если они есть.

– Щедр ты барин, значит очень нужно тебе… Может чего ещё у тебя попросить….

– Барро, я забыл сказать тебе, что это не я, а сам царь Пётр просит тебя, а если откажешься или продашь, то милость господина Ралли покажется тебе раем. Скоро он со своим воинством одолеет турок и вся Бессарабия перейдёт под его руку….

– Ой, господин, ты мне не грози, у меня барин есть, ром всегда были в ладу с законом, не гоже нам против власти идти, опасно для животов наших. Мы народ мирный и никогда против власти не бунтовали…

– Ну и не бунтуй, возьми моих людей на месяц-другой, и получишь бакшиш.

Васил замолчал и несколько минут сидел задумавшись, пыхтя трубкой.

– А что за женщина серва рома у тебя, как ты её нашёл?

– Выкупил в Стамбуле на невольничьем рынке. Говорит, что дочка Дурицкого булибаши. Молодая ещё, пятнадцати нет. Девка не троганая, так что позору не жди. А мальчонку черномазого береги пуще сына своего. За него весь табор ответит головами вашими черноголовыми…

К костру подошла старуха с трубкой, мать Васила.

– Не слушай его сынок, гони прочь этого гаже, не гоже нам ромам против власти идти. Горя нахлебаемся….

– Помолчи старуха, здесь дела мужские. Помолчав добавил– сейчас поспите в кибитке, а утром совет держать буду.

Распрягли лошадей, и устроились на ночлег. Табор постепенно отошёл ко сну.

Утром всё мужское население табора собралось на совет. Согласно обычаям, решение такого важного вопроса могло быть принято только общим собранием всех мужчин табора.

– Так что, ромалэ, как поступим, возьмём людей к себе? – вопрошал Васил.

– Так ведь, если господин Ралли прознает, не сносить нам головы.

– А если царь Пётр сюда придёт, или мы захотим в Россию перекочевать, то нам ещё хуже будет?.

– А если турки прознают?

– А вы не болтайте лишнего и не прознают.

– А как пересчитывать будут, да оброк собирать, а у нас люди неизвестные?

– В общем скажу так – заключил Васил, – И так беда и эдак. Нет у нас выбора. Этот господин в дружбе с барином, всё равно беда нам будет. А уважим, глядишь и деньги появятся, да и в России сказать сможем, что царю помогали, что б оброк снизил и свободно кочевать разрешил. А дел то наших никаких, людишки эти пусть работают с нами наравне, а девка эта просить пойдёт, танцевать и гадать будет, всё ж обществу прибыль. Может ещё и замуж отдадим за синти, глядишь и с русской рома породнимся – тоже выгода.

Цыгане молчали, напряжённо обдумывая слова барро.

– Добро говоришь, Васил, как сказал, так и сделаем, заключил Иона, высокий худой ром. Остальные промолчали.

– Ну знать так тому и быть заключил Васил.

Через три недели Алексей, Давыд и Абрам вполне освоились в таборе. Поводырь медведя Иона обучил казаков нехитрым приёмам дрессировки, и Алёшка с Давыдом ходили по сёлам, показывала уникальный номер. Алёшка вёл медведя на цепи, тот выполнял различные команды, приседал, кланялся, клянчил денег, потом вдруг внезапно срывался с цепи.

– Помогите, спасаётесь! – кричали цыгане.

Мишка рычал, поднимаясь на задние лапы, пускал слюну, кидался в толпу. Селяне разбегались, женщины и детишки визжали от страха, но тут появлялся Давыд и начинал бороться с медведем. В смертельных объятиях сходились могучий зверь и бесстрашный человек. Толпа взирала на эту схватку с восхищением и страхом. В конце концов, человек побеждал зверя, и Мишку снова сажали на цепь. Номер производил на крестьян неизгладимое впечатление, и они щедро одаривали цыган мелочью.

Земфира ходила вместе с женщинами по хатам, просила милостыню, танцевала, пела и гадала на картах. Она знала много новых для здешних мест гаданий – на любовь, на измену, на потомство. Гадала также на урожай и отводила порчу от людей и скота. Пела и танцевала она не по-здешнему. Её юный возраст, незнакомая речь и особый, с хрипотцой голос вызывали у крестьян доверие и симпатию. Так что выручка была неплохая.

Абрам большую часть времени проводил в таборе, играя с детьми или сидя в шатре. По вечерам он исправно молился и обитатели табора уже перестали удивляться тому, что черномазый мальчонка молится по жидовски. Он обнаружил большие способности к языкам и уже сносно болтал по-цыгански, играя таборными детьми в кости или жёлуди или копошась в пыли.

Жили они все вместе, в одном шатре, что вызывало немало пересудов в цыганской среде. Что бы избежать двусмысленности в их поведении, было решено с согласия Саввы сыграть свадьбу Алёшки и Земфиры, что и было сделано по всем цыганским обычаям. Цыгане прозвали Алёшку на свой манер Олешко или Олеко, а Давыда – Урс – медведь.

Несколько раз Савва наведывался в табор, устраивая проверку. Он и Пётр Толстой гостили у барона Константина Ралли в поместье. Часто за столом у барона они заводили беседы о текущей политике, о шансах сторон в Северной войне.

– Поверьте, дорогой граф, бархатистым раскатистым голосом говорил Ралли (разговаривали они исключительно по-французски) – Догогой ггаф, Повергте, экономические интегесы Госсии находятся исключительно в Бесагабии. Отсюда до пголивов – несколько пегеходов доблестной гусской агмии…

– Нет, позвольте, нам не нужны территориальные приобретения, у вас свои обычаи, свои традиции, нам нужны только выходы к морям, что бы обустроить свою торговлю.

– Неужто вы хотите, что бы славянские и пгавославные хгестьянские нагоды пгодолжали стгадать под игом поганых пгавителей?

– Нашему государю сейчас, как воздух нужен мир с Портой. Война на две стороны не под силу отечеству нашему. Европейский политес никогда не допустит преобладания России на Проливах. Имперские интересы на Балканах…

– Да что вы всё об евгопейцах… Пока они готовятся газделить Испанское наследство, вашему госудагю надобно гешить свои интегесы на юге… Голубушка, пгинеси нам ещё Погтвейну…

Это он своей жене. Выпили ещё охлаждённого вина. Вино было превосходное, немного с горчинкой, освежающее и утоляющее летнюю жажду.

– Я слыхивал догогой гграф – доблестные гусские войска уже овладели Нагвой, полагаю, что война ского завегшится благополучно…

– Да нет, уважаемый барон, пока Карл воюет в Польше, но вскоре он закончит там дела с Августом и двинется в Малороссию или прямо на Москву. Только тогда-то и начнётся настоящая война… Тогда-то нам и понадобиться ваша военная и финансовая помощь а так же и сочувствие…

– Вы можете вполне полагаться на молдавское двогянство и на наше сочувствие.

В таком вот духе проходили день за днём.

Савва вовсю увивался за бароновой дочкой, беседуя с ней о высокой поэзии, о живописи и о любви. Как всегда его усилия были небесполезны и барон весьма внимательно присматривался к ухажёру. Последний представлялся ему очень неплохой партией, особенно в свете последних побед русского оружия.

Пётр Толстой в промежутках между возлияниями и беседами с хозяином дома, выезжал иногда в хозяйском экипаже поглядеть на хозяйство, поля и сёла Юрчены и Долну… Турецкие власти закрывали пока глаза на пребывание русских гостей у Ралли в доме. Поскольку Зейнаб была возвращена в гарем – турки больше не искали активно беглецов – не хотели портить отношений с Петром, т. к. партия мира победила, а партия войны была разгромлена и обезглавлена. Тронуть русского посланника они не решались, да и управление империей после бунта янычар ещё не было налажено как следует. Стоит заметить, что Ахмед III почти смирился с пропажей черномазого сына Петра. После казни Ахмед Паши и на фоне военных побед русских в Северной войне – интрига использования русского наследника в целях дестабилизации России, почти утратила свою значимость. При сложившихся обстоятельствах ему было выгоднее преподнести похищение арапчонка, как его, султана, милость, как подарок царю. Но Толстой и Савва пока об этом не знали. Поэтому они и решили воспользоваться неопределённостью и неразберихой в Империи и ускорить события… Надо было как можно быстрее перевести табор и отрока на российскую территорию. И их планы внезапно ускорили цепь непредвиденных трагических событий.

К концу июня в Долнах появился новый табор из Черногории. Это были цыгане из племени сэвра то есть племени Земфиры. С появлением родственников её положение среди цыган стало двусмысленным – опозоренная рабством и браком с гаже (не цыганом), она позорила и весь свой род и всё племя. На ярмарке в Юрченах она отбивалась от женщин табора, о чём-то подолгу судачила с соплеменницами. Но те относились к ней с усмешкой, не принимая в свой круг, но и не прогоняли её прочь. По словам сэвра шансов вернуться в родное племя у неё не было. Земфира стала мрачная, замкнутая, перестала петь, стала вести себя вызывающе, позволяла себе грубить старшим женщинам, спорить с мужчинами. Такое не могло продолжаться долго. Всё разрешилось совершенно неожиданным манером.

Однажды ночью Давыд разбудил Алёшку.

– Алёха, проснись, чёрт, что – то не ладное, ушла Земфирка наша.

– Как ушла.

– Встала, юбками махнула, стерва, и пошла – в сторону дороги.

– Ты останься-ка тут, с мальцом, а я пойду проверю…

– Может лучше я…

– Да нет, лучше я пойду, я по ихнему уже немного лучше тебя кумекаю, может чего узнаю. Неспроста всё это. Ох не спроста… Чует моё сердце, измена зреет. Надо было баб энтих ещё в Цареграде оприходовать. Сиди тут тихо, мальца сторожи, смотри – головой ответишь.

– Да уж не беспокойся, барин. Всё изделаю, как говаривали.

В кромешной тьме Алёшка вышел на дорогу и двинулся в сторону Долны. Через час он подошёл к приезжему табору, костры ещё не погасли, слышалось заунывное пение, смех и разговоры плачь младенцев. Алёшка притаился в кустах. Вдруг он увидел, как от костра отделились две фигуры. Он узнал Земфиру и молодого цыгана Яшку из прибывшего вновь табора, которого он видел недавно на базаре в Юрченах. Они двинулись к оврагу за рекой – Алёшка крадучись последовал за ними. Выглянула луна, стало светло, как в сумерки. Алёха услыхал тихий разговор. Говорила Земфира.

– Любимый мой, что я могу поделать, ведь я же раба. Не жена и не девка. Но он хороший, меня не трогает.

– Но ты опозорила весь род. Как я могу взять опозоренную в жёны. Это же проклятье на нас и наших детей до седьмого колена…

– Как же нам быть, неужели смерть только и сможет нас соединить.

– Ты права, только не наша смерть, а его. Если он умрёт, то ты станешь вдова, а жениться на вдове – это не грех.

– Но мы не можем взять на душу такой грех – убить человека, да ещё и государева человека – цыгане нас проклянут.

– А мы и не будем убивать. Слушай, вот что я надумал. Надо, что бы османы прознали про черномазого. Пусть они и убьют твоего хозяина. А мы будем свободны. Ты должна будешь только рассказать нашим бабам о бегунцах. А языки у них длинные. Уже завтра акунджи будут в таборе и Олеко твоего зарежут.

– А с мальчонкой что будет. Давай возьмём его к себе, как сына… А с другим, большим хозяином, который освободил меня, что будет…Ведь убьют его басурманы поганые.

– Пусть они, гаже, о себе думают сами. Ром сами по себе, гаже сами по себе. Им наша жизнь, что мелкая монета. Пусть гаже убивают друг друга. Их много. А нас рома и так мало, и мучают они нас и терзают наши тела и души. Те, кто тебя в рабство продал, и освободитель твой одна в поле ягода. Они всегда враги наши и мучители…

Разговор стал тише и Алёшка уже ничего не понимал.

Из всего, что они говорили, Алёшка понял, только что замышляется измена, и что весь план и жизнь его, Алёшки, и семьи его и детишек, Кирюхи и Варюшки, находится под угрозой. Что бы исполнить наказ царёв, действовать надо без промедления.

Утром два трупа были обнаружены в овраге. Собрался сход из обоих таборов. После долгих споров было решено изгнать гостей из табора, а табор Васила должен оплатить семье убитого отступные.

Барон Ралли был вне себя от ярости. Савве и Толстому стоило больших усилий убедить его не переводить вольный табор в дворовые. Но оброк был увеличен вдвое, что было равносильно порабощению всего табора. Это убийство привлекло внимание и турецких властей, в Юрченах появился отряд акунджи, поэтому после недолгого совещания было принято решение – бежать через границу. Поздно ночью два всадника – один из которых с мальчонкой на луке седла, в кромешной темноте двинулись в сторону Дубоссар, к русской границе. А рано утром экипаж с Савой Рагузинским и Петром Толстым выехал из поместья барона Константина Ралли в том же направлении. Им предстояло ночью встретиться с экспедицией Алёшки и вместе переправиться через Днестр на российскую сторону.

Глава девятая

Подарок

После жаркого и знойного лета внезапно наступили ранние холода. Полил унылый, холодный мелкий дождь, сопровождаемый мокрым сыпучим снегом. Дороги развезло за несколько дней. Сбор урожая ещё не закончился и внезапно испортившаяся погода предвещала недород, а значит и голодную зиму в истощённой длительной войной стране. Русские армии увязли в Эстляндской грязи, а Карл надолго застрял в Польше. И, хотя его бессмысленные походы и громкие победы над саксонской армией сулили Петру прекрасную возможность укрепиться на Балтике, отвоёвывая у шведов крепость за крепостью, воспользоваться полностью представившейся возможностью, русские армии до конца не могли. Послания царя доходили с опозданием, армии передвигались медленно, обозы с провиантом и пороховым запасом застревали на лесных дорогах. Вновь набранные весной и осенью рекруты разбегались по лесам, уходили на Дон и далее за Волгу. Оттуда, из-за Волги ползли тревожные слухи. Там взбунтовались башкиры, предводимые ихним царьком Юлаем. Конные, неуловимые отряды их почти полностью вырезали полк лёгкой кавалерии, и Пётр вынужден послать туда князя Долгорукого с 20 тысяч войска. Эта армия позарез нужна для действий в Эстляндии и охраны южного крыла военного театра. Если Карл двинет из Польши на Малороссию или через Литву на Смоленск, встретить его будет нечем.

Эта дождливая, не ко времени погода вконец испортила настроение Петру. Сегодня, как обычно после славной ночной попойки и шумных фейерверков он проснулся в восемь часов по полудни, выпил холодного хлебного квасу, потянулся, размял, замлевшие от сна длинные тонкие руки, подошёл к окну и вздохнул сырой холодный воздух. Марта спала, мирно похрапывая, укутавшись пуховой периной.

– Вот чёртова баба– подумал Пётр – приворожила меня дыркой своей, да мясом тёплым. Сколько не стараешься, не мнёшь её – всё мало. И что интересно, всё вовремя делает, и смеётся и промолчит и совет добрый даст. Умна сволочь, по-бабски предана и умна.

– Ты уже встал, Петенька, сокол мой ясный. Я сей час, кофию сварю. Ты как перед работаю хорошо поешь, али только бутерброд…

– Да лежи уж… Я в мастерскую…

Была у Петра задумка – с утра канделябру выковать, что в Ревеле на заборе видывал. Узор – необыкновенный, а как подступить – не знал. Лучше всякого похмелья его трезвила физическая работа. В труде, как и во всём, не знал Пётр удержу, работал до изнеможения.

– Петенька, голубчик, тебе бы надобно почту посмотреть, да дела государственные поделать, а потом уж и за работу приниматься…

– Молчи дура, сам знаю. Если не поработаю, сама знаешь, чего натворить могу…

– Ну не сердись, друг любезный, прости дуру необразованну…

– Да будет тебе, по уму – так ты выше любой из этих, образованных, да родовитых…

Ну досыпай, я пошёл…

Пётр спустился в кузнечную мастерскую. Там, в мастерской, на полу, накрывшись ветошью спали два подмастерья, Васька Брыль, молодой и безусый тульский крестьянин и Митька Цыган – бородатый, чёрный, как смоль мужик, обладающий исполинской физической силой, молчаливый и суровый.

– Ну что, братва, подъём и за работу – крикнул Пётр. Подмастерья проснулись, дико огляделись. Митька встал, молча подошёл к жбану с ледяной водой, выпил без остановки целую кружку.

– Погодь, царь – батюшка, вашеблагородь, дай по нужде хоть сходить то., проворчал Митька.

– Что б мигом, некогда баклуши бить да дрисню разводить, у меня ещё работы целый воз.

– Знаем мы твою работу, вино пить, да баб лапать…

– Ух ты курва, я ж те язык-то вырву…

– Да не ссучись ты государь, коль не знаем… Мы мигом.

Работа началась. Пётр орудовал молотком, Митька бил молотом, а Васька раздувал меха.

Через два часа, Пётр оглядел результат трудов и понял, сегодня канделябра почти получилась – понял он секрет Ревельских мастеров. Нет такой работы, которую бы я не освоил в совершенстве – подумал про себя Пётр, и, гордый собой, отложил молоток.

– Всё, шабаш на сегодня….

Довольный сегодняшней работой, окатился жбаном ледяной воды, вытерся насухо, натянул холщёвую рубаху и поднялся наверх.

День начинался успешно. После завтрака предстояло встретиться с послами аглицким и турецким.

С турецким послом Мустафой Кергелю, ему было особенно приятно разговаривать. Вот бы такого ко мне на службу, думал царь, языки знает, выгоду державы своей охраняет пуще жены молодой, видит далеко, рассуждает масштабно – с таким оппонентом и трудно и приятно иметь дело. Аглицкий же лорд Витворт, чопорный и высокомерный, ставит свою родовитость и происхождение выше всего. Постоянно старается унизить Россию, принизить Русское оружие, подчеркнуть спесиво своё превосходство. Да ладно, мы не в обиде, я – то тебя, чёрта, насквозь вижу, сколько фунтов ты стоишь.

На приёме, кроме думских дьяков, присутствовали толмач Беклемишев и управитель посольского приказу боярин Фёдор Алексеевич Головин.

С Витвортом разговор пустой вышел. Опять шла речь о торговых интересах Британии на Севере, о лесе и пушнине. Договорились решить эти вопросы на будущей неделе. С тем и разошлись.

С Мустафой – интереснее получилось. Говорили без толмача, по-немецки.

– Великий цезарь, – начал Мустафа – Великий повелитель Востока, повелитель правоверных….

– Да ладно, давай к делу.

– Мой султан, Ахмед, шлёт тебе братский привет и пожелания крепкого здоровья….

– Давай переходи уже к делу, что ты передо мной так выуживаешься…

– Только терпеливый осилит дорогу – торопливый же – упадёт– парировал Мустафа реплику Петра цитатой из Саади.

– Это ты, что ли придумал.

– Нет, это великий древний турецкий поэт сказал. А ещё он сказал – мудрость великих есть познание мудрости древних.

– Правильно сказал. Давай дальше.

– Мой повелитель желает тебе одолеть врагов твоих на поле брани. Твои победы, равно как и победы турецкого оружия, обеспечат долгий мир и процветание нашим странам, и позволят не допустить умножению хаоса на Земле. И в знак признания нашей дружбы, нерушимости наших мирных договорённостей, наш великий султан дарит тебе, о великий Цезарь, отрока эфиопских кровей. Оный отрок отличается необычайными способностями…..

– Вот те раз, подумал Пётр, где же посланец мой, Алёшка, что же такое случилось.

– Ну, давай, показывай, отрока-то.

– Дело в том, о великий владыка Севера, что твои послы, граф Толстой и его помощник, вместе с отроком пересекли нашу границу у Дубоссар. Мы полагали, что они уже в Москве…

– А что там у вас в Османии было летом, что-то слышал я янычары взбунтовались…

– Наш Великий визирь оказался злодеем. Понукаемый нашим общим неприятелем Карлом, он замыслил против своего повелителя недоброе, с целью втянуть нас в братоубийственную войну против тебя и использовал для своих гнусных целей доблестных янычар. Но, Слава Аллаху, его планы были во время разоблачены, и сам он окончил своё подлое земное существование, будучи посаженным на кол на дворцовой площади.

– Значит так, – подумал Пётр, – ребята поручение выполнили, сыночка моего в Туретчине уже нету. А где же он? Где Пётр Толстой. Писем от него уже, как два месяца нету. Надо слать новое посольство, а этих искать Малороссии, в Киеве.

Приём окончился конфузом, но Петра это не смутило. Дело было сделано, сын негритянский его или в где-то в России или на том свете. Опасность будущей смуты устранена, а уж с Сашкой я сам разберусь – подумал царь.

Глава одиннадцатая

Зреет измена

Украйна глухо волновалась,

Давно в ней искра разгоралась.

Друзья кровавой старины

Народной чаяли войны,

(А. С. Пушкин «Полтава)

Уже как два месяца Толстой с Саввой Рагузинским, Алёшка Синельник с Давыдом и эфиопский отрок Абрашка находятся в почётном плену у самодержца украинского – гетмана Мазепы, в его стольном родовом городе – Батурине.

После ночной переправы у Дубоссар не пошли они прямо на Киев – Алёшка настоял. Помнил он царёв наказ – опасаться Сашки Меньшикова и людишек евойных. Да и засада в Галиче ещё помнилась. Пётр Толстой и Савва не понимали, почему Алёшка так сторожится царёва любимца, да пригрозил Алёшка оружием, и они оказались, как бы под арестом у него. И действительно, по всему королевству Польскому рыскали Сашкины отряды, пытаясь обнаружить беглецов, но их, как след простыл. Шли только по ночам, отсиживаясь днём по хуторам. Днепр переплыли ночью близь Канева и пошли прямо на Ромны. Помогало и то, что основная часть русского войска вместе с Сашкой Меньшиковым была в Польше – оставались только вспомогательные отряды, да Мазепины казаки. В Ромнах и схватили их люди из полка Григоренка. Уже под утро, когда искали где передневать, наскочили они на сердюков.

– Кто такие! – грозно вопрошал казачий старшина, грузный сивоусый казачина. Почему без охраны. Чо везёте, уж не лазутчики ли какие! А ну докладай!

– Братцы, царёвы люди мы, до Москвы пробираемся, пан старшина. Из турецкой неволи бежим. Вы б нам помогли бы. Господь отблагодарит за милость вашу…. – отвечал за всех Алёшка.

– Да ты я бачу с казаков будешь, по выправке видать?

– Да пан старшина, донской казак я, станицы Семикаракорской.

– А не знаком ли тебе старшина Булавин Кондратий, нашего гетмана дружина?

– Приходилось повидаться, и хорунжий егоный Некрас знаком мне…

– А это чо за людишки с тобой? – старшина смягчился. Вокруг в полумраке теснились и гарцевали на сытых храпящих конях запорожцы, в красных зипунах, голубых шароварах, все с вислыми усами, в белых папахах, вооружённые пиками и с саблями наголо. Взгляды злые, настороженные. – Шо за москалики?

– Пан старшина, казачок-то ций доповидаеться минэ. Я яго у Бирючем Куту бачив. Он з низовами нас да крымцев дюже порубал. В сабли его, вражина, москальская собака, порубаю гнида! – вскричал молодой казак на рыжем коньке и пристав на стременах взмахнул клинком.

– Тю, Остынь, Корыто, вот к батьке доставим, он и разберётся. Люди не простые. А это чо за морда чёрная як у чорта, тфу ты господи, сгинь нечистая сила!.

– Не тронь, – это султанов подарок царю батюшке нашему везём – с трудом вымолвил Толстой.

– Да ты я бачу барин знатный, вот посидишь у нас на цепи, у яме, як собака у миг охолонишь. Ваш ирод, антихрист царь нам не указ, чорт его раздери. А ну пошёл, собака, Геть шибче…

Телега с беглецами, в окружении галдящих запорожцев двинулась на север, в сторону Батурина.

К вечеру были уже в Батурине. Мазепа встретил приветливо. Накормил, напоил. Всё охал, да постанывал.

– Вот бачите родные мои, як я стар стал, да немощен, усё болею да болею… Уж и не ведаю, як выберусь з хворобы своей. Ушёл бы давно, к бисовой матери, на покой, при моей-то старости да немощи, мне ль державою править. Да вот не на кого, вишь ты, неньку Украину нашу оставить, будь она неладна. С помощники мои молоды больно, горячи, в правлениях хитростей да умстования не зело сведущи. Государь – то, наш Пётр Алексеевич, надёжа наша, слава богу страдальцу нашему Иисусу Христу, вверх берёт кажися над гордыми свейцами. Вот она и свобода наша любезная – близка уже, как зоренька на небушке. Страна – то наша, чистая дева страдалица, уж очень войнами да распрями измучена…

Мазепа говорил много, витиевато и совершенно непонятно о чём, очаровывая своим скрипучим голосом, не давая ни ответить, ни хоть как-то понять о чём он говорит и куда клонит. Серое, мятое лицо его, с вислыми седыми усами, глубокие морщины на щеках и на лбу, брезгливо опущенные губы – старик стариком, и только ярко – серые жёсткие, почти жестокие глаза, суровый, испытующий взгляд из под седых мохнатых бровей выдавали в нём сильную, страстную натуру, обезоруживали собеседников его своей непонятностью, двойственностью и чарующим малороссийским обаянием. По крайней мере было ясно, что ни в его словах, ни в его внешности ничего не было ясно. То ли друг, то ли вражина, поди разбери.

– А шо за хлопчик з вамы, чернявый дитятя, як чорт хвостатый, и шо за дела у вас в стране нашей?…

– Господин Мазепа, Иван Степанович, – говорил Пётр, за старшего, – отрок этот есть султана Ахмеда подарок государю нашему, везём мы его, Петру Ляксеечу, а бежим мы из Туретчины, по причине смуты тамошней и от преследования Визиря ихнего, Ахмед Паши, коий злодей погубить нас замыслил, что бы войну затеять супротив государя нашего и державы нашей. Что бы Украйну несчастную полонить и всех её благородных детей в басурманство обратить, против веры нашей православной Христовой…

Толстой мало в чём уступал в разговорчивости и красноречии Мазепе, но при этом нить разговора в отличие от речи Мазепы, никогда не ускользала. Соперники внимательно приглядывались друг к другу… Всё время разговора Савва Рагузинский сидел опустив взгляд, оценивая ситуацию. Было понятно, что убить пленников Мазепа испугается, испугается он царского гнева, но и вернуть их назад в Порту вполне может, или, что во сто крат хуже, продать их Карлу. Короче, добра от него уж и не жди….

– Подарок гутаришь…. – хитро прищурился Мазепа.

– А почему же не злато-серебро, ни шелка, а хлопчук чудной. Такий подарунок странный… Он шо, и по нашему гутарить могёт. А ну ка ответствуй, хлопчик, як кличут тебя, як мамка тебя звала.

– Абрам – тихо, почти не слышно, прошептал Абрам.

– Як, так ты мало, шо чёрный, як чорт, як страхи ночные, будь воны проклятые, так ты ще и жид поганый, бисовское отродье християн наших погубитель…..

– Малого Ибрагимом кличут – встрял Алёшка, понимая, что дело принимает плохой оборот.

– Ну Ибрагим, так Ибрагим, – внезапно смягчился гетман – а ты часом не тот ли москаль, шо казаков наших под Бирючим тысячи несметные порубал, кровушку нашу невинную пролил. Наши то хлопчики тебя признали…

– Ну так они ж супротив царя нашего пошли. А я ж за дело государя нашего бился, супротив басурман, а они, казаки твои обмануты были да подневольны, на недоброе польстились… – набравшись смелости парировал Алёшка.

– Ну в общем так, хлопцы, – внезапно заключил допрос Мазепа, – погостюйте у меня трохи, отдохните с дороги тяжкой, хлебушка с солью нашего поешьте, пока то да сё, а як там дале будя – господь решит а я накажу. Помолимся ему братия за щастие наше, за Украйну нашу многотерпную, хай усё будя добре.

На этом разговор и закончился.

Всю компанию поместили в хате, на краю огороженного земляным валом городка. К ним приставили охрану, в город не выпускали, разрешая гулять только возле хаты.

Коротали время за разговорами. Савва занимался с Абрамом русским языком, обучал его азам арифметики и геометрии. Мальчонка был исключительных способностей. Вскоре он уже сносно говорил ещё на одном, чужом для себя языке, свободно складывал и вычитал трёхзначные числа, рисовал на песке фигуры, выявляя при этом явные способности к математическим выводам, играя с числами и с геометрическими фигурами, как с костями. Казаки принесли пленникам карты, и они коротали жаркие степные вечера игрой в подкидного. Вскоре Абрам стал побеждать всех в эту непростую игру, и Савва попросил казаков принести им шахматы. Мазепа распорядился специально для них привести из Сечи старинные турецкие шахматы и Савва обучил Абрама азам этой мудрой древней игры, и мальчик настолько преуспел в этой наиумнейшей забаве, что уже вскоре стал побеждать и своего учителя.

– Да… размышлял и удивлялся Алёшка– не зря хлопчика нашего государь к себе затребовал. Большим енералом негра наш буить.

Надо сказать, что за время дороги, и Толстой и Савва и Лёха и Давыд, привязались к нему, как к своему родному, поражаясь его уму, душевной доброте и не детской уже мудрости и терпению.

Так проходили день за днём. Мазепа больше с ними не общался и, как будто, забыл о них. На все их просьбы он отвечал непонятным а потому и угрожающим молчанием.

К осени стали прибывать в Батурин подводы со всяким снаряжением. Воз за возом привозили казаки пушки, бочки пороха, хлеба, гнали овец, табуны лошадей. Казаки то прибывали в город, наполняя его шумом, гвалтом, пьяными криками и песням, то исчезали почти совсем, и город затихал в ожидании очередного наплыва. Судя по всему, Мазепа из города не отлучался, постоянно находясь под защитой городских укреплений. Видел Савва, как приезжали к нему разные странные люди. Однажды рано утром видел он, как через главные городские ворота проехал эскорт из нескольких всадников, одетых в синюю шведскую кавалерийскую форму. Иногда в городе слышалась польская и немецкая речь. Приезжали и татары из Крыма и турки. Однажды услыхал Савва разговор казаков из охраны. Дело было поздно ночью, во дворе горел костёр, становилось уже прохладно и казаки грелись у костра. Они были сильно пьяные, поэтому речь их была слышна даже в горнице.

– Ой, Дмитро, чуешь, когда ж батька нас на москалей повидэ. Сил уже моих нет, уж и не можно духу ихнего терпеть в Украине.

– Вот погодь, Орлик говаривал, ещё не время, нет пока наших сил. Вот, как свеец Карла придёт, одолеет антихриста, так все вместе и погоним москалей вонючих, вот тогда и погуляем.

– А пойдёт ли Сечь за батькой, ведь есть казаки, шо сумневаются, думают, шо сила москальская вверх берёт.

– Да не сомневайся ты, Корыто, не возьмет уже их сила. Вона, дружина батькина – Булавин Кондратий на Дону дело затеял, у Бахмуте народ собирает, на копях соляных, а там и Кагальницкий городок возьмет. А ежели ещё и султан поднапрёт, то и крышка Антихристу будет. На то лето в Москве погуляем, помяни моё слово. Только надо терпеть трохи, терпеть, уж недолго осталось…

Этот разговор Савва обсудил с Петром Толстым и с Алёшкой. Дальше тянуть было нельзя, – надо срочно сообщить государю о готовящейся измене. Надо бежать, но как. Всем пятерым им не выбраться. Ломали голову так и эдак долго. На третью ночь Пётр Толстой предложил бежать одному только Савве. Если он, даст бог, выберется из города, а паче доберётся до Москвы, до государя, то гетман уже не посмеет тронуть ни Толстого, ни мальчонку – гетман расчётлив, коварен, но и труслив. Для спасения своей шкуры, пришлёт он их в Москву, выдаст царю с почетом, и тем самым постарается заслужить себе прощения и оправдания за готовившуюся измену. Расчёт был коварный, но верный, хоть и рискованный, да и другого выбора уже не было. С каждым днём их судьба и судьба мальчика всё больше и больше завесила от военного счастья России на полях Велико Польши и Саксонии. А судя по всему, они там у Сашки Меньшикова складывались не так, как хотелось бы того царю. Алёшке бежать было нельзя, так как только он отвечает головой за отрока, да и вдвоём с Давыдом бежать труднее, чем одному, Пётр же Толстой стар, да и фигура очень уж приметная. Савва, после некоторого размышления одобрил этот план. Алёшка не возражал, так как от мальца он не отдалялся и потому наказ царёв выполнял. На том и порешили. Нужно было раздобыть казачью форму по росту и сбрить заметную Саввину броду, а там даст бог в ночи и уйдёт он от погони.

На следующий вечер попросили они охранников принести им поболе зелена вина, мол, так и так, хотят они Алёшкины именины справить. Принесли им полбочонка наипервейшего, прозрачного, как слеза, первача. Сели снедать да праздновать, да и позвали казаков – уважить Алёшку. Алёшка мастер был по этому делу – вино пить – одно слово – казак донской. Как выпили по четвёртой, Алёшка и разошёлся – никогда, кричит, ещё донские запорожцам не уступали, мол давай на спор, кто больше выпьет, да не упадёт. Толстой да Давыд отговаривают его, ты что, братуха, совсем спятил, сгоришь ведь. А он всё одно, я, мол, за Дон Батюшку постою, душу свою продам, но никогда донцы хохлам не уступали… И пошло-поехало… Через час Корыто и второй охранник были мертвецки пьяны, Алёшка выпил жбан горькой тёплой воды, вышел на баз и вырыгал полведра, чуть очухался. Раздели они Корыто, а уж Савва бритый, помолодевший на двадцать лет, надел его зипун, шаровары, папаху натянул, чуб свой чёрный из под папахи выставил, ну казак казаком., вышел на баз вскочил на коня, перекрестился по православному и в ночной тишине медленно, шагом выехал на дорогу. Уж у городских ворот его только стража окликнула.

– Сто-ой, хто це буде на нич хлядя?

– Це ж я, Корыто, чи не познау, до Путивля иеду, батька пислал.

– Ну давай казаче, бох тоби у помочь.

В темноте не замеченный Савва выехал на большую дорогу. До утра погони не жди, надо ехать по звёздам, прямо на север, на Стародуб, а оттуда на восток в Воронеж…

Давыд и Толстой выпили ещё прилично, и все пятеро дружно захрапели во сне.

Утром, когда пришла смена, обнаружили пропажу, но добудиться до полудня никого не смогли. Мертвецки пьяные казаки и Пётр Толстой не могли объяснить толком ничего вразумительного. На следующее утро заявился сам Иван Степанович Мазепа. Облик его являл полную противоположность их первому свиданию, сама ярость и решительность. Куда девались его хворь и жалобы.

– Ну ты и гусь сраный – обратился он к Толстому – самого гетмана перехитрить надумал! – понял Толстой, что план удался, не поймали казаки Савву – Кого ж ты, бисово отродье, обмануть затеял. А как я вас щас на куски прикажу порвать, или казакам моим отдам на растерзание…

– Не посмеешь, смерд старый – твёрдо отвечал Толстой– Государь наш прознает, что ты его людей безвинных погубил да подарок евойный от султана загубил, так он тебя яйца твои же поганые, съесть заставит, да из жопы твоей старой лампасы дружкам твоим подлым понашьёт, али ты батюшку – государя нашего не знаешь. Хватит комедь ломать, вели запрягать, да с почётом отправляй не медля нас на Москву.

– Иш ты скорый какой, на Москву, с почётом…. Гетман помолчал, но выхода у него уже не было, впервые в жизни его так подло перехитрили. Надо было принимать все меры для сочинения оправдания. Зная Петра, Мазепа понимал, как он, гетман, пока нужен ему здесь, в Украине. Очень рассчитывает Пётр на него, лиса старого, поэтому колебания и сумнения простить сможет грозный царь, закроет глаза на слухи об измене, на колебания гетмана, но открытого предательства не простит никогда, Толстой был прав, придётся съесть собственные яйца, если навредит он сейчас царёвым людям. Скрежеща зубами от бессильной ярости, он кликнул казаков и велел запрягать.

Глава двенадцатая

Царёва милость

Медленно и тягуче ползёт посольский обоз с казаками по разбитым дорогам Северской Украйны, прямо на север, к Москве. Немазаная телега скрипит, грязь под ногами лошадей чавкает, казаки, перекликаясь, скачут вдоль обоза. Иногда, что б скоротать долгий путь, затевают они свои бесконечные и грустные песни. Мелодичное их многоголосье наполняет душу тоской и печалью. А то вдруг как грянет удалой казачий гопак, ноги так сами и задвигаются в такт – э-эх, раззудись плечо, так и хочется душе в присядку грянуть. Потом опять тягучее, про неразделённую любовь, про нэньку Украину, про вербу над Днипром, да про подвиги казацкие.

И так день за днём. Полились уже проливные холодные дожди, дороги развезло, лошади выбиваются из сил. По ночам ударили заморозки, но днём дорога опять раскисает, и вновь и вновь чавкает под копытами унылых лошадей жирный украинский чернозём. Ближе уже к Мценску, на рассвете, пошёл ранний, внезапный для этого времени, мокрый снег. Абрам впервые в жизни увидел, как с неба падают белые снежинки.

– Дядька Давыд, а что это за белые мухи такие летают, – спрашивал он Давыда.

– Это снег, хлопчик, виш как у нас, ты ж, поди, и в жизни-то своей такого чуда не видывал ешо. Вот погодь, всю землю покроить, деревья, дороги, всё побелит. Красиво, как в сказке. Вот увидишь.

– А как это без земли, как же люди проживут без земли, если всё покроет?

– А земля спить зимой, сынок, отдыхает значить, вот ты ночью же спишь, ну и земля должна тоже.

– А у нас, зато каналы есть, зимой, как стекло становятся, дети на железках катаются.

– Ты, слыш-ка, Ибрагим – встрял Алёшка в разговор– ты про каналы-то свои забудь напрочь. Ты лучше думай так, что ты есть родом из негритянской страны, из нё – то и в Туретчину прибыл, и все думать должны так же, что ты оттудова приехал. Ты и батюшке-царю нашему и всем – всем говори, что я де из негритянской страны, негра я черномазая, приехал, а тама все люди черномазые и голые на деревьях райских живуть и яблоки свои негритянские лопають.

– А почему, дядька Алошка мне не можно про…, ну, про мамку мою гуторить, да про страну мою, где раньше жил, да про госпожу Сабрину, да про господ камергеров, и господина Михеля, рассказывать не можно?…

– Да потому, родимый, что не сносить нам всем тогда головы, и тебе и дядьке Давыду и дядьке Петру и дядьке Саввушке… Всем нам наш царь – батюшка головки наши посрубает.

– А почему?…

– Почему, почему, сказано тебе, ирод, слушай старших, такой вот у нас царь – батюшка, чуть шо не по ём, вмиг головку-то и срубить. А так он добрый и хороший. Мы все, как евойные дети, он добрый, но дюжа строгий. Мы все ему служим, и ты вырастешь – будешь ему служить с радостью и с почтением.

– Дядька Алошка, а царь страшный?

– Да нет, если слушаешь его, да наказы его строго – настрого выполняешь, совсем даже и не страшный.

– А тебя он наказывал?

– Пока нет, но если ты меня не послухаешь, то накажет очень строго. Запомни, ирод, на всю жизнь свою чёрную запомни, если где проговоришься, что в Голландиях своих жил, простися с жизнею своею, да и с нашей тож. А у меня ведь детишков своих двое растут, мальчонка, ну точно как ты, малой, тоже смышлёныш да разумец, и его царь – батюшка не помилуить. Потому как это есть самая страшная государственная и военная тайна…

– А самому думать про мамку можно, очень я по ней скучаю…? Она ведь правда не умерла…?

– Думать то можно, но лучше-ка забудь совсем, а то ляпнешь ешо день-будь. А мамка твоя жива, я сам видел, как её дядьки янычары из моря вытащили, и во дворец отвели. Она сейчас про тебя вспоминает и желает, что б ты меня слухався.

– А тётка Земфира умела?

– Не, И она не умерла, только устала очень и спать легла.

Всё время в пути Алексей возвращался к этой страшной теме, надоумливая Абрама, что он приехал из Африки. А подсказал ему об этом Пётр Толстой.

Он сидел в телеге, с головой укутанный в вонючий овчинный тулуп, и размышлял о том, чем же закончится их необычное и столь рискованное предприятие. – “Странное и опасное дело задумал государь. Ведь если всё будет хорошо, и они все доберутся благополучно до Москвы, а при дворе прознают, каков в действительности султан послал ему подарок, начнётся при дворе великая смута. И Марта и Меньшиков, и царевич Алексей с Лопухиными, все постараются избавиться от нежеланного соперника, а заодно и от всех участников предприятия. А даже и не прознают, если, то зачем государю лишние свидетели. Да и сам государь, сегодня подумал одно – привезли, невинных людей погубили, дитя от матери отняли, а завтра – вдруг не понадобился, или настроение испортилось, али политес того потребует, то загубит он душу невинную и чистую, кровиночку свою родную, и не засумневается. Вот таков у нас ныне государь, такие вот жестокие времена. А ведь, если поразмыслить здраво, мозгами пошевелить, то и прав выходит он – государь – то наш, и не выходит по-другому-то державу строить, кроме как с жестокостью и строгостью такой. По-другому – доброму быть – значит отдать Русь – Матушку на поругание супостатам. А там уже кровушки русской прольётся не меряно. И детей от матерей оторвут, и города спалят, и веру православную уничтожат, всех рабами исделают, как при Батые В этом Пётр, как государев человек, размышляющий и знающий нравы своего времени, не сомневался. Потому и служил ему – Анчихристу, потому как лучше него никто не смог Русь святую защитить и державу преумножить.

Другой проблемой, которая мучила Толстого всю долгую и тяжёлую дорогу, была судьба Саввы и всех участников предприятия. Ведь супостат Мазепа, несомненно, отправил с обозом оправдательное письмо, на случай, если они донесут про измену. – А вдруг как Савва уже в Москве и донёс царю, про дела Мазепины, про его сношение со шведом, а царь вдруг возьмёт да поверит Мазепе, а не Савве, то не сносить нам всем тогда головы, думал Толстой. – А если не донёс, а обоза всё нет и нет, государь, почуяв недоброе, снесёт нам всем башку за то, что не донесли. Вот этого они с Саввой и не обговорили. Вот это засада, так засада. Но отступать уж поздно, карты брошены. Теперь можно положиться только на случай. Надо держаться твёрдо, не лебезить, но и не торопиться лезть с доносом. Государь будет расспрашивать о делах посольских о султане и смуте турецкой и о дороге тож. Ежели спросит об Мазепе, рассказать всё, но самому поперёд не высовываться. На том и порешил.

Уже стала зима, телеги сменили на сани, и дело пошло веселей. Сразу за Серпуховом встретил обоз Савва, уже и в парадном мундире, борода вновь отросла. Гарцует на откормленном гнедом коне – красавец красавцем. Счастливая улыбка озаряет его суровое лицо – лицо настоящего воина. Вся компания счастливо обнялась. Надо сказать, что за время похода они срослись-сдружились, стали, как родные братья друг другу. Особенно радовался долгожданной встрече Абрам.

– Дядька Савва, дядька Савва, ты приехал, я ждал тебя, я, правда, не плакал, я узе большой, но скучал очень.

– Ах, ты ж дитятко черномазое, родненький ты наш – обнимал его Савва, отворачиваясь от товарищей, что бы спрятать набежавшую нежданную слезу…

Перед Коломной остановились на последний, наверное, уж перед Москвой, ночлег. Крепко выпили напоследок, авось в последний раз вместе.

– Эх, ребята – рассупонился спьяну Алёшка – Ежели б вы знали, если бы ведали, что я чуть было греха на душу не взял. Должон был я вас и дитятю нашего родимого порешить, ежели предприятие наше не удастся, ежели погоня нас одолеет, так государь наш мне повелел, а в заложниках у него – и жена моя молодая, да и двое детишков малых…

– А что, так и зарезал бы нас? – спросил Савва с поддевкой.

– Раньше бы зарезал, брехать не буду, а теперя уж и не знаю.

– Это что, той ночью тогда, на причале?

– А ты чо, значитца всё слыхивал, и мысли мои ведал и ничего не сказал?

– Эх Алёха, Алёха – побратим ты мой дорогой, все мы есть людишки подневольные и собой распоряжаться мы уж не свободны. Вот мы сейчас прибудем ко двору, дитя нашего родного отдадим государю, и что с ним и с нами далее будет, того не ведаем и ведать не можем. Может никогда уж больше и не свидимся, хотя лучших друзей и братьев, в жизни моей беспутной может и не было… – Савва опять прослезился.

– Дядька Савва, не отдавай меня царю, я с вами быть хочу, вы хорошие, я вас очень лублу… – заплакал Абрам.

– А ты запомни, Ибрагим, ты теперь есть государственный человек, тебе теперь не пристало плакать. – Вступил в разговор Пётр Толстой– Ты должён служить там, где тебя определит наш государь, на благо отчизны нашей. Тебе господь дал ум пытливый и душу добрую и ласковую, даром, что черномазый. Так должён ты эти свои свойства и способности, богом нашим Иисусом Христом, данные, определить во благо отечества нашего, во благо народа нашего многострадального. Учися прилежно с усердием, постигай науки всякие, да и нас не позорь и вспоминай с добром и благодарностью. А вам ребята я, старый уже человек, скажу вот что. Много лиха мы пережили за этот год, жизнями своими рисковали и других жизнев не жалели. Да и сейчас ещё не знаемо, как дело обернётся, только вот что я скажу. Жизнь может развести нас и поставить в разные места, а то и друг супротив дружку. Но давайте-ка вот прямо сейчас дадим мы клятву верную, на крови нашей поклянёмся, что не замыслим мы супротив друг друга никакой низкой подлости и корысти, и всегда, когда только возможно будет, когда обстоятельства жизни позволят, будем помогать и друг другу и сыну нашему названному, что б вырос он достойным и верным человеком, отечеству нашему и слуга, и слава и опора. Давайте-ка выпьем крепко братия, за нас, за нашу удачу и за нашу дружбу.

– А можно мне, казаку, слово молвить? – встрял Давыд.

– Ну, давай, говори.

– Я по простому, по казацки, буду говорить. Я простой слуга, денщик, знатца, у Алёхи нашего. Много и в станице и в полку повидал. Моё дело, как говориться, сторона, только вот что я скажу. На погибель мы сейчас дитя отдаём. Сердце моё кровью обливается. Много я сам душ в бою загубил, но ентово хлопчика полюбил я пуще родного. Да и вас всех тоже, и тебя Савва, отчаянная твоя голова, и тебя князь, прости за ради бога, что не по чину говорю, а про тебя Алёха и говорить вовсе нече, ты ж мне как сын родной. Так вота я и гутарю, айда-ка братцы мои на Дон, айда на волю вольную, казачью, будем жить вольно, по совести, и никому подневольны не будем. А то всю жизнь нашу слезьми обольёмся, что такое славное дитятко загубили. Усё, прости Господи, может чего и лишнего сказал…

– Нет, братец, Давыд, нет нам туда дороги, везде государь найдёт. Да и воли уж прежней на Дону нету. Скоро война там будет кровавая, подомнёт пятой своей царь наш вольницу Донскую, снимет шапку Тихий Дон и поклониться – покориться государству Русскому – царю-батюшке. А бегунцами нам жить, по чужбинам скитаться и милости у врагов наших выспрашивать, так то не про нас песня эта будет, вот и выходит, что нету у нас другой дороги, окромя как на Москву сейчас двигаться и за порученное дело ответ держать перед царём нашим. Наша служба и есть вся наша жизнь и определение в ней. А дитятко наше черномазенькое, будем при дворе оберегать, и дай бог не погубим.

Не очень радостным было возвращение. Царь Пётр сначала принял послов от Мазепы. Два дня посольство наше провело в стенах тайной канцелярии, в пыточной башне. За толстыми стенами слышны были ужасные вопли несчастных пытаемых, помещение почти не отапливалось, одинокая свеча тускло озаряла грязевые в потёках серы и застарелой крови кирпичные стены, было холодно и тревожно, по полу шныряли крысы, со стен капала вода, в общем, жуть, да и только. Хорошо ещё, что не разлучали их пока. Ибрагим тихо плакал, жался к Давыду и просил хлебца.

На второй день беглецов наших освободили, поместили уже в гостевых палатах, истопили баньку, накормили, напоили. А к вечеру уже попали они на шумный царский ужин – ассамблею, где вовсю пила и веселилась, танцевала новые европейские менуеты и танцы, пускала фейерверки и любовалась кривлянием придворных шутов. Вся придворная челядь – думские бояре, с бритыми голыми мордами, да в напяленных ни к селу ни к городу напудренных париках, новые царёвы сподвижники, молодые и старые немецкие да голландские дворяне, напыщенные, презрительно поджимающие губы и бравые офицеры, ищущие на балах сомнительных приключений, дочери боярские, в нелепо сидящих на них европейских платьях с оттопыренными задами, красномордые и потные. Пуще всех был весел и разгулен царь. Наливал гостям полные чаши мёду и вин заморских, а також и русского зелена – вина и зорко следил, что б гости были пьяны и лыка не вязали. Когда, кто-нибудь падал с ног от вина, он весело, по-мальчишески заливался громовым смехом, и обращался к Марте своей полюбовнице.

– Ну, каков каналья? Видала, как нахрюкался, аки свинья подзаборная…

– Ну что ж молодцы, показывайте ваше сокровище, подарок султанов. У меня уже два негритоса имеется, я их с карлами да со зверями диковинными заморскими содержу. Что – то мне султан прислал в сюрпризу, поглядим ка на подарок его? Да и повеселимся от души…

Толстой вытолкнул на середину залы совершенно обескураженного и вконец потерянного Абрама.

– Кланяйся царю-батюшке, ирод черномазый, кланяйся да за ласку благодари!..

– Здластвуй господин наш цар батушка. Желаю вам вечно здластвовать и не болеть – тоненьким своим голоском прошептал Абрам.

Придворные угодливо залились ехидным смехом, шут Балакирев, звеня колокольчиками, высунув язык и скорчив страшную рожу, прыгал вокруг в конец оконфузившегося мальчика– Тю-тю-тю… негра чумазая, чур меня, чур меня… Красномордые придворные дамы в корсетах, из которых телеса выпирали, как тесто из жбана, жеманно улыбались и хихикали – Тю… какое уродство, какой ужас, Фи, чучело-то какое, но всё ж государю потеха и утешение.

– Ваше величество – отчаянно смело попытался прервать это издевательство Толстой – ты не смотри, что он чёрного цвету, ты на ум его испытай, на его способности, мальчонка – то умён да сметлив, каких ещё и свет не видывал.

Взгляд Петра стал холодным и жестоким. Как будто и не пил ничего.

– Ну, правда, Петенька, свет мой ясный – встряла Марта, широко и по доброму улыбаясь своей белозубой и открытой улыбкой, – испытай-ка учёность его, ведь не просто же негру Ахмед тебе в подарок прислал, говаривали же, что он учёности и сметливости необыкновенной, а мы все – рабы твои – и посмотрим, что же это за чудо такое. Ну, право, Петенька, испытай…

– Испытай, испытай! – загалдела вся пьяная ассамблея.

Пётр сразу узнал в хлопчике и мать его – негритянку и свои черты, черты Петра, – они явно проглядывали в облике этого малыша.

– Ну, лады, уговорили черти – Пётр сел но край деревянного стула, вытянув свои длиннющие ноги, закурил любимую голландскую трубку. Зелёный ароматный дым клубами заполнил залу.

– А ну-ка скажи нам приятель, как звать – то тебя?

– Звать меня Ибрагим, цар-батушка, но мамка моя звала меня Абрам, в честь праотца нашего, праотца всех народов и племён на земле – Абрам элегантно поклонился.

– Ну, чудно, – засмеялся Пётр – Неужто и впрямь Абрамом кличут.

– Так меня мамка звала, а басурманы Ибрагимом прозвали.

– А что ты знаешь ещё, арифметику можешь ответствовать?

– Знаю господин цар-батушка.

– А ну-ка сложи мне сто рублёв, да двести сорок два рубля!

– Триста сорок два рубля – без запинки отвечал Абрам.

Пётр задавал и задавал вопросы по арифметике, Абрам без запинок отвечал, решая мгновенно в уме задачки на сложение и вычитание. Зала притихла, только шут всё прыгал вокруг и пытался вернуть себе внимание ассамблеи.

– Поди прочь, а то прибью! – рявкнул Пётр. Его всё больше и больше заинтересовывал этот мальчонка. – Ну а геометрию ты знаешь? Фигуры всякие, как их переворачивать и во что они образуются?

– Знаю, цар-батюшка – окрепшим уже голосом отвечал Абрам.

– А что это за фигура такая? – Пётр вытряс уголёк из трубки прямо на батистовую скатерть и нарисовал им дом, в форме трапеции.

– Эта фигура кличется трапецией, а если так нарисовать – Абрам пририсовал в линейной перспективе грани– то получим пирамиду. Такие пирамиды в Египте в древние времена были построены, там ихних царей хоронили…

Пётр от удивления аж крякнул.

– Ваше величество – опять, уже посмелей и уверенней, встрял Толстой– ты его в шахматы индийские испытай, али в карты.

– Нету у меня шахмат. А вот шашки есть. Тащи сюда.

Принесли шашки. Абрам ещё не видел этой игры, и Пётр показал ему, как играть.

Стали играть первую партию. Абрам проиграл, так как не знал ещё про дамок и как берут за фука. Вторую сыграли вничью. В третьей Пётр был разбит напрочь. В четвёртой то же. Зал притих, ожидая вспышки царёвой ярости и дальнейшей расправы. Но после пятой партии Пётр обнял Абрама, расцеловал его и залился счастливым раскатистым смехом.

– Вот, каналья, вот фрукт какой, самого царя раком поставил, вот умница каков а? – с гордостью вопрошал он в залу… – Ну всё подите, все прочь, завтра поговорим о делах, а мальчонку забираю я к себе, на воспитание. Изделаю из него настоящего мужа, будет царю надёжа и опора…

Наутро в своём рабочем кабинете протрезвевший Пётр по очереди допрашивал наших героев о выполнении задания.

Первым давал показания Толстой. Речь шла не токмо о похищении сына, но и о положении в Порте и сопредельных государств, перспективах дальнейшего мира с ней, о европейском политесе и, главное, о возможном и предполагаемом предательстве Мазепы. Пётр высказал своё недовольство позицией Толстого.

– Вот читай, что гетман пишет. На тебя, между прочим, жалуется, что ты де безосновательно его в измене подозреваешь и препоны его службы чинишь. Гетман есть мой лучший друг на Украйне, моя опора в войне с шведским супостатом. Да и от крымцев и турок прикрывает. А как я его в измене уличу да каре подвергну, то весь юг и запылает, и Дон поднимется и в Полесье буза начнётся…

– Государь, я человек маленький, я токмо твои уши, а ты голова. Ты должён поступать, как тебе и державе нашей потребно, а моё дело – тебя во время уведомить и от опастностев предупредить.

– Да как же я могу, каналья ты старая, с Мазепою сношаться и дружбу с ним держать, когда не будет меж нами доверия?

– Государь, доверяй да проверяй.

– Уж не лазутчик ли ты турецкий, уж не шведу ли служишь, старый лис, а ну как проверим тебя шас в пыточной, небось, вся правда-то и выйдет наружу.

– Государь, ты волен поступать, как знаешь, да только не обманись, что б потом локти не кусать, когда этот упырь тебе же самому нож в спину и вонзит. А за дело наше Русское, за тебя, царь-батюшка, я готов и голову сложить, и на пытку пойтить. Ты меня давно знаешь, окромя пользы державе нашей, ни о чём и мыслев в голове не держу.

– Вот тут ещё и Кантемир, господарь Молдавский, на тебя жалуется. Мол загубил ты двух ихних цыганов, а турки возьми да и разори нашего друга барона Ралли, самово в Истамбул под пытки отправили.

– Государь, то дело было, необходимое для исполнения твоего наказа.

– Всё – то ты, старый хрен, знаешь, на всё ответ у тебя есть готовый. Ну вот что, за то, что задание выполнил – благодарю, а за остальное – уволь. Не могу я тебе Софью, сестру мою подлую простить, не могу и всё. Хоть и покаялся ты, да и службу свою верно служишь, да не люб ты мне. На всё-то у тебя своё мнение имеется. Больно уж ты умён да хитёр. Поезжай-ка ты, друг ситный, на годик другой в деревню свою, да подумай про жизнь свою грешную, ты мне здеся не нужён боле пока. Да и в столицах наших гляди не показывайся, пока душа моя не отойдёт. Всё, пошёл вон. Видеть тебя не могу, прохвост старый.

С Саввой у Петра разговор попроще был. Выспрашивал царь про Мазепу, а особенно про Петра Толстого, не замети ли он, Савва, за ним каких-нибудь действий, что бы на измену похожи были. Савва твёрдо отвечал, что ничего такого не видел, а наоборот, всё их мероприятие завершилось столь успешно, благодаря его, Петра Толстого уму, верности царю и твёрдости духа. Царь криво, недовольно улыбался, но назначил Савве поощрение – две тысячи целковых, орден святой Анны, и наказал на новое место службы – во Францию, к послу тамошнему, князю Долгорукому.

С Алёшкой Пётр вообше говорил сквозь зубы всего минут десять. Поблагодарил за службу и наградил деньгами и поместьем на Северской Украйне, деревней Раздоры.

– Да, кстати, у тебя там сосед будет добрый, Александр Данилович Меньшиков. Я думаю – вы поладите и будете добрыми друзьями. Отвези семью свою в деревню, а сам возвращайся в полк. Он теперя в Польше стоит, Сашка Меньшиков той ратью командует. На прощанье всё-таки расцеловал и за службу поблагодарил.

В последний раз встретились друзья в кабаке, на окраине Москвы, крепко выпили, подрались с гвардейцами, набузили и навсегда, как им думалось, расстались.

Расстаюсь и я на время со своими друзьями, коих успел уже полюбить, и чью судьбу не мыслю уж без судьбы великой и ужасной, многострадальной отчизны нашей.

Постскриптум:

Через два месяца уже, Пётр вызвал Петра Андреевича Толстого из ссылки и вновь направил его послом в Стамбул. Ещё через полгода он вызвал и Савву Рагузинского из Франции и направил его в Молдавию и Бессарабию, к Кантемиру, налаживать балканскую торговлю и готовить православные народы к возмущению против басурман. Торговал Савва лисьими и соболиными мехами, поставлял оружие в Сербию и Грецию. Участвовал вместе с Шафировым в подкупе Великого Визиря для освобождения государя из Прутского плена, вместе с Петром Толстым вёл переговоры с султаном Ахмедом об условиях перемирия. В 1913 году основал в Москве на Покровке, торговую свою факторию.

Алёшка же Синельник доблестно воевал в Польше, в армии Меньшикова, отступал из-под Гродно и Минска, получил за подвиги дворянское звание и чин лейтенанта. Прославился при Лесной, участвовал в обороне Полтавы, сыгравшей решающую роль в Полтавской победе. Во время Прутского похода вместе с Давыдом попал в плен, бежали по старой, известной им уже дороге. В 1713 году переведён в московский гарнизон, где исполнял должность помощника коменданта.

А встретились они с Саввой только через десять лет после описанных похождений, в Москве. И ждали их новые, не менее захватывающие приключения. Но это уже другая история.

Из дневника Петра Андреевича Толстого, написанного им в ссылке в деревне Ямы Курской Губернии

Писано от января месяца числа 17 года 1705

Сегодня проснулся я в философическом настроении. Душа моя требует осмысления драматических событий в моей жизни, случившихся в последнее время. Здраво размышляя – неспокойна судьба моя. За свои неполные 60 лет прожил я столько жизней, что хватило бы и на несколько поколений. Видел я и взлёты и падения. Бывал заговорщиком и раскаялся потом, обучился мореходному искусству в зрелом уже возрасте, стал послом государевым и тайным шпиёном. Теперь вот в ссылке прозябаю уже как месяц. Верю я, чует моё сердце, что ещё много предстоит мне пережить и испытать.

Меня неизбывно мучает вопрос, который, я сам себе ежечасно задаю. На благо ли отчизне моей выполнил я государево поручение – привёз Петрова сына Абрашку? И на благо ли ему оторвал я его от матери? Попал оный эфиёпский отрок, душою нежной и утончённой, умом пытливым и талантом одарённый редкостно, в страну варварскую и дикую. Не на погибель ли я его отдал, не на растерзание ли тирану и деспоту кровавому я его обрёк?

Но, положим, остался бы оный отрок в полоне турецком. И использовал бы его Ахмед Паша, как Гришку Отрепьева, как приманку для возведения смуты в Руси. И была бы его судьба ещё более горькая, лютая и страшная. Уж кому что на судьбе писано. Вырастет он здесь, дай бог, человеком умным и честным, будет служить он отчизне нашей верой и правдой и произведёт потомство, коему передастся его душа. И будет потомство оное – гордостью государства нашего. Так, что как ни поверни, как ни терзай душу свою, я поступил правильно, и за деяния мои не должен я испытывать стыда.

Ведь чем больше будет в державе нашей умных и добрых людей, тем быстрее избавится отчизна наша от дикости и рабства векового, тем быстрее воспримет она науки и искусства народов, западных и восточных, тем легче и свободнее будут жить и смерды и господа, наполняя пределы отчизны различными благами и удовольствиями. Но обязательно ли проходить столь кровавый и жестокий путь по дороге к счастливому завтра? И что будет, когда великого государя нашего не станет? Кто унаследует дело его, мысли его, не пойдёт ли всё прахом, как не раз бывало в истории человеков? Как должно организовать власть в державе нашей, что бы дело не умирало и что бы кровь человеческая не зря была пролита?

Нету в миру, во всей истории, таких примеров для подражания. Нету нигде справедливого и человеческого управления. Монархи, справедливые и мудрые государи, уходят, и за троны ихние, за власть и господство происходит смута и братоубийство. Там же где дворяне, да бояре ограничивают волю монарха, там везде смута и ослабление государства. Взять, к примеру, Речь Посполитую, где шляхтичи короля выбирают на сейме. Там брат выходит войною на брата, а некогда могучая Империя ныне стала как игрушка в руках европейских монархов. Народ, смерды чёрные, гибнут и нуждаются в хлебе, а шляхта продаёт родину свою за поместья и злато. Нет и у меня ответа. Не постиг я пока премудрость эту…..

Писано от января месяца числа 20 года 1705

Продолжу некоторых мыслей своих изложение. Облегчение положения народа нашего вижу я токмо в повсеместном введении образованности и грамоты. Токмо образованность смягчает нравы народные, т. к. образованный человек и работу свою делает лучше, накапливая и преумножая богатства народные, и семьёю своею дорожит и чистоту телесную и духовную блюдёт. Вот пример, токмо обучения детей дворянских в государствах европейских наукам да грамоте, преумножил и силу нашу военную, усилило ремёсла и торговлю. Но этого мало – народ наш, смерды чёрные, ныне в рабстве прозябают да в темени – вот и нету счастия в земле нашей. А кабы каждый хрестьянин свободен был бы свою землю содержать, да и грамоте учён был, то тянулся б он к свету, к наукам разным, и не было бы в мире сильнее и счастливее народа и все народы и все племена тянулись бы к нам и с нас пример благочестия стремились бы брать…….

Писано от февраля месяца числа 1 года 1705

Подумал я намедни и о богатствах наших бескрайних. Во благо ли они нам даны? Богата страна наша и минералами и рудой железной и медной и землями и лесами и зверьём разным и пашнями плодороднейшими не обделена. А используем мы это богатство непотребно. Народ прозябает в нужде да бедности. Урожаи снимаем в три разы менее, чем в каменистой и горной Италии. Леса истребляем, рудники обрабатываем до запустения. Все изделия железные и медные, орудия труда хрестьянского в Европе закупаем, сами делать не научились. Кожи наши как и ситцы, тонки и вонючи, рвутся, как тряпки. Надобно бы нам таким образом ремёсла устроить, что бы товара нашего весь мир искал купить, что бы корабли были лучшие в мире. Вот государь наш мастер на все руки, а флот в Воронеже в реке держит. Через десять – двадцать лет от этих неимоверных трудов только гниль и останется. Нешто не знает он, что в несолёной воде дерево гниет в три разы быстрее. Надобно бы государю доклад написать…..

Писано от февраля месяца числа 5 года 1705

При всей огромности страны нашей, при пространствах наших немереных нету у нас надлежащей связи между частями её. Дороги все непроходимые, леса разбойные. Токмо несколько почтовых дорог и имеется. Письма деловые по нескольку месяцев в пути прибывают. Отсюда и ненадлежащее исполнение воли государевой и проистекает и мздоимство всякое на местах и в губерниях. То же и в армиях наших – один енерал не ведает, что другой выполняет. Вот во флоте флаги сигнальные имеются, знаки другим кораблям дающие. Надо бы заглянуть в архивы государевы, как было организовано почтовое дело у татар поганых, у Батыевой орды. Как это им удалось, вот так вот – вторглись в пределы и рассыпались по Руси. А потом все вместе в нужный час возьми да и собрися на реке Сити и всё русское воинство и погуби, а воины русские ничего про то и не ведали.

