Алисия Хименес Бартлетт

А собаку я возьму себе

© Alicia Giménez Bartlett, 1997

© В. Капанадзе, перевод на русский язык, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015 Издательство CORPUS ®

* * *

1

Странно начинаются иные дни. Ты просыпаешься в своей постели, приходишь в себя, спускаешь ноги на пол, варишь кофе… Однако идея будущего, которая смутно маячит перед тобой, вырывается за рамки одного дня. Ты не заглядываешь вперед, но видишь. После этого любое действие начинает приобретать то же пророческое и жизненно важное звучание. «Что-то случится», – говоришь ты себе и выходишь на улицу, готовая держать ушки на макушке и мгновенно откликаться на любую неожиданность, анализируя все, что происходит вокруг. Взять, к примеру, это утро, на первый взгляд совершенно обычное, когда я столкнулась в дверях с соседской старушкой. Поздоровавшись со мной, она завела нескончаемый монолог, а напоследок сообщила, что в моем теперешнем доме в Побле-Ноу в свое время располагался бордель.

Узнав о столь славном историческом прошлом дома, я довольно долго с любопытством разглядывала свое жилище. Подозреваю, что я пыталась обнаружить какие-нибудь следы страстей, некогда бушевавших в этих стенах. Но тщетно: по-видимому, ремонт, который я сделала, оказался слишком радикальным, и каменщики замуровали всю похоть, а маляры забелили все признаки торжествующей плоти. Возможно, что, разыскивая следы прежнего борделя, я неосознанно хотела получить новые стимулы. Это бы меня не удивило. Вот уже два года, как работа, чтение, музыка и цветоводство составляли мои единственные развлечения. Впрочем, это меня не слишком тревожило, поскольку после двух разводов скука имеет вкус покоя. В любом случае, узнав, что здесь некогда было, я впервые за два года задумалась над тем, не слишком ли я далеко зашла в своем стремлении к одиночеству.

Это был мысленный звоночек без заметных прямых последствий для моей жизни. Ведь судьба всегда умеет позаботиться о том, чтобы нейтрализовать порывы, выливающиеся в персональную революцию, и моя судьба указывала, что будет удерживать меня в рамках благоразумия еще долго. Я перестала задаваться неудобными вопросами о былых страстях, что не стоило мне никаких усилий; я добилась этого удивительно легко благодаря тому, что вся моя энергия была поглощена работой. Надо просмотреть множество материалов в отделе документации? Да нет, это не отвлекло бы моего внимания дольше, чем на строго определенное время. Суть в другом: младшему инспектору Гарсону и мне было поручено новое дело. Это объясняло странное утреннее ощущение куда лучше, чем призрак публичного дома. Речь шла о довольно простом деле, надо признать, но оно в конце концов так запуталось, что превратилось в странную загадку, с какой еще не приходилось сталкиваться в новейшей полицейской истории.

Должна предупредить: в те времена мы с младшим инспектором Гарсоном хотя и поддерживали приятельские отношения, но встречались только в баре, который расположен напротив комиссариата. Наша дружба была вписана в профессиональные рамки, и в ней не было места приглашениям на ужин или в кино, чтобы получше узнать друг друга. Зато в этом обшарпанном баре мы вместе выпили такое количество кофе, какое вполне могло бы лишить сна целый полк буддистских монахов.

Гарсон не слишком загорелся порученным нам делом, хотя и был доволен, что мы снова получили возможность немного размяться. Похоже, стало уже обычаем доверять нам подобные расследования, поскольку остальные коллеги были перегружены. Только непроходимые тупицы могли не справиться с этим делом, которое априори представлялось «привычной рутиной». То, как нам сформулировали задание, также звучало не слишком серьезно. «Тут одного типа так измолотили, что он чуть концы не отдал», – сказал комиссар.

Вряд ли для расследования этого преступления требовалось светило из Скотленд-Ярда, тем более что имелось, по крайней мере, три конца, ухватившись за которые можно было приступить к работе. Первый – установить, кто был избитый, поскольку при нем не оказалось документов, удостоверяющих его личность. Второй – выяснить, за что его избили. И третий – узнать, кто нанес ему побои.

Вначале все выглядело так, будто нам предстояло разбирать простую уличную стычку, но, когда главный инспектор добавил, что потерпевший доставлен в больницу Валье-Эброна в состоянии комы, мы поняли: слова о том, что он чуть было концы не отдал, – вовсе не преувеличение. Похоже, речь шла не о пьяной потасовке, а о жестоком избиении.

По дороге в больницу Гарсон продолжал находиться в приподнятом настроении, появившемся, когда нам поручили это дело. Он так сиял от счастья, что казалось, мы не ведем уголовное расследование, а едем на пикник. Я заключила, что, пока он не увидит впавшего в кому потерпевшего, для него будут существовать лишь причины для радости: мы снова работаем вместе и еще достаточно свежи лавры, которыми нас увенчали после успешного раскрытия нашего первого с ним дела. Я почувствовала себя польщенной: не каждый день кто-то демонстрирует тебе свою дружбу, пусть даже этот кто-то – пузатый полицейский, которому уже далеко за пятьдесят.

Больница Валье-Эброна – одна из тех громадин, что органы социального обеспечения выстроили в шестидесятые годы. Уродливый, гигантский, внушительный комплекс, кажется, больше подходит для погребения фараонов, чем для лечения граждан. По мере того как мы поднимались к нему по центральной лестнице, мы сталкивались с типичными представителями больничного населения, состоявшего из простого люда, ковыляющих стариков, уборщиц и многочисленных группок медперсонала. Я немного смутилась, почувствовав себя затерянной среди длинных девятиэтажных корпусов, не зная ни к кому обратиться, ни как проникнуть внутрь. К счастью, у моего напарника Гарсона мысль работала весьма функционально, позволяя ему четко наметить ход действий. Он чувствовал себя в этих коридорах, отделанных темным мрамором, как рыба в воде.

– Надо найти дежурного по этажу, – сказал он, – и спросить у него, кто оформлял пострадавшего в отделении скорой помощи.

После этого я только изумлялась тому, как перед нами одна за другой открывались все двери, будто мы обладали волшебной палочкой, позволявшей проникнуть в обиталище людоеда, причем мы ни разу не сбились с пути и нам не пришлось возвращаться обратно. Наконец на последнем этапе нами занялась высокая и мощная, как скала, медсестра.

– Идите взгляните на этого бедолагу, а я тем временем отыщу его карту и посмотрю, кто дежурил в ту ночь.

Мы вошли в трехместную палату. Нужный нам человек занимал левую койку; о его беспомощности свидетельствовали присоединенные к телу многочисленные трубки. Он напоминал труп – был таким же безгласным, неподвижным, бледным. Я долго не могла сосредоточиться на его чертах, пока не преодолела завораживающее воздействие, которое на меня всегда оказывают любые лежащие фигуры, особенно скульптуры. Как только я вижу перед собой один из этих каменных пирогов, скажем, изображающих Карла V, теруэльских любовников или герцога Альбу, на меня словно столбняк нападает, и я почтительно замираю, не в силах пошевелиться. Впрочем, лежащий передо мной человек не имел никакого отношения к отечественной гордости или славе. Он больше напоминал раненого воробушка либо котенка, угодившего под колеса автомобиля. Тощий, маленький, с уродливыми грубыми руками, вытянутыми на простыне, и распухшим от ударов лицом, причем одно веко было лилового цвета, а на губах остались следы запекшейся крови.

– Впечатляет, – сказала я.

– Неплохо его отделали.

– Думаете, это была драка?

– Сомневаюсь, что он защищался. Драка не обходится без шума и криков, были бы свидетели.

– А что говорится в протоколе городской гвардии?

– Неопознанный мужчина, без документов, найден на улице Льобрегос, в квартале Кармело, в три часа ночи. Свидетели нападения отсутствуют. Никаких следов или зацепок. Был немедленно доставлен в больницу Валье-Эброна. Помещен в отделение скорой помощи.

– Полный мрак.

У потерпевшего были ярко-рыжие волосы, несомненно крашеные. Как он выглядел в нормальном состоянии, представить себе было нелегко. Медсестра вернулась вместе с врачом, дежурившим в ту ночь, когда пострадавшего обнаружили. Он привел нас в тесный обшарпанный кабинет. То, что мы полицейские, не произвело на него особого впечатления.

– Я прочту вам результаты осмотра при поступлении, – сказал он и нацепил на нос очки в массивной роговой оправе, контрастировавшие с его юным лицом. – «Поступил в ночь на семнадцатое октября. Пациент – мужчина в возрасте около сорока лет. Особых примет не имеет. Поступил с множественными травмами и сотрясением мозга. Наезд автомобиля исключается. Состояние может быть расценено как результат нескольких ударов, нанесенных, по-видимому, твердым и тяжелым предметом. Больному была сделана срочная операция. В настоящее время находится в коме под наблюдением врачей. Применяется искусственное питание. Прогноз неблагоприятный».

– Как вы полагаете, он придет в себя?

Врач пожал плечами:

– Неизвестно. Он может очнуться, а может завтра же умереть или находиться в таком состоянии длительное время.

– Им интересовались, к нему кто-нибудь приходил?

– Пока нет.

– Если кто-то появится…

– Мы вам сообщим.

– И по возможности постарайтесь задержать того человека до нашего приезда.

– Не слишком на это рассчитывайте. Множество людей умирают здесь так, словно они прошли по земной жизни никем не замеченными.

– Вы не могли бы показать нам одежду, которая на нем была?

Врач провел нас на склад, напоминавший бюро потерянных вещей. Вещи нашего пациента были упакованы в пластиковую сумку, к которой был прикреплен номер. Их оказалось немного: грязные джинсы, оранжевая рубашка со следами крови, куртка и массивная золотая цепочка. Обувь – поношенные кроссовки – была завернута отдельно. Носков при ней не оказалось.

– Это вульгарное украшение указывает нам, что мы имеем дело с человеком из самых низов, – высказала я свое снобистское мнение.

– И напали на него не с целью ограбления. Цепочка по виду стоит немало, – добавил Гарсон.

Я обратилась к заведующей складом:

– В карманах у него ничего не было? Скажем, монет, ключей?

Мой вопрос, должно быть, показался ей бестактным, поскольку ответила она неохотно, процедив сквозь зубы:

– Все, что на нем было, лежит перед вами. Здесь никто ничего трогать не будет.

Тысячу раз в этом убеждалась. Не обидеть испанского труженика труднее, чем прогуляться возле Ниагарского водопада так, чтобы тебя не обрызгало.

Идя через вестибюль к выходу из этого императорского дворца периода упадка, мы уже смогли сделать первые выводы. Интересующий нас тип был люмпеном. Избивший его не собирался грабить свою жертву, однако опустошил ее карманы. То ли он не хотел, чтобы избитого опознали, то ли искал что-то конкретное. Пострадавший, скорее всего, был замешан в некрасивых делах – иначе откуда человеку с такой физиономией взять денег на покупку украшения из золота?

– Позвольте, я расскажу вам, как было дело, – вдруг произнес Гарсон.

– Не лишайте себя такого удовольствия, мой дорогой друг!

– Очевидно, что речь идет о мести, о сведении счетов. Судя по внешнему виду и одежде потерпевшего, на кону были не те гигантские суммы, которыми ворочают мафиози. Нет, давайте-ка спустимся на землю. Готов поспорить, что это наркотики – самая обычная история. Этот бедолага – зауряднейший «верблюд», который на чем-то прокололся. Его решили наказать, но немного перегнули палку. Простейший случай.

– Но тогда он наверняка есть в картотеке, – предположила я.

– Да, и если не в качестве «верблюда», то за совершение какого-нибудь мелкого правонарушения.

– Когда мы получим результаты дактилоскопии?

– Сегодня к вечеру.

– Прекрасно, младший инспектор. Значит, по-вашему, мы можем во всеуслышание объявить о раскрытии дела?

– Не торопитесь. Если все обстоит так, как я сказал, то объявлять об этом будут другие. Для всего, что связано с наркотиками, существует собственный отдел, и эти люди своей добычей не привыкли делиться. Они полистают дело и, если подозреваемый не замешан в чем-то более серьезном, закроют его. Ну и черт с ними, а все-таки в безбрежной пустыне станет одним «верблюдом» меньше!

Я ни на минуту не усомнилась в его правоте. Не потому, что слепо верила в оперативные способности моего коллеги, просто выстроенные им предположения звучали достаточно убедительно. И даже последнее заключение… Имеет ли для кого-нибудь значение, что на земном шаре стало на одного «верблюда» меньше? Ни он не пройдет сквозь игольное ушко, ни еще один богатый торговец наркотиками не войдет в царство Закона. Возможно, уже сегодня дело у нас заберут.

– И что теперь?

– Теперь, Петра, нам придется сделать остановку в Кармело. Осмотрим территорию, поговорим с жителями. Потом из ресторана, куда мы зайдем перекусить, позвоним в дактилоскопическую лабораторию и узнаем, идентифицировали они отпечатки пальцев или нет, а затем, если понадобится, повторим звонок. Больше мне ничего не приходит в голову.

Кармело – это необычный рабочий район в Барселоне. Его разномастные дома тесно лепятся на холме, а узкие улочки наводят на мысль, что ты попал в какой-то другой город. Несмотря на свой явно небогатый вид, он выглядит куда более гостеприимно, чем гигантские, вытянутые в одну линию и словно нежилые здания, выстроенные в чистом поле, вдоль железной дороги или шоссе. Здесь не было ресторанов в подлинном смысле слова, зато на каждом шагу встречались бары, где можно было поесть: все рассчитанные на рабочих, все украшенные силой вдохновения своих малоискушенных хозяев, все пропахшие удушливым запахом раскаленного масла. Я робко намекнула Гарсону, что мы вполне могли бы наскоро перекусить стоя, но он вдруг взъерепенился, словно я покусилась одновременно на Достоинство, Бога и Отечество.

– Вы же знаете, что, если я не съем горячего, у меня потом болит голова.

– Да я ничего не сказала, Фермин. Будем есть то, что вы хотите.

– Вам понравятся эти бары для работяг, они по-настоящему демократичны.

Убедиться на собственной шкуре в наличии демократии мы решили в баре на улице Данте под названием «Бочка». Столы, на которые рассчитывал Гарсон, были здесь не индивидуальные, а общие. Ты сидел за ними локоть к локтю с незнакомым тебе человеком, точь-в-точь как в ресторанах Латинского квартала.

Клиенты приходили сюда целыми компаниями и в большинстве своем были одеты в рабочие комбинезоны разных цветов – в зависимости от рода занятий. Они располагались на своих обычных местах и приветствовали нас, как, должно быть, всегда поступали со случайными посетителями.

Тут же начали появляться тарелки с супом, тушеная фасоль, салат и цветная капуста в сухарях. Общее оживление показывало, что люди по-настоящему голодны и искренне радуются еде. Они смеялись, перебрасывались шутками и лишь изредка кидали рассеянный взгляд на экран телевизора, впустую надрывавшегося в углу зала.

Это было поистине симпатичное, да что там – просто отличное заведение, где царил дух гастрономического братства. Однако, похоже, сей маленький сплоченный рай предназначался не для всех. Я была здесь единственной женщиной.

Гарсон моментально освоился. Он с аппетитом уплетал свою цветную капусту, запивая ее вином, и, когда на экране появилась спортивная информация и все на некоторое время умолкли, он тоже зачарованно любовался голами и финтами футболистов. Более того, вскоре он стал обмениваться комментариями с сидящим рядом с ним здоровяком, и они пришли к единому мнению, что тренер одной из команд – «просто бандит». Я искренне восхищалась его способностью так естественно вписаться в окружающую среду.

Мы выпили хорошего кофе за столом, усеянным хлебными крошками и скомканными бумажными салфетками. Только вполне утолив голод, Гарсон поднялся со своего места и стал расхаживать по помещению и расспрашивать посетителей, что им известно о происшедшем в районе нападении. Никаких результатов это не дало. Затем он пошел звонить в лабораторию дактилоскопии. И вернулся с непроницаемым лицом, по которому ничего нельзя было угадать.

– Черт бы его побрал! – произнес он сквозь зубы.

– В чем дело?

– Этого типа нет в картотеке.

– Вы почему-то представляли себе все чересчур просто. Кстати, отчего мы без колебаний причислили его к преступникам? На данный момент он всего лишь жертва.

– Меня бы крайне удивило, если бы он оказался чистеньким.

– Возможно, это преступник, еще не попавший в картотеку.

– Да почти все такого рода подонки попадают туда с младенческих лет.

Мы вышли из бара и направились в сторону дома номер шестьдесят пять по улице Льобрегос. Примерно там было обнаружено тело пострадавшего. Первый осмотр не дал ничего интересного: подъезды, ведущие в квартиры, мастерская по ремонту обуви и чуть поодаль – погребок, где торговали вином в розлив. Все жильцы дома были информированы о страшной находке, однако согласно их заявлениям, сделанным сотрудникам городской гвардии, никто из них не знал потерпевшего.

– Если бы он жил здесь, кто-нибудь его бы узнал, у нас в районе все друг друга знают, по крайней мере в лицо.

Несмотря на это, мы решили на всякий случай снова опросить местных жителей. Как только мы начинали звонить в квартиры нижних этажей, выяснялось, что дальше нам подниматься незачем: женщины сами распахивали двери, выходили на лестничные площадки, а иногда спускались вниз, чтобы поговорить и помочь нам. Многие были одеты в домашние халаты, носили разного фасона фартуки. Они были возбуждены и не скрывали своего любопытства, но в то же время были обеспокоены тем, что в их тихом квартале стали происходить подобные вещи. О своей социальной принадлежности они говорили с гордостью:

– Мы тут все живем своим трудом. У нас здесь сроду не случалось преступлений, и теперь нам только не хватало, чтобы вся эта нечисть хлынула сюда и устраивала разборки на наших улицах.

Было совершенно ясно: если бы кто-нибудь из них располагал какими-то сведениями о пострадавшем, он ими охотно бы поделился. Однако, коль скоро мы начали опрос, следовало довести его до конца, и потому мы болтались по этой треклятой улице еще три дня. Результатов – никаких. Никто не знал потерпевшего, никто не слышал ничего необычного в ночь на 17 октября. Вероятность того, что его избили в другом месте и потом привезли сюда, с каждым разом увеличивалась. Почему именно сюда? Вокруг этой загадки не требовалось выстраивать слишком много гипотез. Речь шла о малолюдном и плохо освещаемом по ночам месте, и этого было достаточно, чтобы избрать именно его.

Только через три дня мы осознали, что упустили время, а ведь именно первые три дня обычно считаются решающими для раскрытия любого преступления. В эти дни, которые следовало ценить на вес золота, мы также посещали больницу в Валье-Эброне в надежде, что состояние больного изменилось или что кто-то его посетил. Но, увы, наш спящий красавец по-прежнему лежал недвижим, и никто им не интересовался. Грустная история. Когда человек на протяжении жизни постепенно теряет всех своих родственников, это еще как-то понятно, но не иметь ни единого знакомого, кого беспокоит твоя судьба, совсем паршиво.

Обычно мы отправлялись к нему под вечер. Несмотря на то что избили его совсем недавно, кровоподтеки на лице уже начали рассасываться, черты становились более четкими. Проступало в нем что-то подлое, грязное, возможно, следы собственных его пороков – это был своего рода убогий портрет Дориана Грея. Гарсон глядел в окно, дружески беседовал со стариками – соседями по палате, а иногда спускался в кафе. Я же не сводила глаз с незнакомца, он меня будто приворожил.

– Скоро вы в него влюбитесь, – сказал однажды младший инспектор.

– Тогда, наверное, я стану единственным человеком, кто его любил.

Гарсон резко повел плечами:

– Не пытайтесь меня разжалобить.

– Как это возможно, что его никто не хватился?

– Множество людей покидают сей мир, и никто этого не замечает: старики, чьи разложившиеся тела полиция обнаруживает через два месяца после того, как они преставились в своей постели; нищие, умирающие у входа в метро; свихнувшиеся старухи, годами находящиеся в социальных психиатрических лечебницах, потому что родственники не хотят их забрать к себе… Да что я вам рассказываю!

– В любом случае мне его немного жаль. В таком состоянии он полностью зависим от окружающих, и это ужасно. Обратите внимание: медсестры его не побрили, а у корней его крашенных в соломенный цвет волос начинает проглядывать седина.

– Подумаешь, какое дело!

Этой грубоватой репликой Гарсон и ограничился, когда пришел его черед высказаться. Было очевидно, что ему, как и всему остальному миру, на пострадавшего наплевать и он не вызывает у младшего инспектора никакой жалости.

По возвращении в комиссариат нас ожидал небольшой сюрприз. Сержант Пинилья из муниципальной полиции принес сведения, которые, по его мнению, могли нас заинтересовать. Жильцы некоего дома в Сьютат-Велья позвонили в полицию с жалобой на то, что вот уже три дня в одной из квартир не переставая лает и скулит собака, по всей видимости, оставленная хозяином. Полицейские явились туда с судебным ордером, открыли дверь и обнаружили внутри беспородную псину, умирающую от голода и жажды. Соседи ничего не могли сказать о ее хозяине, кроме того что это был мужчина средних лет, которого они видели так редко, что даже не смогли бы опознать. Полиция опечатала квартиру, а собаку поместила в муниципальный приемник. Если в течение двух дней ее никто не хватится, пса передадут в собачий приют.

Пинилья был убежден, что это жилище принадлежало нашему подопечному, а потому разыскал владельца дома и доставил его к нам словно на блюдечке для допроса.

– Из жильцов вы больше ничего не вытянете, инспектор. Они ничего не скажут, даже если знакомы с ним с детства. Это вообще трудный район.

Сержант прекрасно знал, о чем говорил. Тем не менее мы все же направили своего сотрудника, чтобы он еще раз опросил местных жителей, а сами занялись обнаруженной квартирой.

Владелец квартиры – и всего дома – обладал крайне неприятной внешностью. Он был одет в рыжеватую кожаную куртку, и чуть ли не на каждом его пальце поблескивал золотой перстень. Он не удосужился не только улыбнуться нам, но даже по-человечески поздороваться.

– Я уже сказал по телефону сотрудникам муниципальной полиции, что моей недвижимостью занимается агентство «Урбе».

– Вы никогда не встречались с вашим жильцом, даже когда подписывали договор?

– Нет, всеми формальностями занималось агентство. Они нашли съемщика, подготовили необходимые документы и получили с него задаток. После чего прислали мне фотокопию договора и записку, в которой говорилось: «Игнасио Лусена Пастор является вашим новым квартиросъемщиком». Вот и все.

– Когда это было?

– Примерно три года назад.

Я обратила внимание на его поношенные ботинки.

– Он выживет? – спросил он.

– Мы этого не знаем.

– Вы можете дать мне адрес его родственников?

– У него нет родственников.

– Кто же мне будет платить за квартиру, пока он находится в больнице? Можно мне хотя бы подыскать нового съемщика?

– Ни в коем случае. Квартира опечатана на время, пока продолжается следствие.

– Послушайте, я получаю сущую ерунду со всех этих несчастных съемщиков. У меня живут и арабы, и негры, и кто угодно; время от времени мы выселяем кого-то за неуплату. Не думайте, что я богач, это дерьмовое здание в этом дерьмовом районе досталось мне по наследству, но того, что я выручаю с него, не хватает даже на еду. Если бы я мог, давно бы уже его продал.

– Лусена аккуратно вам платил?

– Да, все шло чересчур хорошо, и что-то обязательно должно было случиться.

– Вы не знаете, он не был замешан в какую-нибудь историю, связанную с наркотиками?

Он возмутился:

– Я уже сказал вам, что ничего не знаю и ни разу не видел этого человека. Все очень просто: одного из моих квартиросъемщиков избили до полусмерти, верно? Прекрасно, согласен, возможно, он торговал наркотиками, а может быть, был сутенером и другой сутенер свел с ним счеты… Да что угодно могло быть, понимаете? Но только в любом случае я понятия об этом не имел.

Похоже, агентству недвижимости «Урбе» предстояло стать тем звеном, через которое можно было установить, является ли избитый Игнасио Лусеной Пастором. Некая барышня сообщила нам, что договором с Лусеной занималась секретарша, которая в агентстве уже не работает.

– Хорошо, дайте тогда нам ее адрес, нам нужно, чтобы она опознала одного человека, – потребовал Гарсон.

– Дело в том, что Мари Пили год назад вышла замуж. Она ушла с работы и переехала в Сарагосу.

– А у вас нет ее нового адреса, номера телефона?

– Нет. Когда она уезжала, то обещала, что напишет, что мы будем продолжать общаться… Ну а потом, вы же знаете, как это бывает…

В голосе Гарсона зазвучали отчаянные нотки:

– И больше никто не разговаривал с этим квартиросъемщиком? Никто не заходил к нему за квартплатой? Никто его никогда не видел?

Девушка с каждым разом выглядела все более обиженной.

– Никто.

– Тогда у вас должно быть название банка, через который он переводил деньги, и номер счета.

– У меня ничего нет, этот сеньор присылал мне чек по почте второго числа каждого месяца, и поскольку никогда не задерживал оплату…

– А в адресе отправителя, естественно, всегда указывалась снимаемая им квартира, – произнес Гарсон, готовый растерзать ее.

– Да, – испуганно пробормотала девушка и, видимо, опасаясь бог весть каких карательных мер с нашей стороны, торопливо добавила: – Это все по закону.

– Покажите нам договор.

– Я не знаю, где он.

– Замечательно, теперь мне все ясно. Вы сдаете квартиры нелегальным мигрантам, людям без документов и официально это никак не оформляете, верно?

– Поговорите лучше с моим шефом.

– Будьте уверены, я доложу обо всем в комиссариате, и оттуда пришлют кого-нибудь разобраться, что же здесь на самом деле происходит.

Девушка только вздохнула, наверное, потому, что знала: рано или поздно все их делишки выплывут наружу.

Уже в машине Гарсон дал волю своему возмущению:

– Это просто черт знает что! Разве нас не убеждают в том, что все мы поставлены на учет и занесены в самые разнообразные списки, что власти осведомлены о самых сокровенных наших мыслях? Так нет же, все это вранье, мы можем сто лет прожить на одном и том же месте, а потом окажется, что мы не существуем, что никто даже не знает нас в лицо.

– Успокойтесь, Фермин. Посмотрим, удалось ли Пинилье вытянуть что-нибудь еще из жильцов.

Сержант Пинилья ничем нас не порадовал. Никто не признал пострадавшего по фотографии, снятой в больнице. Никто. Не фигурировало его имя и в архивах.

– Попытайте счастья вы – возможно, национальной полиции люди боятся больше, чем муниципалов, хотя я сомневаюсь, ведь так легко сказать, что ты кого-то не знаешь! Для чего искать проблем на свою голову?

– А где вы сейчас держите собаку, что была в квартире? – спросила я.

– На складе.

– Навестить ее можно?

Оба моих собеседника взглянули на меня с недоумением, смешанным с любопытством.

– Хотелось бы допросить и ее, – пошутила я.

Пинилья захохотал, и мы отправились в путь.

– Похоже, вы решили закатать ее на пожизненную каторгу. Ничего не имею против. Держать собак на складе – большое неудобство, уж вы мне поверьте.

Он привел нас в обширное помещение, располагавшееся в подвале. На громадных полках из дешевого дерева громоздились самые разнообразные предметы. В углу, отгороженный от остального склада металлической сеткой, лежал пес, перед ним стояли две миски, одна с собачьим кормом, другая с водой. Увидев нас, он вскочил и громко залаял.

– Вот она, псина! Как видите, еще не утратила боевого духа!

– Это ж надо, какой урод! – вырвалось у Гарсона.

Пес был действительно не красавец. Тощий, всклокоченный, черный, длинноухий, с короткими кривыми лапами, на которые опиралось напоминавшее старую плюшевую игрушку тело. Была, однако, в его глазах, во взгляде некая реалистическая трезвость, привлекшая мое внимание. Я просунула руку сквозь ячейки сетки и погладила его по голове. Тут же по моим пальцам побежало приятное тепло. Собака взглянула на меня мечтательными глазами и с искренним видом лизнула мою руку.

– Симпатичная собачка, – заключила я. – Подготовьте нам ее, сержант, мы ее забираем.

Пинилья и глазом не моргнул, зато Гарсон сперва просто остолбенел. Потом повернулся ко мне:

– Послушайте, инспектор, что вы собираетесь делать с этим чертовым зверем?

Я устремила на него повелительный взгляд, к которому давненько не прибегала в наших отношениях.

– Я потом расскажу вам об этом, Гарсон, а пока давайте его заберем.

К счастью, он с лету уловил ситуацию и замолчал, поняв, что невыгодно дальше демонстрировать свое удивление.

– Я могу попросить вас об одном одолжении? – сказал Пинилья. – Вам нетрудно будет завезти собаку в приемник, когда вы завершите ваше расследование? Конечно, если она проведет с нами на день больше, ничего не изменится, наш распорядок от этого не пострадает.

Мы свалились на голову сержанта как манна небесная, освобождая его от неудобного пса раньше предусмотренного срока. Ему было ровным счетом наплевать, для чего нам понадобилась собака, лишь бы мы его от нее избавили. Гарсона, напротив, мое решение заинтриговало. Ему не терпелось расспросить меня, но после того как я напомнила ему, кто здесь главный, он бы ни за что не позволил себе приставать ко мне с новыми вопросами. Подозреваю, что, когда мы приехали в больницу, он начал кое о чем догадываться, хотя и тогда не проронил ни слова.

Первая сложность моего плана состояла в том, чтобы незаметно провести собаку в больничную палату. Я и не подумала просить официального разрешения, дающего право войти с псом в больницу. Нет, не то чтобы я была сторонницей неортодоксальных методов расследования, а просто предчувствовала, что любая попытка получить официальный пропуск в этом гигантском лабиринте обернется сотнями бумаг, включая страховой полис, фотокопии и специальные удостоверения, разрешающие держать черных собак.

Я попросила моего коллегу снять свой просторный плащ. Взяла пса с заднего сиденья и сунула его под мышку. Потом накрыла плащом, стараясь не испугать, так что его не стало видно. Он послушно дал это с собой проделать и даже, по-моему, остался доволен, если судить по влажному следу, благодарно оставленному на моей ладони.

Таким образом мы проникли в больницу. Го това поклясться, что Гарсон чертыхался sotto voce[1], хотя вполне могло быть, что это ворчал пес. Я была спокойна; в конце концов, речь шла о незначительном нарушении правил, которое всегда нетрудно оправдать интересами следствия.

Охранники пропустили нас без звука, как только мы показали им свои жетоны. Не привлекли мы ничьего внимания и по пути в палату нашего подопечного. Открыв дверь, я поняла, что мои молитвы, пусть даже произнесенные мысленно, услышаны. В палате никого из медицинского персонала не было, а оба старика, делившие помещение с пострадавшим, спали. Я освободила своего «агента» от плаща и опустила его на пол. Он был немало удивлен медицинскими запахами, которыми был пропитан воздух. Пес начал обню хивать все подряд, то и дело отфыркиваясь и вертя головой из стороны в сторону, и вдруг замер на месте: его чуткий нос что-то учуял. Мгновенно придя в неистовство, возбужденный своим открытием, он стал прыгать и радостно лаять возле кровати пребывающего в бессознательном состоянии пациента. В конце концов, встав на задние лапы, он увидел того, кто несомненно был его хозяином, и принялся повизгивать от счастья, одновременно норовя лизнуть ему руки, беспомощно лежавшие поверх простыни.

– Младший инспектор Гарсон! – возвестила я торжественным голосом. – Представляю вам Игнасио Лусену Пастора.

– Черт побери! – только и сумел вымолвить Гарсон. На самом деле он бы и не успел ничего добавить, потому что из-за этой суматохи оба старика проснулись. Один из них глядел на пса выпученными глазами, считая, очевидно, что продолжает спать, зато второй, быстренько сообразив, что происходит что-то необычное, нажал на кнопку звонка, одновременно громко призывая медсестру. На какое-то мгновение я растерялась, не зная, как реагировать, и только смотрела, как Гарсон берет пса, выхватывает у меня плащ, завертывает в него нарушителя спокойствия и быстро идет к двери.

– Пойдемте, инспектор, здесь нам больше нечего делать.

Мы шли по бесконечным коридорам легкой походкой с проклятой псиной в руках, а та издавала пронзительные вопли и вовсю орудовала лапами, пытаясь высвободиться из объятий моего напарника. По мере того как мы приближались к выходу, позади оставалось все больше удивленных лиц, пытавшихся определить, откуда доносятся эти завывания. Я старалась не менять выражения лица, вести себя естественно и идти как можно быстрее, не переходя на бег. Когда впереди уже замаячил выход, светлый и спасительный, один из охранников, должно быть, наконец сообразил, что непонятные жалобные и возмущенные звуки исходят от нас.

– Минуточку! – крикнул он, справившись с удивлением.

– Что делать? – шепотом спросил Гарсон.

– Продолжайте идти, – ответила я.

– Остановитесь! – снова крикнул охранник.

– Петра, ради всех святых! – тихо взмолился Гарсон.

– Я велел вам подойти сюда! – На этот раз голос охранника прозвучал сзади и очень близко. И в тот самый момент, когда я поняла, что нового предупреждения не будет и он вот-вот настигнет нас, подчиняясь животной реакции, не оборачиваясь и не предупредив Гарсона, я вдруг бросилась бежать что было сил. Я миновала главную дверь, пронеслась вниз по лестнице и не останавливалась, пока не подбежала к стоянке. Только там, тяжело дыша, я обернулась. Никто в белом халате или форме охранника не преследовал меня, и только Гарсон, отдуваясь, с багровым лицом и демонстрируя отвратительную спортивную подготовку, преодолевал последние метры дистанции. Он остановился рядом, не в силах сказать ни слова. Я дернула за его плащ, и среди складок возникла лохматая голова нашего свидетеля. Хорошо еще, что он умолк, видимо, осознав драматизм ситуации. На меня вдруг напал смех, я принялась хохотать и все никак не могла остановиться. Гарсон и пес изумленно взирали на меня с одинаковым выражением на физиономиях.

– Можно узнать, какого дьявола вы это сделали, Петра?

Я попыталась вновь обрести серьезность.

– Простите меня, Фермин, мне очень жаль. Понимаю, что должна была вас предупредить.

– Интересно, что мы скажем в больнице, когда нам понадобится опять там побывать.

– Расслабьтесь, да они нас даже не узнают!

– Но старики из палаты видели собаку!

– Я бы не слишком заморачивалась по этому поводу. А кроме того, младший инспектор, где ваш здоровый авантюризм?

Он взглянул на меня с такой же опаской, какую вызвал бы у него буйно помешанный. Я открыла дверцу и поместила пса на заднем сиденье. Он снова начал поскуливать, вспомнив о своих горестях.

– Поторопитесь, нам еще надо завезти эту проклятую зверюгу в приемник.

Всю дорогу Гарсон высказывал мне свои упреки, замаскированные под вопросы:

– Вы не находите, что можно было бы найти менее шумный способ опознания Лусены?

– Подскажите какой.

– Мы даже не опросили сами его соседей по дому.

– Опросим, но, зная, кто такой Лусена Пастор, извлечем гораздо больше толка. Кстати, не забудьте предупредить комиссара о незаконной деятельности агентства недвижимости «Урбе». Надеюсь, их хорошенько прижмут.

– Не беспокойтесь. Однако мне кажется, что эта система с привлечением собак…

– Вы никогда не слышали о безошибочном чутье животных, Гарсон? Не знаете, кого используют на муниципальной очистной станции Барселоны, чтобы выяснить, не заражена ли вода? Так я вам скажу: рыбок! А кого использовали в токийском метро, чтобы обнаружить ядовитые газы, распыленные террористами? Попугаев в клетках! И не заставляйте меня напоминать вам о долгой традиции сотрудничества между полицией и собаками: таможни, поиск пропавших людей, наркотики…

Я искоса следила за выражением его лица, оно стало задумчивым, но он так и не признал до конца мою правоту.

– А то, что вы бросились бежать, не предупредив меня, это как?

– Поймите, я уже два года умираю со скуки.

– Напомните мне, чтобы я подарил вам какой-нибудь пазл, потому что во второй раз я такую гонку вряд ли выдержу.

Мой смех был прерван диковинным видением. Мы добрались до места назначения. Перед нами возвышалось громадное, старое, обшарпанное здание. Словно прилепившееся к горам Кольсерола, безмолвное, оно производило поистине зловещее впечатление.

– Это что за чертовщина?

– Муниципальный приемник для собак, – объяснил Гарсон и продолжил путь по пустынному шоссе. По мере того как мы приближались к зданию, мрачное впечатление от него только усугублялось благодаря доносившимся до нас лаю и вою. Они сливались в единый многоголосый хор, достаточно жуткий.

Когда мы остановились у облупившихся стен, лай сделался еще громче. Я вновь взяла на руки нашего незадачливого свидетеля, и он прижался ко мне, словно предчувствовал ожидающее его грустное будущее. Нас встретил приятный молодой человек. Узнав, что мы из полиции, он удивился и признался, что обычно общается только с сотрудниками городской гвардии. Пока он заполнял карточку, мы сели. Бедный пес уткнулся в мои колени в поисках защиты. Мне стало любопытно.

– Все ли собаки находят новых хозяев?

– Нет, к сожалению, только те, кто имеет хоть какой-нибудь признак породы.

– Как по-вашему, у этого пса есть такой признак?

Молодой человек улыбнулся:

– Разве что какой-нибудь экзотической. – От него тоже не ускользнуло, насколько уродлив пес.

– А что происходит с теми, кого не забирают?

– Все задают мне этот вопрос. А как вы сами думаете?

– Их умерщвляют.

– По истечении определенного срока. Другого выхода нет.

– Газовая камера? – предположил Гарсон, возможно, перед ним замаячили образы Холокоста.

– Смертельная инъекция, – изрек сотрудник приюта. – Это совершенно цивилизованная система, при которой животные не страдают и не переживают агонии. Они засыпают, чтобы не проснуться.

Завывания, несколько смягченные стенами здания, были ответом на его слова.

– Хотите, покажу вам помещение?

До сих пор не понимаю, почему я согласилась на его предложение. Сотрудник повел нас по длинному коридору, освещенному несколькими голыми лампочками. В каждой из просторных клеток, поставленных рядами, сидело по три или четыре собаки. При нашем появлении сразу же поднялся гвалт. Животные реагировали на нас по-разному. Одни приникали к прутьям, стараясь просунуть сквозь них морду и лизнуть нас. Другие безостановочно лаяли и крутились на месте, выписывая безумные спирали. Тем не менее обе стратегии преследовали одну и ту же цель: привлечь наше внимание. Было очевидно, что им известны жестокие правила игры: гости входили, прохаживались взад и вперед по коридору и в результате одну из собак – всего лишь одну! – освобождали из заключения. Я ужаснулась. Наш гид продолжал давать пояснения, но я их уже не слышала, меня вдруг обуяла дикая тоска. Я остановилась, взглянула вниз и увидела, что наш безобразный песик молча следует за мной вплотную, поджав хвост.

– Послушайте, Гарсон! – позвала я.

Но мой напарник беседовал с сотрудником приюта и ничего не слышал из-за собачьего гама.

– Эй, послушайте! – почти заорала я. – Остановитесь, пожалуйста, я передумала. Наверное, я возьму собаку себе.

– Что? – недоуменно переспросил младший инспектор.

– Да, оставлю у себя, пока хозяин не оправится. Вообще-то я думаю, она нам еще понадобится в расследовании. В конце концов, я могу выделить ей местечко в садике возле моего дома.

Сотрудник приюта понимающе улыбнулся. Он ничего не сказал, за что я была ему благодарна. Не хватало мне его замечаний, чтобы выставить меня перед Гарсоном сентиментальной дурой.

На обратном пути мы долго ехали молча. Наконец Гарсон не выдержал и открыл огонь:

– При всем уважении к вам, инспектор, и понимая, что это не мое дело, хочу все же заметить, что жалеть всех подряд не очень хорошо для полицейского.

– Знаю.

– Я много чего повидал на этом свете, можете себе представить. Видал такие картины, от которых кровь в жилах леденеет: брошенных младенцев, самоубийц, свисающих с потолочной балки, молоденьких девушек-проституток, избитых до полусмерти… Так вот, я всегда старался ничего не принимать близко к сердцу. Иначе рано или поздно загремишь в психушку.

– Меня потрясли глаза этих собак.

– Но это всего лишь собаки.

– Зато мы люди.

– Ладно, инспектор, не придирайтесь, вы понимаете, что я хочу сказать.

– Конечно, понимаю, Гарсон, и благодарна вам за ваши намерения, но ведь речь идет только о том, чтобы подержать у себя собаку, пока ее хозяин не выздоровеет. К тому же то, что я сказала о дальнейшем использовании собаки, чистая правда. Она еще поможет нам в расследовании.

– Ну, если это будет так же, как в первый раз, то избави бог.

– Почему вы вечно всем недовольны? Делаю вам предложение: если вы отвезете меня домой, угощу вас виски.

Очутившись в своем новом доме, пес не стал слишком расстраиваться; вероятно, он прикинул, что избежал куда худшей участи. Он обследовал комнаты, вышел в сад, а когда я предложила ему воду и печенье, решил не отказываться. Видя, что животное успокоилось, мы с Гарсоном неспешно выпили виски.

– Надо подыскать ему имя, – сказала я.

– Назовите его Ужастиком, – предложил Гарсон. – С его внешностью это будет в самый раз…

– Неплохо придумано.

Новоокрещенный улегся у моих ног и вздохнул. Вздохнул и Гарсон, после чего закурил и безмятежно уставился в потолок. После многочисленных забот этого дня мы получили право немного расслабиться. Я размышляла над тем, правда ли, что глаза моего помощника видели столько жестокостей. Весьма возможно.

2

Мы тщательно обыскали квартиру, которую Игнасио Лусена Пастор снимал в старом квартале, – довольно жалкую халупу, тем более что жилец даже не удосужился привести ее в более или менее божеский вид. Стол, четыре стула, телевизор и диван, почти готовый продемонстрировать свои внутренности, составляли все убранство гостиной. Спальня тоже не выглядела слишком уютной, в ней стояли раскладушка, этажерка с журналами и стол, похожий на пюпитр, в ящиках которого мы обнаружили писчую бумагу и пару бухгалтерских книг, которые Гарсон забрал в качестве вещественного доказательства. Остальное не представляло особого интереса – немногочисленные личные вещи мало что говорили о привычках либо предпочтениях их хозяина. Вот журналы немного выдавали его вкусы: то были еженедельники, посвященные автомобилям и мотоциклам, журнал с голыми девушками, а также разрозненные выпуски трех энциклопедий. Одна из них была посвящена Второй мировой войне, другая – породам собак и третья – фотографии. Единственным украшением комнатушки были два грубо вылепленных из глины голубка, которых Лусена разместил на своем ночном столике.

– Если ваша версия верна, Гарсон, и он торговал наркотиками, то не должен бы он в таком случае быть чуточку богаче?

– Да это же самая что ни на есть мелкая сошка!

– Однако же избили его зверски. Слишком для человека, занимающегося мелкими делишками, вы не находите? Это не укладывается у меня в голове.

– А вы рассчитываете свои силы, когда прихлопываете комара?

То, что говорил Гарсон, не было лишено смысла, однако факты, в том числе связанные с преступлением, стремятся к гармонии, а в его рассуждениях было что-то такое, что не сочеталось с хорошо выстроенной гипотезой. Столь свирепая месть требовала веского мотива.

Ящики письменного стола оказались пусты. Неужели этот человек ничего не хранил? Какого дьявола он тогда завел себе письменный стол? Ни единой бумажки, даже квитанции за газ отсутствуют. Возможно, конечно, что кто-то, избив жильца, потом очистил его квартиру, но в таком случае он же и навел в ней снова порядок.

Мы отправились расспрашивать соседей. Они не встретили нас аплодисментами. Уже в третий раз им пришлось отвечать на одни и те же вопросы: вы знакомы с Лусеной? Видели ли его хоть раз? Часто ли он здесь бывал? Все ответы сводились к одному категорическому «нет». Мы показали им фотографию, на которой пострадавший был запечатлен на больничной койке, однако она не только не помогла пробудить воспоминания, но, напротив, до того встревожила опрашиваемых, что полностью отшибла у них память. Для всех этих людей Лусена никогда не существовал. Они боялись, но не чего-то осязаемого и конкретного, внешнего и реального, а всего изменчивого и эфемерного, то есть самой жизни. Они испытывали страх как некую всеобъемлющую и абсолютную субстанцию. Как нечто тотальное. Наверное, это было единственное, что в них действительно присутствовало: страх. Брошенные женщины, утратившие надежду юноши, нелегальные чернокожие иммигранты, нищие арабские семьи, безработные пьяницы и старики с десятью тысячами песет пенсии. Они никого не знали, и их никто не знал. Они не разговаривали и не улыбались, погруженные в состояние, близкое к животному, в силу того что были лишены всего человеческого. Как не похожи были эти недоверчивые люди на веселых домашних хозяек, которых мы на днях опрашивали в квартале Кармело. Жизнерадостные женщины, что оживленно болтали, убирались у себя дома с помощью средств, пахнущих сосной, носили яркие разноцветные халаты и держали на телевизоре фотографию сына, проходящего военную службу. Это была та самая дистанция, отделяющая пролетариат от маргиналов.

Мы вышли из обшарпанной квартиры, ничего не добившись. Игнасио Лусена Пастор оказался призраком, который жил там, пользуясь своей бестелесностью, чтобы вращаться среди живых. Мы уже собирались перейти на другую сторону улицы, как вдруг кто-то окликнул нас от дверей. Это была одна из соседок, которых мы только что опрашивали. Я хорошо запомнила эту женщину, очень молодую, несомненно марокканку, вышедшую открыть нам дверь в окружении целого выводка ребятишек, мал мала меньше. Она сделала нам знак, чтобы мы подошли, не желая выходить на свет. Говорила она на примитивном испанском, мягком и прерывистом, как дыхание.

– Я дважды видела этого человека в одном и том же баре. Я была на улице, а он внутри.

– В каком баре?

– Через две улицы отсюда, на правой стороне, бар «Фонтан». Там всегда мужчины выпивают.

– Он был один?

– Не знаю. Я шла в магазин.

Несмотря на страх, она улыбалась. У нее были очень красивые глаза – черные и бездонные.

– Почему вы не сказали об этом сотрудникам городской гвардии? – спросил Гарсон.

– Дверь им открыл мой муж, не я.

– А ваш муж не хочет осложнений, верно?

– Мой муж говорит, что это не наши проблемы. Он каменщик, хороший работник, но не хочет проблем из-за испанцев.

– Но вы так не думаете? – мягко спросила я.

– Для моих детей эта страна уже родная, они в этой стране пойдут в школу. Главное – не делать ничего плохого, не обманывать.

– Я вас очень хорошо понимаю.

– Не рассказывайте, что я с вами разговаривала.

– Обещаю, что об этом никто не узнает.

Она улыбнулась. Ей было не больше двадцати пяти. Ее силуэт растворился в темноте.

– Вот это я понимаю! – воскликнул довольный Гарсон. – Примерная гражданка, да и только!

– Да, и вы можете побиться об заклад, что наша великая страна раскроет объятья ее детям, примет их с любовью и сделает для них элементарные вещи. Фактически она уже делает это – вы видели, в каких условиях они живут?

– Все наладится, Петра.

– Только не клянитесь на Библии.

Гарсон покивал головой как человек рассудительный, терпеливый и уравновешенный. По его мнению, я часто впадала в крайность при изложении своих взглядов.

Затем, разумеется, мы отправились в бар «Фонтан». В моем возрасте уже следовало бы понять, что бар отягощает биографию любого испанца, точно так же, как в биографии шведов непременно присутствует дом с паркетным полом. Тут не важен ни класс, ни верования, просто где-то в глубине у каждого простирается эта нейтральная и общая с другими территория, где нет виноватых и где ты можешь дать полную волю самым подлинным сторонам своего эго. Как я и воображала, «Фонтан» занимал в социальной пирамиде отечественных баров самый низ, так сказать, подвал. Пышный, словно барочная церковь, с собственным алтарем в виде стойки и с витражами, расписанными блюдами с мидиями и желтой паэльей, этот бар принадлежал к числу самых убогих заведений такого рода, куда я никогда не заходила. Многочисленные прихожане громко переговаривались, сидя за столами, уставленными бутылками, а главный священнослужитель с шумом мыл стаканы.

Мы представились хозяину, показали ему фото Лусены и получили неохотные ответы типа: не знаком, никогда его не видел. То же самое повторили и трое клиентов, игравших в карты за засаленным столом в углу бара.

– Но, насколько мы понимаем, он здесь часто бывает.

– Неправильно вы понимаете. Он не из постоянных клиентов, иначе бы я его вспомнил. Но если он всего раз или два заходил… что ж, сюда многие заходят.

Больше мы из него ничего не вытянули. Впрочем, возможно, он говорил правду: то, что арабка видела здесь пару раз Лусену, не означало, что он был завсегдатаем.

– Вы обратили внимание, Петра, что в детективных фильмах всегда известно, кто из персонажей лжет? И как это у них в кино получается?

– Одно мне совершенно ясно, Гарсон: дерьмовое это дело, и продвинуться в нем хотя бы на шаг равносильно победе.

– Все дела такие.

– И вся эта обстановка: непонятный тип, избитый в темном переулке, грязные квартиры, нелегальные иммигранты, вонючие бары… Поистине комиссар подсунул нам жемчужину криминалистики!

– А вы бы предпочли что-нибудь другое? – насмешливо осведомился Гарсон. – Маркизу, повешенную в своем дворце на шелковом чулке? Или похищенного шейха?

– Идите к черту!

Я слышала, как он от души смеется за моей спиной. Однако он был прав. В жизни не бывает ни легких дел, ни абсолютных добродетелей, ни вечного зла, а потому нам не оставалось ничего иного, кроме как не падать духом. Я повернулась к нему:

– Пришлите своего человека в этот бар. Пусть сидит там круглые сутки. Ясное дело, инкогнито и чтобы ушки держал на макушке. По крайней мере, в течение недели. И перестаньте насмехаться над своим начальством!

– Вижу, что вы в ужасном настроении, а между тем не все так плохо. Мы встретили весьма законопослушную женщину, молодую марокканку.

– Не напоминайте о ней, мне становится грустно, когда я представляю, какая у нее жизнь.

– Снова ваша жалость?

Я взглянула на него – он был такой радостный, такой довольный, как будто мы с ним были двумя школьниками на переменке или двумя клерками во время перерыва на кофе.

– Знаете, почему со мной это происходит, Фермин? Потому что в последнее время я слишком мало занимаюсь сексом.

Он тут же отвел взгляд, улыбка застыла на его лице. Цель поражена.

– Черт побери, инспектор!

– Я серьезно говорю, это ведь доказано: когда перестаешь вести активную сексуальную жизнь, начинаешь ощущать жалость к слабым и обездоленным. И наоборот, если ты интенсивно занимаешься сексом, то чужие беды затрагивают тебя гораздо меньше… Ты их просто не видишь.

Гарсон смотрел по сторонам, стараясь скрыть замешательство. Он по-прежнему оставался все таким же застенчивым. Любопытно, достаточно небольшого удара по традиционной структуре общения, чтобы перегородки, разделяющие друзей разного пола, зашатались, как при землетрясении.

– Напоминаю вам, что я дважды разведена; имеется в виду, что мне знакомы прелести супружеской близости… скажем так, длительной близости. Однако же теперь все это происходит так скоропалительно…

Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Гарсона, даже с учетом того, что он называл моей «природной оригинальностью». Он надел плащ и посмотрел на серое небо взглядом метеоролога.

– Как вы думаете, инспектор, дождь будет? Лучше нам вернуться в комиссариат и выяснить, что собой представляют эти чертовы тетради, которые мы нашли.

Цель поражена и потоплена.

Инспектор Патрисио Сангуэса, специалист по финансовым преступлениям, бросил взгляд на бухгалтерские книги Лусены. Ему не понадобилось много времени, чтобы обнаружить, что тетради пронумерованы, то есть имеют соответственно номера один и два. Затем он погрузился в изучение страниц, исписанных почерком малограмотного человека. Он рассматривал их по многу раз, перелистывал взад и вперед и при этом массировал себе подбородок на манер философа-сократика. Мы с Гарсоном в благоговейном молчании курили, с каждым разом все больше убеждаясь, что замешательство, демонстрируемое нашим коллегой, есть признак некоего существенного предчувствия. Наконец он заговорил:

– Это очень странно. Как сами можете убедиться, это не официальная и не коммерческая бухгалтерия. Нет упоминания ни НДС, ни других показателей, связанных с какой-то торговой либо производственной деятельностью. Возможно, речь идет о записях для внутреннего пользования. Но тогда возникает вопрос: а что, собственно, тут учитывается? Статьи какие-то странные, цифры тоже, а временные сроки – вообще бессмыслица.