Ещё пример. Сколь много народа зазря гибнет в бою при линейном строе воинов. Весь убийственный огонь из орудий да из мушкетов прямо по человекам направлен и разит их немеряно, кои человеки по уставам правильного боя не должны уклоняться от пули и огня. А держат их всех такою плотною массою, что бы они команды единовременно выполняли. Вот кабы была бы у них какая-нибудь такая штука, что б каждый солдат или офицер на расстоянии команду слышал да и единовременно исполнял бы её, то мог бы оный солдат и от огня убийственного схорониться и порядок войсковой соблюсти. Не было бы тогда сильнее и успешнее в деле ратном той армии. Как это дело ранее исполняли ратники конные татарские? Надо бы архивы почитать, да и технику китайскую изучить…

Писано от февраля месяца числа 13 года 1705

Намедни получил я письмо от Меньшикова Александра Даниловича. Удивительный всё-таки феномен – этот сатрап. Ума и отваги необыкновенного. Но совершенно неграмотен и не благороден. За последние годы приобрел оный царедворец на государя нашего огромное влияние. Он, конечно, замечательный воитель, но и вор при этом необыкновенный. Государь пока милостиво дозволяет ему запускать по локоть руки свои в казну державную. Пока государь в здравии пребывает, пока он полон энергии и расчётливости, оный вор не очень опасен для государства нашего. Но стоит, не приведи господь, государю захворать, или власть свою ослабить, этот воришка и державу разорит и по ветру пустит все промыслы наши. Вот это будет настоящий деспот. Самые страшные деспоты вырастают из бывших рабов.

Пишет мне Сашка о пребывании крестника нашего, Абрашки, при государе. Пишет, что полюбил царь подарка нашего всею душою. Мол, лично с ним занимается науками всякими, к коим у Ибрагима способности необыкновенные. Не понял я токмо, пошто князь написал мне, когда два года ничего уж не писывал. Да и не сообщил ничего важного, а просто так написал, так, мол, и так, все, мол, у меня хорошо, государь и за Нарву и за Дерпт отблагодарил, да и за то, что армию из Минска без потерь, вывел, тоже спасибо на людях сказал. Что-то это письмо должно означать? Надо хорошенько подумать.

Писано от февраля месяца числа 20 года 1705

Получил намедни письмо от самого государя. Пишет, что простил он меня, душой отошёл – очень уж ему Абрам нравится и сметлив мол, он и умён и сердцем добр да ласков. Просит государь меня на Москву явиться да и приступить к прежним своим посольским делам в Стамбуле. Ну что ж, ссылка моя закончилась. Послужим ещё государству нашему. Хорошо бы и с друзьями моими повидаться – с Саввой да с Алёшкой. Ну ладно, пусть там, как бог решит……

Часть вторая

Виктор Петрович

Глава первая

Заговор

Проживала ранее посадская девка Глашка в граде Звени городе. Была у отца кой-какая торговлишка, хомутами торговал, упряжью, да кожей сыромятной. Было в семье пятеро детишков, Глаферья третьей уродилась. Девка ладная да видная росла. Уже двенадцати годов сиськи соком налились, огольцы соседские так и норовили, то за сиську ухватиться, то за жопу ущипнуть. Отбивалась, визжала, но честь блюла. По четырнадцати годов полюбил её сосед, кузнеца сынок, Андрюха. Сперва просто так по вечерам гуляли, разговоры разговаривали, хороводы водили, потом втихомолку и тискаться стали. Дело, в общем, к свадьбе и шло, да проезжал как-то барин один столичный в карете, немец али француз, девку увидал, из окошка высунулся и поманил, покажи мол, девица красная, как до тракта московского доехать. Глашка возьми да и подойди к карете. Дверца-то приоткрылась и сильные руки втащили её в карету, чья-то мягкая ладонь зажала рот, кучер хлестанул коней, и тройка унесла девицу красную по морозному тракту.

Домой вернулась через три дня, под глазами синие круги, губы обкусаны, малахай весь испачкан. Вещички собрала молча в узелок, отец было кнутом замахнулся, но поглядел на дочь свою опозоренную, кнут выронил и заплакал горючими слезами. Мать закрыла лицо платком и тихо причитала. Молвила только, что Андрюха намедни из дома ушёл, барскую усадьбу подпалил да и в леса к лихим людям подался. Вышла Глашка на московский тракт и одна пошла по снегу морозному в Москву стольную. Никто во след ей ни слова доброго не сказал, ни обругал словами грязными. На утро, как полагается, ворота дёгтем измазали, на этом всё и закончилось.

А Глаферья до Москвы всё ж дошла. На работу в гостиный двор устроилась, полы мыть, товары перекладывать нанялась. Ночевала, по-первому, в ночлежках, потом дали ей и койку свою в подвале каменном, жалование положили за добрую работу, да характер укладистый. Вот так и прижилась она в столице. К осени родила Глашка мальчонку, да помер он через пол-года от холода. Через десять лет она располнела, лицо всё красное, как морковь, стало. Но дела шли на лад, работала она уже при посольском приказе, управляла прислугой. Никому в любви не отказывала, родила четверых детишков, слыла бабой хозяйственной и не скандальной. Приходил как-то отец, денег на хозяйство просил. Мать уже померла, сёстры замуж повыходили. Об Андрюхе не слыхать ни чего было. В общем, жизнь наладилась.

Как-то зимой, под вечер уже, постучал к ней в помещение солдат на одной ноге. Усищи седые, сивый такой, культяпкой стук-стук.

– Здеся ли проживает раба божья Глафира Бурдюгова?

– А чо надо– то, добрый человек, я она и есть.

– Знаком ли тебе, добрая женщина, Андрей Головин, Звени города уроженец?

Глафира так и ахнула: «Господи, откуда, что, жив ли, помнит ли, простил ли?»

– Проходи мил человек, присядь, отведай пищи нашей простой. Может и вина хочешь испить. Если видел или слыхал чего… Проходь в горницу.

Быстро накрыла стол, хлебца, капусты квашенной, яичко варёное да бутыль вина зелена и пару стопочек. Скинул солдат шинель, перекрестился истово на образа да и за стол присел.

– Ну со свиданьицем, сохрани господь!

Выпили, закусили, солдат раскурил люльку свою казачью, пустил клубы душистого самосаду и начал неторопливо свой рассказ.

Встречал он де Андрюху в кровавом девятом годе в Полтавской баталии. Обороняли они град русский Полтаву от супостата свейского Карлы. Давыд, так звали солдата, денщиком был у барина своего, Алёшки, значит, Синельника лейтенанта знаменитого, а Андрюха в ополчении был. Отваги был несказанной. Швед, как его на валу увидит, разбегается во все стороны, крошил он его, супостата, саблей своей, как траву на лугу летнем. Алёшка его и к ордену представил. Славу он заслужил и любовь товарищев своих. Нрава был весёлого, но жгла его тоска, и местью он горел лютою. Незадолго до освобождения, при последнем штурме, получил парень свой осколок под сердце. И перед кончиною своею, просил он Давыда разыскать любовь свою незабывную, да сказать ей, что никогда он зла на неё в сердце не держал, а токмо жалел очень, и характер свой клял, что не смог обиду свою побороть и жизнь наладить. Все годы об ней только и думал, ни одной бабы не попробовал, а мечтал только, что найдёт он её, любовь свою единственную… Да вот не пришлось…

Рассказ окончился, сидела и выла воём баба пьяная, толстая и красномордая, да смыкал носом старый солдат, пыхтя люлькой своею.

– Ну ладно, поздно уж, пора до службы двигать, в гарнизон пора итить.

– Солдатик, милый, ты заходь, не побрезгуй, коли нужда какая будет, или если время скоротать захочешь, тебе я завсегда рада буду, ты мне, как весточка от дроли моего с того свету.

Так и прижился Давыд, старый казак, денщик помощника коменданта, у управительницы посольского приказа. Стал захаживать, потом и вовсе перебрался, днём службу служит, а на ночь к Глафире, да к детишкам. Алёшка только посмеивался.

– Ну разгулялся старый кобель, смотри службу не проспи с бабой на печи…

– Полно, барин, не гневись, ты-то, небось, с молодой женкой балуешь, а мне б хучь на старости налюбиться…

Однажды застал Давыд Глашу, всю зарёванную и пьяную. На упрёки отвечала она, что де узнала она в одном из посетителей приказу обидчика своего старого, судьбы её губителя. Ходит, важный такой, расфуфыренный, напудренный, видать из немцев будет. Он-то Глашку не признал, а она его, изверга, признала сразу. Вот и напилась от злости своей бессильной. Давыд утешил бабу, как смог, да и говорит.

– А покаж-ка мне его, супостата, может чего и придумаем, как боль нашу утолить.

Ну и показала. Выследил Давыд, где он проживает, на каком постоялом дворе обитает, и под видом печника проник он в покои посольские. Был фрукт энтот помощником посла австрийского, порученцем, звали его господин Иоган Кранкль. Да когда печь чинил Давыд, услыхал он разговор оного помощника, с польским шляхтичем Стасем Михалевичем. Говорили по-польски, не ведая, что печник хромой по-польски – то прекрасно разумеет, говорили о том, что царя батюшку пора мол убрать, а замест его надо сына его незаконнорожденного от фрейлины Голландской Сабрины, коей по слухам в Голландии проживает ныне, на престол русский посадить. Мол это станет благом для всей европейской политики, и все тайные европейские обчества такое дело одобряют. Письмо из Голландии показывал, да и яд, для царя приготовленный и в перстень насыпанный, показывал.

Строго наказал Давыд Глаферии молчать об этом деле и обсказал это всё это Давыд барину своему – Алёшке Синельнику – помощнику коменданта Московского. А тот донёс уже об этом деле далее другу своему закадычному, Савве Рагузинскому, коей факторию торговую на Покровке держал.

– Дорогой мой товарищ, Алёха, дело сие не терпит промедления, необходимо срочно известить государя нашего об угрозе, о заговоре против короны нашей. Эх, жаль Пётр Андреич далёко ныне. Он бы подсказал, как действовать. Ведь если доложить государю, а доказательств верных не представим, сами на плаху и пойдём, небось дело Кочубеево ещё все помним.

– Послушай, Савва, а что если к Алексашке, т. е. к князю Александру Даниловичу, приятелю твоему, сподельнику по делам торговым, прямо и обратиться. Он намедни, говорят, в Москву из сталицы должон прибыть…

– Да, Алёшка, растёшь ты на глазах, ну прямо царедворец настоящий стал, молодца, одно слово. Здесь у нас точно, наверное, союзничек будет архи какой надёжный. Ему, сатрапу властолюбивому, ещё один наследник государя нашего, как кость в горле будет. У него свои, тайные планы в голове вынашиваются насчёт престола Российского. Это очень даже хорошая, положительная мысль.

Алёха за десять лет поматерел, оевропеился, носит парик, лицо начисто бреет, от того молодого, да лихого казака, прежнего, ничего уж и не осталось. Только чёртики в серых его глазах иногда вспыхнут, да усмешка кривая появилась. Со слугами и с Давыдом стал груб, заносчив, крестьян своих в деревне порет нещадно, бегунцов, крестьян своих беглых, с Дона возвращает и крепко наказывает – кого на каторгу, кого на дыбу или до смерти запороть велит. Дворянством своим новым, чином, кичится, как родовитый. Перед начальством спину гнёт, да на подчинённых покрикивает. Родил ещё двоих детишков, а старшего, Кирилла отправил на обучение в морскую академию а потом и в Италию, для морского дела обучению. Младших в гимнасию определил, короче стал настоящим барином и казачье своё прошлое напрочь забыл и не вспоминал более. В новые времена и жить по-новому надобно.

Савва же, напротив, ничуть не изменился, только бороду свою дьявольскую сбрил, а усищи непотребные оставил. Дела торговые вёл ладно, в Малороссии да и в Сибири дела широко развернул, деньгами воротил не малыми, но на казнокрадстве не попадался, да и деньгами сорил немеряно и прежних утех своих не прекращал. Очень уж умирали за ним дамы московские да малороссийские. Холостяк, умён, обходителен, сказочно богат, щедр, и по-прежнему, красив, как чёрт. Потерпев поражение на Балканах, оставил он, до поры до времени, мысли свои об освобождении родины своей и весь отдался торговле и шпиёнству. Его увлекала сама игра, сам процесс поиска и комбинирования интересов разных. Военная карьера его мало привлекала. Он был человеком для тайных, и особо деликатных, мероприятий.

На неделе прибыл в Москву из новой столицы князь Меньшиков Александр Данилович. У него то и попросили аудиенции помощник коменданта, лейтенант «маркшейдер Синельник Алексей Кириллович и давний Меньшикова приятель, надворный советник Рагузинский Савва Лукич Владиславович.

Глава вторая

Меньшиков Александр Данилович

Меньшиков принял посетителей, встав из-за большого массивного резного стола, италианской работы, покрытого зелёным бархатом. На столе лежали какие-то бумаги и массивная хрустальная чернильница; в сафьяновом пенале торчали гусиные перья, одно перо лежало на бумагах – весь этот антураж был изображён на столе для форсу, так как, ни писать ни читать полудержавный властелин так и не научился, но пыль в глаза пускал искусно, и, хотя все при дворе и знали о его полной безграмотности, делали вид, что верят всему этому водевилю. Богатырского росту, атлетичного сложения, лицо грубое, словно плохо сработанное топором, сизый вислый нос, глубоко посаженные глаза, волевой массивный подбородок, но улыбка приветливая и открытая. Ну, рубаха парень, свойский такой, простой, ну просто душка, да и только. Эта кажущаяся простота, приветливость его, никого при дворе не обманывала. Хитрый и изворотливый царедворец, интриган и дамский угодник, коварен, вороват, но деятелен и отважен. Предан государю, как никто из приближённых. Ревнив к царской милости, готовый исполнять любую волю его, тонко и точно предугадывающий малейшие желания монарха и выполняющий их с удивительной энергией и почти всегда успешно. Военные и строительные его заслуги перед державой и перед самодержцем огромны и неоспоримы. Вот и прощает ему государь и казнокрадство и жадность его непомерную, но и наказывает самолично жестоко, и Сашка эти наказания и издевательства принимает с благодарностью и любовию. Потому и прозвали при дворе его – сатрап – сам раб царя, но для подчинённых своих – сущий дьявол.

Савва был накоротке знаком с Александром Даниловичем – связывали их многие торговые дела по поставкам сукна для армии, лисьих и собольих шкур для французского двора, поставкам хлеба из Малороссии и разных вин из Саксонии да Венгрии. Знал Меньшиков и о тайных делах Саввиных и, поэтому, никогда не становился у него на дороге, не пытался помешать его торговле и очень хотел заполучить его и Толстого к себе в союзники в той тайной и явной политической возне возле трона державного, которая свойственна любому двору, как в Европе, так и в Азии.

– Ба, да кого же я вижу, друг мой Савва, сколько же лет уж не видывались! – виделись – то в прошлом месяце на ассамблее у государя. – Какие ветры занесли, чем обязан я, ничтожный, высокому вниманию твоему?

– Здорово, князь, брось славословить, видишь ли есть дело…

– Погодь, погодь, о делах-то, как живёшь, сначала расскажи, чёртова душа, как торговля, скольких баб ещё оприходовал… – не даёт и слова вставить, обнимает ласково, сжимает в своих медвежьих объятиях, а сам смотрит внимательно и зорко, какую сможет он выгоду для себя из дела оного извлечь, то, что визит – не простой, сразу уразумел, пытается угадать, куда же дело клонится…

– Погоди, Сан Данилыч, дело важное и не требующее не малейшего промедления, государя нашего жизни касаемо, государственное дело…!

– Ух ты, ну давай, давай, излагай, а потом уж и вспрыснем встречу, давно, чёрт усатый, хочу я выпить с тобой, уж больно ты умён, да скользок для меня, образован да хитёр, не ухватишь тебя, чёрта, за место причинное… А это кто с тобой? А-а-а узнал, казачёк, тот самый, что людишков моих побил в Галиче в четвертом годе. Спасибо казачёк, спасибо сударь, что не донёс тогда государю, а не то не сносить бы мне бедной моей головушки. Спасённый-то ваш, подарочек султанов, мальчонка черномазый Ибрагим, иш каким фруктом оказался – государю наипервейший друг теперь, роднее сына родного, законного стал. Уж и фалит его государь, и умён де говорит и расторопен, пусть, говорит дети боярские и придворные все сподвижники мои с него пример берут в прилежании да верности делу нашему и усердию в государевой службе…. – в голосе звучит скрытая обида и ревность к новому царёву фавориту– Да и под Лесной и под Полтавой, казачёк, помню я заслуги твои. Это ж я тебя в лейтенанты – то и представил, не благодари, не благодари – заслужил. Отважен ты и верен.

– Погодь, погодь, князь, заканчивай комедь передо мной ломать, дело и впрямь очень важное, а ну-ка, Алексей Кириллыч, будь добр, изложи-ка князю существо дела, только прошу тебя, излагай подробно и ничего не упусти.

Алексей долго и подробно излагал дело, во всё время рассказа князь слушал не перебивая, уставившись в пол и перебирая бумаги на столе. После рассказа воцарилось тягостное молчание, прерываемое тяжёлым сопением Меньшикова. Потом он встал, подошёл к бюро, вытащил початую тёмно-зелёную бутылку французского коньяку, достал два хрустальных бокала, поплевал в них, обтёр изнутри полой камзола и плеснул по полной себе и Савве. Не дожидаясь, жадно выпил одним глотком, занюхал рукавом, крякнул и сплюнул на пол.

– Каково твоё мнение, Саввушка, чё дееть-то будем? Ух, и погулял уж, государь наш батюшка по Европам-то ентим. А бабу-то енту, Сабрину фрю придворную, помню я хорошо, как же. Сперва-то я сам хотел её пропороть, поросяну свежаю, уж и сговорился почти со стервой малохольной, да Пётр Ляксееч опередил, завсегда вот он впереди меня по бабскому делу оказывается. А что ж, батюшка наш – он-то везде первый и есть. Скоро уж и государыня, матушка наша наследника ему родит, будет кому престол, да дело наше передать, не то, что энтот малахольный. Да….дело наше это очень, очень сурьёзное, ежели, как говаривает казачёк наш, тайные обчества мальтийские им заправляют, да только и мы сами с усами, сами обчества имеем. Да ты пей, пей, Савва, по трезвому тут и не решишь.

Савва пригубил коньяк– Хорош, чёрт, крепок и духмян, нам бы такие научиться делать. Ежели Бессарабию да Валахию покорим, из тамошнего винограду сможем не хуже коньяки изготовлять, всю Европу зальём. Нет у меня пока решения, Сашка, всё опасно и чревато погибелью нашей, вот поэтому-то к тебе за советом и пришли. Ты всем известен, как человек умный и благородный, может, что путного и предложишь.

– Вот, что, Савва, что я щас надумал, должён ты будешь на ближайшей ассамблее с оным псом Стасем Михалевичем ссору затеять, да дуелю с ним благородную учинить. А потом у него поверженного письмо то и затребовать, да и перстень его, с ядом для государя, разоблачить…

– Ты что князь, он ведь есть лучший в Польше фехтовальщик, он же просто зарежет меня, как поросёнка…

– Ваше превосходительство – встрял в разговор Алёха, – дозволь мне службу тебе и государю нашему сослужить. И ты Савва послухай. Ты ссору с супостатом затей, а я за тебя энту дуелю держать буду, мол, у тебя рука поранена – с ворами де ночными дрался, да они тебе руку-то и поранили. По благородному правилу он должён согласиться на замену. А ранение руки мы тебе организуем и организуем через нападение воров ночных, что бы вся Москва знала, что ты есть герой и геройски с ворами бился, честь дамскую защищая, и ранение в сей баталии получил. Только ты людишков моих не убивай до смерти, а мертвяков готовых я уж подсуну вместо воров. Всё будет аля натураль. А уж с супостатом я сражуся и если, господь даст, постараюсь управиться. А там уж и ты с делами нашими и встревай. Только вы уж, господа, сделайте так, что б я на ассамблею ту был допущенный, в качестве помощника коменданта, для надлежащего порядка обеспечения.

Меньшиков с удивлением искоса взглянул на Алёшку. Потом достал третий бокал, плеснул себе, Савве и Алёшке, опять не дожидаясь жадно выпил, Алёшка, истово перекрестясь, ворочая кадыком, выпил зелья заморского, Савва опять пригубил и поставил бокал на стол.

– Ну вот и порешили, братцы мои, а как там уж получиться на деле – господь решит, только думаю я, господа, что готовиться вам надобно опять в путешествию тайную ехать. Надоть угрозу енту от государя нашего напрочь отвестить. А предприятие оное, думаю я, опаснее прежнего будет, ежели и вправду мальтийцы умыслом энтим злокозненным заправляют. Ну всё, всё, подите прочь, когда ассамблея состоится – уведомлю. А план-то твой, Алёшка, ой как хорош. Далеко могёшь пойтить, только служи верно, лишнего не болтай да благодетелев своих помни и интересы их верно блюди, тогда и в выгоде будешь завсегда да и шкуру свою сохранишь.

Глава третья

Ассамблея

Ассамблея удалась на славу. Бахусом опять был избран Иван Балакирев, а виночерпием Ян Лакоста. Он то и подливал гостям, заставляя их ползти на коленях к чану с вином. Пётр сидел во главе стола – по правую руку – Екатерина, полная весёлая, лицо красное лоснится от выпитого вина и жаркого платья, плотно обегающего её полную, но по-звериному грациозную фигуру. Рядом с ней две красавицы дочери, одетые по последней моде, нарумяненные, глазастенькие, ну точно куколки, заливаются звонким смехом, глядя, как взрослые дядьки на коленях ползают. По левую – друг и наперсник – Сашка Меньшиков. Сам пьёт без меры, но не пьянеет, а зорко всматривается в залу и заискивающее поглядывает на государя. Среди ближайших друзей и шутов Савва увидел Абрама. Подошёл, обнял.

– Экий ты, братец красавец вымахал. Высок, плечист, выправка ну прямо генеральская. От девок, небось, и отбою нет?

– Что ты, дядя Савва, я ж ещё молодой, рано мне об этих делах думать, вот батюшка государь велит, тогда и подумаю. А пока все мысли мои об науках военных, да об учёбе. Я так скучаю, дядя Савва, по тебе, по дяде Алёшке, по Петру Андреичу, по Давыду, отцам моим названы. А что с рукой-то у тебя, дядя Савва?

– А, это пустяки, ночью от воров московских отбивался, вот и повредили руку немного. Алёшка-то здесь должен быть, а, вот и он, Эй, поди сюда, Алексей Кириллович, погляди каков казак наш вымахал! Не зря жизнями мы своими рисковали.

Алёшка не очень приветливо посмотрел на Абрама.

– Да, хорош казак, ничего не скажешь. Слышь, Савва, дело наше – то не забывай. Я уж и истерпелся весь.

– Ты за Александром Данилычем следи, он и должён знак нам подать.

Разошлись. Савва обратил внимание на злой и ревнивый взгляд царевича – Алексея Петровича.

Раздался зычный голос Бахуса.

– Господа, господа – танцы!!! Объявляю Менует!

Ассамблея нынче разительно отличается от безумного пьянства и разгула десятилетней давности. Платья все европейские уже, бород не видно и в помине. Молодые дамы уже грациозные, и танцы более не производят впечатления дикой вакханалии. Пётр весел, но не дик, по-доброму улыбается, смеётся, треплет по плечам соратников да гостей.

После танцев вновь уселись по столам. Стась Михалевич сидит напряжённый прямо напротив Саввы. Савва на него не глядит, а смотрит за его взглядом. Тот ищет взглядом господина Кранкля.

– Савва, друг, а что это у тебя с рукой, почему на привязи, как у раненного? раздался зычный голос Меньшикова. – Расскажи-ка, будь любезен, про приключению свою, мы-то уже слыхали кой чего, да государь-то небось и не знает подробностев твоих пикантных да интимных, будь любезен, сделай одолжение, обскажи, повесели кумпанию.

– Право, Александр Данилович, не стоит…

– Да нет уж, будь любезен…

– Просим, Просим – заверещали дамы– расскажите, Савва!

– Не упрямься, чёрт усатый, повесели народ! зычно встрял Пётр. Это уже был приказ, и Савва как бы нехотя подчинился.

– Ну ладно, значит возвращался я, ночью намедни к себе на Покровку, иду я себе…

– А откудова идёшь то? – Сашка подталкивает разговор, направляя его в нужное русло.

– Ну, из постоялого двора одного. Тут вижу, едет карета, и вдруг четверо воров останавливают пару, и к карете. Помогите, слышу оттуда. Я кидаюсь к карете, а там прекрасная дама. Ну я тут шпагу вытащил и в бой. Двоих сразу положил, а один супостат, меня ножом по руке и резанул.

– А далее, ты далее обскажи! Что далее приключилось?!

– Ну будет, тебе, Александр Данилыч, право…

– Нет, ты расскажи, что ж ты, чёрт мохнатый, самое интересное от народа и государя нашего скрываешь!

– Рассказывай Савва… – это уже Пётр. Как бы опять, подчиняясь приказу, Савва продолжает:

– Ну вот, значит, кровь-то хлещет, дама без памяти, я кучеру кричу, гони, чёрт. Он меня и привёз в дом к даме той, она в себя пришла и в дом меня завела. Там рану мою промыла, перевязала. Ну, тут у нас и любовь и приключилась. Такая страстная оказалась дама. Уж и так давала и эдак. Я еле живой уполз под утро. Муж, говорит, где-то ночами шастает, всё дела у него какие-то важные, государственные, да и вообще, говорит, с его обрубком, какая уж тут жизнь может быть…

Зал грохнул от смеха. Пётр вытирал слёзы, Екатерина закрыла лицо руками и заливалась от смеха.

– А имя-то, имя хоть сказала своё, кто она такая, кто муж-то?

– Сказывала, что Ганной её зовут, а по фамилии она…. Ну, в общем, жена она одного польского посланника… Как биш его, запамятовал, простите ради бога…

– Не Михлевича ли баба случайно?…

– Ну не могу я говорить боле, увольте…

Михалевич встал из-за стола, лицо красное, весь зал хохочет до слёз. Усы аж приподнялись, поднял бокал и плеснул Савве в лицо.

– Сударь, ты есть низкая русская вонючая собака! Пся крев, курва блядь сучья. Я тебя вызываю на дуэль. Ты кровью своей смоешь оскорбление дворянина. Цыганское и жидовское отродье. Я тебе яйца вместе с обрубком твоим жидовским отрежу и в рот твой поганый засуну… и ещё и ещё… Зал притих, Пётр приподнялся со своего кресла. Бровь его удивлённо приподнялась. Дуэли на ассамблеях – дело не редкое, и государём не осуждаемо, всё должно быть, как в Европах, по настоящему, по правилам, но здесь своим звериным чутьём почувствовал он нечто необычное. Не мог Савва просто так пойти на ссору, слишком уж деликатен, хитёр и осторожен был его личный шпион. Взглянул на Меньшикова, тот невинно потупил взор.

– Я готов дать вам удовлетворение, сударь, сей час же. Только по благородным ли правилам будет драться с раненным, с пострадавшим, спасая вашу же супругу от поругания ворами?

– Мин Херц, – обратился Меньшиков к Петру, – По французским рыцарским правилам, если вызываемый не могёт провестить бой из за болезни али ранения, а вызывающий требует сатисфакции немедля, то замест вызываемого могёт выступить и евойный секундант али друг, энта замена допускается и вполне в духе рыцарских традиций.

– А есть ли кто-нибудь, кто за Савву биться готов? Зал притих, всем было известно, что Стас Михалевский слыл в Польше лучшим фехтовальщиком, известно было так же, что своему искусству обучался он во Франции, в Гренобльской школе, как известно, лучшей в мире.

– Я дворянин и готов заменить Савву Рагузинского, друга моего, и готов так же сложить голову свою, за честь евоную Алёшка вышел из тени зала и ответствовал строго по дуэльному уставу.

Савва отыскал взглядом Кранкля. Тот, спрятавшись за спины гостей, отвернувшись, незаметно продвигался к выходу.

– Государь, по французским правилам я имею право просить секунданта для своего супротивника. Я желаю секундантом для Михалевского видеть господина Иогана Кранкля, помощника посланника австрийского, коей на ассамблее нашей присутствует.

Кранкль остановился, смертельно побледнел, стал как полотно, он не мог уж и вымолвить ни слова. Ему всё стало понятно, понятно, что планы их с паном Стасем разоблачены, что погибель их ждёт неминуемая и лютая, что не поможет им уже никакая дуеля. Стась Михалевский посмотрел на Алёху и вдруг увидел за его спиной хромого денщика, как две капли воды похожего на того печника, который недавно чинил печь в его покоях во время разговора с Кранклем. И тоже всё понял, и холодок предчувствия лютой смерти прополз по его спине. Он был человеком, очень отважным и мужественным. Решение пришло само собой. В полной тишине он открыл свой перстень, высыпал в бокал порошок без остатка, и одним глотком опустошил чашу. Через секунду он схватился за горло и с хрипом замертво упал подле стола. Изо рта вывалилась кровавая пена, ноги дёрнулись и он затих.

Пётр поднялся с места, губа его дёргалась, руки тряслись, вид его был ужасен.

– Все вон! Все, кроме Саввы, Алёхи и Меньшикова. Ты, Кранкль, останься тож! Все во-он!!

Зала быстро опустела. Кранкль, как стоял у двери, так и остался стоять, ноги его не слушались, в глазах проступала предсмертная тоска.

– Господин Кранкль, будьте любезны, представьте государю письмо ваше, что намедни получили вы из Голландии! – твёрдо и жёстко промолвил Савва.

– Да поди, поди сюда, что ж ты сомлел-то так, как баба прямо, смотреть противно. Видишь, царь Российский никого зазря не казнит. Ежели покаешься, да поможешь делу нашему, то и жизнь сохранишь, и дыбы избегнешь. Подойдь, подойдь, не ссы как баба – Пётр уже успокоился и смотрел на Кранкля холодно и беспощадно.

Кранль грохнулся на колени, упал лицом в пол и завыл.

– Прости ради бога, государь, пощади жизнь мою, душу мою, вот оно письмо, вот оно проклятое, будь оно не ладно. От секретаря министерства иностранных дел Голландии, господина Роля, оно. Он и есть главный супостат, магистр ордена нашего, я же только подневольный исполнитель злой воли его, прости, государь…

– Ладно, давай письмо сюда Пётр взял письмо, начал читать и по мере чтения, губы его начали дёргаться, руки сжимались в и разжимались, усы топорщились, взгляд становился безумным и беспощадным.

– Ах ты ж с-сука, ах ты ж гнида мальтийская, на жизнь государя покусился! Вот вам жизнь моя! показал он русский похабный жест. Хлопнул в ладоши.

– В тёмную его, гада, до особого моего распоряжения. Не бить, и пыткам пока не подвергать. Иди, иди уже, герр Кранкль, подумай пока в одиночестве о жисти своей паскудной, о грехах своих, посиди, посиди пока в холодной.

Глава третья

Новое задание

Всю ночь не сомкнул Пётр глаз. Он нервно мерил опочивальню своими длинными ногами, бросаясь от одного окна к другому, размахивал руками, сжимая и разжимая яростно кулаки, выплёскивая изо рта все мыслимые и немыслимые ругательства. Страх и обида душили его, так, что он аж задыхался, рвал ворот сорочки и мотал головой, как потревоженный олень. Впервые, после Сонькиного стрелецкого бунта, обуял его до слабости, до пота в чреслах, старый безудержный, почти животный ужас перед смертию своею, перед убийством плоти своей. Тень боярина Милославского, распластанного на стрелецких пиках, стояла перед мутным взором его.

– Ведь что обидно-то, Катенька – обращался он к Екатерине, которая молча, с материнским участием, взирала с супружеского ложа на мечущегося по опочивальне государя. – Что обидно-то? Уж сколько-то я сделал для Европы. Сколько душ русских загубил, спасая и Данию и этого иуду Августа. Не я ли поддержал Голландию и Британцев подлых, когда они с Людовиком-то один на один бились? Я ж всей душою желаю Россию к прогрессу продвинуть, настоящею Европою изделать. А они? Они же замест благодарности, за заступничество моё, за спасение от супостата свейского, убить меня надумали! Всю державу нашу опять на задворки, в дворницкую, отправить захотели, что ли? Не выйдет, Не выйдет!! Вот вам всем!! У меня и армия сейчас такая, что вам и не снилось, флот наш новый – лучше голландского будет, солдаты мои лучше вашего сражаются, победы везде одерживают. А столица моя рукотворная вскорости восьмым чудом света станет, искусств и наук для всей земли пристанищем. Вот ещё скоро и просвещение введу во всей державе, Правительствующий Сенат уж завёл, коллегии разные, академии, университеты скоро повсеместно заведу. Газеты и книги печатать для всего народа буду. Всякую технику устрою, мастеровых разных, ремёсла и торговлю налажу… Не бывать боле Руси вшивой да лапотной, не бывать, никогда!!

– Успокойся, душа моя, Петенька, за ради бога, не трави ты душу свою так. Они же изверги, тебя боятся, пуще огня небесного боятся. Ты же для них уже есть сила неодолимая, как и Россия наша матушка, с тобой вместе – она теперь уж никем неодолима, А они, британцы енти, да немцы всякие, они и тебя и державу нашу родимую за зверей диких мыслят. Успокойся, милый, иди ко мне, голубь мой родимый, я тебя успокою, приласкаю. Они же все не стоят даже и сапога твоего походного. Иди же ко мне, любимый мой, ну пожалуйста…

– Отстань ты со своей жалостью. Вот баба чёртова! Всё у тебя одно на уме… Вот погодь, Катька, погодь, ведь сначала-то они всё союза со мной искали, послов присылали, подарки всякие, привилегии торговые просили, ниже земли стелились, и голландцы и британцы енти и австрийцы… что б я им содействие оказал. А как я над Карлой вверх уж взял, да под Полтавой его под орех разделал, они же все сразу в оппозицию ко мне и обернулись, и союз супротив меня создали, всею громадою своею на нас войной собрались итить, вон и погубить меня уж приказали, что б смуту на Руси изделать. Они вот всё в тирании меня попрекают, мол, и деспот я, и Нерон кровавый, и душ людских, мол, погубитель, мол, свой народ и народы сопредельные в рабстве держу. Но ведь они-то сами, сами, они же разве рабства настоящего не устраивают во всех пределах земных? Разве людьми, как скотом не торгуют? Ну, разве ж это я ирландцев ихних под корень вырезаю, а Шотландию государства лишил? Ну не я же негров африканских на галерах в Америку тысячами немерянными завожу и на плантациях табачных их до погибели довожу? Не я же народы американские, вольные, под корень изничтожаю и жилища их разоряю?

Губы его по детски с обидою надулись и задрожали, Пётр сделался как маленький ребёнок, у которого отняли любимую игрушку. Таким Марта и любила его больше всего. Могучий и непобедимый воитель, повелитель самого большого и могучего царства, все народы и державы склонили пред ним главы своя, а для неё, для простой крестьянской бабы, он, как сыночек, как дитятко малое да ласковое.

– Душа моя, Петенька, вот что я тебе скажу, любезный супруг мой. Вот я простая курляндская баба, на хуторе выросла, среди простых и необразованных селян. Я то знаю, как они про меж себя рассуждают. Никогда, они так думают – это, правда, Петенька, никогда, говорят они, русский мужик не станет им ровней. Пусть он – народ русский, и умней и образованней их будет, и богаче и сильнее – всё одно, они перед Русью, как дворяне будут, как кровь голубая, а русскому человеку – кости чёрной, места нету среди них, а токмо место его видят они али на конюшне, али в поле трудятся. Уж почему так они думают, я и не ведаю, только знаю я, что так оно и есть, так они и полагают между собою, и среди народов разных в Европах люди тоже так же рассуждают….

– Так что ж, по-твоему, правы были те бояре наши, что к старине нас призывают, бороды да лапти носить, на печи спать, вшей давить да горохом пердеть? Правы что ли они?

– Я уж и не знаю, Петенька, головушка ты моя забубённая, но только чую я всем сердцем своим, что не прост будет твой путь, коей ты избрал. А находишься ты сейчас в самом его начале, и что ещё далее на пути твоём и народа нашего, многотерпца и многострадальца, будет – один господь только и ведает. И я за то тебя, душа моя, и люблю так крепко, больше жизни моей, больше детушек наших малых, за то, что бесстрашен ты душою, за то, что тяжесть и муку несёшь ты в себе, в сердце своём, такую непомерную, муку и тяжесть, об себе, об покое своём и не помышляешь, а стремишься токмо к цели великой и благородной. Как вот рыцарь тот, гишпанский, что ты мне давеча рассказывал. И я вот потому и есть самая, что ни на есть, счастливая баба на всей земле, что люблю я самого великого человека, которого только земля и знала. И ещё потому, что ты любишь меня. Ну давай, дружочек мой, ну полно – то душу свою разрывать, ну приди ко мне, я ж истомилася уж вся…

Екатерина сбросила покрывало, раскрыла объятия, вся тёплая, мягкая, полная и гибкая одновременно, протянула к Петру свои прекрасные руки.

– Фу ты, баба, какая! Рази ишь устоишь супротив тебя? и Пётр, закрыв глаза, окунулся вновь и вновь, до полного изнеможения своего, в такие знакомые и до боли любимые объятия, в этот опьяняющий запах молодой и свежей кожи, мягких и душистых волос, в запах крестьянского свежеиспечённого хлеба и парного деревенского молока, в тёплые, трепетные и ласковые губы…..

Уже под самое утро он чуть забылся беспокойным сном. Утром, как всегда встал, и до полудня всё изнурял и изнурял себя до полного изнеможения тяжким кузнечным трудом. Потом, после полуденной трапезы, пошёл в фехтовальную залу, где брал урок у маркиза Де Ронье – ученика самого знаменитого генерала Д Артаньяна. И только к четырём часам, немного успокоившийся, вызвал для дальнейшего разговору Савву, Алёшку и Сашку Меньшикова.

Собрались в кабинете у Петра. Все трое сидели напряжённые, ожидая любого поворота в переменчивом настроении монарха.

– Ну что, господа, зачинщики и интриганы, объяснитесь, как и зачем это надоть было вам при дворе, при дамах, да при дочерях моих кумедь такую ломать?

– Мин Герц, а кабы мы пришли бы к тебе с доносом, да без доказательствов должных и крепких? Ты бы нас сразу бы и в пыточную приказал. Да мы пыточной – то и не страшимся вовсе, страшнее всего, что угрозу жизни твоей не смогли бы отвесть.

– А кто ж это из вас такую водевилю искусную сочинил, уж не ты ли Савва?

– Нет, ваше величество, это порученец ваш, герой Полтавский, лейтенант Синельник, Алексей Кирилыч…

– Неужто ты, Алёшка? Ну, казак, ну молодца, а разыграл-то как, как в императорских театрах! А ежели бы этот полячишка, кобелина усатый, не спужался бы разоблачениев, а на дуелю кровавую пошёл бы, он-то ведь поражениев и не знал вовсе, всех упокоивал, изверг, силён, зараза, в сабле был.

– Господь бы мне помог, ваше величество, я ж не за себя дрался бы, а за государя своего, а за тебя, царь – батюшка, и голову не грех сложить. А насчёт умениев да искусств евойных, да ведь и мы тож не лыком шиты да пальцем деланы, он же приёмы свои французские знавал, а про казачий бой, небось, и не слыхивал. А я на Дону, на вольном (при этих словах Пётр скривился, как от зубной боли), тоже не из простых казаков числился, и в бою свое умение не раз проявлял. Так что ешо посмотрели бы, кто кого, чья бы верхи взяла, а беду от государя глядишь и отворотили бы.

– Ну, лады, молодца, молодца. А теперя, докладайте-ка господа диспозицию нашу, докладайте ваши мнения, что делать далее, как с этим голландцем поступать будем, коего враги наши в сыны, в бастарды, мне пророчат, каковы будут ваши предложения?

– Мин Герц, думаю я, что команда твоя шпиёнская, слуги твои проверенные и верные, должны бы в Голландию прибыть, молодца того отыскать и вызнать, действительно ли оный юнош сын твой, али нет. Ежели действительно Сабринка та от тебя забрюхатила, то тебе государь и решать. Всё ж кровь твоя…

– А ты, например, Сашка, что б на моём месте бы сделал?

– Мин Герц, я, грешный да тёмной, ничтожный слуга и раб твой, на твоём месте никогда и не буду, и помыслить себе этого вовсе никогда не смогу. Только сдаётся мне, что ежели ты закон о престолонаследии не изменишь, так, что бы самому монарху наследника назначать, без вмешательства синоду, али по прямому мужескому наследству, да так, что бы ты самолично мог державу и дело жизни твоей в надёжные руки передать, то и котовасия энта будет продолжаться без концов, как за гишпанское наследство давеча, али, как за польское. А как уж с юношем этим поступить, токмо тебе одному и ведомо, токмо ты один и могёшь порешить.

Пётр сидел в глубоком раздумье, раздувая свою голландскую трубку. Весь кабинет уж заволокло густым жёлтым дымом, до слёз, до першения в горле. Прошёл час. Никто не проронил ни слова.

Наконец Пётр встал, потянулся до хруста в плечах, потёр тонкими пальцами у висков, выбил на стол трубку и тихо проговорил:

– В общем, так, ребята, поезжайте-ка вы в Голландию эту, разузнайте точно и в подробностях, как и что, кто всеми энтими делами там заправляет, государи, али обчества ихние тайные мальтийские, али ещё и господа иезуиты – папской курии анчихресты, и что это за господин Роль такой, правда ли, что магистра он, и кто это лично моей погибели и погибели всему делу нашему ищет. Ежели найдёте вы отпрыска моего, немедля отпишите, и все обстоятельства подробно растолкуйте, а я уж и решению тогда и приму. Не могу я, так вот просто, греха такого смертного на душу взять – дитя родного на погибель отдать. И так я грехов много сотворил и народу погубил – немеряно, душа моя через это страдает, разрывается и плачет, и гореть мне за грехи мои в геене огненной. Но ведь не злодей же я какой-нибудь, что б детей своих кровных на погибель обрекать. На сборы вам даю три дни. Получите грамоту сопроводительную, что, мол, по торговым делам путешествуете. У тебя Савва там, в Амстердаме, фактория кажись, имеется, по мехам и лесу, так вот там и остановитесь. С послом, Долгоруким Петром, не обчайтесь, токмо сами действуйте или же через ихнюю торговую гильдию. Денег Сашка выделит, сколь надобно. Поедете путём через Польшу и Саксонию, к самому Августу – ни ногой. Всё, подите прочь, я ещё поработать желаю.

Через три дня, поутру, от Калужской заставы, Савва и Алёшка с Давыдом тронулись в путь. Поздно вечером, перед самым уже отъездом, Меньшиков срочно вызвал Алексея Синельника к себе на дом и имел с ним секретную и приватную беседу…..

Глава четвёртая

В поисках самозванца

Великому государю государства Российского

Царю Великая Малая и Белая Руси

Владетелю земель: Ингерманландских, Лифляндских Эстландских и прочая и прочая и прочая…

Романову Петру Алексеевичу

от надворного советника Рагузинского Саввы Лукича.

Писано от сентября месяца числа 13 года 1713

Ваше Величество!

Спешу сообщить Тебе о ходе выполнения некого секретного задания, кое поручено было мною от Вашего Величества по поводу выяснения обстоятельств появления в Голландии самозванца, объявленного некоторыми силами, вашим незаконнорожденным сыном

По прибытии в Голландию мы с лейтенантом Синельником остановились в Российской торговой фактории, принадлежащей дому Рагузинского (то есть мне), как ты нам то и наказал. Первейшей нашей задачей было, что бы отыскать небезызвестного тебе господина Роля и выяснить, каковы же его возможности и намерения в отношении государства Российского, а так же распознать, те влиятельные силы, кои за вышеназванным господином пребывают.

Нами (мною и лейтенантом Синельником Алексеем Кирилловичем) достоверно установлено следующее:

1. Сей господин пребывал ранее на государственной службе в министерстве иностранных дел, в незначительной должности – секретаря отдела. В его ведомстве пребывал отдел колониальной торговли, влияние коего на политику государства было едва ли значительным. Однако, господин Роль пользовался значительным большим неофициальным влиянием при дворе, так как получал он от своих агентов компроментные сведения о различных нарушениях в финансовой сфере многих высокопоставленных чиновников. Эти сведения вышеозначенный господин употреблял для своих корыстных целей через принятие Парламентом нужных ему законов и распоряжений. Нами так же установлено, что сей господин, являясь членом тайного общества вольных каменщиков, уже давно не подвластен руководству сей благородной организации, преследующей благие цели, а влияние своё использовал исключительно для других и корыстных целей.

2. Нами же установлено достоверно, что сей господин давно и регулярно сношался с британским посольством и действовал исключительно в интересах Британии, нанося державе своей политический и торговый урон. Как то в прежнюю бытность свою на вышеозначенном посту, он убедил господина сурхета использовать сына знакомой тебе госпожи Сабрины Крафт – фрейлины при дворе, для политических целей шантажа Вашего Величества.

3. В 1707 годе вышеозначенный господин вышел в отставку по здоровью и ныне является при дворе в качестве почётного вельможи, однако продолжает активно вмешиваться во внешнюю политику государства, исключительно в интересах британцев, используя нечестивые методы подкупа и шантажу.

4. Господин же барон Крафт, получив сведения о том, что его дочь стала жертвой алжирских буканьеров, внезапно скончался от апоплексического удара. Для установления нынешнего местопребывания сына Сабрины – Виктора (поелику в плену у турков он обнаружен не был, и агенты мои в Стамбуле мне ничего об ём не докладали, а токмо о детях служанки ейной негритянской), мы предприняли дерзкое похищение означенного господина Ролли и тайное перенаправление его во Французский город Реймс, где мы и прибываем ныне, на нашей торговой фактории. Господин Роль скрытно находится ныне под нашим неусыпным и надёжным надзором, и Алексей Кириллович добывает из него сведения об сыне Сабрины Крафт. Господин Роль признался при дознании, что выдаваемый им за Виктора Крафта юноша, таковым вовсе не является, а является лишь сыном некоего господина Самуеля Крафтмана, и звать его не Виктор, а Витольд. Вот этого-то молодого шевалье и собирался использовать господин Роль. Где же пребывает сейчас сам этот Виктор Крафт, ни Роль, ни британские шпиёны не знают и сами его же и разыскивают.

5. Мы предполагаем, что для строгого исполнения твоего наказа, нам надобно бы совершить путешествию в страну Алжирию, с целью отыскать там госпожу Сабрину и через неё узнать, где могёт пребывать ныне вышеозначенный Виктор.

Ждём с нетерпением твоих дальнейших указаний. Пиши мне в город Реймс, торговый дом «Савва Русский, для Саввы Лукича.

Засим заканчиваю письмо, и желаем Вашему Величеству и Государыне Екатерине и дочерям твоим Анне и Лизавете многих и многих лет здравия и благополучия.

подпись: Рагузинский Савва

В город Реймс, в торговый дом «Савва Русский, для Саввы Лукича.

Писано от октября месяца числа 7 года 1713

Здравствуй любезный друг Савва. Твоё письмо получил.

Выражаю полное своё удовлетворение работой твоей по выполнению государственного дела, тебе мною порученного. Ты правильно определил порядок задач и должным образом их исполняешь. Ныне обрати пристальное внимание своё на поиск означенного Виктора Крафта. Ежели для оных целей требуется изменение диспозиции твоей в Алжерию, то я это мероприятие одобряю.

Описанного тобою господина Роля я припоминаю по встречам с ним во время пребывания моего с посольством в 97 годе. Энтот подлец скрипучий всё время предлагал мне всяческих срамных баб для плотских утех. Ты должон хорошенько подумать, как поступить по чести с этим супостатом. Кроме того, мне не очень нравится, что ты ничего не спрашиваешь, что же делать с этим самозванцем Витольдом Крафтманом. Я не требую оного, но ты должон основательно уменьшить опасность его пребывания в роли самозванца. Пусть напишет письменное отречение, или расстанется с жизнею. Со шпиёном британским такоже поступите по справедливости.

Жду от тебя новых обнадёживающих известий.

Подпись: Михайло Петров.

Великому государю государства Российского

Царю Великая Малая и Белая Руси

Владетелю земель: Ингерманландских, Лифляндских Эстландских и прочая и прочая и прочая…

Романову Петру Алексеевичу

от надворного советника Рагузинского Саввы Лукича.

Писано от сентября месяца числа 13 года 1713

Ваше Величество!

Письмо твоё от 7 числа октября месяца получено мною. Сообщаю следующее:

1. Самозванец Витольд Крафтман перед угрозою убиения своего написал отрекающее послание, коее заверено нами в адвокатской конторе торговой компании «Геккерен и Сын в городе Утрехте. Оное письмо прилагаю к данному посланию.

2. Шпиён британский Алёшкой умервщлён, при этом дело изображено таким образом, что будто бы оный супостат самолично выпил яду, перед угрозою неотвратимого разоблачения в воровстве своём и казнокрадстве. Им же самолично, его рукою, писано покаянное письмо к Парламенту и завещание, заверенное тем же адвокатом (адвокат сей есть наш друг и вполне надёжен, в чём я тебе ручаюсь), всего своего состояния в пользу Парламенту королевства Нидерланды. Копию завещательного письма прилагаю також.

3. Днями мы заканчиваем приготовления свои и немедля выезжаем в Алжерию, для поисков Сабрины Крафт.

По возвращении из предприятия отпишу тебе в деталях о результатах наших и об обстоятельствах оного предприятия и сообщу також и новое место своего пребывания.

Подпись: Рагузинский Савва

– Дорогой адвокат, Ваши услуги государству Российскому будут по достоинству оценены нашим государём, в этом я даю вам слово дворянина. Но я всё же хотел бы знать достоверно, какие причины побудили вас пойти на столь рискованное предприятие. Почему вы всё же согласились заверить столь сомнительные документы, заведомо зная об их, мягко говоря, не очень законном происхождении?

Савва и личный адвокат торговой компании «Геккерн и Сын, господин Вильгельм Кройф, вели дружескую беседу в адвокатской конторе, сидя в уютном кабинете, обставленном по италианской моде. На столе стояла бутылка прекрасного рейнского вина, заходящее осеннее солнце мягко освещало кабинет, в камине уютно потрескивали сосновые поленья, душистый табачный дым наполнял залу запахом экзотических дальних стран. Душе было приятно и покойно. Вильгельм Кройф, председатель адвокатской гильдии города Утрехта, крупный полноватый, стареющий уже господин, с мягкими, но выразительными чертами широкоскулого лица, одетый в мягкий бархатный камзол, цвета бордо, являл собою полную противоположность Савве Рагузинскому – черноволосому, с сильной проседью в длинных до плеч волосах, ястребиным внимательным взглядом. Однако эти столь разные внешне люди не могли скрыть явной взаимной симпатии, которая возникает обычно меж умными и деликатными собеседниками.

– Послушайте, господин Рагузинский, зачем вам знать точно мотивы моего поведения, разве вам не достаточно, того, что я сделал для вас?

– Но ведь вы пошли на огромный риск, подписывая эти сомнительные документы, значит тут затронуты и ваши личные интересы, разве не так?

– Так, так, но зачем вам их знать, разве не проще принять факт моего участия за данность, за проявление моей симпатии лично к вам, к вашему молодому государству.

– И всё же, для полной гарантии успеха своего предприятия, для уверенности в полной тайне всех ваших действий, я и мой государь должны иметь абсолютно неоспоримые аргументы…. В голосе Саввы послышался металл.

– Ну, полноте, господин коммивояжер, не горячитесь, я вас понимаю, но и вы поймите меня. Меня, так же как и вас, могут побуждать некоторые обязательства, объяснять которые вам я не в праве, могу сказать вам только, что за мной стоят силы, вам не ведомые, но очень серьёзные. В данный момент их интересы полностью на стороне вашей державы. Поверьте мне, они искренне заинтересованы в успехе реформ вашего энергичного монарха. Присутствие сильного и просвещённого Российского государства на европейской арене, является элементом, стабилизирующим всю европейскую жизнь, и способную прекратить братоубийственные всеевропейские войны, постоянный передел границ и не позволит ни одному из европейских монархов доминировать в Европе. Эти силы я и представляю, поэтому-то и оказываю вашему государю такую незначительную услугу. Должен прямо сказать, что этот старый интриган Роль, вызывал и у наших друзей непреодолимую отрыжку, своим предательством общих интересов и личным корыстолюбием. Поэтому он и мой враг так же, как и ваш. Вы удовлетворены?

– Почти, господин адвокат, я кое-что слышал о ваших друзьях. Среди ваших соратников в нашей стране у меня не мало друзей, коих я безмерно уважаю, за ум, просвещенность и беззаветное служение делу всеобщего прогресса и просвещения….

А, кстати, где младший сын господина барона, что-то я его не видел ни разу?

– Видите ли, ныне он поступил на военную службу, в колониальные войска, и пребывает нынче на пути в Южную Индию, надеюсь, что его ждёт там успешная карьера.

Поговорили ещё о торговле, о ценах на драгоценные камни, немного посплетничали о женщинах. Адвокат был холост, его супруга скончалась от чахотки несколько лет тому, и не старый ещё Вильгельм, был не чужд земным радостям. Стемнело. Обсудили так же перспективы освоения новых и старых колоний, о растущих городах Нового Света, осудили работорговлю и рабский труд. Оба пришли к мнению, что работорговля является тормозом в развитии прогресса, атавизмом в нашем цивилизованном времени. Беседа получилась приятной и для обоих очень полезной.

Савве пора было уходить и перед уходом выпили ещё по бокалу и тепло расстались. В гостинице его встретил Алёха. На лице нетерпеливый вопрос.

– Ну чо ён сказал? Как объяснился-то? Уж не шпиён ли он какой-нибудь?

– Нет, Алексей Кириллыч, не шпиён. Могу сказать только, что нашему другу Петру Андреевичу он соратник.

– Ну раз самому Петру Андреевичу… Ох, не верю я им, право слово, что-то тут не так, а может, уберём и его тож? Письма у нас заверенные есть, зачем он нам ещё нужон? Уберём и концы в воду.

– Нет, Алёха, шпиён из тебя – никудышный. Таких людей, как этот адвокат, надо любить, защищать и оказывать им всякую поддержку, они полезнее любой армии будут. Один такой друг стоит больше, чем все победы над противником на поле боя. Учить тебя и учить ещё.

– Ну, ладно, ты Савва у нас умник, образованный, тебе виднее, тебе и государь верит и благоволит. Но я бы всё ж таки поостерёгся. Уж больно подозрительно, как это он сразу так согласился…

– Ладно, ладно умник, давай отдыхать, завтра, с рассветом в путь.

Глава четвёртая

В поисках самозванца (продолжение)

Вид Алжира, Аль-Джазиры, с моря поражает, прежде всего, своей унылой монотонностью цветовой гаммы. В отличие от Неаполя, наполненного цветами лесов и гор, сине-зелёного моря, голубой дымкой Везувия, Алжирское побережье окрашено в однообразные грязно жёлтые тона. Немного разнообразят пейзаж белеющие на этом грязном фоне бесформенные дома, да грязновато жёлтые свечи минаретов, чахлая зелень оливковых рощиц, да розовеющие вдалеке, сквозь песчаную дымку, очертания Атласских гор. Когда-то плодороднейшая провинция Римской империи, со временем превратилась в полупустынную затрапезную провинцию Оттоманской Империи. Отчасти это произошло из-за постоянных войн и, как следствие, разрушений древних ирригационных систем, а также и бесконтрольной и варварской вырубки окрестных горных лесов, отчасти – из-за фатального изменения климата и неуклонного наступления Африканских пустынь на прибрежную полосу.

С древнейших времён Алжир, как и вообще северная Африка, наряду с Киликией, являлась пиратской столицей древнего мира. Помпею потребовалось десять лет и мобилизации всего флота Рима, что бы подорвать частично могущество некоронованных царей Средиземного моря. Халифат, Альморавиды, а позднее и турки, и испанцы пытались оградить свои порты, свою торговлю, от этого наказания господнего, называемого морским пиратством, особенно от алжирских (так называемых, варварейских) пиратов. Временами им это удавалось, но уже через несколько десятилетий могущество морской вольницы возрождалось, как Феникс из пепла. В описываемое нами время средиземноморское пиратство переживало определённый упадок, в силу изменений на мировых торговых путях и перемещения центра мировой морской торговли к побережью Нового Света. Однако война за Испанское наследство реанимировало разбойный промысел, так как воюющие страны активно использовали наёмных пиратов (корсаров) для подрыва морских коммуникаций своих противников и нанесения им максимального урона на море. И, хотя золотые времена одноглазого Хайраддина Барбароссы 2 и Али Страшного были уже позади, да и британский контроль над морями был не чета испанскому, а тем более турецкому, борьба с морским разбоем в Средиземном была ещё далеко не окончена.

Основным товаром для этих исчадий ада были рабы и заложники. В зинданах Алжира томились до 30 тыс. христиан, ожидавших своей участи, быть проданными в метрополию, в Стамбул, или освобождёнными за немалый выкуп. Некоторые из пленников оставались на положении рабов до самой смерти, служа домашними рабами, или пополняя гаремы местных вельмож и атаманов разбойничьих ватаг. Некоторые же продавались во внутренние районы пустыни в кочевые хозяйства берберских скотоводов. Эти уже не могли рассчитывать ни на какое освобождение. Жизнь их заканчивалась в страшных мучениях от жары и жажды или от варварских издевательств кочевых рабовладельцев.

Хотя формально Алжир и является территорией Оттоманской Империи, зависимость его от метрополии совершенно номинальная, и всеми делами в городе заправляет эмир или дей, выбираемый советом главарей сроком на каждые пять лет. В городе имеется два невольничьих рынка, где идёт бойкая торговля человеческим товаром, и бесчисленное множество злачных притонов, которые обслуживают морскую братию. Там вовсю льётся, запрещённое исламом вино, женщины, бывшие европейские аристократки, обслуживают пьяную и обкуренную матросню, зелёный дым гашиша клубится с утра и до утра, драки, убийства, насилие и воровство являются естественным образом жизни в этой столице греха и средиземноморского разбоя.

Под чёрным флагом с золотым полумесяцем быстроходная пиратская шебека с богатой добычей на борту входит в порт. В трюме, вместе с двумя десятками других невольников, закованные в железо, сидят Савва и Алексей вместе с Давыдом.

Из Неаполя решили они плыть сначала на Мальту, торговать госпитальерам русскую пеньку и собольи меха. Ветер был попутный, так что до Мессины доплыли за два дня, однако на рассвете ветер стих до полного штиля, и торговый парусник стал ввиду Сицилии. Через час на горизонте появилось турецкая шебека, которая на вёслах быстро приближалась к кораблю. Флек из-за полного штиля не смог совершить нужного манёвра и стать бортом к приближающимся разбойникам, поэтому все его 10 пушек оказались бесполезными. А пираты, наоборот, развернулись и осуществили залп из всех орудий правого борта. На палубе загорелись деревянные постройки, ниже ватерлинии образовалась пробоина. Судно накренилось на левый борт, угроза гибели нависла над пассажирами и командой. Капитан выбросил белый флаг, и всё судно сдалось на милость барбарейцев. Абордажная команда шебеки на нескольких шлюпках подплыла к судну, взобралась на борт, и судьба корабля была предрешена. На корме завязался бой, это Алёха вступил в схватку с пиратами. Некоторое время ему удавалось держаться, пять трупов лежало на палубе, а Алёха продолжал яростно вращать клинок, не подпуская супостатов к себе, но когда на него накинули сеть, он понял, что сопротивление бессмысленно и прекратил бой. Без малейшего сопротивления со стороны команды пираты перегрузили грузы в трюмы своего корабля, часть команды была тут же порублена и постреляна, капитан, несколько старших офицеров, а так же Савва, Алёха и Давыд, были закованы в железо и переведены в трюм, где их и посадили на свободные места для гребцов.

В течении часа всё было кончено. Искорёженный красавец – корабль быстро пошёл ко дну, а наши путешественники оказались в рабстве у пиратов. Шебека, подгоняемая криками и ругательствами надсмотрщиков, перемежающимися щелканьем бичей, резво побежала на юго-запад в сторону Алжира.

Пиратская шебека, под названием «Стрела Аллаха миновала форт Пеньон и вошла в гавань Алжира. На причале толпятся десятки разношёрстно одетых моряков, работорговцев, зазывал, все ожидают прибыльной распродажи награбленного и рабов, а так же зазывают моряков в увеселительные заведения. Среди встречающих попадаются и янычары, как бы сосланные за какие либо прегрешения для прохождения службы в эту дикую и отдалённую провинцию империи, и которые должны осуществлять порядок и власть Порты над пиратской республикой, а на самом деле органически влившихся в это разбойное море и принимающих самое активное участие в грабежах и личном обогащении. Среди толпы выделяется высоченная и мощная фигура рыжеусого янычарского аги – Селима. Мощными толчками и пинками пробивается он к мостику. За ним следует десяток янычар, одетых в синие камзолы, в чёрных бараньих шапках, с саблями наголо, яростными криками и пинками раздвигая разношёрстную толпу. Толпа нехотя расступилась перед ними. Наконец они заняли первые ряды перед причалом, обеспечив, таким образом, себе преимущество первой покупки. Шебека причалила, на причал сбросили деревянный трап, и из трюма начали выводить пленников. Выглядели они достаточно свежо, не успели ещё приобрести рабского вида, но цепи и колодки на руках и ногах всё равно сделали своё дело – это уже были не свободные люди, какими они были всего два дня назад, а обречённые и уже осознавшие свою дальнейшую судьбу, судьбу невольников. Каждый уже обдумывал варианты своей дальнейшей жизни, уповая на милость божью и выкуп от своих государей.

Унылой толпою ступили пленники на причал, капитан, старшие офицеры и следом за ними пассажиры, Савва, Алёха и Давыд. Пленники под ударами хлыста обречённо сели на голые камни и капитан «Стрелы Аллаха с важным видом встал впереди, как бы приглашая покупателей начинать торги. Дело заключалось в том, что по закону, введённому ещё Барбароссой 2, пираты не могли забирать рабов себе, всех своих пленников они должны были продать в первый же день прибытия корабля в порт, а десятину от прибыли должны отдавать в общую казну. Не проданные до рассвета пленники становились собственностью дея. Поэтому весь свой заработок за смертельно рискованный и нелёгкий разбойничий труд, пираты должны были получить сей час же. Первым подошёл рыжеусый Селим и его охрана. Он, молча, прошёл немногочисленный ряд пленников, остановился возле одноногого старика, зевнул, прикрывая рот рукой, повернулся к капитану и спросил:

– Сколько же ты просишь за всю эту троицу? Два старика и один калека.

– За этого усатого – 1000 лир, он, видать, какой-то знатный вельможа, из благородных, можно выкуп большой за него попросить. Этот, что помоложе, здоровый, как медведь, на палубе наших пятерых положил, пока сеть не накинули, за него 700 прошу, а одноногий, кому он нужен, за него 100, эфенди.

– Я плачу 1500 за всех троих, договорились?

– Э нет, пять моряков, пять отважных рыцарей Аллаха, лежат на дне морском, а кто будет их семьи кормить, это ты не считаешь?

– А вельможа – то у тебя, какой-то не важный, усы обвислые какие-то, патлатый, седой, никто за него выкупа и не даст.

Но сзади уже напирала толпа, и, что б не упустить товар Селим пошёл на уступку.

– Ладно, 1600 даю.

Сговорились на 1700. Селим развязал пояс, достал мешочек с деньгами, отсчитал 1700 лир, затем приказал двоим из своих людей отвести покупку в свой дом.

Его дом располагался на самом верху Касьбы, части города, выросшей на крутом холме, и представляющей собой хаотично сросшиеся маленькие крепости – дома, таким образом, что вся Касьба являлась самой неприступной крепостью, не уязвимой, как для обстрела с моря, ввиду дальности расстояния от рейда, так и для морского десанта. Штурмовать дом за домом, взбираясь на 200 метровую высоту по узким, в ширину размаха рук, кривым улицам, с подземными и арочными переходами было бы занятием самоубийственным. Каждый дом имел выход к источнику воды, через хитроумную систему акведуков и хранилищ, построенных ещё во времена Помпея, подвалы для содержания пленников и жилые помещения, с бойницами вместо окон, обращёнными к морю. Эта часть города застраивалась ещё с древних римских времён, поэтому вдруг, среди мрачных крепостей, без намёка на зелень, открывается вдруг взору маленькие уютные площади, утопающие в зелени, с изящным фонтаном посередине, окружённые увеселительными домами и торговыми лавками. Потом опять унылые замки, образующие бессмысленный лабиринт из грубых, отполированных до блеска тысячами ног, ступенек узких проходов и арочных переходов. По этой – то дороге и двинулись наши пленники, медленно передвигая скованные цепью ноги и подгоняемые щелканьем бича надсмотрщиков. Селим медленно шёл сзади, попыхивая маленькой турецкой трубкой, время от времени здороваясь с проходящими мимо обитателями этого чудного и страшного мира.