– Можешь привести примеры?

– До они на каждой странице. Вот смотрите: «Ролли: пять месяцев. От 5000 до 10000. Сакс: 4 года. 7000. Джар: 1 год. 6000 минус расходы».

– Видимо, это шлюхи, – сказал Гарсон.

– Заключать со шлюхой договор на четыре года? Какой смысл? А эти имена!

– Возможно, это клички.

– Не знаю. Я передам тетради моим людям, чтобы они внимательно просмотрели их строчка за строчкой, а после скажу, в чем тут дело. Пока же можно думать что угодно.

Я взяла такси и поехала домой: пора было заняться собакой. Как только я открыла дверь, меня встретил громкий лай, заставив подозревать худшее, например, что вся моя мебель приведена в негодность. Увидев меня, Ужастик запрыгал, словно суфийский дервиш, в полном экстазе. Он любил меня, ну возможно ли такое? Он признавал меня своей спасительницей и благодетельницей, отдавал мне искреннюю дань вечной преданности. Если бы я знала, что завоевать собачью любовь так просто, то, возможно, не стала бы дважды выходить замуж. Я отправилась проверить, не натворил ли чего песик в мое отсутствие. И быстро успокоилась: новый жилец сделал свои дела в уголке сада, не тронув ни ковры, ни мебель. «Очень хорошо», – сказала я ему, подразумевая, что так и следовало себя вести, и погладила его нелепую голову. Пес вытянулся от удовольствия, отчего сделался еще уродливее.

Печенье, которое я оставила в качестве единственной еды, исчезло. Я задумалась, подходит ли такая пища собаке. Наверняка нет. Я поискала в «Желтых страницах» какое-нибудь ближайшее заведение, занимающееся домашними животными. И быстро наткнулась на название, показавшееся мне идеальным: «Собачий очаг». Оно не отличалось оригинальностью, зато в его каталоге числилось буквально все, начиная с консультаций ветеринара и кончая питанием и средствами гигиены.

– Ну что же, Ужастик, – сказала я, – пора нам сделать первый шаг, не имеющий отношения к полиции.

Поскольку поводка у пса пока не было, мне опять пришлось нести его на руках.

Магазин был красивый и просторный. Меня встретил мужчина примерно моего возраста, атлетически сложенный, и с улыбкой спросил, чем может служить. Я растерялась, поскольку понятия не имела, что именно мне нужно.

– Понимаете… – начала я, – в силу обстоятельств, не имеющих отношения к делу, я унаследовала этого пса. – Я продемонстрировала ему Ужастика, убежденная, что вызову у него сочувствие. – Так что мне нужно все, абсолютно все, в чем может нуждаться собака, начиная с визита ветеринара.

– Понимаю, – сказал он довольно низким голосом. – А я как раз ветеринар. Это заведение принадлежит мне, и наверху располагается мой кабинет, но, поскольку мой помощник отлучился, я могу, если хотите, осмотреть собаку прямо здесь.

Я кивнула. Он присел на корточки рядом с Ужастиком.

– Как его зовут? – спросил он снизу.

Я на мгновение замешкалась, потом призналась:

– Ужастик.

Он поднял голову, пристально взглянул на меня, так что я успела рассмотреть, что глаза у него темно-зеленые, и улыбнулся, обнажив безукоризненные зубы.

– Вы знаете, сколько ему лет?

Я покачала головой. Он раскрыл Ужастику пасть и вгляделся в нее.

– Полагаю, ему около пяти лет. А предыдущий хозяин вам известен?

– Да, это мой приятель.

– Я спрашиваю вас, потому что зачастую мы должны принимать во внимание привычки, обретенные собакой благодаря первому хозяину.

– Понятно, – сказала я, начиная терять спокойствие.

– Похоже, со здоровьем у него все в порядке. Ваш приятель не говорил, делал ли он собаке прививки?

– Нет, не говорил, и я уже не могу у него спросить… Он отправился в путешествие.

– Хорошо, тогда мы на всякий случай введем ему ежегодные вакцины. – Внезапно что-то привлекло его внимание. Он дотронулся до уха Ужастика. – Смотрите-ка, у него шрам! Похоже на укус, да, это безусловно укус большой и свирепой собаки, поскольку шрам очень глубокий.

– Он недавний?

– Нет-нет, он выглядит достаточно старым. На этом месте уже никогда не вырастет шерсть, хотя след от укуса почти незаметен и пса совершенно не уродует.

Я глупо хихикнула:

– Вы полагаете, его возможно еще больше изуродовать?

Мой собеседник встал во весь рост – высокий, широкоплечий, с коротко подстриженными русыми волосами.

– Не бывает уродливых собак, просто не бывает. В каждой есть свои элементы красоты. Только надо уметь их разглядеть.

– Что же вы разглядели в моем псе? – спросила я всерьез.

Он нагнулся и, опершись ладонями в колени, присмотрелся к Ужастику.

– У него очень благородный взгляд, а ресницы длинные и загибающиеся кверху.

Я тоже наклонилась.

– И правда, а я и не замечала.

Оба мы одновременно почувствовали нелепость ситуации и резко выпрямились, постаравшись выглядеть серьезнее, чем требовалось. Дальше все пошло гораздо быстрее, ветеринар занялся своим делом и ввел псу вакцину. Затем он вспомнил о другой своей роли и выказал готовность продать мне все, в чем нуждался мой новый друг. Я сразу поняла, что Мачадо, любитель разъезжать «без багажа, налегке»[2], никогда не мог бы себе позволить завести собаку. Я приобрела ошейник с поводком, шампунь против паразитов, щетку, автопоилку, кормушку, мешок с кормом, корзинку-кровать, салфетки для чистки ушей и, отдельно, для чистки глаз. В общем, целое приданое, от которого не отказалась бы дочка магната. Разумеется, я не могла все это унести, а потому ветеринар записал мой адрес и пообещал, что его помощник сегодня же доставит все покупки мне на дом. Пришлось заполнять карточку клиента. Поскольку мне не хотелось ловить на себе любопытные взгляды и пускаться в объяснения, в графе «Профессия» я указала: «библиотекарь».

Вернувшись домой, я налила себе на два пальца виски и уселась читать газету. Ужастик явно одобрил мои привычки, потому что быстренько развалился рядом и заснул. Кажется, его ресницы и в самом деле были сильно загнуты. Забавный тип этот ветеринар и довольно приятный. Вообще интересный мужчина, да что там интересный – красавец, самый настоящий красавец. Наверняка женат и имеет пятерых детей, или гомосексуалист, или его «помощник» на самом деле – двадцатилетняя девушка, с которой у него роман. В любом случае это создавало трудности для осуществления того, чего, как я заметила, чертовски мне хотелось: очутиться с ним в постели. То, что я сказала Гарсону, было голой правдой, мои интрижки в последние два года производили жалкое впечатление, итог был весьма неудовлетворительным. Думаю, что в целом их можно было определить как чересчур обезличенные. Я вздохнула.

Через час в дверь позвонили. Я бросилась открывать, Ужастик путался у меня под ногами, и, когда наконец дверь распахнулась, у меня не осталось сомнений в том, что сам Господь ниспослал мне этого шелудивого пса. Передо мной стоял ветеринар собственной персоной, нагруженный объемистой коробкой.

– Моему помощнику пришлось срочно уехать, так что я пришел сам, как только закончил прием. Не слишком поздно?

Я лихорадочно соображала, что на мне надето в качестве домашней одежды. Вроде бы ничего особо кошмарного.

– Поздно? Да ну что вы! – с улыбкой произнесла я. И застыла на месте как идиотка.

– Можно это куда-нибудь поставить? – спросил он.

– Ох, извините! Проходите, пожалуйста.

Если я и дальше буду демонстрировать свою тупость, эта ослепительная красота покинет меня так же внезапно, как появилась.

– Можно поставить коробку здесь, если вас не затруднит.

Ужастик приплясывал вокруг гостя, обнюхивая его.

– Прекрасно, вижу, что он меня узнал. Знаете, я забыл вас предупредить: нужно заботиться о том, чтобы в поилке все время была свежая вода. Это все-таки сухой корм, он требует большого количества жидкости. Питье собаке необходимо.

Я улыбнулась:

– Кстати, о питье: как вы насчет пропустить рюмочку?

Он изумленно замер. Должно быть, подумал, что только сорокалетние бабенки атакуют так прямолинейно. В общем, я, видимо, вышла за рамки, слишком резко перейдя от одного к другому. И попыталась смягчить свой просчет:

– Я увидела, как вы тащите эту тяжеленную коробку… Конечно, если кто-то вас дожидается…

– Никто, – пробормотал он. Потом, оправившись от неловкости, с беспечным видом произнес: – С удовольствием выпью с вами.

Не помню, чтобы когда-нибудь делала столь сильный ход, но как прикажете поступать охотнику, когда добыча не пытается убежать и к тому же находится на расстоянии выстрела?

– По правде говоря, приглашаю вас не без задней мысли. Собираюсь задать вам множество вопросов насчет собак, – крикнула я из кухни.

– Задавайте! – отозвался он, освобождая тем самым мне проход, через который я хотела проникнуть.

Я положила лед в его стакан и протянула ему с потугами на кокетство, о котором, казалось, и думать забыла.

– Расскажите мне обо всем, что я должна знать, чтобы стать настоящей хозяйкой собаки.

Он рассмеялся, и звуки его голоса напомнили мне очаровательное Моцартово арпеджио.

– Прежде всего вы должны знать, что собака будет всегда любить вас, что бы ни случилось. Она никогда ни в чем вас не упрекнет, не осудит ваше поведение или поступок. И будет абсолютно счастлива всякий раз, как вас увидит, у нее не будет ни хороших, ни плохих дней. Она никогда вас не предаст и не уйдет к другому хозяину. Однако наряду с этими замечательными достоинствами вас ждут известные неудобства – собака всегда будет зависеть от вас, никогда не станет самостоятельной, как это обычно происходит с ребенком, и, возможно, именно вам придется определять момент ее смерти, если сопутствующие старости болезни превысят меру.

Я слушала его как завороженная. Его краткая речь показалась мне самой поэтичной из всего, что я слышала в последнее время.

– А что взамен должна делать я?

– В общем-то немного: кормить, минимально заботиться, ну, а если вы действительно хотите получать от нее удовольствие, то наблюдать за ней. Обращайте внимание на настроение, проявляющееся в некоторых ее движениях, на тоску в ее вздохах, на то, как радостно она вертит хвостом, на честность ее взгляда…

– На простодушие, – добавила я на грани инфаркта.

– На простодушие, – подтвердил он, глядя мне прямо в глаза.

Боже, такого не может быть на самом деле! Он оказался нежным, умным, мужественным, обаятельным. Да я была бы готова приютить у себя боа-констриктора, если бы только он расписал мне его достоинства! Если мне не удастся затащить моего гостя в постель, то я не смогу больше без отвращения краситься перед зеркалом. Я посмотрела на Ужастика, нежданно-негаданно возведенного в ранг загадочного мифологического животного.

– Ты женат? – спросила я.

– Разведен, – ответил он без колебаний.

Эхо этого магического слова на какой-то миг повисло в воздухе, но тут же было уничтожено омерзительным телефонным звонком. Ужастик насторожился. Я в раздражении взяла трубку.

– Инспектор Деликадо?

Что понадобилось Гарсону в такое время? Или он всерьез воспринимает известные слова о том, что полицейский всегда на посту?

– Должен сообщить вам прискорбную новость.

Но даже этим он не смог привлечь мое рассеянное внимание.

– Что там стряслось, Гарсон?

– Боюсь, что дело, которое мы ведем, переходит в разряд убийств.

Я стряхнула с себя эротические видения.

– Что вы имеете в виду?

– Звонили из больницы. Игнасио Лусена Пастор только что скончался.

– Скончался? Но отчего?

– Ничего необычного. У него вдруг резко ухудшилось состояние, и, пока его везли в операционную, произошла необратимая остановка сердца. Хорошо бы вы приехали. Я буду ждать вас у входа в больницу.

– Еду.

– Инспектор…

– Что еще?

– Если возможно, не привозите эту собаку.

Я со злостью бросила трубку, мне было не до шуток. Потом повернулась к гостю, который уже поднялся на ноги.

– Боюсь, мне придется уехать, срочное дело на работе…

– В библиотеке? – уточнил он с недоверчивой иронией.

– Да, – ответила я, не вдаваясь в подробности. – Оставайся, если хочешь, и допей виски.

Он отрицательно покачал головой. Мы оба направились к двери. Он припарковал свой пикап напротив дома – новехонький автомобиль с силуэтом собаки на дверце. Я пожала ему руку и пошла к своей машине. Но вдруг обернулась:

– Эй, послушай, я даже не знаю, как тебя зовут!

– Хуан.

«Имя Крестителя»[3], – разочарованно подумала я. Очень возможно, это были бы чудесные мгновения… Как знать, может, когда мы в следующий раз увидимся, он не покажется мне привлекательным. А все Игнасио Лусена Пастор! Бывают же такие вредные люди, напоминающие насекомых, что находят свою смерть в твоем стакане виски, и приходится извлекать их с помощью пальца.

Да, перед нами лежал Лусена, мертвый. Мы с Гарсоном не без любопытства рассматривали его в гробу-холодильнике. Смерть могла бы про явить напоследок снисходительность и придать покойнику достоинство, которого он был лишен при жизни. Но этого не произошло. Лусена приобрел сходство со сломанной куклой, потрепанной и жалкой. Его крашеные волосы напоминали паклю.

– Им по-прежнему никто не интересовался?

– Никто, – подтвердил врач.

– Что делают в таких случаях?

– Подержим тело еще три дня. Затем, если от вас не будет никаких указаний, наш сотрудник отвезет гроб на кладбище, где он будет похоронен в общей могиле.

– Сообщите нам, когда это произойдет, мы распорядимся насчет объявления в газетах, глядишь, кто-то и объявится в самый последний момент – на похоронах.

Дело осложнялось, принимало дурной оборот, не сулило ничего хорошего. Наша птичка больше не запоет, она унесла свои тайны в могилу, и нам теперь предстоит распутывать убийство. И никаких следов. Прежде чем принять хоть какую-то стратегию, мы отправились повидать инспектора Сангуэсу. У него тоже не было для нас особых новостей. Ни в одной из двух бухгалтерских книг они не обнаружили ни единого понятного имени, ни номера телефона, ни адреса.

– Ничего, ребятки, только эти нелепые прозвища в ряд, странные промежутки времени, такие разные, и некие суммы, не сообразующиеся ни с логикой, ни с арифметическими действиями.

– Что ты можешь сказать об этих числах?

– В первой книге они очень малы: пять тысяч, три, семь, двенадцать тысяч – самое большее. Во второй книге они существенно возрастают – от двадцати до шестидесяти тысяч. Это наводит на мысль, что, возможно, речь идет о разной бухгалтерии, но это только предположение. Просто деньги могут исчисляться отдельными суммами, хотя речь идет об одном и том же.

– А общая сумма?

– Даже ее подсчитать невозможно, поскольку временные периоды, которые этот мерзавец вписывает перед каждым числом, сильно варьируются. Что означает пять тысяч за четыре года? Что в течение четырех лет он получал или платил пять тысяч песет? Но как: ежедневно или единовременно, а может, по пять тысяч в год? Не знаю, это настоящий ребус, причем из самых заковыристых.

– Не огорчайтесь, инспектор, – сказал Гарсон, – в этом деле все какое-то странное.

– Расскажите, чем там у вас закончилось, мне любопытно.

– Потом расскажем. Сейчас мы хотим повидаться с ребятишками из газет. Передавать привет от тебя?

– Передай им смертельный поцелуй.

Нам пришлось чуть ли не умолять, чтобы хоть какое-нибудь агентство печати опубликовало сообщение о смерти Лусены. Конечно же этому делу не хватало журналистского блеска. В нем не было ни сексуальных извращений, ни политической либо расовой подоплеки… ничего такого, что бы продавалось. В конце концов, кому интересно, что некий неизвестный люмпен скончался от побоев? Хотя, если вдуматься, такое отсутствие интереса было нам на руку: по крайней мере, и журналисты, и наши начальники оставят нас в покое.

Несмотря ни на что, заметка появилась в нескольких газетах в рубрике происшествий. Но никакой пользы из этого мы не извлекли, поскольку в назначенный час на кладбище Кольсерола присутствовали лишь священник, могильщик, социальный работник, доставивший тело, да еще Гарсон, я и Ужастик. Младший инспектор открыто осудил мое решение привезти с собой собаку. Чтобы как-то оправдаться, я объяснила, что это было необходимо. Сказала, что предполагаю отпустить пса во время церемонии и что, если в этот момент где-нибудь поблизости окажется какой-нибудь дружок усопшего, Ужастик укажет нам на него. Объяснение даже для меня самой выглядело смешным, но не могла же я признаться своему напарнику, что поступаю так, потому что чувствую: своей жизнью пес обязан несчастному Лусене Пастору. Я хотела, чтобы на похоронах этого одинокого человека присутствовал хотя бы один его друг.

Церемония, если можно назвать это так, проходила в холодную пасмурную погоду. Казалось, все собравшиеся проклинали судьбу всякий раз, когда очередной порыв ледяного ветра обрушивался на нашу маленькую группу. Тут уж было не до торжественности. Могильщик тер руки в толстых рабочих рукавицах, соцработник, отвернувшись в сторону, сморкался, а священник бормотал свое: «Господи, прими Игнасио в Твое лоно…» Гарсон громко чихнул. Единственным, кто внутренне не протестовал, был, похоже, Ужастик. Прижавшись к моим ногам, он выглядел спокойным и в меру любопытным.

Предваряющий захоронение ритуал закончился с удивившей меня стремительностью. Принесли гроб, до того стоявший в отдалении. Я заметила, что Ужастик занервничал. Внезапно он выскочил вперед и, глядя на простой сосновый гроб, в котором лежал его хозяин, издал жалобный, долгий, пронзительный вопль. Присутствующие были потрясены. Священник сурово взглянул на меня. Я подхватила пса на руки, но это его не успокоило, и он продолжал завывать, теперь уже без остановки.

– Надо же, до чего преданными бывают зверюшки! – глубокомысленно заметил могильщик.

Однако священник не был настроен на мистику и, утратив всю свою сдержанность, обернулся ко мне и чуть ли не раздраженно приказал:

– Немедленно уберите отсюда собаку!

Я поспешно повиновалась.

Очутившись в машине, Ужастик немного успокоился, и я сумела отчасти развеять его скорбь с помощью конфетки для курильщиков – Гарсон всегда держал их в бардачке. Пес внимательно лизнул ее и в конце концов смирился. Как он сумел учуять Лусену через наглухо закрытый по обыкновению гроб, навсегда останется для меня загадкой.

Вскоре появился Гарсон, кутаясь в свой плащ. Он был вне себя от ярости.

– Этот чертов священник развел целую канитель, Петра! Пришлось выслушать проповедь о том, что кладбище – святое место и что мы проявили неуважение…

– Воспринимайте это спокойнее. Зато хоть кто-то заплакал на похоронах этого бедолаги.

– Бедолаги? Мы даже не знаем, какими делишками он занимался.

– У каждого в жизни должна быть минута славы. Мы подарили ее Игнасио Лусене Пастору.

– Да-да, все это замечательно, вот только проглотить то, что вывалил на нас священник, пришлось мне… Слушайте… да от меня пахнет эвкалиптом.

– Не от вас – от Ужастика, ваши конфеты пришлись ему по вкусу.

– Этого только не хватало! Хотите, я скажу вам одну вещь, инспектор? Когда мне было девять лет, меня укусила собака, и с тех пор я их ненавижу!

Я засмеялась:

– В нашей стране всех в детстве кусала какая-нибудь собака; должно быть, это коллективное бессознательное, выявляющее наши грехи.

– Черт, вполне может быть!

– Послушайте, Гарсон, я могу компенсировать вам моральный ущерб. Приглашаю вас поужинать вместе у меня дома.

До этого он изображал, что сердится, теперь же сделал вид, будто ему неудобно.

– Даже не знаю, инспектор, не хотелось бы прибавлять вам работы. Думаю, вам не очень хочется сейчас готовить.

– Мы всегда можем полакомиться кормом Ужастика… – заметила я, – и таким образом вы будете отомщены за конфеты.

После антрекотов с кремом из шпината мы перешли в гостиную, чтобы продегустировать бренди. Отчаиваться было преждевременно, хотя мы прекрасно сознавали, что дело нам досталось запутанное и продвигается очень медленно. Вначале мы не могли даже установить личность жертвы, теперь же совершенно не представляли мотива преступления. Не знали, что ищем.

– Потрохами чую, что он был сутенером, – сказал Гарсон.

– Давайте будем исходить из реальности. У нас нет ни улик, ни свидетелей. Пока что в нашем распоряжении лишь две тетрадки со странными именами и две географические точки: бар, где его видели и на который еще можно возлагать кое-какие надежды, и улица, где его обнаружили.

– Но это просто улица. Возможно, на него напали в другом месте, а бросили там по чистой случайности.

Я сделала большой глоток из своего стакана.

– А еще в нашем распоряжении Ужастик.

– Послушайте, инспектор, вы не преувеличиваете возможности вашей ищейки? Это все-таки не Рин-Тин-Тин[4]. К тому же всякий раз, когда этот пес выходит на сцену, мы с вами откалываем какой-нибудь номер.

– Я говорю совершенно серьезно, Фермин. Пес несомненно ходил в те же места, что и Лусена, и видел людей, с которыми тот встречался. Если бы речь шла о человеке, мы сказали бы, что он «знает», и «знает», по-видимому, много. Надо отвести его в оба места. В оба.

– В бар тоже?

– Да, конечно. Он ничего нам не расскажет, но мы можем рассчитывать на его чутье, на то, что он признает людей и обстановку. Видели, как он узнал своего хозяина, хотя тот лежал в закрытом гробу?

– Если вдуматься, есть в этом что-то такое, от чего кровь в жилах стынет, правда?

– Да.

Мы оба взглянули на собаку.

– И все-таки, что вы собираетесь с ним делать?

– Не знаю, но пока у него есть одна работенка, которая может оказаться важной.

Я погладила пса по голове, и он, словно все поняв, приподнял свое изуродованное ухо и посмотрел на меня с благодарностью за роль, которую я ему предлагала.

3

Не было еще девяти, когда мы дошли до горбатой улицы Льобрегос и зашагали по ней, пока не добрались до того места, где был найден Лусена. Ужастик был в восторге от прогулки, он повиливал хвостом и обнюхивал все подряд. Напротив, Гарсон, будь у него хвост, наверное, поджал бы его. Идея использовать пса по-прежнему казалась ему глупостью, в собачью непогрешимость он верил еще меньше, чем в непогрешимость Папы, но ему не оставалось ничего другого, как смириться.

Ужастик не почувствовал ничего особенного в месте, где был обнаружен его хозяин. Он покружил там, потом поднял морду и понюхал воздух. После чего выбрал направление и отправился в путь, не демонстрируя при этом особого воодушевления. Я вела его на поводке, не дергая и давая ему возможность самому избирать маршрут. Пес проследовал вверх по улице, время от времени останавливаясь, чтобы обнюхать стену того или иного здания. В какой-то момент он пересек проезжую часть улицы и свернул в узкий переулок. Там он остановился у дерева, задрал заднюю лапу и долго мочился. Эта физиологическая пауза вызвала раздражение у Гарсона, но он сдержался.

Когда мы дошли до конца переулка, внимание Ужастика, похоже, что-то привлекло, и он прибавил шагу. Я с надеждой взглянула на своего напарника. И тут пес рванулся вперед. Я была вынуждена последовать за ним, уверенная, что мы напали на след. За двумя последними домами квартала открывался огромный пустырь. Часть его была огорожена сеткой. За ней находилось много людей с собаками.

– Это еще что за чертовщина? – тяжело дыша, спросил Гарсон.

– Понятия не имею. Сейчас выясним, вы только не говорите, что мы из полиции, пока все не разузнаем.

По мере того как мы приближались, я старалась разобраться в том, что происходит. Крепкого сложения блондинка лет этак пятидесяти оборонялась от нападавшей на нее собаки свирепого вида. Левая рука у нее была защищена специальным рукавом, в правой она сжимала хлыст. Собака яростно впивалась зубами в стеганую материю и рычала, женщина же властным голосом выкрикивала команды. За происходящим наблюдали несколько мужчин, каждый из них со своей собакой. Мы присоединились к другим зевакам, следившим за спектаклем из-за ограды. Ужастик был перепуган, он жался к моим ногам, стараясь укрыться от криков и щелканья хлыста в воздухе.

Когда женщина сочла, что можно закончить упражнение, она вызвала другого владельца собаки из числа тех, что, очевидно, дожидались своей очереди. Ритуал схватки повторился. Женщина отдавала команды собаке по-немецки, иногда поворачивалась к ее хозяину и громко разъясняла ему что-то по-испански. Шум стоял изрядный, и в целом зрелище впечатляло, хотя и выглядело довольно грубым.

– Думаете, это имеет какое-то отношение к тому, что мы разыскиваем? – шепотом спросил Гарсон.

– Не знаю. Затаитесь и наблюдайте.

Рядом с нами стоял паренек, положивший свой велосипед наземь, чтобы было удобнее следить за происходящим.

– Они их дрессируют? – как бы невзначай спросила я.

– Это тренировочная площадка.

– Стало быть, тренируют, – произнесла я, не выказывая особого интереса.

Паренек посмотрел на меня как на идиотку.

– Это собаки для личной охраны, а женщина – их тренер.

– Вон оно что… – протянула я.

– Она профессиональный инструктор, – объяснил он.

– Ты ее знаешь? – полюбопытствовала я, рискуя вызвать некоторые подозрения.

– Так, вижу иногда, они все время здесь занимаются. – Он взглянул на Ужастика и, поколебавшись, спросил: – Что, собираетесь этого тренировать?

– Как знать, возможно… Он очень храбрый пес, когда захочет, – ответила я с недовольством в голосе.

Паренек отвернулся, нацепил маленькие наушники, взял велосипед и укатил, даже не попрощавшись.

Мы же оставались на прежнем месте, пока занятия не закончились. Прочие зеваки к тому времени разошлись. Собаки и их хозяева начали выходить наружу. Инструкторша прощалась с ними у калитки и беседовала с некоторыми владельцами. Мы не могли глазеть на них и дальше, не привлекая внимания, следовало либо подойти к ней, либо отправиться восвояси. У нас было слишком мало информации, чтобы пренебречь хоть какими-то данными.

– Предоставьте это мне, – шепнула я Гарсону.

Мы пошли в сторону женщины, и, когда нас уже отделяли от калитки считанные метры, Ужастик вдруг взвизгнул как одержимый и потянул за поводок, пытаясь убежать. Она обратила на нас внимание и, взглянув на собаку, улыбнулась. Проводив всех, она прямиком направилась к нам. Пес окончательно впал в истерику, прижимаясь к моим ногам. Я реально ощутила, насколько он силен, несмотря на свои небольшие размеры.

– Успокойся! – орала я ему.

Инструкторша успокаивающе помахала мне рукой.

– Возьмите его на руки! – распорядилась она. Я кое-как выполнила этот приказ. – А теперь прикройте ему глаза ладонью! Вот так!

Ужастик застыл на месте. Тут она дотронулась до его головы, погладила, позволила себя обнюхать. Пес постепенно расслабился, успокоился.

– Можете его отпустить.

– Не понимаю, с чего это он…

– Не волнуйтесь, просто всегда происходит одно и то же. После того как собаки увидят меня на тренировке, они начинают бояться меня как огня. Это из-за криков и хлыста.

– Меня не удивляет, что они так боятся, – вмешался в разговор Гарсон. – Вы в самом деле выглядите весьма внушительно.

Женщина звонко рассмеялась:

– Поверьте, все это чистый театр! Но собаки не отличают видимость от реальности, для этого они слишком благородны. Вы живете поблизости?

– Нет, – ответила я. – Мы оказались здесь по служебным делам, и наше внимание привлекли ваши занятия.

– Здесь многие останавливаются и смотрят. Наши лучшие зрители – это пенсионеры, а в выходные дни еще и дети.

– Вы учите собак нападать? – спросил Гарсон.

– Я учу их защищать хозяина, подчиняться любой его команде, а также брать след. Это моя специальность.

– И любая собака может этому научиться, даже такая? – Я указала на Ужастика.

– В принципе… Правда, я работаю только со специальными породами, предназначенными для охраны.

– Полагаю, что в наши времена недостатка в клиентах вы не испытываете.

– Не могу пожаловаться. Есть много любителей, кроме того, многие люди приходят ко мне по необходимости: коммерсанты, желающие обучить свою собаку, чтобы она охраняла их магазин; охранники…

– Увлекательная профессия, – сказал младший инспектор.

– Вы правда так считаете?

– Конечно! Ведь это живое дело, сплошные эмоции.

Гарсон не только перехватил у меня инициативу, тем самым нарушив мой приказ, но и пустил в ход свое воображение. Его задушевная манера возымела действие.

– Послушайте, на сегодня я уже кончила. Почему бы нам не выпить пива вон в том баре?

– Прекрасно! – воскликнул Гарсон.

Я возразила:

– Мне это вряд ли удастся, я еще должна вернуться на работу. Встретимся там через пару часов, Фермин?

Я оставила их, окутанных облаком восклицаний и счастливых совпадений, по дороге в бар. Гарсон все хорошо обстряпал, и, если надо будет что-то выяснить, он это выяснит. Его новая знакомая по всем признакам принадлежала к числу словоохотливых особ.

Я отвела Ужастика домой и оставила там, чтобы он отдыхал после стольких переживаний. Сама же направилась в магазин ветеринара. Меня встретил его пресловутый помощник, про которого он не раз упоминал, оказавшийся вовсе не юной красоткой, а молодым человеком с вульгарной физиономией и скучающим взглядом. Мне пришлось дожидаться, пока Хуан Монтуриоль закончит прием. Чтобы скоротать время, я принялась листать журналы, все без исключения посвященные собакам. Просто невероятно: я поняла, что вокруг собак вращается целый мир, о котором я даже не подозревала: ветеринары, производители собачьего корма, инструкторы, тренеры… В общем, было очевидно, что люди не только читают газеты и совершают прогулки – под нивелирующим покровом большого города, оказывается, скрывались многочисленные любители редких вещей: виноделы, солнцепоклонники, грибники и ярые собачники.

Наконец появился Хуан в белом халате. Он вежливо прощался с дамой, тянувшей за собой маленькую собачонку, и вдруг заметил меня. Возможно, это было всего лишь мое воображение, но глаза у него округлились.

– Какая-то проблема? – спросил он, и я готова поклясться, что уловила в его голосе иронические нотки.

– Я только на минутку, – пришлось мне извиняться.

Он пригласил меня в кабинет и усадил в кресло, предназначенное для клиентов с собаками. Пахло дезинфекцией. С картины на меня глядели несколько щенков ангельского вида.

– Я пришла, чтобы задать тебе чисто технический вопрос, просто из любопытства. Я хочу знать следующее: если собака ищет след и приводит тебя в место, где находятся другие собаки… – Было трудно сделать вид, будто столь конкретный вопрос пришел мне в голову случайно, да это и не понадобилось. Он перебил меня:

– Ты ведь из полиции, верно?

– Можно спросить, как ты это узнал?

– Если человеку сообщают по телефону о чьей-то смерти и он должен срочно уехать из дома, возможны два варианта: либо он врач, либо полицейский. Если бы ты была врачом, то, учитывая близость наших профессий, обязательно сказала бы об этом, когда я осматривал твою собаку.

– С такими дедуктивными способностями ты тоже должен был бы работать в полиции.

– Если ты сделаешь мне хорошее предложение… Какая у тебя должность?

– Я инспектор.

Он присвистнул. Шаг за шагом он воспроизводил типичную реакцию человека, узнавшего, что ты служишь в полиции.

– Чем могу помочь служителю закона?

Я вооружилась терпением.

– Сегодня утром мы отвели моего пса на место, где было совершено преступление, в надежде, что он наткнется на что-нибудь знакомое и пойдет по следу. И он действительно пошел в определенном направлении. Мы – за ним и… Вот тут-то и начинаются сомнения: он привел нас на пустырь, где находилась тренировочная площадка и было множество собак. Скажи: это важно, что он привел нас туда, то есть означает ли это, что маршрут был ему знаком, или же он просто издалека учуял собак и направился к ним?

Он пригладил свои прекрасные русые волосы. Вид у него стал серьезный и задумчивый. Нет, он был не просто приятный, привлекательный или обаятельный мужчина – он был красавец, писаный красавец, при виде которого замирало сердце и перехватывало дыхание.

– На каком расстоянии от этой площадки вы находились?

– Трудно сказать… Даже не знаю, две длинные улицы, причем одна из них шла под углом.

– Понимаешь, сложно утверждать что-либо, обе версии правдоподобны. Очень может быть, что определяющим тут стал запах других собак, но… Нет, не рискну сказать тебе ничего окончательного, я не специалист в этой области.

– Ты же ветеринар!

– Да, я знаю анатомию животного, его привычки, условия его размножения и все, что связано с его заболеваниями. Однако собаки – это нечто гораздо большее. Тебе известно, к примеру, что в США существуют даже собачьи психиатры? Речь идет о весьма сложном животном, не случайно оно было другом человека на протяжении всей истории; ему передались наши неврозы и мании.

Когда он улыбался, смотреть на его пухлые губы и белоснежные зубы становилось почти невыносимо.

– Стало быть, мне лучше обратиться к кинологам, у нас в полиции есть такой отдел.

Он снова почесал в затылке, сводя этим жестом меня с ума.

– Не уверен, что это то, что надо. Наверняка в этом отделе знают толк в дрессировке, но не в поведении собак. Это слишком узкий профиль. К тому же они, как правило, имеют дело всего лишь с одной породой: немецкой овчаркой.

Он встал и подошел к картотеке. Порылся в ней.

Его затылок вызывал в памяти классическую греческую статую.

– Мы вот что сделаем: я дам тебе адрес, где ты найдешь лучшего специалиста по собакам в этом городе. Речь идет о магазине, специализирующемся исключительно на литературе о собаках, и о собаках там знают все.

Хуан извлек большую голубую карточку и переписал с нее данные на бланк для рецептов.

– Название магазина – «Бестиариум», а хозяйку зовут Анхела Чаморро.

– Женщина? – вырвалось у меня.

– Тебя это удивляет? – вернулся он к иронии.

– Нисколько.

«Нисколько!» И это тонкий, хитроумный ответ, своего рода словесный карамболь? Куда делась моя язвительность, характерная для общения с противоположным полом? Со мной вечно происходило одно и то же: когда я становилась Дианой-охотницей, то есть больше всего нуждалась в стрелах, мой колчан оказывался пуст.

Я поблагодарила его и начала прощаться. Возможно, эта хваленая специалистка чудесным образом поможет в расследовании, но передо мной возникнет определенное препятствие. Теперь я уже не смогу свободно встречаться с этим красавчиком под тем предлогом, что якобы хочу задать ему вопросы как знатоку собак. К счастью, у меня еще оставался Ужастик; нужно будет придумать ему какую-нибудь неопасную, но коварную болезнь, например, маленькую психологическую фобию по примеру американских барбосов.

Внезапно за моей спиной раздался его голос:

– Петра, ты не против, если мы продолжим и допьем то, что не допили в прошлый раз?

– Ты по-прежнему хочешь выпить со мной, зная, что я из полиции?

– Я хочу знать, с кем пью, и теперь я это знаю. Магазин я закрою в восемь.

– Я заеду за тобой.

Тоже сильный ход. А как же иначе? Неужели же я поверила, что он появился на пороге моего дома с коробкой в руках случайно? Ужасный тип, он чуть было не заставил меня вообразить, будто я непобедимая лучница, хотя в действительности я вела себя как заблудившаяся лань. И нет ничего, что мне было бы так противно в этой жизни, как исполнять подобную роль. Однако охота только началась, так что мы еще посмотрим, кому первому достанется добыча.

Ровно через два часа после того, как я оставила Гарсона на милость укротительницы хищников, я вернулась в комиссариат и стала его ждать. Он опоздал больше чем на полчаса, чего с ним никогда не случалось. Вошел в участок довольный и нарядный, и пивом от него несло, как от валлийского шахтера.

– Вы не знаете, до чего увлекательным может стать мир собак, Петра, – начал он с порога. – И не представляете, как ловко Валентина умеет укрощать этих зверюг.

– Валентина?

– Ну да, инструктор. Ее зовут Валентина Кортес.

– Похоже, вы не испытали трудностей в общении.

– Да, она очень открытая и душевная женщина. Разумеется, я все у нее выспросил. В общем, ничего, по-моему, подозрительного. Ужастик, по-видимому, привел нас туда случайно.

– Нам придется проверить, единственная ли это возможность.

– Как хотите, но только я не думаю, что женщина как-то замешана в этом деле.

– Ну и ну, Гарсон! Как видно, Валентина успешно дрессирует не только собак, но и полицейских.

Он надулся, как в былые времена, когда я любила его подразнить.

– Инспектор… Даже не знаю, как вам на это ответить, не нагрубив.

– Да будет вам злиться! – сказала я и ударила его по плечу. – Если вам нужен повод для брюзжания, то я его немедленно предоставлю.

– Что вы имеете в виду?

– Что у нас нет времени на то, чтобы поесть.

– Почему?

– Я поговорила с нашим человеком, дежурившим в баре «Фонтан». Проведя там неделю, он пришел к выводу, что постоянные клиенты заходят туда, только чтобы выпить кофе. В остальное время там бывают лишь случайные люди. Если кто-то и знал Лусену, этот человек должен появиться в баре после обеда – подобные посетители не меняют привычек. Так что мы должны заехать ко мне домой за Ужастиком и оказаться в баре не позднее начала четвертого.

– Вы все еще не расстались с мечтой сделать из этого чертова барбоса детектива?

– Чертов барбос? А кто распинался насчет увлекательного мира собак?

Он последовал за мной с большой неохотой. Если у Фермина Гарсона и было что-то святое, помимо выполнения профессионального долга, так это отношение к еде. Я утешила его, сказав, что он сможет заказать себе бутерброд в баре, а уже в машине отвлекла его расспросами про инструкторшу.

– Как вы понимаете, себе на жизнь она зарабатывает собаками. Ее родители были крестьянами и жили в деревне. Она обожает сельскую жизнь и говорит, что, когда уйдет на пенсию, купит на свои сбережения домик за городом – это мечта ее жизни. Замужем она не была. Живет одна, у нее в Орте маленькая квартирка.

Очевидно, что разговор у них крутился вокруг ее личной жизни, по крайней мере, женщина предпочла обсуждать именно эту тему. Впрочем, Гарсон, в любом случае, не мог бы задать ей никаких существенных вопросов без риска вызвать подозрения.

Мы заехали за Ужастиком, который тут же принял вид бывалой полицейской собаки и, казалось, забыл об утренних злоключениях. В занюханный бар «Фонтан» мы прибыли как раз в тот момент, когда чад от подгоревшего масла начал смешиваться с запахом кофе. Наш соглядатай, сидевший за стойкой, бросил на нас заговорщический взгляд. Мне стало его жалко. Провести целую неделю в подобном свинарнике – нелегкое, должно быть, испытание.

Хозяин при виде Ужастика состроил недовольную физиономию, но, поскольку наверняка нас узнал, от замечаний воздержался. Мы сели за столик и попросили кофе, а Гарсон еще и бутерброд с омлетом. За соседним столом составилась партия в домино. В бар то и дело входили новые люди, причем одни мужчины; некоторые из них здоровались, иные появлялись молчком. Ужастик не подавал никаких признаков того, что узнал кого-либо из них. Я не сводила глаз с хозяина, чтобы не пропустить какого-нибудь его жеста или гримасы, которые служили бы предупредительным сигналом. Он был спокоен и внимания на нас не обращал. С сосредоточенным выражением на неприятной физиономии он знай себе наливал кофе и бренди, которое пахло скипидаром. Гарсон напрасно требовал себе заказанный омлет: как выяснилось, кухарка уже ушла. Катастрофа. Так прошли полчаса, показавшиеся мне вечностью. Младший инспектор судорожно подрыгивал ногой, словно следовал ритму обезумевшего диксиленда. Зато Ужастик мирно дремал на полу, усеянном окурками, креветочными усами и бумажными салфетками. Я погладила его по голове, желая растормошить. В ответ он лишь ласково лизнул мне руку. Но тут же навострил уши и, глядя на дверь, вскочил на ноги. Виляя хвостом, он потянул за поводок, явно стремясь освободиться. Я отпустила его. Только что вошедший посетитель уже пошел к стойке. Ужастик с визгом кинулся к нему и, встав на задние лапы, оперся передними на его бедро. Незнакомец погладил его, улыбнулся и обратился к хозяину бара:

– Эй, а что здесь делает этот?

Слова вырвались у него сами собой, и только произнеся их, он понял, что что-то неладно, и беспокойно огляделся по сторонам. Гарсон был уже тут как тут.

– Мы из полиции, – объявил он. – Вам знакома эта собака?

– Нет-нет. Я не знаю, чья она.

– Будет лучше, если вы сейчас помолчите и поедете с нами в участок.

Не помню, что он там возмущенно бормотал, но младший инспектор тихим и не терпящим возражений голосом велел ему заткнуться. Приехав в комиссариат, мы оставили Ужастика в машине. Дежурные отвели задержанного в свободный кабинет. Мы же с Гарсоном, прежде чем допросить его, обсудили ситуацию наедине.

– Если у него есть хоть капля ума, он ничего не скажет, какими бы сведениями ни располагал. Сомневаюсь, что свидетельство собаки может иметь законную силу.

– Вы заставите его раздеться догола, как поступили однажды с тем подозреваемым? – поинтересовался Гарсон.

– Ни в коем случае!

– Почему?

– Он же страшен как черт.

Да, он был так же безобразен, как Лусена, и имел мерзкий, жуликоватый, жалкий, порочный, нездоровый, пришибленный и убогий вид. Но главным доказательством его полной маргинальности был тот факт, что, имея такую внешность, он наряжался. На нем были красные вельветовые штаны, воротник цветастой рубахи стягивался кожаным галстуком, пропущенным через что-то наподобие металлического медальона, как у Буффало Билла, когда тот одевался для торжественных случаев. Он сказал, что его зовут Сальвадор Вега, и уверял, что не был знаком с Игнасио Лусеной Пастором. Выглядел он робким и перепуганным. Гарсон сразу же это заметил и решил пустить в ход самые грубые свои методы.

– Чем занимаешься?

– Мастерю кое-что.

– Что именно?

– Делаю голубок и всяких птичек из гипса. Некоторые фигурки раскрашиваю и продаю в лавки, торгующие всяким старьем, остальные оставляю, как они есть, и их у меня покупают магазины ручных поделок.

– Черт! – сказал Гарсон. – Как по-вашему, инспектор, можно заработать на жизнь, раскрашивая голубок?

Задержанный занервничал.

– Господом клянусь, что занимаюсь именно этим! Хотите, отведу вас ко мне домой и покажу свою мастерскую с формами из пластика и фигурками? Так я и зарабатываю себе на жизнь. Денег мне хватает, я оплачиваю аренду квартиры, все счета, и у меня даже есть свой пикапчик, чтобы развозить изделия. Можем прямо сейчас пойти, если вы мне не верите.

Гарсон резко подошел к нему, схватил за лацканы и притянул к себе, так что они чуть не столкнулись носами.

– Послушай меня, сукин ты сын! Я не поверю ни единому твоему слову, пока ты будешь отрицать, что знаком с Лусеной. У нас есть свидетели, утверждающие, что ты его знаешь!

– Это вранье!

– Вранье? Обещаю тебе одну вещь: ты попался мне на пути, и начиная с этого момента все у тебя будет плохо, хуже некуда. Я лично об этом позабочусь. Ты меня понял?

Тут вступила я:

– Послушай, а вот я действительно верю, что ты делаешь этих птичек. И знаешь почему? Потому что видела двух голубок в квартире Лусены и готова поспорить, что они точно такие же, как те, что делаешь ты.

Он немного помолчал.

– Моих голубок многие покупают.

Гарсон потерял терпение. Он набросился на него и, ухватив за руку, нанес пару ударов. Задержанный перепугался и умоляюще взглянул на меня:

– Скажите ему, чтобы прекратил! Он ненормальный!

– Никакой он не ненормальный, просто у него лопнуло терпение. Я пока держусь, но оно у меня тоже вот-вот лопнет. Умер человек, и мы тут шутки шутить не намерены.

– Умер? Я не знал. В баре мне сказали, что он в больнице и что полиция ищет кого-то – видимо, того, кто с ним такое сотворил, но, что он умер, я не знал.

– Значит, ты был с ним знаком? – спросила я.

Он опустил голову и тихо произнес:

– Да.

Гарсон бросился на него, оторвал от стула и начал трясти:

– Проклятый ублюдок, выходит, ты знал его? Ты просто подонок и даже хуже, ты самое распоследнее дерьмо. И ты не знал, что он умер? Надеешься, скотина, что мы тебе поверим? Да ты же наверняка его и убил! Если ты сию же минуту не расскажешь все, что знаешь, я тебе зубы выбью, понял?

Агрессивность Гарсона меня впечатлила. Вот что делает голод с человеком. Я положила ему руку на плечо, чтобы вернуть в нормальное состояние. Не хватало еще, чтобы он избил задержанного.

– Вы были друзьями? – продолжила я допрос.

– Не то что друзьями, а так, виделись иногда, пиво вместе пили. Мне он нравился.

– Что за делишки обделывал Лусена?

– Не знаю, клянусь вам, не знаю. Знаю только, что жил он один, с этим ужасным псом, а если и был замешан во что-то, в свои дела меня не посвящал. Мы с ним о футболе разговаривали.

Гарсон стукнул кулаком по столу, и задержанный резко отпрянул, словно боялся, что следующий удар придется ему в физиономию.

– О футболе, значит, сучий потрох?

Я и сама подумала, что сейчас Гарсон накинется на него, и тихо проговорила:

– Спокойно, младший инспектор, спокойно.

До смерти перепугавшийся Сальвадор Вега повернулся ко мне.

– Велите, чтобы он меня не трогал, – взмолился он.

– Никто тебя не тронет, но ты должен рассказать нам правду и ответить на наши вопросы, ничего не утаивая. Чем занимался Игнасио Лусена?

Задержанный ослабил узел галстука Буффало Билла и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке.

– Он имел дело с собаками, – сказал он.

Гарсон не дал ему продолжить и взвыл:

– С собаками? Ты что, нас за идиотов считаешь? Как это понять: имел дело с собаками?

– Я вам правду говорю, это единственное, что я знаю! Он доставал людям собак.

Не дожидаясь, когда мой напарник снова взорвется, я сделала знак, чтобы он держал себя в руках.

– Ты хочешь сказать, что он ими торговал?

– Да, думаю, что так.

– И где он их брал?

– Он никогда мне об этом не рассказывал, правда. Он был очень скрытный и, даже выпив пару рюмок, язык особо не распускал. Помню только, что он мне говорил: «На этой неделе я должен передать пару собак», и все.

– Полагаешь, собаки были краденые?

– Да, я всегда так думал, но мне и в голову не приходило спросить его об этом – он был очень вспыльчивый.

Я немного помолчала. Гарсон все еще тяжело дышал после вспышки.

– Он когда-нибудь называл при тебе имя того, кому передавал этих собак?

Сальвадор Вега опустил глаза. Я постаралась найти наиболее убедительный тон:

– Подумай хорошенько, ведь речь идет об убийстве. Если ты говоришь правду и всего лишь выпивал с ним по рюмке время от времени, то тогда должен выложить все, что о нем знаешь. Если же ты что-нибудь по глупости утаишь, это может быть поставлено тебе в вину.

Он часто закивал головой в знак согласия.

– Однажды он сказал, что отвозит собак в клинику для какого-то своего дружка, который там преподает.

– На медицинский факультет?

– Ну да.

– Для опытов?

– Этого я не знаю.

– Это все, что тебе известно?

– Богом клянусь! Мне всегда казалось забавным, что он занимается собаками, и как-то раз я его спросил об этом, но он о себе ничего не рассказывал, совсем ничего.

Гарсон не выдержал:

– Неудивительно, что это казалось тебе забавным: его торговля собаками – просто смехота одна! Ну и занятие!

И тут впервые запуганный им человечек ответил с вызовом и достоинством:

– Каждый устраивается в жизни как может, и я не понимаю, почему это кажется вам таким странным. Я делаю гипсовые фигурки, он доставал собак. Не все могут стать нотариусами.

Любопытно, что верхнюю ступень в профессиональной иерархии у этого люмпена занимали нотариусы. Не банкиры, не фабриканты, а именно нотариусы.

– Как по-твоему, кто мог убить его?

– Честно, не знаю.

– Хорошо, – вздохнула я.

Мы отправили его домой в сопровождении двух наших сотрудников, чтобы они произвели у него обыск. Он сказал, что нам нет нужды получать соответствующую санкцию от судьи, поскольку хочет, чтобы мы как можно быстрее убедились в его невиновности. Гарсон выглядел как шекспировский актер, только что сыгравший Отелло, – измученным и возбужденным. Зверский голод, который он, видимо, испытывал, придавал ему грозный облик.

– Вы верите в эти байки про собак? – спросил он.

– Мне не остается ничего другого. Пусть проверят его по картотеке. Приставьте к нему на недельку кого-нибудь, и чтобы глаз с него не спускал. А наш человек в баре «Фонтан» пусть остается там еще на неделю и следит за контактами и телефонными звонками хозяина. Сходите завтра туда сами и поговорите с ним. Интересно, подтвердит ли хозяин слова этого типа насчет бесед о футболе с Лусеной. Если он снова не захочет с нами сотрудничать, скажите ему, что мы знаем о его знакомстве с Лусеной, которое он скрыл, и можем официально привлечь его за это.

– Хорошо, инспектор. Полагаю, сейчас уже слишком поздно, чтобы ехать на медицинский факультет.

– Съездим туда завтра.

– Значит, на сегодня все?

– Нет, нам осталось нанести еще один визит.

– Вы меня извините, инспектор, но сейчас семь часов, и я кроме завтрака, честно говоря, ничего не ел и…

– Сожалею, Фермин, но не мне объяснять вам, что такое издержки профессии… Еще один визит, и я вас отпущу.

Прежде чем усесться в машину, Гарсон забежал в соседний бар и купил пакет жареной картошки. Ужастик поджидал нас, не проявляя признаков нетерпения, но, когда учуял картошку, словно взбесился.

Мы медленно продвигались вперед в плотном потоке машин под собачье повизгивание и хруст картошки во рту у младшего инспектора. Мои нервы были напряжены и грозили скоро лопнуть. В конце концов я не выдержала:

– Ну хватит, Фермин, угостите же наконец своей картошкой, будь она проклята, этого чертова пса, пока он не свел меня с ума!

Младший инспектор, словно ворчливый и жадный ребенок, переправил один-единственный маленький кружочек на заднее сиденье. Помню, я подумала, что никогда еще в жизни не становилась свидетельницей столь дикой ситуации.

К счастью, как только мы вошли в «Бестиариум», на нас снизошло успокоение. Это был ухоженный и уютный книжный магазин, оформленный в бледных тонах и наполненный негромкими звуками джазовой музыки. Анхела Чаморро встретила нас с улыбкой. Ей было, наверное, под пятьдесят. В первую очередь привлекали внимание ее чудесные глаза орехового оттенка. Одета она была под стать тому неброскому успокаивающему стилю, который использовала при оформлении своего магазина. Волосы, чуть тронутые сединой, были собраны в пышный пучок на затылке. Когда я сказала, что нас прислал Хуан Монтуриоль, она рассыпалась в похвалах ветеринару, а узнав, что мы из полиции, пришла в восторг. И взглянула на часы:

– До восьми осталось совсем чуть-чуть, так что я сейчас закрою магазин, и мы сможем спокойно побеседовать. В такое время уже редко кто заходит.

Она провела нас в небольшую подсобку, заполненную пачками книг. На складном столике стоял использованный чайный сервиз, а на полу с задумчивым видом дремала огромная лохматая собака. От неожиданности я вздрогнула.

– Пожалуйста, не бойтесь, это моя Нелли, превосходный экземпляр пиренейской ищейки, совершенно безобидной. Присаживайтесь. – Она с величайшей нежностью погладила собаку по спине. Та вздохнула. – Я вас слушаю. Правда, хочу предупредить, что, возможно, не смогу ответить на все интересующие вас вопросы.

– Хуан сказал, что вы лучший специалист по собакам в стране.