Глава пятая

Разбойничье гнездо

Пленники в сопровождении эскорта молча медленно взбирались на вершину холма, пробираясь по тёмным закоулкам города-крепости. Одноногий Давыд еле волочился, постепенно отставая. Надсмотрщик исступленно хлестал его по спине, камзол был изорван в клочья, сквозь разорванное сукно проступали кровавые полосы, сил почти не оставалось. Селим немного догнал эскорт, и, обращаясь к ретивому помощнику, попросил его не усердствовать столь ретиво, дабы не попортить товар. Помощник слегка отстал, Селим, поравнялся с Давыдом и внезапно тихо пробормотал по-русски:

– Давыд, братуха, не оборачивайся, и скажи своим друзьям, что б по-русски не говорили…

Давыд вздрогнул, но не обернулся. Через несколько минут он прохрипел окровавленными губами по-немецки:

– Ребята, кажется, мы спасены, по-русски ни слова….

Савва и Алёха не оглянулись, но по походке было видно, что они поняли и зашагали чуть бодрее.

Через часа два эскорт достиг вершины холма, и они вышли на одну из зелёных площадей, подошли к маленьким дубовым воротам, вырубленным прямо в каменной стене. Ворота открылись, пленники проследовали в небольшой дворик, заросший диким виноградом. В дальнем конце дворика находилась глубокая яма, закрытая тяжёлой решёткой. Пленников подвели к яме и столкнули в неё. Они падали с двухметровой высоты, но упали на копну гнилого сена. Решётка задвинулась и всё стихло.

Зиндан был вырублен прямо в скальной породе, к низу расширялся, образуя довольно просторное подземное помещение. Когда глаза попривыкли к темноте, пленники обнаружили, что они здесь не одни. В яме сидело ещё с десяток истощённых и истерзанных людей. Слышались стоны, завывания и тихие молитвы на немецком, голландском и французском языках. Наши пленники сидели молча, не желая обращать на себя излишнего внимания. Наконец Савва промолвил по-немецки:

– Да, дела… Как же я его сразу-то не узнал, брата твоего, Давыд? Ведь он и не изменился почти. Но почему нам нельзя говорить по-русски? Ты как думаешь?

– А я думаю, что эти охранники, что нас гнали, есть русские, казаки донские, что из войска Некраса, кои с ним в Турцию от царя нашего батюшки бежали… Если прознают, что мы русские, да по царёву делу промышляем, смерти лютой нам не миновать….

К ним подполз человек, истерзанный, в рванье, бывшем, по-видимому когда-то военным камзолом, с седой всклокоченной бородой, в темноте глаза его горели смертельной тоской и голодом. Видно было, что он находится на той последней стадии истощения и физического страдания, за которой наступает полное безумие или смерть.

– Друзья, – зашептал он по-французски. «Друзья мои, ради господа нашего всемилостивейшего, хоть кусочек хлеба, я умираю, друзья мои…?

– Увы, друг мой, увы, мы и сами два дня без крошки во рту, так что в данный момент помочь вам, сударь мой, ни чем не можем. Увы!

– Друзья, вы я вижу русские, ради бога попросите за меня хозяина, у него вся охрана русские, хоть и турецкое одеты, но свирепы и жестокосердны, как сущие диаволы. Барбарейцы по-сравнению с ними просто ангелы. Господи, когда же это всё кончиться!?

– Сударь, не теряйте мужества, Помните, что сохраняя надежду и честь, вы, по крайней мере, сохраняете честь…

– Это вы ещё не изведали всей чаши страданий, поэтому так легко рассуждаете…

– Сударь, мы бывали уже ранее в плену турецком, и их обхождение знаем, так что не впервой. Что-нибудь да подвернётся, а нет, так значит на то и воля божья, за грехи наши, нам же и воздастся – встрял Алёха.

– Господа, скажите, ради бога, какой нынче год, в этом аду я потерял счёт времени, дней и ночей. Голод и побои сделали из меня животное, не способное к человеческим мыслям и чувствам, я уж не помню, кто я, откуда, только жрать и пить, да терпеть мучения, вот и все мои чувства….

– Нынче у нас октябрь месяц 1713 года, числа 26 го…, или 28 го, тож запамятовал…

– Господи, десять лет! Десять лет страданий! Как это всё можно вытерпеть?

– Позвольте сударь, а вы ведь не француз? Не так ли? А кто же вы, как ваше имя?

– Вы правы, друзья, я голландский подданный. Моё имя Курт Ван Бравур, я был капитаном на торговом судне Ост-Индской компании. Десять лет назад, по поручению господина нашего, барона фон Крафта, я должен был переправить дочь его, забыл имя уже, молодая такая, умница, чистая девушка, куда же я должен был? а, вспомнил, кажется на Яву, точно в Ост Индию, кажется… На пути в Гибралтар нас настигли эти звери барбарейцы…

– Так, сударь, постарайтесь вспомнить всё, как можно более подробно, быть может, сейчас решается ваша и наша судьба. От того, что вы вспомните, зависит и наша жизнь и свобода.

Савва весь преобразился, усы его, прежде обвислые от физического страдания, встали почти горизонтально, глаза засверкали охотничьим блеском. Он уж было приготовился к дальнейшему рассказу, но внезапно загремела решётка, сверху упала верёвочная лестница, и оттуда из мутного пятна света хриплый голос по-русски прошамкал:

– Эй, вы, там, хромой, усатый и ты, кабан, давайте, лезьте наверх, хозяин хочет с вами погуторить.

К лестнице тотчас метнулось несколько измождённых теней– Пи-и-ить, хлеба-а-а!

– Пошли вон, скоты, ужо я вас!

Наши пленники, молча растолкав голодные тени, гремя цепями, полезли наверх, к свету и воздуху, из темноты и холодного смрада зиндана.

Глава шестая

Разбойничье гнездо (продолжение)

Через час, раскованные и помытые, они уже восседали во внутреннем садике, тенистом и увитом диким виноградом, возле чистого и прохладного фонтана. На ковре были разложены диковинные фрукты, лепёшки белого пахучего хлеба, на большом медном блюде дымились аппетитные куски горячей козлятины, в венецианских бокалах поблескивало прохладное и терпкое испанское вино, в медном зелёном кувшине заманчиво булькала холодная тутовая водка. Селим (он же Семён) сидел, вальяжно облокотившись на руку, потягивал кальян, и зеленоватые клубы дыма поднимались ввысь. Сперва жадно набросившись на еду, Савва, Алёха и Давыд, крепко выпили водки, запили вином и осоловевшие и пьяные от водки, еды и перенесённых страданий откинулись на ковёр.

– Ну, что, братуха, – начал Семён, – Вот, значит, как встретиться – то довелось, Я уж и не мыслил, что увижу сновь тебя-то. Уж больно мы страшно с тобою расстались тогда.

– Да, братуха, вот жистя наша как складается, мир бескраен, а встречи нам не миновать. Вот уж судьба, так судьба. И в мыслях не держал, что свидимся. Нет, брешу, когда в плену был, в Измире, в 11-м годе, думал, что судьба всё-таки сведёт, что а вдруг подаст знак господь, да ты и объявишься. Но виш как сталось-то. Не там, так здеся, на краю земли свидеться пришлось…

– Да какой же это край земли, это самый центр, пуп земли и есть. Одно слово, море Средиземное. Тут и Гишпань рядом, и Италианцы и Мальтийцы и Хранцузишки разные, да и аглицкие корабли плавають. Это мы жили, братуха, на краю Земли. Станица наша и есть самое захолустье. А я уж и за Гибралтар поплавал, и в Америке побывал, и в пустынь на верблюдах, к племенам диким ходил, до самых негритянских стран добирался. Горя-то повида-а-ал? Ой, что ты. Чудес на свете – за три дни не рассказать. А вот сейчас тут осел. В вольном казачьем городе Алжире, Аль-Джазирья по ихнему. Тута у нас свободная земля, как Дон батюшка ране был. Ну а вы-то, зачем тогда ентова негритёнка у султана умыкнули, в чём ваш антирес был, и пошто строгостью анчихрест вам грозился?

– Послушай, Семён, встрял в разговор Савва – «То есть великая Государева Тайна, про то никому, кроме нас, знать не положено. А ежели кто прознает, то ждёт нас смерть лютая от руки государя нашего…

– А ты, усатый, не больно-то перья распускай, я же ешо не решил, как с вами поступить. Могёт быть и не избегли вы ещё той самой смертушки лютой, коей так опасаетесь. Вы пока что есть мои рабы. А, то что Давыд – братуха мой, так то ничего не значит. Он – это одно, а ты с энтим кабаном, прислужником анчихристовым – совсем другое. Пока что в моей воле, вас казнить, али продать на галеры, али в пустыню каменную, поклажу таскать. А то возьму, оскоплю вас иродов, да и в гарем продам, будете за султановыми бабами говно выносить, да дырки их нюхать, а то и стражники вами не побрезгують. А ещё могу я вас на расправу казачкам моим отдать, у коих кровь местью горит за разорение Тихого Дона вашим анчихристом и опричниками евойными. Так, что молчи пока, ирод усатый…

Савва замолчал, понимая, что каждое его слово может стоить им теперь жизни. Спасение оказалось не таким очевидным, как это виделось по началу. Дело принимал скверный оборот. Воцарилось тягостное молчание. Прервал его Алёха.

– Вот, Семён, ты нам сейчас, смертию лютой грозишься, а ведь мы-то с тобой земляки, и веры одной, православной… И не грех те будет православные души загубить?

– Ладно, вот ты сначала послухай рассказ казака нашего, а потом и сам подумаешь о вере православной или басурманской… Семён хлопнул два раза в ладоши. Из гущи винограда появился янычар и молча склонился в почтительном поклоне.

– Тимка, Позови-ка мне Серёгу Рябого.

– Слушаю, господин эфенди, атаман-батюшка.

Явился Серёга Рябой, тот самый, что спустил шкуру с Давыдиной спины во время подъёма. Сел напротив Саввы, злобно разглядывал гостей. Желваки на рябом обжжёном лице его двигались, придавая выражению его облик гуттаперчевой куклы.

– Серёга, голубь мой, расскажи-ка господам, про царя ихнего, да про слуг евойных верных, про милость государеву, как он казачество наше от извергов басурманских оберегал, да какими наградами наградил он, царь православный, подданных своих, воинов верных, казаков донских, кои кровью своею землю Русскую защищали!

– Да чо уж там гутарить, знамо дело, изверг он рода человеческого и есть, зверь лютый в человечьем обличаи….

– Да нет уж, изволь, расскажи, расскажи про слёзы хрестьянские, про головушки буйные, что на землю нашу родимую поскатилися. Расскажи, расскажи, это им весьма любопытно должно бысть….

– Ну, лады, знацца так, сам-то я из низовых буду, станица Раздорская, если слыхивали. Тебя-то барин, Алёха, я ешо по Бирючьему Куту помню, как татар ты ловко и отчаянно рубал, землю нашу от басурманов защищал. Сам-то ты не из Семикаракор ли будешь? Не Кирюхи ли Синельника сынок? Да, угадал значить. Так вот, знацца, году в 8 м, когда Кондрат Булавин со товарища за казаков наших заступился, да на Дону власть казачью схотел оборонить, пристал я к нему, да ешо товарищев моих с десяток. И было сражение под Кагальницким городком, в коем низовые подлым налётом одолели батьку Кондрата, а дружина евойная, Игнат Некрас атаман в плавни ушёл. И было царёво распоряжение, все верховые станицы подчистую изничтожить, а с низовых, кои за царя стояли, токмо каждого десятого вместе с семьёй его казнить. Дон наш батюшка окрасился в красный цвет от крови казачьей. Отродясь татаре поганые столько зла не творили, боле, чем князь Долгорукий. Я то сам к Некрасу утёк, а семью мою, жену, да детушек малых в Дону утопили, да перед энтим делом над женой моей целый взвод насилие учинил, а младшему, Романушке, два годочка всего было, головушку его махонькую об дерево разбили… Опустел ныне Тихий Дон. Меньше одной трети казачьего роду осталося. Вот тогда и запылало сердце моё ненавистью к ироду черноликому, да ко всей своре евойной, шо народ свой, как траву косить, и душ губить немеряно….

– Ну а как теперя, басурманскому султану служите, да супротив своего же воинства сражаетесь? Теперя небось все в басурмане продались, жопами кверху молитесь, да креста всемилостего не сотворяете? – перебил его Алёха.

– Да нет, господин царский сатрап, врёшь ты. Мы ныне вольные люди стали, при султане, навроде как охрана земель его, а в войнах не участвуем, это уж изволь. Здеся мы служим, что б порядок блюсти, что бы подданные султана другу дружку не перерезали, да десятину в казну исправно платили. В каждном граде, где казаки наши службу несуть, разрешили нам церкву ставить, да Иисусу нашему молитвы принесть. Вот так-то. Вот хозяин наш, Семён, он веру ихнюю ешо в детских годах принял, да и не очень блюдёт её, но мы на него за это не в обиде. Казак – он везде казак. А здесь, в граде сём, мы все живём, как вольные казаки, как братия, и христьяне и латинцы и басурманы и жиды. И никто нам не указ. Десятину отдай в казну и живи вольно. Сами свою вольницу исделали. Пусть только сунуться к нам короли да цари всякие, быстро укоротим…

– А теперя, братуха, послухай меня трохи, я тебе поведаю другую историю, коей сам участником был. В году 1700 была баталия под Нарвой градом, в коей свейский супостат одержал полную викторию, и что б сберечь жизни человеческие, приказал государь наш батюшка 3-м полкам нашим – это так без малого 10 тыщь человеков будет, издаться в полон, без оружия со знамёнами должны они были проследовать в тылы свейские. Так король свейский, видя безоружную рать нашу, приказал нас всех штыками переколоть. И все они головы свои сложили, токмо я да ешо кой кто из полка нашего и утёк. А в том же годе 1708 м, под Полтавою, коей защитником я был, крестьян полтавских, да горожан пленных убивал оный европейский просвещённый владыка лютой смертию, животы приказал вспарывать, на крестах зажигать, аки факелы живые, да перед защитниками города для устрашения показывать. А в это же время, когда судьба отечества решалась, Кондрат твой на Дону среди казачества смуту учинил. И не за волю он поднялся, а дружине своему Иуде – Мазепе помощь оказать хотел в деле его злодейском. А казаки, обманутые за ним пошли… Так как же мог иначе государь поступить с бунтовщиками, которые весь народ наш под угрозою жизни поставили? Так на то он и есть царь батюшка, что бы жизнями да смертию нашей располагать для жизни и расцветания державы нашей и блага народа нашего русского…

– Хорошо излагает – подумал Савва. Он пока сидел в полной задумчивости оценивая сложившуюся ситуацию. Он здесь был самым слабым звеном, самым уязвимым, вобщем-то чужаком среди казаков. Они то хоть переругаются, но, в конце концов, полюбятся. А он? Каждое его неудачное слово может стоить ему жизни. Но и молчать долго было нельзя. «Вот оно как получается, думал про себя Савва, «Ведь этот Серёга точь в точь, как он, Савва, и судьба его такая же, только наоборот, не басурмане его погубители, а свои же, русские, и служит Серёга теперь не русскому царю, как Савва, а султану басурманскому. Так в чём же всё-таки он, Савва, прав, а в чём не прав Серёга? Надо найти такие доводы, что бы убедить и Серёгу и Семёна в правоте нашего дела. А таких доводов всё не находилось. Как не поверни, а Серёга и он, Савва, близнецы братья по судьбе своей, и дорогу выбрали одну и ту же, только с точностью до наоборот. Но нутром чуял Савва, что правда – то на его стороне. Но вот, в чём она, и как её изложить убедительно, что б до сердец их очерствевших дошла, пока ещё не придумал. Наконец он поднял голову, взгляд его прояснился, в лице появилась уверенность и сила, заражающая собеседников безупречной логикой и внутренней убеждённостью, которая и делала его, Савву, действительно непобедимым.

– Послушайте, казаки, – начал Савва, медленно и внятно выговаривая каждое слово. «Послушайте-ка теперь мою историю. Жил я в городе Рагуза, что в Черногории, крае Сербском. Отец мой там поместье имел, пшеницей торговал, пиво варил. Хорошо жили, да только турки нас всех очень сильно угнетали. Церкви закрыли, на земле своей хозяевами мы уж и не были. Вот и поднялись крестьяне на бунт, перебили турецких сатрапов, и отец мой возглавил отряд восставших. Но турки одолели нас в кровавой битве, отец в бою пал, а турки в поместье наше ворвались, мать и сестрёнку мою младшую у меня на глазах изнасиловали, потом привязали к конским хвостам и подожгли. Вот так они развлекались. Я бежал. И через несколько лет оказался в русской армии. С тех пор и служу царю русскому и державе, которая и стала мне Родиной. Так, что, Серёга, судьбы наши с тобой схожи, как две капли воды.

– Ты не рассусоливай тут, говори короче, могёть бысть не долго осталось тебе сказки нам рассказывать – то – перебил его Семён.

– Нет, уж послушайте, сначала, а кончить меня всегда успеете. А то как прибьёте меня, а правды-то и не узнаете, а правда может и дороже жизни моей будет. Так вот, Серёга, и у тебя своя правда, и у Семёна своя она, матушка, и у Алёхи и у меня. У каждого своя она, и всяк из нас прав своею правдою. Вот вы о воле обеспокоены, волею своею дорожите. Полагаете, что в воле и есть правда. Но в тот же час людей невинных сами годами в зиндане содержите, голодом морите, тела и души их терзаете. Так значит, вы не за правду радеете, а токмо за корысть свою. Погоди, погоди Серёга, не кипятись, убить ещё успеешь, выслушай другую правду, да со своей сравни. Вот ты сейчас по одну сторону клетки, что отделяет волю от ямы, а завтра окажешься по другую, где будет твоя правда?

– Небось не окажуся…

– А ты не зарекайся, жизнь она, брат, штука переменчивая. Сегодня на коне, а завтра в яме и в колодках. Так вот, додумал я в жизни своей, что правда-то она в том и есть, что бы клетку сломать. Вот что ныне стало моей правдой! И ей, матушке, я ныне и служу, а не царю или державе какой….

Воцарилось тягостное молчание. Алёха потянулся к кувшину с тутовой водкой, налил себе, казакам и Савве, и одним залпом опрокинул полную чашу. Казаки выпили по чину, крякнули, занюхали фиником. Алёха поднял глаза к небу и высоким голосом затянул:

Казаки низкими протяжными голосами подхватили.

Серёга вытирал слезу, бесстыдно скатившуюся по сухому, обожженному, в глубоких складках и шрамах лицу. Давыд обнял брата за плечи, и так в упоении они раскрывали души свои, истомившиеся на чужбине, под злым африканским солнцем, истомившиеся по родным донским степям, светлому небушку, тихим заводям голубой донской воды, по стрекотанию кузнечиков и клёкоту кречетов, по куреням своим, по жёнам и детишкам, по всей той жизни своей, которая была им мила из детства и которая и называется Родина, без чего на чужбине и не жизнь вовсе, а так, доживание, как на каторге.

Песня кончилась, все замолчали. Семен, молча, налил водки ещё, поднял чашу и мрачно произнёс:

– Ну вот, что, казаки, воля моя такова будет. Уж и не знаю, какое есть такое дело у тебя Савва, и у тебя Алёха, но помочь казакам мы должны. Верю, что не зло супротив нас вы задумали. А казак казаку всегда братом будет, хоть и в разных краях ныне обитаем и разным правителям служим. А посему, давай выпьем, братия, выпьем за вечную дружбу казачью, за братов наших, чьими костями от моря и до моря земля наша сырая устлана. А ты, Савва, барин, давай-ка, обсказывай, какое такое царское поручение вы исполнить обязаны, и в чём мы могём вам всепомоществовать.

Савва, как мог, рассказал суть царёва поручения. Рассказ выдался долгим, с постоянными переспросами и возвратами в прошлое. Наконец Семён промолвил:

– Так, теперя понятно…. Потом после продолжительной паузы зло произнёс:

– А не много ли ты на себя берёшь? Сокол ты мой. Почём это ты и правитель твой себя господом богом возомнили, судьбы людские решать. Ну наблудил твой анчихрист, наплодил детушек, так пусть себе и живут. Пошто он и их тож свободы и жизни лишает? Нет, недоброе энто дело. Сумневаюся я, что богу и России матушке, вы службу добрую справляете. Ну лады, лады, раз пообещалися помочь, знацца помогём.

– Семён, подумай сам хорошенько, есть ли что страшнее для народа, чем смута, война братоубийственная? А такую смуту и желают враги державы нашей по всей России учинить. Как и во времена стародавние смутные, хотят нового Гришку Отрепьева сделать орудием разрушения державы нашей и покорения народа нашего. То, что отроки эти перед державою нашей ни в чём не виновны, это ты прав. Но и недруги коварные могут их орудием своего коварства и подлости сделать. Поэтому, думаю я, что для блага отечества нашего, должны мы волю государеву исполнить. А тем более, что ежели не исполним, ждёт нас всех судьба незавидная. Вон у Алёхи жена и детушки в России осталися. Так, что нету нам другого пути, как волю ту исполнять. А уж как государь детьми своими распорядиться, то есть его воля, но мы можём поспособствовать сохранению жизней ихних. Вот, как Абрама Петровича устроили. Он же сейчас есть наилучший, наипреданейший слуга отечества нашего и царю наивернейший сподвижник.

– Семён, для помощи надо бы сначала освободить из зиндана твоего, капитана голландского, что девицу Сабрину перевозил. От него и узнаем, куда она пропала, там и искать будем. Как это звать – то его? А вспомнил! Курт Ван Бравур его имя. Прикажи из ямы его вытащить, накормить хорошенько, помыть, да и придать нам в помощь. Я тебя в накладе не оставлю, заплачу выкуп за него и за нас грешных. Деньги у казны нашей есть, так что не сомневайся.

– Лады. Слышь, Серёга, пойди, приведи-ка сюда этого, как бишь его, Ван Бравура, что я в прошлом годе у Хасана кривого купил. Всё равно сидит без толку, только хлеб на него зазря тратим. Никто его уж и не выкупит. Столько лет уж в полоне, а никто и вспомнил. Давай-ка его сюда.

Серега, молча, поднялся и отправился на другой конец дворика, к яме. Через несколько минут раздался его грубый окрик по-турецки:

– Эй, ты, Бравур, вылезай, давай!

В ответ из ямы донеслись глухие стоны, разобрать которые было невозможно. Серёга вернулся и что-то прошептал на ухо Семёну. Тот удивлённо поднял бровь.

– Как так? Ну и дела!… Помер ваш Бравур, ребята, не обессудьте, уже с час как помер. Сердечко евойное, слышь-ка, не выдержало. Так что теперя придётся самим вам искать энту бабу окаянную, будь она проклята, подстилка царская.

Глава седьмая

По следам Сабрины

– А может, кто из твоих пленников что знает? Давай поспрошаем! – встрял Алёха.

– Хорошая мысль. Ты можешь предоставить твоих заложников для допросу? – обратился Савва к Семёну. – Может быть кого и выкупить пособим, всё ж с барышом будешь, а так задорма пропадут.

– Ну и хитрющий ты барин, вот бы тебя к нам в кумпанию! Да ты и не пойдёшь, я таких знаю. Всё за идею свою радеете, за державу вашу треклятую. Но и выгоду свою не забываете. Что ты за человечешко такой? Ведь, вот дела, сам то ешо в рабах, я ж тебя не слободил пока, а ты уж и других освобождать собрался. Ты о своём выкупе подумай лучше. Казаков – то я, пожалуй освобожу, а ты пока при мне побудешь. Небось казна ирода твоего не оскудеет, ежели за тебя заплатит, а видать заплатит не мало. За такого-то молодца, да не заплатить? Дам я тебе поговорить. Вот в яме посидишь маленько, там и поговоришь. Гутарь сколь захочешь – не жалко. А вы ребята со мной пока поживите. Может и в отряд свой зачислю, на довольствие казённое. Будем вместях службу султану служить, да себя не забижать.

– Нет, Семён, служить басурманам я не буду. Я царю и державе нашей присягал. Ему и России – матушке нашей служить буду, и Иудой не в жисть не стану. Хучь ты и смертию лютой грозисся, хучь рабством. Ежели государь наш посчитает, что служба моя ему потребна и решит, что стою я выкупа, то вызволит меня, а ежели посчитает, что не стою я денег, что не нужон я ему, так значит так тому и бысть должно, такова моя судьба, окончить жизню свою в яме поганой. Но честь свою, офицерскую, честь свою, казачью, ни за какие блага и жизнь не променяю. Таково слово моё – слово окончательное.

– Ну а ты, братуха, что думаешь? Пойдёшь со мной, али с энтими прислужниками иродовыми останешься? Ведь братья мы с тобой единокровные! Как же я смогу брата родного в рабстве держать? Айда с нами, Давыдушка, за дело Стенькино, за волю нашу казачью. Что тебе энти баре? Что они хорошего для тебя исделали? Казака в слугу превратили! Душу твою казачью сгубили, тело искалечили. Сетями опутали, выхолостили. Будем жить вместях, вместях и дело будем делать, державу нашу казачью учредим, хоть и в краю чужом, да всё ж держава наша буить, а не султанова и не иродова. Пойжёшь, а?

– Да нет уж, братуха, уволь. Хучь ты и брат мой единоутробный, от одного отца с матерью на свет рождены мы, да видишь как получилося, понятия у нас уже разные. Как и вера!.

– Да хрен с ней верой-то! Что Христос, что Аллах, брехня всё это. Нету там, на небе никого. Это так, форма одна, что б человеку удобнее жить было, вот он и придумал веры разные, да вот незадача, сколь народу за форму энту головушки свои сложили…

– Вот вишь как получилося ужо, для тебя уж и проформою сама вера стала. А мне без Алёхи, сына моего названного, да без Саввы, друга верного, испытанного, дороги и нету ужо. Куда они – туда и я. Так что уж прости, братуха, я уж с ними остаюся. И не неволь меня боле. До смертушки своей не прощу себя, ежели друзей своих предам. Вот так-то.

– Ты не сомневайся, Семён, выкуп ты свой получишь сполна. Это я тебе обещаю. Деньги и у меня имеются, и государево поручение исполняем наиважнейшее, так что не беспокойся. Ежели позволишь, дай-ка мне только несколько писем написать, в факторию мою голландскую, послу нашему в Истамбуле, Петру Андреевичу Толстому, и самому государю, дабы обсказать положение наше и узнать, каково будет его повеление на сей счёт.

– Э-э-эх вы, казаки донские! Продали души вы свои Ироду россейскому, да Руси вонючей. Про волю свою вы забыли, про дело Стенькино, святое. Не добру вы служите, а токмо во зло жизни свои и чужие губите. Ладно, так и порешим, будете вы пока в доме моём, но под надзором Серёги. Письма я тебе разрешу написать, барин, и допрос дозволю учредить. Вот только скажи мне, господин важный, положим, найдёшь ты сынка энтого, царского, да и в Россею умыкнёшь силою. Ведь ждёт его, поди-ка, там смертушка лютая. Какое ж энто доброе дело? Энто ж злодейство неслыханное. Противу тебя, мы разбойнички морския – казаки вольные барберийсеие – чистые ангелы….

– Послушай, Семён, – встрял Алёха, – не рви душу-то. Сами знаем, что дело наше не совсем чистое и даже не ангельское. Но не могёт бысть для любого народа страшней и истребительней дела, чем смута братоубийственная, когда, брат на брата с вилами да с топорами идёт. А вспомни ка ты, друг любезнай, как во время смутное, Гришкино, что сто лет назад тому на Руси приключилось, как в энти – то времена, сколь кровушки русской братия пролили?. Как во Кремле нашем, Московском, ляхи поганые уже сидели, как татары да люди лихие по Руси гуляли, как один царь другого анафемой клял, да как простые крестьяне с голодухи мёрли? А нынче хотят враги страны нашей, народа нашего, такую же смуту на державе нашей учинить, что бы богатствами нашими завладеть и рабами нас всех изделать. И этому, мы, слуги государевы, помешать обязательно должны. Ведь пока мы с извергом Карлой воевали, народы европейские такую же смутную войну, за корону Гишпанскую учинили. Сколь народу полегло – мильон, а может и боле того? И всё за то только, кто же сидеть будет на троне Гишпанском. Нет уж, брат, уволь нас от новой смуты, уволь народ наш российский. Да, это правда, что государь наш суров и порой жестокосерден, но он ведь за державу нашу радеть и великую сражению ведет, а значить и дело его правое, и мы ему поэтому всею душою нашей и служим.

– Ишь ты! – подумал Савва. – Каков казак наш стал! Излагает, как деятель политический и изощрённый. Далеко может пойти по службе. Молодец, правильно себя держит. Да и Давыд – верный человек. Люблю я их, чертей, друзей своих. Вот каковы стали! С такими слугами государь наш большие дела может сделать!

– Ну ладно, считай, договорились… Серёга, давай сюда пленников наших, по одному, хто ешо могёт…

Уже стемнело, на чёрном небе зажглись алмазами яркие чужие звёзды. Опрокинутый серп луны тускло и жёлто освещал погрузившийся в ночную мглу город. Холодной сыростью повеяло с моря. Во дворе зажглись факелы, осветившие сидящих на каменных скамьях людей, отбрасывавших какие-то фантастические тени, придавая происходящему какую-то сказочность и не реальность. Серёга стал одного за другим выводить из зиндана измождённых пленников. Их было всего восемь. Разноплеменная кучка измученных, израненных, изголодавшихся людей, потерявших всякую надежду на освобождение. Они и не поняли, для чего их вытаскивают из их норы, их могилы, где освобождением своим он уже считали приближающуюся гибель, которая всё не наступала. В этой компании было три испанца, англичанин, грек, один купец из Неаполя, капеллан из Тулузы и странного азиатского вида человек, совершенно неопределённого возраста, заросший жиденькой седой бородёнкой, с плоским и жёлтым, как полная луна, лицом и со щелочками раскосых чёрных глаз. Никто из пленников, как выяснилось, не общался с г. Бравуром и ничего не мог сказать о его спутнице. Азиата Савва допрашивал последним.

– Как твоё имя, понимаешь ли ты меня? – спросил Савва его сначала по-турецки. Азиат отрешённо молчал. Плоское лицо его не выражало никаких эмоций. Савва переспросил по-немецки, потом по-голландски. Результат был тем же самым.

– Тфу ты, чёрт косоглазый, прости господи, татарва косорылая, ну ни хрена не понимает! – встрял в допрос Алёха.

– Моя всё понимает, всё видит и всё знает, господина – внезапно по-русски ответил азиат. «Моя знает всё, что раньсе было и дазе то, что будет потома.

– Да кто же ты, откуда будешь – то? – по-русски переспросил Савва.

– Моя имя Ван Хо, моя приехала из страны Цин, моя есть посранника насего верикого императора, поверитеря Поднебесьной. Есри твоя меня вырусит, моя имперанора сделает тебя ооосень богатым….

– Сначала ответь мне, ты что-нибудь знаешь о Бравуре, что умер намедни, он тебе что-нибудь рассказывал о себе или о спутнице своей, с коей в полон попал?

– Немного рассказара, немного сама знаю…

– Ну так давай, говори, харя косорылая, чего лыбисся? – опять встрял Алёха.

– Погодь, погодь, Алёха, остынь маленько, дело очень важное и деликатное. Доверь уж мне дипломатию эту. А то из-за тебя, чёрта, всё дело погубим. Ну так расскажи, что он тебе рассказывал, а что сам знаешь и откуда?

– Моя будет рассказывать дорго. Снасяра пусть хозяина сибко накормит усех пренников. Потом утром я рассказю усё, сто знаю, усё, сто было и сто будет потома. Моя знает, где находится госпожа Сабрина, которую вы иссете, и ессё много всего знаю…

– Ладно, этот Ван Хо, наверное прав, утро вечера мудренее. Семён, покорми их немного, – это за мой счёт. Только не перекорми, а то все от живота помрут.

– Ну, лады, раз за твой счёт, то, пожалуй, и покормлю. А завтра продолжим допрос этого косоглазого.

Утром, после обильной трапезы и похмельного возлияния Савва с Алёхой в присутствии Семёна продолжили допрос пленного китайского посланника.

– Ну, давай, рассказывай, всё по порядку, что знаешь, а что капитан тебе рассказал?

– Сама я знаю, сто тот девиса, котолый вы исите зива….

– А откуда знаешь – то?

– Мне этот книга лассказал… Ван Хо достал из своих лохмотьев каие-то деревянные таблички, испещрённые чёрточками, и разложил их перед собой. – Этот книга всё лассказет, и где госпоза Саблина и что с нами всеми случиться…

– Да врёшь ты всё, как это могёт быть, что б в книге было всё прописано….

Китаец, не изменившись в лице, бросил камешек на дощечки, помолчал минуту, потом обратившись к Алёхе тихо промолвил:

– А твой сынок, Килил Алексеевич, ныне из Италии вернурся. Холосый офицел. Цал его осень лубит….

Алёха аж подскочил, побледнел весь и, растеряно оглядываясь на Савву прошептал:

– Книга, книга колдовская это, демоны его устами говорят, сжечь, сжечь его чучело косорылое вместе с книгой его, с книгой диавольской! Истово перекрестился – Чур меня, чур меня…

– Погоди, Алёха, не паникуй – встрял Савва. «Это очень древняя книга, небось стране этой, народу этому более 5 тысяч годов будет. Много тайн он в себе несёт. Нам их ещё предстоит познать, а они уже ими давно владеют. Мы против них, как дети малые. Может быть, и мы когда-нибудь поймём премудрость эту, да и превзойдём её, дай только срок, что б только не перебили другу дружку…. Обращаясь к Ван Хо, Савва насмешливо спросил: «А про будущее наше, про страну нашу многострадальную, можешь рассказать?

– Могу, но не стану. Не долзен знать селовек пло будусее. Если знает, он его изменяет и налусяет полядок в миле. Усе плиходит в хаос и наступает смелть. Не надо знать будусее. Надо его тволить своими луками, как будто усе от тебя самого зависит. Тогда усё плоисходит по полядку, как и долзно быти….

– Ой, непонятно ты говоришь, ладно, а что про девицу нашу, Сабрину знаешь?

– Кливой Хасан плодал её на дарёкий юг, в чёлный налод фульбе. Сесас она зена цаля ихнего. У неё узе тли сына. А цалство это возле озела борьшого, за Великой пустыней, пости как моле….

– Да, точно, бывал здеся у нас, в Алжерии, царёк ихний, фульбый, черномазый. Но на негров натуральных, они, эти фульбы, не очень-то схожи. Лица, как у турок, али гишпанцев, только чёрные, и не чёрные даже, а как бы сильно загорелые. Что сказать, люди разумные и вовсе не дикие. А на озере этом я бывал. Чад оно называется, то ли потому что все чёрные люди там живут, то ещё почему, не ведаю…. – встрял в разговор Семён. Савва молча обдумывал полученные сведения. По всему выходило, что надо им ехать в эту далёкую страну. Ну, просто не было у него другой возможности выполнить царёво поручение.

– Послушай, посланник, а не знаешь ли ты судьбы сына её, Виктора, с коим она в полон попала?

– Нет, моя не знает, книга молсит пло это. Пло Саблину моя знает, а пло сына её не знает. Сто бы знать нузно её саму видеть. Только он мозет сказать, сто с ним. Эта книга цитает только в дусах селовесеских.

– Так вот что, Семён, надо бы нам ехать в страну эту, за девицей, надо бы обязательно. Понимаю всю трудность и рискованность этого путешествия. Но выхода у нас нет другого.

– Да нет, друг ты мой, не понимаешь. Это надо через всю пустыню проехать, через пекло адово, да через разбойников пустынных, да ещё и племя это чёртово разыскать, да назад вернуться живыми…

– Семён, али мы не казаки? Али мы разбойников не видали, али трудностев каких испужаемся? – встрял Алёха.

– А ты в аду бывал, казачок засланный? Помолчи-ка лучше, пока мы с Саввой всё обдумаем. Дело очень сурьёзное. А сколь я за это дело получу, ежели пойдём в Куш этот далёкий? Мне задорма судьбу свою испытывать нету резону. Это ваше дело, вы и должны платить, Ирод ваш должен раскошелиться и за вас ешо, и за поход смертельный….

– Семён, я человек торговый, деловой. Значит так, за выкуп наш, меня, моих товарищей и китайца этого, я плачу 30 тыщ золотом. За путешествию и Сабрину – ещё тридцать. Деньги эти получишь по завершении дела, а в залог я напишу закладную на свою факторию во Франции. Небось, какой-нибудь жид ростовщик у вас, в вашем гнезде разбойничьем, имеется?

– Итого шестьдесят тыщ золотом?… А сколь фактория твоя приносить? Могёт бысть она и не стоит того?

– Стоит, Семён, стоит. Фактория эта приносит казне сто тысяч ежегодно, только на торговле пушниной, да пенькой. А ещё я торгую вином молдавским, да рыбой красной, да икрой осетровой, да каменьями уральскими…. Поверь мне, кроме меня в России богаче только князь Александр Данилович Меньшиков. А он – то и есть главный вдохновитель предприятия нашего. Да и посол в Стамбуле, Пётр Андреич Толстой, гарантом нашим будет… Ты не прогадаешь, в любом случае. А ежели ещё при дворе познают, какую ты услугу государству нашему оказал, выгоды ты получишь огромные. Так что подумай хорошенько. У тебя есть резон оказать нам помощь в деле нашем. Подумай, я не неволю.

– Да, задал ты мне задачу. Голова аж кругом идёт. А вдруг турки прознают, что я услугу гяурам оказываю, что врагу державы нашей помогаю, не сносить мне головы…. Хотя сюда они и не сунуться, а в Стамбул я и не поеду сам… Да, задача… Ладно, завтра утром дам я окончательный ответ.

На том и порешили. Весь день Савва писал письма, государю, послу в Стамбуле, Петру Толстому, и в фактории свои, голландскую и французскую. Ответа ждал через две недели. В Стамбул, к Толстому, почта дойдёт быстро, а вот в Россию и из России придётся ждать. «Ну, ничего– думал Савва, – зима всё-таки, не так жарко будет путешествовать по пустыне. Подождём ответа.

Семён выделил для пленников и китайца отдельные покои, с тремя низкими каменными лежанками, застеленными матрацами, набитыми гнилым сеном, китаец же спал на полу и всё время благодарил Савву за вызволение из плена.

Утром следующего дня Семён объявил своё решение. Да, он берётся за путешествие, но Давыд останется пока в Алжире, под присмотром его янычар – с одной ногой по пустыне не пройти. Денежные вопросы уладили довольно быстро. На подготовку экспедиции Семён взял месяц, так как она требовала тщательной экипировки, закупок запасов продовольствия, лошадей, верблюдов и проводников, одного по пустыне, через страну жестоких и разбойных туарегов, и знающего караванные маршруты и колодцы, другого – для путешествия через негритянские районы южной Сахары, знакомого с языками и обычаями тех стран. Кроме того требовалось отобрать десятка полтора верных людей, для охраны каравана. Все эти заботы Семён взял на себя. Савва и Алёха активно подключились к организации экспедиции.

Недели через три пришло письмо от государя, в котором он подтвердил правильность, принятого Саввой решения, и одобрил путешествие. При этом он дал абсолютные финансовые гарантии и просил Савву досконально изучить положение дел в Африке, географию её, природу, климат, а так же население, народы и нравы людей тамошних, мол де державы – то европейские чрезвычайно Африкой заинтересованы, так как она есть важнейший элемент мировой морской торговли, а мол и нам бы пора уж, русским, о мировой морской торговле задуматься и загодя готовить себе для этого предприятия почву. Ещё он просил оказать всевозможнейшее покровительство китайскому посланнику, дабы использовать оного в грядущих переговорах с Империей по восточной границе.

От Петра Андреевича тож ответ пришёл. Писал он, что очень рад за друзей своих, за то, как они поручение государя выполняют, просил крепко расцеловать Алёху и Давыда, а також передать наилучшие пожелания Семёну и уверения, что он, Семён, может располагать им, Петром Толстым, полностью и может быть уверенным в его полной поддержке (конечно, в меру своих скромных возможностей) во всех делах его. Написал он также некоторые сведения о народе фульбе, об их происхождении и истории расселения по Африке (сведения эти поставил ему соратник по мальтийскому тайному обществу, который одно время проповедовал среди этого чудного народа).

Наступила уже декабрь, а с ним пришла и настоящая африканская зима. Зарядили проливные дожди. Влажный холодный ветер с океана гнал и гнал на иссушённую летним зноем африканскую землю потоки холодного дождя. На самых высоких вершинах Атласских гор выпал мокрый однодневный снег. Ночи были холодные и сырые, наши герои грелись по ночам у костров, а днём отогревались на редко выползающем из-за чёрных влажных туч солнышке. Время для похода было самое что ни на есть лучшее. До самых песков можно было дойти, минуя колодцы, т. к. эти зимние ливни наполняли высохшие за лето русла рек потоками мутно жёлтой воды, которую после процеживания можно было вполне использовать для пития людям, лошадям и верблюдам.

Всё свободное время Савва проводил в беседах с Ван Хо. Обсуждали историю, политику и философию. Китаец рассказал Савве, как устроена Поднебесная Империя, как она управляется сейчас, при маньчжурской династии и как была устроена раньше, когда ханьцы были хозяевами в своей стране, как устроена гадательная Книга Перемен (И цин), что можно по ней предсказать и как узнать прошлое. Китаец предсказывал России, как великое будущее, так и страшные катастрофы. Обсуждали они и учение Ко Фу Цзы, его этику и мораль. Корче, Савва вполне усвоил древние учения, его европейская спесь немного поубавилась, древний мир открывался перед ним во всём своём величии и духовном богатстве. Но тем более значимым стала для него европейская рациональная философия, её логика и неудержимое стремление к прогрессу и самосовершенствованию. Заложенная греками формальная философия в сочетании с морально этическими нормами древних иудеев, их сомнениями и раскаяньями, реализовавшихся в учениях Христа, подкреплённая так же неудержимой активностью и агрессивностью европейцев, с их стремлением к новым открытиям и завоеваниям, делали, в глазах Саввы, современную европейскую цивилизацию воистину непобедимой, и в ней он видел будущие. Он полагал, также, что духовный, политический и экономический расцвет ислама уже позади. Воинственная религиозная нетерпимость, косность и догматизм ислама, упрощённая философская и политическая доктрина, подчинение светской жизни простых людей жёстким религиозным догматам, приведут, в конце концов, исламский мир к экономическому и духовному застою, а затем и к краху. Зачатки такого краха уже вполне наблюдаемы в Блистательной Порте. Её военные поражения Савва видел, как следствия духовного застоя, как неспособность ислама, как системы воззрений, к самосовершенствованию и развитию.

Он выстроил для себя модель цивилизаций по их отношению к богу или богам. Например, греки, иудеи и христиане персонифицируют бога или богов, делая их похожими на людей, но только очень могучими и громадными, мусульмане же растворяют бога единого во всём сущем, а китайцы рассматривают богов, существующими как бы в параллельных мирах, изредка соприкасающимися с миром людей. Лично для Саввы эти различия не имели большого значения, так как в глубине души он не верил ни в бога, ни в чёрта, а доверял только тому, что видели его глаза, хотя прозорливость китайца, его гадания по Книге Перемен, вызывали в душе его некоторую тревогу и сомнения.

Семён поведал Савве о том, что имя того негритянского царька из племени фульбе, который побывал в Алжире несколько лет тому назад и покупал себе женщин на невольничьем рынке, кажется Аннувал Бараки, и что обитает он с его племенем на северном побережье озера Чад, что он, Семён, бывал в тех краях и знает туда дорогу. Решили двигаться в том направлении и, по возможности, отыскать для начала этого Бараку, что бы потом, может быть через него, отыскать и Сабрину, если она жива ещё, и китаец с его гаданием не врёт.

В путь тронулись на рассвете 25 декабря 1713 года.

Глава восьмая

По следам Сабрины (продолжение)

Непроглядная чёрная ночная мгла нехотя отступает на запад, туда, к клубящимся чёрным тучам над горами, нехотя уступая место светло розовой полоске рассвета на востоке, которая медленно расширяется, освещая фиолето-серые скалы и такого же цвета песчаные холмы. На скалах выступают капельки росы, сверкающие в полумгле, как сказочные алмазы. Капли росы и на песке, и на одеждах путников и на лошадях с верблюдами. Дует свежий влажный ветерок – это время самое подходящее для перехода по пустыне. Пройдёт ещё, каких-нибудь, два часа, и утренняя прохлада сменится сначала тёплым восточным ветром, а потом и нестерпимым жаром огромного полыхающего жёлтого солнца. Чёрные тучи на западе растают, как лёгкий дымок, унося с собой последнюю надежду на так желаемую прохладу и дождь. Песок и скалы начнут излучать нестерпимый жар, глаза зальёт горько-солёный пот, лошади захрапят, с губ их хлопьями упадёт жёлтая густая пена. Ещё чуть позже перед глазами путников возникнет бескрайняя поверхность чистого озера, зелёные пальмы, кусты тамариска, склонившиеся над чистой и светлой водой – умопомрачительный пустынный мираж, сводивший с ума ни одного путника, рискнувшего пересечь Великую Пустыню. И только верблюды, одногорбые корабли среди песчаного моря, монотонно и неотвратимо продвигаются вперёд, шаг за шагом, раз-два, раз-два. Колокольчики брякают на их вспотевших шеях, блям, бздынь, блям, бздынь, и так час за часом, час за часом, а они идут себе и идут, цепью растянувшись вдоль барханов, к желанной цели, к колодцу, в котором ещё, может быть, осталось хоть немного спасительной влаги.

Уже три недели наши путники в дороге. Караван состоит из пяти верблюдов с поклажей, каждого ведёт погонщик, еле передвигая ноги, и трёх десятков спешившихся всадников, ведущих под уздцы припадающих на тонкие передние ноги измученных лошадей.

Первая часть пути, по гористой Западной Сахаре оказалась труднее, чем предполагал Семён. Шквальные ливни превратили высохшие русла рек в грязные и мутные стремительные потоки, переправы через которые, отнимали силы и время. Старались идти, минуя известные оазисы и колодцы, что бы не привлекать внимания туарегских и берберских разбойников, промышлявших на караванных тропах. Целые племена, так называемых, альмуталассимун, поощряемых властителем Западной Сахары Мулай Исмаилом, ведут охоту за караванами, пересекающими Великую Пустыню. Это была самая опасная и непредсказуемая часть путешествия. Оставалось только уповать на случай. Однако до оазиса Туат путники добрались вполне благополучно. Помогло то обстоятельство, что отряд, набранный Семёном, состоял частично из казаков, частично из воинов племени текна, основного ядра армии Мулай Исмаила. Пополнив в оазисе запасы воды и корма для скота, а так же продовольствия, караван благополучно миновал опасные места и углубился уже в почти не населённую область Великой Пустыни. Но именно здесь их ждали самые тяжёлые испытания, испытания жаждой и нестерпимым зноем. Нашим путникам ещё повезло, они всего лишь один раз испытали силу ужасного пустынного урагана, который случился не доходя оазиса Загора. Ветер дул с такой силой, что валил с ног верблюдов, огромные камни, величиной с человеческую голову поднимало в воздух, дышать было нечем от пыли и нестерпимого жара. В этом урагане они потеряли половину лошадей и верблюдов. Было им ещё одно испытание – песчаный туман, предвестник урагана, но сам ураган миновал путников. Всё остальное время стояла устойчивая, но непереносимая жара. Проводник говорил, что основные ураганы проходят в начале весны, поэтому до наступления их желательно миновать пустыню и достичь более влажных и менее опасных районов.

Лучше всех переносил тяготы нелегкого пути старик китаец. Казалось, он не ощущает ни жажды, ни зноя, только и без того узкие глаза его вообще превратились в щёлочки, и было не понятно, спит он или всё ещё смотрит на мир.

– Пустыня болсой, пости как Юаньский степь, толко на верблюда одна версина, говорил он Савве, имея в виду, что у дромадеров, в отличие от бактрианов всего один горб. Он рассказал также, что довелось ему однажды пересекать Великую Азиатскую пустыню. Там пески были страшнее, и жара более истребительной. Больше всех страдал Алёха. Его богатырское тело требовало много влаги, он ослаб, глаза подёрнулись пеленой смертельного безразличия, ноги кровоточили, губы покрылись непроходящей коростой. Короче, загибался казак.

Савва же, что бы не пасть окончательно духом, внимательно и с изумлением изучал пустынный пейзаж. А удивляться было чему.

Это только на первый взгляд, да и то в самый полдень, пустыня кажется унылой и однообразной. Утром же и в вечерних сумерках она представляет собой совершенно фантастическое зрелище. Ярко жёлтые песчаные дюны – эрги, вдруг сменяются чёрными, красными, а то и бледно розовыми отвесными скалами – хаммада, рассыпанными по пустыне в совершенном, первозданном хаосе. Некоторые же имеют совершенно правильную, пирамидальную форму, как будто они были сложены каким то божеством, нагромоздившим огромные плиты камней в правильные пирамиды и точно подогнанные конструкции. Всё это выглядело так, как будто это дело рук, либо человеческих, либо даже божественных. Однако свет менялся и снова первозданный хаос окружает путников.

Савва отмечал про себя, что, наверное, не всегда великая пустыня была столь пустынной, как сейчас. На одной из ночёвок в узком ущелье между чёрных скал он приметил на одним из камней какой-то древний рисунок. На нём была изображена, по-видимому, сцена охоты древних людей, населявших когда-то эту страну. На рисунке были изображены животные, стало быть, когда-то водившиеся в пустыне, буйволы, слоны, антилопы, с изогнутыми винтообразными рогами и козлиными головами, полосатые маленькие лошадки, какие-то фантастические длинношеие, с короткими рожками, олени, и люди, стреляющие в этих чудных зверей из луков. Всё это было нарисовано в очень реалистичной манере. Лица охотников были очень тщательно прорисованы и очень напоминали лица эфиопов. Из этого Савва сделал вывод, что в древности эту великую степь, возможно, населяли люди эфиопского или даже негритянского происхождения. Тот факт, что в древности пустыня была цветущим и густонаселённым краем, косвенно подтверждался также большим количеством ныне пустынных пойм высохших озёр и пересохшими руслами некогда полноводных рек. В связи с этим, предположение об искусственном происхождении пирамидальных скал, разбросанных по всей местности, не казалось уже столь фантастичным.

Когда караван прибывал в какой-нибудь оазис, Савва с удивлением отмечал совершенно необычные нравы обитателей пустыни и оазисов, кочевников и земледельцев. В этой части пустыни немногочисленные кочевые племена туарегов осуществляли полный контроль над караванными путями и оазисами. В их среде сложилась своеобразная кастовая система, определяющая весь образ жизни этих обитателей бескрайних степей и нагорий. Высшую касту составляли члены касты имхаров, профессиональных воинов, суровых и жестоких. Они не занимались ни каким трудом, их делом была война или грабёж на караванных дорогах или сбор дани с земледельцев оазисов. Имхары выбирали из своей среды что-то вроде короля – аменохала, который, не выполняя воинских обязанностей, осуществлял регулирование сложных отношений между различными племенами и родами. Родственники аменохала были простыми имхарами и воевали и грабили, наряду со всеми остальными членами касты. Женщины – имхарки не закрывают лица, хотя и являются мусульманками, они полностью освобождены и от всякого физического труда, их занятие – только рождение и выращивание потомства. Мужчины имхары, в отличие от женщин, закрывают лица до самых глаз. Одежда воинов состоит из плотной, чёрной или красной ткани, накидки, под которую одевается стальной или медный панцирь, делающий воина неуязвимым для стрел или пуль врагов. Имхары владеют всем богатством племени и ведут себя с соплеменниками из других низших каст, как хозяева с рабами. Туареги исповедуют ислам, завезённый в пустыню ещё арабами, но следуют ему не столь фанатично, как арабские племена, у них сохранилось много местных, ещё до исламских верований, связанных с почитанием духов предков и сил природы. Вообще-то все они относятся к чужестранцам очень подозрительно, рассматривая их только, как объект добычи и взимания подати.

Военные действия происходили постоянно, одни отряды кочевников нападали на другие, и все вместе, вдруг они обрушивались на какой-нибудь оазис, забирая у его жителей все их скудные накопления, и вновь исчезали в бескрайних песках и скалах. Наши путники до поры до времени избегали смертельной опасности, благодаря проводникам и дипломатическим способностям руководителя экспедиции, Семёна. Но после оазиса Туаг влияние Мулай Исмаила, повелителя Западной Сахары, уже заканчивалось, однако портить отношения с могущественным соседом туарегские племена не хотели, и, поэтому, вели себя по отношению к нашему каравану достаточно корректно. Но чем дальше на восток углублялись наши путешественники, тем более опасным становилось их положение. На пути от оазиса Туат к оазису. Ин Салах они несколько раз видели на горизонте отряды всадников, которые по мере приближения к. Ин Салаху вели себя всё более и более агрессивно. В последние дни проводники предложили уже идти ночами, ориентируясь только по звёздам. Впереди, верстах в полутора, двигался небольшой отряд разведки, который предупреждал о возможной опасности. Ночи были холодные, и идти стало несравненно легче. Алёха заметно окреп и телом и восстал духом. Днём отсиживались они в скалах, пряча лошадей и верблюдов.

За время пути ни Савва, ни Алёха, ни, тем более, Семён, почти не говорили о цели своего путешествия. Семён всё время находился рядом и внимательно прислушивался к философским беседам Саввы с Ван Хо. Иногда он о чём-то разговаривал с Алёхой, вспоминали они родимый Дон, далёкие станицы, искали общих знакомых или родственников. О политике больше не говорили, обсуждали лишь текущие опасности, которые сблизили их всех. Семён рассказывал также и о своём прежнем путешествии в страну фульбе. Тогда они ходили туда за рабами для продажи в Империю, везли много товара, ткани, оружие, хозяйскую утварь. Отряд их насчитывал в то время несколько сотен человек. Маршруты движения они предварительно согласовывали с аменокалами различных туарегских племён, поэтому больших столкновений с местными племенами у них не происходило. Часть добычи они должны были оставить кочевникам, которые использовали рабов сонгани и фульбе для сельских работ в оазисах. Однако, как рассказывал Семён, на плато Тассили у них произошло большое сражение с воинами племени аджер. Туареги сражались на верблюдах и на лошадях, сражались доблестно и беспощадно, однако потерпели поражение. На собрании конфедерации было достигнуто мировое соглашение о беспошлинном прохождении каравана взамен на привилегии в торговле с приморскими районами пустыни. Рассказывал Семён и о том, что в племени аджер женщины сражались наряду с мужчинами, отличаясь при этом неимоверной жестокостью и коварством.

Так, наконец, в тревоге и опасениях добрались они, в конце концов, до оазиса Ин-Салах.

Ин-Салах – крупнейший оазис в самом центре Сахары, перевалочный центр для всех караванов, следующих по пути из Средиземноморья в Экваториальную Африку. В оазисе можно сравнительно недорого купить верблюдов и лошадей, нанять проводников, отдохнуть и набраться сил для дальнейшего странствия по пустыне. За контроль над оазисом постоянно происходят стычки между различными племенами туарегов. В те времена, когда караван достиг, наконец, желанного пристанища, над оазисом властвовала конфедерация племён кель-аир во главе с аменокалом Мусой Абдаллахом. Конфедерация вела постоянные кровопролитные споры с другой могущественной конфедерацией кель-ахаггар, имхары которой совершали регулярные набеги на оазис, совершенно опустошая финиковые плантации и разоряя его обитателей. Когда на рассвете караван вошёл в посёлок, окружённый невысокой стеной, кое-как сложенной из камней, в поселении хозяйничали кель-ахаггар. Все жители были выгнаны из убогих жилищ и покорно стояли на центральной площади, в то время как воины шарили по домам и шатрам в поисках золота, или опустошали запасы сушёных фиников, собранных с плантаций. Караван в полной тишине продвигался по посёлку в сторону караван-сарая, расположенного у западной окраины. К колонне, возглавляемой Семёном, восседавшем на самом крупном белом верблюде, подошёл высокий, мощного телосложения имхар, в тёмно-красной накидке и в чёрном лисе, почти полностью закрывающим лицо. Он бесцеремонно остановил верблюда и гортанно заговорил по-арабски, чудовищно искажая слова, так, что понять его было почти невозможно.

– Ты, ничтожный раб, ты ходишь по моей земле, почему ты мне не платишь? Ты должен отдать мне своих лошадей и верблюдов, а люди твои станут моими рабами. Сойди на землю и поклонись своему господину!

– А поцеловать меня в жопу не хочешь? – по-русски ответил Семён, но, всё-таки стал медленно слазить с верблюда, сначала поставив того на передние колени, потом соскользнул и сам. Они были примерно одного роста, оба могучие и свирепые, разбойники, морской и степной. Оба знали свои права и умели их приводить в жизнь всеми доступными и недоступными мерами. Видя непокорность Семёна, да и всего каравана, имхар громко свистнул, и на площадь из шатров стали сбегаться воины, на ходу обнажая кривые сабли. В свою очередь, воины текна, казаки из отряда и Алёха с Саввой тоже обнажили своё оружие. Положение было критическим. Вступать в бой было никак нельзя, даже в случае победы, каравану была гарантирована голодная смерть в оазисе, или на караванной тропе. Командир текна подошёл к имхару и стал что-то объяснять по берберски. Тот слушал молча, с яростью взирая на немногочисленный отряд путешественников. Наконец он произнёс по-арабски:

– Мужчины решают свои споры в честном бою, а не пустыми разговорами. Пусть ваш воин выйдет со мной на поединок, и если я одолею его, во славу Аллаха, всемилостивейшего и милосердного, то ваш караван станет моим, а твои люди, моими рабами. Если же одолеет он, мы спокойно пропустим вас по тропе, и может быть она будет для вас удачной!

– Да, дела, проговорил Алёха, слыш-ка, Семён, пусти-ка меня судьбу испытать, я человек военный и потому должён службу справлять. А тебе из-за нас погибать не с руки. Я кашу заварил, я и отвечу.

– Не дури, Алёха, ешо успеешь шашкой помахать, нам ешо половину дороги осилить надо, да и назад вертаться. Ежели щас кровь прольём, назад нам уже дороги нету, да и до места не добраться. Лучше думай, как этого дикаря уговорить.

Вперёд выступил Савва.

– Послушай-ка нас, о великий воин, мы есть посланники великого царя царей, который правит всеми землями по ту сторону Великого моря, что на севере. Он и послал нас в ваши земли и далее на юг, что бы заключить союз против неверных, принести дары своему брату в вашей земле и в земле южной, у Великого озера. Он так и приказал нам, нигде кровь правоверных не проливаете, а обращайтесь с ними ласково и приветливо. А если возникнет спор какой-нибудь, всегда становитесь на сторону друзей наших, великих степных воинов имхаров. Он так и сказал, несите им дары наши и слово наше….

Имхар недоверчиво, с яростью и с презрением взирал на Савву, подозревая его в малодушии, но тот продолжал:

– Наша страна огромная и бескрайня, и воинов в ней видимо-невидимо. Сам Султан турецкий ему, царю нашему поклонился и держит теперь стремя коня его. Если же ты, о великий воин, ещё и мудр, как и отважен, ты должен постичь, что пренебрегать дружбой царя царей очень опрометчиво, и ты можешь лишиться всего, что имеешь…

Имхар заметно смягчился, секунду подумал, а потом произнёс:

– Я тебя понял, мудрец. Мы не хотим воевать с царём царей. Мы даже не возьмем у вас дани. Только одна просьба будет у нас. Завтра на рассвете мы уйдём, но вы должны остаться и защитить наши владения от разбойников кель-аир во главе с аменокалом Мусой Абдаллахом, которые хотят отобрать у нас законную добычу. Если уж ваш царь царей нам друг, то он непременно должен быть и врагом врагов наших. Так ведь?

Семён аж дёрнулся весь, левый рыжий ус его приподнялся, глаза сделались узкими и налились бессильной яростью, он сразу смекнул всё коварство замысла имхара. Тот играл почти без проигрыша. Если же кель-аир придут и завяжут бой с текна и казаками, то всю вину за разорение чужого оазиса можно свалить на них. А если же нет, то на тропе, в песках или скалах их караван всё равно станет лёгкой добычей кель-ахаггаров. Выход был единственный, надо было принимать условие поединка. В случае успеха можно было надеяться на поддержку кель-аиров. Хотя в благородство и в чувство благодарности последних верилось с трудом. Он в растерянности взглянул на Алёху. У него самого почти не было шансов в поединке с имхаром. Бойцовские качества, мастерство фехтования и управления лошадью или верблюдом было поставлено у имхаров на очень высокий уровень. Сам он, Семён, свои военные качества весьма подрастерял, да и возраст его был не тот, что бы испытывать себя в поединках с профессиональными воинами. Да и дело ли это, рисковать жизнью за чужого ему царя, бабу евоную с выблядком. Не, пусть уж Алёха удаль свою кажет. Вона моряков аж пять душ загубил, вот тут пусть и постарается для общего блага.

– Ладно, мы согласны на поединок. Только уговор, ежели наш поединщик тебя одолеет, вы нас беспрепятственно пропускаете до самого Джанета, а ежели ты одолеешь, забирай караван, но люди мои останутся свободными. Это неплохие условия. В случае победы, получишь верблюдов и лошадей, да и товару разного, который мы для страны южной везём. Только всё должно быть по-честному. Этот договор мы запишем сегодня у муфтия, так что, если вздумаешь поступать не по чести, то опозоришь всё племя и род свой. Согласен?

– Семён, погоди, погоди, видишь я веду переговоры, уже почти уговорил этого басурмана… – встрял Савва по-русски.

– Да постой ты, не встревай, это народ такой, что оборотит вокруг пальца тебя, глазом не успеешь моргнуть, потом будешь вертеться, как ужак на сковороде. Поединок будет завтра, а ночью что-нибудь да придумаем.

– Я согласен на твои условия, гордо, но с сожалением промолвил имхар. Деваться ему уже было некуда, а ведь такой план сорвался! Придется теперь отвечать ему перед кель аир за разорение оазиса. «Сражаться будем завтра, на рассвете, на лошадях и верблюдах, без ружей и стрел, только клинок. Дерёмся без пощады. Кого вы выставляете на поединок?

– Вот он будет твой противник– Семён кивнул в сторону Алёхи. «Сладишь с супостатом? – спросил он Алёху.

– Да уж спробую, небось не страшнее татар али турок будет, а их я положил предостаточно.

– Да нет, брат, тут дела другие, посурьёзнее будут, противник – то больно грозный, они же с детства к сабле своей приучены, да и верблюдом управляют, как черкес лошадью. Да и с панцирем они, саблей не прорубишь. Ладно, сейчас все в караван сарай, поим лошадей, сами отъедаемся, готовимся к ночлегу, запасаем провиант,… ну как обычно. А ты, Алёха, много не пей и не ешь, тяжело драться будет. Поговори ещё с нашим проводником-текной, он из ихнего же народу будет, обычаи боевые ихние ведает, может что дельное и подскажет.

День прошёл в обычных хлопотах. Семён договаривался о провианте, купил свежих лошадей и ещё двух верблюдов, подписал договор об условиях поединка у муфтия, нанял проводника. В конце дня отряд расположился на ночлег. Легли на шерстяные подстилки прямо на воздухе, возле сторожевых костров. Алёха весь день провёл в беседе с текной, тот рассказывал ему о приёмах боя туарегов, показывал ему их фехтовальные приёмы, как они управляют верблюдом и лошадью. Алёха внимательно слушал и удивлялся– Вот бы таких воинов, да в русскую армию, почище калмыков будут, – думал он. Савва же отстранился от всех дел, сидел возле костра рядом с китайцем и о чём-то сосредоточенно размышлял. Ван Хо всё время разглядывал свои деревяшки, что-то бормотал себе в седые жидкие усы. Перед самым ночлегом он подошел к Алёхе и ободрительно проскрипел – Твоя не долзна бояться басулмана. Твоя будет слазатся за своего цаля, а он за своя голдость и задность. Она узе боится твоя. Смотли ему в глаза и улыбайся, твоя великий воин, твоя спасёт усех наса.

Как только стемнело, потянуло пустынным холодом, отряд расположился на ночлег. Караулы сменяли каждые два часа. Для Саввы эта ночь выдалась совершенно без сна. Он сидел возле костра, курил кальян, с которым никогда не расставался (после освобождения из плена он тут же приобрел себе новый) и размышлял. Мысли уводили его далеко от событий сегодняшнего дня. День за днём он восстанавливал картину последних месяцев: плавание на корабле, пленение и нежданное освобождение, встреча с китайским посланником и его ясновидение по древней книге. Всё это не складывалось в единую, целостную картину. Уж очень много чудес происходило в этом их предприятии. Савва, вообще-то говоря, допускал возможности таких совпадений, но что-то подсказывало ему, что очень уж много происходит необъяснимых, на первый взгляд, случайностей. Вдруг внезапная мысль осенила его. Картина сложилась сама собой. Он улыбнулся, обрадовавшись своей догадке, потянулся, встал, хрустнул застоявшимися суставами и снова сел возле костра. В этот момент к нему подошёл Алёха и молча присел возле костра.

– Что, брат, не спится? Волнуешься, небось перед сражением? спросил улыбаясь Савва.

– Да нет, не очень, басурман, конечно, грозен будет в бою, но не об этом мысли мои, друг ты мой, Савва. А болит моя голова через китаёзу энтого косоглазого. Неужто он по книге своей всё про нас знает. Неужто это не брехня, что по книге древней, колдовской можно про наше прошлое всё прознать и про наше будущее? Как ты полагаешь? Ведь ты учёнай да грамотнай будешь. Вона все науки превзошел. Неужто колдовство такое есть на свете взаправду? Ответствуй мне, не томи души моей. А то веся я изведусь.

– Эх, Алёха… Видишь ли, жизнь мы с тобой избрали чрезвычайно трудную. Профессия наша, шпиёнская, наверное, самая трудная в мире будет. Да и не благородная она, грязная можно сказать. Если бы не во имя России – матушки на муки такие шёл, никогда б не стал шпиёном. Но раз выбрал такой путь, то надо его до конца осилить и долг свой выполнить с честию. А ко всему прочему, эта профессия учит нас всё время думать и производить анализ поступков своих да чужих, искать причины тех или иных событий, предвидеть и предупреждать обстоятельства, и никогда не обнаруживать себя раньше времени. Недаром говориться, это точно про нас с тобой, знаешь – значит вооружён.

– Савва, ты мне зубы не заговаривай, а прямо скажи….

– Тссс. Перейдём на немецкий. И у пустыни есть уши…Подумай сам, раскинь умишком, как это столько совпадений чудесных случилось с нами в этом путешествии…? Первое, попали в плен, ты пятерых разбойников успокоил на палубе, а тебя не тронули, второе, как это случайно Семён оказался первым на продаже и первый нас выкупил, третье, этот Бравур, вдруг, как бы случайно, оказался с нами в яме. Сведи это всё вместе. Свёл? А теперь китаец – это только подтверждение, что всё это совсем не случайные события. И никагого чуда в этой книге и нету. Дошло?

– Савва, ну говоришь ты такое…. Погодь, так значит всё про нас было известно заранее? Семён? Вот дела…. Погодь, погодь, а зачем же тогда он нас в эту пустыню завёл? Зачем мы ему нужны? Он бы мог сам эту Сабрину и сына её добыть, и откуда китаец знает, что она у фульбов этих черномазых ныне пребывает….

– Точно пока не знаю. Но, если Семён на службе у султана состоит, то ему про эту Сабрину должно быть всё известно, так как Абрашку нашего, то есть Ибрагима Петровича, из этих же самых мест, то есть из города Алжиру в Истамбул и доставили. Думаю, что для экспедиции им нужны были деньги, вот они нашими же деньгами и воспользовались. Кроме того, возможно что, Семёна повелитель, великий визирь Кергюлю, понимает, что без нас ему сыночка Сабриненого не добыть. Нету у ней веры басурманам, которые в полон её взяли, короче, подробностев не знаю, я же не китайская книга?

– Ну а что делать-то будем? Ежели мы сами на погибель идём, куда же нам теперь?

– Алёха, ты сначала завтра, нет, уже сегодня, постарайся одолеть супостата в битве. А потом уже будем думать про всё остальное. Теперь уже не известно, кто из нас пленник, мы, или он…

– Ну что, казаки, не спиться? – из темноты внезапно появился Семён. Савва понял, как он мудро поступил, перейдя на немецкий. Весь разговор Семён, наверняка, слышал из темноты, но ничего, по-видимому, не смог разобрать из немецкой их речи. Но он мог и догадаться, что речь идёт именно о нём, поэтому надо было любым путём, срочно, усыпить его бдительность.

– Ой не спиться, брат, ой не спиться… Вот видишь, что б отвлечься маненько от мыслев своих тёмных да тоскливых, решил я в немецком немного поупражняться, а то уж и забывать совсем стал. А батюшка-то наш, государь Пётр Алексеевич, дюже строг с энтим делом. Самолично экзамены учиняет. Как не угодишь, как не проявишь усердиев, да познаниев в языках, али в науках каких разных, враз со службы и долой. А я весьма надеюсь ешо ему да Рассеи послужить… – Алёха опередил Савву весьма кстати.

– А как биться-то думаешь? Уж очень они сильны, супостаты туарегские, особенно в конном строю и в сабельном бою. Отважны… Ну прямо, как черкесы. Смерти не боятся совсем. Однако лезут на пролом, и хитрость не кажут. Гордые очень. Для них отступить, всё равно, как род свой опозорить. Вот на это и бери его. Мы то все будем наготове, как начнётся поединок, мы все уходим, вроде, как на Тиссалит, а Савва, вождь текна и ты, Алёха, если выживешь, сразу уходтье на Таманрассет. Они точно погонятся за нами по дороге на Тиссалит, на юг, а мы уйдём на восток. Текна покажет вам туда дорогу. Там, через несколько дней, будет уже территория кель-аиров и они туда не сунутся. Встренимся у горы Гарет аль Димон, текна знает. Это десять дней пути. Там есть колодцы, воду с собой берите, но много не пейте, пропадёте. Ждём вас там ровно четыре дни. Так же и вы, ежели прибудете первыми. Вобщем, удачи тебе, казак. А сейчас иди, поспи пару часов, сил наберися.

После третьего караула отправились спать. День предстоял тяжёлый. Они ещё не знали, какие испытания их ждут впереди.

Глава девятая

Дела шпиёнские

Великому государю государства Российского

Царю Великая Малая и Белая Руси

Владетелю земель: Ингерманландских, Лифляндских Эстландских и прочая и прочая и прочая…

Романову Петру Алексеевичу

от державного посла Государства Российского в Оттоманской Империи, князя Толстого Петра Андреева

Писано от января месяца числа 10, года 1714. г. Истамбул.

Великий государь! Пишет тебе раб твой нижайший, Толстой Пётр Андреев, и прежде всего, спешу пожелать тебе здоровья и также супруге твоей царице Екатерине, и дочерям твоим, Анне и Елисовете. Здоровья и многих лет царствования, на благо любезному отечеству нашему и всем твоим подданным.

Спешу сообщить тебе новость, коею узнал я через моих тайных людишков, что оказывают тебе и всей державе нашей неоценимые услуги, выведывая планы соседей державы нашей, предвосхищая злые намерения и помыслы.

Доподлинно же стало мне известно, что Великий визирь, Ахмат Кергелю (оный Кергелю был ранее посланником турецким на державе нашей), прознал про наши обстоятельства и планы, связанные с тем деликатным делом, коим занимаются чрезвычайные твои порученцы, Савва Рагузинский и Алексей Синельник. Каким образом он прознал, мне того не ведомо, и мои людишки ничего путного сообчить не могут. Ему же, Кергелю, стало известно, что посланники твои отправились ныне в Алжерию, для выполнения твоего деликатного поручения. Им же и организовано их похищение буканьерами и помещение их под надзор его Кергелю, доверенного шпиёна – янычарского аги, Селима. Оный Селим есть родной брат Алексея Синельника денщика, по имени Семён, тот самый, что спас нас во время похищения отрока и бегства нашего из Стамбула в 1703 годе. Оный Селим руководить ныне шайкой разбойников, состоящих из беглых казаков донских, которые утекли с Дона вместе с ихним атаманом Некрасом, а ныне вместе с янычарами несут султанову службу в Алжерии. Я получил письмо от Саввы и Алексея, в коем они обсказали свои мытарства в разбойничьем рабстве и своё, якобы, чудесное избавление. Ныне же дела оборачиваются для них весьма опасно.

Упомянутый выше, Селим имеет поручение, организовать экспедицию вглубь пустыни, к берегам внутреннего моря, кое зовётся Чадом, к народам негритянским и эфиёпским, где по сведениям и пребывает ныне в рабстве небезызвестная тебе девица голландского происхождения. Это дело обставлено на твои, великий государь, средства и порученцы твои, и мои друзья, того сами не ведая, находятся ныне под полным его, Селима, контролем. Этот Селим, имеет також поручению от Кергелю, по окончании дела твоих порученцев умертвить, а найденного ими же отрока привести в Истамбул и использовать далее в злокозненных целях, а именно, наведения смуты в государстве нашем. Ныне верныя слуги твои, Савва и Алексей пребывают в великой пустыне, путешествие по которой чревато непомерными опасностями, в силу дикости и жестокости тамошнего населения, а також трудностями пустынной жизни из-за отсутствия воды с непомерной жары.

Тако ж, через моих доверенных людишков, стало мне доподлинно известно, что делом энтим очень занимается и Британия. Ихний шпиён, морской капитан Оливьи, под видом капитана похищенного голландского фрегата, Бравура и подтолкнул твоих посланцев предпринять экспедицию в эфиёпские страны. Ныне, он с другой экспедицией двинулся по следам слуг твоих, что бы помешать им выполнить волю твою и заполучить отрока в свои руки.

Мною предприняты некоторые ответные меры. Так, по моему поручению, мои друзья из обчества вольных мальтийских каменщиков отбыли ныне в Алжерию, чтобы не допустить убиения твоих порученцев и попадания отрока в турецкие или британские руки.

Что же касаемо источника утечки деликатных сведений и тайных твоих помыслов, то поелику этот источник находится при твоём дворе, предлагаю переписку по этому делу вести по запасному дипломатическому каналу, тайнописью, коей пользуются наши братия из тайного обчества. В верности и преданности нашему делу наших братьев по обчеству я абсолютно уверен.

Жду от тебя дальнейших указаний.

Ещё раз позволь засвидетельствовать тебе мою преданность и пожелания здоровья и процветания, во благо подданным твоим и всей державе нашей.

Подпись: Чрезвычайный посланник Государства Российского в Империи Турецкой, князь Толстой Пётр Андреев.

В город Истамбул, для чрезвычайного посла, князя Толстого Петра Андреева. Писано мальтийской тайнописью.

Любезный князь, действия твои одобряю. Дело, наверное, должно быть закончено успешно. Источник я выясняю. Твои предложения по тайнописи верные. Проверь дополнительно надёжность наших друзей по обчеству. Но даже магистра не должен знать всех обстоятельств этого дела.

За успех предприятия или его конфуз лично ответишь головой.

Пётр Михаилов. Февраля 1, года 1714.

Получив скорый и такой суровый ответ, Пётр Андреевич чрезвычайно расстроился. Он знал меру благодарности своего великого монарха, но всё же он считал, что его усилия и старания на благо отечества заслуживают более тёплого отношения. Ну, уже хотя бы за то, что за время войны и Прутского конфуза государя он, князь Пётр Андреевич Толстой дважды сидел, заточённый в башню. А все почести по подписанию мира и вызволению государя из позорного пленения достались этому выскочке, Петру Шафирову. В последнее время этот прохиндей всё боле и боле оттеснял князя на второй план, становясь правой рукой главы посольского приказа Головина. Да и государь в последнее время очень приблизил его к себе, будучи благодарным за вызволение из плена и заключение приемлемого мирного договора. В своей ревности и неприязни к новому фавориту Петра Толстой был не одинок. Такую же ревность, если не ещё большую, он вызывал и у Сашки Меньшикова.

Вообще говоря, Пётр Андреевич с большой горечью наблюдал происходящий в последнее время необратимый процесс деградации государя, превращение его из хоть и сурового и жесткого, порой жестокого, но целеустремлённого и просвещённого монарха, в настоящее чудовище диктатора-самодура. Вспышки его безотчётного гнева становились всё более частыми, пьяные его выходки всё больше напоминали разгул времён Ивана Грозного. Да и вообще, дела в державе и в Европе складывались не так, как того хотелось ранее. После Полтавского триумфа, явившего всему миру политический и военный гений Петра, казалось, что конец войны близок, и Россия получит, наконец, столь желанный доступ к морским портам, и станет полноправной Европейской державою, просвещённой и процветающей. Однако дело обернулось совсем по-другому. Карл прочно обосновался в Стамбуле, постоянно подталкивая Турцию к войне с Россией, и, в конце концов, спровоцировал эту войну. Авантюра, затеянная Петром, по захвату Балкан и проливов, обернулась подлинной военной и политической катастрофой. Ресурсы державы были на пределе, страна обезлюдела, последний рекрутский набор дал всего двадцать тысяч солдат, крестьяне разбегались, бежали на Дон и в Турцию. Украйна и Сечь отошли к туркам, азовские порты разорены, флот затоплен, Дон, после кровавой расправы, обезлюдел. На востоке подняли головы башкиры и яицкие казаки, волновались и калмыки. Но не это было самое неприятное. В Европе закончилась Большая война, и теперь Европейское сообщество взирало на Новую Россию уже не как на желанного союзника, а скорее, как на агрессора, стремящегося занять доминирующее положение в Европейском мире. Напряжённость между Россией и Британией возрастала, грозя новой войной, теперь уже со всей Европой. Всё, оказалось, надо начинать сначала, а денег в казне катастрофически не хватало. Управление страной, финансами и армией всё более расстраивалось, казнокрады и подхалимы плодились по всей державе, предательство гнездилось и при самом дворе и в провинциях. Все титанические усилия по строительству новой, великой России оказались бесплодными после неумелой политики и Прутской авантюры, затеянной самим же государём. А его, Петра Андреевича советы и рекомендации так и оставались невостребованными.

Вот и в этом деле, которым ныне занимался Пётр Андреевич, деле чрезвычайно важном, грозящим державе невиданными потрясениями, самая конфиденциальная информация о государевом задании оказалась достоянием турецких и аглицких шпиёнов, и теперь жизни его друзей, Саввы и Алёхи, находятся под угрозою, а ведь измена-то гнездиться прямо при дворе, прямо в самом близком окружении.

Шафирова и Меньшикова Толстой исключил сразу. Шафиров всё это время, после войны, неотступно находился в Истамбуле, а Сашка никоим образом не заинтересован в интригах против государя. Окружение Алексея Петровича тоже не могло быть заинтересовано в появлении нового претендента на наследство. Так, что источник измены надобно искать среди противников Меньшикова и Екатерины. Но так кто же они?

Вопрос второй, как помочь Савве и Алёхе, как дать им знать, что попались они в искусно расставленные сети, что более всего надобно им опасаться своего, так называемого избавителя, а на самом деле такого искусного шпиёна, как Селим, он же Семён. Они, бедолаги, теперь находятся в самой далёкой пустыне, куда может и не ступала и нога ни одного русского человека. Оставалось только ждать и надеяться на лучший исход дела.

Пётр Андреевич сел за письмо к Великому Магистру в Ла-Валетту. Письмо долго не получалось, он никак не мог сформулировать, чего же он просит от братства. Несколько испорченных листов уже валялось на полу, а он всё начинал и начинал снова. Наконец он оставил свои тщетные усилия и решил перенести все свои действия на утро. Что-то должно прийти в голову. Для начала надо выстроить приоритеты, что же на данный момент является главным. А главным является вот что – судьба Саввы и Алёхи, их успех в деле. Даже выявление измены при дворе – дело сейчас второстепенное. Но помочь чем-либо своим друзьям ни Пётр Андреевич, ни кто-либо другой, уже не могли. Оставалось только ждать. На том и порешил.

Глава десятая

Гарет аль Джинан-гора духов

Тяжёл путь по бескрайним песчаным барханам-эргам. Но вдвойне тяжелее он по безводной и каменистой пустыне. Под толщей песка ещё можно найти, просочившуюся после редкого ливня или обильной росы, влагу, можно вырыть колодец, если знать где и как это сделать, то почти всегда, пусть даже и на большой глубине, но всё же есть вода. В каменистой же пустыне воды нет нигде. Редкие ливни смывают грязь в солёные озёра, которые потом очень быстро испаряются под палящим жарким солнцем. Камни накаляются днём до нестерпимой температуры и остывают ночью, так что от холода к ним даже больно прикоснуться. Итак, изо дня в день. Гористая местность образует непроходимые оползни сыпучих мелких и крупных камней, как будто наваленных друг на друга какой-то неведомой великанской рукой. Каждый километр пути приходится преодолевать с величайшими усилиями, с напряжением всех человеческих сил. Лошади падают, не выдерживая жары и тяжести подъёмов и спусков. Но ночью, особенно под утро, наступает нестерпимый холод, а разжечь костёр и согреться нету никакой возможности, на этой равнине вообще отсутствует какая либо растительность способная поддерживать костёр. Запасы дикого саксаула, которые путники взяли с собой, закончились уже через два дня. Заканчивалась и вода. А пути оставалось ещё четыре дня, но это при условии, что проводник – вождь племени текна, по имени Мосул Ислами, не потерял дорогу, и что путники будут проходить, по крайней мере, по тридцать вёрст в день, что при теперешнем их физическом состоянии было почти не реально. Кроме того, Алёха, получивший в поединке резаную рану в руку, обессиленный потерей крови и начавшимся воспалением раны, не мог двигаться быстро и всё время просил пить.

Во время поединка он, Алёха проявил истинное геройство и доблесть. При первом же столкновении, отразив удар противника, он завалился под брюхо своего коня и из-под брюха уже резанул по ногам коня вражеского – излюбленный приём татар и донских казаков. Имхар вылетел из седла, но быстро встал, ожидая новой атаки. Алёха тож соскочил с коня и стал приближаться к врагу. В завязавшейся фехтовальной дуэли преимущество явно было на стороне имхара, защищенного с груди медной бронёй. Алёха же получил ранение в правую руку, но излюбленным своим приёмом, в неожиданном падении успел перекинуть клинок и рубануть противника по ногам.

В следующей схватке, уже обезноженный, Имхар вытащил из-под своей накидки короткий кривой нож и метнул его в Алёху. Алёха успел уклониться, но к противнику приближаться не стал. Имхар медленно, превозмогая боль, двигался в сторону Алёхи, но тот так же медленно двигался назад и в сторону. Вдруг Имхар резко метнулся к нему, нанося смертельный разящий удар в голову. Алёха успел подставить клинок, но от силы удара опрокинулся навзничь, вывернулся, как змея, и через секунду был уже на ногах в недосягаемости от врага. Схватка продолжалась. Два великих бойца сошлись в смертельном поединке и ни один из них не мог одержать вверх. Чёрная толпа имхаров и казаков в тишине наблюдала этот бой. Казалось, что сами боги сошлись в смертельной схватке. Оба они уже теряли силы от потери крови, движения становились всё более вялыми. Алёха всё время отступал, вызывая гордого и бесстрашного противника на атаки, в которых тот растрачивал силы. Наконец нервы имхара не выдержали, и он безрассудно бросился вперёд, решив в последней атаке решить исход поединка. Терпение Алёхи было вознаграждено. Уйдя резко вправо, он нанёс неотразимый удар со спины, и следующим движением, перехватив клинок в левую руку, и развернувшись, рубанул туарега по шее. Удар был настолько силён и неожидан, что толпа ещё не поняла, что Имхар уже мёртв, голова его ещё находилась на своём месте, потом медленно скатилась на песок, а туловище ещё продолжало жить своей жизнью, потом и всё могучее тело рухнуло, обагряя белый песок ярко-красной кровью. Алёха медленно опустился на колени, рукой прижимая рану, из которой хлестала кровь.

В этот момент к нему подбежал Савва с запряжённой уже лошадью, помог взобраться на коня, сам вскочил на другого и медленно, рысью, двинулись они к южным воротам. Там их уже ждали Мосул Исмаил и Ван Хо. Следуя указаниям Семёна, без проволочек, двинулись они на юг, по дороге на Таманрассет. Два дня они шли на юг, ожидая погони, но её не последовало. На третий день они повернули на северо-запад и пошли вообще без тропы. Мосул, наблюдая весь бой Алёхи, проникся к нему великим почтением, коим пользуются у этих воинственных кочевников бесстрашные и великие воины. Он отдавал Алёхе свою порцию воды, мазал рану какой-то смолой, предварительно разжевав её своими чёрными зубами.

В пути, особенно днём, почти не разговаривали. Ночью же Савва не уставал восхищаться доблестью Алёхи, но к теме о шпиёнах не возвращались более.

Наконец, на девятый день пути, Мосул просветлел лицом, взбодрился и сообщил, что на следующее утро они будут у цели, у великой горы Гарет аль Димон – горы духов – святого места всех туарегов и берберов. Ближе к вечеру, в лучах заходящего солнца, они вдруг заметили на востоке несколько десятков всадников. Это могла быть и погоня, а могли быть и туареги из клана кель-аира. Но и тех и других следовало опасаться. Поэтому Мосул быстро повернул к ближайшим скалам, нашёл тесное ущелье, завёл туда лошадей, приказал всем спешиться и затаиться. Сидели всю ночь, не проронив ни слова. Под утро мимо ущелья проехал отряд туарегов, это были люди кель аира. Отряд следовал на запад, явно кого-то искали. Но на камнях не остаётся следов, а Мосул замотал лошадиные морды своею чалмой, так что ни звука не доносилось из ущелья и отряд проехал мимо.

Утром выехали на солончаковую равнину и осторожно двинулись дальше. Мосул объяснил, что если они доберутся до горы, то никакая погоня им уже не страшна, так как ни один туарег не посмеет проникнуть на эту гору. Эта гора внушает мистический ужас всем кочевникам пустыни, потому что там обитают души умерших грешников, и того, кто проникнет на эту гору ожидают страшные, невиданные муки. К вечеру, в лучах заходящего солнца, показались на горизонте розовые очертания гор.

– Вон она, наша цель, уже недалеко осталось, утром будем уже там, – промолвил Мосул. Путники ускорили шаг. Решили не ночевать в долине, а добраться до горы затемно, там и передохнуть. Всё ж там есть вода, и есть где укрыться и от погони и от жары. Ехали всю ночь, ориентировались по звёздам.

Первые лучи восходящего солнца застали их на равнине. Оно появилось из-за горизонта, как всегда в пустыне, внезапно, озарив светло-фиолетовую ещё равнину ярким бронзовым светом. Мосул пал ниц, уткнулся, как обычно, лицом в землю и стал молиться. Вдруг, там, на востоке, где-то изнутри фиолетовых гор, брызнул вверх тонкий ярко-зелёный луч и упёрся пыльное, светло-серое небо. Мосул побелел и запричитал ещё громче и неистовей. Путникам сделалось не по себе. Китаец беззвучно шевелил губами, Алёха и Савва, разинувши рты, смотрели на это фантастическое зрелище и не могли промолвить ни слова. Через несколько минут этот яркий луч начал как бы дымиться, окутываться таким же зеленоватым дымом, потом внезапно исчез, оставив после себя несколько зеленоватых облачков, которые вскоре тоже исчезли.

– Что это было? Кто это? Как это….. – заикаясь, вопрошал Савва.

– Духи, это духи проснулись, ждут нас, ждут новую жертву…. – клацая от страха зубами, отвечал Мосул.

– А ты их видел когда-нибудь? Или только этот свет?

– Видел, один раз. Не приведи Аллах, ещё раз увидеть. Там, в горе, живут Джины, могучие повелители пустыни. Они возникают из огня, управляют миром огня и повелевают душами умерших. Горе тому, кто проникнет в их обитель, они пожирают путников, обрекая их души на вечные странствования в подземном мире теней, на вечные страдания в огненном котле…..

В это время Алёха оглянулся назад. На горизонте маячило несколько всадников. До них было примерно часа два пути.

– Эй, братва, погоня! Пора убираться нам, иначе будем там бродить по пустыне, а не здесь.

– У нас нету выбора, Мосул, надо убираться нам в эти проклятые горы побыстрее. Иначе сами явимся туда, к джинам, только уже и без голов.

– Я не могу, не могу я, я боюсь, я людей не боюсь, смерти не боюсь, войны не боюсь, я джинов боюсь, я один раз уже их видел, не надо, давайте сдадимся, может быть помилуют….

– Мосул, ты же воин Аллаха, разве подобает воину Аллаха бояться джинов? Ты же и послан Аллахом на эту грешную землю только затем, что бы сражаться с демонами. Вспомни своё предназначение, вспомни, чему тебя учили твои наставники! Поскакали скорее, Мосул! – воскликнул Савва. Алёха, пользуясь своим авторитетом, добавил: – Будь же воином, Мосул, не уподобляйся трусливой белой женщине. У нас нет выбора. Он повернул коня к горам и поскакал, за ним Савва, за ними Ван Хо… Мосул повертелся, повертелся на своём коне, несколько раз менял решение, потом, всё-таки, решился и пустился вдогонку за ними.

Через часа три они достигли подножия гор. При въезде в узкую, чёрную расщелину Савва оглянулся. Несколько десятков всадников, следовавших неотступно за ними, остановились на равнине, километрах в двух, явно не решаясь преодолеть невидимую черту. Савва понял, что они ушли от погони. И это было главное. В чертей и джинов Савва искренне не верил, а потому не очень уж опасался этих чёрных гор. Медленно продвигаясь по узкой расщелине, они, наконец, выехали на широкую светлую равнину, покрытую редкой, но на удивление зелёной травой.

– Здесь есть источник, можно напоить коней, – произнёс Мосул, пугливо озираясь.

– Мы пойдём выше, на ту сторону хребта, обогнём гору с севера. Там нас будут ждать наши друзья.

Начался небольшой подъём. У подножья скалы, в её густой тени, они обнаружили не глубокий колодец с чистой прохладной водой. Мосул приказал остановиться. Напились сами, напоили коней и медленно двинулись вверх, на седловину каменистого хребта. Подъём оказался очень тяжёлым. Несколько раз они останавливались, давая лошадям передохнуть, и отдыхая сами. Наконец они вышли на седловину. Оттуда открывался фантастический обзор. На севере возвышалась гора, своими правильными очертаниями, напоминающая гигантскую чёрную пирамиду, на юг уходил хребет, сначала узкий, потом расширяясь, превращался в настоящую горную пустыню, терялся за горизонтом. На западе была видна вся та долина, по которой они несколько часов тому назад убегали от погони.

– Вот она, гора Джинов, Гарет аль Дамон, промолвил Мосул, указывая на северную гору, – Это Великое, священное место всех туарегов. Мы нарушили запрет, и теперь нас ждёт неминуемая кара.

– Небось, отобьёмся, и не таких видали, ответил Алёха ему по-русски.

Начали медленный спуск. Он оказался ещё труднее, чем подъём. Тропы не было, приходилось скользить по острым, сыпучим камням, придерживая лошадей. Наконец-то они спустились в долину, так же покрытую зелёной, свежей травой. Посреди долины возвышался огромный белый камень, похожий на турецкий кинжал. Проходя мимо него, путники заметили возле него вход в пещеру, типичное жилище кочевых туарегов. Возле пещеры бил небольшой ключ, чистый и светлый, совершенно неуместный в этой дикой и пустынной местности. Укрываясь от нестерпимого зноя, путники невольно приблизились к пещере. Оттуда веяло свежестью и прохладой.

– Остановимся здесь? Наши придут, точно искать нас тут будут, – промолвил Савва. Остальные, молча, согласились. Мосул оставался совершенно безучастным ко всему происходящему. Он уже себя похоронил, и только ждал появления Джинов, что бы отдать им свою душу.

Остановились в пещере. По склонам горы валялось достаточно сухих веток, так что впервые за десять дней развели костёр, Алёха промыл свою рану, рука уже начинала пухнуть, засыпал её порохом (старинный казачий способ лечения гнойных ран), вволю напились, поели сухих лепёшек. Быстро стемнело. Костёр горел тускло, но согреться было можно. Кони паслись возле источника, пили, жевали свежую траву. Решили меняться на карауле каждые три часа. Перед восходом Савву разбудил Алёха.

– Вставай, Савва, твоя очередь караулить. Слыш-ка, а давай посмотрим, что это за свет такой был. Страшно, но уж больно любопытно, что же это за демоны такие. Откуда ж энтот свет исходить?

– Да, и вправду прелюбопытно. Может это какое-то природное явление, которое современным наукам пока неизвестно, а может и вправду демоны. Вот у нас в Рагузе есть гора, называемая Чёрной Горой, оттуда и название страны нашей – Черногория. Так там, старики сказывали, видали то ж лучи такие, да и каких-то демонов на небе, круглые, как тарелки, несутся с небывалой скоростью, а потом сразу раз, и замрут. Повисят, повисят, да и исчезнут. Я то сам не видывал, но рассказы людей, видавших такие чудеса, слыхивал в детстве.

– Но ты-то сам говорил, что в чертей не веришь? Али врал?

– Да нет, что ты, Алёха, конечно не врал. Тогда, в детстве верил, а потом уж и нет. Думаю я, что это есть такой природный феномен. Но распознать его природу мы пока не можем, слишком уж он редко объявляется человеку.

Начало светлеть. Чёрные ещё вначале разговора скалы, приобрели фиолетово-серый оттенок. Небо над горой стало светлее. Проснулся Мосул, вышел из пещеры, потянулся, повернулся на восток, пал ниц и стал молиться. Вдруг из-за горы блеснул, как кинжал, первый луч восходящего солнца. Он проник в долину через узкий проход в сплошной скальной стене и упал прямо на белый камень-гору, что возвышалась посреди долины. Камень вспыхнул изнутри каким-то зелёным светом, и из его вершины, на мгновение, вспыхнув, выплеснулся прямо вверх узкий столб зелёного света. Это фантастическое зрелище продолжалось несколько минут, потом, солнечный луч стал уходить за горы, и столп зелёного света медленно угас, оставив после себя зеленоватые облачка, словно дым растаявших через мгновение. Путники сидели потрясённые. Оказалось, что и Ван Хо уж давно не спал, и ждал появление этого Великого Света. Так вот, что они видели из долины. Вот оказывается что загорелось вчера утром в горах, повергнув Мосула в такой панический ужас. Савва вскочил и бросился к камню. Он подбежал к нему и стал ощупывать его. Камень был ещё тёплый, и полупрозрачный. Это была груда хрусталя, имеющая правильную форму, и абсолютно гладкая со стороны падающего солнечного луча. Савва внимательно вгляделся в тот узкий проход, через который солнечный луч попадал на кристалл, постоял в задумчивости, и медленно пошёл назад в пещеру. Молча, уселся у входа и стал что-то чертить на песке. Ван Хо подсел к нему, и они принялись что-то горячо обсуждать. Наконец Савва промолвил:

– Этот свет мы увидим ещё два восхода, а потом его уж не будет целый год. Это узкий луч солнца заставил кристалл так гореть. Это действительно чудо, только демонов здесь нет никаких, это действительно потрясающее чудо природы.

Весь день провели они в ожидании Семёна и его отряда. На следующее утро чудо повторилось опять, но зелёный луч не выглядел уже таким ярким, он был, как бы, слегка размыт, и продолжался всего несколько секунд. На третье утро луча не стало и вовсе.

Еда уже была на исходе, а отряда всё не было. На третью ночь случилось вот что. Савва, как обычно, уснул у костра в пещере. Была холодная, лунная ночь, всё вокруг было освещено каким-то волшебным светом. Песок казался ярко голубым, чёрные скалы отсвечивали в лунном свете, как чёрные алмазы или сапфиры. Савва долго не мог наглядеться на эту красоту, но потом, пригревшись у тлеющего костра, задремал. Вдруг он резко открыл глаза, как будто что-то толкнуло его. Сон сняло, как рукой. Он огляделся. У входа в пещеру дремал Мосул. У костра, накрывшись шерстяными покрывалами похрапывали Алёха и Ван Хо. Ничего не предвещало тревоги, но что-то, всё-таки, было не так. Сердце прыгало в груди, в ушах глохло от его ударов. Савва никак не мог взять себя в руки и успокоиться. Наконец, он глубоко вздохнул несколько раз, чем привёл сердце в покой, и начал оглядываться. Внезапно он понял причину своего беспокойства. В глубине пещеры он разглядел мерцающий и неяркий свет, пугающий и, одновременно, манящий. Савва вгляделся внимательнее. Свет перестал мерцать. Тогда Савва встал и медленно пошёл вглубь пещеры, откликаясь на этот беззвучный зов.

Пройдя в глубину несколько десятков метров, он очутился в маленькой естественной кельи, верхний свод которой поднимался метров на десять. Сверху, сквозь узкую прорезь тонким лучом пробивал лунный свет, освещая боковую стену кельи, стену из гладкого известняка со слюдяными вкраплениями. Эта – то стена и создавала тот свет, который так встревожил Савву. Он огляделся и вдруг увидел на этой, освещённой призрачным лунным светом, стене какие-то непонятные знаки и рисунки. Вглядевшись пристальней, Савва понял, что это, по-видимому, были какие-то неизвестные ему письмена, расположенные как будто сверху вниз. Эти знаки чередовались с рисунками, изображающими, то какие-то фантастические существа, то человеческие фигуры. Во всём изображении чувствовалась некая система, распознать которую Савва был не в состоянии. Он потрогал ладонью поверхность стены, она была гладкой и на удивление тёплой, знаки на ней были, как бы выдавлены каким-то мягким инструментом или пальцем. Он сосредоточился и стал внимательно всматриваться в рисунки и письмена. Первое, что он понял, что все эти знаки и рисунки представляют собой описание некоторой последовательности событий. Когда же его взгляд скользил по направлению сверху вниз, то создавалось впечатление, что он читает какое-то послание. Стоило на секунду отвлечься от выбранного направления, как рисунок тут же приобретал хаотический характер и кроме бессмысленных штрихов и теней нельзя было ничего уж разобрать. Он начинал сначала, и опять рисунок приобретал некий смысл, таинственно-странный и непонятный. Очарованный созерцанием этой фантастической картины, он внезапно, словно озарение какое-то его пробило, понял, как нужно смотреть эту фантастическую картину. Теперь нужно было постараться понять смысл, начертанного на стене. Что-то становилось понятно, но что, именно, Савва словами сказать бы и не сумел, не было и слов таких, которые передали бы его ощущение от всего увиденного. Внезапно он опять ощутил какой-то толчок, как искра, как молния, что эти письмена, эти рисунки есть некое тайное послание непосредственно ему, Савве Владиславичу Лукичу. От этого озарения Савва содрогнулся, дрожь мистического ужаса пробила его с ног до головы, но оторвать взгляда от этих значков Савва уже был не в состоянии. Он вдруг увидел, как перед его взором раскрывается вся история человечества, при этом, когда он скользил взглядом по рисунку, фигуры и значки на стене начинали, как бы оживать. Он уже несколько раз доходил до определённого места, но дальше послание как бы раздваивалось, и он не мог уже проследить ход событий дальше. Он возвращался назад, и опять и опять спотыкался на этом же самом месте. Он видел на рисунке изображение некоего божества, перед которым на коленях стоял человек, держа за руку отрока. Дальше следовало два рисунка, один в одном, на одном человек отдаёт отрока божеству, на другом – укрывает его от божества. Далее ничего уж и разобрать было невозможно. Ещё и ещё раз Савва прослеживал послание, доходил до этого места и вновь картина распадалась. Все его усилия натыкались на стену непонимания. Савва взмок с головы до ног от немыслимого напряжения, но задача не решалась. Постепенно лунный свет стал тускнеть, рисунки утратили свою чёткость, начали таять, как бы оплавляясь, стали зыбкими, и далее, сколь уже Савва не всматривался, он не мог ничего уже разобрать.

Проснулся Савва уже незадолго перед рассветом, на том же самом месте, где застал его загадочный свет из пещеры. У потухшего костра мирно похрапывали Алёха и Ван Хо. У входа в пещеру чутко спал Мосул. На лугу пофыркивали лошади. Ничего не изменилось и в ихнем убежище и вокруг него. А Савва всё пытался разгадать немыслимую задачу, его желание прочесть послание дальше было столь неодолимым, что он аж застонал, заскрежетал зубами, чем разбудил Алёху. Алёха открыл глаза, оглядел безумным взглядом Савву.

– А, что, где, ты чё, это… когда, а как, кто… Фу ты, чёрт, привидится же такое. Ты чего, Савва, так рано встал, спи ешо. Мосулка разбудить, когда черёд твой придет.

– А ты что так рано проснулся? Али приснился что-то? Небось, жёнку свою во сне увидел, а может и не свою, а, расскажи-ка, друг любезный!

– Да ты что, Савва, право дело, одно у тебя на уме, ведь старый же ужо, а за ум всё не возьмешься. Когда ж ты образумишься да семьёй обзаведёшься? А то всё ведь чужих жён ублажаешь, а своей так и не заведёшь, что б там по хозяйству, да детишков что б нарожала, а то ведь кому умность свою передашь? Ведь и не кому-то.

– И то, правда, Алёха, друг ты мой любезный. Пора бы мне уже и остепениться, да видишь, служба наша какая, ни покою тебе, ни мирной жизни, всё погони да интриги, всё дела шпионские. То ли супротивники державы нашей голову снесут, то ли государь-батюшка на кол посадит, вот и живи так. Ну да ладно, не обо мне речь. Правда, Алёха, али приснилось тебе что-то, что-то необычное привиделось? Расскажи, коли так, не таись, не держи на душе.

– Да видишь ли, Савва, действительно, приснилась мне чертовщина какая-то, даже и пересказать толком не могу. А вроде, как и вижу я на небе ночью круглое что-то, но не луна это, а что-то, ну как обруч, или, как колесо от телеги, оно сияет блеском тёплым таким, но свет не земной, и висит эта хреновина на небе, и огоньками играет, а огоньки от неё от центру к ободку бегут. И вот смотрю я на неё, и вдруг вроде оно приближаться стало, и я почему-то понимаю, что хреновина энта токмо мне светить, токмо мне чего-то сказать хотить, да я только не разберу никак. И вдруг эта хреновина из круга становиться, аки простыня, аки доска светлая, а на ней знаки нарисованы, и должён будто теперя я зачем-то те знаки прочесть. Но я не могу, потому как грамоты небесной не знаю. Потом, почему-то вдруг начинаю читать, но на одном месте останавливаюсь и не могу далее. Как будто что-то должён преодолеть, что-то должён решить. А что не пойму. И так больно в душе, так мучает оно меня, а что, не пойму никак. Вот тут я и проснулся, гляжу ты, вроде объяснить мне что-то хотишь, ан тоже не могёшь. И щас ешо в душе разлад какоё-то, что-то я решить должён, а что не ведаю. Фу ты напасть какая. Пойду-ка, попью водицы ключевой, а то аки с похмела, башка кругом идёть…

После завтрака решил Савва проверить, что же там внутри пещеры, где ночью он знаки видел. Алёхе ничего не сказал, взял факел и двинулся вглубь пещеры. Китаец увязался за ним, всё время болтая о небесном предназначении людей, и превратностях судьбы. Пройдя вглубь несколько десятков метров, Савва действительно обнаружил, виденную им во сне келью, с высокими сводами и узкой прорезью, щелью наверху. В эту прорезь пробивал узкий солнечный луч, туманно освещая противоположную стену, известняк с вкраплениями слюды. Но никаких знаков на этой стене не было. Хаотические вмятины и сколы никоим образом не походили на те письмена, что Савва наблюдал ночью (он так и не понял, было ли это во сне, или наяву привиделась ему эта картина). Тщательно обследовав келью и стену, Савва пришёл к выводу, что во сне он видел точно эту келью и эту стену, а значит это был не сон. Но куда же тогда подевались письмена, и почему он проснулся на прежнем своём месте? А тут ещё и Алёхин дурацкий сон о каких-то небесных письменах. «Точно, это дурное место, надо бы быстрее отсюда убираться, – думал Савва под монотонное бормотание Ван Хо. «Где же всё-таки Семён с казаками, почему задержались и надо ли их ждать далее. Ведь сказал Семён, ждать четыре дни. А уж четвёртый день пошёл….

Отряд казаков и текна появился только на шестой день, ближе к ночи. Они привезли с собой запасы еды, лошадей и трёх верблюдов. Встреча была радостной. Семён рассказал о погоне, которая загнала их аж на плато Тассили. Там они вступили в контакт с кель-аирами, которые и защитили путешественников, снабдили их продовольствием, лошадьми и верблюдами. В дальнейшем люди кель-ахаггар не решались больше преследовать казаков, опасаясь мести и войны с кель-аир.

Дальнейший путь объединённого отряда проходил на юго-восток, в сторону оазиса Джанет. После Джанет они резко повернули на юг, и ещё через двадцать дней пути, вышли они уже к оазису Бильма. Оттуда их путь лежал на оазис Агадем. Здесь они прохолодили через самые страшные и недоступные области пустыни. А ещё через десять дней достигли они истоков реки, которая, по словам Муслима, впадала в Великое Внутреннее Море – цель путешествия.

Река, поначалу представляющая собой мутный солоноватый ручей, едва пробивающийся сквозь дюны, поросшие колючим кустарником, или заболоченную, покрытую жёсткой длиннолистой осокой, пойму, петляющий среди чёрных, иссушенных нестерпимым жаром скал, постепенно превращался в неширокую, но светлую и чистую, голубую реку, чем – то напоминающую Алёхе и казакам их родной Тихий Дон. Путешествие стало более приятным, солнце уже не так жарко пекло днём, песок и ветер не сводили более путников с ума. Корму и воды было достаточно. Вдоль брегов всё чаще попадались селения, населённые большей частью темнокожими земледельцами, но встречались так же и кочевья туарегов. Население было настроено миролюбиво, они охотно меняли северные товары на корм для лошадей и пропитание, предоставляли кров.

Вскоре пустыня сменилась травянистой степью, по которой бродили, неведомые ранее ни Алёхе ни Савве, звери. Удивлению наших путников не было конца, когда они впервые увидели сначала жирафу, а потом и небольшое стадо слонов. Савва узнавал в стадах мирно бродивших по долине, тех загадочных зверей, изображения которых он во множестве видел на наскальных рисунках. Это обстоятельство укрепило его в правоте предположения, что некогда Великая Пустыня была краем весьма плодородным и изобильным, покрытым густой растительностью и населённым великим множеством зверей, в котором обитали искусные народы, кочевники и земледельцы, цвели селения и процветали города.

А ныне он видел, что это край стал пустынный и безводный, где нестерпимый жар днём сменяет ночной промозглый холод, где редкое население воинственно и кровожадно, где смертоносные ураганы убивают всё живое, где пески изо дня в день неотвратимо наступают на оазисы, постоянно сужая и без того ограниченное, пригодное для жизни пространство.

Всё оставшееся время пути Савву не покидали мысли об увиденном им в пещере. Картина с письменами неотступно стояла у него перед глазами, и во сне и даже в бодрствовании, и он всё силился её расшифровать и прочесть далее того заколдованного места. Но каждый раз он натыкался на какое-то непреодолимое препятствие. Картина расплывалась, знаки, по началу, ясные и понятные, вдруг теряли всяческую осмысленность или расплывались. Он возвращался к картине вновь и вновь, до изнеможения, до пелены перед глазами, до тошноты, но ответа так и не было.

В отношениях же с Семёном, они с Алехой договорились ничем не высказывать своих подозрений, никак не проявлять себя, но и продолжать следить внимательно за атаманом и за китайцем Ван. Хо, за каждым их шагом, что они предпримут, и каковы же их конечные цели.

Так они и достигли уже страны Сонгни, где уж до земель проживания народа фульбе, а, следовательно, и нынешнего предположительного места пребывания госпожи Сабрины, по словам Семёна, было рукой подать.

Глава одиннадцатая

Исход дела

Великому государю государства Российского

Царю Великая Малая и Белая Руси

Владетелю земель: Ингерманландских, Лифляндских Эстландских и прочая и прочая и прочая…

Романову Петру Алексеевичу

от надворного советника Рагузинскго Саввы Владиславевича.

Писано от июня месяца числа 22 года 1714

Великий Государь!

Позволь, прежде всего, пожелать тебе здоровия и благополучия. А тако же супруге твоей, матушке Екатерине, и деточкам твоим, красавицам и умницам, Аннушке и Лизоньке.

Далее, позволь сообщить тебе с радостью, о том, что я жив и здоров после выполнения опасного, полного злоключений, дела и прибываю ныне в италианском граде Венеция, на своей фактории, откудова и пишу тебе настоящее письмо. Позволь сначала обсказать тебе подробно обстоятельства нашего путешествия и завершения порученного нам тобою государственного дела.

Итак, покинув пиратский город Алжерию, мы, для выполнения твоего задания, отправились с караваном через всю Великую пустынь ко внутреннему африканскому морю, именуемому Чад. Дороги от Алжерии до энтого моря вёрст тысячи три, по пескам, скалам, высохшим руслам рек (вади). Великая Пустынь, покрытая огромными песочными горами или чёрными скалами, редко населена кочевыми и осёдлыми народами, пребывающими ныне в дикости, наподобие калмыков и даже ещё более дикими. Климат в этой стране суровый и мало пригодный для проживания. Однако по многим признакам видать, что ранее, страна эта была более пригодна для проживания и густо населена, скотоводами и земледельцами, о чём свидетельствуют множества рисунков, сделанных, по-видимому, прежним многочисленным населением на скалах и в многочисленных пещерах.

Путешествие наше было сопряжено с огромными опасностями для жизней наших.

Во-первых, мы с Алексеем Кирилловичем Синельником, разгадали вражеский умысел нашего проводника и притворного освободителя, янычара Селима. Поелику оный янычар (казак Семён), будучи родным братом Алексея Кирилловича, денщика стал нашим проводником в путешествии, а сам на самом деле являлся шпиёном турецким и аглицким, нам надо было соблюдать предельную осторожность, дабы ничем себя не проявить, а выполнить твоё поручение и ничем государству нашему не навредить.

Во-вторых, ужасающий и убийственный климат сей пустыни, и дикие нравы местного кочевого населения сделали наше путешествие поистине стоическим испытанием. Хочу с гордостью отписать тебе, государь, что оное испытание мы выдержали с честию. Особо я хочу отметить перед тобою воинскую доблесть и смекалку лейтенанта Алексея Кирилловича Синельника, коей в самые критические моменты проявил истинное мужество и честь русского офицера, чем спас от погибели всё наше предприятие.

Испытав неимоверные трудности и мытарства в наших странствиях по безлюдной и безводной Великой Пустоши, мы достигли, наконец-то, Африканской лесистой страны, в коей, по слухам, должна была пребывать нужная нам особа, одна или с сыном, цель нашего предприятия. Эта страна простирается на Юг на огромное расстояние и вся покрыта непроходимыми лесами. Народы там проживающие, обитают в состоянии дикости. Среди них вовсю процветает рабство, а також и людоедство. Арабские и турецкие купцы промышляют в сих краях с целью добычи рабов для своих нужд, в том числе и для гребли на галерах, добывают сандаловое и железные дерева, слоновой кости (бивней), коих здесь водится бесчисленные множества. Говорят, что далее на далёком юге, подле великих гор, откудова проистекает великая египетская река Нил, есть и золото в огромных количествах и також самоцветные алмазы Эти места турки считают копями легендарного царя иудейского Соломона, коей в древние времена распростёр свою державу на огромные протяжения.

Мы пребывали в самом сердце этой необъятной страны, подле внутреннего моря Чада. Подле этого моря, наподобие «Хвалынского, токмо не солёного, и проживает народ, именуемый «Фульбы. Эти фульбы в основном басурмане, но есть и некоторые, коие поклоняются своим древним богам, и энти их верования не схожи ни с христианством, ни с басурманским исламом. Эти фульбы и на негров-то черномазых и мало похожи, носы у них прямые, губы тонкие, а кожа хоть и тёмного цвета, но светлее, чем у племён их окружающих.

По нашим данным, цель нашего предприятия должна была находиться у энтих самых фульбов – язычников. Передвигаясь от селения к селению, и расспрашивая обитателей оных, мы, наконец, пришли в деревню (крааль по ихнему), царьком в которой был некий Аннувал Бараки. И, действительно, в его гареме находилась некоторая особа, которая назвалась Сабриной из Голландии. Была он уж и не молода, но вполне миловидна и казалась вполне довольна своим положением. У неё было четверо детей от Бараки, и она пользовалась большим уважением среди местного населения. Бараки Аннувал обсказал нам, что купил ея в Алжире с дитём, но по дороге через Великую Пустынь детё энто помёрло от местной лихоманки, не перенеся тягот сурового путешествия. Особа та была долгое время в неизбывном горе, но потом смирилася и ныне очень довольна своею жизнью. Эти же слова подтвердила и Сабрина.

Несколько недель нам понадобилось для сборов в обратный путь. Мы решили, что госпожу Сабрину надобно уговорить выехать с нами, дабы вернуться в лоно цивилизации. Поелику она категорически отказалась, было решено похитить ея и умыкнуть силой. План наш почти удался, но видя неизбежность судьбы, госпожа Сабрина покончила с собой, выпив местной отравной настойки. Нам пришлось бежать, дабы избегнуть мести и кровавой расправы местных племён. В схватке с супостатами погиб Семён, раненный отравленной стрелой. Обратный путь наш был ещё более тяжёл и мучителен. Но с божией помочью мы прошли прежнею дорогою и в мае прибыли в ливийский град Тунис (идти в Алжерию было бы для нас опасно для жизни). В Тунисе мы зафрахтовали фелюгу и прибыли в Венецию, откудова я тебя, государь, и извещаю об завершении нашего предприятия.

Нижайше кланяюсь и желаю здоровия и процветания Вашему Величеству

надворный советник, Рагузинский Савва Владиславович.

(Конец Первой Книги)

Книга вторая

Сыновья выросли

Часть первая

Второе посольство

Пролог

Однажды, году, по-моему, в 1984 или 1985 мы сидели с Димкой на моей кухне. Перед нами, на столе, ополовиненная бутылка «Московской, возле стенного холодильника, на полу стоит ещё одна. В тарелках – жареная картошка с мясом и кислая капуста. Мои уже давно спят, и нам никто не мешает говорить о всяком разном, о политике, о бандитах, о футболе, о бабах, ну и, естественно, о загадках истории, а также и о загадках нашей семьи. Уже час ночи, и беседа подходит к самому интересному своему моменту, когда начинается совместное полупьяное творчество, когда одна парадоксальная мысль рождает другую, когда обыкновенные, простые слова вдруг наполняются каким-то мистическим смыслом, не ведомые трезвому человеку, когда создаются потрясающие пьяные шедевры, которые на утро, на следующий день, исчезают, как круги на воде, как чудесные орнаменты облаков на небесах. Это состояние – самое удивительное, самое чудесное из всех удовольствий, выпадающих нам в жизни. Если бы утром нам дали послушать, какую чушь мы несём, мы бы навсегда постарели и утратили бы всякий интерес к жизни.

Но сейчас мы полны этого опьяняющего энтузиазма, фонтанируем гениальными конспирологическими идеями, как будто бы для нас внезапно открылось некое космическое окно, некая высшая правда, потрясающая своей красотой и совершенством. Такое состояние (проверено годами) длится обычно от половины первой бутылки, до половины второй. После уже начинается полупьяный или уж совсем пьяный бред, теряется стройность и красота мысли, начинаются взаимные разборки, уход от темы, каждый начинает говорить о своём, в общем, чудо пьяного общения куда-то исчезает. Но эти полторы бутылки наши, и ради них можно ждать целый год, пока Димка вновь приедет ко мне в Минск на мой очередной день рождения.

Прошло уже семь лет, как Димки, моего старшего брата, нет в этой жизни, прошло уже четырнадцать лет, как нет и квартиры в Минске, нет этой кухни с кафелем, но деревянным дощатым полом, с маленьким холодильником Минск 2. Дети мои уже взрослые, состоявшиеся люди, внуки уже подросли, жизнь поменялась полностью. И живу я уже не в Минске, а в чуждом мне и малопригодном для жизни Израиле, к которому я не могу привыкнуть уже 14 лет, и уже никогда не привыкну.

Но как мне хочется, хотя бы частично восстановить всё то, что мы ночами насочиняли, наговорили за этим кухонным столом, в своём полупьяном вдохновении, и что, самое удивительное, что иногда эти идеи, рождённые за рюмкой родимой, становилось в действительности потрясающим и удивительным прозрением, подтверждённым потом документами или чьими-то воспоминаниями. Как говорил Димка: «Вот то, что кажется, то и правда.

Разговор зашёл тогда о дуэли на «Чёрной речке.

Я затравил:

– Какая-то странная дуэль у них там была…. Как будто, кто-то хотел её добиться, во что бы то ни стало. Сашка-то пытался избежать её, но кто-то опять и опять её провоцировал. Письма подмётные рассылал…Я вот тут, намедни, Раевского прочёл, ну Эдельмана то и раньше ещё читал, а вот купил Раевского, интересная, в общем, версия, что это Наташкина сестра письма подбрасывала…. Ревновала, что ли и хотела увести мужика у сеструхи…

– А вот ведь, что интересно. Ведь при любом исходе дуэли выходил Пушкину кирдык, убил он – за нарушение указа о запрете дуэлей либо смерть, либо ссылка, убили – его, ну и, слава богу…

– Но ведь и Дантесу-то то же самое. Хотя причём здесь Дантес? Здесь главное действующее лицо – барон Геккерен… Но ему-то это зачем?

– Странная какая-то история…. Ведь ходили же сплетни, что Пушкин был прямым наследником, то есть Абрам Петрович – на самом деле настоящий сынок Петра, а не приёмный, где-то в Европе его строганул….

– Да нет, не может быть, … или, хотя…, а почему бы и нет, во время посольства, в Голландии? Погоди, если, значит, он настоящий сын, то и Сашка настоящий наследник!!!!! Вот это да! Вот где интрига-то, а?

– А вдруг и Геккерен тоже!!!!! Вот тогда это был бы номер!!! Схлестнулись два наследника. Барон-то это место своё, посланника в России, десять лет добивался. А Дантеса встретил случайно в Польше, где-то. Или не случайно…? Может это всё работа Бенкендорфа по заказу Николая? Да…вот бы написать про всё это! Вот бы романчик получился. Это же Шекспир просто отдыхает! А давай-ка забацаем, вдвоём, а что, писать ты умеешь, я по архивам полажу….

– Точно, давай, и я кое-чего посмотрю, у меня есть материал.… Но боюсь, что ничего не выйдет, нет времени, да и до архивов не добраться, надо всё в Москве смотреть, иметь разрешение, и прочее…, но вообще попробовать можно.

Разговор продолжался в том же ключе, вспомнили и изгнание, и ссылку Пушкина. Абсолютно не понятна причина столь раннего и столь сурового преследования. За что? За оду «К вольности. Но это же смешно. И далее, главный историк Империи и не выездной….

Бутылка закончилась, открыли вторую. В коридоре, по пути в туалет промелькнула фигура супруги.

– Потише можно? Уже третий час, Сколько можно пить-то!!!! Заканчивайте уже.

Но она прекрасно знала всю дальнейшую программу. Допьём сейчас вторую бутылку, пойдём на улицу ловить такси, там купим третью и поедем к моему другу, на другой конец города. Но это появление супруги, сбило накал беседы и перевело её в другую плоскость, о жёнах, их отношениях к нам, о том, что нас не понимают… ну и т. д. Потом была реализована и основная программа ночи (третья бутылка и поездка к другу), и к данной теме мы как-то больше не возвращались.

Уже много лет спустя, в Израиле, на праздновании дня рождения того самого моего друга, к которому мы гоняли по пьяному делу по ночам, я в порыве полупьяного вдохновения начал рассказывать за столом всякие истории, вдохновлённый восхищёнными женскими взглядами, в частности, затронул тему тайны происхождения Александра Сергеевича, использовав ту нашу ночную беседу. Моя вдохновенная брехня произвела прекрасное впечатление, я даже не напился в тот вечер, настолько был увлечён собой. Утром Борька, мой друг, сказал:

– Ты вчера порассказывал нам столько всего…. На три книги хватит,… Попробуй написать.

Прошёл год, прежде чем я решился сесть за комп. Так трудно было начинать.… Одно дело вести полупьяную, полусветскую беседу за столом, сообщать дамам выдуманные данные и факты, которые всё равно никто не может проверить, а другое дело – писать на тему, которая уже исследована вдоль и поперёк и дилетантами и серьезными исследователями. Существует огромное количество документов, писем, материалов, настоящих и фальсифицированных…. А тут какой-то дилетант вторгается в святая святых– Пушкин наше всё!!!! Руки прочь от Пушкина!!!!

Но, с другой стороны, почему бы не попробовать пофантазировать на эту тему…Просто для себя, ни на что не претендуя. И я принялся за работу….

Прежде всего, я начал изучать «Историю Петра 1 А. С. Пушкина и обнаружил, что там есть очень много явных и скрытых намёков, подтверждающих, по крайней мере, непротиворечивость нашей с Димкой догадки о наследственных правах Александра Сергеевича. Потом эта работа меня захватила, и я начал искать подтверждения нашей теории и, естественно, находил, ведь, кто ищет, тот всегда найдёт то, что хочет найти.

Попутно я заинтересовался личностью Саввы Рагузинского. Оказалось, это одна из самых загадочных и удивительных личностей из Петрова окружения. Один из богатейших людей Европы, ловкий, умный, искатель приключений, один из первых международных шпионов, в то же время, великий дипломат, умница, учёный, энциклопедист, обеспечивший 200 летний устойчивый мир на востоке Империи (в Кяхте ему памятник стоит, оказывается).

Есть и ещё одна очень интересная личность во всей этой истории – это граф Пётр Андреевич Толстой, фактически третий человек в Империи. Интриган, дипломат, политикан, политик и реформатор… Его роль в правлении и смерти Петра, на мой взгляд, недооценена историками.

Ну и, конечно, сама фигура Петра! Фигура трагическая и героическая, до сих пор, по-моему, недооцененная в русской истории. Тиран, кровопивец, садист, детоубийца, просветитель, строитель, учёный, философ, полководец, великий реформатор, блядун и любящий супруг, нежный и заботливый, ревнивец и всепрощенец…кто он??? Его роль в истории России сродни роли Моисея или Александра Македонского. То есть личность, абсолютно не вытекающая из всей предыдущей истории России, выпадающая из времени, личность – сама создающая это время. Строитель Великой Империи, просуществовавшей почти 300 лет. За тридцать лет правления успевший столько сделать, что и описать всё это практически невозможно, и всё это без поездов и самолётов, без телефона и телеграфа и интернета. Изменил страну полностью, из раннего средневековья за власы вытащил в новое время, из азиопы, сделал полноценной Европейской державою, да так, что после его смерти она уж не вернулась в первобытное состояние никогда.

Постепенно у меня стала вырисовываться и стилистика романа. Этот стиль можно сформулировать, как сочинение «альтернативной истории, то есть, как всё это могло бы быть… Этот стиль позволил мне ощутить свободу, как в сочинении сюжета, т. е. возможность сочинять историю, так и в возможности соединять, ранее не соединяемое, сталкивать людей и события, ранее не объединяемые, в единую драматургическую канву…. И тут я столкнулся во второй раз в жизни с феноменом, который я назвал условно «феноменом кроссворда.

В первый раз дело было так. Я перешёл работать в другую лабораторию в нашем институте. В первые дни, сидя за столом возле окна, я присматривался к новому коллективу, не выступал, а тихо сидел и читал статьи. Лаборатория это была настоящей богадельней, где абсолютно бесполезный женский коллектив пил чай и кофе, и во главе с завлабом, разгадывал кроссворды из «Огонька. На второй или третий день моей новой работы сотрудницы обратились ко мне за помощью в разгадывании некоторых слов из очередного кроссворда. Я, чем мог, помогал им. Так, с моей помощью они разгадали почти весь кроссворд, кроме двух или трёх слов. На следующий день вышел очередной номер с ответами. Каково же было всеобщее удивление (и моё тоже), когда оказалось, что почти весь кроссворд разгадан не правильно. Но ведь почти всё сошлось! Но всё не правильно.

Это альтернативное решение кроссворда и легло в основу моего метода. Наверное, это очень смело сказано, «моего, но мне так удобно его называть, да и пощекотать немного своё тщеславие, тоже иногда не вредно и даже очень приятно.

Работа над романом продвигалась сначала трудно и натужно, диалоги не давались, текст был перегружен деталями и историческими подробностями, но я решил ничего не менять в исходном тексте и не улучшать его, пусть будет так, как писалось. Постепенно я раздухарился, язык стал более свободным, сюжет развивался всё более непринуждённо, диалоги всё более и более складывались и всё более становились похожими на живую речь. Потом меня увлекло приключение главных героев, и я надолго застрял с ними в Африке…. Работа на время прервалась, я как-то остыл к теме и ко всей этой писанине, да и свободного времени было немного. Кроме того, я просто не знал, как выбраться из этой проклятой Сахары. Однако совсем недавно во мне опять разыгралось любопытство: «куда же меня и моих героев занесёт в этот раз?. Очень уж это интересно, сочинять историю. Фантазия подхватывает тебя и несёт, несёт… Совершенно неясно, куда же вынесет и что получится в результате.

Попутно я отметил ещё один феномен:

Если сочиняемое тобой события или обстоятельства подчинены некоторым достаточно строгим внутренним драматургическим законам, то есть они правдивы (для этого нужно стараться быть максимально честным и не предвзятым), то довольно скоро обнаруживаешь, что эти события, возможно, действительно имели место быть, находятся документы, подтверждающие их, прямо или косвенно. Так может быть, если честно, добросовестно писать и думать, то и будущая история сложится, так, как ты её пишешь или думаешь? Но это, вообще, полный бред какой-то.

Ладно, поехали!

13.11.2010

Глава первая

На гребне

Проснулся государь рано, голова нестерпимо болела после вчерашнего застолья, тело ломило, правый бок ныл, так, что выть хотелось, в виску саднило, было душно и чадно в покоях. На полу, рядом с широкой деревянной кроватью, с уже изломанными деревянными шишками, храпел верховный постельничий, глава посольского приказа, государственный канцлер, Гаврила Иванович Головкин. Он не раздевался на ночь, парик валялся рядом, сюртук его весь был залит вином, в жирных пятнах от вчерашней трапезы. Храп был прерывист, громыхало так, как будто при Гангуте флагманский корабль палил всеми своими орудиями. Свечи ещё догорали дым и чад распространялся по покоям, сквозь задёрнутые плотные шторы проникал неясный утренний свет, из приоткрытого окна несло любезной сердцу его морской свежестью и запахом гниющей рыбы, извечным запахом морских городов, запахом простора и новых дорог. Пётр иногда задумывался, и удивлялся, находя необъяснимую связь, почему баба в желании своём всегда пахнет морем и гниющей рыбой, наверное, думал он, баба пахнущая плотью, сулит такое ж наслаждение, как и море, как морской простор, в этом он видел какую-то мистическую аллегорию….

Не открывая глаз, он поднял вверх затёкшие руки, сжимая и разжимая кисти, хрустя длинными пальцами, разогнал застоявшуюся кровь. Потом открыл глаза, снова закрыл, потом снова открыл. Рядом с ним на животе лежала голая баба, огромные сиськи её вытекали из-под голой спины на грязную шёлковую простыню. Баба тихо посапывала и постанывала во сне, как бы вновь переживая необыкновенное своё вчерашнее сладкое приключение. Пётр с трудом вспоминал, где же он её подхватил. Наконец события вчерашнего дня стали всплывать в памяти, и сознание стало постепенно возвращаться к нему. Баба, что лежала с ним на царской постели, была женою хозяина трактира, что находиться у обводного канала. Вчера они с Шафировым и Гаврилой Головкиным крепко погуляли в этом трактире, плясали сначала голландские и немецкие пляски, потом пошли русскую вприсядку, потом постреляли по бутылкам, потом…. «Тьфу ты, господи, стыдно даже вспомнить, подрались со стражей… Петра никто не тронул, узнали, видно, кто гуляет, но Шафирову здорово наваляли… Вот и баба оттудова, надо бы её прогнать, да делами заняться. «Что надо сегодня сделать? думал Пётр, и постепенно внутренняя энергия вновь просыпалась в нём и начала управлять его душой его телом. Резким рывком он соскочил с постели, присел, хрустнул костями, ещё раз присел, оглядел комнату. Вокруг, в сумраке наступающего утра, царило первобытное разорение, ну как Мамай прошёл. Остатки вчерашнего пиршества, жареные куры и на столе и на полу, копчёная колбаса, жареные бобы, остатки торта и объедки заморских фруктов, пиво, дорогущее Бургундское, разлито по полу, разбито в дребезги дорогое богемское стекло, в углу нагажено, нестерпимое зловоние распространяется по покоям. На грязном полу зашевелился Гаврила, прекратив на миг храпеть и вдруг с новой силой грянул свой громогласный рык. Пётр надел рубашку, натянул подштанники и внезапно рявкнул громовым голосом «Подъём, сукины дети!!! Баба испуганно подпрыгнула на постели, безумным взором оглядела комнату и, вдруг стыдливо укрывшись покрывалом, залепетала по-голландски:

– О, государь, не прогневайтесь, ради бога, я сей час же уйду, если только позволите мне как-то оправдать свое присутствие и нашу…, столкнувшись с равнодушным стеклянным взглядом чёрных глаз, она осеклась и стала быстро напяливать на себя одежды, корсеты, бельё, юбки, блузы….. Гаврила продрал свои пьяные глаза, прекратил храпеть, вскочил, вытер потное лицо рукавом кафтана и, повернувшись к царю, пропел своим тоненьким голоском:

– Ваше величество, позволь, я мигом, я щас, секунд дело… Он кинулся к умывальне стоящей в дальнем углу опочивальни, зачерпнул ковш холодной воды и поднёс Петру. Пётр сделал пару глотков, остаток вылил себе на голову, пошёл в угол, расстегнул подштанники и смачно помочился. Мочился он долго и со стоном, нестерпимая резь в члене и правом боку, говорили о тяжёлом хроническом заболевании, которое государь отмечал у себя уже не первый год. Ни воды, ни ртутные препараты не помогали, да ещё эти гулянки… Когда процесс опорожнения был закончен, Гаврила и денщик – прапорщик Николай Свищёв, огромного роста гренадёр, почти с Петра ростом, но гораздо шире в плечах, настоящий богатырь, стали одевать государя. Баба вчерашняя, уже одетая и нарумяненная стояла и чего-то ожидала. Пётр полез в карман, достал 20 гульденов и не глядя, протянул ей. Она отвесила реверанс и беззвучно удалилась. Через полчаса одевание было закончено и Пётр поднялся по скрипучим деревянным ступенькам на второй этаж гостиницы, где у него был оборудован кабинет и приёмная.