Слегка покраснев, она улыбнулась:

– Надеюсь, вы ему не поверили.

В ней чувствовался класс; к тому же она была умна и сообразительна и моментально уловила все оттенки в поведении Ужастика в Кармело. Выслушав эту историю, она на мгновение задумалась, а потом спросила:

– Ваш пес демонстрировал интерес, когда вы вели его по улицам?

– Интерес?

– Шел ли он, уткнувшись носом в землю и не отвлекаясь на то, чтобы обнюхать другие вещи или просто задержаться где-то?

– Боюсь, что нет, он нюхал все подряд, особенно вначале, а потом немного сосредоточился.

– На каком расстоянии от этой тренировочной площадки вы находились, когда он начал сосредотачиваться?

– Думаю, примерно метрах в четырехстах или пятистах.

– А не было ли у какой-нибудь из этих собак течки?

– Этого я не знаю, возможно, и была. Можем выяснить, если надо.

– Понимаете, если бы собаку вела туда память, это означало бы, что по какой-то причине данное место вызывало у него приятные воспоминания. Возможно, хозяин водил ее туда на прогулку, возможно, там ее чем-то угощали. Она никогда не привела бы вас в такое место, с которым у нее связан негативный опыт, пусть даже кратковременный. Если же, напротив, она взяла в тот день конкретный след, вело ее что-то очень привлекательное – пустующая сука, например. Пятьсот метров – значительное расстояние, почти максимальное, на котором чутье собаки еще действует. Нужно учитывать и погодные условия – это важнейший переменный фактор. Был ли тот день ветреным?

Застигнутые врасплох, мы с Гарсоном переглянулись.

– Вы помните, какой был день, Фермин?

– Абсолютно не помню.

– Ладно, в общем, это не так страшно. Скажем так: сама по себе группа собак не представляет собой достаточного мотива для того, чтобы включить обонятельные ресурсы животного. Конечно, как я вам уже сказала, там могла находиться собака, у которой была течка, или речь шла о еде, которой инструкторы поощряют животных за хорошее выполнение команд.

– Инструктора зовут Валентина Кортес.

– У нее очень хорошая репутация.

– Вы ее знаете?

– Лично не знакома, но в нашем мире собачников все мы в конце концов узнаем друг о друге.

– Итак, то, что Ужастик привел нас туда, ни о чем не говорит. Возможно, до этого он там никогда не бывал.

– Выясните насчет пустующей суки, это важно.

Гарсон вынул блокнот и записал.

– Я хочу задать вам еще один вопрос, Анхела, поскольку вижу, что вы человек, знающий о собаках все.

– Ой, ну что вы! – Мои слова ее ужасно обрадовали.

– Речь идет о собаках, используемых на медицинском факультете. Для чего они нужны и где их обычно берут?

– Насколько я знаю, их используют для исследований. Идеальная порода для медицинских исследований – английская гончая, симпатичная собака средних размеров, чье родовое предназначение – охота. С этими гончими охотятся на фазанов, на зайцев… И даже научили их охотиться на рыб! Позднее открыли сходство некоторых их тканей с тканями человека, что положило начало их использованию на медицинских факультетах всего мира. Теперь их разводят в специальных питомниках; существуют и центры их содержания.

– А на факультетах не нуждаются в дополнительных поставках, например, за счет краденых собак?

– В общем-то истории про людей со дна общества, снабжающих факультет собаками – или их трупами! – по-моему, принадлежат прошлому, хотя кто знает? Другое дело – частные лаборатории, косметические фирмы, где так мало прозрачности. Вы, конечно, знаете о резко отрицательном отношении общества к вивисекции. В результате эти компании наглухо закрывают свои двери, так что никто не знает, каких собак они используют, где их берут и что с ними делают. Рекламировать свою деятельность они не решаются. Поэтому в этом мире общества защиты животных мало что могут сделать.

Ее ясный взгляд словно растворился в воздухе.

– Вы полагаете, то, что я вам тут наговорила, может помочь в вашем расследовании? – Она была счастлива сотрудничать.

– Ну конечно нам это помогло!

– Хотя должна предупредить вас, что в мире собак нет ничего незыблемого или окончательного. Собаки – не машины, это живые существа с неожиданными реакциями, чувствами, собственной личностью, и я убеждена, что у них даже есть… душа. – Она глядела на нас, завороженная мистикой собственного высказывания.

– Я… – впервые за все время беседы открыл рот Гарсон.

Она сразу же вся обратилась в слух.

– Да, пожалуйста.

– Извините, а можно я съем одно из этих печений? – Он указал на почти опорожненную тарелку, стоявшую рядом с пустой чашкой.

Она пришла было в замешательство, но тут же радостно рассмеялась:

– Дорогой мой, простите меня! Сию минуту приготовлю вам чай, как это мне в голову не пришло!

Гарсон пустился в запоздалые объяснения:

– Дело в том, что я целый день не ел, потому что был занят служебными делами, и начинаю чувствовать какую-то слабость…

Она готовила чай в примыкавшей к подсобке маленькой кухоньке и сочувственно говорила:

– Представляю, как утомительно день напролет заниматься расследованием. И опасно!

Я повернулась к Гарсону и осуждающе покачала головой, как поступают с допустившим оплошность ребенком. Он в ответ лишь пожал плечами, выступая в роли легкомысленного баловня, которого нельзя не любить. Лохматая собака внимательно смотрела на нас.

Магазин мы покинули в одиннадцатом часу вечера. А до этого пили чай с печеньем, а также узнали, что Анхела – вдова и ее муж был ветеринаром, что ее магазин процветает и что она обожает собак. Поэтому, когда был растоплен лед и к подкрепившемуся Гарсону вернулось хорошее настроение, он принялся рассказывать ей о забавных обычаях, бытующих в его далеком селении под Саламанкой и связанных с пастушьими собаками. Она зачарованно слушала, словно не было на свете темы интереснее, чем эти степные псы.

Я вернулась домой растерянная и усталая. Ужастик кинулся к своей миске с кормом и стал заглатывать его как одержимый. Поистине этот пес был alter ego Гарсона. Я бросила пальто на диван и нажала на клавишу автоответчика:

«Петра, это Хуан Монтуриоль. Я ждал, что ты заедешь за мной, но уже половина девятого. Иду домой. Предполагаю, что, когда тебе назначает свидание полицейский, такое может произойти. Надеюсь, ты, по крайней мере, нашла ужасного серийного убийцу из американских фильмов».

– Черт! – пробормотала я сквозь зубы, а затем прибегла и к более крепким выражениям. Я же совершенно о нем забыла. До какой же степени идиотизма способна довести меня работа? Во что я играю – в сыщика из детективного романа? Куда я так торопилась, желая разоблачить убийцу? Или он перестанет быть убийцей, проведя еще несколько часов на свободе? А теперь я все потеряла: обворожительную улыбку, торс грузчика, ягодицы древнегреческой статуи! И самое ужасное, что Хуан Монтуриоль воспримет мое поведение как упрямство и принципиальную позицию относительно того, «кто берет на себя инициативу». А мне бы ничего подобного как раз не хотелось, во-первых, потому, что я действительно могла подумать об этих вещах, и, во-вторых, потому что это излишне осложнило бы отношения и растянуло бы процесс, заканчивающийся постелью. У меня жутко испортилось настроение.

Ужастик закончил есть и подошел ко мне, повиливая хвостом.

– Пошел вон, образина! – выкрикнула я и махнула рукой, отгоняя его. Он непонимающе уставился на меня черными бусинками глаз. – Ладно уж, иди ко мне, – тут же оттаяла я, видя его замешательство. Я села, и он устроился у меня на коленях, млея от счастья. По-моему, я первая заснула.

4

Мы обнаружили дона Артуро Кастильо, преподавателя фармакологии Барселонского университета, в факультетском буфете, где он пил кофе с коньяком. На нем был белый халат, большие очки в черепаховой оправе, а из верхнего кармана высовывалось несколько шариковых ручек. Когда мы подошли к нему, он беседовал со своим коллегой и хохотал во все горло. Он среагировал на нас так, будто всю жизнь принимал полицейских и приглашал их завтракать. А именно это он и сделал – угостил нас кофе и попутно рассказал, что в этот бар одновременно стекаются студенты, пациенты клиники и представители самых разных ветвей медицинской науки. Открытый и приветливый человек, он, видимо, спасался от одиночества, сопутствующего его исследованиям, тем, что приходил поболтать в это оживленное место. Мы попросили отвести нас куда-нибудь, где было бы не так шумно, и он предложил нам свой кабинет. Он по-прежнему не проявлял любопытства и не стремился узнать, чего мы от него хотим. Когда я перешла к делу и спросила, знает ли он Игнасио Лусену Пастора, имя не произвело на него никакого впечатления.

– Какой-нибудь студент? Студент, совершивший преступление? Надеюсь, что не убийство, хотя, если вдуматься, любой из моих учеников мог бы стать преступником.

Он весело захохотал. Мы показали ему фотографию Лусены.

– Речь идет об этом человеке. Насколько нам известно, он поставлял вам собак для экспериментов, доктор Кастильо.

– Так ведь это Пинчо! Вы имеете в виду Пинчо? Ну разумеется, я его знаю! Понятия не имел, как его по-настоящему зовут. Но он уже давно к нам не заходит. Такой низенький, с забавной физиономией и очень неразговорчивый. А почему он оказался на больничной койке?

– Он уже не на больничной койке, а в могиле. Его убили. Забили насмерть несколько дней назад.

Кастильо посерьезнел.

– Пинчо убили? Боже, а я и не знал!

– Нам сказали, что он похвалялся дружбой с вами.

Он выглядел удивленным и растерянным.

– Дружбой со мной… Каждый раз, когда он приводил мне собаку, мы с ним немного болтали, пили пиво в баре. Да, полагаю, он гордился знакомством со мной, ведь по всему было видно, что он происходит из очень простой среды.

– Вы использовали собак для экспериментов?

– Вообще-то у факультета есть собственный питомник. Однако время от времени мы могли покупать собак со стороны для практики интернов. Сейчас этого уже никто не делает, но во времена Пинчо такое довольно часто случалось.

– А вы никогда не спрашивали его о происхождении этих собак?

– Честно говоря, нет.

– Они ведь могли быть украдены?

– О чем вы говорите! Это же были беспородные собаки, не представлявшие никакой ценности в денежном выражении. Таких и в муниципальном приюте сотни. Если мы перестали использовать их, то только из-за их плохого состояния: многие были больны, заражены паразитами, да и точно определить их возраст было невозможно. Все это снижало достоверность экспериментов.

– Тогда почему же вы не брали собак из приюта?

– Это обходилось бы гораздо дороже, учитывая оплату вакцинации и оформление официальных документов. Пинчо же держал собак дома, что было удобно. Бедняга нуждался в деньгах, и поскольку давно нас обслуживал… А потом он вдруг перестал приходить безо всяких объяснений.

– Доктор Кастильо, вы не могли бы вспомнить хотя бы некоторые клички собак, купленных факультетом? Может быть, они у вас где-то записаны?

– Если у них и были клички, они меня не интересовали. Проводить опыты на собаках – не очень приятное занятие, понимаете? Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Он привел нас в просторное соседнее помещение, оказавшееся лабораторией. Люди в белых халатах сновали между длинными столами, медицинскими приборами и шкафами с химикалиями. Доктор Кастильо остановился возле носилок. На них, раскинув лапы, лежала в бессознательном состоянии собака средних размеров; на светлой шерсти выделялись золотистые пятна. Трахея у нее была вскрыта, и в кровоточащий разрез вставлена толстая трубка, второй конец которой заканчивался чем-то вроде электрокардиографа. Каждый вздох собаки сопровождался шумом. Подключенные к ее телу провода передавали схему на разлинованную бумагу. Зрелище было удручающее.

– Понимаете теперь, почему это занятие не из приятных? По окончании экспериментов они становятся полными инвалидами. И мы делаем им смертельную инъекцию. По крайней мере, они не страдают. Но нужно иметь мужество, чтобы смотреть на них, когда они еще живы. Они пытаются играть с тобой, лижут тебе руки… Когда же попадают сюда, становятся тихими, инертными, не стараются сбежать или как-то спастись. Глянешь им в глаза и понимаешь, что они знают, что умрут.

– Это ужасно! – воскликнула я, потрясенная увиденным и услышанным.

– Так делается наука! Поэтому я не желаю ничего знать о собаках, пока они не попали на операционный стол и им не сделали анестезию, а тем более их клички. Ими занимается Мартин, служитель питомника. Он их растит, кормит, а мои помощники готовят собак к исследованиям. Вот одна из немногих привилегий, какие есть у начальника!

– Мы можем поговорить с Мартином?

– Хорошая мысль, возможно, он знает про Пинчо больше, чем я. Ведь именно Мартин с ним общался, платил ему и принимал собак.

– Вы могли бы сделать для нас кое-что еще, доктор Кастильо? Вам нетрудно было бы проверить, не соответствует ли какое-нибудь из этих чисел денежным суммам, которые ваш отдел выплачивал Пинчо?

– Давайте заглянем в компьютер. Пойдемте со мной.

Мы вернулись в его кабинет. Он с довольным видом продемонстрировал нам компьютер.

– Вы только взгляните, какая вещь! Последняя новинка. Пришлось сражаться со всей университетской администрацией, чтобы мне выделили бюджет, которого хватило бы на покупку этого чуда. Совершенная машина, причем многофункциональная. С одинаковым успехом хранит научную информацию и ведет учет покупок в супермаркете. А какое высокое разрешение!

Он наклонился над клавиатурой и напечатал: «Вот здорово!» Мы с Гарсоном незаметно переглянулись. Рывшаяся в ящике с документами медсестра перехватила наши удивленно-недоверчивые взгляды и улыбнулась. Младший инспектор вынул из своего портфеля тетрадь Лусены номер два и показал ее Кастильо.

– Даты не проставлены? – спросил тот.

– Нет.

Он бросил взгляд на числа, прочел вслух:

– Пятьдесят тысяч, сорок тысяч… – Он покачал головой. – Нет-нет, что вы, тут и думать нечего! Мы никогда не платили Пинчо такие суммы.

– Хорошо, тогда попробуем взглянуть на другие цифры.

Гарсон протянул ему тетрадь номер один.

– Десять тысяч, восемь тысяч пятьсот… Да, это уже больше похоже на правду.

Он покопался в компьютере и вскоре обнаружил то, что нам было нужно. Все эти числа действительно соответствовали суммам, выплаченным Лусене за собак. Причем обнаружились и даты выплат. Последняя сделка была совершена два года назад. Мы попросили Кастильо распечатать нам экземпляр этого списка. Я обратила внимание на то, что в нем отсутствовали странные отрезки времени, указанные в бухгалтерии покойного.

– Как по-вашему, доктор, к чему могут относиться эти пометки: шесть месяцев, два года?..

– Ах, эти? – сказал он рассеянно. – Тут все ясно: это примерный возраст собаки.

Гарсон звучно хлопнул себя по лбу:

– Возраст собаки! Ну конечно!

– Но только примерный возраст. Как я вам уже говорил, его важно знать, чтобы рассчитать различные варианты, к которым может привести эксперимент. В данном случае этот показатель неточен, хотя должен вам сказать, что Пинчо прекрасно умел его определять. В собаках он разбирался, это несомненно. Бедняга, какой конец его ждал!

Энергичным шагом он отправился на поиски смотрителя собак. К нам тут же подошла медсестра и насмешливо взглянула на нас.

– Доктор Кастильо – признанный международный авторитет в фармакологии, знаменитость, он участвует в конгрессах по всему миру. Но вы, наверное, знаете, что ученые обычно бывают немного эксцентричными… Или вам это не известно?

Мы виновато закивали, вспомнив про наше злополучное переглядывание. Произнеся свою речь, медсестра сразу исчезла. Гарсон был слишком возбужден, чтобы вступить с ней в перепалку.

– Вы видите, инспектор? Чертовы тетради перестают быть полной загадкой! Нелепые имена – это собачьи клички, месяцы и годы – возраст собак, а числа – выплаченные за них суммы.

– Пока что только одна тетрадь проливает свет на это дело, вторая же продолжает оставаться туманной. В любом случае, не слишком радуйтесь раньше времени.

Вошел пожилой мужчина в синем комбинезоне. Он тоже знал Лусену как Пинчо и никогда не спрашивал, где тот берет собак. Держался он так скованно, что Гарсон счел своим долгом успокоить его:

– Послушайте, это всего лишь обычная беседа, как при любом расследовании. Мы ни в чем вас не обвиняем.

– Мне доктор Кастильо сейчас сказал, что убили Пинчо, и хотя я его почти не знал… но все-таки, так умереть… Собаки у меня на глазах умирают, но смерть человека всегда впечатляет больше, вы понимаете?

– Кажется, понимаю, – сказала я.

– С этим Пинчо что-то было нечисто. Как-то раз я сказал об этом доктору, но он ведь у нас святой, такой добрый со всеми… Он не захотел лишать Пинчо возможности заработать немножко.

– Почему он вызывал у вас подозрения?

– Даже не знаю, из-за своего обличья, что ли. А потом я с самого начала был уверен, что у него какие-то делишки или с городской гвардией, или с работниками приюта. Это единственная возможность доставать столько собак. Не ловил же он их по улицам. Было время, когда у нас обучалось много интернов и требовалось много собак. И вот ты заказываешь ему, к примеру, семь штук – ровно столько он и добывает. Сами подумайте, с такой легкостью… Поневоле заподозришь неладное.

– Вы поддерживали с ним связь по телефону?

– Нет, он всегда сам сюда приходил, потому что все эти дела с собаками за один день не обделаешь…

– Когда вы его видели в последний раз?

– Он очень давно перестал появляться. Мы здесь с ребятами его еще обсуждали, дескать, либо он выиграл в лотерею, либо помер.

– Вы не думали, что он мог найти себе работу?

– Работу? Знаете, я не шибко грамотный и мало в чем разбираюсь, но бездельников вижу насквозь, и поверьте, Пинчо был не из тех, кто работает.

Этот скромный труженик с проницательным взглядом подсказал нам возможный путь. Если Лусена с легкостью удовлетворял все заявки на собак, это означает, что у него была налажена система их приобретения. Наш собеседник делал очевидный вывод: Пинчо контактировал с коррумпированным сотрудником низшего звена в городской гвардии либо в муниципальном приюте для собак. Оставалось найти его.

Гарсон же более важной считал тему бухгалтерских книг, что тоже было понятно. Содержание одной из них полностью для нас прояснилось, кроме того, она помогла нам выстроить факты хронологически. Последняя собака была продана кафедре два года назад. Очевидно, к тому времени Лусену уже не удовлетворяли десять тысяч песет за собаку, которые ему платил медицинский факультет. Однако его деятельность на этом не прекратилась: мы располагали тетрадью номер два, показывающей, что торговля продолжалась. Только вот суммы платежей настолько возросли, что трудно было понять, с чем это связано. Как говорил Гарсон, объектом сделок по-прежнему оставались собаки: похожие клички, сопоставимый возраст… Единственным, что изменилось, была цена.

– Наверное, ему платили больше за то же самое в каком-нибудь другом месте.

– За поставку собак для экспериментов?

– Совершенно верно. А где проводят подобные исследования, кроме университета?

– В фармацевтической промышленности, как нам сказала Анхела Чаморро.

– Они столько платят за каких-то бродячих собак?

– Мы же не знаем, почем сейчас собачатина на черном рынке.

Я в некотором отчаянии взглянула на Гарсона.

– Все это настолько жутко и в то же время так нелепо! Вы понимаете, что мы влипли в какую-то нелепую историю?

– Из-за этой нелепой истории убили человека.

– И мы не знаем даже, кем он на самом деле был.

– Вы же сами однажды сказали, инспектор: никто не знает, кем в действительности был Шекспир, но он писал литературные произведения.

Так вот, возможно, мы не знаем, кем был Лусена Пастор, но он торговал собаками.

– Торговал собаками, с ума сойти!

Гарсон вдруг посмотрел на часы:

– Петра, я пошел, у меня запланирована встреча во время обеда.

– По работе?

– Нет, частная. Увидимся в комиссариате.

– Когда вернетесь, сразу же свяжитесь с сержантом Пинильей. Скажите ему, чтобы он занялся сотрудниками городской гвардии и муниципального приюта. Необходимо выяснить, кто обеспечивал Лусену собаками.

– Если этот кто-то существует.

Я с тревогой взглянула на него и суровым голосом повторила:

– Если этот кто-то существует.

Думать, что, возможно, мы начинаем двигаться в неправильном направлении, – хуже всего. Сразу возникает ощущение собственной тупости, как у играющего в прятки ребенка, который ищет своих товарищей в одном углу, а они сидят в другом, да еще подсмеиваются над ним. Более того, это проклятое дело не вызывало во мне никаких чувств, в нем отсутствовали эмоциональные компоненты. Ничтожная жертва не запускала во мне механизмы справедливого возмездия, как это было в моем предыдущем деле с изнасилованными девушками. В сущности, мы ни на миг не допускали, что Лусена может оказаться невиновным. С самого начала мы были убеждены, что в известной мере он сам нарывался на неприятности, и это стоило ему жизни. Ужасно, если вдуматься, ведь единственным, из чего мы исходили, чтобы прийти к такому заключению, была на самом деле его внешность, а вернее, социальная принадлежность, отразившаяся в его внешнем виде. Разве стали бы мы подозревать его в чем-то, если бы он выглядел как большой начальник? Но Лусена был таким же, как собаки, которыми он торговал: беспородным, уродливым, меняющим кличку с каждым новым хозяином, не имеющим ни родных, ни знакомых, которые искали бы его после смерти. С одним отличием: собаки вызывали жалость, потому что за ними не числится никакой вины.

Так вот, должна ли я угрызаться из-за того, как относилась до сих пор к этому жалкому человечку? Правильно ли осуждать себя за то, что я не испытываю горячего желания расследовать его убийство? Я и так уже почтила его память, привезя на кладбище собаку, то есть сделала гораздо больше того, что мог бы одобрить любой здравомыслящий человек. Так что к черту Лусену! Мы сделаем все, что по-хорошему можем сделать, чтобы поймать убийцу, то есть как раз то, что диктуется строгим исполнением нашего долга.

Есть мне не хотелось, и я решила использовать дневной перерыв, чтобы выйти погулять с Ужастиком. И мы сразу же направили наши стопы к магазину-консультации Хуана Монтуриоля. Неужели я начала ходить по неизменному маршруту, как это делают животные, или же меня, как и их, ведут инстинкты? Мы долго описывали круги возле дома; в конце концов, Ужастику было все равно где гулять. Наконец без пяти два на улицу вышел продавец, а ровно в два – сам Хуан. Я направилась в его сторону. На нем была кожаная куртка в стиле коммандос, которая ему очень шла. Увидев меня, он поднял руки вверх.

– У меня все в порядке, инспектор, я не виновен!

– Это я чувствую себя виновной. Хочу извиниться за тот раз.

– Ничего, мне не впервые торчать столбом посреди улицы. А ты, наверное, преследовала убийцу?

– Можешь считать это шуткой, но так оно и было.

– Просто меня удивляет, что ты работаешь в полиции, но я вовсе не хотел над тобой насмехаться.

Я пригласила его пообедать у меня дома, но он вывернулся, предложив зайти в ресторан на углу. Я перешла в контратаку, напомнив в качестве аргумента, что с нами Ужастик, однако он заверил, что частенько заходил туда со своим псом. Сколько еще мы будем играть в эту игру? Наверное, я должна была бы постепенно подвести его к такому варианту, как его квартира, но это в мои планы не входило.

– Почему ты не берешь с собой свою собаку?

– Она погибла, попала под машину год назад. Я не стал покупать новую, уж слишком тяжело, когда они умирают.

– Ты боишься страданий?

– Я устаю страдать.

– Да, я тебя понимаю. Думаю, весьма утомительно возлагать надежды на то, что потом исчезнет.

– Это ты о собаках?

– О собаках и о любви.

Я выдержала его взгляд. Он отвел глаза и самодовольно усмехнулся:

– Боюсь, что по этой части я специалист. Два раза разводился.

– Боюсь, что ты не один такой. Я тоже дважды разведена.

Мы тихо рассмеялись. Ладно, дружок, наконец-то мы квиты. По части разводов и усталости у нас ничья. Стало ясно, что никто из нас не будет искать ненужных сентиментальных осложнений. Значит, сделан шаг вперед в наших подспудных переговорах, по крайней мере, я это так расценила. И, видимо, не слишком ошиблась, потому что, выйдя из ресторана, он заговорил о свидании.

– Поужинаем как-нибудь?

– Хорошо.

– Я тебе позвоню.

Оставалось запастись терпением. Похоже, Монтуриоль был врагом поспешных действий и не верил в секс с первого взгляда. Или он хотел насладиться таким типично мужским чувством удовлетворения от того, что играет первую скрипку? На здоровье, тогда лучше отбросить никчемную спесь и уступить. Я готова к тому, чтобы меня соблазнили. В любом случае, я не настолько захвачена историей с собаками, чтобы она превратилась в препятствие для моей личной жизни.

Гарсон появился в комиссариате после пяти, гораздо позднее обычного. Он обедал с Валентиной Кортес. То, что он признался в этом без всякого смущения, наверное, объяснялось его последующим замечанием: «Исключительно для пользы дела». Это противоречило его словам о частной встрече, но я решила не придираться. Главное, что инструкторша подтвердила гипотезу Анхелы Чаморро: в день нашего визита на тренировочную площадку там была одна собака с течкой – Моргана, принадлежащая самой Валентине Кортес. Гарсон выглядел довольным: это сильно упрощало расследование, позволяя избежать опроса всех клиентов, приходивших в тот день на занятия.

– Валентина не удивилась вашему вопросу?

– Нет, я задал его по-умному. Но, в любом случае, теперь, когда мы убедились, что это треклятое место не имеет никакого отношения к нашему делу, я полагаю, что уже могу сказать ей, что работаю в полиции.

– Зачем? Вы же, наверное, ее больше никогда не увидите.

– Как знать.

Он полез в шкаф и принялся ворошить архивы. Неужели мой славный товарищ Гарсон закрутил любовь с тренершей? А почему бы и нет? Видимо, пришел такой момент после стольких лет вдовства. Валентина Кортес хороша собой, это яркая и энергичная женщина, то есть как раз тот тип, который может понравиться младшему инспектору. Оставалось только пожелать, чтобы наше расследование оставляло ему достаточно свободного времени и он сумел бы в конце концов покорить эту взрывную блондинку, поскольку теперь он уже не мог рассчитывать на частые встречи с нею по службе. Ведь очевидно, что тренировочная площадка нас уже не интересовала. Память Ужастика не сработала. Бедняга стал жертвой страстного влечения, что было объяснимо, учитывая обстоятельства.

Так что нам не оставалось ничего другого, кроме как следовать путем, на который нас толкала логика, и погрузиться в область фармацевтики. Чтобы получить предварительные данные о частных предприятиях, мы прибегли к помощи Коллегии врачей. Нам повезло: выяснилось, что всего шесть фирм занимаются в Барселоне собственными исследованиями. Остальные либо принадлежали крупным международным корпорациям, действовавшим в Испании только через патенты, либо были совсем мелкими предприятиями, которые не могли себе позволить такую роскошь, как собственная лаборатория. Шесть казалось приемлемым числом, вполне обозримым без необходимости прибегать к посторонней помощи.

Но как только мы принялись за работу, стало ясно, что фармацевтическая промышленность – дело нешуточное. Ни в одну лабораторию нас не пустили без предъявления судебного ордера. Добыть шесть таких ордеров с целью поверхностного осмотра помещений – это было чересчур, и мы снова обратились к доктору Кастильо, надеясь, что он поможет отыскать какую-нибудь лазейку.

Медик обрадовался нам. Он потирал руки, и было заметно, что ему нравится играть в детектива. Мы вручили ему список фирм. Он просмотрел его и хитро улыбнулся.

– «Мы с церковью столкнулись»[5]… Помните эти слова? Так вот, вы столкнулись с одной из самых мощных отраслей в стране. Вам будут всячески препятствовать. Не надейтесь, что вас допустят в их святая святых и позволят там свободно разгуливать.

– Полицейские не занимаются промышленным шпионажем.

– Не важно, им вообще не нравятся люди, которые что-то вынюхивают.

Он взял ручку.

– Поглядим… Да, думаю, я смогу облегчить вам работу. Например, эти две фирмы слились, так что обследуйте только первую из них… – Он забарабанил по столу, а мы с Гарсоном смотрели на него как два дурака. – И это название можете из списка вычеркнуть. В их лаборатории вы обнаружите одних кошек.

– Вы шутите, доктор? – осторожно спросила я.

Он захохотал, став похожим на ученого безумца.

– Ничуть. Для исследования каждого органа подходит определенное животное. У свиньи сердце сходно с человеческим, собака незаменима при исследованиях в области желудка… А сложную нервную систему кошки в какой-то степени можно сравнить с нашей. Так вот, в этой лаборатории производят только психотропные препараты, и поэтому я сомневаюсь, что они используют кого-нибудь кроме кошек.

Гарсон присвистнул:

– А все-таки пока нам везет, было бы куда хуже гоняться по городу за свиньями.

Кастильо засмеялся:

– Зато у вас было бы куда больше следов, притом весьма пахучих.

Теперь смеялись оба. Я поспешила вмешаться, пока они совсем не распоясались.

– Вы полагаете, что продолжать поиски в фармацевтических фирмах не имеет смысла, верно?

– Не знаю, что сказать вам, инспектор. Мне трудно представить себе, чтобы такие мощные в экономическом отношении организации сотрудничали с Пинчо. Хотя подобную возможность тоже не следует отбрасывать. Растить собак дело долгое и очень дорогое. По-видимому, время от времени они нуждаются во внешнем поставщике, назовем его так.

Мы с Гарсоном согласно покивали.

– А как насчет оставшихся фирм, доктор Кастильо?

– Можете также исключить вот эту. Она поручает проводить все необходимые эксперименты университету. Иначе говоря, время от времени мы работаем на нее. Из этого сотрудничества кафедра извлекает неплохие дивиденды.

Больше мы ничего не добились, но и этого было немало. Шесть минус три равняется трем, а это значительное сокращение. Три ордера на обыск откроют нам доступ в нужные центры. Оказавшись там, мы осмотрим клетки, снимем фотокопии с бухгалтерских документов, регистрирующих поступление собак, и сопоставим их с количеством проведенных экспериментов.

– Не кажется ли вам ужасным то, что сердце свиньи похоже на человечье? – спросил Гарсон, уже сидя в машине, но я не была расположена философствовать.

– Что вам сказал сержант Пинилья?

– Мы считаем себя особенными…

– Можно узнать, что вам сказал Пинилья?

– Ах да! Он сказал, что все досконально проверит, но при этом страшно разозлился.

– Почему?

– Говорит, что уверен во всех своих людях и готов дать голову на отсечение, что в рядах городской гвардии коррупционеров нет.

– Черт, начинаются корпоративные штучки!

– Сердце! Это же действительно что-то вроде души… А мозги у нас, наверное, точь-в-точь как у обезьян.

Я поняла, что Гарсон, по своему обыкновению, полностью погрузился в раздумья, и оставила его в покое.

Вернувшись домой, я получила порцию ласк от Ужастика и благословение в виде щедро наполненного стаканчика виски. Несправедливым было бы требовать чего-то большего. По крайней мере, следуя избранной линии расследования, мы удалялись от убогих нелегальных квартир для мигрантов. И поднимались по социальной лестнице, достигнув уровня всемогущих фармацевтических компаний. Однако не слишком ли много ступенек преодолели мы одним махом? Кстати, как такое удалось Лусене? Существовала некая деталь, не вписывающаяся в общую картину. Но, в любом случае, приятно было сознавать, что от университетских собак мы наконец-то избавились. Неужели частные лаборатории действительно будут изо всех сил мешать нам, как об этом предупреждал Кас тильо? Тогда мы, наверное, будем ощущать себя как детективы из фильмов, вынужденные в одиночку противостоять мощным финансовым корпорациям, которые пытаются скрыть свои махинации. Ужастик внимательно посмотрел на меня, приподняв с пола свою ужасную морду. Бросились в глаза следы от укуса, изуродовавшего ему ухо. Нет, вероятно, было бы гораздо лучше вернуться к основному сюжету этой истории: похититель уличных собак, забитый насмерть, – такова действительность. И никаких транснациональных компаний и сложных комбинаций.

Я позвонила в пансион младшему инспектору, так как мы с ним не договорились, когда встретимся завтра. Хозяйка сообщила, что Гарсон отправился ужинать. Очевидно, его разочарование в сердце, похожем, как выяснилось, на свиное, не помешало ему продвинуться в сердечных делах.

Строительные и фармацевтические компании – это два предпринимательских сектора Испании, где вращается больше всего денег. По крайней мере, я так подумала, когда мы вошли в первую лабораторию. Стерильная чистота и процветание – вот два ключевых понятия, которые прекрасно уживались в этих стенах.

Молодой медик с безукоризненной стрижкой бритвой и в очках с золотой оправой провел нас по всем помещениям. Он был напряжен, но, узнав, что мы расследуем убийство, успокоился. Убийство казалось ему чем-то далеким, чуть ли не плодом воображения. Он не задавал вопросов и ограничивался тем, что показывал нам все, что мы хотели увидеть, словно мы были школьниками на экскурсии или туристами.

Мы попросили отвести нас в собачник, что он с невозмутимым видом и сделал. Это было просторное помещение, примыкавшее к террасе. В этом чистом и ухоженном месте содержалось не менее десятка собак. Было заметно, что они сыты, здоровы и живут здесь припеваючи. Они не подозревали о своей жестокой судьбе и потому выглядели довольными и спокойными. Все животные принадлежали к одной и той же породе.

– Здесь все собаки, которых вы используете?

Я впервые увидела любопытство в глазах нашего гида. Он продемонстрировал нам огромные химические лаборатории, конвейерное производство, компьютерные залы, сложные системы контроля качества, а мы задали один-единственный вопрос, да и тот касался собак.

– Что вы имеете в виду?

Я сделала вторую попытку:

– Не используете ли вы и других собак, скажем, не таких… отборных, для менее важных исследований?

Теперь он совсем ничего не понимал. И вымученно улыбался. Я чувствовала, что с каждой минутой выгляжу все смешнее.

– Для менее важных исследований?

– Видите ли, я подумала, что вы, наверное, используете такое количество собак, что постоянно прибегать к услугам собственного питомника становится сложно, слишком дорого.

– Да нет, для текущих исследований собаки не всегда требуются. Кроме того, если вдруг нам понадобится экземпляр определенного возраста или с иными характеристиками, мы обратимся в коммерческий питомник.

– Но в питомниках вы сможете приобрести лишь щенков.

– Иногда у них бывают и более взрослые собаки. Но в любом случае мы сейчас говорим о чисто гипотетическом случае. Заверяю вас, за все время, что я здесь работаю, мы ни разу к ним не обращались.

– А бродячих собак вы в своих исследованиях не используете? – простодушно поинтересовался Гарсон.

Если «менее важные исследования» этот тип проглотил с достоинством, то с «бродячими собаками» Гарсона у него так не получилось. Он вдруг громко и раскатисто расхохотался.

– Вы действительно думаете, что здесь могут оказаться бродячие собаки? – сказал он, отдышавшись.

Я холодно произнесла:

– Нам нужны копии всех бухгалтерских документов, относящихся к содержанию собак, и список с количеством животных, умерших за последние два года.

Поскольку он уже смирился с тем, что ничего не понимает, то вежливым кивком выразил свою готовность выполнить мою просьбу.

– Садитесь, пожалуйста. Я сейчас вернусь.

Мы остались ждать его в небольшом зале, оформленном в бежевых тонах.

– Какой смелый юноша! – воскликнула я, когда он ушел. – Вы слышали, Гарсон? «Здесь… бродячие собаки?» Ему оставалось только добавить:

«Разве что легавые».

– Да будет вам, инспектор. Это место действительно ничем не напоминает среду, в которой вращался Игнасио Лусена Пастор.

– Даже самые высокие деревья нуждаются в удобрении для своего роста!

– Почему вы так агрессивны?

– А вы почему так безмятежны? Что это с вами вдруг случилось? Жизнь прекрасна?

Вернулся наш надменный сопровождающий со стопкой фотокопий, которую он тут же протянул мне.

– Вы нарушите профессиональную тайну, если расскажете, как произошло убийство, которое вы расследуете?

Я почувствовала, что появилась возможность для маленькой мести.

– В этом деле замешаны бродячие собаки, не думаю, что это будет вам интересно.

Не знаю, понял ли этот надутый индюк смысл моего неуместного социального протеста, но, по крайней мере, я вышла оттуда с ощущением, что внесла свою лепту в борьбу за собачье равенство. Гарсон никак не прокомментировал мой порыв, и готова биться об заклад, что он приписал его напряженному предменструальному состоянию. Однако все объяснялось гораздо менее специфическими причинами: я была уверена, что мы преследуем подсадную утку, в то время как настоящая дичь свободно разгуливает в другом месте.

На следующий день визит в аналогичную компанию окончательно испортил мне настроение. Нас встретили, провели по всем помещениям и просветили относительно безупречной деятельности этой второй лаборатории. Ничто здесь не наводило на мысль о преступных операциях или о похищении собак из муниципального приюта. У них тоже были собственные собаки, все породистые и обеспеченные «Педигри», все привитые, все защищенные от паразитов, все живущие счастливо до того момента, когда им выпустят кишки во имя науки.

Мало того, образцовый внешний вид обеих фирм подкреплялся экспертизой их расходов на исследования, проведенной инспектором Сангуэсой. Все данные совпадали, и умерщвленные собаки были должным образом отражены в документах. Никаких отклонений от курса ни вправо, ни влево, перед нами расстилалось спокойное море. Я подумала, стоит ли проверять третью лабораторию и не разумнее ли прекратить эти хождения вокруг да около, никуда нас не приводящие. Но Гарсон настаивал, что моя первоначальная гипотеза не потребовала много времени для проверки и следует довести дело до конца. Однако ничего нового в третьей фармацевтической фирме нас не ждало. Мы шли по ложному следу, нужно было это признать.

Я находилась в таком состоянии, что готова была кого-нибудь укусить. Правда, любая агрессия оказалась бы бесполезной: начинались выходные, и нам не оставалось ничего другого, как прервать поиски.

Я решила за эти два дня немного расслабиться. А то слишком уж нервная стала в последнее время, и главное, все без толку. Я взяла Ужастика, надела на него ошейник с поводком и гуляла с ним до тех пор, пока ноги не отказались меня держать. Тогда я бухнулась на скамейку в парке Сьюдадела, чувствуя, как у меня зудят ступни.

Я была удивлена, обнаружив огромное количество людей с собаками, воспользовавшихся солнечной погодой. Молодежь в спортивной одежде, заставлявшая бегать рысцой своих хаски. Семьи, чьим детям доверялось вести на поводке английских овчарок с мягкой шерстью… Но больше всего было стариков, жалких стариков с маленькими беспородными псами, такими же уродинами, как Ужастик, и старушек, старавшихся приноровиться к усталой походке своих дворняжек. Две такие старушки остановились возле меня, и я слышала, как одна из них сказала: «…Мне-то наплевать на то, что на диване остается шерсть, но дочка собирается от него избавиться, подарить кому-то.

Что я буду делать без моего Бобби?» Я опечалилась. Похоже, у всех этих дворняжек и хозяева какие-то несчастные и обездоленные.

Я встала, прошлась по парку. Неожиданно увидела вдали скопление людей. Из любопытства направилась в ту сторону. Люди толпились вдоль ограды из металлических барьеров, образовав большой круг. Меж двух деревьев был натянут транспарант, возвещавший: «XV выставка охранных собак. В пользу детских домов». Найти свободное место, откуда было бы что-то видно, не представлялось возможным. Я отошла чуть назад. Вокруг было много собак, которые, вероятно, участвовали в показе, а теперь отдыхали возле своих хозяев. Ужастик моментально забеспокоился и стал тянуть за поводок. Причиной его тревоги стала опасная близость к огромному ротвейлеру. Это был впечатляющий экземпляр: кряжистый, могучий как бык, с небольшой круглой головой, напоминавшей кувалду. Он заметил Ужастика и сердито заворчал. Я испугалась, подняла голову, желая посмотреть, кто его держит на поводке, и, о Боже, чудеса Твои бесконечны, увидела рядом со свирепой псиной Гарсона. Неужели это действительно Гарсон? Что он делает тут с этим зверем?

– Младший инспектор!

Он сделался красный как помидор и готов был сквозь землю провалиться.

– А, Петра, как дела?

– Как дела, значит? Это вы мне скажите, что вы тут делаете с этой зверюгой?

Он взглянул на собаку так, словно та только что выросла у него на глазах.

– С этой? Ах да, это Моргана, собака Валентины Кортес. Я присматриваю за ней, пока Валентина занята на показе. Она входит в состав жюри.

Мы стояли лицом к лицу и не знали, что еще сказать друг другу. И тогда заговорили собаки. Моргана угрожающе зарычала, Ужастик жалобно взвизгнул и попытался спрятаться за меня. Обезумев от страха, он изо всех сил тянул за поводок. Это еще больше возбудило ротвейлера, и он залаял.

– Ладно, Фермин, как видите, для бесед сейчас не самая подходящая обстановка. Я должна идти.

– Жаль, мне бы хотелось, чтобы вы встретились с Валентиной. Слушайте, сегодня вечером мы собираемся поужинать в мексиканском ресторане. Почему бы вам не пойти с нами?

– Даже не знаю…

– Решайтесь. Я позвоню вам днем, и мы договоримся.

К этому времени сука Валентины Кортес встала на задние лапы и залаяла совсем устрашающе. У нее был хриплый низкий голос, выходивший из глубины ее горячей и влажной пасти. Ужастик изо всех сил рванулся, я не смогла его удержать, выпустила поводок, и пес понесся куда-то вдаль. Я побежала за ним, бросив на ходу Гарсону:

– Хорошо! Позвоните мне часов в пять!

Мне не удавалось поймать пса до тех пор, пока мы с ним не оказались на достаточно далеком расстоянии от ротвейлера, куда не долетал даже его запах. Я постаралась успокоить Ужастика; его сердце билось почти так же сильно, как мое. И я его очень хорошо понимала: если бы он не взял инициативу на себя, я бы, наверное, сама попыталась спастись от этого грозного и свирепого зверя.

Незадолго до пяти я позвонила Хуану Монтуриолю. Я подумала, что, возможно, ему захочется познакомиться с моим коллегой по работе и бесстрашной укротительницей едва ли не львов. Не исключено также, что в присутствии других людей у него исчезнет синдром «мужчины, приведенного в сад женщиной», и мы сможем создать необходимые условия для занятий банальной любовью. Конечно, существовала опасность, что он под благовидным предлогом откажется, однако он согласился. Таким образом все мы в этот холодный субботний вечер оказались в «Близнецах», веселом мексиканском ресторане, расположенном в районе Грасиа. Могу заверить, не боясь ошибиться, что мы являли собой одну из самых разношерстных компаний среди тех, что заполнили улицы вечернего города. Валентина Кортес выделялась своей пышной гривой ярко-желтого цвета. На ней были брюки и черный свитер с вырезом, позволявшим увидеть верх роскошной груди. Кожаная куртка дополняла образ предприимчивой зрелой женщины. Я поняла, чем она понравилась Гарсону: тем, что, несмотря на свои пятьдесят, была действительно «секси». Что касается его самого, то он вырядился в один из хорошо знакомых мне полосатых костюмов в стиле «Чикаго тридцатых». Напомаженный, с приведенными в порядок усами, он явно намеревался сыграть роль обольстителя. Как, впрочем, и я, прибегнувшая к багровым тонам, чтобы произвести впечатление на Хуана Монтуриоля. Правда, на самом деле все было наоборот: это он произвел на меня впечатление, и когда появился в самом простеньком свитере под горло цвета слоновой кости, то показался мне еще красивее, чем прежде.

Перезнакомившись друг с другом, мы исследовали меню и обратились к официанту за обычными консультациями относительно степени остроты приправ к тому или иному блюду. Валентина сразу же выбрала самые жгучие, и Гарсону страшно понравилась ее смелость.

– Обожаю сильные впечатления! – заявила она, поблескивая своими светлыми глазами.

– После того как я познакомилась с твоей собакой, это меня не удивляет, – заметила я.

– С Морганой? Да это одно из достойнейших животных на свете!

– Ты сама ее тренировала?

– Да, с помощью моих ассистентов. Она быстра как молния и не отпустит добычу, даже если это бешеный кабан.

В разговор вступил Хуан, как видно, тема его заинтересовала:

– Я всегда задавался вопросом: отдают ли себе отчет люди, тренирующие собак охранных пород, в том, что делают? Ведь собака, выученная атаковать, может совершить ужасные вещи – например, загрызть человека до смерти.

Валентина возмущенно помахала ломтиком сильно перченного мяса молочного поросенка, который перед этим полила еще более острым соусом.

– Нет, все не так ужасно, мы полностью контролируем их поведение, и такая возможность маловероятна. На самом деле персональная охрана превратилась сегодня в разновидность спорта.

– Но могла бы твоя собака кого-нибудь убить? – простодушно полюбопытствовал Гарсон, не сводя с нее восхищенных глаз.

Валентина положила себе на тарелку фасоли, прищурилась и ответила жестко:

– Можешь поставить на что угодно: для этого ей, скорее всего, понадобится не больше одного укуса. Но Моргана, как и все другие собаки, которых мы обучаем, действует только по приказу хозяйки. Без моего разрешения бедняжка никому не причинит вреда.

– А если кто-то попытается на тебя напасть?

– Ну, в таком случае гарантирую тебе, что нападающий превратится в ангела.

– В ангела? – недоуменно переспросили мы.

– Я имею в виду, утратит признаки пола, потому что Моргана сразу нацелится на его яйца.

Мы громко расхохотались, чем привлекли внимание посетителей. Невероятная женщина эта Валентина, такая естественная и открытая; она так уютно чувствовала себя в мире, словно сама его изобрела. Глазом не моргнув, она поглощала обжигающую еду, смеялась, жестикулировала, отпускала крепкое словцо, а уж ее анекдотам про собак не было конца. Похоже, Хуан был зачарован ее рассказами, а что касается Гарсона, то от восторга он просто воспарил наподобие индусских аскетов.

– Какая порода легче всего поддается дрессировке?

– Немецкая овчарка, безусловно. Эта собака годится на все случаи жизни, она умна и послушна.

– Однако ты выбрала ротвейлера.

– Из-за силы челюстей. Смотрите, у немецкой овчарки она составляет около девяноста килограммов. Неплохо, правда? Когда такая собака тебя вдруг потянет, бывает очень трудно устоять на ногах. Так вот, у ротвейлера этот показатель составляет почти сто пятьдесят кило.

Хуан воскликнул:

– Но ты же не можешь сдержать подобный рывок!

– Не могу. По сути дела, собака волочит меня за собой, и я вынуждена подчиняться ее воле. Но поскольку все ее движения благородны и откровенны, реальная опасность сведена к минимуму.

– Такому зверю впору сразиться с быком!

– Да, она бы смогла.

– У тебя никогда не было проблем с какой-нибудь собакой?

Валентина подозвала официанта, попросила принести еще одну бутылку мексиканского пива и о чем-то задумалась, приняв загадочный вид.

– Есть порода, которую я отказалась дрессировать… – наконец произнесла она, проглотив хорошую порцию салата из авокадо. – Это питбуль.

– У меня есть пара клиентов с питбулями, приходят с ними на консультацию. Когда я делаю им ежегодные прививки, приходится надевать на них намордник. Страшные звери.

– Страшные. А весят не больше двадцати кило. Сила челюстей? У отдельных особей она доходит до двухсот пятидесяти килограммов.

– Охренеть! – вырвалось у Гарсона.

– Я хорошо помню, что произошло, когда ко мне привели одного такого пса, чтобы я его дрессировала. Пока я беседовала с его хозяином, он был тише воды ниже травы. Я надела стеганый нагрудник, нарукавник и начала проверять его защитные инстинкты, делая соответствующие раздражающие движения. Пес, удерживаемый своим хозяином, как это обычно бывает на первых занятиях, не зарычал, не залаял, а только смотрел мне прямо в глаза. Я сказала себе: «Осторожней, Валентина, это тот еще гад!» И действительно, внезапно он рванулся вперед, истекая слюной, вырвался у хозяина и, вместо того чтобы вцепиться в нарукавник, который я ему заботливо подсовывала, прыгнул мне на спину. Я успела отскочить, но, если бы ему удалось сбить меня с ног, он бы добрался до горла, будьте уверены.

Рассказ произвел на нас впечатление.

– Не из тех ли собак он был, что способны наброситься на своего хозяина? – спросил Хуан.

– Ты, наверное, имеешь в виду стаффордширского терьера, американскую породу, разновидностью которой действительно является питбуль. Вот это, несомненно, самая свирепая собака из всех существующих на свете.

– А какова у нее сила челюстей? – полюбопытствовал Гарсон, прекрасно освоивший специальную терминологию.

– Триста килограммов.

– Даже думать об этом не хочется! – воскликнул младший инспектор.

– И не думай, для тебя же лучше. Речь идет о реально кровожадном животном, способном в мгновение ока любому прокусить яремную вену. По правде говоря, если бы ты его увидел, то подумал бы, что такое невозможно. Его рост – не более сорока сантиметров, а вес – около семнадцати килограммов, но это настоящая машина для убийства. Только этим сволочам американцам могло взбрести в голову вывести такую породу.

– Как она используется?

– Только как охранная собака, причем, как вы можете догадаться, за ней нужен глаз да глаз.

Мы помолчали. Я вдруг заметила, что Гарсон даже не притронулся к своим перченым блинчикам.

– Поздравляю тебя, Валентина, – сказала я ей, – тебе удалось найти такую интересную тему, что Фермин даже перестал есть. На моей памяти такое случается впервые.

Гарсон недовольно посмотрел на меня. Валентина весело, от души рассмеялась и ответила:

– Мы с Фермином прекрасно проводим время: я рассказываю ему про собак, он мне – про полицию. Ведь что-нибудь рассказать можно о любой работе, разве не так?

Гарсон настоял на том, что ужин оплачивает он. Младший инспектор пребывал в эйфории, что было объяснимо. Сколько времени минуло с тех пор, как он в последний раз приходил на встречу с друзьями с собственной дамой?

– Выпьем где-нибудь по рюмке? – предложил Хуан.

– А мне хочется потанцевать, – призналась Валентина.

– Тогда пойдемте в «Шеттон».

«Шеттон» был роскошным местом для любителей танцев, которым представлялась возможность проявить себя в самбе, роке и композициях в стиле хот-джаз, исполнявшихся вживую хорошим оркестром. Насчет желания потанцевать Валентина не лукавила. Как только нам подали наши коктейли, она потащила Гарсона на танцплощадку. И тут я поняла, что до сих пор не знаю всех граней личности моего напарника, многочисленных, как у обработанного алмаза. Он действительно здорово танцевал, в стиле Фреда Астера. Движения его были грациозны, он четко следовал ритму, властно и одновременно почтительно увлекая за собой партнершу. Плотный ком его тела превратился в легкий шарик. Одно удовольствие было видеть его рядом с Валентиной – оба были абсолютно раскованны и танцевали в свое удовольствие, казалось, никто вокруг им не нужен.

– Жизнь в них бьет ключом, верно? – сказал Хуан.

– Хотела бы я танцевать, как они.

– По крайней мере, нужно попробовать.

Для первой попытки он избрал слащавую мелодичную музыку. Он обнял меня, и мы начали медленно покачиваться. Я заметила, что в особо лирических пассажах он прижимал меня к себе чуточку сильнее. Приближал свое лицо к моему и едва заметно касался его. Классический случай: мы влипли! Картина традиционного обольщения готова: подходящая музыка, полумрак, полусухой коктейль… Когда мы выйдем отсюда, он, вероятно, предложит выпить по последней рюмке у него дома, а потом, после занятий любовью, шепнет мне «любимая», хотя мы с ним совершенно друг друга не знаем. Нет, это не для меня, тут и говорить не о чем! Почему я должна такое выносить?

Я не ошиблась ни на гран. Когда мы попрощались на улице с Валентиной и Гарсоном, Хуан с обволакивающей интонацией в голосе предложил:

– Выпьем по рюмочке у меня дома?

– Нет, Хуан, мне очень жаль, но у меня дико разболелась голова. Если я что и выпью перед сном, так это пару таблеток аспирина. Ты не против, если я тебе на днях позвоню?

Такого он совсем не ожидал. Он выдержал удар, скрыв недовольство, но я успела заметить, что он рассержен, по тому, как он слегка сжал зубы.

К черту, я уже не гожусь для участия в традиционных постановках! Слишком много лет у меня за спиной, слишком много разводов, вообще слишком много всего, чтобы заканчивать ночь словами: «Милый, это было чудесно». Нет, хватит, каким бы красавчиком ни был твой кавалер. Либо он изменит свой стиль, либо примирится с моим.

Кто оказался в выигрыше от преждевременного окончания вечеринки, так это Ужастик. Увидев меня, он очень обрадовался. Мы совершили с ним долгую прогулку в два часа ночи. Холодные улицы были абсолютно пустынны, и дул жуткий ветер. Не знаю, какие позитивные результаты извлек из необычной ночной прогулки пес, но мне холод и моцион помогли забыть о всяких плотских желаниях.

5

В понедельник настроение у меня не улучшилось. Меня не покидало необъяснимое, но четкое ощущение того, что мы потеряли зря время. Ничего не прояснилось после посещения лабораторий. Бухгалтерия у них была в порядке, все сходилось, все совпадало. Ни малейших признаков того, что они участвовали в торговле бродячими собаками. Бродячие собаки! Да это же со смеху умереть: чтобы эти стерильные и процветающие экономические гиганты связались с таким оборванцем, как Лусена! Только круглые идиоты могут продолжать их подозревать.

Я взяла тетрадки Лусены Пастора. Открыла вторую, полистала: Лили – 40 000; Бони – 60 000… Кто платил Лусене такие суммы? Кто был готов приобретать бродячих собак по подобной цене и для чего? Потому что эти имена, похоже, тоже соответствовали собачьим кличкам, как и в первой тетради. Или нет? Я уже ни в чем не была уверена. Возможно, мы искали не там, где надо, совершили ошибку, сбились с правильного пути, но где? В приступе бессмысленного гнева я швырнула тетрадку о стену. Гарсон насторожился:

– Что вы делаете, Петра? Вы же уничтожите улики.

– Вам известно, сколько убийств остаются в Испании нераскрытыми?

– Нет.

– До хрена, уж можете мне поверить! И почти все убитые под стать Лусене: люмпены, проститутки, нищие, люди без имени, без семьи, без друзей.

– И что?

– А то, что мне это надоело! Надоело, что эти отбросы общества погибают, и никто к ним не относится по справедливости. Я всегда об этом думала, когда знакомилась с подобными данными в отделе документации, и теперь, когда я могу кое-что сделать…

– Когда что?

– Не прикидывайтесь дураком, Гарсон! Я же чувствую, что наше дело пополнит собой статистику нераскрытых преступлений.

– Не думаю.

– Не думаете? Наверное, из-за наших блестящих успехов?

Он посмотрел на меня с неожиданной теплотой. Поднял тетрадку с пола. Улыбнулся.

– Успокойтесь, Петра, распутаем мы это дело, вот увидите. Наберитесь терпения, вы же знаете: скоро сказка сказывается – не скоро дело делается.

Он раскрыл тетрадку и сунул туда свой нос. Я рассмеялась.

– Ладно, Фермин, вы уж простите меня. Я высказалась бестактно и к тому же довольно нелепо.

Не отрывая глаз от тетради, он поднял руку и сделал такое движение, словно стирал какую-то надпись в воздухе. Потом медленно заговорил:

– А что, если… Если мы сложим все эти числа, что здесь написаны… примерно на сорока страницах, исходя из того, что на каждой странице в среднем встречается по две записи, отмечающие выплату тридцати, пятидесяти или шестидесяти тысяч песет, то в сумме это даст нам приблизительно три миллиона.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что у Лусены была целая куча денег, если предположить, что все эти записи относятся к одному году.

– Согласна. Вспомните, какая на нем была дорогая цепочка.

– Хорошо, предположим, что цепочка обошлась ему в триста – четыреста тысяч песет, это нетрудно выяснить. Допустим, это был каприз, который он себе позволил, но во всем остальном-то он вел нищенскую жизнь. Жил в отвратительной квартире, посещал забегаловки вроде бара «Фонтан». На наркомана он не похож – так где же эти деньги? Его бухгалтерия доказывает, что он был человек методичный. Не складывал ли он где-нибудь свои денежки? Какие-либо признаки грабежа в его доме отсутствуют.

– Вы имеете в виду банковский счет?

– Ну, инспектор, вы теряете навыки! Тип, у которого нет ни единого документа, который не подписывал договор об аренде, которого знают под разными кличками… Можно ли представить его открывающим срочный вклад? Я хочу сказать, что где-то он их припрятал.

В мозгах у меня немного прояснилось.

– В надежном месте, – сказала я.

– В надежном месте, – повторил Гарсон.

– Поиск следов – дело слишком тонкое, думаю, придется еще раз обстоятельно все осмотреть. Вы знаете, как это организуется… Попросите выделить группу, способную провести доскональный обыск, и направьте ее в квартиру Лусены.

У Гарсона заблестели глаза.

– Слушаюсь, шеф.

– Вы подали ценную мысль, Фермин. Возможно, в этом месте он прячет не только деньги, но и другие вещи, бумаги, счета… Улики, дорогой друг, улики! Ваша идея поистине гениальна.

– Только не слишком обольщайтесь, Петра. Не исключено, что в конце концов выяснится: стервец все тратил на шлюх.

– Как-нибудь переживу это.

– А как быть с лабораториями?

– Пока что забудьте про них.

На выходе из комиссариата нас ждал сюрприз: как раз в этот момент о младшем инспекторе справлялась у дежурного Анхела Чаморро. Она подошла к нам и заговорила с всегдашней своей доброжелательностью. Поинтересовалась моим здоровьем и, к моему полному изумлению, осведомилась у Гарсона, не испытывает ли он похмелья.

– Мне кажется, последняя рюмка после ужина как-то плохо пошла.

Гарсон только кивал, едва успевая вставить словечко. Такого я даже представить себе не могла. Этот тайный донжуан, этот пузатый наследник Синей Бороды обольщал одновременно и Анхелу, и Валентину. Я многозначительно посмотрела на него, и он состроил физиономию невинного младенца.

– Шла мимо и вдруг вспомнила, что завтра у меня день рождения. Нет-нет, не поздравляйте, это так ужасно, что даже думать об этом не хочется. Я смогу примириться с тем, что стала чуть более старой, только в хорошей компании. Не откажетесь поужинать у меня дома? Таким образом вы поможете мне пережить неприятный момент.

Мы дали согласие и еще какое-то время мило и весело беседовали.

– Само собой разумеется, вы можете прийти не одна, если захотите, Петра.

– Да, возможно, я приведу с собой своего приятеля.

Возможно, я попытаюсь это сделать, но, вероятнее всего, Монтуриоль пошлет меня ко всем чертям после моей последней выходки. Вот если бы я предложила ему это под звуки романтической музыки… Владелица книжного магазина весело простилась с нами. Я обернулась к Гарсону:

– Ведь это действительно случайность, что Анхела проходила мимо, правда, Фермин? Хотя в случайности я не верю.

– Почему бы не довериться случайности? Иногда происходит нечто такое, чего ты меньше всего ожидал.

– Например, вдруг вспыхивает любовь, не так ли, Гарсон?

Он сделал вид, что не слышит.

– Прошу прощения, дважды вспыхивает!

Но Гарсон словно оглох.

Группа, которую нам прислали для проведения тщательного обыска, особого доверия у меня не вызвала. Двое молодых людей, один с чемоданчиком, другой – без. Я-то надеялась увидеть нечто другое, например, всякие технические средства. Однако ничего не сказала и не выдала своего разочарования. Младший инспектор воодушевился, уверенный, что мы найдем несметные сокровища. Он вошел в логово Лусены с тем же чувством, с каким Картер, наверное, входил в гробницу Тутанхамона. Там все оставалось таким же, каким было в наше предыдущее посещение, разве что пыли прибавилось.

Эксперт открыл свой чемоданчик и извлек из него несколько небольших молотков из разного материала: пластмассы, дерева, железа… Он снял пиджак, выбрал один из молотков и, сантиметр за сантиметром, стал простукивать им пол. Гарсон в нетерпении следовал за ним почти вплотную, словно они были пассажирами метро в час пик. Через некоторое время молодой человек с явным недовольством в голосе предупредил:

– Это может надолго затянуться.

Мой напарник раздосадованно отошел от него и уселся рядом со мной на продавленный диван. Мы стали листать старые журналы, какие были у Лусены. Второй полицейский спокойно смотрел в окно – видимо, привык ждать. Под конец он сел на стул и заснул.

Медленно тянулись часы. Наблюдая за манипуляциями эксперта, я поняла, что он ищет пустоты, используя для этой цели разные молотки в зависимости от исследуемого материала, будь то стены, пол, кафель или даже дверная коробка.

Проявив поначалу энтузиазм, Гарсон вскоре несколько заскучал и от нечего делать завел со мной разговор:

– Вы думаете купить что-нибудь в подарок Анхеле?

– Я заказала букет из белых роз.

Он принял озабоченный вид.

– Правильное решение. А я вот совершенно не знаю, что ей подарить, честное слово.

– Подарите ей коробку конфет.

– Это как-то безлико.

– Тогда сборник стихов.

– Маловато.

Я задумалась.

– Купите ей красивую плюшевую собачку.

– Да ладно, Петра, я серьезно говорю.

– Я тоже серьезно. Такой приятный пустячок.

– Не знаю… может быть. Правда, мне кажется, что это чересчур скудный подарок для человека, который любезно пригласил тебя в свой дом. Поймите, мне уже осточертело не иметь собственного дома, где можно собрать друзей. Практически я уже решил последовать вашему совету – уеду из пансиона и сниму квартиру.

Я так и подскочила.

– Последуете моему совету? Какая наглость! Я уже два года как пристаю к вам с этим, но решение вы приняли именно сейчас. Выкладывайте истинные причины, Фермин, наберитесь смелости, ведь вам загорелось иметь свою квартиру, потому что вы влюбились.

Гарсон опасливо покосился на полицейского, пытаясь понять, слышал ли тот мои слова. Потом изобразил на лице довольную улыбку и смущенно, как школьник, признался тихим голосом:

– Да, это правда, я влюбился. Плохо только, что до сих пор не знаю, в какую из двух.

– Из двух?

– Вы меня прекрасно поняли – это Анхела Чаморро и Валентина Кортес. В последние недели я виделся с ними почти ежедневно.

– Но это же ужасно, Гарсон. И за такое короткое время!

– Не знаю, что тут ужасного.

Полицейский проснулся и сообщил нам, что пойдет выпить бутылочку пива в баре на углу. Пока он не ушел, мы не проронили ни слова.

– Не знаете? Все-таки обычно люди не влюбляются сразу в двух.

– А мне кажется, что ничего прекраснее этого я никогда не испытывал. В общем, главное, что я влюбился, а в кого – потом разберемся. Уверяю вас, влюбленность – это что-то потрясающее, совсем новый опыт.

– Да, я поняла.

– Я просыпаюсь ночью и думаю: «Не хотел бы я сейчас умереть, ведь завтра я снова с ними встречаюсь». Считаю минуты, оставшиеся до свидания, пытаюсь как-то отвлечься… Даже есть стал меньше, клянусь!

– Да, это действительно серьезный признак.

– Я знаю, что кажусь вам смешным, Петра, да что там кажусь, я и на самом деле смешон. На что может рассчитывать такой старый и облезлый вдовец-полицейский, как я? Какие там любовные истории! Но уверяю вас, что никогда, никогда в жизни со мной не происходило ничего подобного. Когда я женился на своей покойной супруге, то сделал это только потому, что срок подошел, ведь перед тем я не один год за ней ухаживал. Но между нами никогда не было ни кокетничанья, ни жарких признаний… В общем, не хотелось произносить всякие глупости. Знаете, что я думаю, Петра? Если я чувствую то, что чувствую, то только потому, хотя в такое и трудно поверить, что я нравлюсь этим двум женщинам. Обеим!

Я взглянула в его выпученные, как у переваренной рыбы, глаза.

– Дорогой Фермин, а почему вы не должны им нравиться? Вы привлекательный мужчина – добрый, веселый, честный. Да вы и мисс Вселенную смогли бы увлечь, если бы постарались, а впрочем, и особого старания бы не потребовалось. Прошлись бы перед ней в одном из ваших шикарных костюмов, улыбнулись в усы – и готово дело…

Он смеялся как ребенок, освободившись на миг от будничных забот и с наслаждением вдыхая свежий ветер, овевавший его загорелое лицо.

– Все, остановитесь, инспектор! Если вы все-таки решитесь, обещаю, что вы всегда будете для меня первой…

Голос эксперта внезапно вернул нас к действительности, о которой мы совсем было забыли.

– Идите сюда, кажется, я что-то нашел!

Он сидел на корточках в кухне и, сдвинув с места засаленный холодильник, осторожно постукивал по плиткам пола.

– Слышите? Похоже, там пусто. Это может быть интересный тайник. Где Эухенио? – спросил он.

– Какой Эухенио?

– Мой коллега.

– Пошел выпить бутылочку пива, – объяснил Гарсон.

– Знаем мы эти бутылочки! Вечно одно и то же! Как только его хватишься, оказывается, он пиво пошел пить.

Гарсон отправился на поиски полицейского. Тем временем я с огромным любопытством наблюдала за действиями эксперта. Он достал из чемоданчика толстый фломастер, очертил им нужные плитки и взял в руку молоток. Потом засунул отвертку в один из швов, и плитка подалась. Образовалось маленькое отверстие. В этот момент вернулись Гарсон с полицейским. Они молча уставились на отверстие. Эксперт взял длинный металлический провод, сунул его в дырку и стал опускать вниз.

– Да… – сказал он, – думаю, мы его обнаружили, там внутри что-то есть. Вперед, инспектор, теперь ваша очередь.

Я надела протянутую мне тонкую виниловую перчатку. Преодолевая страх, сунула руку в отверстие. Мне сначала представился клубок змей, потом обезглавленный труп. Однако то, что нащупали мои пальцы, было бесспорно мягким пластиком. Услышанный нами при этом шорох тоже свидетельствовал в пользу этого материала. Я ухватила сверток и извлекла его на свет. Это был мешок для мусора. Я открыла его. Он был набит деньгами, все пятитысячными купюрами. Обступившие меня коллеги оживились. Пять раз совершала я эту операцию и столько же мешков с идентичным содержимым вытащила из дыры. Потом убедилась, что в тайнике больше ничего нет: ни счетов, ни записей, ни тетрадей. Ничего, кроме денег.

– Ну и ну! Вот это, я понимаю, след! – восхитился эксперт и даже присвистнул.

– Не обольщайтесь, – ответила я. – Это только еще больше запутывает дело.

Позже инспектор Сангуэса проинформировал нас, что же мы в итоге нашли. Восемь миллионов песет – все в старых купюрах разного достоинства. Деньги подлинные, следов подделки не обнаружено, равно как и каких-либо пометок или иных особенностей. Об этих восьми миллионах песет мы могли сказать только то, что это восемь миллионов песет, таинственные восемь миллионов.

– Эти бабки Лусена заработал не ловлей бродячих собак, – сказал Гарсон.

– Даже спорить не о чем.

– Возможно, мы выявили мотив преступления.

– Я бы так категорично не утверждала. Если бы целью были деньги, в квартире все бы перевернули вверх тормашками. Разбросанная мебель, ободранные стены…

– Вы хотите сказать, что убийца Лусены ничего не знал об этих деньгах?

– Даже если он знал, даже если речь идет о дружке Лусены, его целью не было завладеть деньгами.

– Черт побери, Петра, я совсем запутался!

Я закурила, сделав такую глубокую затяжку, что от сигареты сразу почти ничего не осталось.

– Вы высказали предположение, что деньги где-то спрятаны, и оно подтвердилось. Но согласно тетради номер два мы должны были обнаружить максимум три миллиона. Откуда остальные? Либо Лусена кинул кого-то и за это его убили, либо мы располагаем не всеми записями и часть бумаг кто-то по какой-то причине изъял.

– А почему он, имея столько бабок, не потратил их на то, чтобы хоть жить по-человечески?

– Откуда же я знаю? Может, осторожничал, не хотел возбуждать подозрений, выставляя свое богатство напоказ, а может, принадлежал к числу тех несчастных, кого находят мертвыми в какой-нибудь трущобе, где они прожили жизнь, храня целое состояние в матрасе.

– Темная история, черт бы ее побрал.

– Точнее о нашей ситуации не скажешь.

– А теперь вернемся к собакам?

– Да, хотя, наверное, лучше было бы перейти на лошадей и испытать судьбу.

– Или на коров, – подхватил Гарсон и глупо ухмыльнулся, что свидетельствовало о его растерянности.

Младший инспектор все-таки внял моим советам и подарил Анхеле Чаморро плюшевую собачку. Но на свой страх и риск дополнил подарок, повесив на шею собачке золотую цепочку с маленьким сердечком. Волнуясь, он показал мне, в чем секрет подарка. Сердечко открывалось, а внутрь была искусно вставлена фотография Гарсона размером как на документах. Я просто обалдела, но у меня хватило ума похвалить коллегу.

Хуан Монтуриоль, принявший приглашение неизвестно с какими намерениями, на сей раз явился с двумя бутылками великолепного французского шампанского. Эти подарки вкупе с моими розами были встречены именинницей с восторгом и благодарностью. Она надела на шею цепочку, вставила одну из роз в петлю своей шелковой блузы и выпила бокал Möet et Chandon.

Анхела жила в районе Лас-Кортс, в прекрасной двухкомнатной квартире, превращенной ее усилиями в красивое и уютное жилище. Вдоль стен гостиной высились книжные полки; негромко лилась нежная музыка Моцарта, создавая настроение. Роскошный стол, накрытый в углу комнаты, усиливал радушную атмосферу. Нелли приветствовала нас в своей неспешной спокойной манере, после чего улеглась у ног хозяйки. Ее тщательно расчесанная бежевая с белым шерсть гармонировала со скромным нарядом Анхелы. Го ворят, хозяин и собака в конце концов становятся похожими друг на друга. По-моему, в данном случае дело обстояло именно так.

Владелица магазина и ветеринар давно не виделись, так что им было о чем поговорить. Разумеется, главной темой были собаки. Во время аперитива они заговорили об изумительных качествах местных пород и единодушно осудили невероятный снобизм, из-за которого Испанию наводнили северные породы, совершенно не приспособленные к нашему климату и нашей ментальности. Мы с Гарсоном слушали их с почтительностью неофитов.

Первое блюдо, суп-пюре из лука-порея с трюфелями, сопровождалось комментариями по поводу официальных планов общества защиты животных по созданию службы их подопечных при больницах. Анхела высказала очень интересные мысли. Она доказывала, что маленькие собачки и кошки в руках больных и стариков помогут восстановить давно утраченные ими чувства. Прикоснуться к теплой шерстке, влажному носу, ощутить биение маленького сердца – все это вдохнет жизненные силы в измученные тела. С другой стороны, наблюдать за животными, кормить их, смеяться над их проделками и изучать их реакции крайне полезно, потому что тогда сознание этих людей, как правило, замкнутых на самих себя, переключится на то, что находится вовне.

Самые глубокие свои теории наши эксперты приберегли для главного блюда – аппетитного морского леща, запеченного с луком и нарезанным ломтиками картофелем, перед которым даже пораженный любовной лихорадкой Гарсон не смог устоять. Вскоре разговор скатился к самой настоящей мистике, связанной с собаками. Не только Анхела, но и Хуан утверждали, что в собаке находится скрытое alter ego ее хозяина. Все те достоинства, к которым мы естественно стремимся: доброта, благородство, скромность, – присутствуют и в собаке; но в то же время в ней часто проявляются и наиболее постыдные качества нашей личности: жестокость, распущенность, алчность… Однако помимо этой раздвоенности в собаке непременно присутствует и еще какое-то странное свойство, никак не связанное с личностью ее хозяина. Анхела забывала есть, когда говорила о таких вещах, впадая в своего рода транс.

– Это то, что мы можем разглядеть в ее глазах, – вселенский покой, наследуемый из века в век, не связанный с метаморфозами истории, но безусловно сотканный из событий, из накопленной памяти. Это как бы признание, близкое к пониманию, как бы изначальная безгрешность. Я бы даже осмелилась утверждать, представьте себе, что этот взгляд есть доказательство гармонии Вселенной, существования Бога.

Гарсон застыл с вилкой в руке и словно онемел от волнения. Он был потрясен умом своей вероятной возлюбленной. И я поняла, что, если даже мы не схватим убийцу Лусены Пастора, это дело все равно займет особое место в нашей жизни. Для Гарсона оно закончится серьезными изменениями в характере, я же получу такие знания о собаках, о которых даже не мечтала.

– Очевидно, что каждый вкладывает в понятие «собака» собственное представление. Помните наш ужин с Валентиной Кортес? Для нее собака – это риск, жизнь, авантюра, нечто куда более физическое.

Я заметила, как по лицу Анхелы пробежала тень. Гарсон покраснел как рак и одарил меня гневным взглядом. Да, ветеринар, похоже, дал маху. Но я-то что могла сделать? Предполагалось, что я должна была предупредить его, чтобы он не упоминал о Валентине? Но это какой-то идиотский водевиль получается. Я выругала про себя нашего неожиданного донжуана, оказавшегося к тому же чрезмерно застенчивым.

К счастью, Анхела была слишком хорошо воспитана, чтобы позволить маленькому облачку недовольства перерасти во что-нибудь серьезное. Монтуриоль же не подозревал о своем грехе и даже не заметил возникшей в разговоре мимолетной паузы. Зато он прекрасно отдавал себе отчет в сложившихся между нами двумя отношениях. Мечи были по-прежнему занесены, так что, когда ужин закончился и мы вышли на улицу, он с горькой иронией спросил:

– Как ты думаешь, мы сможем найти какое-нибудь нейтральное место, чтобы выпить по бокалу?

Нейтральным местом в итоге оказался коктейль-бар «Боадас», чье и без того тесное помещение было заполнено разного рода полуночниками. Оно в принципе не годилось для долгих откровений и порывистых признаний, но Хуан был другого мнения, потому что обрушился на меня без всяких предисловий:

– Петра, для меня ясно, что между нами возникла какая-то проблема, мешающая перейти к более приятным, скажем так, отношениям. Этого невозможно отрицать, но уверяю тебя, сколько я ни ломаю голову, не могу понять, в чем эта проблема состоит.

– Ты же профессиональный диагностик.

– Но мои пациенты не говорят, и поскольку мне очень повезло и рядом со мной находится существо, обладающее даром речи, тебе не хотелось бы помочь мне узнать, что это за болезнь?

Я улыбнулась:

– Продолжай.

– Скажи, какой тип отношений между такими мужчиной и женщиной, как мы с тобой, был бы для тебя идеальным?

– Мне бы хотелось услышать это сначала от тебя.

Он провел своей большой костистой рукой по волосам. Вздохнул.

– Это так просто, что даже смешно объяснять. И состоит в том, чтобы бывать вместе, разговаривать, если захочется – обсуждать какие-то важные вещи, пить вино, иногда танцевать… ну а потом смотреть, что из этого получается, и, соответственно, жить.

– Да, план действительно простенький, вот только последствиями такой совместной жизни могут стать недопонимание, ложные толкования, ситуации, по-разному пережитые каждым из нас, горы ненужных слов… В конце концов это будет источником конфликтов.

– А каков твой вариант?

– Он тоже очень прост. Люди знакомятся, нравятся друг другу, не затевают лишних разговоров, занимаются любовью и, если все идет хорошо, могут продолжать иногда встречаться и проводить с приятностью время. Все ясно с самого начала, и не нужно прибегать к уловкам и промежуточным этапам.

– Это напоминает мне покупки по почте. Практично, экономично, а если вам не понравился результат, товар можно вернуть.

– Не ты ли говорил, что после двух разводов чувствуешь себя усталым, изнывающим от тоски, опустошенным? Так чего же ты теперь добиваешься? Хочется поиграть в кавалера?

Он вынул бумажник, взглянул на счет.

– Нет, Петра, наверное, мы с тобой хотим одного и того же, совсем немногого, просто речь идет о форме.

– Или о непомерной гордыне.

– Жаль, что ты так это оцениваешь. Но, в любом случае, я надеюсь, что мы время от времени будем видеться.

– А как же! Я приглашу тебя к Ужастику, чтобы ты его осмотрел!

Мы вышли на ночную Рамблас и сели в одно такси. В пути не обменялись ни единым словом. Он напевал себе под нос, чтобы снять напряжение. Вышел напротив своего дома, на прощанье пожав по-дружески мне руку. Я сказала ему «до свиданья» в окошко, улыбаясь, словно сфинкс.

В прихожей на меня накинулся Ужастик, перепачкавший мне все чулки своими слюнями. На кухонном столике помощница оставила мне записку:

Сеньора Петра! Эта собака такая уродливая, что мне даже стыдно с ней гулять. Но если мне придется делать это каждое утро, тогда, пожалуйста, купите ей такую клетчатую попонку для собак, а то бедняжка мерзнет. Кроме того, и выглядеть она будет получше. Я оставила для вас в микроволновке тушеную чечевицу. С большущим приветом – Асусена.

Я выбросила записку в помойное ведро. До собачьей ли одежды мне сейчас! Зазвонил телефон.

Я решила, что это Хуан Монтуриоль хочет попросить у меня прощения и пригласить выпить в знак примирения.

– Инспектор? Это Гарсон.

– Что случилось?

– Ничего, только вы могли бы предупредить Хуана, чтобы он не упоминал о Валентине в присутствии Анхелы.

– Мне это не пришло в голову.

– Анхела страшно обиделась. Я собирался провести у нее ночь, а вместо этого был вынужден вернуться в пансион.

– Это вы должны были рассказать ей про Валентину. Обманывать двух женщин, позволяя им питать иллюзии, аморально.

В трубке послышался саркастический смех.

– Аморально? Я думал, вы на такие вещи внимания не обращаете.

Я рассвирепела.

– Не забывайтесь, младший инспектор!

– Я сказал вам это не как младший инспектор.

– В таком случае я не вижу причины для того, чтобы вы мне звонили посреди ночи, и не хочу продолжать этот разговор.

– Вы правы, инспектор Деликадо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Короткие гудки в трубке отозвались острой болью. Черт! В считанные часы я потеряла и потенциального любовника, и друга. Я сидела на диване, не желая ни двигаться, ни размышлять. Пес приблизился с опаской, словно заметил мою депрессию.

– Поди-ка сюда, Ужастик, – позвала я, – я хочу отыскать в твоих глазах гармонию Вселенной.

Не знаю, как нам удавалось разговорить других, но друг для друга нужных слов у нас не находилось. Гарсон, похоже, не собирался сменить гнев на милость, мне же совсем не улыбалось разыгрывать нелепые сцены примирения. Идиотские изречения старого зануды, кажется, начинали сбываться: нельзя дружить с коллегами по работе. Я попробовала уколоть его:

– Нас ждет сумасшедшая карьера! Идя по следу убийцы Лусены, мы разоблачили некое агентство недвижимости, которое заключает незаконные контракты и торгует бродячими собаками в самом сердце университета. Это целая империя гнусных преступников!

– Тем самым мы оказали немалую услугу обществу, – произнес Гарсон совершенно серьезно.

– Да, и теперь нам осталось только накрыть банду торговцев салфетками, продавца фальшивых эстампов, а также международную сеть незаконных автомобильных парковок.

Гарсон усмехнулся из-под своих моржовых усов:

– И пресечь контрабанду газированной воды, а еще прикрыть притон, где тайно играют в шарики, – выпалил он, довольный собой.

Я постаралась не улыбнуться: время примирения еще не настало. Тут меня окликнул один из молодых дежурных, лишь недавно переведенных на работу в комиссариат:

– Инспектор, сержант Пинилья из городской гвардии ждет вас в вашем кабинете. Говорит, что весь день ищет вас как ненормальный.

Я пристально взглянула на него. Больше двадцати одного года ему не дать.

– Мне нравится, когда мужчины ищут меня как ненормальные.

Он сделался пунцовым и отошел, робко улыбаясь, покачивая головой и бормоча: «Вот черт!»

Увидев меня, Пинилья вскочил и направился ко мне, чуть ли не крича:

– Вот видите, инспектор! Видите? Я же говорил, что это не может быть никто из моих ребят!

– Если вы пришли сказать мне, что следы отсутствуют, то выбрали неподходящий момент, Пинилья.

– Нет, я имею в виду, что нашел злоумышленника. Но не среди моих людей.

– Нашли злоумышленника?

– Это служитель из муниципального приюта.

– Какой служитель?

– Ну, тот, кто смотрит за собаками, убирает там, кормит их.

– Он сказал что-нибудь об убийстве Лусены?

– Успокойтесь, инспектор, не торопитесь так! Я выяснил, что это он поставлял собак Лусене. Тот платил ему поштучно. Выложил голубчик все как на духу, а больше я ничего не знаю.

– Понятно.

– Другое дело, какое впечатление он на меня произвел.

– И какое же?

– Думаю, это просто бедняк, который нашел способ немного подзаработать. На убийцу он не похож, это точно, тем более из-за такой малости, какую ему платил Лусена.

– Он испугался?

– Нет, разозлился.

– Как это разозлился?

– Сказал, что не может поверить, будто вы привязались к нему из-за такой ерунды.

– Он что, не знал о смерти Лусены?

– Клянется, что не знал. И называет его не Лусеной, а Сусито, но это тот самый тип, он признал его на фото. В любом случае, он утверждает, что последнюю собаку продал Лусене два года назад и с тех пор его не видел. Тот как в воду канул.

– Полагаете, он говорит правду?

– Не знаю, инспектор. Я бы сказал, что да, но лучше уж вы сами решайте. Я привез его сюда. Он находится в зале «Б» на втором этаже под присмотром дежурных по этажу и двух моих людей. У самого Луте[6] не было такой охраны!

– Вы чертовски нам помогли, Пинилья.

– Сами знаете, как я к вам отношусь. Ну, инспектор, теперь вы убедились, что ни один из моих людей в этом не замешан?

Подобно тому, как честь идальго зависела от его дочерей, честь полицейского зависит от его подчиненных. Никогда не понимала ни первого, ни второго, но была вынуждена сказать сержанту успокоительные слова, чтобы он ушел довольный.

Все, что сообщил Пинилья, оказалось правдой. Задержанный, которого он к нам доставил, действительно имел жалкий вид и был возмущен. Он все время заводил одну и ту же знакомую песню: «Из-за какой-то паршивой собаки, которую я пришиб…» – весьма, кстати, подходящую к нашему случаю, а в основе его возмущения лежал не менее знакомый упрек: «Настоящие преступники разгуливают на свободе, а вы хватаете честных людей».

Он рассказал, что брал примерно по три тысячи песет за каждую собаку, нелегально переданную Сусито, и всячески настаивал, что не стал бы никого убивать за такую мизерную сумму, и это было не лишено логики.

– Но вы могли повздорить, подраться из-за чего-нибудь. Вы не рассчитали удара и убили его. Возможно, оба перед этим выпили и плохо соображали.

– Ничего подобного. Я вообще не употребляю алкоголь, ни капли, даже пива не пью. Кроме того, с Сусито я никогда не ссорился. Когда нам было ссориться, если мы даже толком не разговаривали! У нас был уговор: я ему даю собак, он мне за них платит, и до свиданья.

– А два года назад все это прекратилось.

– Да.

– А после этого вы его не видели? По какому-нибудь другому поводу?

– Мы не дружили. Я и, где он жил-то, не знаю. Странный был тип.

– Стало быть, в один прекрасный день он исчез.

– Нет, он мне заранее сказал, что больше не придет, потому что нашел кое-что получше через парикмахера из Сан-Гервасио.

– Кое-что получше? Что именно?

– Больше он ничего не сказал.

– А об этом парикмахере ничего не рассказывал?

– Ничего, сказал только, что тот из района Сан-Гервасио, и то, думаю, лишь для того, чтобы показать мне, что теперь якшается с людьми более высокого пошиба.

– Но речь шла о чем-то связанном с собаками?

– Я же говорю вам: не знаю. Но если это как-то касалось собак, можете быть уверены: это были не приютские шавки.

– Возможно, краденые собаки?

– Вы хоть сто раз спрашивайте меня одно и то же, но я больше ничего не знаю, потому что он ничего мне не говорил.

– Не предлагал ли он вам поучаствовать в этом новом деле?

Он саркастически засмеялся:

– Бросьте! Для чего бы я был ему нужен? Новое дело, сдохнуть можно! На три тысячи бабок, что он мне отстегивал. Да я все их на лотерею тратил.

– На лотерею?

– Это единственное, на что они могли сгодиться. И вот из-за них я ни с того ни с сего вляпался в эту историю. Несправедливо, из-за такой чепухи! Потерять работу из-за нескольких шелудивых тварей, которые никому не нужны и которых все равно уничтожат!

Думаю, он был по-своему прав. Все эти трофеи, которые мы добывали, мало на что годятся. Подумаешь, бродячие собаки… Да и сам Лусена был просто отбросом, которого так никто и не хватился. Но у общества свои правила, и никто не имеет права присвоить себе даже его отходы. «Жизнь прекрасна!» – подумала я, настраиваясь на ироничный лад. В конце концов, перед нами открылся, по крайней мере, новый путь. Позади осталось множество ложных следов, ведущих к медицинским исследовательским центрам. Теперь все они отброшены, оказавшись пустой тратой времени. Пожалуй, единственно важным было то, что мы полностью отработали бухгалтерскую книгу номер один и теперь могли погрузиться во вторую. В ней были отмечены более значительные суммы, и, возможно, именно здесь крылась разгадка того, что стало причиной гибели Лусены Пастора. Нелепые клички и расположение счетов, а также свидетельство сотрудника приюта указывали, что мы и в дальнейшем будем иметь дело с собаками. Занесенные в тетрадь суммы наводили на мысль, что на сей раз речь пойдет об иной категории: краденых породистых собаках. Напасть на их след будет, наверное, легче. А этот загадочный парикмахер из Сан-Гервасио? Я подошла к Гарсону, молча курившему в сторонке.

– Позвоните еще раз сержанту Пинилье. Скажите, что нам нужна статистика всех заявлений об украденных или потерянных собаках в Барселоне. Поглядим, сколько из них придется на Сан-Гервасио.

Он кивнул, серьезно и деловито. И вдруг забормотал:

– Инспектор, хотя в последнее время между нами возникли разногласия, я все-таки считаю, что, несмотря на это, можно сказать, что… В общем, что между нами существует дружба.

– Ну разумеется, существует.

– Основываясь на этой дружбе, хотел бы попросить у вас прощения и еще… об одном одолжении.

– Выбросьте из головы прощение, и сосредоточимся на одолжении.

– Я хочу снять квартиру и должен выбрать из двух вариантов. Не могли бы вы сходить со мной и посмотреть их? Вы же знаете, что мнение женщины…

– Весь сыр-бор из-за этого? Ну конечно, я схожу с вами! Только сначала выясните, сколько парикмахерских в районе Сан-Гервасио.

– Мужских или женских?

– Сама не знаю. Подсчитайте те и другие, а там посмотрим.

В тот же день мы отправились выбирать Гарсону эту чертову квартиру. Одна находилась в районе Саграда Фамилиа, другая – в Грасиа. Мне больше понравилась вторая. Это была уютная квартира в старом отреставрированном доме, в которой убрали несколько перегородок, чтобы комнаты стали просторнее. С широкой террасы открывался вид на разномастные корпуса соседних зданий, их крыши были усеяны прилетевшими на отдых голубями и чайками. В убранстве квартиры преобладали эклектика и функциональность. Она была обставлена мебелью светлого дерева; на окнах висели кремовые шторы. Я прикинула, что Гарсон здесь может зажить припеваючи, по очереди принимая гостей из своего маленького гарема.

– Думаю, для вас это идеальный вариант.

– Вы в самом деле так считаете?

– Конечно.

– Я так нервничаю!

– Из-за чего? Я вас не понимаю.

– Жить одному, вести хозяйство… Не знаю, сумею ли.

– Конечно, сумеете! Видите этот холодильник? Вам нужно только наполнять его едой. Наймите кого-нибудь, кто будет здесь раз в неделю убираться и гладить белье. В случае необходимости купите побольше рубашек. Как у вас со средствами?

– У меня полно денег, я же их совсем не тратил!

– Теперь будете тратить. Дом и невеста обходятся дорого. Я уж не говорю о случае, когда невест две!

– Не издевайтесь.

– Черт бы вас побрал, Фермин! Это же вы мне все уши прожужжали про вашу любовь! Я бы чувствовала себя куда спокойнее, если бы речь шла о двух ваших приятельницах, а не возлюбленных.

– Да, я знаю, но что поделать? Я ощущаю их больше чем приятельницами.

– Обеих?

– Да, обеих! Валентина меня развлекает, Анхела всячески мне угождает. Никогда еще не испытывал подобных ощущений. Моя покойная жена постоянно подавляла меня, и иногда я чувствовал себя совершенным ничтожеством.

– Короче, я полагаю, что они обе уже взрослые девочки. Та из них, кто сумеет не разбить ваше сердце, а завладеть им, одержит победу.

– Инспектор, я хотел попросить вас еще об одном одолжении. Вы не сходите со мной в первый раз в супермаркет? Честно говоря, я уже пытался это сделать самостоятельно. На днях зашел в один из таких магазинов, и мне показалось, что все эти горы разноцветных банок и коробок, того и гляди, обрушатся на меня. Я не знал, с чего начать, что мне нужно, а иной раз даже – что за товар передо мной. Я понимаю, что злоупотребляю вашим временем, но по очевидным причинам не могу попросить об этом Валентину или Анхелу.

– Рассчитывайте на меня. Я специалист по быстрым и крупным закупкам.

– Благодарю вас от всей души.

– Не стоит благодарности, в конце концов, мы же друзья.

Бедный Гарсон! Вечная необходимость соответствовать одной из сексуальных ролей превратила его в человека, совершенно беспомощного, настолько не способного хотя бы в минимальной степени организовать свою жизнь, что он вынужден просить о помощи для решения первостепенных вопросов. Славная эпоха оказалась пагубной не только для женщин, но и для мужчин тоже. Времена изменились, и некоторые оказались не готовы к переменам. Жизнь сыграла с тобой грубую шутку, бедняга Гарсон! Даже эта его любовь, вспыхнувшая так некстати, такая бестолковая и инфантильная, тоже была следствием его прежней несостоятельности. Он ведь даже не помышлял о разводе со своей женой, сделавшей его таким несчастным. И теперь, понятное дело, радостный и довольный, он словно манной небесной наслаждался тем, что должно бы было стать для него каждодневным блюдом. В любом случае, я мало что могла сказать по этому поводу, ибо, несмотря на два моих развода, никто меня не развлекал и мне не угождал. Предпочтительнее было не вмешиваться в это дело, не давать советов и тем более не выстраивать сложных теорий любви. По мне, так лучше всего было бы сейчас раздобыть какую-никакую булочку, а то у меня уже челюсти, кажется, заржавели.

Сержант Пинилья, получив задание от Гарсона, захотел поговорить со мной лично. Он смотрел на меня с упреком и по привычке выговаривал:

– Вы же должны знать, инспектор, что в городской гвардии не занимаются приемом заявлений о пропавших или украденных собаках.

– А я этого не знала! К кому же обращаться, если у тебя пропала собака?

– В автономную полицию.

– Ясно.

– Эти ребята вам помогут. Просто в нашу компетенцию это не входит.

Черт бы побрал этого Пинилью! И почему это полицейские, вне зависимости от принадлежности к тому или иному подразделению, в конце концов становятся такими щепетильными? Вот и Гарсон все возмущался, когда я его всего лишь послала в парикмахерские Сан-Гервасио. «Они почти все дамские», – отговаривался он. Это меня не тронуло, одно дело – что я сжалилась над ним как над «беспомощным взрослым мужчиной», и совсем другое – что он использует мое хорошее отношение, чтобы добиться поблажек.

– Уверена, вас там хорошо примут, младший инспектор. Вы уже продемонстрировали, что с дамами вам везет. Пока вы их там расспросите, я побываю у автономистов.

То, что не сотрудники городской гвардии занимались пропавшими собаками, оказалось для меня не последним сюрпризом. В разговоре с Энриком Пересом, начальником Департамента охраны окружающей среды, всплыло немало неожиданных данных.

Для начала молодой и любезный полицейский-автономист сообщил мне, что рассмотрение заявлений по поводу собак и кошек тоже не является исключительно их компетенцией. Это сфера, в которой они сотрудничают с так называемым Центром защиты животных при Женералитете. Главная проблема в этой связи заключалась в очень простой вещи: кража собак не считается в Испании преступлением. Моему изумлению не было предела. Да-да, не считается, такие кражи расцениваются как «административные правонарушения», а в отдельных случаях – как «правонарушения в области общественного здоровья», и поскольку не фигурируют в Уголовном кодексе, в тюрьму тебя за это не посадят. Слышала бы это Анхела Чаморро! Рассказать бы ей, что те самые собаки, которым она приписывает тонкие духовные качества, с точки зрения закона стоят ниже неодушевленных предметов! Заметив мое возмущение, полицейский подлил масла в огонь:

– Более того, в отношении охраняемых видов, то бишь диких животных, уголовная ответственность предусмотрена. На этот счет имеются специальные законы. Домашние же животные лишены такой защиты. По правде говоря, когда владелец собаки приходит к нам, это означает, что ему больше не к кому обратиться: городская гвардия его делом заниматься отказалась, а о Национальной полиции я уже не говорю.

– И что вы делаете?

– В сущности, ничего. Записываем данные из уважения к владельцу – на случай, если что-то мимоходом узнаем, но расследования не проводим.

– И как к этому люди относятся?

– Понимаете, если в телевизионной передаче рассказывают, как мы разыскиваем пропавших собак, на другой день раздается шквал возмущенных звонков. Граждане интересуются, почему мы занимаемся подобной чепухой, когда вокруг совершается столько преступлений. Но если в той же самой передаче говорится о бесцеремонно похищенных бедных и невинных собачках, раздается новый шквал звонков, и теперь уже граждане готовы стереть нас в порошок за то, что мы бездействуем.

– То есть граждане у нас всегда начеку.

– Вы же знаете, что такое общественное мнение.

– Вы можете предоставить мне статистику похищений?

– Я дам вам распечатку с компьютера, но должен предупредить: если хотите иметь полную картину, тогда вам придется зайти в Центр при Женералитете, о котором я упоминал.

– Какие данные содержатся в этом списке?

– Имя владельца, его адрес и порода животного. Сейчас я вам сделаю копию.

Он ушел, а я совсем пала духом. Все начинать сначала. Продвигаться вперед, зачастую делая бессмысленные шаги, словно в нелепом модном танце. Меня не покидало зловещее предчувствие, что мы никогда не развяжемся с этим делом. Полицейский вернулся, держа в руках распечатанные страницы.

– Возьмите, здесь все украденные или пропавшие собаки за два последних года. Сейчас я напишу вам адрес Центра. Да, и еще вот что: если хотите иметь более достоверную статистику, то вам следует обратиться также и в частное агентство, занимающееся розыском пропавших собак.

– Бросьте!

– Нет, серьезно. Оно называется Rescat Dog[7]. Обеспеченные люди обращаются туда.

– Невероятно.

Я опустила голову и застыла в такой позе, не говоря ни слова.

– Инспектор, вам плохо?

– Нет, просто я немного устала.

– Хотите, я принесу вам кофе из машины?

– Не беспокойтесь, это всего лишь минутная слабость.

Я встала и взяла список собак. Он следил за мной с расстроенным видом.

– Эта работа иногда утомляет, верно?

– Она всегда утомляет, – ответила я.

Мы рассмеялись.

В Центре защиты животных при Женералитете меня снабдили еще одним списком, почти таким же длинным, как предыдущий. Оставалось еще проклятое частное агентство собачьих детективов. О боже! Я опустилась на жесткое кресло в своем кабинете. Гарсон вернулся в четыре. Он только что пообедал, так что мы выпили с ним на десерт по чашке водянистого кофе, демонстрируя друг другу признаки экзистенциальной сытости.

– Ну как, повезло вам с парикмахерами?

Он поставил пластмассовый стаканчик на стол и поискал сигареты в карманах.

– С тех пор как мы начали расследовать это дело, я забыл, что такое везение.

У меня не было сил сказать ему что-нибудь воодушевляющее. Я протянула ему сигареты, так как он все никак не мог найти свои.

– Рассказывайте, Фермин, и, пожалуйста, без жалоб, мне сейчас не до этого.

– Да особенно нечего рассказывать. Этих парикмахерских там тьма, просто тьма. Такое впечатление, что важнее стрижки волос ничего на свете нет.

– В скольких вы побывали?

– Уф! Во многих, инспектор. Одна принадлежит молодой супружеской паре, другая – гею, еще одна – двум девушкам, а еще одна…

– Не надо подробностей. Каков результат?

– Ноль. На имя Лусены они реагировали так, словно оно китайское. Показываешь им фотографию – они глядят на нее как баран на новые ворота. Да они вообще не в курсе, а о собаках знают только, что у них четыре лапы и хвост. Слушайте, я видел там потрясающую вещь! В одной из этих парикмахерских девушке красили волосы в зеленый цвет, представляете?

– Сегодня я могу представить что угодно.

– Пока это все, что есть. Завтра я продолжу, хотя даже не знаю, что вам сказать, инспектор… По мне, все эти шикарные парикмахерские вряд ли могут иметь что-либо общее с нашим убогим Лусеной. Наверное, мы опять здесь оплошали, как с лабораториями.

– Это еще неизвестно, Гарсон, дворцы и лачуги связаны между собой сточными трубами.

Изо рта у него вырвалось облако дыма, словно пар из мощной скороварки.

– Да как знать? В нашем мире все возможно!

В нашем забавном мире, где торговать живыми существами и даже красть их не запрещено законом. Где люди красят себе волосы в зеленый цвет. Где за большие деньги нанимают частного детектива, чтобы он отыскал какого-нибудь несчастного кота. Где ты можешь забить насмерть жалкого типа и не оставить при этом ни единого следа.

6

Абсолютно полной статистики украденных собак у нас не могло быть до тех пор, пока мы не получим дополнительных данных от Rescat Dog, а потому ближайшей задачей было раздобыть их. Необычное агентство располагалось в ничем не примечательном здании в Эщампле, где занимала цокольный этаж, старательно переоборудованный под офис. Стены были увешаны плакатами, изображавшими чудесных длинноухих щенков, которые мирно играли с очаровательными пушистыми котятами. Похоже, единственными сотрудниками фирмы были встретившая нас секретарша, красивая юная блондинка с длинными волосами, и сам владелец. Честно скажу, агентство это не выглядело чересчур преуспевающим. Его глава Агусти Пуиг был розовощек и обладал жабьей физиономией. Он то и дело хихикал безо всякой причины, словно за ним повсюду следовала толпа паяцев, невидимых для других. «Я всегда плачу налоги!» – воскликнул он, узнав, что мы полицейские. После чего долго распинался по поводу безусловной законности своего бизнеса и клялся, что ему нечего от нас скрывать.

Rescat Dog провозглашала себя единственной фирмой такого рода в Барселоне, а может даже, и во всей Испании. Пуиг с гордостью поведал о результатах: собаки возвращались к хозяевам в шестидесяти процентах случаев. Учитывая сложность задачи, добиться более высоких показателей, по его словам, просто немыслимо. Подобные успехи достигались довольно-таки привычными способами, как то: поиски внутри района, вывешивание объявлений, различные контакты, опросы возможных свидетелей… В сумме все эти способы превосходят по эффективности любое из средств, находящихся в распоряжении частного лица.

– Что касается поисков украденных собак, то иногда мы попадаем в забавную ситуацию: мы обнаруживаем собаку, но не можем доказать, что она была украдена, и она остается там, где мы ее нашли. Сами знаете, сколько пробелов в нашем законодательстве.

– На самом деле эти пробелы вам на руку: отнесись полиция к данной проблеме с большей ответственностью, вы бы потеряли клиентов.

– На моих клиентов пожаловаться не могу.

– Так, значит, кризисов у вас не бывает?

Он засмеялся фальшивым смехом:

– Все мы знаем, что кризисы подобны летним грозам: погрохочут и тут же перестанут.

– Сеньор Пуиг, вы ведь храните карточки ваших клиентов, не так ли?

– Да, я храню все данные.

– Не помните, возвращали ли вы собак некоторым из этих людей?

Я протянула ему официальные списки пропавших собак. Он уныло уставился на них.

– Тут очень много имен, инспектор, слишком много.

– Это информация по всей Барселоне.

– Вот именно! Чтобы просмотреть ее, мне понадобится время.

– Вам придется подготовить для нас также данные по всем вашим делам, как успешно завершенным, так и незаконченным.

– Это дополнительное время.

– Компьютеров у вас нет?

– Через неделю как раз подключаем систему.

– Почему бы вам тогда не оставить себе копию этих списков и не посвятить им свободный вечерок?

– Хорошо, думаю, через два-три дня все вам подготовлю. А сейчас мне нужно работать, инспектор, я ведь здесь всего-навсего бедный труженик, и секретарша – единственная моя помощница.

Он опять засмеялся, словно сказал что-то смешное. Я без надежды на успех вытащила из сумки фотографию Лусены.

– Прежде чем мы уйдем, взгляните, знаете ли вы этого человека?

Он вгляделся в нее с равнодушным усердием.

– Нет, никогда в жизни его не видел.

Мы вышли из кабинета с оригиналами списков в руках и все той же фотографией. Я хотела показать ее секретарше, но той и след простыл. Да, с такими работничками вряд ли добьешься процветания.

– Подозреваете его? – задал вопрос Гарсон, словно для проформы.

– Да, подозреваю, слишком уж он хочет казаться искренним и веселым. А как вам три дня для того, чтобы просмотреть списки? Как будто он хочет для чего-то выиграть время. Кроме того, разве не подозрителен сам по себе представитель такой нелепой профессии, как собачий детектив?

Он недоуменно посмотрел на меня.

– А мне уже на все ровным счетом наплевать. После того что мы с вами повидали, скажи мне кто, что есть преподаватели латыни для черепах, и я в это с готовностью поверю.

Сейчас он выступал в роли скептика, зрелого мужика, который в знак протеста прикидывается более старым. Эксцентричность мира не поколебала его святое терпение и спокойствие. Как будто сам он не входил в обезумевший экипаж земного шарика. Как будто дважды безумно влюбиться в его возрасте и при его обстоятельствах означало обрести эмоциональный приют.

– Куда вы сейчас, Гарсон?

– Я должен побывать в последней из этих треклятых парикмахерских, куда вы меня заслали.

– На этот раз я составлю вам компанию, только скажите: что в них такого плохого?

– Слишком много женщин.

– Мне казалось, обилие женщин не составляет для вас проблемы.

– Я вас достаточно знаю для того, чтобы понять, куда вы метите, так что лучше не продолжайте.

– Беру свои слова назад и повторяю вопрос: почему вы так нервничаете из-за этих парикмахерских?

– Потому что, честно говоря, я не знаю, какого дьявола мы там ищем.

Гарсон был прав: что мы хотели найти в подобных местах? Кого собирались увидеть, кроме умелых парикмахерш и их пестрой клиентуры: домашних хозяек, которым часами массируют кожу, чтобы они расслаблялись; ограниченных во времени администраторш, просматривающих бумаги, пока им красят волосы, и одного-двух застенчивых джентльменов, терявшихся в женской массе. Как бы выглядел такой оборванец, как Лусена, в умиротворяющей атмосфере римских терм? Нужно было видеть лица владельцев, когда мы показывали им фото избитого плюгавого человечка. Это было все равно что пытаться найти рыбу в конюшне. Мы теряли время. Я тоже вышла из этого элегантного заведения разозленная и в паршивейшем настроении.

– Вы были правы: мы бездарно теряем время. Я согласна с тем, что скоро только сказка сказывается, или что вы там еще говорили, но дело в том, что тип, убивший Лусену, по-прежнему разгуливает на свободе и, должно быть, уже уверился в своей безнаказанности.

– Пусть! Так он успокоится и начнет совершать ошибки.

– Это не меняет дела. Пока мы даже близко не подобрались к тому, что можно назвать следом, так что он может позволить себе любую ошибку.

– Как знать, может, мы не так уж далеки от разгадки.

– Увидим. Вас подвезти куда-нибудь?

– Если вас не затруднит… Я договорился встретиться с Анхелой в ее магазине. Мы собираемся поужинать вместе.

– Она перестала сердиться на вас за тот случай?

– Не до конца. Иногда все еще ведет себя странно. Ей неприятно, что Валентина тоже участвует в этой истории.

– Это естественно, вам не кажется?

– В какой-то степени. Все мы уже давно не дети, даже не подростки, и между девочками и мной существуют лишь дружба и надежда. Я ведь тоже ничего не требую. Если бы наши отношения перешли в более серьезную стадию, я бы тут же прекратил двойную игру.