Уже без малого месяц торчит он без дела в Антверпене и ждёт приглашения регента Филиппа Орлеанского, нанести официальный визит маленькому мальчику, будущему правителю Франции. Приглашения всё не было и не было, но Пётр решил быть твёрдым и добиться своего. Ему, победителю Гангута, верховному адмиралу всевропейского балтийского флота, равного которому ещё не знала история, не могут отказать в официальном визите. А Франция была ему ох, как нужна сейчас. Пётр постепенно терял союзников в Европе. Видя его непомерное военное усиление, его энергию и неудержимое стремление повелевать, не остановленное даже Прутским конфузом, и, даже, несмотря на разоблачение этого шведского интригана Герца, Дания и, особенно, Англия, начали лавировать и уклоняться от прямых союзнических военных обязательств своих. Чего стоит отказ от совместных действий флота под его, Петра, командованием. Надо бы поменять ориентиры, найти новых союзников, расколоть французско-шведский альянс.

Однако на утро у него назначена встреча не политическая, но встреча, которой Пётр предавал очень большое значение, встреча с мистером Гриффитом, Мистер Гриффит слыл непревзойдённейшим мастером аглицкого кулачного бою, называемого бокс. Этот бой довелось Петру увидеть однажды на адмиральском судне, где аглицкие матросы и офицеры коротали время искусством мордобития, в чём весьма преуспели и запросто накостыляли самым богатырским русским морякам. Любопытный до всего нового, Пётр желал воочию увидеть это искусство, и, если господь дозволит, освоить его. Ежели оно покажется ему полезным, то внедрить его в армии, для большей силы и непобедимости русского воинства. А то ведь как было-то? Под Полтавой, когда шведы рванули в последнюю отчаянную штыковую атаку, русские, имея все преимущества, и в числе, и в пороховом запасе и в позиции, смутились рукопашному натиску шведов, устрашились их штыков, шпаг и кулаков, гибли десятками, не умея дать надлежащий отпор, шведы ломили неудержимо, побеждая в каждой схватке. И русские богатыри стали пятиться, казали спину, угроза второй Нарвы нависла над всем русским воинством. Хорошо, что государь преодолел тогда липкий страх, взъярился и самолично кинулся в рукопашную, круша супостата, как сорную траву, как Александр Великий в битве при Гавгамеле, как Ахиллес под Троей, как бич божий над головами грешников, чем вдохновил и увлёк солдат своих в неудержимую атаку. Шведы в тот момент смутились, не выдержали напора русского царя и всей его рати и ретировались. Но негоже ведь государю Великой державы самолично ходить в атаку. А вдруг убьют, али ранят? Всему великому делу тогда конец придёт. Нет, русский солдат должён быть и духом крепок и боевым умением своим силён и неодолим.

Пётр подошёл к бюро, и в ожидании визита решил сделать несколько писем.

Во-первых, надобно отписать Румянцеву, что бы тот выследил, где в данный момент находится беглый царевич, где он прячется, и что б не спускал Румянцев с него глаз, ничем себя не проявляя. Далее надо было отписать в Петербург Абраму Петровичу, чтоб немедля прибыл он в Париж.

В последнее время царевич Алексей Петрович был главной заботой царя и нестерпимой головной болью. Горькая, неизбывная тоска обманутого и обида от вероломного предательства материализовалась в нём, в его сыне, которого Пётр ненавидел, презирал и боялся. Всю жизнь свою старался Пётр преодолеть в себе это чувство, чувство обиды, подозрений и позора. Ненавидел он Прасковью, жену свою. Он и в молодости-то, по первоначалу даже, не выносил её запаха, её коровьего мычания и сопения, когда он, как молодой жеребец, наваливался на неё, вонзая в неё свои могучие чресла, а она не могла даже в минуты близости, преодолеть в себе отвращения к нему, к Петру, государю российскому, не могла пересилить в себе физического отвращения и стыда. Лежала, как бревно, как колода, закрыв лицо красными огромными ладонями, источая мерзкую смесь запахов жареной рыбы, чеснока и ладана. Тело её – всё в мелких пупырышках, каких-то родинках, кожа нечистая, сиськи, как орешки, маленькие, твёрдые, сама вся костистая, ступни, как у гренадёра… И за что это ему от матери такое выпало наказание, за какие такие грехи?

А вот Аннушка Монс и румяна и мягка и нежна была, и речь её полна очарования, мелодична. Смешной немецкий акцент придавал её речи такую нежность, такая вся она была мягкая пахучая и пушистая… И глядела на него влюблено и преданно, принимая его пылкие и не опытные ласки, как дар божий, посланный с неба. С ней Петру было и легко и слегка тревожно, и невообразимо сладко…

Да… Много женщин послал Петру господь. Много случайных связей, брал, что под руку попадалось, некогда антимонии разводить, много было и настоящих, преданных, любящих женщин. Красавиц и дурнушек, знатных и простушек, дам и служанок. Но всех любезней сердцу его стала простая ливонская баба – Марта, ныне ставшая волею его и волею господа всевышнего, супругой его перед людьми и господом, государыней Екатериной. Нежная и преданная, терпеливая и весёлая, добрая и страстная. Сотоварищ во всех делах его. А как спасла она его и всю Россию во время Прутской конфузии! Ведь все маршалы головы потеряли тогда от страху. Позор и смерть в плену грозили ему, а також порабощение всего народу российского. И он, Пётр, голову потерял и надежду. И только она, простая баба из трактира, бывшая подстилка солдатская, ныне жена его наилюбезнейшая, да жидок этот Шафиров, голову не потеряли, спасли государя от позору и погибели, а державу от разорения.

Иногда казнился Пётр за постоянные свои измены, знал, что Катеньке всё докладывали, но умница-то какая, ни словом не попрекнула, виду не подавала, что знает об изменах его. Принимала его таким, как есть, таким и любила, преданно, и страстно.

А Прасковья – то, ведьма кладбищенская, кроме выблядка и урода, да душевного позору ничего ему не дала, ничем не проявила себя, ни, как жена, ни, как мать. Нет ей прощения, пусть сгниет в монастыре, лишить ее, курву, переписки и свиданий, что б и не вспоминал о ней никто более, что б, как и не было, твари этой. Горька была его обида и досада, засела занозой в сердце и саднит уже долгие годы. Когда Прасковья впервые понесла (а было это в июне месяце, как раз тогда, когда он на две недели уехал на Плещеево озеро, спускать на воду свой первый ботик), он потом подсчитал, что возможно и не его этот плод вовсе. Когда родился первенец, весь двор и мать его Наталья Кирилловна, были без ума от счастия – наследник родился! Только Пётр был мрачнее тучи. Глазки-то у отпрыска – голубые и ухи – как два лопуха. Лицо, хоть и маленькое, уродливое ещё, но какое-то чужое, не своё, не романовское. И вырос он хлипким, худосочным, каким-то блеклым. Вот он, Пётр силы Геркулесовой, энергии и жажды дела – невпроворот. А этот – немочь бледная, поганка зелёная. Всю жизнь свою носил Пётр это сомнение в себе невыносимым грузом, ни разу словом не обмолвился ни с кем, не признался в своих сомнениях, даже с другом самым близким, Сашкой Меньшиковым.

Отдал он его Сашке на воспитание, да тот токмо к вину, да к бабам его и приучил. И этот, наставник его нонешний – князь Вяземский Никифор, набожен, да скучен занудством своим. Надо бы разобраться с ним да с Кикиным. Доложили Петру, что де слово молвил он, Кикин, когда решено было Алексею в монастырь, что де соглашайся батюшка, ведь клобук и не гвоздями – то к голове прибит, можно и снять. Я ему, курве, гвоздями самолично к голове клобук прибью, пусть сымает. Всех их на колесо… Петру казалось, что все вокруг знают всё и про Алёшку, и про позор его, и с усмешкою так, переглядываясь, смотрят на него с жалостью. И поэтому первую жену свою, ненастоящую, Прасковью (Евдокию) Лопухину, упёк он в монастырь, а сына её – выблядка, возненавидел до боли в скулах. Алексей рос в таком же взаимном чувстве. Всё в отце его было ему чуждо и ненавистно, и энергия, и сила, и разгульность, и государственные устремления, строительство державы, стремления к Западу, к Европе. Он вроде бы и не отказывался ни от чего, ни на что и не претендовал, но опасность Пётр ощущал постоянно. Чувствовал, что не простит ему Алексей, ни детства своего погубленного, ни опалы, ни преследования матери своей. Взаимная ненависть их была неизбывна, и не могла она закончиться ничем иным, кроме как гибелью одного из них. В прошлом году на ультиматум Петра, или делом займись или ступай в монастырь, дал Алексей своё согласие на отречение от притязаний на престол и принятии схимы. Но всё это оказалось лишь притворством. Как только вызвал его Пётр к себе, в Гаагу, для окончательного решения вопроса о наследовании, так он, окаянный, сбежал, скрылся у врагов государевых. И вот, в конце февраля получил Петр известие о побеге царевича, поэтому первым делом поручил он резиденту Веселовскому, а потом и гвардии капитану Румянцеву отыскать укрывшегося сына, дав ему следующий указ:

1) Сыскав известную персону, тотчас везть в Мекленбургию и отдать под крепкий караул одному Вейду в величайшей тайне.

2) Узнать от него, кто участник в его побеге, видно уже давно умышленном, ибо в два дня к оному приготовиться невозможно, и тех особ, ежели они в Мекленбургии или Польше, арестовать самому.

3) Исполнить, несмотря на оную персону, всякими мерами, какими бы ни были. Всем генералам, штаб – и обер-офицерам указ слушаться во всем капитана Румянцева.

Ныне видится Петру, что сын его, Алесей Петрович представляет, главную опасность и ему самому и всему делу государеву, и всем трудам его и испытаниям народным. Прав был Пётр Андреевич Толстой, что советовал ему изменить закон о престолонаследовании. Наследник должён быть действительным продолжателем дела государственного, а не его разорителем. «Вот родит мне Катенька наследника, сам буду воспитывать да пестовать его, думал Пётр. «А может и худосочная плоскодонка – Шарлота, Алексеева жена, тако ж разродиться наследником, то, если мне бог не даст мужчину в роду, заберу я внука к себе и сам воспитаю наследника.

В противоположность же Алексею, незаконнорожденный отпрыск его, бастард – негритенок Абрам, нравился Петру всё более и более. Смышлёный, усидчивый, любознательный, и отважный, знает своё место, а, главное, преданный, и ему, Петру, государю своему, и делу его. Особенно преуспел он в науках военных и математических. Дал Пётр ему прочесть и изучить трактат немца профессора Лейбница, который тот лично подарил царю, «об величинах ничтожно малых, малых до бесконечности. Трактат – то больше философический, но имеет и немалую практическую полезность. Абрам прочёл трактат, сдал ему, Петру, испытание на отлично, да и метод новый предложил свой, коего в трактате не было вовсе, об вычислении траекторий обстрела по движимым целям. Грамотно так на немецком изложил, толково. Сей тезис надо бы издать, да и в артиллерию внедрить, что бы бомбардиры его освоили да в практических стрельбах использовали. Надо бы этого чёрномазого чертёнка профессору Лейбницу показать. Хороший из малого офицер получиться, может и гордостью русского флоту и оружия или науки станет. Да и храбрец он не из последних. В Гангутской баталии себя очень ловко и отважно проявил, когда на абордаж шведского флагмана пошли. Впереди государя рвался, шведов отважно шпагой разил и матросов в бой увлекал, обеспечивая нашу безоговорочную над шведами викторию. Хорошо бы его пристроить на учёбу во Францию, артиллеристское дело и фортификация у них лучше всех в Европе устроены. С этой целью и вызывал его Пётр к себе. К себе, для учёбы, да подале от Сашки Меньшикова, да и Катеньку не надо зря тревожить, пусть покуда он со мной пребывает, целее будет. Очень уж нравился Петру этот его отпрыск, жаль, что не царских он кровей, что не может сделать Пётр его наследником законным, да и не гоже будет негре черномордой Великой Россией править.

В этих размышлениях ожидал Пётр визита мистера Гриффита. Когда же тот явился, Пётр уже прочитал все послания и известия и отписал все указания. Так, что всё оставшееся до обеду своё время он мог посвятить аглицкому боксу. Он велел позвать в залу денщика Николая Свищёва, для испытания, так как Свищёв слыл на Рязани непревзойдённым кулачным бойцом, и роста исполинского и статью богатырь.

Мистер Гриффит явился одетым в простой военный сюртук, простая суконная рубаха, повязанная тонким шёлковым поясом. Простые башмаки, без парика, тёмно русая косичка заплетена сзади, гладко выбрит. Роста чуть выше среднего, скроен ладно, походка лёгкая, упругая. Взгляд серых его глаз внимательный и напряжённый, но спокойный. Войдя в залу, поклонился, без презрения, но и без подобострастии, как равный равному. Пётр спросил на немецком, как здоровье, как доехал, и не сулили ли власти или слуги Петра каких-нибудь препон. Получив положительный ответ, Пётр, раскурив свою трубку и выпустив клубы ароматного сладковатого, пьянящего дыму, немедля преступил к делу.

– Герр, о, простите, мистер, Гриффит, я позвал вас, что бы поглядеть на ваше искусство кулачного боя, кое я наблюдал у ваших матросов. Очень мне понравилось, как они ловко руками орудовали. Я бы хотел, что бы вы показали мне своё искусство, так как наслышан, что на вашей родине вам нет равных в этом деле…

Гриффит раскурил в ответ огромную сигару, ловко присел на край стула и не спеша, с достоинством отвечал:

– Ваше величество, искусство это требует многих лет усердных тренировок, строгого выполнения ограничений в еде и в выпивке, а так же закалки характера и воли, только тогда возможно преуспеть в этом виде искусства.

– А скажи-ка мне любезный, возможно ли обучение этому виду драки солдат моей армии, дабы в сражениях они могли применять столь грозное оружие?

– Конечно, возможно, только мастерство их будет не на уровне искусства, а только для обороны или же для баловства. Но вообще-то мысль вашу угадываю и одобряю. Армия, обученная системе рукопашного боя, становится в стократ сильнее и дисциплинированнее…

– А вы не могли бы показать мне сейчас своё искусство в деле, что бы я мог оценить, потребно нам это, или нет. Может какую-нибудь ещё систему принять, может какая-нибудь другая система и лучше вашей…

– Пожалуйста, государь. Только мне нужен партнёр, что бы я мог показать основные приёмы и перемещения.

– Есть у меня партнёр, есть, покажи-ка на нём своё искусство и в сторону по-русски «ежели жив останешься…

Пётр подозвал Свищёва и приказал ему раздеться по пояс. Гриффит тоже разделся, обмотал кулаки полотенцем и велел Николаю сделать то же самое.

Пётр дал сигнал начинать, и денщик всем своим огромным телом двинулся на Гриффита. Внешне эта пара точно напоминала Давида и Голиафа. Пётр аж засмеялся, так это всё выглядело карикатурно. Николай осторожно, с опаской двигался в сторону Гриффита, тот, закрыв правой рукой щёку, а левую выставив вперёд, медленно отступал. Вдруг, Николай сделал огромный шаг вперёд и нанёс страшный боковой удар, вложив в него всю силу богатырскую. Кулачище его рассёк воздух возле лица Гриффита, всего его занесло влево, он сделал неловкий шаг и получил один разящий удар в голову, второй в живот, Гриффит отошёл и стал выжидать новой атаки.

Николай начал новую атаку, ложным движением правой он показал, что будет атаковать справа, а сам нанёс удар левой. Гриффит встретил его удар левой рукой, а правой нанёс несильный удар в лицо, и сам отступил на шаг. Николай в ярости бросился в новую атаку. Гриффит проскользнул под его рукой и нанёс удар навстречу по челюсти. Николай остановился, как бык после удара обухом по голове. Гриффит снова ударил его в челюсть справа, потом слева, потом опять справа. Николай упал на колено, а Гриффит нанёс страшный удар в горло. Но Николай ухватил его за пояс и бросил на пол. Гриффит как мячик подпрыгнул и нанёс новый удар в голову, Николай упал, кровь хлынула у него из горла, а Гриффит склонился над ним, что бы нанести последний удар. В этот момент Николай нанёс страшный удар в грудь, от которого Гриффит опрокинулся навзничь и захрапел. Но Николай не стал добивать поверженного противника и торжествующе повернулся к Петру. Пётр внимательно наблюдал за схваткой, делая выводы. В этот момент Гриффит нанёс разящий удар в затылок, потом тыльной стороной ладони нанёс удар в горло. Николай упал замертво. Пётр подскочил, схватил Гриффита сзади за пояс и крикнул слугам, что бы принесли ведро воды. Вылил воду на Николая, тот фыркнул, повертел головой и сел на пол. Бой был окончен безоговорочной победой маэстро.

– Ну, молодца, молодца, воскликнул царь и похлопал Гриффита по плечу.

– Возьмёшься меня научить этой премудрости? Больно ловко ты отступаешь, а потом бьёшь. Хорошая наука. Я хочу сначала сам её освоить, а потом своих офицеров хочу этой науке обучить. Что б ни хуже англичан умели морды бить. А после уж и солдат своих обучать буду. Ты как думаешь, правильно я замыслил?

– Ваше величество, я думаю, что вы ошибаетесь. Бокс – это искусство, так же, как и фехтование. А искусство – удел избранных. Если каждый смерд будет владеть этим опасным оружием, каковым является бокс, то он вполне может обратить его против своего хозяина. Наши моряки и солдаты не вполне владеют этим искусством, их специально этому никто не обучал, но они видят состязания и подражают великим мастерам. Лучшие и способнейшие из них становятся избранными и могут постигать искусство бокса, обучаясь у великих мастеров и чемпионов.

– А вот, например, ежели б я дал тебе в обучение нашего Николая, моего денщика, коего ты сейчас с великим искусством отлупил, мог бы из него получиться в будущем мастер и чемпион? Ведь у себя, в мордовской деревне, он слыл первым кулачным бойцом.

– Ваше величество, позволь обратить твоё внимание на те ошибки, которые этот богатырь совершал во время нашего боя. Во-первых, получив удар в лицо, он взъярился, потерял самообладание и выдержку. Потеря выдержки и впадение в ярость есть самая главная ошибка и недостаток неискушённого бойца. Этому невозможно научить, ярость – это свойство души, эмоциональной и слабой. Настоящий боец никогда, заметь, никогда, не должен впадать в ярость или дать чувству мести овладеть собой. Голова его должна быть холодной и его действиями должен руководить только голый расчёт. Но этот недостаток не является недостатком собственно Николая – этот недостаток есть свойство национального русского характера. Поэтому из русского человека никогда не получиться настоящего бойца. Вторая его ошибка…

– Нет, погоди, ты что же считаешь, что русский человек не способен освоить искусство боя, да ведь он тебя чуть не одолел, ты же уже носом палубу клевал…

– Это и есть его вторая ошибка. Боец должен доводить свой бой до конца. Пощада врага приводит его всегда к поражению. Это тоже свойство русской души, щадить поверженного врага. Поэтому ты, государь и не можешь уже пятнадцать лет одолеть этого шведского выскочку. Ты щадишь его армию, его генералов и офицеров. Вы, русские – нация победителей, но у вас нет духа, холодного и беспощадного… вы ничего не можете довести до конца, даже свою победу….

В этот момент в залу вошёл, приглашённый Петром ранее, по Алексеевскому делу, Савва Владиславьевич Рагузинский.

– Входи, входи Савва, послушай-ка речь этого хмыря напыщенного. Ты слышал, что он излагает? Что де мы, русские, не способны быть победителями, что у нас дух слабый и жалостливый. А они, энти англосаксы, народ высший, победители… Неужто среди наших бойцов не окажется, кто бы охолонул этого хмыря?

– Ваше величество, ежели бы сейчас здесь был, известный тебе обер майор Синельник, Алексей Кириллович, я уверен, что он бы этого хвастуна окоротил бы вмиг…

– А где же он, почему я его не вижу среди свиты моей?

– Ты, Ваше Величество, его в Санкт Петербурге оставили, за Абрамом Петровичем присматривать.

– Так, значит, вели Синельнику вмиг прибыть в Париж, вместе с Абрамом, а этого хмыря организуй похитить и в Москву доставить. Желаю я, что бы он обучение аглицкому мордобою наших офицеров организовал. Но совершишь это по моему сигналу. А пока я желаю сам у него умению обучаться.

Всё это Пётр говорил по-русски, в полной уверенности, что Гриффит не понимает, о чём они говорят. Но это было его большим заблуждением, Гриффит по-русски не говорил, но речь русскую вполне понимал, и так как состоял на службе королевской разведки, этого своего умения никогда не проявлял. Не выдал себя и в этот раз, равнодушно глядя в сторону, он уже принял для себя решение бежать и скрыться на просторах Нидерландов. Перспектива оказаться в российском рабстве не привлекла его.

Пётр обратился к Гриффиту на немецком:

– Сэр, Я хотел бы взять у вас несколько уроков, вы не могли бы оказать мне такую услугу?

– С удовольствием, Ваше величество. Всему миру известна ваша способность перенимать и осваивать любое умение. Полагаю, что и это не явится для вас препятствием, зная ваше упорство и способности к обучению. Думаю, что скоро вы превзойдёте своего учителя…, Гриффит вежливо улыбнулся. Взгляд его выражал искреннее почтение, хотя в голове уже складывался план побега из этого неожиданного для него пленения.

– Тогда позвольте, Ваше величество, прямо сейчас же и начнём…

– Ну что ж, изволь сударь, я мигом буду готов….

Пётр быстро привёл себя в форму, снял рубаху, обнажив волосатое и худое, но жилистое и мускулистое тело атлета и труженика, массивные длинные руки с обезьяньей кистью. Обмотал кисти полотенцами, и урок начался.

– Первое дело – это начальное положение тела – стойка. Левая нога чуть вперёд и передвигаться, приставляя одну ногу к другой, вот таким манером, быть повёрнутым к противнику всегда боком, что бы уменьшить площадь для нанесения им удара….

– Фу, чёрт, неудобно как, а если понадобиться быстро прыгать, то как?

– Вот смотри, раз, раз, раз, ноги сами бегут, но контроля за телом не теряю… Теперь, руки. Левая – чуть впереди, как разведчик, наносит лёгкие удары, отвлекает, раскрывает защиту противника, но иногда может и сильно ударить, но всех сил не употребляет. Ударил и назад, ударил и назад…. А правая, прикрывая скулу всегда готова нанести разящий удар, распрямляясь, она получает дополнительную силу от тела, вот так, рука сначала расслаблена, а потом, в конце пути, тверда, как меч. Стараешься нанести удар, как бы за цель, далее за противника, тогда сила удара умножиться многократно. Начали…

– Фу ты чёрт, как неудобно, как козёл прыгаешь, руки затекают…. А попроще нельзя?

– Нет попроще нельзя. Вы, Ваше Величество, Вы должны приготовить кожаный мешок, набить его опилками или песком, подвесить под потолком и, тренировать руки, нанося по нему удары. Искусство боксу требует ежедневных изнуряющих упражнений. Но, заметьте, спорт этот не допускает к себе людей нетрезвых или же после обильных возлияний, может случиться удар или же остановка сердца…

– Да, как же это, мордобой да без вина, что-то ты господин загнул. Не в русском это обычае. Мы по-другому учёные, нам хлебное вино, как лекарство, как эликсир жизни…

– Ваше Величество, и среди нашего народу тоже встречается много любителей горячительных напитков, только оные преобладают, в основном, среди смердов, нищих, пиратов, разбойников и заблудших душ. Эти люди к благородному искусству бокса не допускаются и тайн этого мастерства им не открывают, дабы это опасное оружие не попало в руки людей не достойных. Иначе оно, это оружие, может стать опасным для общества и привести к бунту и смуте в государстве.

– Ну ладно, давай попробуем, начнем, пожалуй…

Пётр, неловко подпрыгивая, пытаясь подражать Гриффиту, двинулся в его сторону. Гриффит отступая, нанёс резкий удар в солнечное сплетение и ушёл в сторону. Руки Петра обрушились на воздух, а сам он присел от боли и получил ещё один резкий удар в челюсть. Упал на колено, завертел головой, как раненый зверь. Поднялся, глаза его налились звериной яростью, уже опустив руки он двинулся, как стрела, желая разорвать своего учителя, но получив еще один удар в лицо, замертво опрокинулся навзничь и затих. Савва и Николай бросились к государю, но он, отстранив их, вдруг оглушительно захохотал, приподнялся, с трудом встал, подошёл к Гриффиту, обнял его за плечи и поцеловал в макушку.

– Ну, спасибо за науку, спасибо. Ведь это ж надо, самого царя отлупцевал по мордасам. Такого ещё и не бывало-то в гистории, что бы повелителя Великой державы по мордасам лупцевали. А?

– Так ведь и не бывало, что бы Повелитель полумира сам строил корабли, ковал оружие и украшения и обучался искусству бокса. Разве только Геракл брал уроки бокса у Поллукса, коей, несмотря на великую силу Гераклову, одолевал оного в кулачном бою. Государь, учтите мои замечания, никогда не поддавайтесь ярости. Она очень плохой советчик. Это же касается и политики и просто жизни. Ярость – есть удел женский. Она свидетельствует о слабости и беспомощности. Трезвость, холодный расчёт, максимальная энергия там, где этого требуют обстоятельства, вот основа образа действий настоящего воина и правителя…

– Так, это я уже понял, ты уже это говорил, позволь я сам буду решать, как мне одолевать своих недругов. Так, ладно, считаю первый урок законченным, тебе, Гриффит, предлагаю жалование 1000 золотых талеров в месяц, полное содержание, за три урока в неделю…Если захочешь, поедешь со мною в Россию, там учредим с тобою академию боевого искусства, будешь там организовывать и управлять, но об этом чуть позже… Теперь же говорю тебе до свидания и спасибо, приглашаю через день, в это же время, для продолжения урока и далее к Николаю по-русски:

– Вели каждое утро приводить мне солдата для тренировки, мне мешки делать недосуг, да и эффекту на живом человеке поболе будет.

И далее, уже не обращая на Гриффита никакого внимания, обратился сначала прямо к Савве, как будто продолжая прерванный только что разговор. Гриффит раскланялся, но Пётр не глядя в его сторону обратился уже к Голо́вкину:

– Какие имеются ныне сведения от Румянцова, нашёл ли он этого пса подзаборного в Империи? Пусть рыщет и рыщет аки волк лютый. Не велика Европа, а хитрости и ума у Алёшки не много. Страх ныне владеет им и парализует волю его. А человека, обуянного страхом, не то что и изловить легко, а також и подчинить воле своей просто, заставить его выполнить твою волю, и получить от него всё, что требуется. Пусть Румянцев удвоит, утроит свою прыть, усердие своё, пусть разыщет супостата, денег не жалеть, подкупать, кого можно, кого нужно застращать моей карою, али погибелию живота. Не жалеть ничего и никого, рвать и рвать,…Принесть мне эту гниду, сыночка моего, отдать его в руки мои…

Лицо его внезапно искривилось, ус задёргался, громадные руки его то сжимались, то разжимались, будто пытались задушить кого-то, может быть змею или ехидну, лупатые чёрные глаза его вылезли из орбит, щербатый и грязный рот его оскалился дьявольской и злобной гримасой, будто сам диявол показал свой истинный лик, словно сатана в мгновение напоминал роду человеческому о том, какие страшные муки его ожидают, что близок час расплаты…. Жёлтая пена выступила на губах, лицо сделалось серым и одутловатым, из уст его вырвался нечеловеческий рык, подобный звериному. Страшной силы удар обрушился на бюро, выполненное из морёного дуба. Конструкция, верно служившая местным бюрократам, по крайней мере два столетия, развалилась, не выдержав ярости государя. Последовал удар ещё и ещё, ни в чём не повинная мебель рассыпалась в щепки, а государь всё зверел и зверел, и не было рядом его супруги, единственно способной обуздать эти приступы ярости, которые накрывали Петра в минуты великих душевных волнений.

Примерно через полчаса приступ миновал, и Пётр опустошенный и разбитый сидел на полу, нижняя губа отвисла, глаза были полуприкрыты, руки бессильно лежали на коленях….

– А ведь Гриффит был прав, думал про себя Пётр. – Ярость – есть проявление бессилия и свойственна она скорее женскому естеству, нежели мужескому, но совладать с нею я не способен. Будто сатана в меня вселяется, когда мне что-нибудь поперёк воли моей становится. Несчастный я человек, все меня боятся, за эту ярость мою, и никто не любит и не понимает….

Слёзы выступили у него глазах, он по-детски всхлипнул, из носа потекло, он сделался такой маленький, как ребёнок. Этот Верзила, Геркулес, повелитель полумира, победитель сильнейшей армии мира, сидел и плакал, как маленький мальчик, которому не дали конфетку.

– Все подите прочь! Надоели бляди! – воскликнул он окрепшим уже голосом, и обращаясь к Головкину – Принеси-ка братец мне новое бюро, да поспешай, работать надобно! и к Николаю «А ты принеси водки и пожрать, да не сидите! Ироды! Быстро, а то враз на плаху угодите!

Через полчаса за новым бюро Пётр уже работал, готовил указы и распоряжения о строительстве в Санкт Петербурге, о металлургии, о пенсионе для ветеранов и т. д.

Савва хорошо запомнил приказ Петра об аресте сэра Гриффита, но он сильно подозревал его в шпиёнстве и в том, что приказ Петра, отданный по-русски, был понят аглицким боксёром, и теперь поймать его будет не просто. Так и оказалось, когда он вышел из гостиницы того уже и след простыл. Савва для отчистки совести направился в гостиницу, где по сведениям Гриффит остановился, но по прибытии он обнаружил лишь пустой уже номер. Хозяин гостиницы сообщил, что постоялец часа пол, как в спешке рассчитавшись, с одним саквояжем, схватил первый попавшийся экипаж и немедля отбыл в неизвестном направлении. Ловить его на французской территории было бесполезно, т. к. требовалось получить разрешение коменданта покинуть Антверпен, и разрешение префекта, о свободном передвижении по территории пркфектуры. Дело было провалено, и, скорее всего, его, Савву, ждала опала. Во что она выльется, зависит от того, какие известия государь получит от Румянцева. Ежели тому удаться найти следы царевича в Австрии, то можно надеяться на благосклонное отношение Петра, к своему же промаху, а ежели нет…. Последствия могут быть самыми неблагоприятными, вплоть до дыбы и отсечения головы.

– Вот сослал бы царь меня куда-нибудь подале, в Сибирь, к примеру, и голову бы сохранил, и пользу бы отечеству принёс, – размышлял Савва.

Если бы он догадывался, как близко он подошёл к разгадке своей судьбы! Но ему предстояло сейчас вызвать из России Абрама Петровича со своим старинным другом, Синельником Алексеем Кирилловичем. Судьба опять сводила их вместе.

Глава вторая

Алексей Синельник

Обер-лейтенанту, специальному государеву порученцу, Синельнику Алексею Кирилловичу

Писано 24 числа, апреля месяца 1717 года.

Надлежит тебе немедля, взявши с собою обер-юнкера Преображенского полка Абрама Петрова прибыть во Францию, в город Париж. Проездные документы надлежит получить у Меньшикова, маршрут следования, Ревель, Рига, далее через Польшу, Саксонию, Голштинию, Голландию, через Кале прибыть в Париж. Нигде себя не открывать, Абрама Петрова представлять денщиком и шведским пленным, мол де везёшь государю денщика енерала Лупорта, для личного дознания. Коли станете разоблачены, следует пробираться таино, через земли Имперские, через Гренобль. За обер-юнкера отвечаешь головой своей и також животом своих домочадцев.

Пётр

PS: В Париже меня не ищи, вся связь через Рагузинского Савву или Петра Толстого. Письмо кажи князю Меньшикову и боле никому.

Это письмо доставил в Преображенский полк вестовой специальной государевой почты, в специальном конверте, запечатанном крест накрест красным воском. Такие конверты поступали обычно с чрезвычайно секретными сообщениями. Алексей Кириллович расписался в ведомости о получении, в присутствии вестового распечатал конверт и прочёл государево послание.

Звериным своим чутьём почуял он грозящую опасность. Находиться при дворе, особенно при дворе русского царя, особенно при дворе Петра Алексеевича – дело чрезвычайно опасное, почти самоубийственное. За, без малого, двадцать лет службы он не раз попадал в переделки, грозящие гибелью и ему и его близким, но удача почти всегда была на его стороне. Ему удавалось удержаться на плаву, попадая в самые щекотливые положения, оказываясь между могущественными кланами, грызущимися за влияние и деньги, власть и государеву милость. Но самое страшное было другое, самое страшное тзаключалось в непредсказуемости Петра, в его жестокосердии, подозрительности и презрении к человеческой жизни.

Алексей Синельник, потомственный Донской казак станицы Семикаракорской, выбрал для себя роль туповатого, исполнительного и верного служаки. За деньгами и наградами не рвался, подачки не брал, казну не опустошал, но и старался не выделяться честностью, не высовываться – одним словом, скромняга. В полку слыл нелюдимым, в картах и попойках не активничал, но и не отказывался, когда угощали. Дамским сословием не особо увлекался, был верным супругом и заботливым отцом, но и не кичился своими добродетелями. Короче, за всё время службы старался никому не мешать и не вызывать зависти. Старался меньше попадаться на глаза, особенно Меньшикову. Александр Данилович пытался заручиться его дружбой, заставить шпионить для себя, но Алёха и здесь сумел ускользнуть из смертельных объятий коварного царедворца. Но после же Африканского приключения, сделался он у государя в особом уважении. И это несло собою грозную опасность, так как милость государева почти всегда кончалась гибелью или опалой. Назначенный приглядывать за молодым арапчонком, он предпринял нечеловеческие усилия, что бы не следовать за царём в Европу, а остаться в Сант Петербурге и заниматься текущей военной работой в полку. Получив же наказное письмо от государя, Алексей всей своей шкурой понял, в какую страшную и опасную игру он оказался втянут. Пока Пётр не задумывался о наследнике, или, по крайней мере, имел надежду получить оного от своей любезной Екатерины (Алексея Петровича он вообще уж давно не рассматривал в качестве возможной смены себе), Алексей Синельник мог находиться в тени государственных и дворовых интриг, так как Абрам Петрович для Петра и для двора также, был просто забавной игрушкой, потешным офицериком, что-то среднее между рядовым офицером и придворным шутом.

Но время шло, а царица рожала и рожала государю или уродов, или мертворожденных, или умерающих на следующий день младенцев. И это не удивительно, при том количестве водки и вина, которое употребляла государыня, при том беспробудном пьянстве, которое царило при дворе, родить полноценного наследника было делом очень затруднительным. Вот поэтому-то взоры Петра всё чаще стали обращаться в сторону Абрама Петровича. Никто при дворе этого ещё не понимал, уж очень нереальна была сама мысль, чтобы сделать наследником потешного шута, негру африканскую, обезьяну черномордую. Но Алексей-то нутром чуял, что для Петра нет ничего невозможного. Возьмёт да и назначит негру наследником престола, переломает всех через колено, и все царедворцы умоются кровавыми соплями и восславят государя за прозорливость и мудрость, а потом же самого наследника, и всех, кто с ним рядом окажется, передавят и перережут, тот же Меньшиков или Толстой… Не хотел Алексей ехать, ох как не хотел. Да деваться некуда, вспомнил Пётр Алексеевич об его существовании, и не отвертишься.

Такие, или почти такие мысли обуревали Алёху, по получении письма. Но служба есть служба, и уже на третий день Они с Абрамом Петровичем были в дороге. С собой они взяли своих денщиков, так что скучно и обременительно им не должно было быть в путешествии. Как и большинство офицеров Петровской эпохи, большую часть своей жизни Алёха проводил в дороге. То по поручениям государевым, то в имение своё в Раздоры, то на войну, то с войны… Государь жил, как бродяга какой-нибудь, и подданных своих вынуждал к постоянному движению. У самого в заду свербело, и народу приходилось бегать с места на место, как цыганам, как кочевникам степным. Алёха к этому образу жизни привык и не тяготился этим. Для Абрама же это было первое его путешествие за границу, да ещё в Европу, да ещё во Францию! В памяти его ещё не стёрлись воспоминания о жизни при Голландском дворе. В предчувствии увлекательного путешествия, он весь светился от счастья, если так можно было выразиться, глядя на его почти чёрное лицо.

Экипаж трусцой двигался по вновь отстроенному Ревельскому тракту. Алексей сидел развалясь в карете, курил голландскую трубку, вошедшую в моду с недавних пор по царёву повелению, и философически взирал на окрестности.

– Подумать только, ещё десять лет тому, здесь была пустошь, унылые холмы и перелески, да изредка встречались хутора с диким чухонским народишком, неказистым и некрасивым и нечистым – думал Алёха.

Ранее места, которые они проезжали, были нездоровыми унылыми, не приспособленное к жизни, скучными и чахлыми. Ныне же, по велению государя, только его неуклонной волею и энергией, этот некогда пустынный край стал ныне подобен муравейнику. Кругом что-то строют, возят, копают, солдатские марши, каменные и бревенчатые укрепления, фонтаны и дворцы, причалы и заводы, жизнь кипит и бурлит. И это не только в этом краю, Алексей знает, и в Малороссии и в самой Москве, всё что-то перестраивается, возводиться внове, улицы благоустраиваются, дома из затхлых теремов превращаются во светлые дворцы. Массы народу сорваны со своих родных мест, куда-то переселяются, кто добровольно, кто насильно, что-то осваивают, пашут, пилят, льют металл, пушки, корабли, мосты… И всё это подчинено одной единой воле, единому плану. Этот хаос-он только кажущийся, всё, или почти всё, сходится, сводится в единый проект, дома не рушатся, мосты стоят, корабли бороздят морские просторы….

Он, конечно изверг и анчихрест, наш царь-батюшка… Но вот поди ты, всю Русь на дыбы поставил, подчинил своей воле, заставил её работать, постигать и побеждать. Да и в Европе, куда ни глянь, русский солдат стоит, русский флот защищает датскую столицу, и сам государь командует объединённым флотом полумира…

Абрам сидел напротив, углубившись в книгу, внимательно всматриваясь в текст и шевеля губами. Этот двадцатилетний молодой человек, вырос, окреп в кости, и чем-то неуловимо был похож на своего отца, тот же пытливый и цепкий взгляд лупатых чёрных глаз, те же капризные пухлые губы… Но во всех повадках чувствуется ещё что-то такое, что не свойственно европейцам, что-то звериное, кошачье. Хотя в жизни он слыл добрейшим малым, сердечным и искренним. Он всегда был готов помочь другу, и, хотя был очень умён и одарён физически, никогда не кичился, ни своими знаниями, ни своим физическим превосходством. Поскольку Алексей был приставлен присматривать за юношей, он как бы отвечал за его военное образование. Но в науках Алексей был не силён, поэтому свои усилия сосредоточил на обучении верховой езде, фехтованию и рукопашному бою. Надо сказать, что к физическим упражнениям Абрам был не очень привержен, с гораздо большим усердием изучал он математику, фортификацию. И ещё очень он любил историю, особенно древнюю. Сейчас же он был увлечён трактатом по свойствам металлов, расчётам крепости изделий из металлов, и как эти свойства можно улучшить.

Алёха же, курил свою трубку и предавался размышлениям.

– Вот ведь какое дело получается, прав оказался Пётр Алексеич, что бороды сбивать велел, да одежду поменял на европейскую. Ведь русский наряд он какой? Он тёплый, свободный, удобный, располагает к отдыху, сну и лени. А европейское платье, тесное, холодное, неудобное, понуждает человека двигаться, трудиться, постоянно беспокоит его, тревожит. Опять же, борода конечно облагораживает человека, но и скрывает его пороки, плута может представить честным, лгуна – правдивым, труса – мужественным. А как бороду сбрил, так сразу всё в человеке и видно.

Вот только смысл парика Алёха пока понять не мог. Обитель вши, заразы и пыли. Турецкая лысина представлялась ему более правильным одеянием головы, гигиеничным и чистым.

Постепенно мысль уводила его всё далее и далее, к воспоминаниям. К сорока годам человек ещё крепок телом, закалён духом, но уже как бы осознаёт, что лучшая часть жизни уже прожита, поэтому лучшее, что было – оно в прошлом. И он обращается в мыслях и мечтах своих уже не к будущему, не к надеждам, не тому, что его ждёт впереди, а к прошлому, к воспоминаниям. Вот и сейчас, дорожные размышления постепенно увели его мысли в раннее детство, на Дон, в станицу Семикаракорскую.

Первое, что мог Алёха вспомнить в своей жизни – это материнское лицо, её пепельные мягкие волосы, и склонившееся над ним ласковое родное лицо. Он уже знал, что это его мать, и поэтому счастье наполняло его детскую душу. Наверное ему было тогда года три. Он лежит на дворе в своей люльке, в глаза ему бьёт яркое солнце, над ним склонилась мать, ему хорошо и уютно, мать улыбается, ласковые карие её глаза полны любовью и нежностью. Вдруг он слышит грубый голос, почти крик, в нём слышится угроза, опасность. Страх и ужас неизвестности наполняет его душу. Он кричит, заходится в крике, а мать улыбаясь берёт его на руки. Мягкое, тёплое, родное её тело успокаивает его и он засыпает. Это, наверное его первое воспоминание. Из детства он помнит очень хорошо весенний Дон и ледоход. Страшный треск ломающихся льдин, нагромождение, гремящий и шевелящийся хаос. Он с ребятами стоит на высоком берегу и зачарованно смотрит на это чудо природы. Вообще, с Доном связаны почти все детские воспоминания. Река для казака – кормилица, поилица и защитница. Помнит, как они с отцом чинили баркас, помнит запах смолы и деревянной стружки, а потом, утром, когда солнце ещё не взошло, они отгребали на середину реки и отец забрасывал сети. Было так тихо, так таинственно, и, хотя Дон был уже чёрным от лодок, казаки старались не шуметь, не переговариваться, что бы не вспугнуть рыбу и не нарушить эту чарующую тишину. Ещё он хорошо помнит тревожное напряжение всех жителей станицы – ногаи прорвали кордон у Сала и движутся к Дону. Казаки суровы, детей и баб прячут в погреба или уводят вверх, к Раздорам, там собирается рать для отпора. Правда в его детстве не было ни одного набега на станицу, но старики говаривали, ранее такое приключалось довольно часто, и вспоминали угнанных в рабство казаков и их семьи.

Ещё много было разговоров и пересказов о Стенькиной войне. Часть казаков явно сочувствовало Разину и оплакивало его гибель. Это были, в основном, не потомственные казаки, а недавние бегунцы от царской неволи из-под Воронежа, с верховьев Дона, Астрахани, Царицына, Самары… Родовитые же казаки, в основном, придерживались Яковлева, Стенькиного погубителя. Но в его детстве Дон ещё бурлил и волновался после опустошительного погрома.

Друзей детства Алёха помнил очень хорошо. У них была ватага, или как сейчас говорят – кумпания: Карпуха Барышев, Серёга Гиря, Фрол Крюков сын, Прокоп Медведев, Сашка Малый… Они всегда вместе ходили на рыбалку, ловили раков, наведывались в лес за ягодами и мёдом, играли в айданчики и ходили на посиделки подглядывать за взрослыми хлопцами, как те лапают девок и уводят их в ярок. Карпуха, тот был постарше и уже знал, откуда дети родятся, конечно же он всё рассказал друзьям. Правда Алёха как-то всё это не воспринимал. Пока однажды не увидел мать под соседом своим Макаром Зиминым. Огромный сивоусый казачина, с наглой и хитрой мордой, он постоянно спорил и ругался с отцом.

Отец, как говорят после ранения, стал чахнуть, задыхался при ходьбе, харкал кровью, и не мог дать достойного отпора. А тот издеваясь над ним, то плетень свалит, то сена накосит с Кирилловой делянки, а то зайдёт на баз, да и в наглую крутиться возле матери. Отец саблю в руки, и на него, а тот нагло смеется ему в лицо «Ну что ты можешь, Харкало? Знал ведь гнида, что не рубанёт Кирилл его, казачьи законы сурово карают за убийство. Вот и терпел Кирилл это унижение, вымещая бессильную свою злобу на матери. Бил её нещадно, особенно по пьяному делу. Вожжами так отделывает, что страшно становиться. А мать только горько плачет и прячет лицо своё за большими красными, натруженными руками. Кроме Алёхи, в семье у них ещё два сына, браты Алёхины, и маленькая девочка, ещё четырёх нет – Натаха-птаха.

Как-то ходили они с друзьями по лесу, собирали малину, Алёха забрёл в лощину у Кудимова ручья. Вдруг услыхал какие-то стоны и всхлипывания, пробрался за бурелом и вдруг увидел белую голую жопу, равномерно вздымающуюся и опускающуюся, и полные белые ноги, вздымающееся над косматой головой. Он сразу узнал мать и соседа ненавистного своего. Первым его порывом было вскрикнуть, наброситься на Макара, но он почему-то сдержался и, тихо пятясь, удалился в чащу. Потом уже дома, он пытливо всматривался в материно лицо, пытался понять её по глазам, но она бесстыдно улыбалась, угодлив подавая отцу дымящееся мясо с бобами.

Этот случай перевернул всю его жизнь. Из-под ног уплыла уверенность в незыблемость и удобство мира. Он вмиг осиротел, и в свои десять лет стал взрослым. Его целью стала теперь месть. Он решил, во что бы то ни стало уничтожить Макара. Мать он запрезирал и перестал вообще обращать на неё внимание. Она сначала допытывалась, в чём причина такого отношения, но потом смирилась, и только изредка поглядывала на Алёху, как бы пытаясь проникнуть в его детское сердце. Но ни единым взглядом, ни жестом ни словом Алёха не выразил чувств, только молчал или просто нукал в ответ на её расспросы.

В двенадцать лет начал отец обучать его казачьему делу. На коне Алёха сидел уже с семи лет, а джигитовке положено было обучать с двенадцати. Отец учил его сабельному бою, сначала на палках показывал разные приёмы и движения, потом дал в руки и настоящее оружие. У отца была настоящая Дамасская сабля, гибкая, лёгкая, острая, она никогда не тупилась и не ржавела. Так же обучали и его друзей. Поэтому всё чаще их детские забавы превращались в нешуточные бои на палках, с окружением, разыгрыванием целых сражений.

Ещё они любили посещать кулачные бои, которые проходили на займище по престольным праздникам. Бабы накрывали столы, жарили мясо, перепелов, варили брагу, все наряжались в лучшие одежды и казаки выходили стена на стену. Обычно это были станичные против хутора Симагина. Симагинцы почти всегда побеждали. У них были знатные бойцы, из Авакумовцев. А среди станичных выделялся ненавистник Алёхин, Макар Зимин. Удар у него был страшной силы, бил почти без замаха, всем корпусом, всем своим огромным телом. Противник слетал с ног, как подкошенный. Алёха с завистью смотрел на этот удар, пытался его повторить в ребячьей драке. А драки у них бывали жесточайшие, особенно с хуторскими. В одной из таких драк покалечили Карпуху Барышева. Хуторской громила ударом кулака рассёк бровь Карпухе, и глаз того вытек. Так что остался Карп одноглазым на всю оставшуюся недолгую свою жизнь. Он погиб под Азовом, когда брали Каланчу, на правом берегу. Турок одним ударом сабли рассёк его от плеча до паха, а потом сам упал без головы, снесённой саблей Алёхи.

После боя начиналось всеобщее празднество, пили, как на убой, но ни разу по пьяному делу не дрались и не доставали оружие. Вся агрессия и злоба выплескивалась в кулачном бою.

Алёха понял, что одному ему не справиться с Макаром, и он всё рассказал друзьям. Сашка Малый предложил заманить ирода в лес, да там и кончить. Так и сделали, приготовили сеть, верёвку. Прокоп Медведев зашёл к Макару на баз и сказал, что видел, как хуторские гнали корову Макарову в сторону хутора, через большой лог. Макар поверил, взял саблю и отправился в погоню. У Кудимова ручья он попал в силок, расставленный друзьями. На него накинули сеть, и уже беспомощного, забили палками, а потом полумёртвого повесили на осине. Сеть сожгли, а труп оставили висеть на суку. Его обнаружила бабка Егорьевна. Казаки приписали это убийство хуторским, через это чуть не вспыхнула война, но списали это всё на разбойных людишек. И только мать Алёхина всё поняла, и со страхом заглядывала Алёхе в глаза. Но ответа не получала, холодный злобный взгляд серых глаз, да раздувающиеся ноздри.

В этой экзекуции впервые Алёху поразил тот недуг, который он позднее назовёт белой яростью. Сердце его захлёстывала безумная злоба, но рассудок оставался абсолютно холодным, действия стремительными и расчётливыми. Это состояние проявлялось в нём в дальнейшем в сражениях и во всей его деятельности. Но тогда это проявилось в первый раз, и ему стало страшно самого себя.

Потом уже, по прошествии времени, он очень жалел о том первом своём убийстве. Во сне являлись кошмары, просыпался весь в слезах, понимал, что никогда он уже не будет прежним Алёхой, честным и добрым, никогда не сможет никого любить, потому, что разлюбил навсегда самого себя. Ведь у Макара осталась жена и трое ребятишек. Младшая из Зиминых, Танька, и стала потом Алёхиной женой. Никогда, даже при большом подпитии, Алёха не заговаривал с ней о смерти отца. Друзья его, соподельники, молчали тоже всю жизнь. Так что про это его злодейство никто и не прознал. Но кошки скребли его душу всю оставшуюся жизнь. Ведь он поэтому и напросился на царёву службу, в Преображенский полк.

Алёха был уже казаком двадцати годов, уже и баб повидал довольно, но как-то повстречал он Таньку у Дона, поил коня, а она стирала. Глянула из-под светлых бровей, полоснула серыми глазищами, сердце так и захолонуло. Всю ночь не спал, ворочался и думал, думал. На следующий день, под вечер уже, зашёл к Зиминым на баз, вызвал Танюшку на крыльцо и прямо, без обиняков, в лоб и спросил:

– Пойдёшь за меня?

Сперва зарделась, голову вскинула, глазами зыркнула, потом глаза опустила, прикрыла их ресницами и прошептала едва слышно:

– Пойду…

На следующий день Алёха заслал сватов. Мать пыталась голосить, заламывать руки, отец, молча, курил люльку, но Алёха уже давно силу в доме взял, никто уже и перечить ему не смел. А сватами были Сашка Малой, да Серёга Гиря, подельники Алёхины по злодейству его. Отговаривать не стали, но и не одобряли. Короче, всё вышло, как тому положено. Уж сколько лет-то прошло, а жену свою, Татьяну Макаровну, полюбил Алёха всею душой, прикипел к ней и детишкам своим, уж взрослым казакам, а ныне уж и дворянам.

И прожили они счастливо и беззаботно почти год, родила Татьяна сына, Кириллом, в честь деда назвали, как тут начались великие события. Задумал царь русский, Пётр Алексеевич, воевать Азов-город.

Дон выставил под Азов 5120 человек. Остальные полки были выдвинуты против враждебных калмыков, ногаев, черкесов и Крыма. Пока русская армия и флот были на пути к Черкаску, донские казаки в числе 250 челов. с атаманом Леонтием Поздеевым сделали поиск в Азовское море, схватились с двумя большими турецкими военными кораблями и потопили их вместе с людьми и грузом, не потеряв в этой геройской схватке ни одного человека 373).

372) Акты Лишина, № 114, т. I. Грамота на Дон 4 февр. 1696 г.

373) Доп. к деян. Петра Великого, т. IV, стр. 157.

Казаки в этой схватке действовали по своей инициативе. Несмотря на страшную пушечную пальбу с кораблей, казаки ухитрились сцепиться с ними, прорубить им бока и потопить, без потерь в людях. Сравнить: русские военные люди в первом походе под Азов тонули на берегу моря, а казаки в битве в открытом море остались без потерь.

Атаман Поздеев донес царю, что по его разведкам в Азовском море показался турецкий флот, состоящий из 15 хорошо вооруженных кораблей, 13 больших галер и 13 полугалер с вспомогательными для Азова войсками и разными снарядами. Петр приказал не допустить эти суда к Азову и с этой целью двинул к Каланчам два своих военных корабля, 23 галеры, 2 галиота и 4 брандера. Оттуда царь хотел проплыть с 16 галерами Кутерминским гирлом в море, но по случаю убыли воды от северо-восточного ветра пройти не мог. Гордон говорит, что Петр возвратился из этой рекогносцировки грустным и удрученным; что он видел сильный турецкий флот, но не счел благоразумным напасть на него и повернул обратно. И действительно, как мог схватиться на море русский, наскоро сколоченный из сырого дерева флот, при неопытном экипаже, с военными турецкими кораблями, построенными лучшими венецианскими мастерами и вооруженными хорошей артиллерией западных образцов, с испытанным в боях экипажем, состоявшим из страшных янычар. Есть от чего быть грустным и удрученным. Но на что не годился русский неуклюжий флот, говорит историк деяний Петра I, на то решились «пираты этой местности – донские казаки. Они на 100 летучих своих стругах притаились в камышах за островом Канаярским и подстерегли приблизившегося врага, имевшего направление к Азову.

Битва была страшная и ужасная. Казаки, как степные орлы, налетели на турецкий флот со всех сторон, потопили и сожгли много судов, схватываясь с ними на абордаж, остальные рассеяли и обратили в бегство. Эта битва стоила туркам очень дорого: кроме сгоревших и утонувших, они потеряли до 2 тыс. убитыми. Казаки взяли в плен 270 человек и одного агу. Из судов в бою взято 10 полугалер, а 10 больших судов, загнанные на мель, сдались. На захваченных судах найдено 50 тыс. червонцев, сукна на 4 тыс. человек, множество военного снаряжения, 70 медных пушек, 3000 бомб, 4 тыс. гранат, 80 бочек пороха, большое количество свинцу, сабель и другого оружия. Эта первая победа, победа не русского флота, а донских казаков, была торжественно отпразднована. Деньги, сукно и разную мелкую добычу царь пожаловал храбрым своим сподвижникам – казакам, а снаряды и оружие велел обратить в казну 374.

Плавно текущие воспоминания прервались незапланированной остановкой, проверка документов, на Гатчине. Проверили паспорта, проездные документы. Абрам по-прежнему уставился в свою книгу и всё так же шевелил губами.

– Вот и первый день пути прошёл… – думал Алёха, скоро уж и в Париже будем.

– Дядя Алексей…, то есть господин обер-лейтенант, а ты в Париже бывал? спросил Абрам.

– Да нет, не приходилось, В Амстердаме, в Лондоне, даже в Касабланке бывал, а вот в Париже не приходилось. Говорят весёлое место. Помойка всей Европы. Говорят бабы там доступные и очень по ихнему бабскому делу мастеровитые…

– Меня это мало интересует, нет, конечно, интересует, но Париж это центр науки, философии и искусства, это для меня всего важнее…

– Ой не бреши, сынок, ты свою африканскую породу никуда не скроишь, что ж я не вижу, что ли, как ты на молодух заглядываешь… Ну ничего, ничего, государь тебя обженит скоро, сам тебе невесту подберёт, сначала, правда, сам опробует, а потом, если ему понравиться, то тебя на ней обженит…

– Не смейся, дядя Лёша, наш государь не такой. Он очень умный, он хочет для России только добра, и он несёт просвещение и культуру. Он сделает наше отечество самой богатой, самой счастливой страной в мире, вот увидишь!

– Счастливой, вот это навряд ли… – подумал Алексей, но промолчал, а про себя подумал – Чего уж с ним спорить, Абрам – парень ещё молодой, идеалистический, жизни и смерти ещё не видел, тем паче и убивать не приходилось. Дай бог и не придется. Не приведи господь попасть ему на жернова власти. Упаси его душу чистую от супостатов и властолюбцев.

Так приятно пришел первый день пути. Ничего не предвещало им ни опасностей, ни злоключений. Далее путь их лежал, на Нарву, далее на Ревель, Ригу. Потом через Кенигсберг, через Польшу, на Данциг, и далее… Дорога не столь длина, но приятна и познавательна.

Перед сном, на постоялом дворе, в голове Алексея опять пронеслись цепью события его молодости. Он подумал: «Вот ведь как получается, что недавно было и не вспомнить вовсе, а то, старое, помнишь каждую минуту, все лица и события вновь и вновь проходят через сердце, и не отогнать их и не пересилить. Сколько пришлось ему пережить, сколько душ он загубил, безвинных и виновных, сколько крови человеческой пролил? А всё для чего? Ради службы? Да пропади она пропадом эта служба, если так сердце рвёт. Кто он есть? Раб государев, за жизнь своих близких трепещет, а сам же и души невинные губит. Ну за что он погубил, тех бедных цыган, молодых влюблённых и прекрасных, в жарких молдавских степях? А этого молодого казачка Стёпку, который к невесте его Татьяне Макаровне клеился. Ещё до его, Алексея, сватовства клеился. Это он, Алёха, увёл у него девку, а не он. А я его безвинного же и погубил. Нет мне прощения. Видать гореть мне в геенне огненной на сковороде, за все грехи мои.

С этими горькими мыслями весь в слезах он и уснул. Проснулся уже свежий, отдохнувший, поели и в путь. Так ни шатко, ни валко приехали они и второй день. Были уже в Эстляндии.

– Вот ведь странно, – думал Алексей, далека дорога, казалось никогда не проехать её, первый день так долго тянется, а глядишь, уже и приехал. Так и жизнь наша, наверное, каждый день тянется долго-долго, а моргнуть не успеешь, как пора уж и на покой.

Ехали, болтали о всякой всячине, придворные сплетни, обсуждали дам, кто как одевается, кто с кем флирт делает, о войне, об армии, об чинах. Вспоминали прежние денёчки, как из полона турецкого бежали. Абрам смутно помнил ту страшную ночь, когда оторвали его от его матери, как она бросилась за ним в воду. А Алексей старался забыть этот эпизод, так как мнил его очередным своим злодейством, и совестно ему было перед Абрамом, что жизни чужие не щадил, дабы свою сохранить, и выгоду иметь.

Благополучно миновали они Ревель, а на седьмой день пути, были уже в Риге. Документы проездные, подписанные Александром Даниловичем, показывали всего пару раз. Никаких подозрений, ни они у проверяющих, ни проверяющие у них не вызывали. Едут ну и едут себе офицеры по царёву распоряжению. Да и куда тут скроешься, когда один из путников – офицеров – негра черномазая. А таких офицеров при дворе только-то один и есть, так что не скроешься, не затаишься. Как ни маскируй его под пленного шведа, всё равно вся Россия знает, кто этот обер-юнкер.

Но уже под Кенигсбергом почуял Алексей, звериным своим чутьём, что что-то происходит неправильное. Что, именно, он и не мог бы сказать достоверно, то ли в трактире один из постояльцев не так посмотрел, то ли поста, где он должен быть не оказалось, а появился совсем в другом месте. То саксонские офицеры о чём-то переглянулись с русскими, то ли показались слишком вежливыми и предупредительными. Может всё это только кажется, а может и нет. Бережённого – бог бережёт. В общем насторожила его слишком благостная и лёгкая дорога, почувствовал Алёха, что-то должно произойти, уж слишком всё хорошо складывается.

– А что делать? Кто это его преследует и с какой целью? Всё это неясно. Это точно не Меньшиков, он же сам выписал проездные, и не царица – ей сейчас не до того. Разнесло её, аки тумбу, еле ноги передвигает, ждёт наследника. А кто же? И кого это государь так опасался, когда давал наказ…

Всё это надлежало выяснить, прежде чем предпринимать какие-то меры. С Абрамом своими сомнениями не делился, но предупредил его, что бы тот был осторожен, ни с кем в сношения не вступал, ни с русскими, ни с поляками, ни с саксонцами.

Прежде всего, надо было узнать, действительно ли их преследуют, и во вторую очередь – кто и с какой целью. Решение пришло неожиданно. Дело было так.

Они обедали в трактире на постоялом дворе. Денщики, Савелий и Степан, сидели тут же за угловым столом. В трактире было тихо и безлюдно. В углу, у входа на кухню сидели саксонские офицеры, пили пиво и тихо переговаривались о всякой всячине. Неожиданно тишину нарушила шумная компания бродячих артистов – огромного роста и могучего сложения силач, пожилой клоун в одеждах Арлекина, молодая женщина в испанском наряде и с кастаньетами, девочка – акробатка лет 14 и огромный лохматый пёс. Они заняли стол у окна и начали шумно обсуждать своё недавнее выступление на площади. Клоун вытащил сумку и стал считать полученную выручку.

Поначалу Алексей и не обратил на них внимания, но потом он прислушался и уже не отвлекаясь вслушивался в каждое их слово. Из отрывочного, беспорядочного крикливого их разговора, на ужасной смеси немецкого и польского, Алексей понял, что выручка в здешних краях небогатая, что их комедии не вызывают восторгов у местной публики, и, что надо бы передислоцироваться на юг, в Империю. Там всё-таки ближе к Италии, и народ понимает настоящее искусство. Внезапно офицеры, до этого мирно сидящие у входа, поднялись и подошли к артистам. Разговор принял громкий и скандальный характер. Офицеры требовали отдать им выручку артистов, угрожая им шпагами. Пёс, оскалив зубы, грозно зарычал. Решение к Алексею пришло почти мгновенно, Он резко поднялся, подошёл к столику и резко, почти по-хамски, обозвав офицеров разбойниками с большой дороги, потребовал оставить артистов в покое. Офицеры, видя, что перевес не на их стороне, чертыхаясь, удалились из трактира, обещая вернуться. Клоун обратился к Алексею:

– Благодарим вас господин, но они могут вернуться с подкреплением, и вам тогда несдобровать. Вы ведь не королевские? Вы ведь русские, я по форме вижу. Мы-то сами из подкарпатья, по-русски понимаем и говорим малость. Если вы не возражаете, примите наше приглашение – отужинать с нами в нашем театральном таборе. Вы, я вижу, путники…

– Да, мы путешествуем по дружеским странам, а это мой денщик, молодой обер-юнкер, будем знакомы, я Алексей, а его Абрамом зовут. Он из эфиопских дворян, царских кровей. На нашей службе уже давно. Мы его ещё ребёнком из турецкого рабства вызволили. Едем на воды в Чехию. Мы не торопимся и могли бы вам компанию составить. Ну, если там заступиться, как сейчас, например. Мы, русские, очень к искусству склонны, и могли бы даже играть какие-нибудь роли. Вот, например, Абрам мог бы даже и Отеллу ревнивого сыграть. Мы с трагедией этой знакомы… Абрам удивлённо посмотрел на Алексея. Алёха незаметно сделал ему знак молчать. На том разговор и завершился.

За ужином обговорили детали и маршрут движения. А так же условия раздела выручки. Савелий и Степан также присоединились к кортежу. И на следующее утро театр выехал из Кенигсберга по направлению к Варшаве.

Глава третья

Абрам Петрович

Для Абрама Петровича путешествие казалось сказкой, подарком судьбы. Ещё бы, пленник государя, только что считается офицером Преображенского полка. На самом же деле – пленник и экспонат кунсткамеры. Он прекрасно понимал презрительные взгляды и насмешки сослуживцев, странные переглядывания дам на балах и ассамблеях, но виду не подавал и относился ко всему философически. Зато он мог свободно говорить с государём на научные и военные темы, мог очень много читать, поскольку все двери в царские книгохранилища были для него открыты. Такая жизнь, в общем, устраивала Абрама.