– Это детали. А как Валентина? Она не возмущена таким положением дел?

– Нет.

– Она знает о существовании Анхелы?

– Да, знает, но тут все по-другому. Она прямо спрашивает про то, что хочет узнать о моей работе, моем прошлом. Анхела более скрытная, более сдержанная. Кроме того, у Валентины собственные причины не беспокоиться. В общем, каждая из девочек принадлежит к своему особому миру, такова жизнь.

Он игриво называл их «девочками» в стиле многоопытного героя Хемфри Богарта, словно только тем и занимался, что милостиво раздавал знаки внимания легиону платиновых хористок. Я искоса бросила на него строгий взгляд, и он спохватился. Вообще надо признать, он стал лучше меня понимать.

– Ну, а как ваши дела с Хуаном Монтуриолем? – беззастенчиво осведомился он.

– Никак. Нет никаких дел.

– А о ваших бывших мужьях вам что-нибудь известно?

– Выражайтесь ясней, Гарсон. На что вы намекаете? На то, что я тоже вроде Мата Хари? По крайней мере, все мои истории происходили по очереди, без всяких там счастливых совпадений.

Он сделал вид, что возмущен.

– Я намекаю? Вы ошибаетесь, инспектор. Боже упаси! Кто я такой, чтобы судить кого бы то ни было? Меня теперь ничем не проймешь.

– Ладно, Фермин, я тоже не собираюсь вас судить. Так что вы хотите мне сказать?

Он тихо засмеялся сквозь свои старые усы, выцветшие от никотина и пива.

– Вы не можете расслабиться, Петра? Неужели мы не в состоянии поговорить без обид, как хорошие друзья? Хочу пригласить вас на праздник, чтобы вы наконец убедились в моей искренности.

– Вы устраиваете праздник?

– На самом деле два. На одном специальным гостем будет Анхела, на другом – Валентина. Но мне бы хотелось, чтобы вы и Хуан Монтуриоль присутствовали на обоих; честно говоря, у меня немного друзей.

– Не уверена, что Хуану захочется снова увидеть меня, но я ему передам.

– А как насчет супермаркета? Вы со мной сходите?

– Какого черта, Гарсон, я же сказала вам, что схожу! Или вы думаете, что поход в супермаркет сродни экспедиции в Гималаи с проводниками-шерпами?

Мы подъехали к книжному магазину, когда Анхела уже собиралась запереть дверную решетку. Увидев меня, она улыбнулась.

– Какой сюрприз, инспектор! Поужинаешь с нами?

– Боюсь, что не смогу.

Стоявшая тут же Нелли дружески виляла хвостом.

– Ну хотя бы останься выпить кофе.

Она кивнула в сторону бара напротив.

Все официанты ее знали, а она легкой походкой перемещалась вдоль обитых линолеумом стульев, ни дать ни взять великосветская дама или жена президента. Открытый взгляд, элегантное бледно-фиолетовое платье – она была очаровательна.

– Как дела, Петра?

– Не могу сказать, что хорошо.

– Из-за этого расследования?

– Из-за этого расследования, которое изрядно портит мне нервы!

– И это вы только в одной парикмахерской побывали, а если бы вам пришлось обегать их все, как мне… – заворчал Гарсон.

– Парикмахерские? – удивилась Анхела.

Я отпила большой глоток пива и вытерла с губ пену, прежде чем ответить:

– Представляешь, Анхела? В деле с собаками обнаружился важный след, который ведет в одну из парикмахерских Сан-Гервасио. Однако мы никак не можем выявить хоть какую-то связь между всеми этими дамами с безукоризненными прическами и убийством Лусены. Поневоле впадешь в отчаяние.

– А может, речь идет о парикмахерской для собак? – с простодушной улыбкой, соответствующей ее имени, предположила Анхела.

Я поперхнулась пивом, и лицо мое запылало. Гарсон тоже покраснел до ушей.

– Скажите, что я тупица, младший инспектор, очень вас прошу.

– Тупица? Ничего подобного. Это я осел.

– Называйте, это приказ.

– Хорошо, вы тупица. А теперь назовите меня ослом.

– Осел! Мы оба ослы, тупые ослы, и заслуживаем…

– …чтобы нас с треском выгнали из полиции!

– И больше никуда не брали, Гарсон! Никуда!

Анхела удивленно наблюдала за этим странным представлением, широко раскрыв свои прекрасные глаза цвета ореха.

– Я сказала что-нибудь интересное? – наконец полюбопытствовала она.

Конечно же в Сан-Гервасио была парикмахерская для собак. Большая, роскошная, яркая, с огромными плакатами в витринах и недвусмысленным названием, выписанным неоновыми буквами: Bel Can[8]. И существовала она в единственном числе, без конкурентов, и, возможно, поэтому здесь не красили собак в зеленый цвет. Гарсон по вполне понятным причинам рвал на себе волосы, вспоминая свои бесполезные хождения. Разумеется, отсутствие у детективов сообразительности можно было объяснить внезапным приступом идиотизма. Только человек объективный и доброжелательный понял бы, что, не знакомые с миром собаководства, мы не представляли себе, какого размаха достигла инфраструктура, созданная обществом потребления вокруг этого животного. Парикмахерские, няньки, ветеринары, тренеры, корма, предметы гигиены… Анхела Чаморро уверила нас, что в индустрию, связанную с содержанием собак, в нашей стране уже вложены миллионы, хотя она делает всего лишь первые шаги. «Все это будет расти… – веско заявила она, – потому что с каждым разом растет число собак и совершенствуется уход за ними. Это один из показателей, свидетельствующих об уровне развития страны», – с гордостью заключила она.

Должно быть, так оно и было. Собачья парикмахерская выглядела даже внушительней аналогичного заведения для людей. В зале, сверху донизу выложенном светло-зеленой плиткой, стояло несколько столов, на которых собаки обслуживались девушками в безукоризненной форме. Распоряжалась здесь всем француженка лет тридцати с небольшим, улыбчивая и любезная, с симпатичным веснушчатым лицом и блестящими черными волосами. Она не отказалась ответить ни на один наш вопрос и по-детски поднесла ладони ко рту, когда узнала, что мы расследуем убийство. Нет, она не была знакома с Лусеной, но, если мы захотим подождать, ее муж, который совместно с ней владеет парикмахерской, с удовольствием поговорит с нами. Он должен вот-вот прийти. А пока она вызвалась продемонстрировать нам, как работает ее заведение.

– Собаки сперва проходят вот сюда…. – сказала она, и все «р» в ее устах дрожали на французский манер. – А здесь их долго моют с большим количеством шампуня… – Она указала на ванну, достойную Клеопатры. – Затем им делают хороший массаж от паразитов, после чего можно переходить к стрижке. Стригу их только я. Как вы, конечно, знаете, у каждой породы существует свой стиль стрижки, кроме того, необходимо учитывать вкусы владельцев. Это не так уж легко, простите за нескромность.

– А что вы делаете, если собака не подчинится и попытается вас укусить?

Она улыбнулась и ударила кончиками пальцев по воображаемой щеке собаки, словно хотела вызвать ее на дуэль.

– Собаки знают, кто здесь главный, – твердо сказала она.

Потом она продемонстрировала нам столы, у которых трудились красивые девушки, вооруженные щетками и мощными ручными фенами. На одном из столов находился крошечный карликовый чуссель с длинной дымчатой шерстью. Казалось, струя горячего воздуха вот-вот заставит его взлететь. На нас он посмотрел с явным недовольством.

– Это Оскар, старый наш клиент. А вон там Людовика, превосходный экземпляр английской овчарки.

Мы почувствовали на себе пристальный взгляд из-за шерстяной завесы.

– А этот? – спросил Гарсон, указывая на следующую собаку, взгромоздившуюся на стол.

– Это Макрино, чрезвычайно дорогая афганская борзая.

– Боже, да он на мою прежнюю хозяйку похож! – непроизвольно вырвалось у Гарсона.

Француженке шутка понравилась, и она расхохоталась. Гарсон ей вторил.

Потом он спросил:

– Неужели вы помните клички всех животных, которых к вам приводят?

– Да, даже тех собак, которые были здесь один-единственный раз.

– Невероятно!

– Ну что вы, в этом нет ничего особенного.

– Из вас вышел бы замечательный специалист по связям с общественностью. Жаль, собаки этого не понимают.

Она снова радостно засмеялась. Ну, это уж слишком. Не думает ли Гарсон завязать отношения и с ней, или же он обрел такую сногсшибательную способность к обольщению, что сам не в состоянии ее контролировать?

– Потом мы опрыскиваем их одеколоном и специальным средством, чтобы шерсть блестела…

В зал вошел мужчина и, подойдя к нам, остановился. Француженка прервала свои объяснения.

– Позвольте представить вам моего мужа Эрнесто.

И заговорила с ним на французском:

– Écoute, chéri, ces monsieur dame sont des policiers. Ils voudraient bien te poser des questiones[9].

На какой-то миг его лицо невольно напряглось. Затем на нем возникла недовольная гримаса. Приятная часть нашего визита закончилась. Не говоря ни слова, он провел нас в кабинет. Сухо произнес:

– Слушаю вас.

– Извините, что вынуждены побеспокоить вас, сеньор…

– Меня зовут Эрнесто Павиа.

– Мы расследуем убийство Игнасио Лусены Пастора, и хотелось бы…

Он аж подпрыгнул:

– Убийство? Тогда я не понимаю, какого дьявола вы здесь ищете.

– Дело в том, что существуют свидетельства, указывающие на вас, сеньор Павиа, так что…

– Я замешан в убийстве, что ли? Это же несерьезно, ей-богу! Я прошу, чтобы мне немедленно объяснили…

– Хорошо, сеньор Павиа, вы только не нервничайте, прошу вас. Вы ведь даже не дали мне дого ворить. Это дело связано с кражами породистых собак. Имеются показания свидетелей, что вы общались на профессиональной почве с Игнасио Лусеной Пастором.

– Не знаю такого.

– Возможно, вы знали его под другим именем: Пинчо, Сусито либо под каким-то другим прозвищем. Речь идет вот об этом человеке.

Я показала фотографию. Он с неохотой бросил на нее взгляд, но готова поклясться, что глаза у него сверкнули и дышать ему стало трудно.

– Никогда в жизни не видел этого типа.

– Вы уверены?

– Я в состоянии отличить знакомых мне людей от незнакомых. А сейчас мне хочется, чтобы мне объяснили, как возможно такое: кто-то обвиняет меня в причастности к преступлению, а вы даже не знаете моего имени.

– Этот человек указал на вас как на парикмахера из Сан-Гервасио.

– Замечательно! А почему же вы не захватили его с собой, чтобы он меня опознал?

– Он не знаком с вами лично, но говорит, что…

– Не знаком со мной лично и обвиняет меня в убийстве?

– Нет, прямо он вас не обвиняет, однако…

– Послушайте, это уже чересчур! У вас есть судебное постановление, позволяющее меня допрашивать? Есть хоть какое-то свидетельство, на которое можно опираться? По-моему, я проявил достаточно терпения. А теперь я прошу вас покинуть мое заведение. Когда получите конкретные доказательства того, что я замешан в краже собак или любом другом преступлении, тогда милости просим, приходите и задерживайте меня. А пока лучше будет, если вы не станете больше беспокоить людей, честным трудом зарабатывающих себе на жизнь.

Он встал и распахнул перед нами дверь.

– Уходите, – пробурчал он.

Он был бледен. Сразу же появилась его жена.

– Qu’est qu’il arrive, chéri?[10]

Он не ответил. Его дрожащий указательный палец был направлен на дверь.

– Уходите! – Теперь он кричал.

Парикмахерши изумленно наблюдали за сценой, и даже собак она заинтересовала. Афганец глухо зарычал. Мы покинули помещение, не простившись.

– Человек с характером, верно?

– Высокий класс! Обратили внимание на его дорогую стильную одежду, искусственный загар, итальянские туфли?

– Вообще-то я считаю, он правильно полез в бутылку, инспектор. Доказательства, которыми мы располагаем, не слишком убедительны. Может, не стоило его будоражить и сообщать ему все, что мы знаем.

– Наоборот! Нужно сделать так, чтобы он занервничал и совершил ошибку. Распорядитесь, чтобы за ним и его женой установили круглосуточное наблюдение.

– Похоже, вы уверены, что он замешан в этом деле.

– В чем-то он наверняка замешан. Теперь надо подумать, как мы его прищучим.

– Это будет нелегко, у меня создалось впечатление, что он достаточно хитер.

– Хитер-то хитер, но хладнокровия ему недостает. Надо бы ему попортить нервы. Попросите у судьи разрешение на получение данных о его клиентах. Думаю, он должен совершить какую-нибудь ошибку.

– Это у вас интуиция?

– Какая может быть интуиция, когда голова на части раскалывается.

– Жалко… Как раз сейчас магазины открыты…

Я ухватила его за лацканы, не дав докончить фразу.

– Спокойно, мы сейчас как раз туда и отправимся! Деньги, кредитные карточки у вас с собой?

– Даже не думайте, инспектор, этого еще не хватало! С вашей-то головной болью…

– Я сказала, что мы отправимся в этот чертов супермаркет, и мы туда отправимся, если только меня не хватит удар.

Вообще говоря, Гарсон был не так уж неправ.

Большой супермаркет способен вызвать у человека что-то вроде легкого испуга. До сих пор такое не приходило мне в голову, но сейчас, под влиянием его слов, я была готова отчасти это признать. Нескончаемые ряды сверкающих, чистеньких, неподвижных банок и пакетов, среди которых ты бродишь, толкая перед собой тележку, навевали вселенскую тоску. Это была символическая картина самой жизни: ты продвигаешься вперед, с самого начала отягощенный мертвым грузом, выбираешь вещи, которые кажутся тебе хорошими, отвергая другие, возможно лучшие, с каждым разом все больше ощущаешь бремя своего выбора и в конце за все платишь.

– Забыл сказать: утром вам звонил доктор Кастильо.

Погруженная в свою доморощенную философию, я не сразу среагировала.

– Вы что, не помните его?

– Конечно же помню! Какого черта ему нужно?

– Спрашивал, как продвигается расследование. Сказал, что сгорает от любопытства.

– Вот она, жажда знаний у настоящего ученого!

Я положила в тележку несколько пакетов сахара.

– Вы действительно думаете, что причина в этом? А мне кажется подозрительным такой интерес, ведь вот – даже позвонил нам. Зачем мне столько сахара?

– Вам нужно иметь солидный запас основных продуктов: сахар, рис, растительное масло, мука…

Чтобы не покупать все это каждую неделю. Какие мотивы могли быть у такого человека, как Кастильо, чтобы убить Лусену?

– Не знаю, считается, что ученые – люди со странностями. А дрожжи, инспектор, дрожжи брать?

– Ну за каким дьяволом вам дрожжи?

– Черт, не знаю… чтобы хлеб печь! А если Лусена что-то знал про Кастильо и угрожал разоблачить его? Макароны, конечно, берем?

– Берите, если любите. Нет, мне не кажется это правдоподобным. К тому же если он виновен, то своим звонком к нам неосторожно открыл свои карты. Положите в тележку вон те банки с консервированными томатами.

– Для макарон, угадал?

– Совершенно верно. Смотрите-ка, а вы уже начали осваиваться.

– В любом случае я бы не исключал его как возможного подозреваемого. Послушайте, инспектор, а тертый сыр для макарон?

– Черт побери, Гарсон, вы меня просто поражаете!

Мы прошли в отдел скоропортящихся продуктов. Я стала давать разъяснения, стараясь, чтобы они не оказались для него слишком сложными.

– Некоторые продукты вам придется заморозить. Когда будете это делать, прикрепляйте к каждой упаковке ярлык с указанием содержимого и даты заморозки. Если вам нужны овощи, покупайте их уже замороженными – так проще, да и качество у них хорошее.

– Понял. А где здесь замороженный салат? Я иногда люблю под настроение угоститься салатом.

– Замороженного салата не бывает, младший инспектор, потому что его нельзя замораживать. И консервированного салата в банках вы тоже не найдете. Зеленый салат надо покупать свежим, только что с грядки.

Гарсон приуныл.

– Никогда я этого не освою, слишком все сложно.

– Не валяйте дурака. Видите говяжью вырезку? Держите всегда в морозильнике кило или два. Поскольку вы живете один, перед замораживанием лучше порезать ее на порции и завернуть каждую по отдельности. Только не говорите, что это слишком сложно.

Он разглядывал куски красного мяса так, словно это были эйнштейновские формулы.

– Компьютерщики уже составили сводную карту похищений собак?

– Пока у нас нет списка из Rescat Dog.

– Я совсем про это забыла. Надо туда наведаться сегодня же.

– Я несколько раз звонил им и никого не заставал. Звонки принимает автоответчик.

– Напомните, чтобы мы туда съездили. А теперь заглянем в отдел моющих средств.

– Что, еще и моющие средства будем покупать?

– Черт побери, Гарсон, вам же нужен будет порошок для стиральной машины! А вашей помощнице понадобится средство для чистки стекол, и щелок, и, возможно, аммиак; некоторые помощницы любят использовать аммиак.

Он протер глаза и вздохнул. Наверное, представил себе, как его распрекрасные «девочки» войдут в новенькую квартиру, и отказался ipso facto[11] от мысли вернуться в свой пансион.

– На какой день намечен ваш праздник? – спросила я, дабы воодушевить его.

– Думаю, что первый устрою в честь Валентины, и это может быть хоть завтра. Вы поможете мне с подготовкой, или я уже выхожу за рамки приличий?

– Выходите, но я вам помогу.

– Не знаю, как вас благодарить.

– Не беспокойтесь, я найду, чем вы сможете мне отплатить, не обрадуетесь. Вы умеете красить стены, прочищать дымоходы, устранять засоры в трубах?

– Конечно, умею.

– Значит, договоримся и будем квиты.

Как мы ни усердствовали, никто в Rescat Dog дверь нам не открыл. Мы расспросили соседей, и одна женщина сказала, что офис вот уже два дня как закрыт. Это было странно. Около двери скопилось несколько пакетов, а почтовый ящик был переполнен бумагами и письмами. Если они отправились на каникулы, то сделали это довольно необычным способом. Чтобы вскрыть дверь, нужно было получить разрешение от судьи. И мы поехали за ним. Все это выглядело крайне подозрительно, и я склонялась к тому, что Пуиг и его секретарша упорхнули сразу же после нашего визита. Однако мы могли и ошибаться и вызвать ненужный скандал, вломившись в офис вполне легальной и добропорядочной фирмы. Достаточно ли основательны наши подозрения, чтобы взламывать дверь у спасителей собак, или благоразумнее будет подождать, пока они вернутся откуда бы то ни было? Я решила, что нечего с ними церемониться, а если потом поступит жалоба на наши действия, мы признаем свою вину.

Спустя два часа, вооружившись всеми возможными разрешениями и в сопровождении двух полицейских, которые взломали дверь, мы торжественно вошли в Rescat Dog. Быстро окинув взглядом помещение, мы поняли, что наши подозрения полностью подтвердились. Ящики из-под картотеки были наспех опорожнены, по всему полу разбросаны бумаги, и царивший вокруг беспорядок свидетельствовал о поспешном бегстве.

– Это мы заставили их бежать, – пробормотала я сквозь зубы.

– Я сейчас же выясню персональные данные этого типа, его домашний адрес.

– Давайте сначала закончим обыск, Гарсон. Боюсь, что спешить нам некуда, птичка, должно быть, уже далеко.

Я нагнулась над устилавшими пол бумагами: счета, рекламные листовки, платежные документы… Если здесь и были какие-то компрометирующие материалы, теперь их, конечно, нет. Жаль, мы были в шаге от разгадки, но ничего не заподозрили. Так называемый полицейский инстинкт явно отсутствовал в наших генах. Теперь поймать беглеца будет непросто. Внезапно зазвонил телефон, заставив нас вздрогнуть. Мы с Гарсоном застыли на месте. После второго звонка включился автоответчик. Мы услышали записанный на пленку ответ: «Вы позвонили в Rescat Dog. Сейчас нас нет на месте. Мы свяжемся с вами, как только сможем. Оставьте ваше имя и номер телефона». После сигнала послышался мужской голос: «Сеньор Пуиг, это Мартинес, столяр. Я подготовил вам смету, как вы просили. Позвоните мне и скажите, что делать дальше. До свидания».

Я кинулась к аппарату. Нажала на кнопку воспроизведения и сделала знак Гарсону, чтобы он подошел. Затаив дыхание, мы начали слушать записанные послания. Женщина спрашивала про свою собаку. Звонок из газовой компании. Мужчина интересовался услугами фирмы. А вот и Гарсон собственной персоной оставляет наш телефон.

Следующий звонок нас вдруг насторожил. Говорил мужской голос, который мы не узнали, как ни старались. Мужчина очень торопился: «Ты где? Что происходит? Они были здесь, я им ничего не сказал, слышишь? Они ничего не знают, так что это не опасно. Согласен? Пока мне не звони».

Гарсон удивленно присвистнул, словно уличный мальчишка с окраин. Я перемотала пленку назад. Мы снова услышали двусмысленные фразы.

– Как по-вашему, Фермин, кто бы это мог быть?

– Не знаю, он очень тихо говорит, в какой-то момент я даже засомневался, что это мужчина. Теперь нам известно, что у Пуига есть сообщник, но это вряд ли может нам как-нибудь помочь.

– Разве что…

– Не говорите только, что голос вам чем-то знаком!

– Вы знаете, что такое галлицизм?

– Французское слово.

– Совершенно верно! Это слово, взятое из французского, которое используется в испанском языке в прямом переводе. Слово или оборот, к примеру, такой: с’est pas grave. По-французски данное выражение главным образом означает «это не важно», но, буквально переведенное и, к сожалению, в таком виде позаимствованное нашим языком, оно в основном употребляется в значении «это не опасно», что мы и наблюдаем в этой записи. Знаете, кто мог бы использовать в своей речи галлицизмы, не отдавая себе в этом отчета?

– Тот, кто часто разговаривает на фран… – Он не договорил и прищелкнул пальцами. – Парикмахер! Давайте мы его сразу задержим!

– Не торопитесь, Гарсон! Какие у нас против него улики? Использование в речи галлицизмов? Давайте лучше попросим у судьи разрешения на то, чтобы проверить счета этого типа. Если даже ничего не обнаружим, по крайней мере, заставим его понервничать. Мне кажется, мы на правильном пути.

– А если он в это время сбежит?

– Вы шутите? Слишком лакомым кусочком он владеет, чтобы все взять и бросить. Кроме того, готова поклясться, что его жена об этих делах ничего не знает.

– Вижу, вас посетило вдохновение, инспектор.

– Без вдохновения преступление не раскроешь.

– Без вдохновения и хорошего знания французского…

Агусти Пуиг фигурировал в наших архивах. Его настоящее имя было Иларио Эскорса, и он дважды отбывал небольшие тюремные сроки. Мошенничество в мелких размерах. Работая агентом по продаже недвижимости, он ухитрился присвоить один из платежей вместе с задатком. Его разоблачили. Два года спустя он устроился менеджером по связям с общественностью в дискотеку. И сдавал помещение для частных вечеринок, не ставя об этом в известность хозяина. Новый срок. Мелкий мошенник, одно из множества дел, хранящихся в полицейских архивах. Очевидно, на сей раз он решил открыть собственную фирму и подзаработать за счет возвращения собак хозяевам.

– Согласен… – сказал Гарсон. – Но на убийцу он не похож.

– Не думайте, что смерть Лусены была заранее спланирована. С каждым разом я все больше убеждаюсь, что речь идет о разборке между напарниками, один из которых просто не рассчитал удара. Это позволяет совершенно по-другому взглянуть на наше дело. Нам противостоит не закоренелый преступник, способный на убийство, а дилетант, с которым произошел, так сказать, «несчастный случай».

– Такие суммы, что хранил Лусена в своей берлоге, дилетантам не платят.

– Возможно, все они были замешаны в более серьезных делах.

– Если так, то наше расследование подходит к концу.

– Думаю, да.

– Тогда можем сейчас же поехать проверять счета Эрнесто Павиа – разрешение судьи у меня есть.

– Спешить некуда. Давайте оставим ему выходные, чтобы он мог сделать ход по собственной инициативе. За ним присматривают?

– Да, но я все равно побаиваюсь, что он от нас ускользнет.

– Не волнуйтесь, истинные коммерсанты ведут себя так же, как капитаны тонущего судна.

– Это означает, что выходные у нас свободны.

– В принципе, да, но бдительности терять не будем.

– В отношении выходных… Я подумал… Если, конечно, вам это будет удобно… Мы могли бы устроить ужин с Валентиной в субботу, а с Анхелой – в воскресенье.

Я иронически усмехнулась.

– Вот это, я понимаю, новоселье! Почище открытия Суэцкого канала. А третьей кандидатки у вас случайно нет на вечер в пятницу?

– Хотелось бы знать, долго ли мне еще выносить ваши шуточки.

– Такова цена. Если хотите, чтобы я вам помогла с подготовкой, придется терпеть мое тонкое чувство юмора.

– Не вынуждайте меня напоминать, кто избавил вас от обоих ваших мужей.

– Странствующие рыцари не предъявляют счетов. А я вдобавок требую от вас согласия на то, чтобы на ваших чертовых вечеринках я присутствовала вместе с Ужастиком. Бедняжка целыми днями сидит дома один или с моей помощницей, которая считает его уродом и потому наверняка оказывает на него дурное психологическое воздействие. Думаю, что в результате от его собачьего эго остались одни ошметки.

– Вредная вы женщина, Петра!

– Вы мне это уже говорили.

В тот же вечер я позвонила Хуану Монтуриолю и сообщила ему о двойном – по стратегическим соображениям – новоселье у Гарсона. Он долго смеялся, что было кстати, ибо помогло растопить ледок в наших отношениях. Он согласился сопровождать меня оба раза, причем с радостью. Не знаю, было ли его согласие вызвано тем, что он еще не совсем утратил ко мне интерес, или же просто его забавляли запоздалые любовные приключения младшего инспектора. Впрочем, я не собиралась философствовать на эту тему – главное, что он будет.

В шесть часов вечера в субботу, наконец-то отдохнув и приведя себя в порядок по полной программе, включая маски, я взяла Ужастика, тоже приведенного в божеский вид, и заявилась с ним к Гарсону. А через десять минут мы с младшим инспектором уже дружно, как два новобранца, только что призванные в армию, чистили картошку. Мой напарник демонстрировал редкостное неумение в обращении с ножом, и я не на шутку опасалась за сохранность его толстых пальцев. Более того, видимо, считая, что такое простое занятие не требует сосредоточенности, он без конца разглагольствовал на тему нашего расследования.

– Подведем итоги, инспектор. Вы же знаете, мне необходимо время от времени подводить итоги. Итак, парикмахер и собачий детектив оказались сообщниками. По всем признакам, они совместно проворачивают грязные дела, имеющие отношение к собакам. Вопрос: что это за дела? Ответ: похищение породистых собак. Еще один вопрос: какое участие принимал в этом Лусена? Ответ: он был исполнителем, то есть воровал собак.

– Этот ваш ненужный допрос выбивает меня из колеи. Лучше поторопитесь с картошкой, видите, я уже кончила.

– Не беспокойтесь, я продвигаюсь медленно, но верно. Так вот, если Лусена похищал собак, то чем занимался Rescat Dog? Возвращал их – в полном соответствии со своим названием. Это кажется логичным.

– Потыкайте вилкой в картошку. И пусть она немного постоит в воде.

– Хм, это что-то новенькое. Правильно, будем исходить из этого. Лусена похищает собак, а Пуиг забирает их, отвозит в надежное место и водит за нос владельцев, получая с них деньги за фиктивные поиски. Но какова тогда роль парикмахера в этом процессе?

Я показала ему свои руки, запачканные кровью барашка и пахнувшие чесноком.

– У вас есть виски, Фермин?

– Хотите добавить в жаркое?

– Нет, но мы могли бы принять по глотку. На кулинаров это всегда действует вдохновляюще.

Он торжественно достал два стакана. И вновь погрузился в размышления. Его мозг был по-прежнему сосредоточен на умозрительных выводах.

– Никак не пойму, какова роль парикмахера во всей этой афере.

Я повернулась к нему, забыв про жаркое:

– Парикмахер – основная фигура. В первом приближении я бы сказала, что у него две задачи: с одной стороны, он отбирает среди своих клиентов подходящих собак, будь то с точки зрения состоятельности их владельцев или несложности похищения. С другой стороны, он рекомендует хозяевам собак обратиться в Rescat Dog.

Гарсон выронил из рук картофелину, которая покатилась по полу и была перехвачена Ужастиком, внимательно ее обнюхавшим.

– Точно! Вот так эта система и работает!

– Однако есть определенные «но» в этой системе, вызывающие сомнение. К примеру, слишком подозрительно, когда все украденные собаки обитают в одном и том же районе, рано или поздно на это обратят внимание. Поэтому я предполагаю, что и парикмахер, и детектив наладили контакты с другими коллегами, которые тоже поставляют им сведения. Не исключено, что мы столкнулись с настоящей преступной сетью, охватывающей весь город.

Руками, перепачканными в картофельном крахмале, он достал сигарету и закурил.

– Что вы делаете? Пока мы готовим, курить категорически запрещено!

– Я думал, мы кончили.

– Кончили? Уже восьмой час, а нам нужно еще нарезать зелень для салата, приготовить соус для его заправки и фрукты для десерта…

– Я по-прежнему считаю, что все связанное с едой – слишком сложная штука.

– Нарежьте-ка лучше салат, только не очень крупно.

– Ваша гипотеза мне очень нравится, Петра, ведь, если мы действительно имеем дело с широкой мошеннической сетью, распространяющейся на весь город, это объясняет наличие у Лусены крупных сумм.

– Ну конечно, он набил карманы, воруя собак! Удалите семена у помидоров.

– А мотив? Какой мотив был у его убийц?

– Мотив – деньги, в этом нет сомнения. Сейчас нам пока не важно, как складывались обстоятельства. Допустим, Лусена требовал большего процента и угрожал выдать их, если они ему откажут. Или обманом присвоил себе часть денег. Или собирался отделиться и действовать самостоятельно, что ставило под угрозу безопасность их дела, если бы его поймали. Или же просто-напросто запустил руку в кассу Rescat Dog, воспользовавшись беспечностью сообщников. Это абсолютно все равно, в любом случае они хотели припугнуть его либо наказать, но перестарались. Если бы они с самого начала собирались прикончить его, то всадили бы в него пулю или, при отсутствии огнестрельного оружия, нанесли бы один точный удар по затылку бейсбольной битой.

Гарсон внимательно разглядывал зажатый в ладони помидор, словно Гамлет череп.

– Да, инспектор, вы молодчина. И не просто молодчина – умница.

– Спасибо. Я как мольеровские женщины: и рыбу могу запечь, и любовный сонет сочинить. На все руки мастерица, вот только преступников никак не поймаю.

– Смейтесь, а я знаю, что говорю.

– Ладно, Гарсон, вернемся к кулинарным делам. Вы совершенно не следите за тем, что мы делаем. Так вы никогда не научитесь.

– Ничего подобного! Сегодня я узнал одну очень важную вещь под названием глоток кулинара. Как, вы достаточно вдохновились? Может, опрокинем еще по стаканчику, чтобы муза от нас не отвернулась?

Я засмеялась. Бесподобный Гарсон, он радовался от всей души. В свои пятьдесят с гаком он начинал нечто похожее на новую жизнь: устраивал новоселье, познавал радости беспечной любви и убеждался, что способен в целом оценить достоинства женщин. Я пила налитое мне виски и наблюдала, как он сражается со скользкой редиской.

Устроившийся в углу кухни Ужастик время от времени бросал на нас сонный взгляд и со вздохом закрывал глаза. Я подумала, что в этих глубоких и смиренных вздохах заключено его отношение к нам, людям. Он не завидовал нам, не сочувствовал, а просто жил рядом с нами, и это был ни больше ни меньше единственно возможный способ демонстрировать понимание.

– Инспектор, я подумал, что неплохо было бы разыскать также и ту симпатичную белокурую секретаршу из Rescat Dog. Возможно, она что-то знает. В любом случае это еще одна ниточка, которой мы не воспользовались.

– Хорошо, займитесь этим. Хотя я сомневаюсь, чтобы…

– Cherchez la femme! Ведь так говорят?

– Боюсь, что это больше подходит вам, чем мне.

Ровно в девять свежайший салат уже стоял в холодильнике, а весь дом благоухал легким запахом жаркого. Мы с Гарсоном допивали уже четвертую порцию виски, так что наше кулинарное вдохновение достигло поистине байроновских высот. Гарсон придумал собственный вариант фруктового салата, предложив добавить в него такие необычные ингредиенты, как ароматические травы и кусочки печенья. Разумеется, благодаря моему железному руководству ни одна из поправок не была принята.

– Я немного нервничаю, инспектор. С одной стороны, я собираюсь официально начать новую жизнь, с другой – мы близки к завершению нашего дела… В общем, никогда еще я не испытывал столько сильных ощущений одновременно.

– Вы чересчур торопитесь, друг мой, проявите благоразумие. Для того чтобы дело ушло к судье, нам придется представить кучу доказательств.

– Мы их представим.

– Нужно будет арестовать собачьего детектива, добиться признания от парикмахера…

– Мы его добьемся.

– Но прежде всего мы должны доказать, что наша гипотеза верна.

– Вы до сих пор в этом сомневаетесь? А я абсолютно уверен, что на этот раз мы не можем ошибиться.

Гарсон ощущал себя всесильным, как будто обрел свободу после долгого заточения, хотя отчасти это состояние эйфории было вызвано нашими вдохновенными возлияниями.

Мы старательно накрывали на стол, и я по ходу дела перечисляла отсутствующие в доме вещи: солонка, хлебница, острые ножи для мяса, бокалы для шампанского… Гарсон следил за тем, как расширялся этот список, но не выказал ни малейшего возмущения. Он готов был на любые жертвы, лишь бы сделать все, как того требуют правила.

В четверть десятого пришел Хуан Монтуриоль. Было очевидно, что, когда я не видела его перед собой, он мне почти не вспоминался, но стоило ему появиться, как в моей душе вновь вспыхивала тяга к приключениям. В облике грубого корсара, лишь слегка облагороженного цивилизацией, он был неотразим. Он улыбнулся мне открыто и дружелюбно, из чего я заключила, что его раздражение, проявившееся в последнюю нашу встречу, прошло. Луч надежды вновь засиял на горизонте, но я не позволила этому лучу ввести меня в заблуждение. На сей раз я примирюсь с жестокими обстоятельствами, и, если с помощью привычных мне приемов соединиться с этим мужчиной невозможно, я не стану прибегать к каким-либо маневрам, чтобы изменить роковую судьбу. Разве что по-дружески попрошу сделать мне скидку, когда приведу к нему на осмотр своего пса.

Ужастик кинулся ему навстречу и начал ластиться, прыгать и повизгивать, на что ветеринар реагировал как истинный профессионал.

– Как продвигается ваше расследование? – спросил он у Гарсона.

– Неплохо. Если все пойдет так, как мы думаем, скоро нам придется устраивать еще одно празднество.

– Но тоже из двух частей?

– Прошу вас в присутствии девочек выражаться осторожнее, мой друг.

Гарсон явно перекладывал ответственность на ветеринара: с ангельским лицом он призывал того хранить молчание относительно его амурных дел. На моих глазах заключался молчаливый мужской пакт, и это мне совсем не нравилось.

Я ощутила, как во мне крепнет чувство солидарности с «девочками», и тут как раз появилась Валентина. К моему удивлению, а также к огорчению Ужастика, она пришла в сопровождении своей свирепой Морганы. Как только мой песик ее увидел, он тут же метнулся в угол, стремясь забиться куда-нибудь под мебель. Грозная ротвейлерша пару раз заворчала, но в атаку не ринулась. Впрочем, у нее на это не было времени: хозяйка отрывисто скомандовала ей что-то по-немецки, и собака без звука улеглась и с плохо замаскированной злостью наблюдала за Ужастиком, боязливо прижавшимся к полу.

Валентина была ослепительна. Впервые за время нашего знакомства я видела ее не в костюме амазонки, а в истинно женском одеянии. На ней было воздушное платье из газа цвета зеленого яблока, почти целиком обнажавшее ее мускулистую спину. Зеленоватые туфли на высоком каблуке. На шее медальон в форме сердечка, в ушах крупные серьги с фальшивыми изумрудами – они довершали хлорофилловый облик лесной богини. Гарсон пожирал ее глазами и все приглашал осмотреть квартиру. Я отозвала его в сторонку и полюбопытствовала, открывается ли золотое сердечко Валентины.

– Боюсь, в том, что касается подарков, у меня небогатая фантазия, – шепотом ответил он.

Я была готова его убить. Как его угораздило продублировать то, что должно было символизировать любовь? По правде сказать, я не понимала, какую роль исполняли мы с Монтуриолем на этой слащавой вечеринке. Позже, когда мы ужинали, я подумала, что просто Гарсон настолько рад, что нуждается в свидетелях своего счастья.

Вино за столом лилось рекой. Гарсон то и дело с безмерным бесстыдством восхвалял достоинства приготовленных блюд. Наглец хвастал перед своей возлюбленной собственными кулинарными способностями. Мне такая стратегия показалась ошибочной или по меньшей мере бесполезной, поскольку Валентине на его хозяйственные достоинства было ровным счетом наплевать. Она с аппетитом ела, слушала между делом Гарсона и вообще вела себя как вполне независимая зрелая женщина, привыкшая отвечать за свои поступки. Разумеется, она завела разговор о собаках с Хуаном и подробно рассказала нам о том, что умеет ее Моргана. А умела ротвейлерша многое: ходить рядом с хозяйкой, не забегая вперед и не отставая; ждать Валентину на улице, пока та совершает покупки в магазине; идти по следу и не терять его в любых погодных условиях и, наконец, атаковать по четкой команде. То есть гораздо больше, чем я по понедельникам. Я сочувственно взглянула на Ужастика, по-прежнему лежавшего под диваном и, наверное, задетого отсутствием у себя подобных умений. Даже Гарсон всячески подчеркивал исключительные достоинства Морганы.

А она даже ухом не вела, застыв, словно борзая на египетском надгробии.

За десертом мы прикончили несколько бутылок вина, и Гарсон поспешил заменить их шампанским. Его холодильник был забит напитками; тут ему подсказывать не пришлось. В результате все здорово набрались, особенно мы с Гарсоном. Хуан Монтуриоль предложил тост: «За новую жизнь, которую всегда предвещает новый дом». Я обратила внимание на влажный блеск в проникновенном взгляде Гарсона, которым он одарил Валентину. Готова поклясться, однако, что ответного взгляда не последовало. Видимо, произнесенный тост она связала со своими личными мечтами. Она подняла бокал на уровень глаз, обрамленных крашеными ресницами, и произнесла: «Давайте выпьем». Затем, выйдя наконец из какого-то ступора, добавила: – Когда-нибудь у меня тоже будет новый дом. За городом, в окружении деревьев и лужаек. Задняя часть сада будет отдана собакам. Я стану заниматься их разведением, скорее всего, это будут ротвейлеры. Но я говорю не о большом питомнике, где выращивание собак поставлено на поток. Мой будет отличаться не количеством приплода, а строгим отбором – для тех, кто разбирается, для тех, кто понимает. Я улучшу породу, и ко мне начнут приезжать отовсюду, чтобы приобрести, если повезет, одну из моих собак.

Я готова была поклясться, что для нее это было больше, чем простой проект.

– И когда же произойдет такое чудо? – спросила я.

Она очнулась от грез и тряхнула копной светлых волос, распространив вокруг себя резкий аромат жасминных духов.

– Пока что я только коплю деньги! Хочется, чтобы участок находился недалеко от Барселоны, а цены на такие высоки. К тому же мне нужен большой дом и добротные дополнительные постройки.

– Если так, то вам придется еще очень долго тренировать собак, Валентина.

Она грустно кивнула. Но тут же улыбка стерла озабоченность с ее лица.

– Экономия творит чудеса! И еще важна уверенность в том, что ты добьешься того, что задумала.

– Думаю, эта женщина добьется всего, чего хочет! – пылко воскликнул Гарсон.

Она для виду отнекивалась:

– Ты льстишь мне, Фермин! Кстати, в твоей берлоге нет никакой музыки? Мы могли бы потанцевать.

Гарсон не настолько все предусмотрел, чтобы тут же исполнить ее пожелание, однако он нашел компромиссное решение и принес из спальни транзистор. Я предположила, что он пользовался этим приемником в пансионе, слушая в воскресном одиночестве футбольные репортажи. Звук у старого транзистора был ужасный, однако, похоже, это обстоятельство особо не беспокоило ни его, ни Валентину. Они начали скакать по комнате, как два взбесившихся кузнечика. Монтуриоль наблюдал за ними с неподдельным интересом и громко подзадоривал. Ужастик высунул наполовину голову из своего убежища, чтобы ничего не пропустить. И только Моргана оставалась невозмутимой, всем видом показывая, что ей, напичканной тевтонскими правилами, и такое нипочем. Правда, и я тоже не присоединилась к общему веселью, ограничившись улыбками. Под конец танца Гарсон, окончательно побежденный алкоголем и любовью, попытался изобразить нечто комическое. Перевоплотившись в большую разъяренную собаку, он стал прыгать и рычать вокруг Валентины. Та, недолго думая, вооружилась салфеткой как хлыстом и нанесла ему несколько ударов, одновременно выкрикивая непонятные команды: Aus! Platz! Младший инспектор забыл обо всем на свете и залаял как одержимый. Возможно, все дело было в моем предрассудке, поскольку я привыкла к его всегдашней сдержанности человека demodé[12], но, так или иначе, вся эта сцена показалась мне вульгарной. Масла в огонь подлила присоединившаяся к общему гвалту Моргана – она начала громко лаять. Должно быть, в эти минуты соседи от души порадовались появлению нового жильца. В конце концов Валентина заставила свою собаку замолчать.

– Вот мерзавка, она нас в покое не оставит! Почему бы нам не отвезти ее домой и не пойти потом куда-нибудь потанцевать?

Больше Гарсон уже ничего не слышал. «Потанцевать, кто-то сказал потанцевать?» – твердил он, пытаясь надеть пиджак.

– Я, пожалуй, не пойду.

– Я тоже, – сказал Монтуриоль.

– Пойдемте, нужно взбодриться!

– Хорошо, мы вас догоним, обещаю.

Уже в дверях до Гарсона что-то дошло, и он обернулся с озабоченным видом:

– Но мы же не можем уйти и оставить стол в таком виде.

– Идите, так и быть, я все уберу. Но помните, Гарсон, вы и без того мой должник.

– Клянусь, что сполна сквитаюсь с вами.

– Мы будем в «Шеттоне», обожаю это место! – заявила Валентина, накидывая шаль бутылочного цвета.

Наконец, взявшись за руки и бормоча что-то бессвязное, словно комический дуэт, они вывалились на улицу. Хуан никак не мог отсмеяться.

– Ты всерьез сказала, что позже мы к ним присоединимся? – спросил он.

– Нет конечно! Как и то, что я буду здесь убираться. По-моему, хватит того, что я приготовила ужин. Разве что соберу остатки еды с тарелок.

– Я тебе помогу.

– Не надо, отправляйся спать. Не забывай, что завтра нам предстоит повторить этот подвиг.

– Надеюсь, с Анхелой все пройдет спокойнее.

Он пошел за мной с грязными тарелками.

Кухня выглядела как после бомбежки. Даже поставить посуду было некуда. Я с трудом отыскала свободное местечко для стаканов. Повернувшись, я нечаянно задела Хуана.

– Извини, тут все заставлено.

Он не посторонился. Так и стоял, мешая мне пройти. Я чувствовала слабый запах его одеколона, едва заметный аромат его тела, впитавшийся в одежду. Он тяжело дышал, я тоже. Полузакрыв глаза, он поцеловал меня в нос, потом в губы. Он по-прежнему держал по нескольку тарелок в каждой руке, словно жонглер в цирке.

– Господи, что ты в них вцепился?

Он нагнулся и поставил тарелки на пол. Мы опять стали целоваться.

– Куда пойдем? – тихо спросил он.

– В спальню.

– Здесь?

– На нейтральной территории.

– Они могут прийти.

– Мы ненадолго.

Ужастик стоял в дверях и смотрел на нас. Я бросила ему баранью кость, чтобы он грыз ее и оставил нас в покое.

Кровать у Гарсона была двуспальная, красиво застеленная – разумеется, не для нас. Но какая, в конце концов, разница? Неужели наша дружба с младшим инспектором настолько хрупка, что не выдержит этого кратковременного вторжения? Но в тот же миг меня перестало заботить, что подумает Гарсон. Я ощутила рядом обнаженное тело Хуана. Это тело, которое я столько раз видела перед собой, но к которому ни разу не прикасалась, вдруг стало осязаемым, теплым, объемным, реальным. И я поняла, до какой степени желала его, до какой степени мечтала обнять его обнаженный торс, а возможно, обнаженный торс любого мужчины.

На следующее утро я проснулась у себя дома в тишине и одиночестве – со смутными ощущениями в голове и вполне четкими следами на коже. Я чувствовала себя расслабленной, счастливой оттого, что нашла маленькую Швейцарию, где Хуан и я смогли заключить перемирие. Кстати, это оказалось нетрудно. Я только надеялась, что нам не придется пользоваться той квартирой всякий раз, когда у нас проснется желание. Внезапно ситуация предстала мне другой стороной: я вспомнила, в каком неприглядном виде мы оставили поле битвы. Беспорядок в кухне – это еще терпимо, но постель! Разбросанная, позорная, со следами любви… это уже чересчур. Гарсон, должно быть, остолбенел, войдя в свою спальню, и потерял ко мне всякое уважение как к начальнице. Какими такими особыми дипломатическими обстоятельствами и политическими соглашениями можно было оправдать учиненный в спальне разгром? Нет, лучше и не пытаться. Пусть сделает наиболее логичный вывод: что мы с Хуаном испытали порыв страсти, не терпящей промедления. Я подумала, что сгорю от стыда, когда увижу Гарсона. Оставалось надеяться на то, что его рыцарская натура не позволит ему обсуждать подобные вещи, пусть даже завуалированно, или на то, что, когда Гарсон вернулся вчера домой, он был мертвецки пьян.

Я позавтракала и отправилась в комиссариат. Воскресенье, сотрудников мало, это к лучшему. На моем столе лежали два отчета о результатах наблюдения за парикмахерской и офисом Rescat Dog. Ничего подозрительного не обнаружено. Еще мне оставили материалы, касавшиеся пропавших собак, которые я заказывала отделу информатики. Я внимательно просмотрела их – выполнены они были безупречно. С одной стороны коллеги составили упорядоченный общий список на основе тех, что я им предоставила. С таким материалом было легко и удобно работать. На большом дополнительном листе располагалась сводная карта Барселоны, на которой маленькими красными косточками были отмечены адреса владельцев пропавших собак. Идея насчет косточек меня просто очаровала, свидетельствуя о чувстве юмора, столь редком у представителей полиции. На первый взгляд, красные отметины были рассеяны по всей территории города. Бóльшая их концентрация наблюдалась в богатых районах, что было неудивительно, поскольку речь шла о породистых собаках. Я внимательно обследовала зону Сан-Гервасио вокруг парикмахерской Bel Can. Действительно, красные косточки встречались там довольно часто, но не чаще, чем в некоторых других районах. Логично было предположить, что преступный бизнес был поставлен на широкую ногу. Мозговым центром несомненно выступала фирма Rescat Dog, однако подбор собак происходил не только в Bel Can, это было бы слишком подозрительно и невыгодно. Если бы все пропавшие собаки были клиентами парикмахерской, даже их владельцам не составило бы труда разобраться что к чему. Нет, организовано здесь все было по высшему разряду и приносило достаточный доход, чтобы можно было запросто убить человека, если что-то шло не так, как надо. По всей вероятности, Лусена тоже не был единственным штатным похитителем собак; существовали и другие. Это была серьезная структура, очевидный глава которой ударился в бега. Я надеялась, что объявление Пуига в розыск и его арест позволят быстро добиться результатов. У меня были основания считать, что он скрывается где-то неподалеку. Его тайный бизнес был слишком прибыльным, чтобы он бросил его, а не затаился в укромном месте, наблюдая за развитием событий либо пытаясь постепенно рассчитаться со своими сообщниками.

Как бы удачно ни шли у него до сих пор дела, вряд ли его средств хватит на то, чтобы, скажем, навсегда переехать в Бразилию. Он находился где-то поблизости, рядом с нами и, укрывшись в надежном месте, выжидал. Мы должны были вынудить его проявиться самому, стать для него тем дождем, после которого гриб вылезает из-под земли. Конечно, он и без нас может совершить какую-нибудь ошибку, но если этого не случится, придется запускать нашу машину. При этом для его разоблачения понадобятся улики, и тут уж все части головоломки должны совпасть. Я вновь принялась разглядывать маленькие изящные символы. Роскошные районы усеяны красными косточками. Так будет всегда: воры, мошенники, аферисты… все они знают слабые места богачей – их любовь к старинным драгоценностям, полотнам известных художников, породистым собакам. Знают они, несомненно, и о том, как привязаны богатые к своим зверюшкам. Наверняка любую из собак, за которых был выплачен выкуп, любили больше, чем Лусену. Думал ли он об этом когда-нибудь? Было ли это у него в мыслях, когда он тщательно прятал деньги под полом в своей кухне? Чувствовал ли он, что такова компенсация за его нищенскую жизнь? Но разве Лусена что-то думал и чувствовал? Конечно, и его пес это доказывает. Ужастик – весьма эмоциональное и даже, можно сказать, рассудительное животное, а какова собака, таков и хозяин. Безусловно, у Лусены бывали моменты, когда ему становилось грустно и одиноко оттого, что он лишен семьи, имени, документов. Иной раз он воспринимал себя отбросом существовавшего рядом процветающего общества. Но, в конце концов, так устроена жизнь, и в мире всегда оставалось что-то лишнее, какие-то отходы, остатки, подобные ни на что не годному строительному мусору, который убирают по завершении стройки. Я ничего не могла сделать, чтобы ситуация изменилась, но должна была разоблачить его убийцу, хотя бы только для того, чтобы показать: человеческие отбросы стоят чуть больше кучки известки и песка. После столь разумных рассуждений я решила пойти домой и приготовить себе на обед что-нибудь легкое.

После обеда я быстренько села в машину и двинулась в путь. Проехала мимо приемной Хуана Монтуриоля. Замечательно мы с ним провели время. Все вышло как надо, и, возможно, у меня наконец появится кто-то, для кого занятия любовью не будут несовместимы с дружбой. Надеясь, что наши отношения будут развиваться в правильном направлении, я отправилась давать свой второй, и последний, урок кулинарного искусства. По пути меня одолевали тревожные воспоминания о разворошенной постели. Реакция младшего инспектора на мое появление должна была стать определяющим фактором для моего настроения на сегодняшний вечер. Но все обошлось, Гарсон торопливо открыл мне дверь и унесся вглубь квартиры, толком даже не поздоровавшись.

– У меня тут кое-что на огне стоит! – крикнул он во всю глотку.

Ужастик из любопытства потрусил за ним. Я же, воспользовавшись суматохой, осторожно осмотрелась. Вокруг царил идеальный порядок, все просто сияло. С детской непосредственностью через приоткрытую дверь я быстро заглянула в спальню. И увидела безукоризненно убранную кровать. Ничто не напоминало о том, что совсем недавно она была использована втайне от хозяина.

Немного успокоившись, я пошла посмотреть, что творится на кухне. Там сидел Ужастик и, изо всех сил вытянув шею, старался не пропустить ни одну из хаотических манипуляций, в которые был погружен Гарсон. На огне готовилась, а вернее сказать твердела, бурая масса, в основном состоявшая из плотных комков. Вокруг сковородки белели ручейки муки и лужицы молока.

– Судя по следам бедствия, вы собирались приготовить соус бешамель.

– Ох, Петра, и не говорите! Черт меня дернул вляпаться в эту историю!

Он был взъерошен, на багровом лице выступили капли пота.

– Я хотел сделать вам сюрприз и купил утром уже готовые канеллони[13]. Оставалось только доба вить в блюдо бешамель, и я отправился в книжный магазин за книгой по кулинарии. Ну а потом я делал все точь-в-точь как было написано в рецепте, и сами видите, что натворил! Так что не говорите мне больше, что домашнее хозяйство – дело нехитрое, я все равно не поверю.

– А ну-ка дайте мне! Помогите мне выбросить все это в помойку!

Сообща мы кое-как освободили рабочее пространство. Я снова поставила сковородку на огонь и бросила в нее хороший кусок сливочного масла.

– Разве в поваренной книге не говорилось, что молоко нужно предварительно согреть?

– Откуда я знаю? Эта проклятая книга написана языком почище, чем у адвокатов. Я полистал ее и мало что понял: водяная баня, припустить, бланшировать, профитроли, канапе… Неужели нельзя использовать простые слова?

Я решительно покачала головой, продолжая помешивать муку:

– Дело тут не в словах, Фермин, а в том, что вы подсознательно считаете, будто никогда этому не научитесь. Более того, в глубине души вы полагаете, что не мужское это дело и незачем уродоваться, пока есть женщины, умеющие готовить.

– Мне только не хватало услышать ваш феминистский выпад!

– Подумайте над тем, что я вам сказала, подумайте.

Он начал потихоньку брюзжать и раздражаться, еще не отойдя от кулинарного стресса.

– Не злитесь на меня, Фермин, я ведь пришла для того только, чтобы помочь вам. Кстати, я принесла вам нечто такое, что должно вас заинтересовать.

– Еще одну поваренную книгу?

– Нет, списки и компьютерную карту, где обозначены места пропажи собак. Я оставила их в прихожей.

– Сейчас посмотрю.

– Нет, даже не думайте! Вы останетесь здесь и будете наблюдать, как я готовлю бешамель.

– До чего же вам нравится командовать!

Я засмеялась и убрала сковородку с огня, чтобы можно было повернуться и видеть его лицо.

– Вы действительно считаете, что мне нравится командовать?

– Да нет, инспектор, я не имел в виду…

– Забудьте о формальностях, Фермин, и скажите мне правду. Вы считаете, мне нравится командовать?

– Да, – буркнул он.

– Любопытно, – сказала я. – Возможно, вы правы, хотя я пока этого не сознаю.

– Глядите, соус опять становится комковатым.

– Не беспокойтесь, сейчас мы это дело исправим. Идите сюда, вы сами с ним сладите. – Я встала у него за спиной и объяснила, как следует перемешивать массу. После первых неуверенных движений он быстро вник в суть несложного маневра и с блеском его выполнял.

– У вас прекрасно получается.

– Подождите, я еще не кончил…

Спустя час проклятый ужин был готов. Мы уселись, вооружившись стаканами с виски, и стали разглядывать выданную компьютером информацию. Я ждала его мнения.

– Что скажете?

– Не знаю, что и думать, собак похищают повсюду. В этом смысле район Сан-Гервасио ничем особенным не выделяется. По-видимому, эти типы орудуют по всему городу.

– Я пришла к такому же выводу.

– Поэтому у Лусены и было столько денег.

– Меня только удивляет, почему он не учел эти суммы в одной из своих тетрадей.

– Если такая тетрадь и существовала, ее вполне могли у него отнять нападавшие.

– Всякий раз, подойдя к этому пункту, мы говорим одно и то же.

– Мы говорим это, потому что так оно и есть.

Я закурила и согласилась с ним, хотя и не слишком уверенно.

– Думаю, мы дали достаточно времени нашему Павиа. Я хочу в понедельник с утра иметь на руках ордер на обыск в парикмахерской Bel Can. Изымем всю их бухгалтерию, пусть в ней покопаются наши эксперты.

– Хорошо, инспектор. Ох, черт!

– Что такое?

– Да уже без двадцати девять, а в девять придет Анхела. Пойду переоденусь и еще раз побреюсь.

– Вам и так хорошо.

– Но только не для Анхелы! Для Валентины еще куда ни шло… Но для Анхелы все должно быть безукоризненно.

Я не знала, как интерпретировать это утверждение. Побеждала ли Анхела в борьбе за сердце моего коллеги или же в этой гонке лидировала Валентина? Нравилось ли ему то, что благодаря владелице магазина он стал требовательнее к себе, или предпочитал оставаться беззаботным рядом с Валентиной, позволявшей ему чувствовать себя свободнее? Вопросы, сопутствующие любви… Не хотела бы я находиться в шкуре Гарсона. Любовь и ее составляющие: выбор, решимость, сомнения, неуверенность, вина, страдания… В один прекрасный день я оставила все это позади. И сейчас, оказавшись в одиночестве, я подняла стакан, чтобы выпить за мое конфликтное сентиментальное прошлое и за мирное эротическое настоящее.

– И за тебя, Ужастик, мой сердечный друг, верный и единственный!

Ужастик не оценил высокопарной символики и равнодушно зевнул. Я выпила. Из ванной доносилось жужжанье электробритвы Гарсона. Если бы не мучившие меня сомнения и вопросы, эти мгновения поистине можно было бы назвать безмятежными.

Ровно в девять пришла Анхела со своей Нелли. Собака сразу подошла к Ужастику, они обнюхались и присмотрелись друг к другу. Потом завиляли хвостами, и уже можно было не опасаться, что они начнут ссору. Анхела была великолепна – настоящая красавица. Простое черное платье с широким белым воротником подчеркивало спокойствие ее лица. Волосы были собраны в пучок на затылке, что позволяло видеть серебристые виски. На шее у нее висел позорный подарок, точь-в-точь такой же, какой Гарсон преподнес и Валентине. Я его возненавидела за это. Мое внимание привлекли наши собаки.

– Ужастику понравилась твоя Нелли, он не боится ее, как… – я вывернулась на ходу: – как других больших собак.

Ну почему ты совершаешь промашку именно тогда, когда всеми силами хочешь этого избежать? Анхела грустно взглянула на меня и сказала:

– Собаки-телохранители могут напугать, особенно в таком небольшом помещении, как это.

Бог ты мой, она знала, знала, что здесь побывала Валентина со своим ротвейлером, или, по крайней мере, догадывалась! Оставалось надеяться, что хотя бы не этот негодяй Гарсон ввел ее в курс дела, ведь он выглядел таким невозмутимым. На меня накатила новая волна солидарности с Анхелой, и, когда вернулся мой коллега, тщательно причесанный и нарядный, как ребенок в предвкушении праздника, я была готова разбить свой стакан об его башку.

– Нехорошо опаздывать, Гарсон! Анхела уже давно здесь.

Он непонимающе посмотрел на меня, подошел к своей даме и как галантный кавалер взял ее руку и поцеловал. Она улыбнулась, похоже, ее напряжение спало.

Спустя две минуты появился Хуан Монтуриоль. Гарсон дружески похлопал его по спине и отпустил шутку насчет тактической необходимости приглашать на встречу еще одного мужчину. Мне она показалась совсем не смешной. К счастью, присутствие красавца ветеринара помогло мне вернуть доброжелательность. Как эти огромные зеленые глаза могли взирать на мир столь безмятежно? Меня охватило чувство гордости при мысли о том, что я временно приобщена к этой красоте.

Мы приятно провели вечер в спокойных и неспешных разговорах, чему способствовало присутствие Анхелы, однако, несмотря на внешнюю безмятежность, в атмосфере ощущалась некая напряженность. Время от времени хозяйка магазина делала колкие замечания, адресованные Гарсону в форме намеков на неясное будущее, одиночество и неспособность мужчин понять женское сердце. В этих случаях Хуан опускал глаза, чувствуя себя сообщником, я готова была растерзать Гарсона, а Анхела принимала грустный вид. Единственным, кто выглядел все так же беззаботно, был сам Гарсон, казалось пропускавший мимо ушей все намеки.

Вот чертов провинциал! И как это я раньше не замечала в нем черт деспота, сердцееда, Казановы! Видимо, его склонность к излишествам обострилась, как это бывает у людей, которые в течение долгого времени были чего-то лишены. Всегдашние постники вдруг предаются самому разнузданному чревоугодию, а пуритане безо всякого перехода уподобляются обитателям Содома. Плохи его дела. Да и наши тоже.

После десерта мы уселись на диван с бокалами в руках, и ощущение скованности, едва заметное во время ужина, дало о себе знать в виде ненужных покашливаний и затянувшихся пауз. Анхела решила нарушить молчание:

– Как продвигается дело о пропажах собак?

– Полным ходом! – заявил Гарсон.

Я бросила на него скептический взгляд и строго поправила:

– Скажем так: расследование не стоит на месте. Только что мне передали всю статистику и составленную компьютером карту, на которой обозначены места проживания пропавших собак.

– Как интересно! А можно будет ее посмотреть?

Гарсон сходил за картой, и Анхела принялась с любопытством ее разглядывать.

– Похоже, собаки превратились в главных действующих лиц масштабных афер, – заметила она.

– Как и все, что продается и покупается.

Гарсон на минуту вышел и вернулся с приемником в руках. Я молила Бога, чтобы еще один вечер танцев не состоялся. И Бог услышал меня, потому что младший инспектор включил тихую музыку и вновь уселся. Он мечтательно посматривал на Анхелу, а та внимательно разглядывала список. Внезапно она подняла глаза и обратилась к Хуану Монтуриолю:

– Ты заметил любопытную вещь? Взгляни на породы: ризеншнауцер, немецкая овчарка, бриар, ротвейлер, боксер, доберман…

– Да, все это собаки для личной охраны.

– Это породы, чаще всего повторяющиеся в списке, гораздо чаще, чем представители сторожевых, охотничьих или декоративных пород.

Я поставила свой бокал на стол и встала.

– И как ты такое объясняешь, Анхела?

Она смущенно пожала плечами:

– Не знаю, я не думала над объяснениями, просто это бросилось мне в глаза.

– Собаки охранных пород стоят дороже или, может, лучше продаются?

Оба наших эксперта вопрошающе переглянулись.

– Возможно. Они сейчас в моде.

– Но это что-то для тебя означает? – не отставала я.

Она смутилась, словно маленькая девочка, от которой требуют чересчур подробных объяснений произошедшего.

– Да я просто так сказала!

– Я знаю, но после твоей блестящей догадки насчет собачьей парикмахерской…

Она улыбнулась, польщенная, и бросила кокетливый взгляд на Гарсона. Но того собачьи породы, похоже, не интересовали; когда он находился в компании своих «девочек», на служебные дела его уже не хватало. Возможно, он хотел на какое-то время переложить всю ответственность на меня, и это было заметно. Однако сейчас я мало что могла сделать: по-видимому, для демонстрации следовательского азарта момент был не самый подходящий. Вероятно, я сама чрезмерно расширила понятие долга, подчинив ему и свою личную жизнь. Фактически я даже не заметила, что вечеринка подошла к концу и Хуан вопрошающе смотрит на меня. Да, пора было уходить – Анхела с Гарсоном ворковали и уже не видели ничего вокруг. Они попрощались с нами в дверях, наперебой благодаря и обещая вскоре устроить новую встречу.

Мы пошли по темной улице к машине. Ужастик плелся следом.

– Все это странно, правда? – сказала я. Монтуриоль непонимающе посмотрел на меня. – Я имею в виду мои отношения с младшим инспектором, его шашни с Анхелой и Валентиной, нашу с тобой связь. – Он поморщился. – Тебя раздражает слово «связь»? Давай назовем это иначе: интрижка, флирт, роман…

– Я предпочел бы никак это не называть.

Я поняла, что еще немного, и мы опять разругаемся. Поэтому взяла его под руку и легонько постучала по ней:

– Ты прав, слова все убивают. Куда поедем, к тебе или ко мне?

– Куда хочешь.

– Мне все равно.

Мы улыбнулись друг другу. Поединок не состоялся. А все-таки приятно иногда не надевать боевых доспехов.

7

В понедельник утром мы встретились с Гарсоном в комиссариате. Оба были хороши, взять хотя бы темные круги под глазами, как у Ивана Грозного. Слишком много новоселий, слишком много физической любви. Я поклялась себе, что в подобных вечеринках – физическую любовь оставим в стороне – я больше участвовать не буду. Сейчас не до того. С расследованием мы явно запаздывали и, вместо того чтобы сосредоточиться или хотя бы отдохнуть по-человечески, не придумали ничего лучшего, чем включиться в программу дурацких новоселий. Перед тем как снова отправиться в собачью парикмахерскую, мы выпили по паре чашек крепчайшего кофе. Гарсон припал к чашке, торопливо заглатывая спасительный напиток. Я проверила, в какой мере можно на него рассчитывать:

– Вы в состоянии работать?

Он тряхнул головой, как промокший до нитки пес.

– Я свеж как роза, – заявил он, но при взгляде на него мне представились совсем иные розы – те, что давно зачахли между книжных страниц.

– Ордер на обыск у нас есть?

Он похлопал себя по карману пиджака:

– С особой пометкой, позволяющей изымать финансовые документы.

– Думаю, мы должны полностью посвятить себя этому делу, Гарсон.

– Согласен.

– Все складывается неплохо, и если повезет, то, возможно, мы сумеем завершить дело очень быстро.

– И с этим согласен.

– Вы только, пожалуйста, не отвлекайтесь во время работы.

– Ни в коем случае, – заверил он, довольный собой.

Что еще я могла ему сказать, чтобы задеть его профессиональную совесть? Ничего, предполагалось, что он вполне взрослый человек. Однако, пока мы ехали, я испытала тревожное чувство, услышав, как он ни с того ни с сего произнес:

– Анхела – это мечта, а не женщина, просто мечта.

Я промолчала. Тогда он спросил:

– Ну а как у вас с ветеринаром?

Меня задел этот панибратский тон. Я напряглась и ответила:

– Буду вам признательна, если вы смените тему.

– О чем речь, разумеется!

Даже моя резкость его ни капельки не задела, эйфория надежно ограждала моего напарника от любых неприятностей. К счастью, как только мы подъехали к парикмахерской, его поведение изменилось. Лицо обрело суровое выражение, а брови, до того напоминавшие две мечтательные скобки, превратились в грозные надстрочные знаки.

Эрнесто Павиа оказался на месте, рядом с ним была его очаровательная супруга. Увидев нас, он не слишком удивился и поздоровался с подчеркнутой холодностью. Мы прошли в его кабинет. Парикмахерши вовсю глазели на нас, забыв про своих лохматых клиентов. Мы чинно уселись.

– Сеньор Павиа, у нас имеется судебный ордер на проведение осмотра вашего заведения и проверки финансовых документов.

Он изобразил циничную улыбку.

– Ну хорошо, я не могу не подчиниться решению судебных органов.

Тут заговорила француженка:

– Никогда бы не подумала, что с нами могут так обращаться.

– Ничего личного, сеньора.

Павиа погладил ее по плечу, успокаивая. Она замолкла.

– Послушайте, сеньор Павиа, мне кажется, что вся эта процедура будет куда менее неприятной, если вы станете сотрудничать с нами.

– Я уже сказал вам, что вы можете осматривать все что хотите, я не возражаю.

– Речь идет не о том, можем мы что-то осматривать или нет, а о том, что мы собираемся обвинить вас в кражах и мошенничестве, а это серьезное обвинение. А серьезное оно потому, что неизбежно влечет за собой другое обвинение – в убийстве, где вы можете фигурировать как соучастник или даже как главное действующее лицо.

Он беспокойно задвигался в своем начальническом кресле и выбросил вперед обе руки:

– Минутку, минутку… Вы все-таки обязаны объяснить мне, в чем дело, не так ли?

– Мы предъявим вам обвинение как сообщнику некоего Агусти Пуига в причастности к многократному мошенничеству, а также к убийству Игнасио Лусены Пастора.

– Снова эта история? Я не знаю, о чем вы говорите.

– Хватит, Павиа, у нас есть доказательства.

– Доказательства чего?

– У нас имеется запись на автоответчике в офисе Пуига, на которой слышен ваш голос, предупреждающий его о нашем визите. Это была роковая ошибка, ошибка непрофессионала. Вы не предполагали, что Пуиг подастся в бега.

Я старалась говорить спокойно и достаточно медленно, а одновременно наблюдала за ним, готовая зафиксировать даже самые слабые его реакции. Но, если не считать вполне объяснимой нервозности, ничего примечательного не заметила. Было очевидно, что он ожидал подобного развития событий и заранее решил все отрицать.

– Еще раз заявляю, что не знаю, о чем вы говорите.

– Вы не знакомы с Агусти Пуигом?

– Нет.

Не слишком надеясь, что мне удастся вывести его из равновесия, я начала рыться в своей объемистой сумке. Вынула маленький магнитофон, поставила его на стол и включила. Чей-то голос, так похожий на голос Павиа, передал целиком сообщение, обнаруженное нами на автоответчике в Rescat Dog. Пока он звучал, я не сводила глаз с француженки. Было бы полезно узнать, посвящена ли она в это дело. Она почти не моргала, стараясь контролировать себя, хотя это получалось у нее хуже, чем у мужа. Да, она была в курсе. Превосходно, вот еще одна возможность оказывать давление. Выслушав запись, Павиа ухмыльнулся. Я предположила, что он, должно быть, не помнил точно того, что наговорил, и теперь убедился, что зря опасался и беспокоиться ему особо не о чем. Он самодовольно осклабился, обнажив безупречные зубы.

– Значит, тот, кто говорит на пленке, это я?

– Именно так мы считаем.

– Это несерьезно, инспектор! Данный голос может принадлежать кому угодно.

– Но он принадлежит вам.

– Вы пытаетесь уверить меня, что хотите использовать эту никчемную пленку как доказательство, чтобы обвинить меня в убийстве? Не смешите, инспектор, даже грудные младенцы знают, что магнитофонная запись нигде не рассматривается как доказательство!

В разговор снова вмешалась его жена, на сей раз она не скрывала раздражения:

– Это возмутительно! Полный произвол! Этот голос никак не может принадлежать моему мужу. Мы честные предприниматели, сами работаем и даем работу другим, а вы заявляетесь к нам и обвиняете в знакомстве с мошенниками и чуть ли не в убийствах. Думаю, мне придется попросить защиты в консульстве моей страны.

Павиа уже не пытался ее успокоить. Я убрала магнитофон.

– Так мы можем осмотреть помещение?

– Ради бога! Авось наткнетесь на какой-нибудь труп.

– Нам нужны также копии со всех бухгалтерских документов за последние два года.

– Пожалуйста, мне нечего скрывать! Кстати, на днях нас посетил налоговый инспектор. Не думаю, что у вас могут быть более строгие требования.

Он был оскорблен в лучших чувствах. Я подмигнула Гарсону, призывая его взяться за дело. Он кивнул в ответ и начал осматривать стеллажи и ящики стола. Потом вышел в соседнее помещение и полистал там книги записи клиентов.

Разумеется, это был напрасный труд, и Гарсон это тоже понимал, судя по тому, с каким безразличием он действовал. Мы не надеялись отыскать здесь что-либо подозрительное, но речь шла об обязательной процедуре, способной оказать психологическое воздействие на подозреваемого. Впрочем, в данном случае все говорило о том, что у него огромное самообладание. Он сам принес нам компьютерную распечатку всех счетов за требуемый период.

– Не то чтобы я вам не доверяла, но поскольку у вас здесь полная компьютеризация, сюда подъедут наши эксперты, чтобы ознакомиться с вашей бухгалтерией, так сказать, in situ[14].

– Да-да, конечно, мы примем их как дорогих гостей! Даже угостим чем-нибудь. А может, кто-либо из ваших людей захочет остаться здесь на ночь? Милости просим, у нас имеются одеяла для собак.

– Нет, спасибо. За пару-другую часов они управятся.

Обмениваться шуточками с этим придурком я не собиралась. Уже в машине я сказала Гарсону:

– Все оказывается сложнее, чем мы ожидали, – он не собирается признаваться. Надо поставить на прослушку его телефоны.

– Я займусь этим.

– Нужно будет каким-то образом оказывать на него психологическое давление.

– Сделаем. А там, глядишь, наши люди загребут Пуига.

– Не будем на это рассчитывать. Вы взяли список клиентов парикмахерской? Надо будет найти среди них такого, у кого пропадала собака и была найдена с помощью Rescat Dog. Допросим его.

– Этим тоже займусь я. Возьму кого-нибудь себе в помощь.

– Хорошо. А я передам все эти счета инспектору Сангуэсе и попрошу его послать пару сотрудников в Bel Can. Вряд ли они там что-нибудь обнаружат, но какое-никакое давление мы начнем оказывать.

– Наш визит уже был для них хорошей встряской.

– Вы правда так считаете? Тогда следует признать, что эти люди умеют не поддаваться давлению.

– Рано или поздно терпение лопается, инспектор.

– Не надейтесь, вполне может оказаться, что мы первые не выдержим.

– Никогда!

– Не будьте максималистом. Ладно, увидимся позже в комиссариате.

Я недоумевала, отчего Гарсон держался так самоуверенно. Оснований для этого не было. Мы топтались на месте и никак не могли выйти на убийцу Лусены, а ему почему-то казалось, что все теперь в наших руках. Я уже не говорю о том, что он по уши увяз в своих амурных делишках. Но Гарсону все было нипочем, он разгуливал нагишом по раю, радуясь, что он единственный там Адам.

Усевшись за стол в своем кабинете, я просмотрела счета Павиа, прежде чем передать их в экономический отдел. Но даже кофе с сигаретой не помогли мне в них разобраться. Что, собственно, я искала? Совпадений со второй тетрадкой Лусены? Неужели его процент был настолько высок, что он сумел скопить такую кучу денег за год? Сколько же собак должен был похитить этот несчастный? В дверь постучали; дежурный просунул голову в кабинет.

– Инспектор, вас спрашивает какая-то женщина.

– Женщина?

– Она говорит, что ее зовут Анхела Чаморро и что вы ее знаете.

– Пропустите ее.

Это должно было случиться! Сейчас хозяйка книжного магазина попросит меня походатайствовать за нее перед моим коллегой, или как женщина женщине пожалуется на источник своей печали, или сделает что-нибудь такое, что делают влюбленные женщины, когда их любовь под угрозой. Проклятый Гарсон, он мне за это заплатит! Если бы рядом было открытое окно, я бы точно сбежала. Но, как всегда невозмутимое, выражение ее лица меня немного успокоило.

– Анхела! Ты бросила свой магазин?

– Оставила вместо себя помощника. Да я ненадолго, я знаю, что ты занята.

Она села напротив, подобрав свою зеленую клетчатую юбку. Мне показалось, что она как-то осунулась.

– Принести тебе кофе?

– Не хочу тебя беспокоить.

Я пошла за кофе, заранее готовя себя к грядущим испытаниям. А когда вернулась, Анхела встретила меня грустной улыбкой. Мы молча и напряженно размешивали сахар, пока она наконец не заговорила:

– Честно говоря, после того как мы вчера расстались, я долго не могла успокоиться.

Сердце у меня так и подпрыгнуло. Я постаралась, чтобы мой голос прозвучал естественно и непринужденно:

– Почему?

– У меня из головы не выходило большое число пропавших охранных собак в твоем списке. Оно несоразмерно количеству экземпляров этих пород, зарегистрированных в Барселоне. Понимаешь, что я хочу сказать?

Я понимала – и сразу успокоилась, увидев, что причина ее визита – наше расследование.

– Я долго раздумывала над этими данными, пока не связала их с тем, что на днях рассказал мне мой приятель Жозеп Арнау. Он содержит питомник ротвейлеров неподалеку от Манресы, в довольно пустынном месте, что вообще характерно для подобных питомников. Так вот, он сказал, что с некоторых пор у него стали воровать собак по ночам.

Выбирают взрослых животных, причем лучшие экземпляры, которые он держит для воспроизводства. Бедняга не знает, что и делать, – речь идет об очень ценных собаках.

– Ты связываешь это с нашим случаем?

– Сама не знаю, Петра, но только мой приятель еще сказал, что его коллеги-заводчики жалуются на то же самое. И все они выращивают собак-телохранителей. В конце концов, вы же расследуете похищения собак, вот я и подумала…

– Это так, однако в первую очередь мы ищем убийцу Лусены, и я не вижу, какое отношение эти заводчики могут иметь к его смерти.

Она слегка растерялась. Покивала:

– Да, наверное, ты права. Вы-то разбираетесь в таких вещах. Я глупо сделала, что пришла.

– Как раз наоборот. Более того, если ты мне дашь адрес твоего приятеля, я с удовольствием с ним побеседую. Что же касается пород собак, это любопытное совпадение, и, каким бы случайным оно ни казалось, проверить эту версию стоит.

Она благодарно опустила глаза.

– Ну и прекрасно, ты сама решишь, что следует сделать.

– Сосредоточиться на породах, а не на локализации собак по районам – это интересный поворот, Анхела, и, можешь не сомневаться, мы проверим этот вариант. У тебя с собой номер телефона приятеля или ты потом передашь его Фермину?

– Я захватила его, потому что не была уверена, что увижу сегодня Фермина… – Она порылась в сумочке и протянула мне листочек. – Кстати, о Фермине…

Ну вот, мои опасения подтвердились, и мы наконец подошли к главной цели ее визита.

– Да?

– Ты ведь в курсе, что он встречается с другой женщиной?

– Ну, в общем, я…

– Не бойся раскрыть секрет, я все знаю. Он сам мне обрисовал ситуацию.

Я закурила, не замечая, что предыдущая сигарета, не догоревшая даже до половины, еще дымится в пепельнице.

– Мне вовсе не хочется ставить тебя в затруднительное положение, Петра, но я знаю, что ты давно знакома с Фермином, не первый год работаешь с ним.

– Это не такое уж близкое знакомство.

– Но, возможно, достаточное для того, чтобы ты объяснила мне, почему Фермин так поступает. Я не могу этого понять, он ведет себя со мной как настоящий влюбленный. Звонит мне, настаивает на свидании, говорит нежные слова… и продолжает встречаться с этой Валентиной, причем не скрывает этого и не чувствует угрызений совести, как будто так и надо!

– Да, я обратила внимание на его поведение.

– Как можно относиться к любви столь легкомысленно? Я с той поры, как умер мой муж… ни разу ни в кого не влюбилась. Фермин – хороший человек, простой, добрый, веселый, жизнерадостный, но я никак не могу понять, чего он от меня хочет, и привыкнуть к его образу жизни.

– Я очень хорошо тебя понимаю, Анхела, поверь мне. Но хотелось бы, чтобы ты осознала, что Фермин вовсе не играет с тобой. Он уже в том возрасте, который предполагает известную зрелость, и он действительно зрелый мужчина во многих отношениях, но только не в любовных делах. Он прожил жизнь с женщиной, которую не любил, и не задавался вопросом, что такое любовь. И вдруг сейчас, когда он меньше всего этого ожидал, на горизонте одновременно появляются две изумительные женщины. Он даже ни о чем по-настоящему не задумывается и только видит, что все это замечательно. Он открывает в себе любовное чувство, хотя пока что не знает, что влечет за собой любовь. Весьма вероятно, что очень скоро он это поймет, но покамест не способен ничего воспринять, кроме собственных ощущений.

Она выслушала меня с огромным вниманием. И грустно согласилась:

– Да, я понимаю.

– Однако, если хочешь, я могу сказать ему, чтобы он хотя бы…

Она резко вздрогнула и замахала руками:

– Нет-нет, прошу тебя ничего ему не говорить. Не говори даже, что мы с тобой разговаривали, умоляю.

– Хорошо.

Она встала, пожала мне руку и направилась к двери.

– Анхела!

Она обернулась.

– Спасибо, что пришла. То, что сообщил твой приятель, может нам помочь, я с ним обязательно встречусь. – Она грустно улыбнулась. – И еще: поверь мне, Фермин неплохой человек.

– Я знаю, – прошептала она и скрылась за дверью, оставив после себя слабый аромат хороших французских духов.

Нет, Гарсон не был плохим человеком, он был всего лишь самым отпетым сукиным сыном из всех, каких я встречала в жизни, и если бы он в эту минуту стоял передо мной, я бы засвидетельствовала сей факт, врезав ему как следует ногой пониже живота. Еще не хватало мне за него отдуваться! Разбирать любовные похождения в служебном кабинете! Конечно, я это полностью заслужила, позволив втянуть себя в его интриги. Хотя каким образом я могла бы этого избежать, черт меня дери? С обеими его возлюбленными я познакомилась в ходе этого треклятого расследования. В общем, бесполезно жаловаться на прошлое, однако при первом же удобном случае надо дать понять Гарсону, что я больше не позволю впутывать меня в его бурную личную жизнь. Я снова окинула взглядом лежащие на столе непонятные счета, и меня обуяла вселенская тоска.

Я решила сходить выяснить, что там с поисками Пуига, – главным образом для того, чтобы выбраться из кабинета, в котором я чувствовала себя как в мышеловке.

Последующие дни прошли в ожидании результатов полицейской проверки, проходившей в парикмахерской Bel Can. Один из помощников Сангуэсы каждое утро появлялся там и целый день занимался изучением документов. Это было и расследование, и одновременно психологическое давление. Было очевидно, что присутствие эксперта и отдельные наши визиты докучали чете Павиа, однако их нервозность, кстати сказать, почти незаметная, не давала никаких оснований надеяться на неизбежное признание.

Со своей стороны Гарсон начал встречаться с клиентами парикмахерской. Большинству из них не удалось вернуть пропавшую собаку, однако уже на третий день нашлись клиенты, которые признавались, что пользовались услугами Rescat Dog с положительным результатом. Никто не считал, что в его отношениях с этой фирмой присутствовали какие-либо подозрительные моменты; все происходило в нормальном порядке. За возвращение собаки клиенты платили около ста тысяч песет, и это не казалось им дорогой платой; радость от вторичного обретения четвероногого друга была так велика, что они были бы готовы заплатить и дороже. Как они «потеряли» своих собак? Большинство представляли это себе довольно нечетко. Кто-то на минутку отпустил собаку побегать в парке, кто-то оставил ее в машине, пока делал покупки в супермаркете… Как они узнали о существовании Rescat Dog? Один из клиентов вспомнил, что нашел рекламные листовки в своем почтовом ящике. Какой-то даме посоветовал обратиться туда ее собачий парикмахер, сеньор Павиа. Гарсон тщательно записал все эти показания и был страшно доволен. Я посоветовала ему не звонить во все колокола, поскольку трудно на основе подобных свидетельств доказать какую-либо связь между Пуигом и Павиа. Сама же я по-прежнему рассчитывала на психологический надлом у парикмахера, но он все не наступал.

Однажды днем мы с Гарсоном сидели у меня в кабинете, и я предложила ему: «Давайте-ка прогуляемся за город». Поскольку он ничего не мог понять без дополнительных объяснений, пришлось в общих чертах рассказать ему о визите Анхелы и ее догадках относительно охранных собак, а также об ее приятеле – владельце питомника. Гарсон был ошеломлен. То, что Анхела встречалась со мной и ничего ему об этом не сказала, словно выводило его из игры, однако ему хватило выдержки замаскировать свою реакцию патиной профессионализма.

– Мне кажется, вовлекать этого заводчика в наше расследование просто нелепо, – сказал он, и я знала, что, если отбросить его притворство, он действительно так считает. Гарсон был откровенным противником новых направлений в расследовании, пока до конца не отработаны старые.

– Что мы теряем? – убеждала его я. – К тому же, поверьте, мне осточертело ждать, когда Павиа наконец по-настоящему потеряет контроль над собой. Скорее я с ним сделаюсь истеричкой! А тут еще Сангуэса и его люди, делающие все со скоростью улиток. Уже неделя прошла, а они все никак не могут разобраться с этой сволочной бухгалтерией, которой я, честно говоря, не слишком доверяю.

– Другими словами, вы не доверяете ничему из того, что мы делаем.

– Не совсем так.

– Однако предчувствиям Анхелы вы почему-то поверили.

– Это не предчувствия, а подозрения.

– А вам не приходило в голову, что подозрения Анхелы могут быть не совсем бескорыстными?

– Что вы имеете в виду?

– Я предполагаю, что Анхеле хотелось, чтобы мы оценили ее проницательность и то, как сильно заботят ее наши дела.

– То есть вы хотите сказать, что она старается заслужить вашу похвалу.

– Что-то в этом роде.

– Честно говоря, не задумывалась об этом. Как, впрочем, и о том, каким самонадеянным, тщеславным и бессердечным субъектом нужно быть, чтобы прийти к подобному заключению.

– Инспектор!

– Что инспектор? Вы посвятили меня в свою личную жизнь, и это дает мне право высказать мое мнение. И знаете, что я вам скажу, Гарсон? Что выступать в роли бога любви типа «дайте же девочкам подойти ко мне»[15] вам уже не по возрасту, как мне кажется. Вы должны раз и навсегда понять, что у окружающих вас людей есть какое-никакое сердце и они способны страдать, вам ясно?

– Она вам что-то сказала, когда приходила сюда?

– Это может показаться вам невероятным, но про вас она ничего не сказала. Она пришла как гражданка предложить нам свое сотрудничество, вот и все.

Гарсон прикусил губу. Я попыталась немного успокоиться, подошла к вешалке и сняла свой пиджак.

– Едем, или вы хотите остаться?

Он мрачно последовал за мной. Когда мы сели в машину, его лицо приняло скорее задумчивое, чем сердитое выражение. Я попросила его достать мне сигареты из моей сумки. Пачка оказалась нераспечатанной. Он открыл ее, извлек оттуда сигарету, вручил мне и заботливо поднес зажигалку, стараясь не закрыть мне обзор.

– Я сожалею, что накричала на вас, Фермин, извините. У меня нет на это никакого права. Что-то на меня накатило.

– Да нет, хорошо, что вы мне это сказали. И к тому же вы правы, да, правы.

Дальше мы ехали молча. Тяжелые думы омрачали чело младшего инспектора, и его настроение передалось мне. Я окинула взглядом окрестности. Зима осталась позади, все вокруг зазеленело. Если бы мы не были полицейскими при исполнении служебных обязанностей, картина выглядела бы идиллической. Но мы ими были, и наши обязанности состояли в том, чтобы разгребать грязь. До красот ли тут? Я преследовала похитителей собак и убийц, а трава вокруг росла и зеленела. Я включила радио. Никакой классической музыки, способной еще больше приукрасить нашу жестокую действительность. Спортивная передача. Возбужденные голоса, обличающие нечестных арбитров. Это больше соответствовало нашей жизни. Всю дорогу до самого Санпедора мы ехали под аккомпанемент воинствующей тупости.

Питомник Жосепа Арнау представлял собой большой огороженный прямоугольник посреди равнины. Внутри был разбит обширный сад, по периметру которого располагались ровные ряды клеток. В них обитало около пятидесяти собак. Как только мы вошли на территорию питомника, поднялся такой лай, что нам пришлось затыкать уши. Свирепость, продемонстрированная этими животными, произвела на меня глубокое впечатление. Это было волнующее зрелище: пятьдесят ротвейлеров, причем все вместе, все черные, все скалящие зубы из-за решетки. Казалось в принципе невероятным, чтобы кто-нибудь осмелился войти туда, чтобы похитить одну из этих зверюг.

Арнау был предупрежден о нашем приезде и вышел нас встречать. Он оказался невысоким, щуплым и нервным человечком, при взгляде на которого ты тут же задавался вопросом: как ему удается справляться со столькими разъяренными тварями? С помощью знаков он пригласил нас в свой маленький кабинет. После чего сложил руки рупором и закричал: «Чтобы через две минуты все замолчали!» Мы молча уселись, и я воспользовалась моментом, чтобы бросить взгляд на стены, увешанные фотографиями собак и дипломами собачьих конкурсов. Ровно через две минуты безумный лай внезапно утих. Арнау поздоровался с нами и начал рассказывать, причем говорил уже без остановки. Он пожаловался на похищения собак, назвав их странными. Они не были массовыми и отличались прицельностью. Обычно пропадала всего одна собака, обязательно кобель, почти всегда молодой или взрослый. Речь шла об особо ценных экземплярах, которых он намеревался использовать как производителей благодаря их природному темпераменту, проявившемуся с детства. Ему казалось странным, что похищали всякий раз одну собаку и никогда не брали щенка. У него всегда были щенки из нескольких пометов, так почему же их не трогали, если хотели потом на собаках заработать? Ведь продать щенка гораздо проще. Он смотрел на нас, словно надеялся получить ответ на эти загадки.

– Это действительно странно, сеньор Арнау, но, по-моему, еще более странно, что кто-то способен украсть одного из этих свирепых псов.

– Те, кто проник ко мне, знали, на что идут. Среди них были сведущие люди, разбирающиеся в собаках.

– Как у вас обстоит дело с охраной?

– У меня есть собака, которую я отпускаю на всю ночь, и она бегает по саду. Это специально обученный сторожевой пес.

– А система сигнализации у вас есть?

– Поскольку питомник расположен за городом, установить подобную систему сложно и очень дорого. Кроме того, я сомневаюсь, чтобы она нам пригодилась, учитывая все ту же нашу удаленность. Нет, лучше уж изредка лишаться одной из собак.

– Наносят ли грабители какой-нибудь ущерб питомнику, когда проникают внутрь?

– Нет, это очень аккуратные люди.

– Остались ли после них какие-нибудь следы, отметины и тому подобное?

– Ничего такого. То же самое у моих коллег.

– У ваших коллег?

– Не знаю, говорила ли вам Анхела, но в других питомниках нашей провинции тоже, случалось, похищали собак, причем все происходило так же, как у меня. Понимаете, мир собаководов тесен, мы все тут друг друга знаем.

Гарсон тщательно пригладил усы и вступил в разговор:

– Послушайте, Арнау, у меня это все равно не укладывается в голове. Какими бы доками ни были эти грабители, но чтобы так запросто проникнуть на территорию и отвлечь вашего сторожевого пса… Может, ему дали наркотик?

– Нет, я возил его к ветеринару, и в его анализах не было обнаружено никаких следов медикаментов.

– Как же тогда они это проделывают, черт бы их побрал? Насколько я понимаю, такая собачка, получив соответствующее воспитание, атакует не задумываясь.

Глядите-ка, младший инспектор стал у нас настоящим знатоком собак. Арнау поднялся и стал нервно ходить по комнате.

– Не думайте, что я не задавался этим вопросом неоднократно, пока не пришел к выводу, что существует всего два способа совершить задуманное. Первый – это когда злоумышленники появляются вместе с сукой, у которой течка. Тут уж никакие команды не подействуют. Таков один из вариантов, немного вычурный, но не невозможный. Второй же состоит в том, что злоумышленник, а вернее, злоумышленники перелезают через ограду и держат моего пса в боевой готовности, не давая ему, однако, оснований для финальной атаки.

– И как это достигается?

– Используют размеренные, неторопливые, волнообразные движения. С их помощью один из них отвлекает собаку, которая подбегает к нему и лает, но не кусает, а тем временем второй направляется к клеткам и совершает кражу. Впрочем, для этого, вы уж извините меня, сеньора инспектор, нужно обладать парой яиц.

– Я бы на такое не решился, это точно, – признался Гарсон.

– Я тоже, – поспешил присоединиться к нему Арнау, чтобы подозрение в недостатке смелости не пало на одного младшего инспектора.

– Это огромный риск, и все для того только, чтобы украсть одну-единственную собаку. Не проще ли пристрелить вашего питомца, и дело с концом?

– У них вряд ли есть огнестрельное оружие, да оно им без надобности. Если бы они начали стрелять, полиция всерьез занялась бы этим делом, и тогда прощай их прекрасный бизнес.

– Вы официально заявляли о хищениях? – поинтересовалась я.

– В самом начале, но ко мне так отнеслись, что… Вы-то будете это расследовать?

– Сейчас мы расследуем убийство вот этого человека, сеньор Арнау. Он вам знаком?

Он уставился как зачарованный на фотографию Лусены.

– Нет, а кто это?

– Похититель собак, которого забили насмерть.

– Черт! Я и не предполагал, что все так плохо.

– Как видите.

Мы собрались уходить.

– Минутку! Давайте простимся здесь. Когда выйдем в сад, мы уже друг друга не услышим.

На обратном пути Гарсон беспрестанно ворчал:

– Мы уже выявили двух главных подозреваемых, но вам почему-то взбрело в голову ехать за город, за тридевять земель, и осматривать собачьи питомники. Иногда я вас не понимаю, инспектор, похоже, вам понравилось заниматься всякими второстепенными мелочами.

Я усмехнулась. Уже не было ни сил, ни желания спорить.

– Возможно, вы правы. Важные вещи мне не по зубам.

– Я не то хотел сказать!

– Да знаю я, Гарсон, знаю. Когда приедем в Барселону, выпьем по рюмке?

Он смущенно заерзал на сиденье.

– К сожалению, я договорился насчет ужина…

– С тех пор как вы сделались Казановой, крепить трудовые узы стало совершенно невозможно.

– Не ругайте меня, Петра, не надо, – взмолился он как провинившийся ребенок и стал смотреть в окно, за которым расстилалась темнота.

Когда инспектор Сангуэса выдал нам результаты бухгалтерской проверки, проведенной в парикмахерской, нас охватило уныние. Может, когда-то через их бухгалтерию время от времени и проходили крупные суммы, но обнаружить их следы не удалось. Все наводило на мысль, что мы имеем дело с умелым уходом от налогов. Да, мы выявили отдельные неизвестно откуда взявшиеся суммы, которые фактически совпадали с цифрами из тетрадки Лусены. Но это мало что доказывало. Не знаю, на что надеялся Гарсон, видимо, на что-то большее, в отличие от меня, но он пришел в неистовство, поняв, что и заветные цифры не помогут нам выбраться из трясины. Возмущению его не было предела:

– Нет, вы сами мне скажите, можно ли обвинить кого бы то ни было в убийстве, имея на руках такие дерьмовые доказательства?

– Попробуем надавить на Павиа, предъявив ему подозрительные суммы, которые мы обнаружили.

– Вы прекрасно знаете, инспектор, что все это ерунда.

– По совокупности улик, даже косвенных, не раз удавалось предъявить обвинение подозреваемым или по меньшей мере вынудить их признаться.

– Этот долбаный Павиа подвергается у нас психологическому воздействию. На протяжении многих дней мы регулярно посещаем его заведение, задаем ему вопросы, требуем всякие документы, – словом, дергаем со всех сторон, и чего мы добились? Ничего, он все такой же живчик.

– Вы же сами уверяли, что дело в шляпе!

– И продолжаю так считать! Просто этот тип нуждается в другом виде воздействия, не психологическом.

– Что вы предлагаете, излупить его?

– Это идея.

– Не глупите, Гарсон, это не решит проблему.

Он еще долго ворчал, а я старалась не реагировать, хотя он был несомненно прав. Если ни Павиа, ни его жена до сих пор не признались, то это означает, что шансы на то, что они вообще когда-нибудь признаются, день ото дня тают. С каждым разом они становились все более уверенными, убежденными в том, что нам не удастся подтвердить подозрения в их виновности. Вдобавок сами эти подозрения так и не обрели четкую форму в нашей гипотезе. Кто убил Лусену? Пуиг, Павиа или они оба? А может, ни тот, ни другой? И как быть с теми миллионами, что хранились у Лусены? Эти деньги по-прежнему вносили дисгармонию, служили лишним мазком в почти уже законченной картине. Но что поделать, мы не могли позволить себе такую роскошь, как вводить в задачу новые неизвестные. Нужно было работать с теми, что у нас уже были, и поэтому я решила предпринять последнюю попытку запугать Павиа, для чего вызвала его к себе.

Когда речь заходит о людях с железными нервами, нам обычно приходят на ум летчики или игроки в покер. После допроса Павиа можно смело включить в этот список собачьих парикмахеров. Ничто не могло заставить его дрогнуть. Он все выдержал, не моргнув глазом, в том числе вопросы по поводу небольших неучтенных сумм, а также мои замечания относительно того, что он рекомендовал некоторым своим клиентам фирму Rescat Dog.

– Ну и ну! – воскликнул он. – И это вас удивляет? Рекламные плакаты этого агентства развешаны у меня на доске объявлений. Там же можно ознакомиться с информацией о выступлениях театральных трупп, о встречах выпускников, а также с объявлениями частных лиц, попросивших меня разместить их бесплатно. Вы этого не заметили?

Его распирало от едва сдерживаемой радости и от наглости. Он чувствовал себя свободно. Был уверен, что мы ничего не знаем и не можем обвинить его ни в чем конкретном. И перешел в наступление.

– Вы по-прежнему стремитесь обвинить меня в убийстве?

– Разумеется, а кроме того, собираемся обвинить вас в причастности к похищению собак.

На него внезапно напал смех. Взрывы фальшивого хохота сотрясали его тело. Я бесстрастно смотрела на него. Сидевший рядом Гарсон просто кипел от злости.

– Ох, простите меня, сеньора инспектор, но это так смешно! Ну, а после похищения-то, что, по-вашему, мы с ними делаем? Присылаем хозяевам клок их шерсти или фотографируем рядом со свежей газетой, чтобы было понятно, что они живы-здоровы? Или, того лучше, звоним хозяину домой и заставляем собаку полаять в трубку?

Он по-прежнему корчился от смеха. Гарсон вдруг вскочил и бросился к нему, словно разъяренный бык.

– Послушай, ты, ублюдок: обещаю тебе, что, как только ты попадешь ко мне, желание смеяться отпадет у тебя на всю оставшуюся жизнь.

Я чудом успела схватить его за рукав и остановить. В противном случае его огромный кулак наверняка впечатался бы в нос Павиа. Тот сильно испугался, но сумел быстро взять себя в руки.

– Инспектор, я не какой-нибудь вам простачок и не потерплю злоупотребления властью! Буду жаловаться в официальном порядке. Я могу идти?

– Идите, сеньор Павиа, и не сомневайтесь: расстаемся мы ненадолго.

Подозреваемый ушел, а Гарсон продолжал кипеть. На меня он смотрел чуть ли не с ненавистью.

– Как вы могли позволить этому хлыщу, этому собачьему цирюльнику насмехаться над нами? Почему вы меня остановили?

– Почему? А вы что, сами не понимаете? Этот собачий цирюльник, как вы выразились, консультируется у адвоката. Он прекрасно знает, что у нас нет достаточных улик для того, чтобы предъявить ему обвинение. А вы хотите устроить скандал, занявшись рукоприкладством?

Он ударил кулаком по стулу, на котором сидел Павиа.

– Подонок! Вы не представляете, как у меня руки чесались.

– Надо уметь сдерживаться.

– Мы зашли в тупик, инспектор, только вы почему-то этого не видите. Если этот мерзавец не признается, дело развалится.

– Успокойтесь! Что-нибудь придумаем.

Гарсон подошел к вешалке и снял свой потрепанный плащ.

– Пойдемте выпьем по рюмке, а то меня уже от всего этого тошнит.

– Сожалею, Фермин, но сегодня свидание у меня.

– Свидание?

– Ну да. Я ведь тоже имею на это право, вам не кажется?

Он ушел, так и не успокоившись. В своем мятом плаще и с перекошенным лицом он напоминал бандероль, проделавшую тысячу километров в мешке с почтой. Неистовый Гарсон! Если он так же пылок в любви, можно понять, почему он пользуется таким успехом у женщин. Я убрала со стола бумаги и покинула кабинет. На сегодня хватит, да и опаздывать на свидание не стоит.

Монтуриоль ждал меня возле моего дома за рулем пикапа, обклеенного рекламами, как водится у преуспевающих коммерсантов. В своей привычной среде он выглядел менее привлекательно. Войдя в квартиру, я обнаружила, что моя помощница сделала уборку и все привела в порядок, и испытала к ней чувство благодарности.

Ужастик также выдержал все проверки и вел себя безукоризненно, а в микроволновке средневековой драгоценностью поблескивал ужин. Мне ничего не нужно было делать, кроме как продемонстрировать красавцу гостю свои чары, и я тут же пустила их в ход, наполнив для начала бокалы. Затем обворожительно улыбнулась и сладострастно поиграла ресницами, чему научилась во времена молодости. Монтуриоль тоже улыбнулся и, вопреки всем прогнозам, логичным в данной ситуации, произнес:

– Тебя, наверное, интересует моя прошлая жизнь.

– Нет, – ответила я в отчаянной попытке закрыть опасный вопрос с его неизбежной риторикой.

– Ценю твою деликатность, однако знаю, что это не так.

Все бесполезно; любое усилие с моей стороны было изначально обречено. Хуан Монтуриоль решил совершить непоправимую ошибку, ступив на скользкий путь откровенных признаний. Подобный промах сравним только с поведением женщины, которая рискнула предстать перед любовником в платье, сшитом для ее первого причастия. Нет ничего, что так же быстро убивало бы желание, как перечень несчастливых браков, с которым тебя знакомит твой ухажер. Но я выслушала его. А что мне было делать? Это началось за аперитивом, продолжалось во время ужина и даже позже, когда я, уже смирившаяся, подавала кофе. Монтуриоль поведал мне всю свою историю, начиная с первого брака с преподавательницей института, ослепительной красавицей, которая вдруг ни с того ни с сего увлеклась темной восточной мудростью. Присутствовали в этом сюжете все ожидаемые элементы: усиливавшееся отчуждение, взаимное непонимание, разные жизненные цели… Затем последовало роковое событие: его бывшая жена ушла к какому-то буддисту, что ли, весьма неопрятному субъекту. И за ее роковым шагом стоял поистине глобальный и обидный вопрос: что лучше, торговать бусами на Рамблас вместе с этим субъектом или жить со мной в тишине и спокойствии?

Вторая жена покорила его сердце сразу. Молодая разведенная женщина с трехлетней дочерью. Любовь с первого взгляда и заключение брака по ее настоянию. Все замечательно: девочка, собаки, завтрак в постели по выходным… рождественская открытка. И так до тех пор, пока через год, при полном отсутствии каких-либо признаков охлаждения, она появляется вся в слезах и сообщает, что думает вернуться к бывшему мужу. Изумление, негодование, но прежде всего любопытство: зачем возвращаться к человеку, с которым на протяжении четырех лет ты ругалась по телефону из-за всякого пустяка? Сногсшибательный ответ: она поняла, что не все потеряно и что будет лучше, если у девочки снова будет нормальная семья.

– Тебе это понятно? – допытывался Хуан. – Понятно, почему женщины в конце концов меня бросают?

К тому времени я, чтобы выжить, уже в пятый раз подливала себе виски и была готова откровенно ему ответить, но последний проблеск здравомыслия заставил меня избрать проторенную дорожку.

– Ты не должен так терзаться из-за этого, Хуан, – гнусаво промурлыкала я, и он выдал последнюю банальность:

– Я пытаюсь, но в конце всегда возникает сомнение, не я ли в этом виноват.

Все любовные истории одинаковы со времен Уильяма Шекспира; так что, когда я собираюсь погрузиться в пучину чувств, я перечитываю какую-нибудь трагедию и успокаиваюсь. Этого ни один мужчина никогда не сможет понять; они озабочены тем, как бы в сотый раз изобрести порох, хотят чувствовать себя всегда первыми, подобно закутанному в полярные одежды Амундсену.

– Может, будем ложиться? – прибегла я к последнему средству, находившемуся в моем распоряжении.

Он согласился, однако все вышло не слишком удачно, потому что он еще был погружен в свои прошлые беды, а моя голова была набита его признаниями вперемешку с алкоголем. В довершение всего в семь утра раздался телефонный звонок, заставивший меня с перепугу подскочить в постели.

– Инспектор? – Непринужденный голос Гарсона на другом конце провода показался мне птичьей трелью.

– Гарсон! Какого…

– Хочу сообщить вам хорошую новость. Павиа сознался.

– Что?!

– То, что слышите. Мне удалось заставить его сознаться.

– Заставить? Что там произошло? Что вы с ним сделали?

– Успокойтесь, я пальцем его не тронул и даже близко не подошел. Помогли психологические методы, которые вам так нравятся.

– Я хочу знать, где вы и что произошло.

– Не волнуйтесь, Петра. Я в комиссариате, и все идет как надо.

– Он признался в убийстве Лусены?

– Нет, в убийстве он не признался. Более того, клянется, что это не он.

– А кто же?

– Лучше бы вы сейчас же приехали сюда, инспектор. Павиа готов подписать свои показания. Потом я объясню вам все детали.

Я думала, что Хуан спит, но, как только повесила трубку, его руки сдавили меня, и я почувствовала его губы, все ниже и ниже спускавшиеся по моему позвоночнику.

– Мне очень жаль, Хуан, но я должна идти.

– Сейчас?

– Возможно, мы арестовали убийцу Лусены.

– Раз вы его арестовали, он уже никуда не денется и ты можешь не торопиться. Задержись на минутку.