Физическим воспитанием юноши занимался Алексей Кириллович, или просто дядя Лёша. Абрам был очень способен к верховой езде и особенно к фехтованию. В Гангутском сражении, когда начался генеральный абордажный штурм, он во главе небольшого отряда обрушился на шведский флагман, круша всё на своём пути, прорвался к адмиральской рубке. После битвы его рвало, и он проплакал всю ночь, тогда, как вся флотилия во главе с государём пьянствовала безумно, отмечая великую викторию. Александр Данилович утешал бедного юношу: «Да что ты так рассопливился, аки баба курляндская, ну пустил кровавую юшку супостату, так ты же врагов государя нашего покромсал, врагов державы нашей и веры истинно христианской… Ты же настоящий герой, батюшку нашего от погибели спас, викторию добыл для всего русского оружия, ты радоваться должон, а не слюни пущать…

Но эти уговоры не облегчали его тонкую душу. Он увидел в себе не человека, а зверя, ослеплённого кровавой яростью. Запах крови опьянил его, наполнял каким-то звериным блаженством. До этих пор Абрам видел много смертей, Пётр казнил своих врагов и друзей беспрестанно, но то было, как зрелище, как театр, понарошку. А тут ему пришлось самому лишать человека его естественного существования – жизни. С этих пор неистребимый страх смерти поселился в его душе, и страх вечных мук в аду за его смертный грех – убийство другой человеческой души.

У него было как бы два отца. Первый – Пётр – отец и пастырь по призванию и наукам (он не догадывался, что Пётр был его истинным отцом, об этом должны были знать только Екатерина, Меньшиков, Толстой, Савва и Синельник, но распространение этого факта могло стоить всем фигурантам этого дела головы; в действительности же при дворе об этом знали практически все, но не придавали этому никакого значения, так же, как и сам Пётр – таких детей от придворной челяди у него было несколько десятков человек). Второй отец – Алёха Синельник, который опекал его в повседневной жизни, покровительствовал ему на службе, следил, что бы Абрам не подвергался придворным соблазнам и не впутался бы в какие-нибудь сомнительные делишки. По-первому Алексей постарался оградить его от чрезмерного пьянства и карточных игр, что удалось ему без всяких затруднений. Абрам был набожен, умерен в еде и питие, картами не увлекался, больше шахматами и шашками, выискивал старинные восточные трактаты по этим играм, мог весь день просидеть над доской с книгою в руках, изучая опыт великих древних мастеров этой игры. Что касаемо женского полу, несмотря на то, что Абрам пользовался бесспорным успехом у придворных дам, ни с одной из них близости у него не было. Может быть, по причине его экзотической внешности, может быть по причине его очень не аристократического происхождения, а может и по причине его природной застенчивости и робости. Хотя страсти в его душе и его естестве кипели не шуточные – Петровская страстная натура, умноженная на негритянский огонь его матери, создавали поистине взрывоопасный экземпляр. Но тяга к наукам и знаниям до поры до времени остужали этот буйный и неудержимый темперамент. Несколько раз Алексей Синельник пытался сводить его к срамным девкам, что бы рассол не протух, однако всё это кончалось конфузом, Абрам просто убегал от стыда и отвращения к грязи и похоти, исходящих от этих жриц любви.

То, что произошло в трактире, Абрам не понял до конца, понял только, что Алексей почуял какую-то опасность и поэтому повёл свою обычную игру. Он решил во всём покориться своему наставнику, во всём положиться на него. Ничего не спрашивая, он принял на себя роль артиста, тем более она ему была по душе, хоть какое-то приключение, а не тоскливая унылая дорога.

Силовой гимнаст – Герман, огромный, молчаливый, но очень добрый мужик лет сорока, плохо говорящий по-немецки, наверное, поляк, постоянно либо тренировался со своими гирями или с железными прутами, либо возился с огромным мохнатым псом – Артемоном. Хозяином, одновременно и главным постановщиком театра, был пожилой клоун Леон, а исполнительницей главной женской роли – его жена, испанка лет 30 – Кончита, яркая красавица, но, как и все южанки, увядающая к 30 годам. Исполнительницей юных женских ролей была молоденькая полька – Стелла, приблудившаяся сиротка войны, каких много было на дорогах Европы, после опустошительных войн 18 столетия. Это была стройная, шатенка, 14 или 15 лет, с ярко-синими глазами, ещё не оформившаяся, порывистая и смешливая. Она очаровательно пела, играла на мандолине и танцевала и испанские и цыганские и польские танцы. Словом, Стелла была всеобщей любимицей и утешением их трудной бродячей артистической жизни. В трупе была ещё старуха – мать Леона, которая следила за порядком, готовила еду и театральные принадлежности, грим, одежду. Эта труппа и прибившиеся к ним Алексей и Абрам вместе с денщиками, Савелием и Степаном составляли теперь солидную уличную театральную труппу, способную показать хорошее представление, и современную классику, и греческую трагедию, и уличную италианскую комическую пьесу.

Они двигались на юг, не спеша, не останавливаясь в больших городах, а давая представления в городках провинциальных и аристократических. Абрам успешно играл роль Отелло в пьесе г. Вильяма Шекспира. Играли они и Ромео, где юная Стелла в упоении играла сцену на балконе. Её страстные слова, адресованные Ромео, были наполнены такой искренней правдой и страстью, что можно было подумать, что вовсе и не Ромео адресованы они, а исполнителю его роли, Абраму. Играли они спектакли по-польски и по-немецки – у Леона были книги с переводами всех известных пьес на польский, немецкий и французский. Кто сделал эти переводы и каково было их качество, сие оставалось неизвестным. Наши герои играли свои роли только по-немецки, но это обстоятельство не вызывало никаких недоразумений, так как зрители, в основной своей массе, знали содержание представлений наизусть, но всё равно безутешно рыдали над скорбной участью шекспировских героев и до слёз смеялись над приключениями Пьеро, Арлекино и Труфальдино.

Обстоятельства их путешествия были таковы, что между молодыми людьми не могло не возникнуть искреннего и светлого чувства. Весна была в самом разгаре, цвели сады, запах цветущих яблонь, вишен и сирени, опьянял молодые сердца. Чудные тёплые ночи наполняли их души таким восторгом, такой любовью, что хотелось плакать от счастья и нежности. Но оба они, и Стелла и Абрам мучительно скрывали себя, давая волю словам только во время репетиций и представлений. Всё это видела и Кончита и старуха, причём последняя глядела на это очень неодобрительно. Она уже давно сосватала Стелу за Германа, что бы не опустошать театр и оставить всех в семье. В лице прибившихся к их театру, она видела угрозу существования их дружной артистической семьи.

До поры до времени молодые люди старались скрывать свои чувства, только изредка Абрам бросал нежные и восхищённые взгляды на юную Стеллу, быстро отводя смущённый взгляд, когда их глаза встречались. Причём он совершенно не чувствовал к Стеле никакой животной страсти, она была для него существом бесполым, ангелом в человеческом обличие, ему было просто очень хорошо рядом с ней. Хорошо молчать, хорошо говорить о всякой всячине, рассказывать ей о своей жизни, о тайнах науки, о России, о других странах. Хорошо было репетировать, или просто молчать, чувствуя, что они молчат об одном и том же.

– Пан Абрам, расскажи, пожалуйста, что это всё время читаешь? Читаешь, читаешь, прямо, как наш ксендз в Честохове. Тот тоже всё читал, читал….. Девушка задумалась, вспоминая, страшные дни своего детства, когда было разрушено до основания её родное село, сожжено полностью и все жители перебиты шведскими войсками.

– Да вот, видишь ли, душа моя, Стела, читаю я трактат по математике, очень занимательная вещь – эта математика, открываются вдруг такие миры, такие драматургии, что твой Ульям Шекспир. Вот слушай, шла по дороге черепаха, медленно так, раз-два, раз-два. Ея увидел Ахиллес, как известно, самый быстроногий из эллинских героев. Вопрошаю – а догонит ли Ахиллес эту черепаху? По здравому смыслу, конечно, догонит, но он сделает шаг, а черепаха – сантиметр, он сантиметр, а она – частичку, ну и так далее…

– Ерунда, зачем эти рассуждения, если всё равно догонит…

– Да нет, не ерунда, вот, допустим, это будет не Ахиллес, а другая черепаха…..

– Скучно-то как….. Ахиллес, черепахи, бегают, догоняют…. А чувство, а любовь где…. Вот она, математика, главнее всех наук – любовь! Нет ещё такой науки про любовь? Не придумали?

Абрам рассмеялся и они, как малые дети начали смеяться надо всем, что их окружало. Они оба посмотрели на пролетавшую стрекозу и их внезапно охватил безудержный хохот, они, как глянут друг на дружку, как зальются в смехе до слёз, до упаду. А тут ещё на беду вторая стрекоза, оседлала первую, и они слились в любовном угаре…. На миг наступила тишина, а потом снова безудержный смех охватил молодых людей.

Алексей смотрел на них с нескрываемой завистью и, одновременно, с любовью и жалостью. Он знал, что не суждено этим молодым, созданным друг для друга людям, быть вместе. Государева служба жестока, требует отдачи всего себя, вплоть до жизни своей, но не только своей, но и жизней близких и просто посторонних людей. Особенно, если служишь такому извергу, как царь батюшка, Пётр Алексеевич.

Так продвигаясь на юг, они миновали Калиш – место славы Меньшикова. И далее на юг, через границу в Империю, в Клоцко, и далее, через перевалы в Чехию.

Ночью, на постоялом дворе в горном местечке Кудова, Абрам весь в крови, с безумным взором прибежал в покои Алексея. Руки у него тряслись, язык заплетался, ничего членораздельного он произнести не мог. Алёха влил в него чарку сливянки, одну, вторую, и наконец, Абрам начал произносить что-то членораздельное. Из его сбивчивого рассказа, Алексей понял следующее.

Абрам проснулся от крика и стонов, он выбежал из покоев и увидел, что во дворе, прямо возле театральной повозки, Герман, всем своим огромным телом навалился на Стелу, из-под него были видны только её обнажённые тоненькие девичьи ноги, слышалось звериное рычание гимнаста и отчаянный крик девушки. Это продолжалось секунды, и в этот момент Абрам потерял сознание. Следующее, что он помнит – это распростёртое огромное тело гимнаста с перерезанным горлом, и рядом растелешённое, в разорванном платье, окровавленное тело той, что когда-то называлась Стелой, её шея была неестественно повёрнута на бок, и синие глаза смотрели куда-то вбок. Она была мертва. Абрам не помнил, он ли убил, или Герман задушил её, он не помнил ничего. Во дворе раздался вой Артемона и крик и причитания старухи…

Решение к Алёхе пришло мгновенно. В одно мгновение, он схватил сюртуки, ларец с деньгами и документами и всхлипывающего Абрама за шкирку, выпрыгнул с ним в окно, благо оно выходило прямо в лес, в горы, и в полной темноте, наощупь по горной тропе, они стали подниматься на перевал. Они поднимались куда-то вверх, оступаясь и падая, но Алексей был неумолим и всё подгонял и подгонял, совершенно потерявшего всякую волю Абрама, Он был, как кукла, с обезумевшим взором, окровавленный и потерявший всяческий человеческий облик. Алексей тащил его по горной тропе, которая проходила по устью горного ручья, среди валунов и поваленных деревьев. Подъём был очень крут, силы уже оставляли их, но Алексей неустанно тащил Абрама всё выше и выше, дальше и дальше от места их ночлега, окончившегося так трагически. Через несколько часов стало, наконец, светать.

Они уже были за перевалом. В сумерках рассвета стало видно селение, вернее красные черепичные крыши домов и чёрные дыры окон в серых каменных строениях. Забрехали собаки. Алексей решил не показываться в деревне до рассвета. Надо было привести себя в порядок. Он обмыл Абрама, снял с него окровавленную одежду, постирал её в ручье и повесил на дерево сушиться, а самого его заставил приседать и бегать по поляне, что бы он не замёрз. Выглянуло солнце, стало теплее. Через час, просохнув, решили идти в деревню. Деревенский постоялый двор находился на небольшой возвышенности – на краю деревни. С осторожностью вошли они во двор, отворили двери трактира. Там было ещё темно, свечи не горели, за столами сидели одинокие постояльцы да деревенские мужики пили пиво и вели тихую беседу.

– Эй, хозяин – обратился Алексей к здоровенному неопрятному бородатому мужику за стойкой, по-видимому, хозяину заведения. – Мы бы хотели остановиться у тебя на пару дней, есть ли номер свободный для благородных господ?

– Это вы-то благородные господа? Что-то по вам не видно. А гроши-то у вас имеются? А то шлются всякие, да ещё и черномордые какие-то, сарацины. Вон ночью солдаты наезжали, бегунцов каких-то искали. Это не вас ли часом искали?

– Да есть у нас деньги, не бойся не обидим, в накладе не останешься. А неровен час придёт русский царь владеть землё вашей, а это уж и не далёко, замолвим за тебя слово и привилегию сделаем. Скажешь «слово и дело, что, мол, посланцев царёвых приютил, да ночлег им дал. А ежели не хочешь, так мы далее пойдём, но нашей тебе поддержки уж не будет. Так что подумай хорошенько, прежде чем спешить нам от приюта отказать.

Речь Алёхи произвела на хозяина впечатление.

– Ну ладно уж, заходите, комнату вам жёнка моя укажет, завтрак обед и ужин входят в оплату, а выпивка отдельно. Так же отдельно и девки, правда, из деревни, но свежие и умелые, ежели конечно, господа пожелают. За семь дней платить один золотой, но деньги вперёд…..

Разместившись в гостинице, позавтракав, путники улеглись на отдых. Абрам, проплакал целый день и ночь, но на следующее утро был уже свеж и готов к дальнейшему путешествию.

Глава четвёртая

Александр Иванович Румянцев

Перед ними теперь стояла задача, как двигаться далее – на Запад прямо на Прагу, или же на Юг, через Вену и далее через горы, на Гренобль. Надо было отписать государю о ходе поездки, о том, что для продолжения путешествия требуется ещё некоторая сумма денег, в связи с непредвиденными расходами. Кроме того, им следовало проявлять особую осторожность, так как их могла разыскивать полиция по факту убийства артистов, но и так же, пока неведомые, недоброжелатели, коих Алексей опасался более всего. Эта опасность была тем более существенной, так как было абсолютно не ясно, откуда она исходит. Предполагаемый враг был сокрыт, а они же были как на ладони, – русский офицер и черномазый юноша – они всегда были на виду, и на них всегда мог указать любой крестьянин, любой трактирщик, любой встречный.

Алексей принял решение, единственное возможное в их положении – отсидеться несколько дней в этой деревне. Полиция, если она ищет, и невидимые недруги, будут явно искать их по дорогам, на Юг и на Запад, а они пока выиграют время, может всё и успокоится и все угрозы растают, как ранний снег.

На третий день, вернее утром, во время завтрака, в трактир зашёл некий господин со слугой, одетый на итальянский манер, в черном плаще, широкая шляпа, забрызганные грязью штиблеты… Уселся у стены, уставился в стол. Лицо его было прикрыто шляпой, потому Алёха и не разглядел гостя, но внимание его, привлекла необычная, вернее некоторая несуразность его внешности. Это была привычка всё подмечать, привычка, которая не раз спасала ему жизнь, интуиция, как сказали бы мы в сейчас нашем веке.

По тому, как сидит, как сложены руки, разбросаны ноги, как одета шляпа, грязь на штиблетах, отсутствие стиля, элегантности, все эти детали выдавали в нём человека не того, за которого он себя внешне выдаёт, никак не итальянца. Итальянцем надо стать, что бы носить италианскую одежду. И потом, что за итальянец? Из Тосканы, или же неаполитанец, или же римлянин, у каждого свой манер носить одежду и особый облик, образующий национальную культуру. Как не одевай воронежского или тамбовского крестьянина, его всегда отличишь от донского казака, а сирийца всегда от анатолийского турка. Неопытный и не настороженный взгляд ничего бы и не разглядел, но Алёхе бросились в глаза детали, которые заставили его насторожиться. Вообще-то в Европе – не редкость встретить человека, путешествующего инкогнито и скрывающего своё истинное происхождение, наши герои тому подтверждение. Но в Алёхином положении каждая мелкая деталь имела огромное значение, и любая промашка могла стоить жизни и ему и его близким.

Алёха начал гадать, кем же мог быть посетитель. Не немец, слишком мягкий облик, не француз, кисти рук не аристократичные, узловатые, плечи вислые, угрюмые, человек не получает удовольствия от своей одежды, носит её без вкуса, без элегантности. «Швед? Нет, шведы лица не прячут, лица прячут или испанцы или русские. Не испанец, это точно, те тоньше, собранней. «Точно! Это свой, земляк, русак! Не по их ли душу явился сей инкогнито?. Алёха демонстративно отвернулся, оглядел выход, придвинул ненароком у себе большой столовый нож, расслабился, как перед прыжком, глянул исподлобья на Абрама. Тот, ничего не подозревая, уминал жареную курицу. В этот момент незнакомец повернулся к окну, и Алёха на момент увидел его лицо.

– Ну, точно, русский подумал Алёха, – Что-то знакомое лицо больно, наверное, из наших, из порученцев шпионских…

Незнакомец повернулся к Алёхе, упёрся в него буравчиками карих не мигающих глаз и приветливо улыбнулся. Алёха моментально узнал в нём другого порученца царёва, капитан-поручика, Александра Ивановича Румянцева. Были они коротко знакомы, уважали друг друга, хотя и ревновали к государю. Оба слыли у Петра незаменимыми при выполнении самых секретных и деликатных поручений. Оба и склада характера были похожими, только Алёха более вспыльчивый и, в то же время более скрытный, а Сашка, более прост, более покорен воле Петра. А может то была просто более изощренная маскировка, а может просто и природа его души была такова, более простой и покорный.

Алексей поднялся из-за стола, поднялся навстречу и Румянцев. Они горячо, по-дружески обнялись. Поднялся и Абрам, он тоже знавал Румянцева по службе в полку. Была встреча очень тёплой и радостной. Ведь всегда приятно встретить в чужом краю родную русскую душу, с кем и выпить можно, и поговорить, и узнать, как дела обстоят на Родине и в мире. Алёха подозвал хозяина и заказ водки и пива.

– Какими судьбами в здеших-то краях, дружище, Алексей Кириллович? – спросил Румянцев, когда выпили по первой чарке, «Хотя я и не спрашиваю, дела-то наши сугубо деликатные….

– Да нету у меня, чего уж там, никаких таких особых секретов. Вот едем мы с Абрамом Петровичем в Париж, по государеву указу. Чего он там надумал, не знаю, не нашего ума дело. Правда? Думаю, что хочет он, государь наш, Пётр Алексеевич, пристроить этого юношу к наукам европейским. Ты как думаешь? Ведь Петрович-то наш необыкновенного ума человек…. – При этих словах Абрам покраснел, это было видно даже на фоне его отнюдь не белоснежной кожи.

– Да ладно, чего уж там, не стесняйся, что есть – то есть. Башковит ты у нас, подарочек султанов….

– Алексей Кириллович, я офицер русский, хоть и не дворянин, а ни какой не подарочек, изволь выражать свои мысли вежливей, как и подобает благородному человеку…

– Да брось ты, Абрам Петрович, не кипятись, я же с любовию к тебе и с полным уважением…., и к Александру уже– Не нашего ума дело, зачем Царь-батюшка его затребовал к себе. Только, скажу тебе по чести… – Алексей понизил голос и опасливо оглянулся – “ не нравиться мне всё это, погубить государь может нашего гения… У него же от милости и любови до казни лютой – шаг один маленький, миг, пёрднуть не успеешь…

– Ты, Алексей Кириллович, говори, да не заговаривайся, я верный государеву делу человек, и во всех своих делах для меня его правда важнее всех других правд. Ежели казнит кого-нибудь, то значит по заслугам, за дело. А до меня очередь дойдёт, и я голову свою смиренно на плаху положу, значит так и надо для пользы общего дела….

– Ну-ну, не кипятись, ты же холостой пока, насколько я знаю, ни жены ни деток ещё нет. Так что страшиться не за кого. А сам-то что, ты и на войне погибнуть можешь, али швед шпагой проткнёт, али турок распотрошит, а вот семья, она как мешок с золотом, вроде и богат, но уж и не свободен, не за себя, а за близких и родных своих опасаешься, ну да ладно, вот женишься, детишков заведёшь, тогда и поймёшь меня.… Ну а ты по каким таким делам оказался в здешних краях?

– Да я вот…. Ну, в общем, имею от государя нашего секретное задание, а какое, извини, сообщить не могу, не полномочен…

– Да понимаю, я и не навязываюсь, Дело, как понимаю, деликатное, но, если что, можешь на меня рассчитывать…

Приятели уже были изрядно пьяны, потому Абрам предложил проследовать в комнату и немного передохнуть. Оба они активно запротестовали, требуя ещё водки, но Абрам уговорил, аргументируя тем, в таком состоянии они не смогут выполнять налагаемые на них ответственные обязанности. Алёха и Александр нехотя поддались его уговорам и, обнявшись и распевая, кто во что горазд, отправились наверх, в Алёхину с Абрамом комнату. Абрам поднялся вместе с ними и обещал разбудить через час, прямиком к обеду. Было решено продолжить за обедом отмечать встречу сослуживцев. Через пять минут оба богатырски захрапели, а Абрам уселся у окна, продолжив изучать трактат по фортификации…… Но наука в голову не лезла. Перед взором его неустанно вставал окровавленный Герман и растерзанная Стелла. Сердце его и ум были потрясены случившемся. Всё было, как страшный и дурной сон. Слёзы ужаса от содеянного им (или не им) заливали его глаза. Ужас от того зверя, который проснулся в нём, заполнял всю его душу. Было даже страшнее, чем после Гангутского сражения. – Демон, зверь я, исчадие ада. Нет мне места на этой земле! Будь я проклят!!!! Такие мысли проносились в его воспалённом мозгу.

Алёха продрал глаза через четыре часа. В комнате уже было сумрачно, у окна сидел Абрам, уткнувшись в свой фолиант. Александра Ивановича не было уж и в помине.

– А где капитан? воскликнул Алёха и мутным взором оглядел комнату.

– Часа как два тому собрался и, не попрощавшись, удалился. Думаю по своим важным делам, тебя и не стал беспокоить, я так думаю, что у него свои дела, у нас свои, ты как разумеешь?

– Да, конечно, только уж больно он вовремя к нам подсел, не верю я случайностям. Думаю нам надобно немедля выдвигаться. А куда? Вот ещё незадача – от своих же и хорониться. Дай подумать…

Алексей поднялся, налил в кувшин воды, ополоснул лицо, привёл себя в порядок, по ходу обдумывая ихние положение, наконец, сел на кровать, обхватил патлатую свою голову двумя руками, и просидел так минут десять. Наконец поднялся, взгляд его был твёрд и решителен.

– Значит так, если он чего против нас и замыслил, то пошлёт искать нас по дороге, скорее всего на Прагу, в Градец Кралёв, но мы ещё на день останемся здесь, только не спать и во все глаза глядеть и всё подмечать. А сейчас спокойно на ужин, и как ни и чём не бывало, трапезничаем и наблюдаем…

На следующее утро в трактир вошла новая кампания – высокий тонкий гражданин и коренастая, неопрятная дама, с необъятной грудью. С ними был слуга, который отнёс их вещи наверх. А эти двое сели за стол возле окна (за которым давеча сидел Румянцев). Алексей с удивлением узнал в новом посетителе царевича Алексея Петровича.

– Вот так встреча, вот те и пироги… Алёха наконец-то понял, какова же была миссия капитан-поручика, Румянцева Александра Ивановича. Он же наверное должен был отыскать царевича в Империи и водворить его перед очи государевы.

– Это же чистая погибель будет Алексею Петровичу, государь сам оттолкнул его от дел государственных, а теперь ищет повода уничтожить его, толкает его на измену…

Он посмотрел на Абрама. Тот понимающе и вопросительно глядел на Алексея.

– Поступай, как знаешь, как совесть тебе велит… прошептал Алёха.

Абрам, молча, кивнул и уткнулся в тарелку. В этот момент царевич повернулся в ихнюю сторону и лицо его помертвело. Он узнал Абрама, Алёха в этот момент отвернулся, царевич повернулся к своей спутнице, что-то ей прошептал через стол и остался неподвижным у окна, с помертвелым бледным лицом и трясущимися руками. Спустя некоторое время, прошло минут десять, не более, Абрам поднялся из-за стола и направился к царевичу.

Он подошёл к ихнему столу, поклонился, царевич оборотился к нему, и Абрам стал что-то тихо говорить ему и его спутнице, в чём-то их горячо убеждать, размахивая рукой и постоянно оглядываясь на Алексея. Тот сидел, как сфинкс, ни одним движением не высказывая заинтересованности. Разговор продолжался минут десять, баварские копчёные сардели в бобах с жареной капустой успели уже остыть… Наконец, Алексей Петрович поднялся, поднялась и его подруга. Алексей Петрович крепко обнял Абрама, поцеловал его в маковку со своего гигантского росту, и стремительно, схватив спутницу за руку и крикнув что-то слуге, огромными шагами.

(ну, вылитый отец) вышел вон.

Абрам, весь измождённый подошёл к ихнему столу. Алексей по-прежнему сидел, как истукан, не моргнув глазом. Так они в молчании и сидели ещё некоторое время. Наконец Алексей промолвил:

– Ну и правильно. Сейчас ты поступил, как истинный рыцарь, достойный быть…. – он едва не поперхнулся, но и не стал продолжать, так как всё было ясно и без слов.

– Я указал им дорогу на Вену, думаю, что капитан поехал в Градец Кралёв, на Прагу.

– Это не нашего ума дело, пусть они и разбираются, а нам надо себя доставить в целости. Но ты, наверное, не понял главного. А что ежели государь его схватит, да в пыточной царевич на тебя и на меня покажет, что мы ему опасность указали, тогда ведь ждёт нас погибель лютая…. ты обо мне-то подумал?

– Но я не мог поступить иначе, иначе гореть мне в геенне огненной….

– А так болтаться тебе на виселице, ну да ладно, что сделано, то сделано, только думается мне, никуда он от этого пса гончего, Сашки Румянцева не денется. Поимают они его, да в Москву али в Петербург доставят, эх дела-а-а, натворил ты делов Абрам Петров. Не он сам, так Ефросиния эта толстожопая и красномордая донесёт на нас, так что, считай, пропала наши с тобой головушки…..

– А я им ничего и не сказал толком, я просто поздоровался с царевичем и сказал, что приятно встретить на чужбине друзей, вот, мол, и намедни поручика Румянцева встретили, мол, тот по какому-то секретному делу здесь и, мол, поехал он кажется на Прагу, и более ничего, я то не знал, не мог знать, что государь его сыскивает. Это ты мне сейчас и сказал. Нет, ко мне претензиев не может быть, ведь я токмо царской особе высказал своё почтение и уважение. А как бы не высказал, как бы на это государь посмотрел, ответствуй?

– Ну, ты и проныра, Саввин выкормыш, воспитание сразу видно. Молодец, одобряю. Может быть, и пронесёт, молись за жизни наши грешные, что бы избежали мы казни лютой и пыточной комнаты. В руках у Ромодановского, всяк всё выложит, ох, и не приведи господь…

– А, кстати, а ты сам-то, откуда знаешь, что государь сына своего по Европам разыскивает? Ведь говаривали, что он в монастырь собрался и от престолонаследия отказался.

– Да я как Сашку-то увидел, так всё и понял. А иначе, чего-то царевич в Империи оказался? Его государь и из Москвы никуда не отпускал, а тут сразу в Империю, да ещё инкогнито, сразу и видать, что в бегах наш царевич…. Ой и попали мы с тобою господин поручик….

Но тут Алёхе пришла в голову мысль, отписать государю все события, и встречу с Румянцевым, и встречу с царевичем. Этим достигалось сразу несколько целей. Они ничего не скрывали от государя, почтение оказали царской особе, а Румянцев своё дело упустил. Абрам так же одобрил эту идею. На том и порешили.

Великому государю нашему,

волею божию повелителю государства Российского,

Владетелю земель: Ингерманландских, Лифляндских Эстландских и прочая и прочая и прочая…

Романову Петру Алексеевичу

от раба государева, обер-лейтенанта, порученца при его величестве,

Синельника Алексея Кирилловича,

Писано от мая месяца числа 10, года 1717

Наилюбезный наш государь, батюшка Пётр Алексеевич, пишет тебе раб твой, порученец и исполнитель воли твоей, обер-лейтенант Синельник Алексей Кириллов, по тому вопросу, что ты велел мне отписать.

Как ты и повелевал, выехали мы с Абрамом Петровичем немедля, по получении твоего письма. Проездные Документы Александр Данилович Меньшиков выдал нам немедля и ничего не расспрашивая. Абрам Петрович воспылал великою радостию, что ты позвал его на службу и на обучение, к чему он очень расположен и всею душою своею стремится.

Наша дорога проходила вполне благополучно, но в Кенигсберге я поприметил слежку за нами, но хто ету наблюдению осуществлял не ведаю. Следуя твоему наказанию, мы немедля изменили маршрут, и, маскируясь бродячими артистами, двинулись на юг, через Польшу, надеясь проследовать через дружественную Саксонию, и так добраться до цели. На границе с Австрийской Империей с нами приключилось злоключение, в силу чего мы должны были бежать от полиции и от невидимых соглядатаев. В чешском селении Наход мы повстречали твоего порученца Румянцева Александра Ивановича, коей пребывал в данном селении с некой секретной заданией, коею он нам не обсказал. В тот же час он отбыл по направлении на Прагу, что он нам и обсказал. На следующий же день, там же мы встретились с сыном твоим, Алексеем Петровичем, который, по всей вероятности, путешествовал инкогнито.

Мы засвидетельствовали ему своё почтение, и более его не встречали. Нынче мы божией милостию, минуя Вену и все города Альпийские и Конфедератские, пребываем в городе Гребнобе, намериваясь далее двигаться на Париж. Слежки за собою более не чувствуем, так что обсказать хто её делал, и хто за нею стоить, мы не могём. Полагаю быть у Парижу на неделе.

С почтением и благодарностию

Синельник Алексей Кириллов

Глава пятая

Государь, Пётр Алексеевич

Пётр был уже в Париже, когда получил послание от Синельника. Первой его реакцией была обычная ярость и желание разделаться с этим порученцем и, заодно, с этим негритянским выблядком, шутом гороховым, Абрашкой. Как-то «Видели, мол, супостата Алёшку да не схватили его, не доставили перед его царския очи!!!. Но спустя некоторое время, он поостыл немного и понял, что вроде они поступили правильно. Ведь не могли они знать, что Пётр разыскивает сына по всей Европе, что теперь он уж и не сын вовсе, а вражина лютый всему делу его, всему государству Российскому… «Но всё отписали и ничего не скрыли. Надо бы Абрашку на дело, на учёбу определить, по артиллерийской части. Но и к Ромодановскому бы их послать не мешало бы. На дыбе, глядишь, и все свои подлые замыслы – да и выдадут. Но тут получает царь Пётр другое письмо от капитан-поручика, Александра Ивановича Румянцева, который через Толстого был послан Алексея выследить, да и в царское владение водворить. А письмо то было вот о чём:

Государю Российского государства

Романову Петру Алексеевичу

От капитан-поручика, Румянцова, Александра Ивановича

Написано подлинно мною в маю месяце от числа 15, года 1717

Государь! Следуя твоему и Толстого предписанию, я с моими верными людьми подверг исследованию имперскую землю, в целях обнаружения и изыскания в оной, сына Твоего, Алексея Петровича со сожительницей его, девкой Евдокией, для водворения его, Алексея Петровича, перед очи твои. В стороне, называемой Силезия, возля чешского местечка Градец Кролюв, куда он проследовал из Тироля, я уже было вышел на его след, и почти настигнул. Однако же, в районе местечка Наход, оный Алексей Петрович ускользнул от меня. Я проследовал в Вену, где и вызнал, что ныне, Алексей Петрович, с согласия Императора, покинул территорию Австрии и движется в направлении Италии, где ему будет выделено жильё и довольствие в Неаполитанском замке. Следуя твоим указаниям, я аки пёс гончий, намереваюсь двигаться за ним и выполнить твоё поручение. В том, что я его выполню всенепременно, можешь не сумневаться.

Остаюсь всегда преданным тебе и отчизне нашей, Великой России,

Капитан-поручик

Румянцов Александр Иванов

Это письмо наполнило сердце Петра великою радостью, так что он и позабыл о сомнениях своих, относительно Синельника и Абрашки. Зная хватку Румянцева и изворотливость Толстого, Пётр стал, уверен, что от этих псов цепных, царских, никуда уж Алексею не деться от его, государева, гнева, от возмездия за предательство, которого, по-правде говоря, и не было вовсе. Но Пётр так уверовал в виновность Алексея, что уже и легенду придумал о злокозненности сына и искренне поверил в неё.

Мысли его сосредотачивались ныне на трёх объектах – во-первых, он был поглощен интригой своей с Францией – надо было, во что бы то ни стало перетянуть её на свою сторону. Англия – союзник ненадёжный и злокозненный – всегда ищет свой интерес, всегда затевает свою интригу, так как видит в Новой Возрожденной России своего главного соперника на Востоке.

Но король французский слишком мал ещё, а опекуны имеют каждый свою цель и никак не поддаются на его, Петра, интригу. Во-вторых, неустанной его заботой была мысль о наследнике. Катька всё никак не могла родить ему наследника. Две доченьки его, две красавицы – Аннушка и Лизонька, годились для удачного брака с европейскими монархами, но нужен был наследник, которому можно было передать творение своё, дело всей жизни – возрождённую, могучую и просвещённую Россию. И с этим же было связано его другое волнение – Алексей, отрёкшись от прав на престол, думал откупиться от власти, остаться свободным. Но не поучиться, всегда враги Петровы, враги державы Российской, будут его искать и использовать, как союзника для своих козней и интриг. Пётр, как Юпитер, пожирающий своих детей, всё более и более проникался ненавистью к Алексею и страхом перед ним.

А Абрашку этого следует держать до поры подле себя, дабы не приходило никому в голову использовать его против власти, что бы легче было сожрать в случае чего. Но и определить к делу не мешало бы, уж очень толковый и отважный молодой дворянин (Абрам получил дворянство только на закате своей жизни из рук императрицы Елизаветы Петровны)

Пётр хорошо помнил, как в Гангутском сражении он первым бросился на абордаж шведского флагмана, и, как сам Диавол смерти Азраил, косил он вокруг себя шведов, как устремились за ним матросы и смяли хвалёных и непобедимых шведских моряков. Пётр тут же вспомнил и Синельника, молодого и безусого ещё казака, как он во главе летучего отряда казаков и разбойных людишек на стружках казачьих атаковали турецкий флот… Как этот казачонок, ловкий быстрый, разил турок, поджигая корабль за кораблём, как неотвратимо набегали казаки с корабля на корабль, как стреляли в небо бесполезные тяжёлые турецкие орудия, как после этого воля к сопротивлению у защитников Азова была сломлена….

– Ну что ж – думал Пётр, «за свои заслуги он и вознаграждён мною вполне достаточно: порученец, дворянин, офицер, сыновья на государевой службе…

Вообще-то говоря, Пётр, по своей мстительной и обидчивой натуре, никогда не прощал обид, нанесённых ему, даже друзьями. Вот и сейчас он при всех заслугах Синельника, которые этот выскочка и служака оказал, как престолу, так и ему, лично, Петру Великому, повелителю полумира, не мог Пётр забыть, что он, Алексей Синельник, происходит из донских казаков, которые и отцу его, Алексею Михайловичу, и ему, Петру Алексеевичу, нанесли несмываемую обиду, сначала Стенькиным разором, а потом и, вовсе, Булавинским предательством, в самый ответственный миг его святого дела… Не верил он казакам и всё тут. И забыл он уже, как Синельник выполнил его поручение, привёз Абрашку из плена турецкого, и, как спас его, государя, от отравления, и как по его поручению пересёк Великую Африканскую Пустыню в поисках Сабрины и её сына…

Но сейчас не это было главным в его душе и помыслах, главным сейчас было образовать новый союз в Европе и закончить, наконец, эту тяжёлую и кровопролитную войну, вывести Россию в морские державы, встать в один ряд с цивилизованными странами, наладить жизнь и порядок на Руси… Для этой святой цели не жалко ни своей, ни чужих жизней.

В таких, примерно, размышлениях проводил Пётр свободное своё время, которого у него было исключительно мало. Переговоры шли трудно. Филипп Орлеанский, Регент при малолетнем короле, Людовике, царедворец хитрый и дальновидный, лавировал между союзом с Россией и Пруссией и, ещё недавними своими непримиримыми врагами, Англией и Голландией, которые, в свою очередь вдруг стали союзниками смертельного врага России, Швеции…

Всё это было так запутано, так непонятно ясному, математическому складу ума Петра, что просто голова шла кругом. Гаврила Головкин, первый российский канцлер, Шафиров, Толстой и Долгоруков, прожжённые и хитрожопые интриганы, пытались втолковать ему эту логику, но никак не мог он понять, почему предать союзника, означало проявить политическую гибкость, а отказаться от завоёванной земли – проявление высшей политической мудрости. Но, не понимая сути политики, он старался поступать точно по правилам (как ему, может быть, казалось) европейской политики. Кстати, по таким же формальным правилам он старался поступать и в военных своих деяниях.

Ведь в Полтавской баталии, было совершенно не обязательно давать генеральное сражение правильным строем. Уже после безрезультатного штурма подвижных передовых фортов (личное изобретение Петра), войска Карла были обречены – отсутствие порохового запаса, отсутствие резерва и всякой перспективы к продолжению баталии в глубине чужой территории, говорило о том, что виктория во всей войне – полная и безоговорочная. Но Петру нужна была победа именно в «правильном, регулярном сражении, которая и была одержана благодаря личному его мужеству и определённой доли случайности. Попади шведская пуля на дюйм ниже, история России была бы совершенно другою. То же и в Гангутском сражении, важно было одержать викторию в правильном линейном строю – это имело огромный общественный резонанс.

Но все попытки Петра поступать по европейским правилам, не понимая их подлинной сути, их движущих сил, традиций, исторического опыта, наконец, исходящих из поддержания баланса на Европейском субконтиненте, оканчивались для Петра относительной неудачей. После Полтавской баталии прошло уж восемь лет, а конца этой изнуряющей, кровопролитной и разорительной войне не видно. Карл по-прежнему могуч, влиятелен, и поражение своё не признаёт. Прутский позор Петра уравновесил все его победы и триумфы. Из всех ощутимых приобретений за эту долгую войну только Санкт Петербург являлся единственной, но зато, какой великой наградой. Но этого было бесконечно маленькой частицей того, о чём мечтал Пётр. Империя, созданная Петром, была всё ещё рыхлой, внутренне неустойчивой, не склеенной единой национальной мыслью. Тонкая прослойка правящей элиты, которую он, Пётр, пытался цивилизовать, построить по европейскому образцу, управляла огромной тёмной массой полурабов, для которых все его деяния были делом рук сатаны. Это было страшно, но и очень удобно, так как управлять такой массой было проще, да и непонятно было, как из таких дикарей можно было слепить народ, нацию, способную к великим деяниям.

А вот казачество, казаки, вызывали в Петре раздражение, своим свободолюбием, своей неупорядоченностью, каким-то хаосом, из которого вдруг получалось устойчивое управление целым народом. И в бою, они дрались не стойко, впадая то в панику, то в неудержимую атаку, между тем, почти всегда добивались успеха, иногда даже феноменального, как, например, под Азовом, на ладьях разгромив целый турецкий флот, вооружённый пушками последних моделей, с кораблями, отстроенными англичанами и ими же вооружёнными.

Пётр всё хотел сделать сам. Его бешенная, неуёмная энергия, требовала постоянных деяний, постоянного действия. Он управлял огромной империей самолично, решая лично все вопросы, от самых пустяковых, например, сколько и какого провианту завести в тот или иной гарнизон, кончая главными, стратегическими, рассылая множество писем, разъезжая по необъятным просторам могучей страны, лично наводя порядок, иногда казнями, иногда назначениями новых энергичных людей на ключевые должности. Иногда его нововведения были столь комичны, что ничего кроме улыбки у современников не вызывали. Например, он учредил в Санкт Петербурге газету, единственным публикатором и единственным читателем коей был он сам. Требования этикета, правил поведения нового дворянства в обществе, были бессмысленны, непонятны, но их нарушение грозило ссылкой или даже смертью. Но самое интересное, что после его смерти, все эти правила, нововведения прижились, и уже никогда более к русской старине возврата не происходило. Русь навсегда стала Россией – неотъемлемой частью Европы.

Второго июня Савва Рагузинский доложил Петру о прибытии в Париж Абрама Петровича вместе с Алексеем Синельником.

6-го июня ст. ст. Петр отправил в Италию рагузанца Савву Владиславлевича, дав ему вместо паспорта грамоту, в коей именовал его графом Илирийским.

Глава шестая

Возвращение или Долгий путь домой

Пронизывающий холодный ветер швыряет в лицо и под ноги лошадям потоки, толи дождя, толи колючего мокрого снега. Порывы ветра то стихают, то вдруг набирают неистовую силу и обрушиваются на путников с дьявольской силой, готовой смести на своём пути всё, и дома и людей и караван, неумолимо продвигающийся на восток. А то, вдруг, воздух вообще останавливается, ни ветерка, природа на мгновение замирает в ожидании следующего вихря. В наступившей тишине отчётливо проступают крики людей, лай собак и ржание лошадей. И вдруг, опять с жутким завыванием, ураган обрушивается на мир, заглушая своим чудовищным воем все посторонние звуки. Только ветер и безумный барабан дождя и града по лужам и крышам карет. В такую погоду не согревает ни овчинный тулуп, ни соболья шуба. Только водка и спасает солдат, стоящих вдоль и на полустанках большой царской дороги. Иногда чёрные тучи раздвигаются, и из-за них появляется слепящее белесое солнце, освещая мир мерцающим светом, что бы через минуту снова скрыться в эту кромёшную круговерть.

Огромный посольский караван, растянувшийся на многие и многие вёрсты, медленно ползёт по грязной жиже. Как огромный червяк, медленно, но упорно, он неумолимо продвигается на восток по раздолбанной Рижской Дороге, приближаясь к Новой Блестящей столице огромной Империи, родившейся на необъятных евразийских просторах. За порывами ветра вдруг прорывается ржание лошадей да окрики возниц– Гоп– Гоп! Гоп-Гоп!. Ноги лошадей скользят в грязи, ветер сбивает с ног, но караван в 500 повозок продолжает своё движение, как змея, то сжимаясь, то разжимаясь, влача своё тулово к этому новому центру Европейской жизни – этому обиталищу греха и порока, к этому аду – такому приятному и соблазнительному.

Этот посольский караван, возглавляемый князем Долгоруким, венчает собою Европейскую политику великого государя, Императора – строителя, Императора – воина, Императора – просветителя, Петра Алексеевича Романова. Караван везёт с собою множество тайных бумаг и переписок, множество полезных, а так же абсолютно бесполезных с точки зрения обывателя вещей, как-то, огромную коллекцию полотен, приобретенных Петром в Париже, Гааге, Ганновере…. Огромную библиотеку, скульптуры, исторические артефакты, древности, свидетельства прошедших великих природных катаклизмов, клинописные вавилонские глиняные таблички, египетские папирусы со странными письменами, саркофаги и мумии усопших великих правителей прежних времён. Вскоре Россия станет одной из самых значительных обладателей собраний древности. Это дело рук Царя-Просветителя. Посольство везёт несметное количество нанятых Петром архитекторов, строителей, металлургов, инженеров, корабельщиков – Дело рук Царя-Строителя.

А что? Войны победоносные окончены, все враги повержены, европейские и сопредельные государства трепещут России и её Императора. Пора браться за дела и строить Державу. Строить города, мосты, дороги, делать жизнь людей приятной, удобной и безопасной, как в Голландии, например.

В посольском караване едут, возвращаются домой, Абрам Петров и Алексей Синельник. По строжайшему государеву повелению им приказано прибыть в Россию. Для чего? Неведомо. Может для награды, а может и на смерть лютую. И того и этого от государя можно ждать в любой момент. Едут они разоружённые, почти под арестом. Они молчали и не разговаривали почти всю дорогу. А чего говорить-то. Абрам с интересом листал каталог археологических экспонатов, приобретенных во Франции, а Алёха мрачно уставившись в окно кареты, пытался представить себе свою судьбу.

Шесть долгих лет они провели на чужбине. Вначале всё складывалось не так уж и плохо. Государь встретил Абрама и Алёху с распростёртыми объятьями. Абрама он сразу же определил в артиллерийскую академию, под покровительство самого герцога Дю Мену, родственника короля и начальника всей французской артиллерии. Пётр определил Абраму жалование в 100 рублей за год, и Алексею такое же жалование с наказом всегда находиться подле Абрама и оберегать его от всяких злокозненностей и опасностей. В середине июня 1717 года государь, получивши радостное известие о рождении наследника, немедля отбыл в пределы российские, забыв в спешке отдать распоряжение о выплате студентам денежного пособия.

На первую стипендию они прожили почти год, но деньги быстро закончились, так как надобно было и за комнату платить и выглядеть, если не по последней парижской моде, то, по крайней мере, достойно, не позоря чести русского офицера. В пьяных студенческих гулянках и дебошах, так характерных для русских студентов, отправленных Петром на обучение в Европу, оба наши герои не принимали активного участия, хотя от дармовой выпивки и обедов не отказывались. Абрам усердно изучал артиллеристское дело. В этот курс входило углублённое изучение математики, баллистика, строительство инженерных сооружений, химия материалов, системы вооружений, полевых, крепостных, корабельных. Работы было много. Большую часть своего свободного времени он проводил в библиотеках, усердно штудируя книги по перечисленным предметам. Алексей же усердием не отличался, потом и вовсе перестал посещать занятия. Надо было думать, как заработать на пропитание. Случайно он увидел, как на площади перед Лувром проходят кулачные бои по правилам английского и французского боксу. Присмотрелся и обнаружил, что победитель получает вполне приличные деньги. А почему бы и самому не попробовать? Попросился у распорядителя дать один бой. Тот разрешил, для подогрева интересу. Первый бой Алёха выиграл очень легко. Против него бился громадный и мускулистый моряк. Все делали ставки понятное дело на него. Но Алёха легко ушёл от мощных размашистых ударов, которые повисли в воздухе. Потом нанёс молниеносный удар в солнечное сплетение и, почти одновременно тыльной стороной ладони по горлу. Моряк упал замертво. Его долго откачивали, но он не интересовал Алёху более. Полученные деньги они с Абрамом решили не тратить, а приберечь до надобного случая.

Следующие противники были посложнее, но Алёха внимательно следил за остальными поединками, схватывая приёмы на лету, зарисовывая их на бумаге. «Буду обучать наших солдат и офицеров, как вернусь. Небось, Государь не заругает. Он ходил на площадь два раза в неделю, и этот заработок они откладывали на чёрный день.

И этот день наступил. Получил Алёха из России, из родного села своего Раздоры, горькое известие, что жена его Татьяна Макаровна скоропостижно скончалась от лихорадки. Неделю Алёха пил беспробудно. Потом протрезвел и решил написать государю письмо с просьбой разрешить ему вернуться на Родину, дабы посетить могилу своей супруги. Ответа он не получил, а без разрешения он не мог возвратиться домой. Абрам тоже писал государю просьбы возобновить выплату стипендий, так как они с Алексеем совершенно лишены законных средств к существованию. Но государь в это время был чрезвычайно занят воспитанием младшего своего сына – Шишечки и казнью старшего – Алексея. Ответа не было. Создавалось впечатление, что Пётр просто забыл о своих подопечных. Алексей обращался також и к главе посольства князю Долгорукому, но так же без ответа. В таком состоянии и вышел Алёха на свой последний в Париже поединок. Противу него боксировал знаменитый во всей Европе поединьщик Гриффит. Поединок собрал полную площадь. Ставки были огромные. Алёха едва на ногах стоял после запою, а англичанин лишь холодно и презрительно улыбался.

Для Алёхи это был самый тяжёлый поединок. Он всё никак не мог попасть в это холодное и чуть улыбающееся лицо. Бил, казалось наверняка, но кулак лишь разрезал воздух. Англичанин тоже бил без особого успеха, но пару раз попал и засадил бланш Алёхе под правый глаз. Но с ног не сбил, и поэтому бой продолжался. Что-то было неуловимо странное в этом Гриффите. Какое-то несоответствие напряжения боя и выражения его лица, как будто от другого человека. Бой закончился внезапно появлением жандармов на площади. Народ стал быстро расходиться. Алёха оглянулся на площадь и когда перевёл взгляд на противника, перед ним было пустое место. Вот только что он был здесь, раз и нету, как испарился. Алёху арестовали, доставили в жандармерию, пришлось объяснять, что он русский офицер, студиоз, и вместе с другом находится на обучении в Артиллеристской академии. Поскольку Алёха нарушил постановление префекта о запрете уличных боёв, их ждал крупный денежный штраф. Что бы избежать позора долговой ямы, друзья были вынуждены записаться в армию, иностранный легион, который набирали в Париже по случаю начала военных действий в войне за Кастильское наследство.

Так друзья Абрам Петров и Алексей Синельник оказались во французской армии на территории Гишпании. Вообще-то они совершили преступление перед российскими законами. Русский офицер не имел права служить в иностранной армии. Нарушение этого закона каралось смертью. Что касаемо Алёхи, так он и не хотел боле возвращаться на Родину, оскорблённый и униженный отказом разрешить ему посетить могилу супруги. Абрам же убоялся возвращаться домой, боясь гнева государя, за их провинность и нарушение французских законов. Выбора у них не было. Два долгих года они скитались на чужбине. Абрам, за его прекрасные знания артиллеристского и фортификационного дела, был назначен на должность коменданта всей фортификационной и артиллеристской службы французского экспедиционного корпуса. Алексей же командовал кавалеристским полком и был инструктором по конному делу и рукопашному бою, фехтованию на палашах и штыковому сражению. Оба в звании капитана французской армии. Во время штурма городка Фуэнтеррабиа Абрам был ранен в голову и отправлен на лечение во Францию. Через две недели за ним отправился и Алексей.

Они вновь встретились в Париже. Оба получили французские награды и вполне приличное содержание. Высокий, стройный Абрам, с перебинтованной головой, с прекрасными манерами, такой мужественный, необычный и героический, пользовался огромной популярностью в свете, особенно в дамской его части. Дамы были без ума от этого молодого человека, остроумного, красавца, с бешенным африканским темпераментом. Слухи о его ночных подвигах возбуждали придворных дам. Алексей же напротив, ничем не привлекал их внимания, держался скромно, одет был как-то по-простому, не было в нём ни героизма, ни утонченности. Свои потребности Алексей удовлетворял еженедельным посещением заведения мадам Тюсси, но при этом не отдавал предпочтения ни одной из девиц. Пил много вина, коньяка, но предпочитал виноградную водку. Почти не пьянел, скандалов не затевал, но и в долгу не оставался. Как-то в салоне мадам Элеоноры Дюма разнёсся слух, как капитан Синельник вступил в драку с десятком вооружённых пьяных моряков, решивших повеселиться в заведении. Алексей один избил очень жестоко всех десятерых, попал в стражу, и только заступничество мадам Дюма спасло его от суда и каторги.

Вскоре у Абрама начался бурный роман с мадам Дюма. Элеонора была старше Абрама на три года. Она была замужем за Парижским обер-прокурором Симоном Дюма, человеком уважаемым, но чрезвычайно заносчивым и грубым. Детей у них не было, поэтому, когда Элеонора понесла, муж был вне себя от радости. Но дитя было зачато в грехе не от мужа, а от Абрама, и весь двор об этом знал, кроме обер-прокурора, разумеется.

Примерно в это же время при дворе появился молодой секретарь-посол Министерства Иностранных Дел Голландии – Николос Геккерн. Высокий стройный, подтянутый, глаза как карие пуговки, взгляд пристальный, ироничный. Большой знаток любовных утех, слыл у дам выдающимся любовником. Но мадам Дюма ему не дала. Это его оскорбило, и он постоянно язвил по её поводу, всячески намекая не её роман с Абрамом Петровым, этим русским негром с еврейским именем. Через девять месяцев графиня родила чёрненькую девочку, которую втайне подменили на беленького мальчика, а девочку продали в рабство и после отправили на Гаити. Во всём этом Абрам принимал самое непосредственное участие, оплачивал подмену, проследил, что бы девочку продали в рабство, но не умертвили.

В сентябре 1723 года получает, наконец, Абрам весточку от Государя. В этом письме была и просьба к Абраму вернуться в Россию, а тако ж прямая угроза, что если он не вернётся, то его привезут силой, и тогда уже будет совсем другой разговор. В этом же письме был приказ Алексею Синельнику прибыть на место постоянной службы в Преображенский полк, и указание следовать вместе с посольством князя Долгорукого, которое отбывало в Россию с огромным обозом товаров.

Абрам и Алексей долго сомневались, ехать им или искать прибежища во Франции, коей героями они уже были, но тут случилось одно событие, и оно, в который уже раз, развернуло судьбу наших героев на сто восемьдесят градусов.

Как-то раз на очередном балу у Дюма господин Геккерн явился с маленькой обезьянкой на цепи. И посреди бала он остановил менуэт и попросил слова.

– Господа, попрошу минуточку внимания. Я, зная о склонности нашей гостеприимной хозяйки к экзотическим животным, решил подарить вам, госпожа Дюма, мой искренний подарок, обезьянку, из породы Макака Резус, которую я привёз из джунглей Ост Индии. В надежде, что это дружелюбное и ласковое животное заменит вам вашу африканскую привязанность, невоспитанную и агрессивную.

Наступило угрожающее молчание. Намёк был более чем прозрачен, а шутка была груба и вызывающа. Г-н. Дюма побагровел, набычился, а Элеонора, закрыв лицо руками, выбежала вон из салона. При всей скабрезности этой нелепой шутки, она была воистину удачна, так, как вызвала в толпе хихиканья и ухмылки. Абрам побледнел, насколько позволял ему его цвет кожи, подошёл к Николсу и влепил ему оглушительную пощёчину. Они стояли друг против друга, одного роста, очень похожие друг на друга, глядели друг на друга с яростью, у них одинаково подёргивалась верхняя губа, и левое плечо было чуть ниже правого… Алексей смотрел на них и не понимал, на кого – это они так сильно похожи. И вдруг его осенило!

– «Да ведь на государя нашего, на Петра Алексеевича, вот на кого! А вдруг этот хлыщ и есть тот самый Крафт, которого в Африке искали? Но почему Геккерн? Да мы же были у его отца, как из похода африканского вернулись. Да не похож он на батюшку своего вовсе. Вон ведь бугай какой ладный вымахал…

Пошатнувшись от страшной оплеухи, Николас выпрямился, схватил Абрама за отворот кафтана, приблизил своё лицо к лицу Абрама, и прошипел ему прямо в глаза.

– Удавлю тебя обезьяна африканская…. И смачно плюнул ему под ноги Абрам резко повернулся и стремительно покинул залу. Спустя пару минут Алексей вышел вслед за ним под неодобрительный, но восхищённый гул гостей. Он нагнал его только в гостинице. Абрам сидел за бюро, обхватив голову руками. Алексей подошёл к нему, погладил по курчавой голове.

– Не переживай, друг. Ну дуэль, подумаешь, большое дело. Одним голландцем больше, одним меньше…

– Да нет, понимаешь Алексей, я вдруг почувствовал в нём родную мне душу, противуположную, скверную, но родную…

– Так ты тоже это почувствовал…

– Что это?

«Да что это! Да братья вы по отцу вашему, прости господи, воистину чудеса твои неисповедимы…

– Как это братья? По какому отцу?!!!

– А кто отец родной твой, ты, небось, догадываешься, а?

– Сплетни всякие при дворе ходили, только не верю я им. Уж слишком подлые людишки мне об них сказывали….

– Так вот слушай, ты, бастард российский. Истинный отец твой, и по крещению и по крови … Государь Российский наш, Пётр Алексеевич Романов. Только это есть великая государственная тайна, впрочем об ней не знает только Ивашка, церковный сумасшедший, в Китай Городе. Так вот, Николос этот, похоже, тоже Петра Алексеевича сынок, за которым мы с Саввой охотились в Африке, да не сыскали. А он вот он, как объявился, на тебя похож, сучёнок, как… только цвету вы разного, да волос другой, да и губы у тебя африканские… А энту тайну пока токмо я и распознал. А Савва и не допёр тогда…. Или допёр, да промолчал? Видишь, как теперь оно аукнулося…

– Когда тогда? Так что же мне делать? От дуэли отказываться?

– Это после Африки с папашей евоным мы с Саввой разговоры вели. Мы искали тогда Михаеля Крафта, а он оказался Николсом… Геккерном. Послушай, допустим, дуэль, и ты его убиваешь, брата своего единокровного. Как ты знаешь, дуэли запрещены во Франции, и тебя ждёт после этого каторга пожизненная на Вест-индских островах. Да ты и не дворянин даже вовсе. Так что галеры тебе обеспечены. Этого ты хочешь?

– А что же делать? Не могу я с братом единокровным драться. Да и не драться нельзя. Ну, посоветуй, чего делать-то? Ведь сейчас он секундантов пришлёт. Алексей Кириллович, ну ты же всё знаешь, всегда выход найдёшь. Ну, давай, не тяни. Уже есть наверняка у тебя решение. Не тяни душу!

– Погоди, не суетись и не паникуй. Кажися есть выход. Не простой, конечно, но где ты в жизни встречал простые выходы. Слушай, ведь ты же и не дворянского звания, не так ли? Значит и на дуэль с дворянином не имеешь права. Подними секундантов на смех, если заявятся, и пинком их под зад. А за твою честь, я как дворянин и твой боевой товарищ, имею полное право выступить и дать этому хлыщу полное удовлетворение. А потом мы враз отправляемся в Посольство и объявляем об нашем отъезде в Россию. Ну а там уж, как Господь распорядится. На то его воля, милость нам, али погибель.

– Эх, Алексей Кириллович, дядя Лёша, сколько тебя помню, сколько себя помню, ты всегда найдешь выход из любой оказии, всегда-то твоя смекалка и хитрость нас выручала и от погибели спасала. Что ты за человек такой, что завсегда викторию одерживаешь, и меня из всех бед выручаешь?

– Да ладно уж. Вон сам какой вымахал. Казак геройский. О твоих подвигах, небось, вся Франция судачит! Я горжусь тобой, Абрам Петров. Чего тебе не хватает по жизни – это хитрости и холодной головы. Уж больно ты горячий и правдивый. Трудно тебе в жизни, злые люди используют тебя, твою доброту и сердечность.

– Да уж нет, хитрость ваша, как французская зараза, как приобретешь её, так и навсегда с нею останешься, и всё хорошее в человеке и вытечет, как из дырявого кувшина. И останется одна только хитрость, а ежели она и не по нутру, не по природе твоей, то и её не останется. Одна грязь да болезнь грязная совести.

– Наверное, ты прав, Абрам Петров, Но хитрость и изворотливость человеку даны, как необходимость, как инструмент защиты жизни. Вот мой батя говаривал– Срать захочешь – порты скинешь….

– Это отговорки людей слабых, потерявших совесть и принцип жизни. Таких жизнь в первую очередь, в миг и ломает…

– Всё, хватит, не хочу боле с тобой дискуссию вести, а то я чувствую – поссоримся, да подерёмся… Надо думать, как нам дуэли этой дурацкой избежать. Видать нет у нас другого пути, как возвращаться на Родину…

Поздно вечером заявились к ним в номер секунданты Геккерена, с вызовом и уточнением деталей, места, времени и оружия. Алексей объяснил, что драться будет он, а не Абрам, так, как у Абрама нету дворянского звания, а посему он и не обязан принимать вызов. А вот он, Алексей Синельник, имеет полное право дать любое удовлетворение, хоть на шпагах, хоть на пистолетах, хоть на кулаках по правилам французского или аглицкого боксу.

Договорились о шпагах и о встрече завтра в полночь на Орлеанском кладбище у Северных ворот. Секунданты Николоса – капитан Дарю и обер-лейтенант Арманьак, обещали уладить вопрос с дворянством Абрама. Мол, для Николоса это не служит препятствием, что бы получит удовлетворение. Господин барон – человек современный и без сословных предрассудков. Поэтому он хочет видеть своим противником господина Петрова, но может дать удовлетворение и ему, господину Синельнику. На том и порешили.

Следующей ночью, ровно в полночь Алексей и Абрам были у Северных ворот кладбища. Буквально через минуту подъехала кавалькада из пятерых всадников, Николоса, двоих секундантов и двоих слуг. Всадники в чёрных плащах, в полной тишине слезли с коней, привязали их к ограде и направились к нашим героям. Абрам двинулся к ним навстречу, в намерении объяснится с Николосом и, может, избежать дуэли. Но Алексей, видя его намерение, перехватил его под локоть и отвёл в сторону. В это время их противники молча, обнажили шпаги и без всякого предупреждения и этикета набросились на Алексея и Абрама. Алексей первым понял, что случилось. Он резким движением отбросил Абрама в сторону.

– Прикрой тыл, жопу закрой!

Абрам слега помедлил от растерянности, он был потрясён таким коварством и бесчестием, но школа жизни, которую он получил от Алёхи, научила его мгновенной реакции и принятию единственно верных решений в самых критических и безнадёжных ситуациях.

Первым скрестили шпаги Дарю и Алексей. Алексей ушёл от удара (при свете факелов у входа в кладбище шпаги тускло блестели, поэтому удары оказались не столь неожиданными), продолжил движение капитана и подсечкой вывел его из равновесия. Успел только чуть задеть его левую руку. А там далее Дарю уже наткнулся на шпагу Абрама. Он моча упал лицом в землю и затих. Абрам повернулся к Алексею спиной, и они по морскому абордажному приёму – спина к спине у грота – приготовились отбивать следующую атаку.

– Двигайся к свету, ко входу! прорычал Алексей. И они, как двухголовый скорпион начали продвигаться, ко входу, где было больше света. Следующий выпад сделал Николос, одновременно со слугой, тем, который был пониже. Лицо у того было закрыто платком, но повадки и движения выдавали в нём опытного бойца. Николос бесстрашно ринулся на Абрама. Абрам встретил его ударом в грудь, но почувствовал, что шпага уткнулась во что-то твёрдое.

– Панцирь, он надел панцирь! Это же не на дуэлю он шёл, а на подлое убийство!

В Абраме проснулся зверь, который дремал в нём от его африканских предков и безумного отца-повелителя полумира. С рёвом льва он бросился на Николоса, рукой схватил его шпагу, отвёл в сторону и воткнул свою в горло противнику. Кровь хлынула из горла Николоса, он захрипел и упал на колени. Трое врагов отступили от Алексея. Он кинулся на них, пытаясь достать шпагой того слугу, который показался ему опытным бойцом. Но тот как бы растворился в воздухе, исчез из поля зрения Алексея, и, вдруг опять появился, но уже ссади него, платок упал с лица и Алексей увидел знакомое лицо – лицо сэра Гриффита, кулачного бойца, которого он не смог одолеть шесть лет назад. Арманьяк, видя окровавленного Николоса, поспешно ретировался, Гриффит опять исчез, второй слуга, что повыше, склонился над окровавленным Николосом, пытаясь ему помочь. Алексей увлёк сопротивляющегося и всхлипывающего Абрама к лошадям.

– Пошли, пошли, быстрее, ноги уносим!

– Как же так? Ведь брат он мне, кровный, как это я его?… Зачем он так подло, панцирь надел? Он что, убить меня задумал? Почему-у-у?

– Думаю, что потому и хотел, что узнал, что ты брат ему, Всё, всё погнали, погнали… нам быстро на постоялый двор за бумагами, а то боюсь, не поспеем…?

Они вскочили на лошадей и во весь опор полетели на постоялый двор. Им потребовалось несколько минут, что бы собрать необходимые вещи, деньги и документы, и подгоняемые Алексеем, они выбежали на улицу, вскочили на лошадей и рванули во весь опор к северным воротам. Когда они поворачивали за угол, они краем глаза увидели отряд стражей, направляющийся к гостинице.

В полной тишине и темноте они мчались по гулким ночным улицам Парижа, уже начало светать, когда они выехали в северное предместье и помчались далее по Компьенской дороге, потом повернули на запад в направлении Реймса. Там они рассчитывали отсидеться и встретить Великое Посольство князя Долгорукого, к которому намеревались присоединиться на основании Государева Предписания.

Глава седьмая

Встреча

Через неделю посольство огромным обозом проследовало Реймс. Наши герои присоединились к посольству уже по пересечение границы, в Лотарингии. Долгорукий, глава посольства, имел тайное предписание от Петра, доставить Абрама Петрова и Алексея Синельника в Россию, а вот в каком качестве, пленников или почётных гостей, Пётр не сказывал. Князь повелел разоружить обоих, негласно наблюдать, но и в то ж время назначил Абрама хранителем всех художественных и исторических ценностей, а Алексея приставил наблюдать за порядком в конном охранении.

Вот таким образом наши герои оказались в Гатчине, на пути в Новую Столицу нового Великого государства – Империи Российской.