Но я быстро встала с постели. Его игривость меня покоробила. Я оделась на кухне и наспех сварила кофе. Пока ехала в комиссариат, сердце у меня было не на месте – сказывались как похмелье, так и нынешнее волнение. Психологические методы! Интересно, что Гарсон подразумевает под психологическими методами? Я готовилась увидеть перед собой изуродованного инквизиторскими пытками парикмахера со свисающей лоскутами кожей. Однако, как и обещал младший инспектор, Павиа был цел и невредим. Я имею в виду, физически невредим, потому что он был совершенно раздавлен морально. Выслушав объяснения своего напарника, я поняла: то, что он считал психологическими методами, было самым настоящим душевным истязанием. Этот варвар Гарсон дожидался закрытия парикмахерской. Он подошел к парикмахеру, когда тот уже спускал металлические жалюзи, и предложил ему пройти к машине. Он заставил Павиа сесть в нее и привез его на какой-то пустырь. Но как младшему инспектору удалось добиться, чтобы уверенный в себе человек, наверняка пользующийся услугами адвоката и, в общем, далеко не глупый, послушно участвовал в процедуре, которая по всем признакам была незаконной? Очень просто – Гарсон был не один. Рядом с ним, пристегнутая к его запястью на коротком ремешке, угрожающе ворчала Моргана, собака Валентины Кортес.

– Черт знает что! – воскликнула я.

– Позвольте мне кончить, Петра, не торопитесь. Я знаю, как обращаться с Морганой, Валентина мне показывала. Никакого риска, что собака меня не послушается, не было.

Чтобы дослушать, чем кончилось дело, мне пришлось сжать зубы, кулаки и напрячь все мышцы.

– Вначале, чтобы Павиа убедился, что я не блефую, я отдал Моргане несколько команд, и она их мгновенно выполнила. «Вот видите, Павиа, – сказал я ему, – когда я захочу, это чудище вцепится вам в глотку и перекусит яремную вену. Ему это раз плюнуть. А потом поглядим, найдут ли того, кто это учинил». Он продержался еще некоторое время, не отвечая на мои вопросы, хотя занервничал. Тогда я крикнул Моргане: Gib laut! – что означает: «Голос!» Собака с хриплым лаем направилась прямиком к подозреваемому. Павиа испугался. И в этот момент я громко скомандовал: Vo ra n! – что значит: «Вперед!» Вы бы видели, что вытворяла Моргана! Она с такой силой бросилась на него, что я едва ее удерживал, и начала рычать, пускать слюну, щелкать зубами. Тут уж подозреваемый, конечно, не выдержал и попросил меня убрать собаку. Он был готов давать показания.

– Подозреваемый! Лучше называйте его мучеником или жертвой. Как вам только взбрело в голову учинить подобное? Разве вы не знаете, что признания, полученные под принуждением полиции, считаются недействительными?

– Это другое дело! Павиа все осознал и готов к сотрудничеству. Говорит, что совершенное им не настолько серьезно, чтобы его упекли за решетку на всю оставшуюся жизнь. Осознал же он масштабы этого дела, когда увидел, как далеко я могу зайти. Моргана помогла ему реалистически оценить свое положение. Тут я крикнул ей Aus!, что значит «Хватит», и она мгновенно успокоилась.

– Перестаньте вопить по-немецки, словно проклятый наци! Так, значит, он все осознал, да? Как только Павиа встретится со своим адвокатом, против вас будет подан иск, в результате чего вас могут даже отстранить от службы. Это хотя бы вам понятно?

– Ничего такого не случится, вот увидите. Адвокат поймет, что у нас есть доказательства виновности его клиента, и сделает вывод, что того ждут большие неприятности и лучше не быть замешанным в это дело об убийстве.

Я села и обхватила лицо руками.

– Вы совершили ошибку, Гарсон. Серьезную ошибку.

– Я не мог позволить, чтобы какой-то слизняк насмехался над нами! Ничего, теперь у него пропала охота смеяться, это я вам гарантирую.

– Посмотрим, кто будет смеяться последним.

– Разве вам не интересно узнать, что мне рассказал Павиа?

Собрав последние силы, я мрачно кивнула.

– Представляете, Петра, все наши предположения подтвердились! Пуиг и Павиа – сообщники. Они наняли Лусену и время от времени платили ему от тридцати до пятидесяти тысяч песет за кражу собак, на которых ему указывал парикмахер. Это совпадает с цифрами во второй тетради Лусены, заметили? Павиа говорит, что он был не единственным источником информации для Rescat Dog. У Пуига имелись и другие важные информаторы. Кроме того, они оба участвовали еще в одном грязном бизнесе, связанном, кажется, с отмыванием денег.

– Ну, а смерть Лусены?

– Павиа клянется и божится, что не убивал его. И Пуиг, по его словам, тоже ни при чем. Они уже год как перестали видеться с Лусеной. Он сам вышел из дела, сказав, что его физиономия слишком примелькалась, а это опасно. И занялся чем-то другим.

– Чем?

– Он не знает.

– Ну конечно, не знает.

– Я не думаю, что он лжет, инспектор. Наверное, они действительно потеряли Лусену из виду, такое случалось и раньше. Павиа был так перепуган, что выкладывал все как на духу.

– Еще бы! Когда шестидесятикилограммовая тварь показывает тебе кровожадные клыки… Да он бы и в убийстве Кеннеди признался, лишь бы ее убрали!

– Именно так! Но почему тогда он уперся и не желает признавать ни под каким видом, что он убил Лусену?

– То есть вы продолжали натравливать на него собаку и после того, как он признался?

– В главном он не признался!

– Вы прямо как Нерон; как Нерон и Калигула в придачу.

– Называйте меня как хотите, но благодаря мне мы сможем теперь полностью распутать это дело.

– Это если вас не вышибут из полиции, что, как мне начинает казаться, было бы справедливо.

Я сама допросила Павиа. Лицо у него до сих пор было бледное, как у мертвеца. Он пункт за пунктом подтвердил все то, в чем сознался моему напарнику. И категорически отказался признать, что убил Лусену, которого они с Пуигом знали исключительно под кличкой Ретако. Вот уже год, как они его не видели. Что касается Пуига, его сообщника, то, по словам Павиа, тот был замешан в разных мошеннических операциях, к которым он, Павиа, не имел никакого отношения. Не знал он, и чем мог заниматься Лусена на протяжении последнего года своей жизни.

История повторялась самым тревожным образом, потому что, если мы теряли след Лусены, то что у нас на самом деле оставалось? Ничего! Еще одно заурядное преступление, совершенное мошенниками и похитителями собак. Если только не предположить, что признание Павиа было неполным и он решил, невзирая ни на какую собаку, отрицать, что убил Лусену. Что бы там ни считал Гарсон, наше положение не было таким уж отчаянным. Существовал всего один более или менее надежный способ проверить, сказал ли Павиа правду, однако он был достаточно сложен и не гарантировал успеха. Тем не менее я предложила его младшему инспектору, и он согласился. У нас не было особого выбора.

Спустя два дня мы предложили адвокату Павиа заключить с нами соглашение. Оно было очень простое: если Павиа позвонит по телефону Пуигу (мы были уверены, что он знал, где тот находится), то ему не будет предъявлено никакого обвинения вплоть до ареста второго подозреваемого, что позволит ему не находиться в тюрьме все эти дни. Если Павиа действительно не виновен, это выяснится из показаний Пуига, и тогда владелец парикмахерской не будет обвинен в убийстве. Вторая часть плана была очевидна: Павиа предложит Пуигу получить свою долю за последние операции, назначит встречу в каком-нибудь тихом местечке, и тут-то мы его и повяжем. Ну а потом допросим и убедимся, что его версия не расходится с версией Павиа. Мы предполагали, что Пуиг не откажется от подобной встречи, ибо в его положении беглеца деньги всегда нужны и от них не следует отказываться.

Адвокат принял наше предложение. Его возможности тоже не были чересчур широкими, и тот факт, что его клиент не будет обвинен в убийстве, показался ему важным. Оставалось убедиться, что Павиа знает номер телефона, по которому можно связаться с Пуигом. Разумеется, он его знал. То, что при прослушивании его телефонов не было зарегистрировано ни одной попытки мошенника связаться с ним, служило тому доказательством. Конечно, нельзя было исключать, что они уже поговорили друг с другом, и в таком случае возможные показания Пуига теряли свою ценность. Быть может, они давно договорились относительно общей версии событий. Но в любом случае я считала, что допросить Пуига чрезвычайно важно. Гарсон тоже. Мы забросили наживку. Рыба должна была незамедлительно клюнуть. Я поклялась своему напарнику, что, если и на этот раз следы Лусены растворятся в тумане, я запишусь в орден босоногих кармелиток. Он поддержал меня, сказав, что в таком случае примкнет к бенедиктинцам. Мы выразили надежду, что наши настоятели позволят нам время от времени встречаться, чтобы выпить по рюмочке желудочного ликера.

8

Павиа назначил Пуигу встречу в одном из баров Кастельдефельса в среду в десять часов утра. К тому времени двое наших сотрудников, переодевшиеся в синие комбинезоны разнорабочих, уже сидели внутри. Поскольку Пуиг знал нас в лицо, мы с Гарсоном дожидались в машине, в нескольких кварталах от бара. В десять двадцать три мы увидели, что оба наших человека направляются к нам, а между ними идет Пуиг в наручниках. Он не выглядел нервным или разъяренным и даже поздоровался с нами, словно мы встретились случайно. Итак, добыча запрыгнула в ловушку.

Мы допрашивали его в комиссариате больше трех часов. К нашему огорчению, он слово в слово подтвердил версию Павиа. Лусена перестал участвовать в их делах год назад, опасаясь за свою безопасность и собираясь заняться чем-то другим. Чем именно? Он понятия не имел, Ретако никогда не отличался словоохотливостью.

Однако у этого занятного мошенника ни на миг не возникло искушения обвинить своего дружка в смерти Лусены. По-моему, если бы они действительно были к этому причастны, то кто-нибудь из двоих обязательно стал бы сваливать вину на другого. Например, Пуиг, испытывающий естественное желание отомстить Павиа за то, что тот его выдал. Однако этого не произошло. Новой информации получить не удалось. Мы угрожали Пуигу, что повесим убийство Лусены на него одного. Он испугался, но показаний не изменил. Все свидетельствовало о том, что он действительно не врал. Мы решили пока не проводить очную ставку, хотя всегда оставалась вероятность, что они уже сговорились по телефону. Впрочем, навряд ли: узнав, что Павиа его предал, Пуиг отбросил бы любую с ним договоренность из недоверия и ненависти.

С бесконечным терпением я продолжала расспрашивать его о возможных занятиях Лусены после того, как он оставил собачий промысел. Гарсон наблюдал за моими усилиями скептически; будь его воля, он бы напустил на подозреваемого целую свору ротвейлеров и не дал бы тому возможности вывернуться. Я заметила, что Пуига удивляет мой интерес к последующим шагам Лусены. Он догадался, что его собственные подвиги нас особо не тревожат. Это меняло дело. Поразмыслив, он начал по-настоящему стараться вспомнить что-нибудь, что могло бы навести нас на след. В конце концов он сообщил нам кое-какие полезные сведения.

– Когда я прощался с Ретако, – рассказал он, – то пожелал ему удачи и хороших доходов. Он не говорил, чем думает заняться, да и мне на это было наплевать, но только помню, как он ответил: «Доходы никогда нельзя гарантировать, но, по крайней мере, здоровье будет гарантировано, ведь я буду за городом…»

– Это все?

– Клянусь вам! Больше я его не видел. Не знал даже, что он умер.

– А как ваша секретарша? – полюбопытствовал Гарсон.

– Когда вы меня нашли, я ее уволил. Она ничего не знает.

– Где она живет?

– Понятия не имею.

– У вас есть номер ее телефона?

– Она мне его не давала.

Из этого вряд ли можно было что-то еще извлечь. Мы передали Пуига судье, чтобы тот предъявил ему официальное обвинение и продолжил расследование, касающееся вероятного отмывания денег. Гарсон был в бешенстве.

– Не может быть, инспектор! Не может быть, чтобы мы снова оказались в той же точке! Это как ночной кошмар. Вам никогда не снилось, будто вас преследует бык и вы пытаетесь от него убежать, но ваши ноги словно приросли к земле?

Настала моя очередь изображать воодушевление и добрые намерения, хотя ох как не хотелось.

– Мы не приросли к земле, Гарсон, а идем по следу, оставленному тетрадками.

– Нет больше следа, Петра, и новых тетрадок тоже. Разъяснена тетрадь номер один, разъяснена тетрадь номер два, и по-прежнему непонятно, откуда у Лусены столько денег. У нас нет больше ниточек, за которые можно дергать, и мы остаемся в неведении относительно того, кто же все-таки расправился с нашим подопечным.

– Мы реконструировали два года его жизни, осталось только проделать то же самое с третьим, и последним, годом.

– Как будто это легко! Новых дорог не возникло, и идти нам некуда, инспектор. Если эти сучьи дети говорят правду, делу конец. Можно уходить в монастырь.

– Скажите, у вас с собой телефон Валентины?

– Что?

– Я должна позвонить ей и попросить зайти сюда. Думаю, она может помочь нам своими знаниями.

Я застала Гарсона врасплох, однако упоминание одной из возлюбленных настолько его смутило, что он ничего не спросил.

Валентина Кортес была, как всегда, нарядна, красива и полна жизни. Похоже, ее не слишком огорчало наличие любовного треугольника. Она слушала меня, широко раскрыв свои большие светлые глаза и лишь изредка отводя их, чтобы ласково взглянуть на Гарсона. На груди у нее подрагивало маленькое золотое сердечко.

– Заводчики собак-охранников? Да, они все за городом. Ну конечно, я их знаю! По крайней мере, тех, чьи питомники расположены по периметру Барселоны. С некоторыми я встречалась по делам, я имею в виду, они привозили мне собак, чтобы я их дрессировала. Некоторых я лично не знаю, но у меня есть адреса и телефоны всех питомников. Это же связано с моей профессией.

– Как ты думаешь, чем бы мог заняться Лусена в этом мире заводчиков?

Энергичным движением головы она откинула назад волосы.

– По правде говоря, очень странно, что он там очутился. Какой-то замухрышка, промышлявший кражей собак… Заводчики охранных пород – люди хорошо обеспеченные. Любая из собак, которых они продают, стоит больших денег, и, как только питомник начинает приобретать известность, покупатели съезжаются туда со всех сторон. Для чего кому-нибудь из них мог понадобиться такой мелкий воришка, как Лусена?

Рассуждение было безупречно.

– Ну, может быть, он воровал собак в городе и продавал их владельцам питомников.

– Но заводчики торгуют только щенками или очень молодыми собаками, Петра! Не представляю, как они могли бы сбыть краденую собаку, если даже ее возраст был им не известен.

– Напоминаю тебе, что в нашей гипотезе речь идет о недобросовестном заводчике.

– Да нет, все они настоящие профессионалы. Это не те люди, что покупают пару собак, чтобы они спарились в садике перед их домом. Профессиональные заводчики добиваются того, что у них называется «аффикс», то есть чего-то вроде торгового знака. Только после многочисленных скрещиваний, специального ухода и очищения породы достигается необходимое качество. Главное для них – престиж. Неужели ты думаешь, они будут рисковать им, продавая краденых собак?

– Тогда, возможно, он воровал собак в питомниках и сам продавал их где-нибудь в другом месте.

Она недоверчиво покачала головой:

– Все это как-то туманно. Не могу взять в толк, что общего может быть у Лусены с владельцами питомников. Почему вы решили идти в этом направлении?

– Один из свидетелей утверждает, что в последнее время Лусена нашел себе какое-то занятие за городом, – ответил Гарсон.

Она пожала плечами, словно маленькая девочка.

– Валентина, ты сможешь подготовить нам список всех питомников охранных собак, какие только есть в провинции?

– Думаю, что смогу.

Гарсон взглянул на меня с подозрением.

– Я надеюсь, инспектор, вам не придет в голову объезжать их все по очереди?

– Именно это я и собираюсь сделать.

– И только из-за непроверенных сведений о том, что Лусена якобы чем-то занимался за городом?

– По-вашему, не стоит и попытаться?

– Не знаю.

– Фактически мы пошли по этому пути еще до того, как получили последние данные, касающиеся Лусены. Так продолжим же начатое. Выясним, в каких питомниках пропадали собаки, и попробуем найти там хоть какие-то следы. Валентина, когда ты сможешь составить этот список?

– Завтра же. А что будет, если я забуду включить туда какой-нибудь питомник?

– Не волнуйся, мы обратимся в общество собаководов и попросим их проверить список и, если понадобится, дополнить его. У них должны быть такие данные.

То, что мы безнадежно застряли на деле Лусены, позволило нам походя выявить кое-какие мелкие преступления. Это было совсем неплохо. Мы отправились охотиться на кабанов, а вернулись с мешком, полным улиток. То есть, в любом случае, не предстали перед начальством с пустыми руками. Если бы нам поручили расследовать еще пару убийств, мы бы смогли очистить город от мелких правонарушителей. Интересно, повысили бы нас за эти неожиданные подвиги или выгнали из убойного отдела? Было бы неверно делать вывод, что моя душа хорошо переносит неудачи; пожалуй, точнее было бы сказать, что я привыкла к тому, что мои действия никогда не достигают цели. Мы уже так давно по уши увязли в этом чертовом деле, что идти по следу Игнасио Лусены Пастора превратилось для нас в обычную повседневную работу, подобную той, к которой каждое утро приступает какой-нибудь страховой агент. Однако за эти бесплодные, с точки зрения детективной стороны, месяцы Гарсон встретил свою любовь в двойном масштабе, а я завела отношения с ветеринаром и вступила в клуб владельцев собак. Чего еще можно пожелать? Мы действовали как одна большая семья, а Лусена был для нас кем-то вроде покойного деда, неизменно присутствующего в воспоминаниях и связывающего с того света всех своих земных родственников между собой. Мы вполне могли бы жить так и дальше, тем более что на всем лежал отпечаток недолговечности, освобождая от любых тревог: Гарсон не решался сделать выбор в пользу одной из своих «девочек», моя связь продолжалась, не выливаясь ни во что конкретное, расследование ни к чему не приводило, и Ужастик пока находился у меня. Причин отчаиваться не было.

На следующий день Валентина прислала нам заветный список. Он содержал на одно имя больше, чем аналогичный перечень общества собаководов. Мы с Гарсоном сели разбираться в полученных данных. Мой напарник не верил, что новое направление нас куда-нибудь выведет. Бесполезно было указывать ему на связь между различными фактами, выстраивавшимися, как мне казалось, в единую цепь: статистика, свидетельствующая о высоком числе похищенных собак-телохранителей; процент владельцев таких собак, заявивших о краже; питомники, расположенные за городом; последнее дельце Лусены, которое он обделывал за городом. Куча денег, вдруг появившаяся неизвестно откуда. Все это напоминало известный силлогизм: все люди смертны, Сократ – человек, следовательно, Сократ смертен. Конечно, возможны вариации на эту тему: все собаки смертны, Сократ смертен, следовательно, Сократ – собака. Я не стала посвящать Гарсона в эти логические игры. А он все твердил, что мои доводы слабы. Я доказывала ему, что Лусена пережил «профессиональный рост». Его благосостояние постепенно улучшалось. Вначале он воровал бездомных собак, потом перешел на породистых. Логично предположить, что следующим этапом могла стать специализация: охранные собаки. Наш замухрышка каким-то образом завязал знакомство в этой сфере и пошел на больший риск в обмен на большие доходы. В ответ Гарсон начинал нести околесицу:

– Как же он добирался до места, не имея водительских прав?

– Допустим, у него был мопед.

– Прекрасно! А украденных собак он сажал сзади.

– Вспомните, что сказал нам знакомый Анхелы: чтобы украсть такую собаку, необходимы два человека.

– Согласен, инспектор. Будем исходить из того, что Лусена замешан в этом деле, но скажите, с какой стороны к этим кражам подступиться, где у нас доказательства?

– Вы все никак не привыкнете! Полиция не только идет по следам преступника, но и разыскивает эти самые следы, если их у нее нет. И как раз этим мы и займемся – будем искать следы.

Он удрученно вздохнул.

– Если у вас нет такого желания, Фермин, я могу попросить, чтобы вас заменили. Обещаю, что не буду из-за этого на вас сердиться.

– Хватит шутить, Петра. Говорите, с чего начать.

– Прежде всего, надо прочесть этот чертов список.

– Вперед!

– Проверим породы: боксер, бельгийская овчарка, немецкая овчарка, доберман, ротвейлер, ризеншнауцер, немецкий дог, бриар, фландрский бувье, питбуль и стаффордширский терьер.

– О боже! Неужели в окрестностях Барселоны столько питомников?

– Да, но вы не пугайтесь, бриары и фландрские бувье принадлежат одному заводчику. То же самое касается боксеров и бельгийских овчарок.

– Звучат как блюда во французском ресторане.

– Для нас это будет что-то вроде пикника. У вас есть сапоги для загородных прогулок, младший инспектор?

– И даже фляжка!

– Ну, тогда у нас есть все для того, чтобы начать.

Я всячески демонстрировала, что довольна и полна энтузиазма, как советует «Учебное пособие для руководящего состава полиции», однако на самом деле настроение у меня было препаршивое. Младший инспектор был на двести процентов прав: мы избрали весьма сомнительный след. Только убежденность в том, что Лусена не покидал мира собак, заставляла меня продолжать поиски его гипотетической «специализации». Я была уверена: Лусена обладал особым даром обращения с собаками. Жизнь изобилует подобными примерами. Некто рождается бедным, некрасивым, недалеким и невезучим, однако отличается врожденным умением петь песни так, что заслушаешься, считать в уме или лазить по крышам. Лусена же использовал свои способности в преступных целях. Жаль, он мог бы стать хорошим ветеринаром или известным тренером, но он воровал собак и благодаря этому занятию нажил кучу денег. И я, пусть даже это будет последним, что я сделаю, выясню, какие такие проделки с собаками стоили жизни этому жалкому маргиналу.

Начиналась июньская жара, когда во вторник мы с утра навестили некоего Хуана Молинера в его питомнике доберманов. По такому случаю младший инспектор вырядился в яркую рубаху фисташкового цвета, какую в нормальных обстоятельствах ни за что бы не надел, ручаюсь.

– Подарок Валентины, – сообщил он.

– А Анхела ничего вам не дарит?

– Книги. Купила мне полное собрание стихов Неруды, пару американских романов и справочник собаковода.

– И ни одного детектива?

– Она говорит, что это сплошная ерунда. Анхела очень образованная, очень тонкая женщина.

– Вам с ней не скучно?

– Да что вы! Вот только все думаю, достоин ли я ее.

– Я бы из-за этого не стала беспокоиться.

– Да я особо и не беспокоюсь.

Трудно было выудить у него какие-нибудь подробности его эмоционального конфликта, а потому больше вопросов я не задавала. А перед нами уже маячил Хуан Молинер, симпатичный здоровяк, бывший земледелец, переквалифицировавшийся в заводчика собак. Он показал нам свои помещения, не переставая восхвалять достоинства выращиваемой им породы.

– Нам приходится мириться с людским невежеством, – сказал он. – У доберманов дурная слава, раздуваемая подчас журналистами, от последствий которой страдаем мы, заводчики.

– Психованные собаки, – вставил Гарсон.

– Про них ходят ужасные слухи. Будто мозг у них развит непропорционально, а сама эта порода возникла в результате такого скрещивания, которое генетически предполагает безумие. Глупости.

– Однако с доберманами действительно связаны серьезные несчастные случаи.

– Не больше, чем с другими охранными собаками, но доберманы почему-то особенно раздражают журналистов. Вот взгляните.

Он засучил рукав рубашки и продемонстрировал жуткий шрам, шедший вдоль предплечья.

– Видите? Это мне оставил немецкий дог, принадлежавший моему другу и хорошо меня знавший. С доберманами я работаю двадцать лет, и они никогда не пытались меня укусить.

Мы с Гарсоном разглядывали отвратительный шрам.

– Больно вам было? – спросила я.

Он посмотрел на меня с гордостью бойца-ветерана.

– Вас никогда не кусала собака?

Я зачарованно покачала головой.

– При укусе собаки возникает особая, удивительная боль, такая глубокая, словно она дошла до твоих внутренностей.

Я подумала о не изведанных мной страданиях при родах. Затем перевела взгляд на классических доберманов, которые нервно переминались в клетках, обеспокоенные нашим присутствием.

– Почему вы ничего не расскажете нам о случившихся у вас кражах, сеньор Молинер?

То, что он нам рассказал, не сильно отличалось от того, что мы уже слышали. Целью злоумышленников были молодые кобели – один, от силы два. Исполнитель – человек, разбирающийся в собаках. Ни следов, ни улик воры не оставили. Единственное, что можно было с уверенностью сказать, это то, что они перелезли через забор, потому что в одном месте он немного наклонился.

– Для чего, вы думаете, им понадобились ваши собаки?

– Этот же вопрос я задаю себе сам. Если для продажи, то логичнее было бы взять щенка или даже суку – на развод.

– Видимо, у похитителей был клиент, заранее сделавший им определенный заказ.

– Возможно.

– Как, по-вашему, они переправляли собак через ограду?

– Брали их на руки и перебрасывали на другую сторону. Высота здесь не такая, чтобы они поранились.

– Думаете, для осуществления всей этой операции двух человек хватило бы?

– Вероятно. Не исключено, что это малолетние хулиганы так забавлялись.

– Как вы тогда объясните, что и у других ваших коллег произошли аналогичные кражи?

– Наверное, мода такая.

– Пусть ваших собак специально не дрессировали, но все же: они могли бы напасть на похитителей?

– Нет, вряд ли. Если только у них не попытались бы отнять щенка или что-то в этом роде.

Он просунул руку сквозь прутья и погладил собаку по голове.

– Погладьте ее, инспектор! Убедитесь, что она не такая уж злая.

Я протянула руку и несколько раз провела пальцами между ушами собаки. Она приветливо высунула язык и лизнула меня. Я улыбнулась. Потом вынула из сумки фотографию Лусены и показала Молинеру.

– Знаете его?

– Нет. А что с ним стряслось?

– На него напали… но не собаки.

– Если бы собаки, он бы куда хуже выглядел.

– Его звали Игнасио Лусена Пастор. Вы уверены, что этот человек никогда не оказывал вам никаких услуг в прошлом?

– Вроде бы нет, но я могу еще посмотреть в архивах. Подождите минутку.

Он пошел к своей конторе. Гарсон лукаво усмехнулся:

– Рискнете погладить собаку сейчас, когда хозяина нет рядом?

Иногда он напоминал мне вредного мальчишку, уличного коновода и задиру. Я сунула в клетку всю руку целиком и снова погладила добермана, благодарно завилявшего в ответ хвостиком.

– Вы довольны?

За спиной раздался голос Молинера:

– Уступлю вам его по сходной цене! Для полицейского это идеальный защитник.

– Спасибо, но у меня уже есть собака.

– Охранная?

– Скорее, она сама нуждается в охране. Я предпочитаю таких.

– О вкусах не спорят…

Как только я вернулась в тот вечер домой, зазвонил телефон. Это был Хуан Монтуриоль. Он хотел поговорить со мной. Я прижала трубку подбородком и, пока разговаривала, сбрасывала с себя одежду, мечтая поскорее очутиться под душем.

– Петра, хочу задать тебе один вопрос. Тебя все устраивает в теперешнем положении вещей?

– Не понимаю тебя.

– Я имею в виду нашу дружбу, отношения или как там, к черту, это называется.

Очевидно, у него был тяжелый день.

– Ну, если ты не имеешь в виду ничего конкретного… то меня все устраивает.

– Петра, мы видимся с тобой время от времени, бываем на вечеринках у твоего коллеги, иногда занимаемся любовью… Да, внешне все выглядит как надо. Но все дело в том, что это неправильно.

Очевидно, его укусила собака.

– Что неправильно?

– Люди, нормальные люди, разговаривают друг с другом, рассказывают о своих чувствах, звонят по телефону, беседуют о жизни.

– К сожалению, моя работа…

– Да знаю я, что у тебя трудная работа, но телефоном-то можно воспользоваться.

– Ничего особенного я бы тебе не сообщила.

– Это-то и плохо.

Я начала терять терпение.

– Хуан, мы уже обсуждали эту тему и вроде бы пришли к согласию. Брак – довольно скучная штука…

– Кроме венчания в белом под сводами церкви, с одной стороны, и случайного траханья – с другой, существует масса иных возможностей. Ты не задумывалась над этим?

– Какую же выбрал ты?

– Ты права, никакую. Бесполезно объяснять что-либо тому, кто не желает понимать.

Он повесил трубку, и я в недоумении осталась стоять в чем мать родила посреди разбросанной одежды. Из-за чего весь сыр-бор, неужели из-за того, что я ему давно не звонила? Но разве мы оговаривали определенное число звонков? И какое это имеет значение? Нет, я предположила, что дело тут в другом, просто ему были невыносимы отношения, которые не выливались ни во что знакомое. Какая жалость, вероятно, теперь мы перестанем встречаться, не будем больше заниматься любовью. Я буду скучать по его красивому телу. Да, жаль, но это еще не конец света. Согласна, я не рассказывала ему о своих чувствах, но как бы я об этом рассказала? Мужчины страшно не любят, когда восторгаются их красотой, это им как нож острый. А тут еще и наше расследование. Тебя не занимают ветеринарные дела, но вполне могут увлечь дела полицейские. А, все равно! Любовные проблемы подождут, а душ – нет. Слишком устала я, чтобы сейчас думать.

На следующее утро Гарсон поджидал меня в машине, припаркованной напротив моего дома, чтобы отправиться на очередную загородную экскурсию, для которой у нас не хватало разве что корзинки с провизией. Не прошло и двух минут, как я села рядом с ним, а он уже заметил, что я не в духе.

– Вы все еще сердитесь на меня?

– Сержусь на вас?

– Ну да, из-за того, что я донжуан и все такое прочее.

– Я обещала вам, что больше не буду вмешиваться в ваши дела.

– Не волнуйтесь, скоро проблема будет решена, ручаюсь.

Любовные проблемы коварно подстерегали со всех сторон. Я сделала вид, что не расслышала.

– Каков наш маршрут сегодня?

– Поедем в сторону Руби, там находится питомник стаффордширских терьеров.

– Собаки-убийцы, о которых рассказывала Валентина?

– Точно! Владельца зовут Аугусто Рибас Соле. Проверим, нашелся ли смельчак, сумевший похитить одну из этих кровожадных бестий.

Я притворилась, что заснула, чтобы Гарсон больше не приставал со своими любовными делами. Мне и собственных хватало. Свою роль я исполнила до того здорово, что очень скоро и в самом деле заснула. А проснулась, когда машина остановилась. И увидела, что мы попали в весьма пустынную местность, перед нами возвышался довольно внушительный забор. Раздвижная дверь была единственной связью с внешним миром. Мы прочли объявление: «Осторожно, собаки. Звонить». Красная стрелка указывала на звонок.

– Вы готовы к настоящей игре, инспектор?

Зловредный Гарсон использовал скептический тон всякий раз, как речь заходила о расследовании. Мы нажали на звонок. К нашему удивлению, дружного лая за этим не последовало. И никто не вышел, чтобы открыть нам дверь. Мы снова позвонили, и опять безрезультатно.

– Вы уверены, что этот питомник открыт для посетителей?

– Он фигурирует в списке.

– Не похоже, что там кто-нибудь есть. Позвоните-ка еще раз.

Гарсон долго жал на кнопку, и снова на резкий звонок никто не отозвался.

– Забрались в такую даль, и на тебе! – раздраженно заметил он.

Я взялась за щеколду и потянула раздвижную дверь в сторону. Она сразу подалась, оставив достаточное пространство для прохода.

– Зайдем? – предложила я.

– Сначала покричим.

Мы переступили порог и увидели перед собой обширный двор, в центре которого росло несколько шелковиц.

– Тут есть кто-нибудь? – крикнул Гарсон.

Словно в ответ на его вопрос в нескольких шагах от нас, откуда ни возьмись, возникла загадочная собака. Она не лаяла, не двигалась с места и только сверлила нас глазами. Небольшая, сильная, коренастая, она напоминала булыжник. Грозный стаффордшир. Его сверкающие глаза оказывали парализующее действие. Я услышала шепот Гарсона:

– Где ваше табельное оружие?

– В сумке, – еле слышно ответила я.

– Не вздумайте только доставать его. Никаких движений!

– А ваше где?

– В пиджаке, а пиджак остался в машине.

– Дьявол!

Стоило мне произнести последнее слово чуть громче, как собака зарычала. Это было глухое, низкое рычанье, исходившее непосредственно из железной груди.

– Я боюсь, Фермин.

– Не волнуйтесь. Не делайте только резких движений, оставайтесь на месте и не говорите громко.

– Это одна из собак-убийц?

– Это стаффордшир. Надеюсь, что данный экземпляр никогда никого не убивал.

Собака двинулась в нашу сторону, ступая по плиткам дорожки, тянувшейся вдоль сада.

– Фермин…

– Спокойно.

– Вы же научились обращаться с собаками.

– У меня уже все из головы вылетело.

– Что будем делать?

– Попробуйте начать пятиться к выходу. Медленно, очень медленно и ни в коем случае не поворачиваясь к ней спиной. Давайте.

Он взял меня под руку, и я почувствовала, как мне передается его напряжение.

– Начали.

Мы чуть-чуть отступили назад. Совсем ничего, но собака заметила и заворчала громче.

– Фермин!

– Не обращайте внимания, просто она старается напугать нас. Продолжайте медленно отступать, только возьмите чуть левее. Начали.

Ноги меня не слушались, и непонятно было, сдвинулась я с места или нет.

– Скажите ей что-нибудь по-немецки.

– Обойдемся без перевода, а вы отступайте, отступайте.

Новое передвижение еще больше встревожило собаку. Она сменила место и рычала уже не переставая. Из ее пасти стекала плотная слюна, падавшая на землю толстыми нитями. Смотрела она только на меня, и я почти не могла дышать. И вот, словно душа, сбежавшая из ада, она впервые хрипло залаяла, и я, не в силах сдержаться, издала сдавленный крик. Вот тут-то и проявилась по-настоящему ее свирепая сущность. Разъяренное животное злобно залаяло и присело на задние лапы, готовясь к прыжку. Я в отчаянии потянулась за пистолетом, но в этот момент мощный и вполне конкретный голос раздался у нас за спиной.

– Aus! – Затем оклик повторился, но тон его был уже не такой повелительный: – Aus! – Собака, словно лев в римском цирке перед христианами, спасенными милостью Божьей, опустила голову, стала оглядываться по сторонам и куда-то поплелась, словно стараясь ничем не выдать ужасных намерений, какие она вынашивала еще секунду назад.

– Кто вы такие, черт бы вас побрал?

Высокий, крепкий мужчина дет пятидесяти с бронзовой от солнца кожей стоял подбоченясь напротив нас, еще не пришедших в себя.

– Мы полицейские, – наконец выдавил из себя Гарсон. Голос у него срывался.

– И какого черта…

– Оставьте в покое чертей и уберите собаку, – распорядилась я, когда ко мне вернулся дар речи.

Аугусто Рибас Соле подтвердил, что мы подвергали себя серьезному риску. Нам ни в коем случае нельзя было входить внутрь. Он отлучился из питомника на пять минут, и ему даже в голову не пришло, что кто-то может приехать к нему с утра. Однако бесполезно было рассуждать о том, с чьей стороны была допущена бóльшая оплошность. Мы были спасены, и хозяин предложил нам выпить чего-нибудь покрепче в задней части питомника. Там он оборудовал весьма симпатичную терраску. По-моему, я впервые в жизни пила залпом виски в одиннадцать утра.

– Вы тут очень неплохо устроились, – заметил Гарсон.

– Люблю хорошо встретить своих гостей.

– После того как отдадите их на растерзание своим псам.

Он засмеялся.

– Представляете заголовки в газетах? «Полицейские растерзаны собакой-убийцей». Могли бы даже снять фильм. Людям подобные вещи нравятся.

– Но зачем вы выращиваете собак-убийц?

– Скажете тоже, инспектор! Собак-убийц не существует, это люди их создают путем дрессировки.

– Но разве нам не угрожала смертельная опасность?

– Боюсь, что так. Любая собака защищает свою территорию. Думаю, не подоспей я вовремя… Полагаю, я спас вам жизнь.

– Это самое малое, что вы могли сделать, учитывая, что собаки – ваши.

Он опять засмеялся.

– Вы не спрашиваете, чего мы хотим, сеньор Рибас?

– А я знаю. Вы взбудоражили всех, кто принадлежит к нашей профессии. Мои коллеги ждут не дождутся, когда настанет их очередь рассказать вам о похищениях. Мы же все тут друг друга знаем.

– Что же можете рассказать нам вы?

– Немного. У меня пропала пара собак, я заявил в полицию. Там, разумеется, палец о палец не ударили.

– Похитители оставили какие-нибудь следы?

– Нет, они же профессионалы.

– Почему вы так решили?

– А кем еще они могут быть? Входят, крадут и уходят, не оставив улик. Причем берут самых здоровых и сильных, самых лучших животных.

– У вас тоже пропали молодые кобели?

– Да, и я не понимаю, почему это так удивляет других владельцев. Похитители продают их неопытным людям, уверяя, что собаки уже дрессированы и отличаются исключительной злобностью. Иными словами, это не просто воры, но еще и мошенники.

– А почему они зараз берут не больше одной-двух собак?

– Они берут тех, кто им нужен. Для чего им возиться с большим количеством? Где держать животных, не возбуждая подозрений? Тем более что похитить их оказывается так просто…

– Похоже, все вы смирились и готовы и дальше терпеть это безобразие.

– Получается именно так, и я тысячу раз внушал это моим товарищам! Я четко знаю, что надо делать. Если полиция бездействует, мы должны решить проблему сами. Объединимся, создадим группу охраны и первому же, кого застанем на месте преступления, пустим пулю в лоб! А труп выбросим на свалку и поглядим, найдется ли такой смельчак, кто захочет продолжить это дело.

– Тогда, сеньор Рибас, придется, наверное, вмешаться нам.

– Ничего не будет, инспектор. Существует пробел в законодательстве, касающемся мира собак, так что мы сами должны выработать собственный закон. Конечно, пара собак – это не бог весть сколько, но все равно неприятно. Мы люди трудящиеся, непросто зарабатывающие свои деньги, так чего ради мы будем терпеть этих мерзавцев?

Я сделала еще один глоток виски и помотала головой в знак несогласия.

– В любом случае, – продолжил он, – вам не о чем особенно тревожиться. Похоже, нам не хватает решимости, так что будем и дальше терпеть.

– Понимаю. А вот этот человек вам знаком?

Он с отвращением взглянул на фото Лусены.

– Нет, не знаю такого. Это он воровал собак?

– Так мы предполагаем.

– Тогда он заслужил то, что с ним, по-видимому, произошло.

Отважный защитник справедливости, он проводил нас до двери, уверив напоследок, что только благодаря хладнокровию Гарсона нам удалось спасти свою шкуру от его собаки. Просто фантастика, и время потеряли, и рисковали напрасно. Гарсону хозяин питомника пришелся по вкусу.

– Этот дядя знает что говорит, – сказал он, уже сидя в машине. – По-моему, все логично. Конечно, виновные – это воры и мошенники, и парочка таких типов как раз сидит у нас. Для чего искать кого-то еще? Я уверен, что Павиа и Пуиг тоже в этом замешаны.

– За этих собак никогда не требовали выкупа.

– В данном случае их просто воровали, а после продавали. Преступники совершают тысячи различных преступлений одновременно, у них нет лицензии на какой-то определенный вид деятельности. Они тащат все, что плохо лежит.

– Вы меня не убедили.

– Может, я вас и не убедил, но вы увидите, как эти двое расколются и признаются судье в убийстве Лусены. А потом и в краже собак из питомников. Все постепенно выяснится.

– Вы считаете, что мы зря теряем время?

– Я считаю, что вы большая упрямица, дело-то уже завершено.

– А я считаю, что вы легкомысленны.

– Ага, опять то же самое!

– Что вы имеете в виду?

– Я такой, потому что легкомысленный в любви, да?

– Забудьте, Фермин!

– Возможно, вы измените свое мнение, если я вам скажу, что уже принял решение.

Я повернулась к нему, чтобы получше разглядеть.

– Приняли решение?

– Да, инспектор. То, что сейчас произошло, открыло мне глаза. Когда мы стояли там, перед свирепой собакой, которая могла нас растерзать, я четко осознал, какие чувства по-настоящему испытываю. Теперь я знаю, кого я люблю, а кого должен навсегда оставить.

– Кого же?

– Анхелу.

– Любите ее или хотите оставить?

– Я должен расстаться с ней, Петра, к моему глубокому сожалению. Анхела очаровательна, но я люблю Валентину. Именно ее я хотел бы увидеть в последний раз, перед тем как быть сожранным собакой.

– Видимо, вы неосознанно хотели, чтобы она освободила вас, отдав команду на немецком.

– Не шутите, инспектор, я уверен в том, что говорю.

– Извините. Но вы вправду твердо уверены?

– Да. Анхела чересчур образованна, чересчур утонченна, она принадлежит к другому общественному классу. Очень скоро она поймет, что я просто неотесанный мужлан. Валентина же всегда довольна, жизнерадостна.

Мы немного помолчали.

– Хорошо, Фермин, вы знаете, что я отдавала предпочтение не Валентине, но… в любом случае, я рада, что вы наконец решились.

– Вы были правы, нельзя дальше с этим играть.

– И когда вы ей об этом скажете?

– Сегодня же вечером.

– Не очень-то это приятно, правда?

– Ничего, я надеюсь, что смогу решить этот вопрос деликатно.

– Я тоже на это надеюсь. Анхела – необыкновенная женщина.

– Я прекрасно это знаю.

А мне грустно было представить себе реакцию Анхелы. Еще одна рассеявшаяся иллюзия, возможно, последняя, какую она может себе позволить в своем возрасте. Но я понимала Гарсона. Он хотел наслаждаться жизнью, которую, в конце концов, только что для себя открыл. Вдова, влюбленная в эмоционально незрелого человека. Это только подтверждало, до какой степени злой рок веет над всем, что связано с любовью. Это настоящее бедствие, которое род человеческий вынужден терпеть, из века в век принося в жертву свою цельность и свои способности.

Вторую половину дня я провела, запершись в своем служебном кабинете, стараясь забыть об этом разговоре и сосредоточиться на расследовании. Вспомнила все, что удалось выяснить в питомниках. Проливают ли свет эти данные на последний год жизни Лусены? Молодые кобели, опытные воры, не повреждающие ни дверей, ни клеток. Выборочные, а не массовые хищения. Необходимость участия в преступлении двух человек. Отсутствие улик. Парадоксальный мир, где физический акт кражи не оставляет следов, а любовь оставляет. Нет, бесполезно, я не могла сосредоточиться на деле и решила идти домой.

Сидение в кресле с газетой в руке мало что изменило. Мысли мои крутились вокруг одного и того же. Каково сейчас Анхеле? Что она теперь думает о жизни? Я включила Моцарта – по моим наблюдениям, это была излюбленная музыка Ужастика. Когда она звучала, у него как-то по-особому топорщился загривок и весь он расслаблялся. Я открыла дверь в патио и впустила в дом раскалившийся за день воздух. И сама тоже расслабилась, переодевшись в старый легкий халат. Так было лучше. Я не несла ответственность за любовные неудачи, которые преподносит людям жизнь. И почти ничего не могла сделать ни для Анхелы, ни для кого-либо другого. Разве что постараться самой избежать страданий, это было в моих силах. Я облегченно вздохнула. Ужастик тоже.

Часа через два после того, как я обрела душевное спокойствие, раздался телефонный звонок. Часы показывали час ночи.

– Петра!

Мое имя прозвучало не вопросительно, а как утверждение.

– Младший инспектор?

– Мне нужно с вами встретиться.

– Что-нибудь случилось?

– Это сугубо личное.

– Понимаю. Почему бы вам не зайти ко мне, я еще не сплю.

– Нет, лучше встретиться в баре.

– В баре?

– Извините, инспектор. Это последнее, о чем я вас прошу.

– Ну хорошо, Гарсон. Рядом с моим домом есть бар, припоминаете? По-моему, он еще открыт.

– Считайте, что я уже там.

Мне смертельно не хотелось снова переодеваться, и я надела плащ прямо на халат. Взяла Ужастика на поводок и вышла на улицу, совершенно безлюдную в такой час. Минут десять торчала напротив бара, пока не заметила подъехавшую машину Гарсона. Ужастик страшно ему обрадовался, а он даже не приласкал его и вообще не обратил на беднягу никакого внимания. Впрочем, наверное, он вел бы себя так же, приведи я с собой жирафа. Выглядел он не блестяще: мрачный, осунувшийся, с бледным лицом и черными, словно нарисованными углем, кругами под глазами. Мы уселись за один из столиков, благодаря хорошей погоде выставленных наружу. Гарсон потребовал виски, сопроводив свои слова повелительным жестом. И как только официант его принес, сразу осушил полстакана.

– Черт возьми, младший инспектор, однако же бодро вы начинаете!

– Называйте меня сегодня Фермин, прошу вас. Кроме того, хочу вас предупредить, что собираюсь напиться. Честно вам об этом говорю, чтобы не было недоразумений.

– Поэтому мы встречаемся в баре?

– Поэтому и еще потому, что я не хочу себя контролировать, Петра. Если бы все происходило у вас дома, мне пришлось бы вести себя как воспитанному человеку, смотреть на часы… Здесь все проще. Когда я вам надоем, вы встанете и уйдете.

Он попросил еще виски, на этот раз двойное.

– Тяжело пришлось, – наконец признался он. – Никогда не думал, что сказать кому-то «прощай» так трудно. Даже подходя к дому Анхелы, я все еще полагал, что это легко. Я все заранее отрепетировал. Но потом как-то сразу понял, что дело не в том, чтобы продумать все до конца. – Он сделал большой глоток и уставился в пол. – Я вел себя как последний глупец все это время, Петра, вы были правы.

– Послушайте, я…

– Не отказывайтесь от своих слов, я действительно был легкомысленным дураком, и все тут.

– Анхела рассердилась на вас?

– Нет, она не рассердилась. Сказала, что все понимает и что никто не может приказать своему сердцу. Потом заплакала.

Голос у него прервался. Он заказал еще виски. Я тоже решила выпить.

– Не стоит слишком винить себя, Фермин. По сути дела, вы не сознавали, что причиняете страдания.

– Я даже представить себе не мог, что расставание окажется для меня таким болезненным. С одной стороны, я был уверен, что хочу разорвать наши отношения, но с другой – чувствовал себя так, словно все еще люблю ее.

– Это всегда так, все чертовски запутано. Любовь – это разочарование и боль, она испепеляет и разрушает… Думаете, почему я сама поспешила избавиться от этих цепей?

К нам вышел официант.

– Сеньоры, мы закрываемся, но вы можете не уходить и сидеть здесь, сколько захотите.

– А как же стаканы?

– Поставьте их у двери, когда закончите.

– Но сперва принесите еще одно двойное, – попросил Гарсон и вынул из кармана деньги.

Вскоре официанты вышли из бара. Они с грохотом закрыли металлическую дверь и удалились, бросая на нас косые взгляды. Гарсон больше не произнес ни слова. Ужастик спал. Я начала ощущать неловкость оттого, что сижу в старом халате, едва прикрытом плащом.

– Не знать любви – плохо, но узнать ее – это зачастую то же самое, что научиться страдать, – произнесла я как бы напоследок, после чего смело можно было встать и уйти. Гарсон даже ухом не повел. Он то ли задумался, то ли молча страдал, то ли мучился угрызениями совести, то ли бог знает какие еще испытывал чувства, восседая на идиотском алюминиевом стуле. В любом случае уходить было нельзя: долг друга – остаться, если твой товарищ погрузился в подобное состояние, пусть даже ты ничего не можешь сделать, чтобы он ожил.

В молчании прошел час, показавшийся вечностью. Поначалу Гарсон время от времени прикладывался к стакану, после чего глубоко вздыхал. Потом он уже просто сидел неподвижно, уставившись в пустоту остекленевшими глазами. В последние же пять минут глаза у него были уже закрыты, а голова опустилась на грудь. Я решила, что пора заканчивать ночное бдение у тела друга.

– Фермин, может быть, пойдем?

Он не подавал никаких признаков жизни.

– Фермин, пожалуйста, вставайте.

Бесполезно, он даже не пошевелился. Я попыталась вернуть его к жизни, прибегнув к помощи подсознания:

– Младший инспектор, очнитесь, я приказываю вам встать!

Это сработало. Он с трудом приоткрыл глаза и еле слышно произнес:

– Не могу, я принял транквилизатор.

– Где вы его достали, черт вас возьми?

Пришлось вплотную приблизиться к нему, чтобы расслышать, что он бормочет:

– Мне дала его моя бывшая хозяйка. Бедняжка посещала психиатра, у нее с нервами не в порядке.

Больше он не сказал ни слова. И застыл скатившейся с горы глыбой. Я разозлилась:

– Предупреждать надо! Как я сдвину с места такую тушу?

Вскоре я поняла, что причитаниями делу не поможешь. К тому же Ужастик начал подвывать, расслышав в моем голосе недовольство. Я отыскала монетку в карманах павшего друга и пошла к телефону-автомату. Почему бы не позвонить Хуану Монтуриолю в столь чрезвычайных обстоятельствах? В конце концов, он живет рядом.

Он появился не в пижаме, как того требовал бы сценарий американского фильма, но, по крайней мере, волосы у него были растрепаны. Он тотчас оценил ситуацию и своими мощными руками поднял Гарсона и взвалил себе на плечо. Я поддерживала его сбоку, как только могла, бормоча извинения вперемежку с проклятиями. Мы засунули Гарсона в машину Хуана, который обливался потом и оттого выглядел таким привлекательным и мужественным в своей прилипшей к телу белой рубашке.

– Что привело его в такое состояние? – спросил Хуан.

– Любовные страдания.

– Ну, тогда это еще не так страшно, могло бы быть и хуже.

Мы отвезли Гарсона домой. То, что удалось дотащить его по лестнице до дверей квартиры, стало еще одним маленьким подвигом Хуана. Порывшись в карманах пиджака младшего инспектора, я достала ключ, и мы наконец-то смогли взгромоздить его на кровать, где он и продолжал спать.

– Это все, что мы можем для него сделать, – сказал Хуан.

– Ты и так уже сделал слишком много. Мне очень неудобно, что я заставила тебя приехать, честное слово.

– Мне было приятно снова тебя увидеть.

– Мне тоже, хотя я бы предпочла предстать перед тобой в более презентабельном виде.

Я распахнула плащ в стиле «классический эксгибиционизм» и продемонстрировала ему свой жуткий халат. Он засмеялся. Было ли это движение невинным с моей стороны? Даже сейчас затрудняюсь сказать, однако результат последовал молниеносно. Хуан приблизился ко мне, обнял за талию и поцеловал, после чего мы еще какое-то время целовались как безумные. Потом опустились на пол и там любили друг друга. Все было странно: повод, место, похрапывающий неподалеку Гарсон, и все же я бы без колебаний назвала эти мгновения чудесными и неповторимыми. В них было очарование чего-то насущного и дикого, смесь сладости встреч и горечи расставаний. В конце я положила голову Хуану на грудь и перевела дух.

– Выходит, у твоего напарника любовные неурядицы?

– Он исключил Анхелу из треугольника.

– Понятно.

– В любовных делах он совершенно несведущ, а потому может принести массу вреда, сам того не желая.

– Но то же самое может случиться и с ним самим.

– Может. Любовь на всем ставит свои отметины.

Он приподнялся, заставив меня отодвинуться, и закурил.

– В своем отрицании любовных чувств ты настоящая радикалка, верно?

– Дело не в теоретической позиции.

– Как ты объясняешь пылкость нашей встречи?

– По-видимому, квартира Гарсона располагает к траханью.

Он грустно улыбнулся, потом засмеялся – тоже не слишком весело:

– Ох эта ужасная Петра! Трахаться или не трахаться – вот в чем вопрос!

Я совершенно не собиралась открывать дискуссию в такое время. А потому встала, надела плащ на голое тело и, скомкав халат, запихнула его в карман.

– Поехали, Хуан. Вот будет номер, если Гарсон проснется и обнаружит нас в своей квартире. Он очень неловко себя почувствует, когда ему придется давать объяснения.

– Весьма трогательная деталь.

Я пропустила его иронию мимо ушей. По дороге к моему дому мы не разговаривали. И простились с фальшивой сердечностью. «Прощай», – сказал он с едва заметной интонацией окончательного расставания. «Прощай», – машинально откликнулась я. Домой я вернулась в паршивом настроении и едва стояла на ногах от усталости. Хватит! Хватит мистификаций и вранья, хватит приспосабливать высокое к повседневной жизни. Чувства Монтуриоля есть не что иное, как типичный уязвленный мужской нарциссизм. Прощай? Хорошо, пусть будет «прощай», я тоже упрямая, и забудь, что мы случайно встретились в окопах, когда вокруг падали бомбы. Я отказываюсь быть героиней романтических книг, смирись с тем, что есть или исчезло. Ужастик приветливо поглядывал на меня. Думаю, кроме Моцарта, ему нравятся фильмы с Богартом.