В пять часов пополудни караван достиг Гатчины, временного постоялого двора, Посольского поля. На краю поля был выстроен огромный деревянный караван, служащий трактиром пребывающим и отъезжающим посольствам. Весь посольский караван расположился в поле, солдаты и слуги должны были отобедать в своих каретах и телегах, а офицеров и гостей посольства принимали в деревянном трактире. Там уже были накрыты деревянные столы, дымилась варёная козлятина и говядина в котлах. На столах уже стояли бутыли с самодельным хлебным вином, в трактире было тепло и уютно после той бури, которую пришлось пережить путникам. Народ всё заполнял и заполнял помещение, раздавался смех, облегчение после тяжелейшей дороги. Люди садились за столы, начиналась трапеза, между столами ходил поп с кадилом, гнусавым голосом читал псалмы. Народ отдыхал – Наконец-то дома!!!

Алексея обуревало странное чувство по возвращении на Родину. У него осталось в памяти, когда они с Абрамом покидали Россию, что всё строится, растёт, люди энергичные, деловые, строятся дороги, форты, города и поселения. И всё это управляется сильной энергичной и властной рукой, подчинено единому плану, задуманному и осуществляемому Великим Строителем – Государём Российским – Петром Алексеевичем. Ныне же, Алексей вдруг увидел, что вся эта суета – просто пьяная вакханалия. Вся страна пила. От самой границы, от Риги, и до самой Гатчины им не встретился ни один – НИ ОДИН – трезвый человек. Все были пьяны, и солдаты, и офицеры, и крестьяне, и мещане, и купцы, и монахи, и попы и прихожане. И вся эта строительская деятельность была не более чем пьяной истерией, вся страна строилась по пьянке! Новый мост через Даугаву, которым они любовались отправляясь в Европу, уже обрушился, и уже строился новый, совершенно пьяными, слабо соображающими, людишками под управлением таких же пьяных приказчиков и инженеров. Что они могли построить в таком состоянии, сам чёрт не разберёт. Корабли и галеры стояли в устье Двины полузатонувшие, разворованные, и рядом строились уже новые, кривые и пьяные, такие же, как и их строители.

Второе, что поражало – абсолютное пьяное гульбище – фейерверки, гуляния, танцы, шутовство. Пока они доехали до Гатчины им встретилось, по меньшей мере, семь больших пожаров, сделанных фейерверками, и это в ноябре, когда холод и дождь со снегом обрушились на Эстляндию.

И ещё поражало воровство! Оно носило столь массовый характер, что Алексей и Абрам только головами качали. Воровали все. Друг у друга, из казны, у крестьян и мещан. На каждом полустанке с них требовали взятку, не останавливал даже грозный окрик князя Долгорукого. Но недалеко от Ревеля, Алексей случайно увидел, как князь делит взятку со станционным смотрителем.

Страна утопала в водке, шутовстве, воровстве и крови. Казни и кровопролития были по всем городкам и станциям. Казнили крестьян, солдат, офицеров, инженеров иностранных, разбойных людишек. Страна была грязной, пьяной и кровавой, как разбойная, раздолбанная солдатская шлюха, потерявшая всяческий человеческий облик.

Абрам и Алексей сели возле стены в тёмном, неосвещённом углу трапезной, и принялись уплетать варёную говядину, кислую, квашеную капусту, подогрев предварительно себя изрядной дозой мутноватой водки. Алексей задымил своей турецкой трубочкой и лениво оглядел огромную залу. Народишко, утомившись дальнею дорогою, обрушившейся на них бурей, постепенно обогревался, отходил от утомления и тягот пути. Раздавался мерный шум сотен голосов, всё усиливающийся по мере продолжения застолья и выпиваемой водки. Уже разносили новые порции говядины и бутыли водки, крики становились всё громче и невнятней.

Оставаться боле в прокуренном и провонявшем сарае было невмоготу, и Алексей с Абрамом, переглянувшись, разом поднялись, желая покинуть этот сарай, как вдруг входная дверь сарая с грохотом и шумом распахнулась, и в трапезную с гиками и воем ворвалась толпа скоморохов, переодетых попами, дьяками, князьями… Это был Всешутейный Собор, возглавляемый Князь Папой Петром Бутурлиным, восседавшем на резном стульчике италианской работы в огромном тазу, наполненном водкой. Эта толпа представляла весь Государев Двор, великие князья, бароны и бывшие бояре, родичи и приближённые Императора. Сам Государь, переодетый в морского бомбардира, в мятой зелёной треуголке, со своей неизменной голландской трубкою в зубах рука об руку с Государыней своей Екатериной следовали не в первых рядах, а немного поодаль, хохоча и наблюдая со стороны за этим государственным шутовским ритуалом, которое теперь в правление Петра Алексеевича стало нормой светской жизни при дворе.

Абраму и Алексею и ранее приходилось принимать участие в таких мероприятиях, но за годы пребывания в Европе, участвуя в различных светских мероприятиях при дворах, французском и гишпанском, они уже отвыкли от этой пьяной дикости и веселья без веселья, а токмо по принуждению, дабы не быть повешенным или четвертованным. Государь, распахнув свои огромные объятия, бросивши свою супругу посреди залы, порывисто двинулся в сторону Абрама и Алексея. Абрам сделал шаг навстречу, что бы обнять своего кровного и названного отца, но Пётр, отстранив его в сторону движением руки двинулся далее прямо по проходу навстречу князю Долгорукому. Они обнялись, Пётр страстно поцеловал князя прямо в губы, отчего у Абрама от брезгливости и отвращения пресеклось дыхание. Пётр повернулся в залу и властно рукой призвал посетителей к тишине. Все, находящиеся в трапезной и обозники и Всешутейный Собор мигом стихли, воцарилась мёртвая тишина, прерываемая только завыванием ветра снаружи.

– Други мои! Детушки мои! Ныне празднуем мы великие события, коия свершились в Державе нашей. Восторг и радость переполняет наши души и сердца. Ныне определил я Императрицею Державы нашей, соправительнецию своей, Государыню, Матушку вашу, драгоценную супругу мою Екатерину. Виват! Урааааа!

– Ура-а-а-а-а-а-а!!!! Раздалось громогласное «Ура-а-а-а!!!!! в огромной трапезной. Этот крик не прекращался несколько минут, всё громче и громче, доводя до исступления и гостей и Всешутейный Собор. Пётр смотрел на всё это празднество с восторгом десятилетнего младенца, увидевшего первый раз в небе шутиху. Наконец Пётр простёр десницу и продолжил далее.

– А ещё, детушки, празднуем мы сёни долгожданное возвращение из краёв далёких и заморских нашего Великого Посольства. Результат оного превзошёл все наши ожидания. Мы с Франциею стали самыми союзными по всей Европе, положение Державы нашей укрепилось, как никогда ранее, враг наш лютый – Свейское Королевство ныне сокрушен десницею Российскою, все моря нам теперича подвластны, и силу нашу знают во всём мире! Ур-р-ра-а-а!!!!

И опять громогласное «Ур-ра-а-а-а! грянуло по всему холодному, задымленному сараю. Князь Папа – Пётр Бутурлин привстал со своего стульчика в тазу и истошно заорал «Ура-а-а!!! Виват Императору Всея Руси Петру Великому!!!! Он поскользнулся и упал лицом прямо в водку. В таверне грянул оглушительный хохот, он пытался подняться, но пьяное тулово уже и не слушалось его, он захлёбывался в парах спирта, лицо стало иссиня красным. Наконец кто-то догадался и вытащил его из таза и посадил на скамью. Когда хохот утих Пётр произнёс.

– Прошу всех на воздух будем созерцать новые фейерверки, кои нам господин Лантини сочинил. Посмотрим на его мастерство…

Слова эти имели двойной смысл, их можно было понять и так, что ежели представление понравиться Императору, то быть господину Лантини обласканным, а коли нет, то тут уж извини, брат италианец, – изволь следовать на плаху.

Пётр так же стремительно, как и ворвался в трапезную, ринулся к выходу. За ним потянулись и все присутствующие. Народу было очень много, открыли ещё две двери и толпа стала покидать помещение чуть быстрее. Абрам и Алексей были близко от двери, поэтому вышли на воздух в числе первых. Народ продолжал ещё плотной толпою вываливать из дверей, а Пётр в нетерпении уже схватил Роберто Лантини за отворот мундира и заорал пьяно тому в ухо.

– Давай чмо болотное, макаронник хренов, начинай свою представлению! И под общий хохот.

– Давай, чёрт патлатый, быстрее, а то Роберто в Робертину переделаю!

Лантини побежал отдавать какие-то распоряжения, а Всешутейный Собор уже в полном составе вывалил из трапезной, вышла и Государыня Императрица. Красномордая, пьяная. Под огромным носом пробиваются уже чёрные усики. Ноги короткие – поперёк себя шире. Она держала под ручку своего нового канцлера – графа Монса, молодого светлокудрого хлыща, лощеного и чистенького, брата небезызвестной Анны Монс, первой любовницы молодого Петра. Новоявленная Императрица пьяно хохотала, повизгивая от нахлынувших на неё чувств, и повисала на руке у Монса. А Пётр уже был у орудий, желая лично принять участие в запуске фейерверка.

– Мнихерц, ваше Шутейское преподобие, обратился Александр Данилович Меньшиков к Петру. – Могёт быть повременим малость? Уж больно ветер силён, прямо буря какая-то неистовая….

– Я те повременю чёртов сын. Куда временить-то? Ты что ж, не рад празднованию нашему? Пущай народу радостей будет от наших викторий. Зажигай! Это он уже бомбардиру, который стоял подле орудия. Народ ещё большой массой продолжал вываливать из сарая, вынесли бесчувственного Бутурлина. Всё это сопровождалось каким-то пьяным истерическим хохотом, дамы вытирали глаза платочками, мужчины, кавалеры и обозники хохотали, стараясь друг друга перехохотать, поскольку хорошо знали, что недостаточное весельство, недостаточное усердие в смехе может быть истолковано Государём, как злокозненность противу государственных устоев и измена, и может привести к печальным последствиям и для карьеры при дворе, так и к потере головы.

Пётр сам выхватил запальный факел у бомбардира и поднёс его к орудию. Раздался выстрел и через несколько мгновений в небе появился огненный шар, небольшой сначала, потом начал с оглушительным шипением расширяться и вдруг с грохотом разорвался на миллионы искр. Эти искры начали образовывать различные фигуры, и остолбеневшие зрители увидели в небе всадника на коне со свейским флагом в руке. Раздался ещё один выстрел и уже новый шар красного цвета разорвался рядом с первым, и Красный всадник появился рядом с первым. Этот имел облик Российского Императора, и при следующем взрыве он вонзил копьё в первого. Первый стал оседать, и под ликующий вопль толпы, стал рассыпаться и с взрывами, образуя сложные сине жёлтые фигуры, падать на землю. Народ ликовал, а Пётр стоял, раскинув руки, улыбаясь во всю харю, дёргая усищами и хохоча от восторга.

Осыпающиеся искры догорали в воздухе и падали на землю, порывы ветра разносили их по всей долине. Обозные лошади испуганно шарахались. К разрывам фейерверка, ликующим воплям толпы и неистовым порывам ветра присоединилось ржание тысяч лошадей, готовых от страха сорваться с места. Одна из горящих шутих обрушилась на соломенную кровлю караван-сарая. Раздуваемая неистовым ветром, кровля занялась, сначала еле-еле с белым дымком, а потом вспыхнула, как порох. А из трапезной ещё выходил народ. Внутри ещё оставалось несколько десятков человек, пьяных и не успевших толком поесть обозников. А кровля уже полыхала вовсю. Толпа на поле на мгновение стихла в ужасе от происходившего. На лице Петра застыла гримаса, не то продолжение пьяного хохота, не то страшного гнева на природу и на силы небесные, не подвластные ему – Императору Всея Руси. Первым очнулся Меньшиков.

– Пожарная Команда! Пригнать сюда Пожарную Команду! Мигом! Сукины дети, где Команда?!

– Ваше сиятельство! Команда в Гатчине, в 3 верстах! отвечал главный церемониймейстер – майор Селиванов.

– Ну так скачи, зови, туши – паскуда, мать твою ети, где хош воду бери, туши, людишек спасай!

– Есть вода в Озере Белом…

– Ну, так распорядись, чёртов сын, давай быстрее, на дыбу, колесую, порубаю!!!!

Пётр застыл, не имея возможности пошевелиться, пока к нему не подскочил граф Толстой, схватил его за лацкан сюртука и увлёк в сторону привязанных и взбесившихся лошадей. Екатерина и её свита уже бежали в сторону коновязи. Она, косолапо передвигая своими короткими и толстыми, как тумбы ногами, пьяно спотыкалась, оглядывалась, ища глазами своего венценосного супруга. А Пётр, забыв обо всём от страха, уже садился в свою карету. Кони рванули с места в карьер, и уже было пролетели сотню метров. Потом вдруг остановились, из кареты выскочил Пётр, на миг очнувшись от страха, побежал к своей супруге, схватил её за атласный, кружевной воротник бального платья, и поволок к карете, как свинью на заклание. Через несколько мгновений царский кортеж скрылся из виду за ближайшей рощей.

Абрам и Алексей смотрели на разгорающейся пожар в оцепенении, озаряемые всполохами разгорающегося пламени и взрыва шутих, которые продолжали сыпаться на сарай и толпу подле него. Когда прибыла Пожарная Команда с водой, тушить уже было нечего. От сарая остались одни дымящиеся головешки. В этот вечер под дымящимися развалинами трапезной заживо сгорело полтораста людей. Сгорело также и несколько обозных карет, куда попали падающие шутихи от фейерверка. Сгорела крытая телега, которая везла, тщательно оберегаемые от дождя и солнца, старинные египетские папирусы, времён, наверное, ещё до потопных….

Но это уже совсем другая история.

Глава восьмая

Алексей Кириллович Синельник

В конце декабря обер-лейтенант, специальный государев порученец, Синельник Алексей Кириллович, был отправлен государём в полную отставку. На аудиенции Пётр в грубой форме объявил Алексею, что тот ему де боле не надобен, что получил де он, Алёха, в награду за труды свои, и дворянство, да и имение немалое в Малороссии, так что награда с лихвой окупает все его заслуги перед государством. Ждал от Алексея мольбы униженной и просьбы о милости, но Алексей глядел на Петра холодным, ничего не выражающим взглядом, не проронив ни слова. Пётр ярился всё боле и боле. Трахнул по столу кулаком, дёрнул усом своим кошачьим, теперь уже совсем сивым, взъярился, Приподнялся над столом.

– Почто не благодаришь государя своего, императора Российского! Ты, раб смердящий! Всё свою казацкую гордыню кажешь?! Да я вашего брата, казака усмирил и усмирять буду, я ваш Дон хером своим перепахаю, всю измену искореню! Что молчишь? Измену задумал? Щас вмиг к Разумовскому определю…?

– Государь, Царь Батюшка! Да нечто я могу что-либо супротив тебя замыслить? Я если бы и задумал злое супротив тебя али государства нашего, то и подумать я не поспею, а ты ужо всё прознаешь? Я благодарен тебе, конечно, несказанно, что выделил ты меня и на службу великою определил. Я и рад был служить и тебе и всему государству нашему. И нигде я себя не опозорил, труса не праздновал, бил всех врагов твоих и честь России-Матушки защищал. А не требую я награды особой, поелику, достаточно мне и всего того, что ты мне милостью своей определил.

Говорил он это всё тихим, монотонным голосом, глядя царю в глаза прямо, но без вызова.

– Государь, за время службы и сражений я смертельно устал. Устал от путешествий, от битв и крови. И то верно, что я уже и не в силах достойно тебе служить. Тебе надобен, другой, более молодой и предприимчивый с резвостию в уме и членах. А мне, Государь, позволь итить на покой, могилку супруги своей посетить, дела в имении своём поправить, и тихо встретить старость…

Речь Алексея, казалось, смягчила гнев Петра. Потому на этом разговор собственно и закончился. Он властным движением руки выпроводил Алексея прочь. Не обнял, ни спасибо не сказал, просто выгнал – и всё.

Алёха не почувствовал от этого ни горечи, ни сожаления. Только облегчение души, что ныне он стал свободным человеком, свободным, насколько может быть свободным дворянин в этой рабской стране. Перво-наперво надо поехать в родные свои Раздоры, могилку Танькину навестить. Да и с детьми не мешало бы повидаться. Благословить Кирюшку на службу, да и Настёнку свою замуж выдать, если в девках ещё. Надо бы хозяйство своё в порядок привести, заняться хлебопашеством, овощи выращивать, да кожами торговать. Планов было много, и с радостью ехал он домой. ДОМОЙ! К себе домой заниматься своими повседневными делами и просто жить.

По первой Алексей завернул в Белокаменную, продать свой домишко на Неглинной. Что и было и сделано очень быстро. Дом был небольшой, но в хорошем состоянии и в хорошем доходном месте. За два дни он обделал дело и, получив за дом 2000 целковых и двинул в путь побыстрее, пока разбойные людишки не прознали, прямиком двинул на юг, в сторону Воронежа.

В Воронеже на почтовой станции ждало его письмо от сына, Кирилла. Он де собирается в долгую морскую экспедицию с адмиралом Берингом, покорять остров Мадагаскар, что находится между Африкой и Индией. Что Государь де имеет намерение водрузить на сём острове штандарт и флаг Российский и сделать сей остров аки первую заморскую колонию Российскую. Что Кирилл Алексеевич скорбит о смерти матушке своей Татиане Макаровне и о пропаже сестрицы – Настасии Алексеевне. О последней этой новости Алексей узнал впервой. «Как пропала, когда? Где искать?

Письмо сие не внушило Алексею по отношению к Кирюшке, ни печали, ни сожаления. Они уже давно были чужие друг другу. Виделись очень изредка, а не говорили по душам и вовсе, не помнит уж когда. Только тревога за Настеньку всколыхнула его душу и заставила биться часто его уже почти равнодушное сердце.

Из Воронежа он описал управляющему имением, что скоро будет, что бы готовились и дела все и отчёты привели в порядок. Управляющим имением Алексей сделал в последний свой визит, 6 лет назад, некого жида по имени Хаим Бен Яков с еврейского местечка Бреды, что стояло на Алёхиной земле. Хаим был ровесник Алексея, высокий крепкий мужик, с ясным и добрым взглядом, окладистой чуть седеющей бородой. На эту должность Алексей испросил решения кагала, который и рекомендовал Хаима, за его разумность, честность и хорошее знание русского и польского языков. Хаим и писал и читал по-русски свободно, а говорил почти без акцента, только чуть растягивая слова в конце предложения. Ему было велено переселиться в имение с женой своей и 12 летней черноглазой дочерью, Рахелькой, и жить в имении в комнатах для прислуги. А Татьяне Макаровне и Настеньке наказал прислушиваться к Химу, и никаких хозяйственных дел без его, Хама, совету не решать. Он получил от Татьяны Макаровны всего одно письмо, ещё перед отъездом во Францию, в котором она выражала полное удовлетворение ведением хозяйства, поведением Хаима, находя его почтительным, вежливым и обходительным.

Алексей подъезжал к своему имению не без волнения. Это была его земля, его дом, хотя ныне и пустой. Сердце его учащённо билось, это были теперь его родные места, или они должны были стать таковыми, и здесь ему, возможно, предстояло заканчивать дни свои в покое и философическом созерцании. Однако обстоятельства смерти супруги и пропажи дочери своей, которые ему предстояло выяснить, наталкивали его на мысль, что никого покою ему не будет, а опять его ждут и опасные приключения, и, возможно, новые скитания. И то, правда, в настоящей жизни в России о покое мог мечтать человек только с очень недалёким умом или большой фантазией.

На последнюю ночёвку он остановился на станции в Межеричах, откуда и послал вестового, что, мол, завтра после обеду буду. Что бы готовились, баньку истопили, порядок и отчёты, и все события, что бы обсказали, события, что случились в его отсутствие. Мол, спрашивать будет строго.

Собственно в имении Алексея находились две деревни, Раздоры и Вишневецкое, а также и жидовское местечко Бреды. Крепостных всего 500 душ. Хозяйство не великое, но и не маленькое. Центральная усадьба располагалась в Раздорах, а Вишневецкое, Алексей выкупил у Меньшикова за карточный долг ещё в 16 году. И вот в 3 часа пополудни Алексей в почтовой двуколке въехал, наконец, в своё имение. У подъезда его встречала дворовая челядь, управляющий Хаим и староста Никифор Зарубин, могучего роста крестьянин из Вишневецкого. Алексей вышел из двуколки, размял затёкшие члены и подошёл к встречающим. Поздоровался за руку с Хаимом, кивнул склонившейся в поклоне челяди и распорядился Хаиму:

– Баньку мне приготовь, обед через час в столовую, водки штоф, и сам приходи, для отчёту.

– Слушаю ваше благородие, господин барин, всё будет исполнено, как вы приказали, не извольте беспокоиться. Не прикажите ли водки за приезд?

– Ну, давай…

Хаим хлопнул в ладоши, дворецкий Кузьма выдвинулся из толпы челяди с подносом, на котором стоял стакан водки на глиняной тарелке – солёный огурчик. Алексей поднял стакан и обратился к челяди.

– Привет братушки, рад, что вы хорошо барина встречаете, небось, заживём теперя по-новому, служите верно, и честно.

– Будь здраво барин, с приездом, ваше благородие, очень мы рады приезду твоему. Здоровья тебе барин… раздались голоса, но Алексей их уже не слышал, залпом осушил стакан, хрустнул огурцом и, не оглядываясь, взошёл на крыльцо…

Глава девятая

Алексей Кириллович Синельник (продолжение)

Алексей пил много и горько. Еда в рот не лезла. Сжавши до хруста скулы, как конь, мотая головой, то бледнея, то покрываясь бордовой краской, то заливаясь пьяными и горькими слезами, то мрачно глядя в одну точку, слушал он горький рассказ Хаима, о том, как померла матушка Татиана Макаровна, и как насильно увезли Настеньку в края Австрийские.

Хаим поведал Алексею, что

– «… В 17 годе проезжал Государь, Пётр Алексеевич, со свитою своей, через края здешние на юг. Свита была большая, и князь Меньшиков и Шапиро, и Разумовский… Остановились они в усадьбе вашей. Татиана Макаровна распорядилась принять дорогих гостей от всей души. Было много вина, зарезали два десятка овец, курей, кабанчика. Приняли по самому высшему разряду. На второй день, Государь наш, Пётр Алексеевич, вдруг обратили своё внимание на Настеньку, и стал искать у неё взаимности. Настенька ваша – нраву гордого, ведь казачка чистых донских кровей, и ответила она государю отказом, да ещё и пристыдила прилюдно. Государь же наш, как известно, отказов не терпит, а потому схватил её и снасильничал прям у всех на виду в горнице. Настенька-то оказалась девицею, и забрызгала кровию весь царский мундир. А Батюшка наш, Пётр Алексеевич, осерчали сильно и приказали всей свите сделать это.

Хаим замолк, закрыл лицо руками.

– Ой, барин, страшно вспоминать, не могу говорить больше.

– Говори, говори, чёрт пейсатый, говори всё, как было! Всё до малейшего! Утаишь чего – до смерти запорю!

– Ну, так вот, мало им стало Настеньки, пошли они по дому шастать, баб, молодух искать. А я свою жену Сару, да доню свою, Рахелечку, приказал у погребе запрятать. Да видать плохо спрятал, али подсказал кто, не знаю. А только князь Меньшиков пронюхал, да и вытащил их из погребу. Схватили они Рахелечку мою, маленькую, ей годков было тогда всего 12, и к царю подводят. А он и её, маленькую такую, ребёночка моего, кровиночку мою, своим огромным поцем и снасильничал. Меня держали за руки два солдата, а Сара бросилась дитя своё спасать, так князь Меньшиков её на глазах у меня и зарубил. А потом Рахелечку пустили по кругу, но я уж сознание потерял и ничего не помню. А они все хохочут, пьяные по столам прыгают. Потом начали соревноваться, кто дальше всех помочиться…

– Ну а дале, с моими-то что произошло? – Алёха был белее снега. Кулаки его сжаты до крови. Налил стакан и одним залпом опрокинул.

– А Настеньку вашу повезли они у церкву и повенчали там с шутом, с карлой ихним, Франклем Иосифом – выкрестом австрийским. Тут же собрались и поехали далее. Оставили разор и трупы после себя. А Настеньку с собой забрали. Барин, позволь перерваться, нету сил говорить более?

Алёха налил стакан и протянул Хаиму.

– Пей, пей Хаимка, полегчает могёт быть.

– Да я уже и ничего, вот Рахелька моя и внучок мой Ионатан, спасают от горя… Да и работа отвлекает… Лучше бы ты, барин, выпей – полегчает. Я ведь по первой-то тоже было запил. Как жена ваша, Татиана Макаровна с горя померла, так я и запил по-страшному. Так евреи не пьют и не пили никогда, скажу я вам. Но потом надо было хозяйство в порядок привести, пока народ не разбежался. Знал, ведь, что перед тобою ответ держать придется.

Помолчали. Алёха одним залпом опрокинул стакан, капустой зажевал, кулачищами по столу брякнул, да головою завертел…

– Да уж, садануло нас с тобою, Фимка, аж по самые не могу. Да, жизнь… Так что же дале делать будем? Ответствуй мне, ты, нация умников! Мстить надо быть, али как? Кишки бы выпустить супостатам да на кочергу горячую намотать, а, как ты думаешь?

– Барин, очнись, приди в рассудок, ты кому мстить задумал? Самому государю, ныне Императору нашему, российскому?

– Да хочь и ему самому! От длани моей казацкой ни одна тварь боле уж не уйдет! А вторым на кол пойдёт хуесос евойный, Сашка Меньшиков! Я уж ему жопу-то его, вместилище царское, вспорю, ажныть по самый гланды…

Алёха всё более и более распалялся, изо рта потекла пена, рванул ворот, задохнулся, вскочил, завыл, саблю со стены сорвал и на Хаима. В нескольких миллиметрах от головы его рука остановилась. Алёха схватился за голову и повалился на ковёр. В комнату вбежала Рахель, дочь Хаима. Расстегнули барину ворот, обнажили грудь его, покрытую седыми волосами и обильными шрамами.

– Дыши, барин, дыши! – Хаим давил на грудь Алёхину. Вдруг Рахель внезапно припала губами к шраму, что тянулся от правого плеча к пупку. Алёха приоткрыл глаза, потом вдруг обмяк и спокойно засопел. Кризис миновал. Хаим вопросительно взглянул на Рахель. Она зарделась, закрыла лицо платком и побежала из горницы.

– Рахелька, ты что, с ума уже совсем свихнулась?!

Утром Алёха продолжил пить. Пил он и второй день, и третий, из дома не выходил. Утром как садился, сажал рядом Хаима и заставлял пить вместе с собой. Прислуживали им Рахель и иногда дворовая девка Анфиса.

Когда Алексей уезжал из имения в последний раз, Рахель была девочка – подросток, остроплечая, длинноногая, как кузнечик, коленки врозь, косички корзиночкой, глазастенькая такая, стеснительная. А ныне выросла – красавицей просто. Платье чёрное до самых пят, под которым угадывается стройная, чуть полноватая фигура, пол лица прикрыты темно-красным шёлковым платком, одни глаза огромные, полные страдания и радости одновременно. Очень похожа она на турчанку, но что-то есть в ней ещё особенное, толи ноздри чуть вывернуты, толи глаза немного на выкате. Изменилась девка, похорошела, и как-то при ней, в её присутствии, на душе Алёхе становилось, покойней. Как-то очень по свойски, по семейному. Как в столовую войдёт, так у Алёхе в душе что-то перещёлкивает, и как будто с ней разговаривает, но молча, одними мыслями и чувствами. А она вроде на него и не смотрит, а всё одно говорит что-то. Так и не понять, но что-то очень хорошее. И от этого разговору сердце наполняется и радостью и восторгом, и вся тоска уходит, и пить уже и не хочется. Хаим что-то говорит, а Алёха уже и не слышит, как в тумане, только её и видит и слышит, хоть и не смотрит на неё. И при этом никаких желаний, как к бабе, не испытывает, и не думает об этом. Да что там говорить, и сам не понимает, что с ним происходит, околдовала девка, что ли? А как она из столовой выйдет, так сразу пустота наваливается, тоска страшная, рука сама к стакану тянется. А мальчишечка её, Ионатанчик, годов пять ему будет, головка русая, а глазёнки чёрненькие, как у матери – верно дитя того насилия, сразу потянулся к Алёхе. Когда впервой Рахелька с ним в столовую вошла, он замест, чтобы кланяться барину, подбежал к Алёхе, щекой к коленке прижался и прошептал на жидовском своём языке «Мейн либер Тотеле. Его, конечно же, сразу увели, а у Алёхи слёзы на глазах и сердце от жалости сжалось.

– Давай, Фимка, помянём наших баб, Что бы им от горя помёршим и убиенным, земля пухом была, а живым, покой и счастие было на энтой земле скорбной! Давай, не кочевряжься…

– Да я и не кочевряжусь, барин. Только вот ты выпьешь, да почивать ляжешь, а мне в двуколку, да в Вишневецкое, посмотреть, как заводик наш, кожемятный работает…

– Да уж ладно, просто посиди, да послушай. Я хочу завтрава к попу нашему сходить, в церкву. Хочу свечки за жён наших поставить, да и могилу Танькину проведать, ешо хочу исповедать себя, да и покаять грехи тяжкие свои. Авось Господь и простить меня, за грехи мои страшные и дела кровавые…

– Да какие грехи твои, барин?

– Ой, Фимка, ты и не знаешь, и не приведи господь узнать тебе. Не охота лишний раз говорить. Вот батюшка отпустить грехи, тогда и расскажу. Но самый страшный грех, что служил я энтому супостату, кровопийце усатому. Думал, что служу Родине, России нашей, а на деле-то ему служил. За деток своих боялся….

– А у тебя, барин и выбору-то и не было. Сам посуди, да кабы не служба твоя, лежать бы тебе порубанном на Дону твоём Тихом, или на чужбине сгнить, или на плахе голову сложить. А так ты барином стал, дворянское звание имеешь, офицер знаменитый…

На четвёртый день поутру пошел Алексей в церковь, к заутренней, чистую рубаху надел, камзол новый, шубу соболью, малахай новый, да только повязку чёрную велел на руку себе повязать, в знак траура по безвременно ушедшей жене своей, Татиане Макаровне. Вернулся он чернее тучи. Не отпустил батюшка Никодим грехи ему, говорит, смертей на твоих руках много, нету, говорит тебе прощения. После обеду приказал Хаиму сводить его на погост, могилку Танькину навестить. Хаим привёл его к воротам и говорит.

– Далее иди барин сам, нам, евреям, не можно на христианские кладбища ходить, да на кресты созерцать, не положено.

– Да что ты в бредни эти веришь? Ведь умный же мужик, пойдем, прошу, одному тяжко очень…

– Прости барин, но не можно мне, боюсь гнева божьего, более чем твоего. Будь милостив, избавь. Прости.

Алёха махнул рукой, и пошёл сам. Могилу просто отыскал, сел на скамью, налил водки в стакан, выпил и задумался. Могилка была ухожена, в цветах, крест каменный и надпись.

«Здеся покоится святая мученица Татиана. Земля ей пухом, а душе в Раю упокоится.

Алексей посидел, выпил ещё стакан. Странно, но большого горя он уже не испытывал. Давно уж Танька ему чужая была. Да и жили больше порознь, он, то на службе при полку, то в походах да поручениях государевых. Недаром – специальный порученец государев. А Татиана либо в деревне, либо в домику московском проживала, да мужа со службы ждала. Так и прожили всю жизнь. Не мог Алёха долго видеть её, была она всегда ему, его душе, молчаливым укором, что отца её он, Алёха, по-зверскому убил. «Вот так и прожил я жизню, почитай уже и всю – думал Алёха – «ни любови не ведал, ни сердечной радости, а токмо кровь одну, да воину-лиходейку, будь она не ладна.

Но эти горькие размышления гасли в нём, не успев и начаться, что-то в сердце приятно сдавливало, дух захватывало. Ожидание чего-то чудесного и радостного, как у ребёнка– А у ведь меня чего-то есть!.. Щурясь на неяркое зимнее солнце, подумал вдруг, внезапно для себя– Я тебя люблю! Кого? Кому предназначались эти слова? Алёха сам не мог понять, но душа его вдруг наполнилась светом, чувством безмерной радости. Он встал, улыбнулся, набрал в охапку морозного снега, перемешанного с прелыми листьями, и умылся им.

Вернулся домой к обеду. Но в дом не пошёл, а сразу на конюшню посмотреть лошадей, есть – ли, жив – ли ещё его гнедой кабардинец Аксай и белая кобыла, Ласточка, чистокровных донских кровей. Конюший поведал ему на конюшне, что Аксай, мол, околел ещё в прошлом годе, наверное, от того, что наездника не видел давно, а Ласточка жива, только стара уже стала…

Алёха зашёл в дом весь наполненный светом, морозным запахом, на губах бессмысленная улыбка…. За обедом выпил только стопку, а более не стал. Обращаясь к Хаиму и Рахели улыбаясь радостно и рассеяно промолвил.

– Я вот что подумал. А не поехать ли нам на воскресенье на ярмарку в Межеричи? Хочу я двух хороших коней прикупить. Для выезду, для прогулок верховых, да и для джигитовки. А то совсем разжирею и на казака не буду походить. Казак завсегда должон себя в готовности держать. А то вдруг завтра сражение, а коня то у казака и нету?

Он засмеялся, озорно поглядел на Рахель.

– Поедешь?

– Да, поеду тихо потупившись ответила.

Вечером они как всегда втроём собрались у камина. За окнами завывала метель, в камине что-то гудело и ухало, а перед огнём каминным было хорошо и уютно. Алексей уже почти вышел из запоя, пил только тосканское маленькими глоточками. Шла неспешная дружеская беседа, наполнявшая душу покоем и счастьем.

– Алексей Кириллович, барин, уж ты, наверное, весь мир посмотрел, да и приключений испытал, не счесть. Так, видать, интересно. Столько стран, обычаев разных повидал. Сделай милость, расскажи хоть немного нам. А то ведь мы из Бредов своих замшелых и не выезжали никуда, разве что в Межеричи.

– Да что там рассказывать. Дело служивое, всяко бывало. И смерть грозила и случаев загадочных бывало, и в рабстве побывал…. Да, уже бросало меня… И на войну, и в страны далёкие… Вот только одного не пойму я Хаим, в разум не возьму. Я служил честию, отечеству своему, государю нашему. Жизнею не раз рисковал, ни любви ни семьи не видел, детишков своих на руках не тютёкал. Сколь крови пролил, сколь греха на душу взял, сколько душ невинных погубил! Всю жизню свою измордовал! А государь наш, как награду мне, и семью мою загубил, и дочь обесчестил, да и супругу мою в гроб вогнал. Хорошо, что Кирилл не знает про то, он в морском походе ныне, с капитаном Берингом в Южных водах поди плавает. Вернётся-ли? А меня супостат наш, государь то есть, как пса со двора выгнал, ни тебе ни спасибо, ни до свидания….

– Оно так может и к лучшему, для тебя, барин. Утомился ты, умаялся душою. Поживёшь покойно, по простому. Глядишь, может и семьей обзаведёшься, поди не старый ещё…

– Да нет, Фимка. Не придётся мне спокойною жизнью жить. Уж слишком я к государевым секретам близко был подпущен. Слишком близко у тайн государственных стоял. Не отпустят меня супостаты, не дадут жизни злодеи. Да и я тоже местию горю. Всё внутри кипит. Пока не расплачусь сполна со злодеями, душа моя не будет покоя знать…

– Эх, барин, барин, Алексей Кириллович! Душу ты свою губишь, она у тебя итак истерзана вся, нельзя местью жить, надо жизнею жить…

– А, по-моему, Алексей Кириллович прав… – вступила в разговор Рахель.

– «Я бы их всех, этих свиней грязных, псов поганых, своими руками бы так и задушила бы, и каждому перед смертию его в глаза бы взглянула…

Глаза её горели, щёки зарумянились, по ним алмазными россыпями катились слёзы, по тонким, чуть вывернутым по-жидовски, ноздрям попадая на уголки губ. Голос стал грубым, хриплым, из уст её стали вылетать еврейские ругательства, грубые, вульгарные, картаво – гортанные, маленькие кулачки сжались до белизны… Алексей смотрел на неё с удивлением и искренним восхищением. Он понял, что она ему очень нравится, так нравится, как ни одна женщина в мире ещё не нравилась. Поймав его взгляд, Рахель осеклась, прервалась на полуслове, в смущении прикрыла лицо платком и выбежала из залы. Хаим и Алексей посидели в молчании. Наконец Алексей налил себе в бокал вина и залпом осушил его.

– Да барин, много горя принесли супостаты в наш дом… Но мы, жиды, барин, к этому привыкшие. Тысячи лет мы живём в изгнании, и тысячи лет испытываем такие несправедливости и притеснения. Когда шла война между Сечью и Речью Посполитой, сколь нашего народу казаки сечевые поистребляли, и в Житомире, и в Дубно, и в Белой Церкви, и в самом Киеве…. Да и поляки в долгу не оставались, резали нас целыми селениями…

– А пошто же вы не сопротивлялись, пошто не создали свои отряды для защиты жён и дочерей ваших?

– Да как бы мы смогли это сделать? Ни воинов, ни казаков среди нас нету. Воинского дела никто не знает. Да и нету у нас в сердцах отваги воинской. Только страх вечный, страх жидовский, парализует наши руки и головы. Каждый прячется в одиночку, думает или отсидеться в погребах либо откупиться. Но не получается, всё забирают и всех убивают…

– Да, такая человеческая природа подлая. Видят слабого и ещё сильнее распаляются в своей жестокости и безнаказанности. Ты подал мне очень дельную мысль. Я потом её тебе обскажу. А щас ужо час поздний, пора уж и ко сну отходить… А ты Рахелечку свою успокой пойди, а то совсем дитя расстроилось…

Не спал Алёха всю ночь, ворочался, крутился, всё думал о Рахельке, этой некогда глазастой и длинноногой девочке. Всё вспоминал ее ярость и гнев, ее полные слёз прекрасные глаза. Понял, что жить уж более без неё не сможет, что перед закатом жизни его, пришла, наконец, и ему награда. Счастие сердечное. Он вспомнил вдруг тех двух молодых цыган, любящих друг друга, коих он за супостатову прихоть в овраге зарезал. Мучительный стыд охватил его. Вспомнил он и Танькиного отца. Ведь и тогда он Любовь убил и потом… Горькие слёзы раскаяния залили его глаза, он завыл, зарычал, завертелся в кровати своей. Встал, налил себе стакан водки, осушил залпом. Он вдруг понял, что должен вымолить у Рахели прощения, за свои преступления супротив Любви. И пока этого не сделает, не успокоится его душа, не будет ему наградою Любовь… С тем и заснул.

Хаим отправился к дочери в её спальню. Застал её безутешно рыдающей на атласных подушках. Она уже не рычала, не билась в истерике, а горько, по бабски плакала. Плечи её тряслись, опускаясь и поднимаясь в такт завываниям. Руками она охватила голову, распустив свои густые волосы по кровати. Хаим присел на краюшек кровати, погладил нё своей мягкой большой рукой по голове и начал тихо выговаривать ей по-еврейски.

– Бедная моя девочка, ну что ты себе надумала. Нельзя тебе его любить. Он хороший человек, добрый и заступник слабых, но он барин и гой к тому же. Будет несчастной твоя жизнь, погубит он тебя, помянешь моё слово…

Она оторвала голову от подушки, взглянула на отца взглядом полным страдания и отчаяния…

– Можно подумать, отец, что сейчас моя жизнь прекрасна и счастлива… Мою жизнь уж погубили и уничтожили. Да, я люблю его! Полюбила сразу, как он только приехал. Я вижу, как он страдает душой своей, как в ней борются и страсти и раскаяние за всё содеянное им. Моё сердце наполняется такой жалостью, такой любовию, какой я и представить не могла бы ранее. Более всего я боюсь, что не смогу дать ему любви настоящей, земной, после всего того, что со мною сотворили эти изверги… Я чувствую, что и он ко мне не равнодушен. А ты видел, как Ионатаньчик приласкался к нему? Да, я хочу быть его рабыней, женой и матерью, сестрой и дочкой…

Она вся разрумянилась, слёзы высохли на щеках, глаза сияли прекрасным непокорным блеском, выражая неукротимую решимость и бесстрашие.

– Если ты не дашь мне благословения – уйду к нему наложницей, подстилкой, жить без него не могу и не хочу. Руки наложу….

– Успокойся, донечка. Да разве ж я против твоей воли пойду? Просто предупредить хочу, что ждёт тебя судьба опасная, а может и страшная. Хотя, что может быть страшнее того, что уже произошло. Если у вас слюбится, то я вам не помеха. Буду всячески способствовать и поддерживать. Ай-ай-ай, что твориться? Мир перевертается, дочь иудейская станет женой донского казака! Ай-ай-ай! Ой ва-авой ли!

В воскресенье, Алексей, Хаим и Рахель отправились в Межеричи, покупать лошадей.

Этот день запомнился им навсегда. Он был солнечным и морозным. Снег скрипел под полозьями и ногами. Дышалось легко и радостно. Рахель разрумянилась, глаза её сияли счастьем. Алёха по-глупому улыбался, впервые в жизни чувствуя себя хозяином, мужем. Было так хорошо, так радостно на душе обоим. Хотя ещё ничего между ними не было сказано, только взгляды и счастливые улыбки. Хаим, глядя на этих влюблённых, только ухмылялся в свою седеющую бороду. Но тревога за дочь, за её будущее не покидала его.

Они прикупили на конской ярмарке лошадей – вороного англичанина, высокого, с мощной грудью и тонкими ногами жеребца трёхлетку, и серую, в яблоках, донскую кобылку, ласковую и доброго нраву. Уж очень она понравилась Рахели да и Рахель ей. Домой ехали радостные, возбуждённые, всё время говорили об удачной покупке, обсуждая достоинства лошадей. Приехали домой почти затемно. С дороги сели вечерять. Как всегда Хаим и Алёха выпили водки немного, обмыли значит покупку, а Рахель им прислуживала за трапезой. Трещали в печи дрова, в полумраке было уютно и хорошо.

– Слушай, Фимка, вот что я надумал. Вот сейчас я дома, и надеюсь побыть ещё какое-то время. Пока я дома, вы все, и евреи, и холопы мои, можете чувствовать себя в полной безопасности. Но пути господа – неисповедимы. А вдруг меня призовут опять на службу, или по нужде какой предстоит мне покинуть обитель энту. Тогда вы все оказываетесь полностью беззащитными, и перед людьми государевыми и перед разбойными людишками, кои гуляют по округе нашей. И с Дону, и с Сечи, да и с Изюм городка. И я вот, что думаю. Человек я, по складу своему, военный. И, стало быть, умею командовать и обучать людишек делу воинскому. Вот как ты думаешь, могём мы создать отряды самообороны из холопов моих, да из жидов Бредских? Что ты думаешь об етом?

После некоторого молчания Хаим ответил.

– Я не очень это одобрил бы, барин. Вы, баре, да казаки – люди свободные, и, потому отчаянные и бесстрашные. Не знаю, как простые крестьяне, мужики да дворовые. А евреи не смогут воевать. Слишком в них страх глубоко засел, слишком долго их травили и унижали. Они согласны терпеть, лить слёзы по близким, драться и умирать они не смогут. Это твои иллюзии. Вот такие мы, евреи, даже за себя постоять не можем…

– Отец, почему ты от имени всех евреев говоришь? Среди нас много молодёжи, которая захотела бы преодолеть этот вечный жидовский страх, и научиться давать отпор разбойникам и душегубам!

– Вот ты, Ефим, вижу силён, духом отважен. Что бы стать воином, нужно в себе страх перебороть. Вспомнить, что все мы когда-нибудь умрём, только одни с честию, а другие с позором. Ничего не бойся и смело иди вперёд. Вот давай руку!

Алёха закатал рукав и поставил руку на стол. Это была новая модная аглицкая забава – борьба на руках, весьма популярная среди моряков.

– Давай, руку свою, не боися. Ну давай вали руку мою…

Хаим сначала не уверенно, но потом всё азартнее начал борьбу, Алёха даже покраснел от напряжения. Минуты две они сидя напротив друг друга, пытались одолеть один другого. Рахель тихо смеялась, закрывая лицо платком. Но в конце концов Алёха вывернул Хаиму кисть и уложил его руку на стол.

– Вот видишь, каков ты силач! А ведь ты и не упражняешься специально и не трудишься руками. А силищи природной богатырской. Если таких, как ты найдется среди вас жидов человек 50, то я быстро произведу из вас воинов, и сможете вы и жён и детей ваших защитить от насилия и разбою…

Порешили обсудить этот вопрос на сходе и в кагале.

На субботу приезжал в Раздоры сосед из Богомильского – отставной капитан Егорычев Афанасий Евграфыч. Посидели, выпили водки, капитан посочувствовал горю Алёхиному, поцокал языком и говорит.

– Обчество, собрание стал быть дворянское, не одобряет твое поведение, Алексей Кириллович. Больно ты, говорят, с жидами стал якшаться, на собрание не являешься, губернатору не кажешься. Не дело это, не по христиански…

У Алексея заходили желваки, глаза налились тёмным цветом, правый глаз закосил немного – первый признак наступающей, неконтролируемой ярости.

– Уж я сам, как-нибудь разберусь, что надо и как. Я России – матушке послужил не меньше вашего и за неё, за веру крестьянскую, кровушки пролил и своей и чужой не меряно… В голосе его зазвенела яростная сталь, чуть дрожа и со зловещим звоном… Ноон быстро взял себя в руки, опустил глаза в ковёр и уже глухим покорным голосом произнёс.

– Просто я ещё не отошёл от горя, вот часом оклемаюсь и наведу визит и обчеству и губернатору. Да и на балу побывать надобно бы, не век же бобылём оставаться…

Поднял свои уже посветлевшие глаза на капитана и с улыбкой продолжил:

– А что до жидов касаемо, так энто я с управляющим своим проверяю сохранность и порядок имущества своего. А то ведь знаешь, какие они, жиды, за ними глаз да глаз нужон… Чуть зазевался, и фють…

В его голосе слышалась едва уловимая издёвка, но и придраться было не к чему. Так ни с чем капитан и уехал.

Всё время разговора Рахель стояла за дверью и со страхом, с замиранием сердца слушала весь этот разговор. Она ничего не понимала, сначала страшно испугалась за Алёху, что он сорвётся и убьет этого капитана. Потом подумала, что барин их предал и чуть не умерла от горя.

Вечером, к трапезе, Алёха вышел в парадном мундире, с орденом подвязки на груди, весь какой-то светящийся и возвышенный. Ни Хаим, ни Рахель просто его не узнали.

Пред началом трапезы, он заикаясь и смущаясь встал перед столом, и глядя в бокал хриплым тихим голосом заговорил.

– Друзья мои, Ефим и Рахель, да, вы стали мне самыми близкими друзьями в эти скорбные для нас дни. Горе сроднило нас, но и подарило счастие обретения. Такова уж видно моя судьба, что за мною по пятам ходить смерть и несчастие. И теперь, когда вы стали моими близкими друзьями, эта злая судьба могёт коснуться и вас. Но я хочу защитить вас, тебя мой друг – Фимка, тебя, Рахелечка дроля моя ненаглядная, и сыночка, Иванушку. А для энтого есть только одна дорога. Но прежде я хочу испросить у тебя, Рахелечка, согласна ли ты стать моею женою? Не спеши сразу давать ответ, подумай хорошенько, есть ли в твоём сердце место для меня?

Рахель помертвела лицом, упала на колени перед барином, схватила за руку и стала неистово целовать её.

– Барин, конечно, я согласна, конечно, и не только женой, а кем скажешь, кем назначишь!..

– Встань, встань, Рахелечка, моя милая, подожди, не спеши, а подумай хорошенько. И если скажешь да, обращаюсь к тебе, друг мой, Фимка. Отдашь ли ты дочь свою, Рахель, замуж за донского казака?

Хаим пожал плечами, вопросительно глядя на Алексея.

– Я вам хочу сказать, вот что. Решивши связать свою жизнь с моею, вы становитесь на путь крайне опасный и не определенный. Сейчас я нахожусь, как бы, в отставке, но недрёмное око государя нашего наблюдает за мною, и удобнее всего для него, что бы я исчез навсегда с энтого миру. И ежели до меня доберутся, то и вам несдобровать, коли вы породнитесь со мною. Но с другой стороны, ежели ты, Рахель крестишься да под венец со мною пойдёшь, то у меня будет возможность оформить проездные документы и отправить вас к моим верным друзьям, где изверги вас не найдут.

– Я согласна, барин…

Хаим закрыл лицо руками, тихо раскачивался и легонько завывал, молился.

– Фимка, ты что, переживаешь, что дочь твоя гойкой станет? Не велика потеря, что жид, что басурманин, что крестьянин, что латинец – одна хрень. Нет в церкви ничего человеческого. Уж я – то точно знаю, пол мира прошёл, всего навидался. Как попы латинские, давая обет безбрачия насилуют крестьянок, монахинь и мальчиков из хора, как мулла безбожничает, пьёт брагу и жрёт свинину, как раввин ваш, жидовский, да что там говорить… И потом, Хаим, это же всё нарочно, не взаправду, а только, что бы злодеев со следу сбить. Но если нет… Ну тогда буду я тихо сидеть дома, да нашей погибели ждать. Короче, утро – вечера мудренее. Утром же мне ваш ответ и дадите. А пока я пойду в покои.

Выпил стакан водки, занюхал рукавом и вышел вон. Рахель, как стояла на коленях так и осталась стоять. Хайм також замер в скорбной позе с ладонями на лице…

Глава десятая

Алексей Кириллович Синельник (в преддверии грозных событий)

Уже в марте, в конце, получил Алексей Кириллович аж целых три письма Первое письмо было от его давнего друга и соратника Саввы Рагузинского (Лукича).

Синельнику Алексею Кирилловичу Отставному обер-лейтенанту От сотоварища его Рагузинского Саввы (Лукича)

Писано дня 14 января 1724 года

Дорогой друг, Алексей Кириллович, Алёха. Рад был узнать, что ты и наш общий кресник Абрам Петрович благополучно вернулись из заграничного поручения. Узнал я також с горечью великою, кое несчастие постигло тебя. Позволь выразить тебе своё сочуствие и полное откровенное признание. Желаю тебе силы и мужества к преодалению всех невзгод.

Спешу сообчить тебе, что я в данное время пребываю на самых восточных рубежах нашей необъятной отчизны. А именно, в городке Селенга, что на самой нашей границе с империей Цинь (Китай). Нахожуся я здесь по поручению Государя Императора нашего, Петра Алексича, с целью установить с точностью и закрепить договором незыблемо границу наших владений на Востоке. Задача эта – не из простых, так как населения нашего, казачьего, в этих краях мало, а край исключительно богат и рудами всякими и золотом, каменьями, лесом и пушниной. И на богатсва энти цины и ханцы зарятся с алчностью. А числом их гораздо поболе нашего будет.

Задача очень важная для державы нашей и чрезвычайно интересная. Кроме того, там, у вас, близко к власти, находиться небезопасно для живота нашего (сам понимать должён). Так вот, Алёха, я приглашаю тебя к себе в Сибирь в сотоварищи. Так как знаю, что имеется тебе угроза живота твоего от власть придержащих в державе нашей. Я, и моя молодая жена (представь, я женился, об энтом деле при встрече расскажу) всегда ждём тебя и будем тебе чрезвычайно рады.

Твой друг и давний соратник

Лукич Савва, граф Иллирийский

Второе письмо было от Абрама Петровича

Синельнику Алексею Кирилловичу

обер-лейтенанту

Здравствуй дорогой дядя Лёша. Как ты поживаешь? Нашёл ли могилку жены своей, Татианы Макаровны? Не скучаешь ли в отставке да от светской жизни. Небось во снах видишь службу нашу, да приключения и сражения, коими наша жизнь, а твоя в особенности, полна была.

Я служу в полку по артиллеристской части. И також репетирую цесаревича Петеньку по естественным наукам, математикусу, физикусу и фртефикатиусу. То вон недавно батюшка наш, Император Российский, Пётр Алексеевич, оженить меня пожелали. Да и невесту мне самолично присмотрели. Только не люба она мне, да и я ей також. Но приказа ослушаться побоялся. Не сложилася моя жизнь супружеская. Родила она мне недавно девочку, а девочка беленькая, глазки голубенькие. Ну прямо вся, как негретяночка, эфиопка значит. От энтого позору не могу даже в полк показаться, надо мною все смеются, пришлось на двух дуелях биться. Бог спас, не убил никого.

У нас здесь, в столице, всё напряжено и в ожидании новых репресантов и казней. Измена и заговоры на каждом шагу. Но государь наш зорко измену видет и разоблачает. Я хотел бы взять отпуск в полку, да к тебе наведаться. Не возражаешь? Примешь с душой? Очень поговорить хочется.

Писано дня 14 января 1724 года

Абрам Петров

Третье письмо было неожиданным и удивительным вообще, от старинного приятеля, графа Петра Андреевича Толстого. Сам адресат и содержание письма несказанно удивили и возбудили Алексея. Он вдруг ясно осознал, что беда, которую он ожидал со дня на день, но гнал от себя, пришла к нему с совершенно другой, нежданной стороны.

Полку Преображенского Отставному обер-лейтенанту

Синельнику Алексею Кирилловичу

Дорогой мой старинный друг, соратник и соитоварищ Алексей Кириллович. Пишет тебе твой друг, Пётр, ежели ты меня ещё не позабыл. Вспоминаешь ли ты нашу приключению в Османах и Бессарабии и на Малороссии. Я всегда вспоминаю твоё мужество, находчивость и верность долгу своему и государству нашему, Российскому. И всем своим молодым товарищам, детям своим, ставлю тебя в пример для подражания. Наслышан я был и о твоих мытарствах на чужбине и в Алжерии и в Гишпании. Тако ж мне стало известно и о горе, постигшем тебя и твою семью. Выражаю тебе свои самые глубокие соболезнования, по случаю безвременной гибели супруги твоей и горя всей семьи. Спешу сообщить тебе, ты, наверное не знаешь, слухи не дошли ещё, новость хорошую. Твой доблестный сын, Кирилл Алексеич, мичман фрегата Бодрый, должён был отправиться с экспедицией адмирала Беринга на юг, в Африку, на остров Мадагаскар. Но при выходе из заливу застиг экспедицию страшный шторм. Два корабля затонуло, и государь наш, Пётр Алексеевич, распорядился поменять цель назначения экспедиции. И оная отправилася наоборот, на север, для определения, где заканчиваются наши земли на востоке, и каковы их пределы. Алексей Кириллович получил чин лейтенанта, и пользуется большим авторитетом у сослуживцев и матросов. Достойно носит фамилию и славу своего знаменитого отца.

Дорогой Алексей Кириллович, я считаю большой несправедливостью, что такого знаменитого и опытного офицера и дворянина, имеющего столько заслуг перед Отечеством нашим и Государём Императором отправили в отставку. Ведь ты ещё полон сил и способен принести большую пользу и Отечеству нашему и Государю Императору. Каждый генерал мечтал бы иметь такого солдата, как ты. Ты человек надёжный, умный, умеющий находить выход из любого, казалось бы безнадёжного положения. Конечно, я бы мог обратиться к государю с личной просьбою, взять тебя обратно на службу. Но зная гневливость нашего государя, в особенности то, что произошло у него с твоими… это не токмо не принесёт результатов, но и может поспособствовать твоей погибели.

Но и с другой стороны, по моему разумению, грядут грозные события в державе нашей, коие грозят разрушить всё то, что с такими страданиями и трудами добыли в боях и трудах праведных наш многострадальный народ и его неутомимый повелитель. Всем честным людям надобно приложить усилия, дабы сохранить нашу Великую Державу, построенную Государём нашим, Императором Петром Алексеевичем. А события, коие следует ждать таковы.

К сожалению, Государь наш стал сдавать здоровьем. Многолетние труды, бессонные ночи дают себя знать. Да и, чего греха таить, образ жизни его, гениального человека и правителя, не поспособствовал укреплению его богатырского здоровья. Так случилось, что наследника, продолжателя дела Петровского наш Государь не оставил. Обстоятельства ты, Алексей Кириллович знаешь. Так вот, а ежели, не приведи господи, что-либо случиться с нашим Императором. Кто править будет Великою Нашею Державою? Кому Пётр Алексеич доверит дело рук своих? Ответа нет. Сам Государь очень озабочен сим вопросом, но решения пока не имеет, а ежели и есть ужо оно у него, то решения свого он пока никак не огласил.

Так вот, мы, патриоты Российские, члены Великой Ложи, должны направить сей процесс в нужное и полезное для державы русло. А для энтого делу нам нужны такие люди, как ты, как капитан Раевский. Я не могу устроить тебя на службу в полк, но могу устроить тебя в тайную свою гвардию. Жалование буду платить очень достойное, и на верность твою полагаюсь вполне. Я абсолютно уверен в твоём согласии, так как в случае твоего отказа, я смогу принять нужные мне меры, дабы то, что я тебе отписал сейчас не стало достоянием знания никому постороннему (донос на тебя, в государственной измене лежит у меня в тайном месте). Не обижайся, ведь дело всей Отчизны нашей решается. Поэтому и такие меры осторожности.

Я тебя жду в Москву в мае к 10 числу… Там и оговорим детали.

С глубочайшим уважением

Писано генваря 21 числа 1724 года

Пётр Андреев.

За три месяца жизни в деревне своей Алексей успел уже много. Первое – он крестил Рахель и сыночка её Ионатана и были им дадены имена христианские Раиса и Иван. Далее он обвенчался с Раисою Ефимовой, и стала она теперь Раисою Синельниковой. Венчание и свадьба были почти тайною. Из церкви сразу поехали домой, дома посидели, как обычно, повечеряли. В спальню вошли оба, но когда Алексей обнял её и хотел сделать женою, она разрыдалась и стала умолять Алексея не трогать её, так как рана, нанесённая ей, мучала до сих пор её душу. Вид мужского тела возле себя вызвал у неё страх, омерзение и делал истерию. Алексей любя её несказанно, пожалел и лёг в гостиной. И только через две недели она сама попросила его лечь в опочивальне. Их любовь была не горячей и страстной, а более нежной. Алексей нежно любя Рахель, старался не причинять ей боли и сдерживал свою страсть, а она, видя его благородство и нежность, всё более и более проникалась к нему любовию и душевным жаром.

За это же время, Алексей сумел организовать в Раздорах своих и Бредах два отряда самообороны, обучив добровольцев из крепостных и жидовской молодёжи основам рукопашного бою и бою на саблях, используя палки вместо оружия. И, ежели крестьяне были более привычны к мордобитию, так как на первопрестольные праздники развлекались кулачными боями – стенка на стенку, то с жидами было сложнее. Надо было заставить их преодолеть в себе извечный жидовский страх забитости и попрания. Со временем это ему частично удалось, путём индивидуальных бесед и уроков. Из жидовской молодёжи получились отличные бойцы, быстрые, ловкие и самое главное достижение, бесстрашные. Жители деревень и местечка боготворили Алёху, души в нём не чаяли.

В конце февраля объявилась в округе ватага разбойничья. Они жгли и грабили поместья, убивали проезжих на дорогах, подстрекали мужиков на бунты и поджоги имений. Говорят прибыли они с Волыни, убегая от крепости, коей государь обложил земли западные.

Наведались они и в Раздоры и Бреды подстрекать мужиков на бунт и погромить и пограбить жидов. А было их в количестве до сотни гайдамаков. Каждый о конь да и с сабями и ружьями. Алёха был тогда в Полтаве у губернатора. Так вот, его отряды дали такой отпор гайдамакам, что те бежали, побросав оружие и большую часть лошадей. Алёха вернувшись, наградил свою дружину, а оружие попрятал, дабы не было оно обнаружено властию и дабы не было соблазну им воспользоваться.

Отношение соседей к браку Алексея было однозначно неодобрительным. Соседи перестали навещать его, и на балы и ассамблеи перестали приглашать. Везде только и судачили о жидовской его женитьбе, да об армии его местной, что исделал Алексей из холопов своих да жидов поместных. Особенно возмущены были старые барыни, матери молодых невест, которые засиделся в девицах. «Как так, сам казак донской безродовый, сам почти что холоп беглый, хоть и православный, да и взял себе такую же, да хужей ещё – жидовку толпою объёбанную, выблядка неизвестно от кого прижившую. Но Алексея эти все разговоры мало трогали, да и на балы и в гости он не собирался. Замыслил он из владений своих сделать что-то наподобие свободной страны, наподобие его родного Дона, где люди не были бы рабами, а свободно бы трудились и землю свою могли бы защитить, и за семьи свои постоять.

Но письмо от Петра Толстого обрывало все его планы, все его замыслы. Он, конечно, мог бы отписать Толстому, что и у него донос на Петра Андреевича имеется, да только это не гарантировало его и семьи безопасность. Не известно, какая власть будет через год, может быть, а может и раньше. По письму, по намёкам, понял Алексей, что власть самодержца зашатался, и что угрозою тому бывшие его ближайшие сподвижники. А раз так, значит надо принимать предложение, дабы лавируя в бурном течении придворных интриг обеспечить свою сохранность да и исполнить месть, которой он по-прежнему горел и алкал.

Несколько дней он находился в раздумье. Потом, принявши решение, созвал семейный совет в лице Раисы и Хаима. Вечером, за трапезой, он подкидывая Ванечку на коленке, прервал общий смех и веселие.

– Рахелечка, Фимка, послушайте суриозно што вам кажу. Получил я намедни письмо от знатного вельможи, графа одного, с которым мы по одному делу трудалися. Пишет он мне, что должон я в столицы ехать, да новую службу служить. А должон я, воленц не воленц, иначе грозит мне и вам, семье моей, кара суровая и неотвратимая. Я этих людёв знаю, от злокозненности своих планов не отступятся.

Возникло почти шекспировское молчание. Рахель охнула, прикрыв ладошкою рот.

– Любезные мои, вы нынче через меня подвергаетесь очень большой опасности. Связав со мною свою судьбу, ты, Рахелечка, вместе с Ванечкой, стали заложниками моей судьбы. Ты, Фимка, из простого управляющего – жида, стал моим родственником ныне, и потому грозит тебе участь разделить мою судьбу, со всеми тяготами. Может быть я и не прав был, что увлёк вас в этот государственный водоворот? Должон я был понимать, что нельзя мне впутывать вас в мою судьбу. Простите ради Христа. Но очень уж вы мне по душе, очень мою душу отогрели, и очень я люблю тебя, Рахелечка моя нежная…

Слёзы выступили у него на глазах. «Старею подумал он. Вытер глаза рукавом кафтана и продолжил.

– План моих действий таков. Мы с Рахелечкой и Ванечкой поедем до Москвы вместях, а Хаим останется в Раздорах. Из Москвы белокаменной Рахель поедет через Казань и там будет меня дожидаться. Ежели не появлюсь и вести не подам, то должна она с Ванечкой ехать далее в Сибирь, в город Селенгерск и Нерчинск, к моему другу, Рагузинскому Савве. Тем более он приглашал к себе. Этот человек надёжный и всем нам опорою и защитою будет. Я же, думаю, что отправлюсь в Столицу Новую служить службу. Как только дела свои по службе завершу, то и к вам непременно в Казань и направлюсь и Фимку захвачу. Или все вместе поедем к Савве, или вернёмся в Раздоры. Там будет видно, как служба моя сложится.

Рахель с ужасом смотрела на мужа, не в силах произнести ни слова.

– Так, а пока давайте продумывать план нашего путешествия. Какую карету возьмём, какие вещи в дорогу, кто поедет из слуг. Думаю взять кучера нашего, Архипа, да девку дворовую, Анфису, что б тебе и Ванечке прислуживала. Да Архипу нужон сменщик. Ты кого рекомендуешь, Ефим?

Хаим оторвал свои большие руки от лица. Глаза были наполнены вселенской еврейской скорбью. Он тяжело вздохнул, что – то пробормотал на арамейском своём наречии. Потом заключил.

– Знал ведь я, что добром всё это не кончится, нельзя еврею в баре лезть, высоко падать…

– Фимка, черт, ты что гундосишь! А что, лучше тебе было без моей защиты? Когда я в Гишпании за лягушатников сражался. Хто схотел, тот и уничтожил и унизил. Беззащитных и обречённых. Ты вспомни, как тебя за руки держали, вспомни бессилие своё, покорность свою. Принесли они тебе счастье, защиту? Я вот страшный грешник, народу погубил – не счесть! Но более защищая себя али людей мне поручённых. Так что это просто счастие наше, что дорожки, пути наши сошлися. Мы теперя вместях кого хош одолеем. С твоей мудростью, Рахелечкиной нежностью и заботой и моей силой и изворотливостью. Я вота вам буду сказывать по вечерам про друзей своих, Савву да Абрама Петровича. Так вечера покоротаем.

Как только сошёл снег, в первые числа апреля, стали готовиться в путь. Подготовили документы, проездные для Рахели и Ванечки, Запасли одежду, ведь в холода ехать далече, ну и прочее. Взял Алексей с собою образцы кожи, выделки со своего заводу. А вдруг да придется там в негоцианта переделаться. Тем более, был у них на заводе один умелец из калмыков, который показал Алексею и Хаиму способ выделки панцирной кожи. Выделка такая, что во сто крат панцирь легче железа, и движение не стесняет, а пуля с 20 шагов не пробивает. Хаим ещё усовершенствовал древнюю монгольскую технологию, а именно, вымачивание и растягивание кожи прямо в солевом растворе. Кожа становилась тонкая, гибкая, а пуля не берёт. С эти можно и к Государю пожаловать. Но торопиться не след. Всему своё время будет.

До Москвы должны ехать вместе, а там планировалось ехать Рахели на Казань, и ждать Алексея там. Ежели с месяц вестей от Алексея не будет, то ехать в Селингесрк, к Савве.

Апреля 10 числа, благословясь двинули. Расставание было горьким. Хаим не мог сдержать своих слёз, всё целовал и целовал Рахель и Ванечку, причитал трясся в рыданиях. Потом взглянув на Алексея, застыдился, вспомнив, что он уже не и не жид вовсе, а казак, воин, защитник жизни своих холопов. Алексей дружески потрепал его по плечу.

– Вот видишь, Фимка, как ты себя стал ощущать, другая гордость и сила в тебе завелась уже. Не потеряй её. Это теперь твоё основное богатство – гордость и достоинство. Через это люди будуть и тебя и нацию твою уважать. Что бы боле не смел так распускать сопли. Ты понял меня?

– Понял Алесей Кириллович, понял Удачи вам во всех делах. Одно прошу, не отягощай душу свою новыми убивствами. Пожалей и нас и тем паче себя….

Осушив «на посошок по стакану хлебного, с богом двинули.

Глава одиннадцатая

Алексей Кириллович Синельник (в преддверии грозных событий продолжение)

Дорога была не трудная, по подсыхающему уже тракту. Кое-где в оврагах ещё лежал рыжий и грязный снег, но поля уже пробивались первой, едва заметной зеленью. Погода стояла прекрасная. Днём солнышко прогревало воздух и дышащую землю, но дышалось легко и чисто. Деревья, ещё голые, но уже наливались зеленоватым и розовым светом от начавших распускаться почек. Кое-где начали пахать, от коричнево-чёрной земли поднимался тёплый пар, наполняя сердце радостной песнею пробуждения природы. Ванечка неотрывно глядел в окно, удивляясь красоте весенней степи, а Рахель не могла оторвать влюблённых глаз от Алёхи. И так это было ему мило! Так наполняло душу светом и нежностью, что он не всилах сдерживать себя, время от времени наклонялся к жене и целовал её, губы, щёки, глаза, всё, что попадётся! Это было настоящее счастие, о котором Алексей и мечтать по жизни и не мог…

Они ехали по оживлённому Изюмскому Шляху, знакомому Алёхе по бегству из Мазепенного плена. И чем далее они ехали от родных своих мест на север, тем прохладнее становились ночи, тем более снеговых залежей встречалось им на пути, тем менее чувствовалось в природе дыхание весны. Уже на подъезде к Серпухову уже целые поля были укрыты талым, грязным снегом. Пришлось одеться потеплее, ночью ещё стоял мороз и вода в графине замёрзла.

В Москву прибыли, как и положено маю 9 –го. Алексей обустроил семью на гостином дворе, а сам отправился на поиски Толстого. Искать долго не пришлось. Как и было договорено, встретились в корчме на Неглинной. Пётр Андреевич радостно поприветствовал своего старого друга и соратника. Не виделись поди лет десять. Толстой ещё более обрюзг, расплылся, лицо стало совсем жёлтым, но тёмные карие глаза его – по-прежнему злые, как буравчики, пытливые и хитрые.

Закали обед, водки, и Толстой стал вводить Алёху в курс дела и суть его задания. А задание было такое. Государь стал сдавать здоровьем, да и для порядку в государстве требуется установить определённость с наследником престола, дабы избежать наступление смутных времён.

«Видишь – ли Алексей Кириллович, сына своего, Алексея, предателя, Государь Император извёл самолично, да и то сказать, правильно он энто исделал. Разрушил бы пьяница Алёшка всё то, что государь наш учинил в державе нашей. А наследника прямого так и не сотворил Пётр наш Алексеевич, не сподобилась матушка императрица наша, Екатерина, родить государю, да и всей державе нашей, наследника престолу и продолжателя дела Петрова. Ныне у трона Российского образовались две кумпании придворных. Одни мыслят в наследники внука Императора, тёзку полного, Петра Алексеича, Алёшкина сына. Другие – это я и князь Александр Данилович не видим в энтом внучке будущего государя нашего. А потому, что де встанет он у власти в государстве нашем, не сносить тогда голов ни мне, ни Меньшикову, ни матушке Катерине, ни всем тем, кто в погибели его отца повинен был. Да вот у каждого из нас свои интересы. Уж больно большую власть Сашка в гвардии да полку взял. Боязно мне за голову мою. Хотим мы властительницею Екатерину поставить, да за сподвижниками моими, хочу я учинить надзор да управу. Выбрал тебя, так как знаю, что в друзьях мы с тобой, да и лучше тебя по шпиёнскому делу никого в Европе и не сыщешь. Ты согласен мне послужить?

Всю эту пламенную речь Петра Андреевича Алексей слушал внимательно, ни одним движением лица своего не высказав своего отношения к сказанному. Этим он ещё более распалял Толстого, тот тараторил, срывался на дисконт, потом опять переходил на шёпот.

– Тысячу золотых в год и доступ в гвардию.

– Что?

Толстой от неожиданности осёкся.

– Я говорю, тысячу рублей золотом в год, и доступ в гвардию, не ясно, что ли? Выбора у меня нету, прищемил ты мне яйца, князь. А деньги мне страсть как нужны, да и рискую я отменно. Попаду между жерновами власти, не сносить мне головы. Согласен я.

– Может пятисот целковых хватит будет?

– Князь, не жидись, или найди более достойного кумпаниона. Раецкого, например.

– Капитан Раевский Александр, аки пёс верный, служит Императору, и из чужих рук не берёт. Меньшиков уже пробовал подкатиться, послал его капитан куда подальше. Как ты может знаешь, ныне над Александром Даниловичем тучи надвинулися. А Сашка Раевский первый государев пёс и охотник будет. Возможно придётся тебе с ним столкнуться. Сдюжишь?

– Да, Пётр Андреевич, завела тебя гордыня да тщеславие прямо ко врата адовы. Ты уже и сам не знаешь, за что воюешь. Всё ещё слова говоришь про дела государственные, прогресс, реформы. А мысли уже одне, как бы у власти ближе оказаться, да наворовать от неё поболе. Кабы я тебя ранее не знавал, послал бы я тебя, как Раецкай Меньшикова. Говори, что делать, да согласие на плату давай. Сдюжу я всех, не сумневайся.

– Ох казак, казак, кабы не был ты мне нужён… Ладно, согласен я, получай стипендион свой за полгода вперёд – достал из широченного рукава кафтана кожаный мешочек, и кинул его на стол. – «Могёшь не пересчитывать, я знал твою сумму, догадался. Здеся ровно пятьсот будет, ещё пятьсот получишь по приезде в Санкт Петербург. Через 10 днёв жду тебя в столице. Найдешь меня в адмиралтействе. А сей час иди отсель и отследи хорошенько, что бы не было слежения за нами.

Снял парик, вытер потную лысину свою чистым батистовым платком, покряхтел, поохал и принялся поглощать пищу, принесённую на двоих.

Через десять дней, как и было оговорено, Алексей появился в столице. За это время он успел перевезти Рахель и Ванечку в Коломну, где они сняли небольшой дом и велел дожидаться его в этом доме. Писать де он будет раз в неделю, а ежели три недели от него не будет письма, то надобно им собираться и ехать домой в Раздоры. Планы его по переезду в Сибирь, к Савве оказались разрушенными, так как Рахель сообщила ему, что понесла, и уж второй месяц пошёл, как носит она его дитя. Отправлять жену в таком состоянии одну в такую дальнюю и тяжёлую дорогу, которая и здоровому-то мужчине не бог весть, как легка, а уж для Рахелечки, да в её положении и подавно, Алексей не решился. Поэтому планы поменялись. А Калугу он выбрал, как место не столь отдалённое, но и не очень заметное.

Он нашёл Петра Толстого в Адмиралтействе. Вскорости они уже вместе с князем Александром Даниловичем Меньшиковым сидели в татарской харчевне, у московской заставы и обсуждали план действий и круг обязанностей для Алексея.

Меньшиков, какой-то весь поблеклый, придавленный обрушившимся на него заботами, с нечистыми руками, грустным и затравленным взглядом, оглядел Алексея и протянул ему свою огромную, бугристую ладонь.

– Ну здрав будя, казак! Чай не держишь на меня зла-то? А то ведь как же сотрудничать будем вместе, ежели зло на меня затаил? У нас ведь щас, какое наипервейшее дело, какая главная наша забота? Правильно, и животы наши сохранить, и державу нашу уберечь от хаосу и смуты. Правда, Алёха?

Алексей сжал до хруста протянутую ему ладонь так, что Меньшиков крякнул, побелел лицом, но Алёха сразу объятия отпустил и хищно и холодно улыбнулся.

«Да что ты, князь, это же всё не твоих же рук дело, энто же всё Государь Император наш сотворимши. А вы же противиться ему не посмели. А как же иначе-то? Живота свого небось кажный жалеить. Какая же ваша вина передо мною буить? Никакой вины и нету вовсе.

Алексей опустил глаза, так что бы Меньшиков не увидел вспыхнувших в них огонь ненависти и жажды мщения, и продолжил тусклым и покорным рабским тоном.

– Да и то сказать, он же, Император, повелитель наш, а мы рабы его покорные. Его воля и его благо – закон для нас. Не могём мы роптать на волю господню. Что задумает, то и сотворимши с нами, рабами своими покорными… Знатца так и надо, так господь повелел, а нам рабам надобно смиряться и принимать от государя нашего всё за благо великое.

Меньшиков, при виде такой покорности и смирения со стороны Алексея, немного приободрился, лицо порозовело, былая вальяжность и наглость постепенно возвращалась к нему. Закурил свою голландскую любимую трубку, пахнул на Алексея и Толстого клубом пахучего Вест Индского табаку обратился к Толстому, как будто Алексея уже и нет промеж них.

– Намедни говорил я с матушкой нашей, государыней императрицею, Екатеринушкой нашей. Так она говаривает, что мол ослаб наш батюшка государь Император наш, Пётр Алексеевич. Стал здоровьем слабеть. Мол по ночам спить плохо, животом стал маяться, да и нервы расшатались. Надо бы ему пожалеть себя, а то всё трудится рук не покладая. Вона намедни на верфи корабль самолично на воду спускал, а другой, Корвет строящийся, самолично топором оглаживал, да ванты ставил. А строгий стал, что ты! Чуть что не по ём, так сразу и в морду подносит…

– Ты батюшка князь не ёрничай больно. Алексей Кириллович в курсе дела. Надо бы детали обговорить. Где жить будет, под каким соусом ему в полк проникнуть. Ведь все его там знают, а как Государь-то прознает, что сказывать ему будем? Не осерчал бы до смерти?

Алексей вступил в разговор.

– Я так полагаю. Надо бы открыть факторию по продаже кож. Я кое-какие образцы-то свои привёз, можно и ещё заказать, коли надобность будет. Во главе фактории поставить немца, али голландца, али италиашку какого-нибудь. А я при нём, как бы приказчиком. Есть у меня образцы кожи панцирной для армии нашей. Офицеры заинтересуются, будут приходить, ну и я тут ужо буду людёв надёжных искать.

– А как измена возникнет, донесут Государю на тебя?

– А чего донесут-то? Что лучшие в мире панцири для армии нашей делать могу, и воинство наше через это непобедимым сделать хочу? А про меня, думаю Пётр Алексеич уж забыл вовсе. Сколько у него таких развлечениев было? Надо рисковать. Иначе наше дело не сделаешь никак.

– А как ты с офицерами говорить будешь, что им втолкуешь?

– А втолкую я им, что, коли Пётр наследником будет, то и полк он распустит, и все победы оружия нашего немцам отдаст, и моря лишимся, и опять в Московию оборотимся. Да и мстить малец за отца свого начнет, да так, что мало и не покажется. Что нужно нам всем матушки Императрицы держаться, то есть тебя Александр Данилович, да и тебя Пётр Андреевич.

Он говорил искренне и с пафосом, будто и сам верил в это. Но голова оставалась совершенно холодной. Целью его было одно, проникнуть вновь в офицерскую среду, да ко двору подобраться поближе.

Глава двенадцатая

Сметь тирана-анчихриста батюшки

Император возлежал на атласных подушках. Лик его был бледен и нездоров. Глаза его были слегка прикрыв набрякшими веками. Он возлежал в полутёмной опочивальне, дневной свет не проникал сквозь плотные бардовые шторы. Колеблющийся отблеск одинокой чадящей свечи едва освещал огромную опочивальню. В помещении нестерпимо пахло мочою и какой-то гнилью, характерный запах застарелых любовных болезней. Пётр лежал совершенно обессиленный после очероедного приступа страшной и нечеловеческой боли. В опочивальне находился також тайный кабинет секретарь Макаров Алексей Васильевич, доктор Иоганн Блументрост и у входных дверей часовой – капитан Думб. В комнате царила зловещая тишина, только тяжёлое и хриплое дыхание Петра нарушало эту тревожную тишину.

В минуты облегчения от страшной боли, терзающей его плоть, Пётр был погружён в тяжёлые размышления, о своей жизни, о том, что сделано, и, что осталось недоделанным. Почему дело его жизни по обустройству России, приведении её к чистоте порядку и просвещённости, превратилось в разорение, войну и бедствия для народов? Почему он, такой добрый, тянущийся к цивилизации, чистоте, прогрессу, превратил и себя и державу в пьяную орду, скопище воров и садомитов, лихоимцев и рабов? Почему он, жаждущий чистой и вечной любви, превратил свою жизнь в сплошное блядство, распущенность и пьянство? Как так случилось, что самые близкие его люди, Сашка, Катька, Шафиров, и многие другие, покинули, предали его. Кому теперь отдать Россию? Кто продолжит дело его жизни? Никому нету веры! Все вокруг предатели и воры. Самая большая его боль – Катькино предательство. Ну да, он, конечно виноват перед нею. Но, ведь если бы не её пьянство, родила бы ему наследника, и не стал бы он искать любовь на стороне. Мария! Этот светлый луч в его угасающей жизни! И ту не уберёг, и ребёночка нашего не уберёг! И вот лежу я совершенно одинокий старый и никому уже не нужный обрубок, некогда великий Император, великой Державы, созданной его трудами, энергией и умом. Вспомнилась почему-то Полтава. Как увлёк он за собой к победе бегущую уже армию, как мощью и удалью своей развернул уже было отвернувшуюся от русского воинства фортуну, к победе, к Великой победе. И вот сейчас всё утрачено уже, и вместе с жизнею уходит надежда на бессмертие дела своей жизни. «Кем я прослыву в потомках? Великим строителем, просветителем, или Злодеем и Антихристом в человечьем обличении?

Боль внизу живота и в мочевом канале, то затихала, то возобновлялась короткими спазмами., постепенно слабея и затихая. Организм был подавлен страданием, он тихо постанывал, как ребёнок.

Постепенно взор его прояснялся, становилось гораздо легче. В такие минуты просветления, разум и энергия вновь возвращались к нему. Он приподнялся на подушках, обратил взор на Макарова.

– Алексей Васильевич, распорядись, что бы мне принесли чего-нибудь откушать. Да трубочку мою подай, что-то курить хочется, аж уши пухнут! Замучила меня эта хворь проклятая! И обращаясь уже к Иоганну Блументросту – «А ты дохтор, распорядись, как мне водочки стаканчик принесть, Что-то в горле пересохло.

– Фаше фвеличество, как же можно, при фашем состоянии-то, никак не можно, это очень пофретит Вшему Феличестфу.

– Феличестфу, Феличестфу, тфу собака немецкая! Кому скал водку тащи!

– Сей момент, Ваше Величество, мигом распоряжусь!

Макаров прыгающей походкою двинулся к дверям. Отстранив Думба от двери, открыл её и в проёма Пётр разглядел часового, стоящего с другой стороны двери. Это был Абрам Петров.

– Погоди, погоди-ка, позови-ка мне во того капитана!

– Не велено, Ваше Императорское Величества, смиренно склонив голову на бок тихо прошептал Макаров.

– Кем это не велено! Кто там ещё распоряжения Императору делает! Повешу мерзавца!

– Меньшиковым не велено, Александром Даниловичем…

– Ах, Сашкой, сукиным сыном! Его и повешу первого! А тебя вослед за ним! Взяли себе моду, пускать-не пускать! А ну зови сей час же!

Голос Петра окреп, круглые чёрные глаза его свирепо завращались, седой ус задёргался, длинные пальцы его сжались в огромные кулачищи, он приподнялся на подушках, волосы седые растрепались, рот скривился в страшной гримасе, обнажив зубы, гнилые уже, но ещё крепкие и способные загрызть любого, кто ослушается его воли. «Диавол, сущий диавол, подумал Макаров, ноги его от страха подкосились, спина и промежности взмокли, он побелел, голос его сорвался на фальцет, и поперхнувшись он промямлил за дверь.

– Капитан, тебя батюшка Император просют войти. Только не на долго, ему нельзя волноваться, не беспокой батюшку…

Абрам Петрович вошёл в царские покои и остановился, смиренно склонив голову на бок в нескольких шагах от кровати государя.

– Подойди ко мне ближе, Абрашенька, рад видеть тебя. Какой ты однако стал, герой прямо из преданий греческих! Как служба проходит? Как укрепления на Кронштадте? Всё ли учёл? Враг не сможет к нашей столице с моря подойти? А как твои учительские успехи? Да ты бери стул, садись, обскажи всё, как есть.

Абрам взял стул и сел подле Императора. Стал обсказывать тихим голосом.

«Насчёт укреплений Кронштадтских, батюшка не изволь беспокоиться, всё исделаю, как положено. Город твой, столица наша, на замке теперь. Весь залив теперь под твоим контролем. Дабы и посмел какой флот войти в воды наши, так тут же ему и могила будет. Весь залив простреливает артиллерия наша, а штурмовать наши укрепления бесполезно, ни ядра ни порох их не возьмут. Мы уж постарались всё сделать по самым высоким требованиям…

«Неужто не возьмут? А как английский флот, да десант ихний попытку такую осуществит, да с моря нас заблокирует, как защищать будешь?

«А нам осада не страшна, батюшка, провианту и порохового запасу можно на год запастись, а гарнизон в две тысячи человек сможет удерживать форт поболе года.

– Во как ловко придумал! Ну а как связь держать будешь со столицею, ежели такая оказия случиться?

– И это мы предусмотрели, государь. Два форта у нас простреливают всю акваторию так, чтобы ни одно орудие не смогло стрелять по нашим судам, идущим по фарватеру. По форту может быть и смогут, а по фарватеру нет.

– Так кто же такую замечательную фортификацию придумал? Неужто ты сам?

– Да нет батюшка, Ваше Величество, это мы с адмиралом Апраксиным и с Александром Даниловичем вместе изобрели.

– Ай молодца, молодец, что такое изобрёл, и, что не стал заслугу себе одному присваивать. По мужски поступил, по государственному. Завтра принесёшь мне чертежи, вместях покумекаем, есть у меня мыслишка одна… Ну а как успехи у внучка моего, Петра Алексеевича? Как он в математике соображает, проявляет ли усердие, способности?

– Ваше Величество, сей отрок, внук ваш, Пётр Алексеевич, к точным наукам не проявляет большого рвения и интересу. Его боле интересует гистория военная, да французская словесность, философия. Но отрок он не ленивый и задания выполняет исправно, пожаловаться не могу.

– Вот, чем ты мне нравишься, Абраша, так это честностью своей и душою открытой и прямой. Нету в тебе лебезения энтого придворного. Я тобою премного доволен. А сей час иди, иди милый. Что-то я себя опять не хорошо чувствую. Опять боли начинаются. Иди, но завтрова об это самое время, что б был!

Ночь прошла спокойно. К вечеру Амброзини и Блументрост сделали катеризацию и выкачали два литра мочи с гноем и кровью. Запах стоял ужасающий. Но государь почувствовал себя гораздо лучше и спокойно заснул. На ужин дали ему куриного бульону, жар спал, и силы стали возвращаться к Императору.

Наутро затребовал к себе дочь Анну и имел с нею долгую беседу. Анна была его первеницей с Катькой. Красавица, умна, образована и с мужским волевым характером. Если бы он не поспешил обручить её с герцогом Голштинским, быть ей Императрицею! Лизонька, втора дочь Петра, была напротив, нраву легкомысленного, весёлого, одни наряды да кавалеры на уме, нельзя ей державу доверять. Будет державою управлять какой-нибудь фаворит, да всё на балы и развлечения и спустят. Нет, нельзя. Получается западня, некому Россию оставить, коли помру.

К обеду велел позвать Петра Алексеевича, внука своего. Строго спрашивал об учёбе и делах его. Отрока Пётр не очень любил, всё ж Алёшкино блядское семя, но хотел увидеть в нём наследника, того, которому можно Державу передать. Но мал ещё хлопчик, а регентшей-то станет при нём тогда мать его, законная Петрова жена, которая в монастыре ныне обитает. «Ненавижу, гниду, в порошок сотру! Всплыла мысль в мозгу. «И ведь повернут они Россию вспять к Руси, к темноте, к косности…

Внук не очень понравился Петру. Было в нё что-то от Алёшки. Упрямство и лень. Не было прилежания, бойкости ума, какие-то фантазии и мечтательности.

«Как же поступить? – мучительно думал Пётр. – «Ведь не Катьке с Сашкой отдавать Империю? Проворуют ведь всё и пропьют!

После обеда объявился Абрам с чертежами. У Петра мелькнула мысль – «Вот кому надобно было бы бразды передать! Кабы не негра был, да как бы знатного, царского роду был бы по матери, то и разговору бы не было. Честен, умён, образован и отважен. Но сын рабыни, да ещё и негра черномазая… Надо бы его поспрошать об государственном устроении, как он об этом думает, как понимает политес, какое место России он видит в мире цивилизованном?

Абрам показал чертежи. Пётр пристально и азартно их рассматривал. К нему вернулся блеск в глазах, румянец на щеках заиграл. Он сразу понял гениальность замысла укрепления. Действительно выходило, что крепость была неодолима и намертво закрывала подступы к Санкт Петербургу с моря. Но его пытливый ум тут же нашёл недоработку, связанную с тем, что при штурме форта с юга, при высадке десанта, южная часть крепости остаётся отрезанной от её северной части. Он указал на это Абраму. Тот поперхнулся, покраснел, насколько позволял ему цвет его лица.

– Учтём батюшка, вы, Ваше Величество – просто гений.

Пётр самодовольно ухмыльнулся, смахнул чертежи с постели и опять, обессилив от работы, упал на подушки.

– Погоди, Абрам Петрович, хочу с тобою поговорить о политесе, да о Державе нашей. Вот ты пожил за границею долгих 6 годов, воевал в Гишпании, бывал в разных странах, набрался там ума, да премудрости Европейской. Обскажи мне, сердечно только, без этих всяких выкрутасов придворных, а по военному, кратко и прямо. Какою ты видишь Державу нашу промеж Европейских государств? Что нам ещё сделать надобно, что бы с Европою сравняться по богатству устроению жизни да по цивилизованности?

После некоторого молчания, откашлявшись, Абрам медленно начал.

– Я, ты знаешь, батюшка, человек прямой, и всегда говорю, как думаю. Уж не обессудьте меня, Ваше, Величество, ежели что и противу вашего мнения скажу.

– А мне моё мнение, али подобное моему, от тебя слышать и не надобно, я его и так знаю. Хочу знать понимание умных да молодых людей. Им продолжать наше дело. Мы, старики, своё отслужили, плохо ли, хорошо ли, судить нас Гистория будет. А вот вам надо будет достраивать, то, что мы начали. Потому и хочу тебя послушать.

– А с чего начать, батюшка?

– А сначала и начни. Вот, например, ты государь стал, ну, например, так представь.

– А это ж и представить не можно! Как это возможно?!

– Ну допустим, при новом государе стал советник первый, что бы ты ему посоветовал бы? С чего начать ему правление своё?

– Я бы советовал бы ему начать бы вот с чего. Скажите, Ваше Величество, а сколь у нас в Империи нашей народу проживает?

– Двадцать мильёнов. А что?

– А вот и нет, батюшка. Народу проживает в нашей империи сто тысяч, от силы. А остальные – рабы, население. Так вот, население следует исделать народом! Ибо без народа и нету ни Державы, ни Империи.

– Это как – это?

– Ты же батюшка хочешь по правде, от сердца, что бы сказывал?

– Ну да, да говори, ты чёрт, черномазый, не тяни душу-то, а то как приступ опять прихватит и обсказать не успеешь.

– Я вот как, батюшка, думаю, что державы европейские превосходят нас народом. Во Франции сорок мильёнов проживает, и все они люди свободные, рабы у них токмо на плантациях в странах заморских. Вот эти свободные люди державу и образуют. Сколько нужно нам крестьян, что бы 100 пудов зерна получить? Десять. А во Франции два. А у нас земли-то получше ихних будут и поболе. Особливо в Малороссии. А почему? А потому, что там трудятся свободные и грамотные люди, а у нас – рабы.

– Ты хочешь людишек чёрнопашенных от крепости освободить? А кто ж тогда работать будет, и на что дворяне жить будут?

– Я думаю, что людям надо землю дать, да волю, а для нужд государственных с них налог подоходный собирать. Не подушный, а подоходный. Это первое.

– Ну а второе? – Пётр явно озлился, глаза стали маленькими буравчиками, ласковая улыбка сползла с лица – «Ну а второе, что?

– Вторя наша слабость – это продолжение твоей силы. Ты, Ваше Величество, гениальнейший человек. Такие на тысячу лет, может один и рождается. И вся Империя, Держава наша, на тебе одном и держится. Ты ошибся – катастрофа! Тебе же никто не смеет перечить. Негоже тебе, государь во все дела вникать…

– А скажи-ка мне Абрашенька, почему мои подданные, друзья, соратники, все сплошь ворами оказались? Почему так воруют и казнокрадствуют? Самые надёжные, на кого боле всех рассчитывал, самые воры и оказались. Я энтого никак и в толк не возьму, мой ум отказывается этого понимать!

– Про то мне не ведомо. Крадут же везде, и во Франции, и в Гишпании, и в Порте. Я полагаю, что не наедятся в душе слуги твои, что такая жизнь, как сейчас, навсегда будет. Вот и запасаются впрок. А немцы, что на службе у тебя, глядят на Россию, как на жирный дармовой пирог, который надо быстрее съесть, ухватить. Но думаю, что всё идёт от рабства. Ведь если человек свободный, то все богатства ему и принадлежат, как у себя-то красть! Но точно ничего не могу сказать. Но вот я, например, не краду и не мздоимствую, а за других не могу сказать.

Пётр снисходительно улыбнулся и ласково потрепал слабеющей рукою Абрама по щеке.

Поговорили ещё про международную политику, про Европейские дела. Пётр настойчиво выпытывал у Абрама, что он думает о союзниках, бывших и нынешних. Абрам ответствовал, что со времени, как Россия, благодаря гению Государя, стала обладать силою неимоверною, и стала гегемоном на всём Европейском континенте, союзников у России среди великих держав не осталось. Европа убоялась покорителя шведов и ныне строит планы по обузданию российской экспансии. Поэтому де надобно ориентироваться России на малые государства, коие видят в могучей России защиту и покровительство. Особо Абрам напирал на враждебность и коварство британцев, для которых Россия стала главным соперником на континенте.

– А как ты понимаешь наше место в мире? Нам с Европою идти, или взор свой на Восток обратить, на страны басурманские? Я вот думаю, что мы должны быть с Европою, частию её, аки Германия, али Швеция и жить по ихнему, по ихнему укладу. Да что-то не залаживается дело быстро. Мы всё назад пятимся, да на восток оглядываемся. Почему это так?

– Да ты батюшка государь и сам ответ-то знаешь. А пошто меня пытаешь, али я провинился в чём перед тобою?

– Ответствуй немедля, и по прямому молви, как думаешь! Мне этот совет требуется, совет молодых да умных, смены нашей. От ентова зависит, как Россия дале жить будет. От вас зависит, от молодых да образованных!

– Я так полагаю, Ваше Величество, что мы, Россия, не Европа, и никогда ею не сможем быть. У нас другая гиштория, другой народ, вернее народы. Но мы и не Восток. Мы Россия, мы – это целый континент. И к нам все народы тянуться будут, аки к солнцу, ежели свет правды и справедливости нести будем. Ведь Европа вся по крови почти одно и тож. Всё немцы, германцы то бишь. Что французы, что голландцы – суть один народ. А у нас все разные, и все хотят в России жить. И православные и басурмане, и ляхи и жиды. Всем она, Россия твоя, стала матерью. Я думаю так. Уж не прогневайся, батюшка.

– Что ж ты, поганец черномордый, мечту мою убиваешь! Я так мечтал, что бы Россия стала Европою! Но давно уж понял, и ты сказал правду, сказал, что я сам уже понял. Молодца, Абрашенька! Я так рад, что смог воспитать такого сына! Это мне зачтётся на том свете, за все грехи мои кровавые…

Рассудительность и глубина понимания Абрамом государственных дел поразили Петра. «Сразу видать – моя кровь, умница, и скромен, не кичиться своим умом. Такого и в канцлеры определить не в убыток – подумал про себя Пётр.

Он приказал явиться Абраму в это же время и на следующий день.

В этот же день, уже в полночь, когда государь спал, в рабочем кабинете у императрицы, Екатерины Алексеевны, собрались для обсуждения текущих дел Меньшиков и Пётр Толстой. Был также приглашён и Алексей Синельник, для отчёту положения дел в гвардии и обсуждения дальнейших планов, как бы Тайная Вечеря. Императрица отослала всех своих слуг и фрейлин (большая часть которых шпионили за нею, будучи завербованными Ягужинским).

Мутно горели и чадили свечи в золотых, массивных подсвечниках, озаряя тусклым светом высокую залу. Кабинет был обставлен безвкусно роскошной, разнотипной и массивной италианской мебелью, резные столики, массивные бюро, пуфики и диванчики. Окна завешены пурпурными бархатными шторами. На стенах висели картины великих голландских и итальянских мастеров. В углах горели печи, дрова потрескивая, плохо обогревая кабинет. Вся эта роскошь диссонировала с обликом обитателей. Это были простые крестьянские лица, на которых напялили европейское платье. Парики им шли, как клоунские колпаки, а роскошный наряд Екатерины резко контрастировал с её необъятной, невероятно расплывшейся фигурой и потным красным лицом, с пробивающимися чёрными усиками. Толстой неустанно дымил своей голландской трубкой, дополняя эту адскую картину клубами сизого и вонючего дыма.

Разговор был не долгим и очень напряжённым.

– Батюшка, Александр Данилович, друг любезный, а не рискуем – ли мы попасть в гнев Петечкин? Ведь он давеча на поправку пошёл уж. Ох и рискуем же мы! Ох страшно! Как поправиться, да прознает про наши дела? Ой быть нам всем на плахе! Али на виселице висеть…!

– Государыня, мы уж таких делов наворотили, что нету нам пути назад Неужто батюшка Мин Херц, простит тебе и мне, что мы содеяли. Я уж и всю казну на себя перевёл, да и гвардия мне подчинена стала. Ведь так, казак? Моя гвардия уже стала, али какие сомнения имеются? Правду кажи! Сейчас каждая промашка обернётся нам всем пыточной да плахой. Не должен, не может государь из болезни выйтить! Не можем мы себе ентово позволить. Ведь жизню свою защищаем!

– Ой боязно мне, Сашенька, Александр Данилович, ой боязно! Обскажи, как дела обстоят в полках-то наших доблестных? Все ли оне на нашей стороне будут, или есть сомнения?

– Все, матушка, все, не изволь беспокоиться. Все будут тебя на царство кричать, не сумневайся. А те, которые были не надёжны, так тех я устранил уже…. Алексей хитро и хищно прищурился. Екатерина в ужасе прикрыла своё постаревшее, одутловатое и красное лицо ладонями с золотыми кольцами на толстых и кривых пальцах.

– Да нет, не подумай дурного, государыня, не убивал я никого, и уже и убивать боле не буду. Хватить, наубивалси я за свою жисть, досыта… Я просто таких офицеров, кто не очень уверен в твоей правоте и силе, уговорил перевестись либо в Кронштадт, либо в Москву. Гвардия, считай ваша уже будет.

Пётр Толстой засопел с отдышкою и тихо проговорил.

– Нам надобно не допустить, что бы государь не написал бы завещания никакого. Надо бы Макарова предупредить, что бы в оба глядел, что бы не миг не покидал государя, ни на миг! – Последнюю фразу он почти выкрикнул в истерике.

– А ты, Машка – грубо сказал Меньшиков, обращаясь к Императрице, ты Машка тоже неотлучно при нём находился, может приступ какой у него случиться, так ты его погладь, да прощения выпрашивай, за измену свою…

– Ой, Сашенька, не выпросить у него прощения мне никогда! Сам-то кобель блудливый, ни одной дырки не пропускал! А я только однажды согрешила, и такой гнев, страшный…

Меньшиков расхохотался ей прямо в лицо.

– Уж ты-то не грешила? Не строй из себя целку невинную! А будешь ерепениться, так сразу и прознают все, какого ты роду племени, и что имя тебе и не Марта вовсе, а Мириам. Мирьям Самуиловна! А? Хороша литовка! Мирьям Самуиловна, государыня русская! Про то я пока один знаю, да вот Петька, да казак энтот, который сам с жидовкою связался. Ладно не серчай, государыня. У нас сейчас общая забота, что бы завещания не было, и что б не выздоровел Антихрист энтот случайно. Что-то стал к нему захаживать этот чёрт черномазый, бастард евоный. Не нравится мне это. Ты Пётр Андреевич уже позаботься, как использовать его.

Эта речь Меньшикова произвела на Алексея ужасное и гнетущее впечатление. Получается, что в порыве отомстить супостату, вступил он в сделку с ещё большим мерзавцев, и подставляет теперь самых близких ему людей, Рахеличку и Абрама Петровича. Он опустил глаза в пол, что бы не выдать смятения и ярости своей, равнодушно шевельнул усом и сказал.

– Ну а что мне теперя делать, я же, вроде, не на службе ужо. В отставке. Какие мои шаги должны быть?

– А ты вот, что, с завтрашнего дню, приводи-ка две самые верные роты Преображенского во дворец, к опочивальне, как охрану, старую сменим, да ещё вот, две роты под окнами поставь, пусть всё время в барабаны бьют и славу государыне кричат, что бы недругов наших страх в сердца проник, ну и что бы Императору непокойно было, что бы озлился он, и что б припадок его разбил. А там уже наша Императрица постарается… На том и порешили.

На следующий день, когда Абрам прибыл, как и было приказано, на аудиенцию к государю, он застал в прихожей опочивальни почти весь двор его Императорского Величества. Это были всё генералы, сенаторы, родственники. Вся эта челядь разделялась на две группы, между которыми пролегал путь к царской опочивальне. Справа стояли сторонники и родственники Петра Алексеевича младшего, они были в явном большинстве, но какие-то угнетённые, подавленные. А слева сторонники и друзья Екатерины. Они, наоборот, были бодры, постоянно перешёптывались, подходили друг к другу, улыбались, как будто и не у смертного одра государя стояли вовсе. Абрам заметил, что охрана сменилась, в зале стояли в большом количестве его сослуживцы по Преображенскому полку. Стояли с каменными лицами, как будто всё происходящее их и не касалось вовсе. Сторонники Петра-внука были явно подавлены видом этих гвардейцев. Вдруг под окнами раздался оглушительный барабанный бой, чередуемый выкриками «Слава государю Императору, слава государыне Императрице!

Аудиенция задерживалась. Сначала у Государя побывала царевна Анна Петровна. Она пробыла у него довольно долго. Вышла хмурая, но не в горе, а какая-то озабоченная, и ни с кем не разговаривая, пошла прочь. Потом зашла Екатерина, пробыла не долго, вышла вся в слезах, и сразу к Меньшикову. Он приобнял её, приободрил, и они вместе також вышли прочь. Пока Абрам ожидал своего часа, он увидел в толпе гвардейцев, уволенного уже было, Синельника Алексея Кирилловича. Они радостно подошли друг к дружку, сердечно обнялись. Алексей успел прошептать Абраму:

– Уезжай быстрее, тебе грозит смертельная опасность. От Меньшикова и Толстого. Ничего меня не спрашивай. Беги, беги в Казань. Там встретимся….

– Погоди, я что-то не понял…

– Ничего не спрашивай. Беги пока цел.

При этом Алексей приветливо улыбался – мол, встретил старого боевого товарища. Потом вдруг неожиданно отвернулся и пошёл к своим гвардейцам. И ещё одно странное и знакомое лицо увидал Абрам. В толпе, поддерживающих Петра Алексеевича, он мельком разглядел, одетого в форму семёновца, капитана, который всё время становился так, что бы скрыть своё лицо. Лицо было никакое. Как – будто все черты смазаны. Всё на месте, и нос и глаза и губы, но всё как будто не его. Внезапно Абрам увидел, как к этому капитану подошёл маршал Брюс, Иаков Велимович, и они о чём-то перешептывались, глядя в сторону Абрама. Потом Абрам внезапно для себя обнаружил, что Брюс стоит один и равнодушно глядит на толпу. Капитан, как бы растворился в воздухе…

Он мучительно вспоминал, где же он это лицо видел, это лицо, такое никакое, и не мог вспомнить никак.

Когда Абрама вызвали на аудиенцию, он увидел, что в опочивальне стоит полевой алтарь и полевая исповедальня, а рядом вертится протоиерей, духовник Петра, Федос. Государь возлежал на подушках обессиленный, но спокойный. Он лишь вяло улыбнулся Абраму и слабеющей рукой подозвал к себе. Макаров из дальнего угла опочивальни, сидя за италианским бюро, зло и ревниво следил за ними, не спуская глаз.

– Ну что Абраша, вот видишь, и подходят мои дни к финалу. Знал, что всем энтот путь уготован, а всё ж надеялся в душе, а вдруг да меня и минует? Ну вот понял я сегодня, когда исповедовался, что и меня господь призывает на суд свой. Как ты полагаешь, Абраша, куда мне дорога уготована, в рай, или же в пекло?

– Государь, батюшка, Ваше Величество, позволь мне слово молвить! Рано тебе ещё уходить от нас. Ты ещё не всю свою задачу на этой земле выполнил, не всю Россию нашу матушку обустроил. Так что об суде тебе негоже говорить. Правда на всё воля божья, но я уверен, и весь народ наш уверен, что ты есть богатырь русский, и из болезни своей выйдешь победителем. Мы все верим и надеемся…

– Брось, Абраша, не разводи эти придворные сопли, не к лицу тебе, моему любимому сыну, такие лести говорить…

При этих словах Абрам побелел, насколько это было возможно при его цвете, а Макаров весь вытянулся за конторкой, шея его стала вдвое длиннее, и уши оттопырились, как у охотничьего пса. Он расслышал только слово «сын и весь напрягся, пытаясь расслышать весь разговор. Но Пётр уже перевёл разговор на другую тему.

«А как твоя семейная жизнь, Абрашенька, доволен ли ты женою своею, коию я тебе подобрал? Ладите ли, в любви ли живёте?

– Да нет, батюшка, не заладилось у нас что-то. Сукою она оказалась. Родила мне выблядка женского полу, девочка – то хорошенькая, но на меня совсем не похожая, да и беленькая вся, как снежок, и глазки голубенькие…

– Ах незадача какя! Так ты её ссуку в батоги, да в монастырь, в монастырь!

Пётр закашлялся, взгляд стал отстранённым, лицо исказила гримаса боли, ему стало плохо. Он махнул рукою, мол иди. Да сам и на завтра назначил новую аудиенцию.

На следующий день 26 января Абрам, как и было назначено, явился к Государю. В приёмной зале опочивальни он застал ту же картину, что и вчера, только охраны из преображенцев стало ещё больше, а барабаны гремели во дворе ещё громче. Опять он заметил это безликое лицо, что поразило его давеча, но обладатель оного опять как бы испарился, как только Абрам попытался разглядеть его.

Абрам зашёл в опочивальню и увидел совершенно другую картину, нежели вчера. Пётр высоко сидел на подушках, вид его был почти здоровый, как и до болезни. Опять он был полон энергии и жажды деятельности. Он диктовал Макарову какой-то указ, что-то про рыбу, про кости, да про клей. Когда указ был готов, он размашисто подписал его и обратил взор на вошедшего Абрама.

– Вот, Абраша, сынок, на поправку кажися пошёл. Мне вчерась катеризацию исделали эти изверги (он указал взглядом на Блюменпроста), так я пряо и ожил. Ты не поверишь, здоров, как и ранее. Только слабость ещё в членах чувствуется. Ну ничего, даст бог, выкарабкаемся.

И уже обращаясь к Макарову.

– Слушай, друг любезный, распорядись-ка, что бы барабаны заткнулись, говорить мешают. Да и распорядись-ка ешо насчёт обеду, а мы пока с Абрамом Петровичем поболтаем, покалякаем.

Макаров нехотя поднялся, подозрительно посмотрел на Абрама, постоянно оглядываясь, двинулся к дверям. Когда он вышел, Пётр быстрым движением полез под подушку, достал какую-то бумагу и быстро сунул её в карман Абраму.

– Тихо, сынок, потом прочтёшь, сейчас не смотри. Как поправлюсь, обговорим детально.

Макаров вернулся очень быстро, подозрительно оглядел Абрама и срывающимся голосом сказал.

– Ваше Величество, распоряжения мною отданы, сей момент барабаны прекратят И далее, обращаясь уже к Абраму.

– А вас Абрам Петрович просит господин фельдмаршал, князь, Александр Данилович Меньшиков, принести обед Государю Императору.

Абрам вопросительно посмотрел на Петра. Пётр нахмурился, потом улыбнулся и тихо сказал.

– Иди, иди сынок, помни, что тебе сказано было.

Абрам вышел. В конце залы толпилась челядь дворовая с подносом, на котором стояло большое блюдо с гречневой кашей и куском парной осетрины. Ему передали поднос и он торжественно внёс его в опочивальню. Поставил на столик рядом с кроватью и отступил. Пётр хитро усмехнулся, взял в руку ложку и, обращаясь к Макарову промолвил.

– Друг любезный, Алексей, Васильевич, составь-ка мне кумпанию, что-то одному мне йисти не хочется, кусок в горло не лезет. А ведь каша-то знатная, салом гусиным заправлена, ох, хороша… Давай, давай, крыса канцелярская, отобедай со мною…

Макаров побледнел, только сумерки зашторенной опочивальни скрыли его мертвенную бледность.

– Я сыт, ваше величество, да и ложки нету…

– А ты моей, поешь-ка немного, отведай, а то подумаю ещё, что вы меня отравить надумали…

– Что вы, Ваше Величество, да как можно-то…

Дрожащею рукою он взял у Петра ложку набрал каши и положил её себе в рот.

– Давай ешь ещё и глотай сукин сын, глотай гадёныш!

Макаров набрал ещё ложку и положил в рот. Давясь, он проглотил и пятясь отошёл от постели. Пётр зловеще захохотал и, обращаясь к Абраму сказал.

– Вот сейчас отобедаю, да и поговорим о главном.

Пётр начал с аппетитом уминать кашу с осетром, запивая тёплым бургундским. Настроение у него было отменное. Он смачно отрыгивал, сплёвывал кости прямо на ковёр. Потом приподнялся и смачно пёрнул. Расхохотался своим сатанинским смехом и вдруг побелел, закатил глаза и замертво упал на подушки. Абрам сначала не понял, что случилось, сделал шаг к Императору, но тот лежал уже недвижно с открытыми глазами и только зрачки его грозно вращались из стороны в сторону в жёлтых белках. Левая рука его бессильно сжималась и разжималась, а правая плетью лежала на кровати. Изо рта текли кровавые слюни, он что-то хотел сказать, но только клёкот и нечленораздельное мычание доносилось до присутствующих. Макаров вскочил со своего места, потом он, и лекарь Лаврентий Блюментрост бросились к Императору, уже совершенно не обращая внимания на Абрама. Абрам, пятясь, двинулся к выходу из опочивальни, а туда уже летели и Меньшиков и Екатерина и граф Толстой. Из опочивальни неслись крики– Государь помирает, Императору плохо стало!!! Врачей, всех сюда, врачей!!!

Почти незамеченным Абрам вышел в залу и сразу же к нему подошёл Алексей Синельник.

– Абрам Петрович, умоляю, срочно лети в Казань. Там встретимся, ничего не спрашивай. Просто исчезни, и всё.

Он быстро отвернулся и направился к гвардейцам.

Пётр лежал на подушках недвижимый, и только глаза его в ярости глядели на вошедших. Вынести этого взгляда Екатерина была не в силах. Однако Меньшиков ухватил её за рукав и силой подтащил к кровати.

– Завещание, завещание проси, дура! Возьми себя в руки, завещание!

К Меньшикову подошёл Макаров.

– Ваше высочество, доктор Блументрост говорит, что видел, как Император что-то положил в карман этому капитану, негре этой… Может поспрошать?

– Давай его, лекаря энтого сюда, суку! И Абрама разыщите немедля!

И уже Лаврентию – «Так, что ты видел?

– Я, фаше фысочестфо смотрель, как Государь что-то такое, неизфестное, положиль ф карман капитана.

Меньшиков секунду стоял в замешательстве, потом резко повернулся к Макарову.

– Обыщи кровать, может какой черновик знайдёшь…

Макаров нерешительно двинулся к кровати. Отворачиваясь от яростного взгляда недвижного Петра, он стал воровато шарить под подушками и под одеялом.

– Ничего нету, Ваше Высочество…

– Ищи лучше, с-сука, ищи, должон быть черновик, обязательно должон…

– Сашенька, пусть под кроватью пошарит – вся в слезах пролепетала Екатерина.

– Давай, сука, под кровать лезь, ищи…

Макаров присел на корточки, потом встал на четвереньки и стал шарить под кроватью. В этот момент Екатерина подошла к кровати, скинула одеяло и повернула лёгкое, исхудавшее уже до нельзя, тулово Императора. Запустила руку под задницу и радостно вскричала.

– Вот оно, вот оно, Сашенька!

В руках она держала измятый и обоссаный уже, лист бумаги. Меньшиков выхватил из её рук листок. На нём был написан черновик завещания. Буквы прыгали, подчерк был неровный, прерывистый и корявый, но текст разглядеть было можно.

Указ

В соответствии с указом о престолонаследии, одобренном, Высоким Сенатом,

Повелеваю!

Печась о благе народа нашего, и исходя из интересов Государственных, повелеваю, властию и правами данными мне господом богом нашим Иисусом Христом, что в случае моей скоропостижной кончины али неспособности боле выполнять мои обязательства перед богом и народом, ввиду тяжёлой болезни моей, повелеваю всё отдать….

На этом текст обрывался, кому отдать было замарано, была видна только буква «А.

Не оглядываясь боле, Екатерина и Меньшиков вышли из опочивальни в залу. Шум в зале затих, все напряжённо вглядывались в лица Меньшикова и Екатерины. Только барабаны во дворе неистово били, да слышались крики гвардейцев– Да Здравствует Император Пётр Алексеевич! Да Здравствует Императрица Екатерина Алексеевна!

Меньшиков торжествующе размахивал листком бумаги и громогласно, в полной тишине залы проговорил.

– Государь наш, Пётр Алексеевич, написал завещание! Вот оно! Но дописть имя преемника не смог, силы оставили его, но на словах указал он на супругу свою, Екатерину Алексеевну!

В зале раздался ропот со стороны сторонников Петра Алексеевича – внука.

– Так имени-то нету, значит завещание-то не действительно – Это голос Ягужинского…

Тут неожиданно вперёд выступил протоиерей Федос и визгливым своим голосом прокричал.

– Так и не нужно никакого завещания! Император его уже изделал, когда Императрицею и соправительницею своею назначил любезную супругу свою, Екатерину Алексеевну!

И тотчас припал на колени и стал неистово целовать руку Екатерины. Гвардейцы, что стояли в конце залы, завопили, что было силы.

– Да здравствует Императрица и Повелительница наша, Матушка Екатерина, Алексеевна!

Вся зала медленно стала подходить к Екатерине и целовать ей руку. Меньшиков торжествующим взглядом победителя оглядел залу и грозно взглянул на сторонников Петра-внука. Их стало значительно меньше. Из шеренги гвардейцев раздавались выкрики.

– Целуйте Матушке руку, с-суки, а то всем шеи посворачиваем!

Наконец вся зала в едином порыве двинулась к Екатерине, для целования. Во дворе прекратился бой барабанов и раздались громогласные приветствия новой Повелительнице Екатерине Алексеевне! Это был триумф Меньшикова. Отныне Государством будет управлять Катька. Катька – солдатская подстилка – под его неусыпным надзором! Начиналась новая эра в Государстве Российском! Новое Смутное Время!

28 января Император умирал. По заключению врачей, его разбил апоклептический удар, парализовавший всю правую половину. Он потерял дар речи, только смутно что-то мычал, что-то пытаясь сказать, но его уже никто не слушал. Макаров три дни пролежал в постели, его рвало, поносило, но он оклемался, и через неделю был уже на службе. Утром Екатерина зашла к умирающему супругу. Тот лежал в ничтожном бессилии и с ненавистью смотрел на бывшую свою любовь. Марфа с жалостью и, одновременно жестоко, оглядывала этого, некогда могучего, и непобедимого её Петрушу, Петеньку.

– Ну что, любовь моя, отлились тебе мои слёзоньки? Ирод ты рода человеческого, Калигула проклятый, Нерон кровожадный, деспот! Ты голову Монса помнишь? А сыночка свого, Алексея Петровича? Кстати, а ты и не знал? Любовником он был моим. Нежная душа, а ёбся получше твого. А Машку Кантимиршу помнишь? А всех полюбовниц своих, помнишь! Гореть тебе в аду, анчихрист кровавый!

Она подошла близко, взяла в руки атласную подушку. Пётр смотрел на неё яростным и звериным своим взглядом. Она не выдержала, бросила подушку и в слезах выбежала прочь. На выходе её встретил Толстой.

– Ну что, Государыня, как Государь? Исполнила ли ты свой долг?

– Ой Пётр Андреич, не смогла я, сомлела, боязно мне, да и греха на душу боюсь взять…

Толстой в сердцах махнул рукой, отвернулся, увидал Синельника и подозвал его к себе.

– Алексей Кириллович, брат, пойди и исполни волю господню. Это последнее, что я от тебя хочу, и всё, и оставим мы тебя в покое.

– «Вот он, настал мой час отмщения! – подумал Алёха и решительно вошёл в опочивальню.

Государь лежал недвижно с прикрытыми глазами.

Эпилог

Стража времени

Встретились они уже в конце февраля в Казани. Алексей с Рахелью и Ванечкой и Абрам Петрович. В суматохе Алексею и Абраму ничего не стоило бесследно исчезнуть из Петербурга, не до них было. По указанию Синельника Абрам сразу поехал в Казань, а Алексей заехал за Рахелью в Коломну и уже оттуда проследовал в Казань. В Казани случился у Рахели выкидыш. Она сильно переживала, плакала не хотела никуда ехать, просилась домой в Раздоры. Но Алексей утешал её и поддерживал, как мог.

– Душа моя, не отчаивайся и не убивайся, будут у нас с тобою ишо детки. Я ишо в силах, да и ты красавица и молодуха. Мы с тобою ишо таких богатырей сварганим, не убивайся, милая.

Абрам, видя, как преобразила любовь Алексея, искренне завидовал их семейному счастию и горевал, что сам не имеет такого.

К апрелю они уже были в Тобольске, а оттуда, дождавшись схода снегов и конца распутицы, вместях двинули в Селенгинск. Дорога была трудная и утомительная. Но Рахель мужественно переносила все невзгоды пути. Препятствий в дороге им нигде не чинили. В сумятице, которая наступила после смерти Петра и воцарения Императрицы, никто и не пытался их искать.

К осени они прибыли в Селенгинск, где и встретились с Рагузинским. Савва был несказанно рад их приезду. Прожили они в Селенгинске почти три года. У Рахели родилась дочь, которую нарекли Дарией. В 1728 году вернулись на родину.

В село Раздоры, Полтавской губернии

Отставному обер лейтенанту, губернскому советнику

Синельнику Алексею Кирилловичу

От сотоварища его Рагузинского Саввы (Лукича)

Писано 17 числа, октября 1730 году.

Дорогой друг мой Алексей Кириллович, Алёха. Рад тебя приветствовать и надеюсь, что ты жив и здоров, а тако жена находятся в порядке и очаровательная супруга твоя, Раиса Ефимовна, и деточки замечательные твои, Ванечка и Дашенька. Здоровы ли они, и всё ли у вас ладится. Я их от души обнимаю и крепко целую. К этому присоединяется и супруга моя, Елен.

По чести говоря, я был так рад увидеть, что ты, наконец, нашёл своё счастие в любви и семье. Глядя на вашу с Раисой любовь, завидуешь белой завистью, и сердце наполняется любовию, к вам обоим.

Я с великой радостию вспоминаю нашу с тобою свиданию в Селенгинске, когда вы все гостили у меня. Вспоминаю и друга нашего, Абрама Петровича. Поговаривают, что ныне он вышел в отставку и проживает в своём имении. Я писал ему туда, но ответа не получил. Жаль, буду писать ещё. Привязались мы к нему душою нашей. Геройский и честнейший вышел из него офицер, достойный сын своего отечества! И это всё благодаря твоим трудам и воспитанию.

Я всё время вспоминаю наше с тобой предприятие в горах и пустынях Циньской державы, как ты меня из полона чужеземного вызволил и какие подвиги совершил ради дружбы нашей, ради справедливости. Я и моя семья будем тебе благодарны по гроб жизни. Поверь, это слова не пустые, а идущие от самого сердца.

Но теперь по существу моего письма. Как ты помнишь, в вызволении меня, неоценимую услугу нам оказал наш обчий приятель по африканскому походу старец Ван Хо. Этот загадочный старец недавно объявился у нас в Селенгинске, с целью столь необычной, столь и загадочной. Он поведал мне, что является представителем неких высших сил, которые хотели бы со мною обговорить ихние дела и поспособствовать ихним целям, которые я по незнанию своему и скудоумию так и не понял. Он вёл со мною долгие разговоры, пытаясь разъяснить суть событий нашей жизни и нашу роль в этих событиях, роль в событиях настоящего и будущего. Он так заболтал меня, что уговорил совершить с ним поездку в дикий тибетский край, к священной горе Кайлас. Подробности путешествия я описывать не стану, но Предприятие это было очень опасным и трудным, да и годы мои уже не те. Но господь нас хранил в пути, и через три месяца мы оказались с ним в самом центре Асии. Там он ввёл меня в некую пещеру, где я оказался на собрании людей странных и загадочных. Удивительно, но присутствовали и были там и наши знакомые, маршал Яков Брюс и небезызвестный тебе аглицкий мастер боксу сер Грффитс, и много другого разного народу. И что удивительно, они вроде бы и говорили, но молча. Хотя я их и понимал, вернее понимал слова, но не понимал их смысла. Обращаясь ко мне, они напомнили мне о странном видении, которое посетило нас с тобою в Африканской пустыне, о тех знаках, которые явились нам во сне, и о том луче, который исходил из Горы Духов. Я всё это припомнил, но объяснения не нашёл. Тогда Ван Хо разъяснил мне вообще непонятное. Эти люди (и людьми их назвать-то нельзя, скорее демоны) не есть наши современники, а посетители нашего мира из будущего. Они де стража времени. То есть следят, что бы в нашем мире всё происходило по определённому ими плану, для того, что бы будущий наш мир, стал таким, как они его покинули…. Тут я чувствую, что схожу с ума, даже когда пытаюсь объяснить, то, что они мне рассказали. В это не возможно было поверить, но они говорили очень убедительно.

Дорогой Алёха, они настоятельно просили, что бы я уговорил тебя уничтожить тот документ, который привёз Абрам Петрович (ты догадываешься о каком документе идёт речь). Они також сказали, что своим вмешательством ты всё время нарушаешь обчую картину нашего мира, их план, и поэтому они не могут вернуться в свой мир. Говорят, что в древние времена бывали такие богатыри, которые тоже действовали не по ихнему плану, и тогда они ставили на ихнем пути «Богатырские Камни, коие должны были оградить их от неправильных действий. Но в каждом поколении находились герои, вроде тебя, которые шли наперекор судьбе и нарушали ихние планы. Они настоятельно умоляли меня привлечь тебя к сотрудничеству с ними, что бы ты им послужил, в силу твоих способностей исполнить любое поручение.

Поверь мне, пишу тебе не только по ихнему поручению, а от всего чистого сердца. Рассказать этого не могу никому, но и держать тебя в неведении тоже было бы бесчестно. Мне кажется, что тебе и нашему другу Абраму Петровичу угрожает страшная опасность. Я обязан был тебя предупредить.

Засим прощаюсь, крепко обнимаю и надеюсь на скорую встречу.

Твой друг Савва Рагузинский (Лукич)

В Красноярский Край, город Селенгинск,

графу Иллирийскому, Рагузинскому Савве Лукичу

От лейтенанта в отставке Синельника Алексея.

Писано марта 20 1732 года

Дорогой друг Савва. Спасибо за письмо. Я и моя семья ныне пребываем в порядке. Раиса Ефимовна тебе кланяется и тако ж передаёт приветы Тебе и твоей молодой супруге, Елен.

Спешу сообчить, что детишки мои в полном порядке, Ванечка учится в Полтавской гимнасии, Дашенька растёт просто красавицей, а недавно у нас родился и ещё один сынок и назвали его в честь отца Раисы, Ефимом. Мы пережили большое горе, батюшка Рахелечки, Хаим Бен Иаков недавно скончался от местной лихорадки. Вот мы и решили назвать сына в честь деда, моего близкого друга и сотоварища.

Прочитал твоё письмо и долго был в недоумении и раздумьях. Я такоже, как и ты, много размышлял о странностях, коие происходили в нашей бурной жизни. Ты мне много разъяснил, но я всё одно ничего не понял. Понял токмо одно, что кто-то хочет меня опять взять на службу для выполнения всяких поручениев. Не вдаваясь в подробности объяснений, сразу отвечаю – НЕТ. Я за свою нелёгкую жизнь выполнял всегда чью-то волю, совершая добрые и дурные поступки. На моей совести столько греха, на руках столько крови. Я хочу покоя и нормальной семейной жизни. Остаток дней своих буду служить токмо вечной любви и супруге своей Рахели и детишкам своим – Ванечке, Дашеньке и Ефимочке. А також несчастным трудовым крестьянам своим, что бы почувствовали они, наконец, свободу и радость бытия. И я больше не желаю исполнять чужую волю, а хочу жить токмо по совести. В отношении документа, о котором ты мне намекал, то пусть твои новые друзья не беспокоятся. Он никогда не увидит света. Я слишком дорожу жизнию и благополучием друга нашего, Абрама Петровича. А за предупреждение спасибо.

Огромный привет семье твоей, супруге Елен, и матушке её, Марте. Кстати, я понял, кто она такая на самом деле. Мы искали её в одном месте, а она оказалася в Италии. Чудно! Но ты поступил очень по совести. Ты благородный и мудрый человек, Савва. И лучше друга у меня не было и не будет уж.

С великим и искренним уважением и любовию

Синельник, Алексей

Алексей Кириллович Синельник был убит во время крестьянских волнений в Малороссии в апреле 1737 года. Имение было сожжено. Семья его спаслась в Полтаве. Судьба документа – завещания Петра Великого, до сих пор не известна.

12 ноября 2014 года, Холон, 1.16

Послесловие

(оправдание)

Ну вот, наконец-то и закончил я свой первый труд. Испытываю некоторое опустошение и разочарование. Так много хотелось сказать, так много хотелось вложить в эту историю с наследником Петра 1! Но по завершении чувствую, что не удалось, банальщина так и прёт. Всё-таки писательство – это профессия, а я дилетант А переписывать и править не хочется. Пусть будет, как есть. Что сделано, то сделано.

Поначалу замысел был чисто исторический, рассказать о возможном ходе исторических событий, многие детали которых являются загадкой и по сей день. Такая, можно сказать историческая фантастика. Пользовался я самыми популярными источниками, общепринятыми местами. Хотя многие официальные документы, известные историкам, официальная переписка, указы Петра, записки современников, начисто опровергают мою версию событий. Ну и что? Достоверность этих документов тоже надо бы тщательно проверить.

Мне не давала покоя одна мысль. Почему А. С. Пушкин с 16 своих лет стал невыездным и сидел в России, как пленник. И ещё, почему барон Геккерен 20 лет добивался посольского места в России, и почему так страстно провоцировал Пушкина на дуэль? Версия о заговоре, против поэта Земли Русской начисто отметается мною по следующим причинам.

1. Гибель Пушкина была чистой случайностью. Он был одним из лучших стрелков в России и лучшим фехтовальщиком. По сути, Дантес был обречён. Зачем же тогда дуэль? А вот зачем. Указом Николая дуэли были запрещены, и в случае гибели или тяжёлого ранения Дантеса, Пушкина ждала вечная каторга (в лучшем случае). То есть Пушкина надо было дискредитировать. Для чего? Может быть, что бы убрать ЗАКОННОГО претендента на трон? Ведь все Романовы после Петра 3 фактически были узурпаторами и не имели к правящей фамилии никакого отношения.

2. Поэтом Земли Русской Пушкин стал после своей гибели. До этого в табели о рангах он числился после Кукольника и Баркова. Пусть бы тогда убивали Жуковского, или Тургенева. И потом, в то славное время вся европейская культура и дворянская служба была абсолютно интернациональны.

Вот это всё и натолкнуло меня на мысль о престолонаследнике Пушкине. А может быть он и нашёл пропавшее завещание Петра? Ведь не зря же Николай посадил его копаться в государственном архиве?

На завершающей стадии работы моей над романом грянули события на Украине. События трагичные и лишённые всякой логики. У меня возникло подозрение, что всем этим процессом кто-то очень настойчиво и неумело управляет.

И это не США, и не кучка миллиардеров – они тоже жертва этого неотвратимого управления. Или его орудие. И это не Путин и Российские спецслужбы, которые тоже являются жертвой этих событий. Так возник этот мистический замысел о стражниках времени, который я только обозначил, поскольку не готов ещё пока обсуждать его серьёзно.

Но что сделано, то сделано. Пусть будет так, как есть. Не знаю, буду ли ещё что-нибудь писать. Может не надо? Как сказал классик:

Не всякий лебедь должен петь, почуяв близость смерти.

Иному лучше умереть, до первых нот в концерте

Content

Владимир Синельников
Приключения порученца, или Тайна завещания Петра Великого

Книга первая Сыновья

Часть первая: Абрам Петрович

Глава первая Царёв наказ

Глава вторая А в это время…

Глава третья Посольские утехи

Глава четвёртая За Дон батюшку

Глава пятая Счастливый случай

Глава шестая Политес

Глава седьмая Братуха

Глава восьмая Олеко

Глава девятая Подарок

Глава одиннадцатая Зреет измена

Глава двенадцатая Царёва милость

Часть вторая Виктор Петрович

Глава первая Заговор

Глава вторая Меньшиков Александр Данилович

Глава третья Ассамблея

Глава третья Новое задание

Глава четвёртая В поисках самозванца

Глава четвёртая В поисках самозванца (продолжение)

Глава пятая Разбойничье гнездо

Глава шестая Разбойничье гнездо (продолжение)

Глава седьмая По следам Сабрины

Глава восьмая По следам Сабрины (продолжение)

Глава девятая Дела шпиёнские

Глава десятая Гарет аль Джинан-гора духов

Глава одиннадцатая Исход дела

Книга вторая Сыновья выросли

Часть первая Второе посольство

Пролог

Глава первая На гребне

Глава вторая Алексей Синельник

Глава третья Абрам Петрович

Глава четвёртая Александр Иванович Румянцев

Глава пятая Государь, Пётр Алексеевич

Глава шестая Возвращение или Долгий путь домой

Глава седьмая Встреча

Глава восьмая Алексей Кириллович Синельник

Глава девятая Алексей Кириллович Синельник (продолжение)

Глава десятая Алексей Кириллович Синельник (в преддверии грозных событий)

Глава одиннадцатая Алексей Кириллович Синельник (в преддверии грозных событий продолжение)

Глава двенадцатая Сметь тирана-анчихриста батюшки

Эпилог Стража времени

Послесловие (оправдание)