На следующий день Гарсон явился в комиссариат точно вовремя, но с траурными кругами под глазами. Он сварил себе кофе в машине и принял пару таблеток аспирина. Я, не поднимая глаз, продолжала работать с бумагами.

– Инспектор, – наконец не выдержал он, – как вам удалось доставить меня вчера домой?

– Я позвонила Хуану Монтуриолю, и он вас отвез.

– Мне очень жаль, что вам пришлось из-за меня потрудиться.

– Забудьте, мы бы сделали то же самое для любого другого дурака.

Он заулыбался.

– Это меня, конечно, утешает, но, в любом случае, я сожалею, что вел себя совершенно непростительно.

– Я отомщу вам тем, что пошлю одного в питомник. Это рядом с Бадалоной, вот адрес. А я останусь здесь и попробую разобраться во всех этих показаниях.

Он ушел, озабоченный и притихший. Восхищаюсь способностью мужчин превращаться из палачей в жертвы, как только они начнут жалеть себя. Для него трагедия завершилась, для Анхелы она только должна начаться пугающим сегодняшним утром. Я сделала над собой усилие, чтобы вернуться к показаниям владельцев питомников. По какой-то причине концы с концами в этой проклятой истории не сходились. Похитители собак рисковали жизнью ради одного или двух экземпляров, а потом продавали их за бесценок. Кто-то из заводчиков солгал? И если солгал, то зачем? Какой смысл лгать о похищении собственных собак? Тут была какая-то путаница, чертова путаница, возникшая много месяцев назад. Мы топтались на месте, а время шло. Взывал ли к отмщению труп Лусены? Да нет, это был самый тихий труп, с каким я только сталкивалась. Если нам не удастся разоблачить его убийцу, свершится еще одна из многочисленных несправедливостей, творящихся в мире, такая же обидная, как любовные терзания. Вот и попробуйте после этого протестовать!

9

Последний собаковод из нашего списка допрошен, записан, проверен. Последние показания сравниваются с предыдущими. Все они на удивление схожи, можно сказать, одинаковы. Лусена? Такого в каталонских питомниках не знают. Под воздействием солнца мое лицо заметно изменилось после стольких поездок в «природную среду», как выражался Гарсон. На его лице это воздействие еще заметнее, он смуглый, и здоровья хоть отбавляй. Не исключено, как-нибудь в выходные он вывезет на свежий воздух Валентину. Они все время проводили вместе, когда это было возможно. Гарсон только о ней и говорил. У меня создалось впечатление, что на расследование ему ровным счетом наплевать. К тому времени он был убежден, что следствие больше ничего не даст. И наверняка был прав, так как вскоре к нам поступило указание начальства сдать дело в архив. Наше время оплачивалось из государственной казны, а нам и так уже предоставили его больше, чем того требовалось для расследования убийства. Тем не менее Гарсон дожидался этого решения терпеливо, механически выполняя мои распоряжения, и не испытывал особых разочарований благодаря тому, что в его жизни присутствовала любовь. Он навещал и допрашивал владельцев питомников так же, как мог бы, например, собирать грибы. Игнасио Лусена Пастор был уже для него не больше, чем далекая точка в прошлом, маленькая черная отметина в его послужном списке, что-то такое, что вспоминается только тогда, когда после выпивки хочется погрустить.

– Завтра перепишу набело отчет об этом последнем допросе, – сказал он мне в тот день. – И если вам больше ничего не будет нужно, я хотел бы уйти пораньше, инспектор. Валентина ужинает сегодня со мной, и мне необходимо все заранее сделать.

– Вы уже решаетесь самостоятельно приготовить ужин?

– Будет салат и фаршированные свиные отбивные.

– Вы достигли большого прогресса.

– Купил мороженые полуфабрикаты.

– Все равно.

Он горделиво улыбнулся как ребенок и ушел. А я осталась одна в своем кабинете, наедине с материалами дела и с призраком Лусены, если этот Лусена когда-нибудь существовал. Правда, оставался еще Ужастик, единственный свидетель реальности своего хозяина. Придя домой, я снова внимательно его рассмотрела. В его собачьем мозгу хранился образ убийцы, только он не мог мне его передать. Любопытная связь, он мог передать мне свою любовь, но не всю правду. Видимо, поэтому собаку называют лучшим другом человека. Я вышла в патио. Воздух был чуть теплый, живительный. Пожалуй, лучше пойти спать, но прежде сделать пару глотков виски, чтобы умерить вдруг овладевшую мной непонятную тоску. Я плеснула себе хорошую порцию и через несколько минут уже спала.

Во сне, в глубоком и липком сне я услышала настойчивый звонок телефона. Но не сняла трубку. Через неопределенное время, показавшееся мне несколькими минутами, хотя этих минут было гораздо больше, телефон опять зазвонил. На этот раз я сделала невероятное усилие, чтобы выйти из летаргического состояния, и взяла трубку. Голос Гарсона дошел до меня, как из другой галактики.

– Инспектор? Инспектор Деликадо?

– Да, это я.

– Ох, инспектор, слава богу, что вы ответили! Вам много раз звонили из комиссариата. Поскольку у вас включен автоответчик, как будто вас нет дома, они решили, что с вами что-то случилось. В конце концов они нашли меня.

– А где вы?

– У себя дома, с Валентиной, я же вам говорил!

– Ладно, Гарсон, я никак не могу проснуться. Расскажите, в чем там дело.

– Позвонила женщина и сказала, что если мы хотим узнать что-то, связанное с собаками, то должны немедленно прибыть в сектор «А», улица «Ф» Свободной зоны. Давайте там и встретимся?

– Я оставила машину на работе. Сейчас вызову такси.

– Не надо, я заеду за вами, так будет быстрее. Только, пожалуйста, не заставляйте меня ждать.

Мне понадобилось еще пять минут, чтобы восстановить действительность. Донос. Какая-то женщина. Свободная зона, свободная зона… Да, это промзона со множеством складских помещений. Часы показывали час ночи. Я не очень-то соображала.

Гарсон заранее определил по карте маршрут и потому вел машину уверенно, без колебаний.

– Расскажите подробности, – не терпелось мне узнать.

– Да нечего больше рассказывать. В комиссариат позвонила какая-то женщина, спросила вас.

– Она знала мое имя?

– Да. Когда ей ответили, что в такое время вас на работе не бывает, она попросила передать то, что я вам сказал, и повесила трубку, не назвавшись.

– Определили, откуда она звонила?

– Нет, даже не пытались. Потом, поскольку вы не отвечали, они позвонили мне. Честно говоря, после того как я безуспешно пытался связаться с вами, мы с Валентиной не на шутку забеспокоились.

– Мы потеряли много времени. Патруль предупредили?

– Да, не беспокойтесь, они уже давно должны быть там.

Патруль прибыл на десять минут раньше, чем мы, но, похоже, все равно опоздал. В месте, указанном неизвестной женщиной, располагался большой склад, где хранились какие-то станки. Дверь склада была взломана. Внутри никого не оказалось, но кое-что сразу бросилось в глаза патрульным. В углу громадного помещения было пространство, огороженное переносными деревянными барьерами, – размерами примерно пять на пять метров. Пол внутри был застелен соломой.

– Что за чертовщина?

– Не знаем, инспектор. Послали за хозяином склада, чтобы он это объяснил.

– Хорошо.

Патрульный отправился искать другие следы. Мы с Гарсоном остались возле странного квадрата одни.

– Думаете, это как-то относится к складу? – спросила я.

– Понятия не имею, – ответил он и вынул сигарету. Я взяла его за руку.

– Подождите, Гарсон, не закуривайте, а то дым скроет запах.

– Какой запах?

– Здесь пахнет псиной, не замечаете? Пóтом, табаком, но прежде всего псиной.

Он втянул ноздрями воздух, словно сам был ищейкой.

– Возможно, вы правы.

Я зашла внутрь квадрата и, взяв пучок соломы, поднесла его к носу.

– Уверена, что здесь были собаки, причем совсем недавно.

– И что они здесь делали?

– Не торопитесь, младший инспектор, дайте мне подумать. Возможно, здесь держали украденных собак и показывали их клиентам перед продажей…

– Разумно. Они тут орудовали вовсю, как вдруг нагрянули мы, и все их планы пошли насмарку.

– Должно быть, кто-то предупредил их о нашем приезде. Запахи совсем недавние.

– Не та ли женщина, что нам звонила?

– Одна и та же женщина? Но это как-то глупо. Зачем бы она так поступила?

– Раскаялась в самый последний момент.

Я с сомнением покачала головой.

Наконец отыскали хозяина склада, который беспечно спал у себя дома. Он подошел к нам, растерянный и раздраженный. Нет, он не видел раньше этой загородки в принадлежащем ему помещении. Мы попросили, чтобы он проверил, все ли на месте. Его вывод был категоричен: все осталось на своих местах, и ничего не изменилось, если не считать этого странного сооружения. Итак, ни хищений, ни разрушений обнаружено не было. Необходимо было, конечно, допросить этого типа более тщательно, хотя, на мой взгляд, вряд ли его можно было в чем-то подозревать. Тем временем полицейские прочесывали склад в поисках улик.

Гарсон все повторял:

– Собаки на складе? Взламывать дверь склада, чтобы прятать там собак? Но зачем?

– В целях безопасности. У них нет собственного убежища или же они не хотят навлекать на него подозрения. Сделки заключают в случайных местах. Когда их покидают, вместе со злоумышленниками исчезают и доказательства вины.

– Но это тоже рискованно.

– Если бы не этот звонок, очень сомневаюсь, что мы стали бы разыскивать их ночью в промзоне.

Он сел в машину.

– Звонок по телефону. Женщина-доносчица. Кто она? Возможно, секретарша Пуига. Мы о ней ничего не знаем, да и никакой другой подходящей женщины у нас нет.

– Выбросьте вы из головы этого Пуига. Дело приняло совсем другой оборот.

– А как же быть с предупреждением? Кто их преду предил? Черт, в кои-то веки получили точные данные и не смогли их использовать.

– И получили-то их не вовремя.

– Вы этого не знаете!

– Что вы хотите сказать?

Он огляделся по сторонам.

– Инспектор, если не ошибаюсь, бар на рынке должен вот-вот открыться. Пойдемте выпьем кофе, мне нужно вам кое-что сказать.

Бар действительно оказался открыт. За столами уже оживленно переговаривались водители грузовиков, зашедшие выпить кофе. Мы тоже сделали заказ. Мне было тревожно, Гарсон всегда пугал меня, когда хотел сообщить что-то по секрету. Тем более в такое время! Официант мгновенно принес нам завтрак. Я откусила еще теплый круассан и нервно откашлялась.

– Слушаю вас… – выдавила я из себя.

Он загадочно улыбнулся, явно рисуясь, а потом сказал:

– Инспектор, я понимаю, что мы занимаемся запутанным делом и работы у нас по горло. Но я отниму у вас всего пять минут, потому что считаю, что должен вам это сообщить.

– Валяйте, – сказала я, окончательно перепугавшись.

– Вечером, когда мне позвонили из управления, я только-только попросил Валентину выйти за меня замуж.

Я быстро еще раз откусила круассан, чтобы выиграть время. Он выжидающе смотрел на меня, а я все жевала, как бесчувственная корова.

– Вы ничего мне не скажете?

Я провела бумажной салфеткой по губам не менее десяти раз.

– А что я могу вам сказать, Фермин?

– Ну хотя бы поздравили!

– Да-да, конечно, я вас поздравляю, как же иначе.

– Мне кажется, вам эта идея не слишком по вкусу.

– Не в этом дело. Просто я подумала, достаточно ли хорошо вы друг друга знаете. Вы ведь не так уж давно познакомились.

– Не валяйте дурака, Петра! Вы что же, хотите, чтобы я за ней десять лет ухаживал? Никогда не думал, что у вас такие замшелые взгляды.

– Я единственно подумала о том, как трудно приспосабливаться друг к другу людям, так сказать, в возрасте.

– Может, это и трудно, но именно потому, что мы оба в возрасте, нам нельзя терять времени.

– Вы правы, не знаю, с чего это вдруг я начала читать вам мораль. От всей души желаю вам счастья, вы его заслужили.

– Спасибо, но сначала нужно подождать, согласится ли Валентина.

– Как, она еще не согласилась?

– По-моему, я застал ее врасплох. Она попросила у меня пару дней на размышление.

– Я была уверена, что подобные сроки встречаются только в кино.

– Ну, на самом деле существует небольшое препятствие.

– Какое?

Он поискал глазами официанта. Откашлялся.

– Хотите еще кофе, Петра?

– Мне уже хватит.

– Может, круассан?

– Нет, спасибо.

– Я уверен, вторая чашка вас взбодрит, мы же ночью почти не спали.

– Хорошо, согласна.

Гарсон сделал знак официанту. И молчал до тех пор, пока тот не поставил на стол чашки. Потом пристально взглянул мне в глаза.

– Понимаете, Петра, когда я познакомился с Валентиной, у нее был роман с женатым мужчиной.

Как удачно, что передо мной стоял кофе, который помог мне скрыть изумление. Я бухнула в чашку огромное количество сахара и самозабвенно мешала его ложкой, словно проводила важный научный эксперимент.

– Надо же, – откликнулась я в конце концов.

– Поскольку поначалу мы не строили серьезных планов… Но она встречалась с ним все реже и, хотя я ничего не говорил, не раз заводила разговор о том, что хочет покончить с этими отношениями, совершенно ее не удовлетворявшими.

– А когда вы об этом узнали?

– Она сама мне рассказала, когда мы поняли, что нравимся друг другу. Все было открыто и честно.

– Вы знаете, кто это?

– Она мне не говорила, да я и не спрашивал. Знаю только, что никогда с ним не был знаком.

– Валентина не говорила вам, что она собирается делать в ближайшие дни?

– Нет, но я ее знаю. Уверен, что ей понадобились эти два дня, чтобы распрощаться с типом. Учтите, это была долгая связь. Тем не менее я настолько убежден, что Валентина выйдет за меня, что уже сообщил об этом моему сыну, чтобы он приехал из Соединенных Штатов.

– Благоразумно ли вы поступили?

– Разумеется, должен же я их друг другу представить!

Я боялась, что Гарсон впутается в какую-нибудь нехорошую историю, но ничего не могла сделать, чтобы этого не допустить. Кто знает, что ему предначертано судьбой! Возможно, он как раз приближается к цели своей жизни и наконец обретет счастье. Так не буду же портить ему праздник во имя некоего абстрактного благоразумия.

– Ладно, Фермин, надеюсь, вы будете меня держать в курсе дела.

– Конечно. А теперь, инспектор, совсем про другое. Возвращаясь к работе, хочу попросить вас об одном одолжении.

– Вы сегодня с самого утра говорите загадками.

– Да нет, просто хочу вас попросить, чтобы вы не отбрасывали секретаршу Пуига. Позвольте мне продолжить ее поиски и выяснить, что она знает обо всем этом. Как вы догадываетесь, я никак не могу избавиться от мысли, что Пуиг и Павиа по-прежнему замешаны в нашем деле. И еще мне хотелось бы, чтобы за женой Павиа установили слежку.

– Надеетесь, что одна из них и есть та женщина, что звонила по телефону?

– Возможно, обе тоже каким-то образом причастны, а мы обошли их своим вниманием. Такого нельзя себе позволять.

– Так вперед же, Гарсон, а я пока займусь складом. Думаю, уже к вечеру получим результаты анализа следов.

– Увидимся завтра?

– Хорошо.

Наверное, на меня нашло затмение, когда я решила, что из парочки Пуиг – Павиа ничего больше не выжмешь. Возможно даже, что виновные уже находились за решеткой. Такое иногда случается, преступления – это как растения с колючками, которые цепляются за все, до чего дотронутся. Быть может, секретарша Пуига по-прежнему находилась в контакте с другими сообщниками своего шефа и прилагала теперь усилия, чтобы выйти из игры, не будучи заподозренной. Вот вам и мотив для того, чтобы позвонить в полицию. Тем не менее мне как-то не верилось в такую возможность. Чего ради два таких хитреца, как Пуиг и Павиа, станут прикрывать сообщников, оставшихся на свободе? Разве что для того, чтобы последние сохранили преступную группу, и, когда гроза над головами обвиняемых минует, все продолжалось как обычно. Ну, хорошо, а как быть с француженкой? Разве она не могла действовать самостоятельно по каким-то своим соображениям? Ничего нельзя было исключать, в этом-то и состояла наша главная проблема. Пусть Гарсон идет chercher la femme, коль скоро ему так везет с женщинами.

Впрочем, поскольку бедняга женится, его карьере Казановы, вероятно, придет конец. Эта карьера была короткой, но бурной; по крайней мере, он не умрет с ощущением, что не использовал своих возможностей в качестве покорителя женских сердец.

Я снова направилась к складу. За тот короткий промежуток времени, что я отсутствовала, Свободная зона стала гораздо оживленнее. Сюда то и дело въезжали грузовики, вокруг сновали люди в рабочей одежде. Было ясно, что слух о нас уже распространился среди местного персонала, потому что несколько зевак торчали возле входа на склад и полицейской машины. Руководивший осмотром места капрал сообщил, что ничего значительного обнаружить не удалось. Единственной деталью, достойной упоминания, были следы на полу от потушенных сигарет, из чего можно было сделать вывод, что у злоумышленников было время для того, чтобы подобрать окурки и прочий мусор. Опытные мерзавцы, ничего не скажешь. Я внимательно разглядывала квадрат, образованный деревянными ограждениями, которые они не удосужились разобрать. Он напоминал небольшую конюшню. Держать здесь украденных собак, чтобы потом продать их особым клиентам? По правде сказать, слишком сложно. Разве нельзя было действовать иначе? Трудно строить догадки, не имея специальных знаний. Я велела капралу взять образцы соломы и отвезти их в лабораторию для анализа. После чего покинула склад, приказав охранять его до моего возвращения.

Наверное, я должна была раньше нанести визит, на который решилась только сейчас, но такова уж жизнь, торопливая и несправедливая. Я чувствовала себя неловко, переступая порог книжного магазина, и совсем занервничала, когда Анхела шагнула ко мне с распростертыми объятиями:

– Петра, как я рада тебя видеть!

Самым мучительным было сознавать, что она говорит это искренне.

– Как ты тут, Анхела?

Она на миг опустила глаза и тотчас подняла их, не сумев стереть завесы печали.

– Как всегда, на боевом посту.

Я попыталась что-то сказать, отыскать неведомую формулу, которая выражала бы симпатию, сожаление, понимание.

– Анхела… я…

Она взяла меня под руку, делая вид, что ничего не случилось.

– Пойдем внутрь, я угощу тебя кофе.

Пока она его готовила, я не проронила ни слова. Потом спохватилась, что обязана сообщить ей о цели моего появления, чтобы она не строила ложных гипотез. Я рассказала ей о находке странного сооружения на складе, просила ее отправиться туда со мной и осмотреть все на месте. Она сразу же согласилась, но спустя какое-то мгновение заколебалась. Я решила, что сейчас неподходящее для нее время.

– Мы можем перенести осмотр на более поздний час, если тебе так будет удобнее.

– Нет, не в этом дело… Просто я… В общем, мне не хотелось бы ни с кем встречаться, пока еще рано.

– Не волнуйся, его там не будет.

Она надела пиджак, как всегда прекрасно сочетавшийся с ее красивым платьем. Я обратила внимание, что она по-прежнему носит на шее подаренное Гарсоном сердечко. Анхела перехватила мой взгляд.

– Мне никогда не нравилось отрекаться от прошлого; буду и впредь носить его, – заявила она и улыбнулась как ни в чем не бывало.

Я состроила унылую гримасу. Проклятый, трижды проклятый Гарсон, провинциальный Казанова, хронический дурак, когда-нибудь я не выдержу и коварно прикончу его.

Реакция Анхелы, когда я подвела ее к огороженному квадрату на складе, была совершенно неожиданной. Она застыла на месте, не говоря ни слова и не пытаясь изменить первоначальную позу, словно находилась под гипнозом. Вид у нее был совершенно отрешенный и в то же время ошеломленный. Я предоставила ей полную свободу действий, не задавала вопросов и не стремилась вывести из заторможенного состояния до тех пор, пока она сама вдруг не повернулась ко мне и с неожиданной твердостью в голосе произнесла:

– Теперь я знаю, что вы ищете, Петра. Знаю.

Она опять замолчала и уставилась куда-то, но теперь я уже не собиралась больше ждать ни секунды. Я взяла ее за руки и повернула к себе:

– Что мы ищем? Говори, что?

Она покорно вздохнула и сказала:

– Собачьи бои.

– Что?

– То, что слышала. Подпольные собачьи бои. Как во времена древних римлян или в Средние века.

Я попыталась как-то осмыслить услышанное, но тщетно.

– Собачьи бои как представление?

– Собачьи бои как источник наживы, Петра, когда на кону огромные суммы.

– И как все это организовано?

– Подробностей я не знаю, но слышала разговоры на эту тему, а недавно прочла жуткий репортаж в одном журнале. По-моему, он до сих пор у меня дома.

– Черт меня подери! Собачьи бои! Каково?

– Ты должна немедленно обратиться в автономную полицию, Петра. У них должны быть какие-нибудь данные. А я пока отыщу этот журнал.

– Надеюсь, ты до конца уверена в том, что говоришь.

– Целиком и полностью! Жаль только, что я не додумалась до этого раньше, пока не увидела самого ринга.

– Ринг! Ну конечно, вот что это такое! Как же я не сообразила! Ладно, поехали. Отыщи мне этот журнал.

Полицейский-автономщик сразу меня вспомнил:

– О, инспектор! Все еще с собаками возитесь?

Я кивнула, хотя его замечание мне не слишком понравилось.

– Послушайте, Матеу, мне нужны данные о подпольных собачьих боях.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Вот теперь мы на верном пути и переходим к действительно важным делам!

– Однако в прошлый раз вы ничего мне об этом не сказали.

– Но вы и не спрашивали!

Он подвел меня к своему компьютеру и начал манипулировать с ним, предварительно нацепив массивные очки, скрывавшие его молодость.

– Сейчас поглядим… Примерно в девяносто четвертом году был один случай в Дельтебре, провинция Таррагона. Виновных найти не удалось. Кто-то пожаловался на непонятный шум и крики на заброшенной ферме, но, когда мы прибыли туда, злоумышленники успели улизнуть. Благодаря показаниям свидетелей мы смогли восстановить примерную историю, но веских доказательств не нашли. Предположительно главным действующим лицом был один тип, поселившийся в местечке под видом собаковода-инструктора. Позднее мы пришли к выводу, что кражи служебных собак, зафиксированные в районе, совершал именно он. Время от времени он устраивал между ними бои по всем правилам – с ассистентами и заключением пари между зрителями. В окрестностях стали встречаться израненные собаки. Полагаю, что этот тип не был большим специалистом в этих делах. Мы подозреваем, что сейчас в Барселоне действуют сети более высокого уровня, но достоверных доказательств у нас нет, а потому арестовать виновников мы не можем.

– Что бы их ждало, если бы вы могли их арестовать?

– Штраф от двухсот пятидесяти тысяч до двух миллионов песет.

– Я бы дала им пожизненный срок.

– Женщины всегда радикальны, – с ехидцей заметил он.

Я позвонила Гарсону и информировала его обо всем. Он никак не мог опомниться от удивления. И когда он в третий раз переспросил: «Бои собак?» – я решила больше никому ничего не сообщать, уж больно невероятным все это выглядело.

– Так, значит, мне прекратить то, чем я занимаюсь?

– Продолжайте поиски этой девушки, но, если не сможете быстро добиться успеха, больше не ищите.

– Инспектор, а как вы догадались про собачьи бои?

– Кое-кто вывел меня на след.

– Анхела?

– Да.

– Я так и знал!

– Почему?

– Да так… Это все мои дела.

– Так вот, Гарсон, оставляйте свои дела до лучших времен и целиком переключайтесь на расследование.

– Слушаюсь.

Донжуан доморощенный! Вонзить бы тебе нож в спину, линчевать, проткнуть насквозь иглой, как в сеансе черной магии, – в общем, уничтожить любым возможным способом.

Чуть позже до меня дозвонилась Анхела. Она нашла журнал. Оказалось, это «Репортаж», еженедельник общей информации с уклоном в «жестокий реализм». Я снова попросила ее сопровождать меня, на этот раз в редакцию: возможно, ее профессиональные пояснения опять понадобятся. К сожалению, я не могла учитывать тот факт, что ей, наверное, тяжело оказаться в той среде, где обычно вращается Гарсон.

Мы находились в вестибюле редакции. Анхела по-прежнему выглядела чуточку расстроенной. Автором репортажа оказался некий Гонсало Касасус. Мы попросили позвать его, и, пока ждали, я листала его публикацию. Фотографии меня потрясли. Крупные планы двух собачьих голов, соединенных между собой сомкнутыми челюстями; выпученные глаза, глядящие в никуда. Собаки, прыгающие друг на друга; свирепые морды; капающая из пасти кровь.

– Кто способен устроить подобное? – задала я риторический вопрос.

– Обычные люди, такие же, как вы или я, – с улыбкой отозвался появившийся Касасус.

– Надеюсь, что это не так, – возразила я.

– Деньги пробуждают все плохое, что в нас есть. А вы, значит, из полиции. Что вас интересует?

Ему было лет тридцать, стрижен почти под ноль, в правом ухе серебряная серьга.

– Всё.

– Собачьи бои?

– Да. Где вы взяли эти снимки? Сами присутствовали на боях?

– Предполагаю, вы слышали о такой штуке, как тайна информации.

– Да и вы, наверное, слышали о такой штуке, как обвинение в пособничестве за сокрытие информации.

– Кое-что слышал. Послушайте, что-то у нас разговор не клеится. Может, попробуем зайти с другого конца?

– Хорошо, начинайте.

– Смогу ли я опубликовать нашу беседу?

– Пока что нет, но если вы будете сотрудничать с нами, обещаю, что вам первому обо всем сообщу, как только дело будет закончено.

– Для начала неплохо. Но, в любом случае, предупреждаю, что вы будете разочарованы. На самом деле я никогда не присутствовал на подобных боях, но знаю, как это все организовано и что проводятся они в Барселоне.

– Откуда вы это знаете?

– Кое-кто мне рассказал.

– Кто?

– Что, имена называть?

– Кто?

– Ну, один человечек… Думаю, в организации он мелкая сошка.

Я вынула фотографию Лусены и показала ему.

– Этот человечек?

– Черт, он самый! А что с ним случилось?

– Его уже довольно давно нет на свете. Убили.

– Интересно. И кто же его убил?

– Как раз это мы и стараемся выяснить. С кем-нибудь еще у вас был контакт?

– Нет, только с ним. Мы встретились с ним в баре. Я заплатил ему за информацию, и он тут же ушел, даже не назвав своего имени.

– Кто вас навел на него?

– Не помню. Кто-то из этих бедолаг, что поставляют нам сведения о всяких деклассированных элементах.

– Вам известно, как действует организация?

– Это более-менее объяснено в репортаже. Похоже, они скопировали ее структуру с русской мафии. Собачьи бои весьма распространены в Москве.

– И как это все устроено?

– У некоего типа имеется несколько собак, специально тренированных для боев. Его подручные занимаются кражей собак агрессивных пород. Одних животных они используют в качестве спарринг-партнеров, других почти сразу, после недолгого обучения, делают бойцами.

– Понятно.

– Потом подыскивают подходящее помещение, всякий раз новое и не принадлежащее никому из членов банды. Таким образом никто из присутствующих не сможет впоследствии дать четкие показания относительно места проведения боев. За один день проводится несколько поединков, перед каждым зрители делают ставки. Суммы там, по-видимому, фигурируют серьезные, весьма серьезные. Людей, которые туда ходят, привлекают новые возбуждающие зрелища.

– Неужели кто-то может наслаждаться столь ужасными вещами? – нарушив молчание, воскликнула Анхела.

– Однако они наслаждаются. Не подумайте чего, это нормальные люди, отцы семейств, которым надоели обычные развлечения. Служащие, предприниматели…

– Сомневаюсь, что они нормальны.

– Я сейчас готовлю репортаж о педофилах и уверяю вас: в сравнении с ними эти кажутся просто бойскаутами.

У Анхелы расширились глаза. Я продолжала спрашивать:

– А фотографии? Где вы взяли фотографии?

– Мы купили их в агентстве. Понятия не имею, где их снимали, но, конечно, не в Испании, они из «Франс Пресс».

– Выходит, репортаж не так уж трудно сделать.

– Вы же тоже прибегаете к помощи Интерпола.

– Вы, я вижу, насмотрелись фильмов.

Он лукаво посмотрел на меня.

– Хотите, я покажу вам еще фотографии? У меня есть другие, те, которые главный редактор счел нецелесообразным публиковать, уж слишком они неприятные.

Он ушел, оставив после себя легкий запах светлого табака.

– Восхищаюсь твоим умением общаться с молодыми людьми подобного типа, – сказала Анхела.

Я улыбнулась.

– И к какому, по-твоему, типу принадлежит этот молодой человек?

– Не знаю, он такой… раскованный.

– Маленький пакостник, и ничего больше.

Он вернулся с пачкой фотографий в руке и протянул ее мне:

– Вот взгляните, вам понравится.

Я разглядывала их и молча передавала Анхеле. Фотографии были жуткие. Клыки, погрузившиеся в тело, густая слюна, свежая кровь, которая струилась и тут же застывала на шерсти… Анхела зажмурилась и положила снимки на стол.

– Ужасно, что в человеке может быть столько злобы.

Журналист бросил на нее самоуверенный взгляд.

– Умерьте свое негодование. В мире каждый день от голода умирают дети, не прекращаются войны и кому-то в драке выпускают кишки. По крайней мере, здесь страдают только собаки.

Анхела гневно обернулась к нему:

– Но злоба, порождающая то и другое, всегда одна и та же. Вы этого не понимаете?

Журналист недоуменно взглянул на меня:

– Она ведь не из полиции, верно?

– Вы угадали. Мы, полицейские, так же как и вы, журналисты, давно утратили всякую чувствительность.

Он пожал плечами:

– Этот мир не я придумал.

Когда мы уходили, я заметила, что Анхела бледна как полотно.

– Думаю, нам надо выпить по глотку. Тебе сразу полегчает.

Мы зашли в первый попавшийся бар. Я попросила два коньяка. Анхела тут же сделала большой глоток, словно ей действительно это было необходимо.

– Извини, что заставила тебя пойти со мной. Это была не слишком хорошая идея.

– Теперь ты решишь, что я старая неврастеничка, чуть ли не падающая в обморок из-за каких-то собак.

– Да нет, меня саму трясет от отвращения.

– Дело в том, что теперешнее состояние моих нервов, очевидно, оставляет желать лучшего. – Она пристально взглянула на меня, и я отвела глаза. – Ты уже знаешь про Фермина, Петра?

– Знаю.

– И знаешь, что он собирается жениться на этой женщине?

– Да. А как ты об этом узнала?

– Он позвонил мне и обо всем рассказал. Хотя мы с ним и порвали отношения, он не хотел, чтобы эта новость дошла до меня каким-то другим путем. Все-таки в глубине души он рыцарь.

– Я не знаю, рыцарь он или сукин сын, но то, что в любом случае он идиот, несомненно. Люди не женятся так, ни с того ни с сего.

– Он боится одиночества. Это человек, который всю жизнь чувствовал себя одиноким.

– Но новый брак обернется для него катастрофой. В определенном возрасте начинать совместную жизнь становится труднее.

– Однако в определенном возрасте начинаешь также больше ценить своего спутника.

Я перевела взгляд на свою рюмку, утопила его в коньяке, который тут же допила одним глотком. В прекрасных глазах Анхелы стояли слезы, но ей быстро удалось взять себя в руки.

– Думаю, теперь я вправе потребовать для себя жетон помощника шерифа, я его заслужила!

Она не очень искренне рассмеялась и продолжала шутить, пока мы прощались. Потрясающе, подумала я, да здравствует любовь, смех, шутки, жизнь. В общем, все это дерьмо.

Я вернулась в комиссариат. Села за свой стол. Сочинила отчет. «Имеются показания о том, что Игнасио Лусена Пастор был связан с организаторами подпольных собачьих боев», – написала я. Все казалось мне абсурдным. Позвонили по телефону: какой-то мужчина желал поговорить со мной. Очень хорошо.

– Инспектор Деликадо? Это Артуро Кастильо, помните такого?

– Здравствуйте, доктор Кастильо. Разумеется, я вас помню. Чем могу служить?

– Я все думал, закончили вы это дело с собаками или нет. Время от времени меня одолевает любопытство, и, поскольку в газетах ничего про это не пишут…

– Доктор, разве вы не понимаете, что своими звонками сами ставите себя в положение подозреваемого?

– Что? Надеюсь, вы шутите?

– Я не шучу, такое иногда случается, когда виновные, чувствуя себя под защитой надежного алиби, тем не менее не выносят неопределенности и желают узнать, не нависла ли над ними карающая длань закона.

– Что вы такое говорите, инспектор!

– Вы уверены, что вам нечего скрывать? Возможно, вы по какой-то причине ненавидели Лусену.

– Я в любой момент готов дать вам свидетельские показания!

– Хорошо, я обдумаю эту возможность, доктор Кастильо.

Я повесила трубку. Мое безмятежное состояние сменилось приступом ярости. Мир погряз в несправедливости; подстрекаемые людской алчностью собаки раздирают друг друга в клочья; любовь, как всегда, обрекает человека на страдания, однако, несмотря ни на что, ты должен вести себя вежливо, разве не так? К черту! Я с грохотом задвинула ящики стола. Надела пиджак и удалилась, не попрощавшись ни с кем из коллег, встретившихся в коридоре. Решила поужинать в одиночестве в каком-нибудь захудалом ресторанишке чем-то вроде макарон, обильно политых томатным соусом, и огромной порции кровяной колбасы. Смехотворный бунт против всего правильного.

Следующее утро выдалось не столь неудачным. Войдя в кабинет, так внезапно покинутый накануне, я сразу увидела у себя на столе отчет из лаборатории. И стала с жадностью читать его, проникаясь все большим оптимизмом. Да, сомнений не оставалось: в посланном нами образце соломы были обнаружены частицы собачьей крови и собачьей же шерсти. Анхела попала в самую точку. Я оставила записку Гарсону, рассказав в ней о новостях, и полетела в лабораторию. Ее заведующий подтвердил все результаты и выдал мне крошечный пакетик, в котором были герметически упакованы короткие и жесткие волоски неопределенной окраски – от бежевых оттенков до цвета слоновой кости. Он ручался только за то, что кровь и волоски принадлежат собакам. Любые другие уточнения должен делать ветеринар. Я не решилась спросить, существуют ли в нашей системе судебные ветеринары, а потому обратилась к тому, кто был у меня под рукой.

Я заявилась в консультацию Хуана Монтуриоля, даже не предупредив его. Заняла очередь среди пожилых дам с йоркширскими терьерами на коленях и мужчин, приведших своих юных питомцев на прививку. И лишний раз убедилась в существовании особой солидарности между владельцами собак. Никто не раздражался, если его неожиданно начинали обнюхивать, и не обижался, если его встречали не слишком дружелюбным лаем.

Реакцию Хуана, увидевшего меня, когда он вышел из кабинета, провожая очередного клиента, нельзя было назвать доброжелательной, но я приписала его строгий вид требованиям обстановки. Я запаслась терпением и уселась читать какие-то немыслимые журналы про кошек и собак. Когда наконец последний пациент удалился, ветеринар подошел ко мне и протянул руку. Явное охлаждение. Вероятно, я это заслужила. Я постаралась быть естественной и обаятельной, рассказывая о себе, серьезной и слегка интригующей – в профессиональных вопросах. Он сразу же уцепился за мою историю. Попросил показать ему волоски. Я благоговейно достала их из пакетика, словно это были священные реликвии. Мы прошли в его лабораторию, где он положил волоски на маленькую пластинку.

– Рассматривать их под микроскопом ни к чему. Просто попробуем подвергнуть их сильному увеличению.

Он взял лупу и довольно долго разглядывал волоски через нее. Я уже было забыла, как он красив.

Сильные длинные руки, тонкие пальцы. Густые русые волосы. Совершенная форма носа и скул. Он поднял на меня свои огромные зеленые глаза.

– Что ты хочешь узнать?

– Какой породе они принадлежат.

Он немного подумал.

– Некоторые волоски почти золотистые, другие совсем белесые. Они могут принадлежать двум или даже большему числу собак, однако не исключено, что речь идет об одной собаке с разным окрасом спины и брюха либо вообще пятнистой. В любом случае это короткошерстные экземпляры. Судя по текстуре и малой поврежденности волос, собаки эти молоды.

– А нельзя ли по крови определить, какая это порода?

– Нет, никак.

– Мы знаем, что речь идет об охранных собаках, и нам известна их масть. Как ты думаешь, можно ли с помощью этих волосков определить или исключить какую-то породу?

– Это потребует долгого времени.

– Я могу прийти завтра.

– Нет, оставайся. Я схожу куплю чего-нибудь поесть.

– Лучше я схожу.

Я вышла на улицу и поискала бар. Поймала себя на том, что попросила положить на один из бутербродов двойную порцию сыра. Выходит, заботилась о Хуане, и это было приятное ощущение, между прочим. Мой недовольный любовник снова сделался любезным. После долгих часов приема в своей консультации он ухитрялся находить время для меня. Конечно, я неважно вела себя с ним. Чересчур легкомысленно. Наверное, не было ничего особо ужасного в том, чтобы отнестись к кому-то с большим доверием. Больше ценить своего спутника, как называла это Анхела.

Работали мы долго и напряженно. Просмотрев множество книг и фотографий, Хуан высказал свое мнение:

– Записывай, Петра, а там поглядим. Эти волосы могут принадлежать следующим породам: боксер, стаффордшир, короткошерстная немецкая овчарка, немецкий дог и канарская ищейка. Думаю, их слишком много, чтобы эти данные оказались полезными. Или я ошибаюсь?

– Если эти мерзавцы действуют так, как мне рассказывал один журналист, то одна из собак краденая, а потому, даже узнав, какой она породы, мы мало продвинемся вперед. Зато вторая собака принадлежала организатору поединка и наверняка относится к одной из этих пород. Поэтому так важно определить ее.

– Ты подозреваешь заводчиков?

– Такая возможность не исключена.

– Больше я ничем тебе не могу помочь.

– Ты и так мне очень помог. Чем я могу тебе отплатить?

– Отвези меня домой, я сегодня без машины.

И я его отвезла. Проявить иной раз доброту не так уж плохо.

На следующее утро мы с Гарсоном устроили срочное совещание у меня в кабинете. Он доложил о своих успехах в операции cherchez la femme, которые я пропустила мимо ушей, а я обрисовала ситуацию. Теперь наши усилия должны быть направлены на заводчиков тех пород, какие выделил Монтуриоль.

– Но мы же их уже проверяли! – доказывал Гарсон.

– Ничего, проверим еще раз.

– Я по-прежнему считаю, что мы слишком разбрасываемся.

– Мы работаем с теми немногими фактами, какие у нас есть. Теперь мы знаем, что Лусена имел отношение к собачьим боям, а еще мы знаем, что на своей новой работе он «проводил все время за городом». Как, по-вашему, для чего он ездил за город, не на пикник же?

– Но «за городом» может означать чей-то сад при загородном доме, расположенном где-нибудь на отшибе.

– Согласна, но кто рискнет держать у себя дома нескольких специально тренированных бойцовых собак? И где он сможет устраивать проверку краденым собакам, не вызывая подозрений? Конечно, «за городом» может означать где угодно, но, прежде чем искать иголку в стоге сена, давайте хорошенько осмотрим игольник.

– Хочу вас предупредить, что с этим списком Монтуриоля придется попотеть.

– Одну породу можно сразу отбросить: поблизости от Барселоны нет питомников канарских бойцовых собак.

– Пусть даже так…

– Мы их поделим. Вы возьмете на себя питомники стаффордширских терьеров и догов. Я займусь немецкими овчарками и боксерами. Еще вы должны будете получить ордера на обыск. На сей раз будем осматривать все помещения и постройки. Проверка будет включать и осмотр самих животных, чтобы убедиться в отсутствии у них ссадин или шрамов, которые свидетельствовали бы об их участии в боях.

– В таком случае нам понадобятся эксперты. Попрошу Валентину поехать со мной.

– Хорошая мысль, а я попрошу Хуана или Анхелу.

– Инспектор, если Анхела здесь появится…

– Не волнуйтесь, я позабочусь о том, чтобы неприятная встреча не произошла.

– Спасибо. Я вижу, вы взяли это дело под свой контроль.

– Вы даже не представляете себе, до какой степени.

Он предпочел не вникать в мои шуточные выпады и поспешил ретироваться, радуясь, видимо, что ему удалось привлечь к работе специалиста, стоящего на страже его интересов.

В четыре часа того же дня на моем столе лежали ордера на обыск. Свои обязанности Гарсон Великолепный хорошо знал и, несмотря на легкомыслие в любовных делах, продолжал функционировать как швейцарские часы. Я договорилась с Хуаном Монтуриолем вместе поехать в питомник немецких овчарок. В дороге мы немного расслабились, словно ехали на экскурсию. Мы болтали, обсуждали разные вещи, а когда прибыли на место, я убедилась, что Хуан сильно волнуется из-за обыска, в котором ему предстояло принять участие. Владелец питомника был тихий мужчина уже в годах, полностью опровергавший расхожее мнение о том, что хозяин походит на свою собаку. Он не имел ничего общего со своими храбрыми овчарками. К нашему приезду он отнесся настолько спокойно, что даже спросил про младшего инспектора Гарсона, запомнившегося ему по прошлому визиту. Если он был в чем-то виновен, то обладал поразительной способностью притворяться. В его помещениях тоже не было ничего подозрительного: мы открывали все двери, осмотрели все будки, заглянули в самые укромные уголки. Здесь не оказалось ни потайных комнат, ни площадок, напоминавших бойцовские ринги. Не было здесь и таких собак, которые содержались бы отдельно либо за которыми был бы установлен особый уход. Хуан подходил к вольерам и внимательно осматривал собак, их передние лапы, шею… Он объяснил мне, что эти части тела в первую очередь подвергаются атаке; передние лапы останавливают противника, а укус в шею может вызвать немедленную смерть. Он привез с собой длинную трость и время от времени просовывал ее сквозь решетку, заставляя собаку переменить позу для лучшего обзора. Но это ни к чему не привело, и конечные результаты оказались отрицательными: ни у одной из собак не было выявлено признаков участия в боях.

Для того чтобы осмотр был исчерпывающим, я сунула нос, скорее для порядка, чем по делу, в бухгалтерские книги. Ничего необычного на первый взгляд в них не оказалось. Заводчик смиренно и в то же время с любопытством наблюдал за нами. Только в конце, преодолев робость, он отважился сказать, что никогда больше не обратится в полицию, если у него пропадет собака. Хуан совершил ошибку, спросив его почему, на что заводчик ответил: «Полиция всегда в конце начинает относиться к тебе так, будто ты в чем-то виновен». Моего спутника заметно впечатлила эта фраза, но позднее я объяснила ему, что это, так сказать, классический репертуар, не лишенный, впрочем, оснований.

На обратном пути ощущение раскованности и благополучия только усилилось. Хуан отрицал возможность того, что заводчик немецких овчарок окажется нашим клиентом, как будто тоже участвовал в расследовании. Он выдвигал гипотезы и тут же подвергал их сомнению с помощью вопросов, которые сам же изобретал. Я глядела на него с улыбкой.

– Из тебя можно было бы сделать хорошего полицейского.

– Напоминаю, что больше всего в жизни ценю мир и покой.

– Но ты же можешь иногда поиграть в сыщиков.

– Это означает, что завтра я тебе понадоблюсь.

– Боюсь, что так. Ты сможешь как-нибудь уладить свои дела?

– Улажу.

– А сегодня их уладить можешь, чтобы мы вместе поужинали?

Он вопросительно посмотрел на меня:

– Чтобы никуда не надо было спешить?

– Да.

– Считай, что все улажено.

И мы поужинали у него дома, а потом тихо и нежно любили друг друга. По-видимому, существуют отношения, которые следует прерывать и возобновлять не один раз, думала я, пока одевалась, стараясь не разбудить его, и в одном из этих начал, вероятно, и заключается истинный путь.

Домой я вернулась в три часа ночи. Включила автоответчик. Ничего. Моя помощница приготовила мне на ужин овощи. Холодные, как покойники, они лежали на кухонном столе. Ужастик грыз фальшивую кость, сделанную из хрящей. Увлеченный своей синтетической добычей, он даже не подошел поздороваться. Я приняла душ, вырвала несколько волосков из бровей и взяла книгу со здоровым намерением, чтобы сон одолел меня, когда я буду приобщаться к культуре. Однако почти сразу же зазвонил телефон. Хуан, подумала я, одна из его типичных любовных штучек: «Это было замечательно, я уже скучаю без тебя». Но оказалось, что это Гарсон – в три часа ночи. Должно быть, что-то серьезное.

– Инспектор? Я должен сообщить вам одну важную вещь.

У меня забилось сердце.

– Заводчик стаффордширов! – выпалила я в трубку.

– Нет, речь пойдет не об этом. Знаете, я бы предпочел на минутку заехать и рассказать вам все непосредственно. Мне даже оставлять послание в автоответчике не захотелось. Весь вечер вам звонил.

Разве я могла не сказать ему, чтобы он приезжал? Несомненно, он получил настолько важные для расследования данные, что не решался сообщить их мне по телефону. Я наспех оделась, проверила, осталось ли у меня виски, и уселась ждать младшего инспектора. Когда я открыла ему дверь, то сразу поняла, что зря волновалась по поводу спиртного. Гарсон сжимал в руке бутылку французского шампанского и радостно помахивал ею.

– Несите бокалы, инспектор, и извините за вторжение. Просто я хотел, чтобы вы узнали об этом первая.

Я глядела на него как идиотка. Наконец он произнес:

– Валентина сказала «да».

Поскольку он застал меня врасплох, я чуть было не брякнула: «Ну и что?» – но вовремя спохватилась, поняв, что речь идет о женитьбе. И сказала единственное, что пришло мне в голову:

– Это же замечательно, Фермин!

Он проскользнул в гостиную и сам занялся бокалами. Потом потрепал Ужастика по загривку и открыл шампанское с ловкостью опытного сомелье. Мы подняли бокалы.

– За ваше счастье! – провозгласила я, не зная, уместен ли такой тост. Он поднес бокал к губам и, не моргнув глазом, единым махом проглотил его содержимое. Затем мы сели, и он стал делиться своими секретами.

– Ей, конечно, тяжело пришлось. Этот тип, ее любовник, не хотел ее отпускать. И давил на нее в эти последние два дня со страшной силой. Он до того дошел, что признался в существовании Валентины своей жене, которую, по его уверениям, собирался бросить. Конечно, в этом тоже был элемент шантажа, направленного против Валентины. Этот негодяй на протяжении многих лет воспринимал ее как свою тайную любовницу, и только, а тут вдруг обещает ей оставить жену и жениться на ней, как только получит развод. Разумеется, на Валентину это не подействовало. «Уже слишком поздно, – сказала она ему. – Ты только зря расстроил свою жену». Как тебе? Здорово она его припечатала, верно?

– Да, хороший ответ.

– В конце концов, похоже, он понял, что ничего не добьется, и теперь оставит ее в покое. Ну, что вы на это скажете, Петра?

– Что тут говорить! Все это очень трогательно.

– Ну а сейчас самое главное. То, из-за чего я, собственно говоря, и позволил себе заявиться к вам среди ночи.

– Не тяните, Фермин, если не хотите довести меня до инфаркта!

– Как только мы поженимся, я подам рапорт об увольнении.

– Уйдете из полиции?

– В досрочную отставку.

Я просто остолбенела.

– Вы хорошо подумали, Фермин?

– Смотрите: если объединить сбережения Валентины с моими, то получится достаточная сумма для того, чтобы купить земельный участок за городом и построить там дом и собачник, о чем она всегда мечтала. И в этом нет ничего невероятного – вот вам преимущества семейной жизни. Мы вдвоем сможем спокойно заняться разведением собак и притом будем постоянно жить на природе. Вы представляете меня в роли фермера – воспитателя зверюшек?

– Не знаю, Фермин. Вы действительно все хорошо обдумали? Уйти из полиции, круто поменять род деятельности в таком возрасте… Для Валентины это исполнение мечты всей жизни, но для вас…

Он сразу посерьезнел и пристально посмотрел на меня.

– Я устал, Петра, вправду устал. Вы пришли в полицию, потому что нуждались в перемене; будучи адвокатом, вы могли заняться чем угодно. Я же поступил на службу совсем молоденьким и только потому, что должен был зарабатывать себе на хлеб. Вся моя жизнь прошла на улице… Скажите, пристало ли мне в моем возрасте гоняться за какими-то воришками, похищающими собак?

– Думаю, вы имеете полное право выбирать.

– Впервые в жизни я по-настоящему выбираю, причем самое важное: жену и работу. Поверьте, я чувствую себя королем.

– Желаю вам всяческого счастья. Недолго же послужила вам ваша холостяцкая квартирка!

– Но она очень пригодилась. Обеспечила мне свободу и личную жизнь. И все это благодаря вам.

– За это налейте мне еще шампанского!

Мы потом еще долго пили и смеялись. Таким довольным я Гарсона никогда не видела. Конечно же я буду скучать по нему, вспоминая его преданность, его волчий аппетит, его объемистое и такое смешное брюшко. Все-таки я его недооценила, не такой уж он незрелый, каким казался, – он сумел отыскать то, что хотел.

Гарсон ушел от меня под хмельком, радостный и важный, словно маршал. Помнил ли он сейчас про Анхелу? Конечно же нет. Счастливая любовь служит прививкой от тяжелых воспоминаний. Ты уже не один – вот что ценно. Я села, погладила по голове Ужастика, заснувшего рядом со своей фальшивой костью. Сняла трубку и позвонила Хуану. Мне было наплевать на то, что я его разбужу. Он перепугался:

– Петра! Что случилось?

– Ничего, просто хотела узнать, как ты там.

После небольшой паузы к нему вернулся дар речи, и он ласково произнес:

– Все в порядке, милая, все в порядке.

Я-то надеялась, что мой звонок станет для него признаком обнадеживающих изменений в моей личности.

Мой сон в эту ночь, а вернее, в тот отрезок, что еще оставался от ночи, был таким крепким, что, несмотря на свою краткость, помог восстановить силы. Я проснулась в бодром настроении и сразу же отправилась под душ. Когда я уже вытиралась, из гостиной донесся звонок. Если бы он зазвонил на пять минут раньше, было бы хуже, подумала я. И заторопилась – столь ранний звонок мог быть только с работы. Так оно и оказалось, я сразу узнала характерный галисийский выговор Хулио Домингеса, молодого полицейского, недавно переведенного в Барселону.

– Сеньора инспектор, я звоню вам по распоряжению инспектора Санчеса.

– Слушаю вас, говорите.

– Обнаружена мертвая женщина.

– Так, и что дальше?

– Дело в том, что инспектор Санчес сказал, что у женщины, у мертвой женщины, на шее висел медальон или что-то вроде этого с портретом младшего инспектора Гарсона.

Мне вдруг стало трудно дышать, в глазах потемнело.

– Блондинка или брюнетка?

– Что?

– Эта женщина – она блондинка или брюнетка?

– Не знаю, инспектор, мне сказали только то, что я вам передал.

– Где ее нашли?

– В патио ее дома.

– А где ее дом, ради всего святого?

– Этого я тоже не знаю. Дело в том, что сообщение это принимал не я. Подождите минутку, инспектор. Я выясню, кто разговаривал с инспектором Санчесом, и немедленно вам перезвоню.

– К черту! Я сейчас же выезжаю в комиссариат, так будет быстрее!

Я нацепила на себя первую попавшуюся мне в шкафу одежду. Молнии заедали, пуговицы не попадали в петли. Причесаться я забыла, равно как и погладить Ужастика. Запуская мотор, я почувствовала всплеск адреналина в крови.

10

Санчес был потрясен. Пожилой уже мужик, закаленный ветеран, он сам признался: «За все годы службы я не видел ничего подобного». Мой стаж в полиции гораздо меньше, но я надеюсь, что мне больше никогда не придется присутствовать при подобной сцене. На полу, словно ненужный хлам, валялся обезображенный, растерзанный труп Валентины Кортес. Открытые части ее тела были испещрены фиолетовыми ранами. Лицо было залито кровью, в глазах застыла мука, теперь уже вечная. Я опустилась рядом с ней на колени. Ее чудесные светлые волосы слиплись в отдельные пряди из-за свернувшейся крови. Санчес присел возле меня на корточки.

– Это подруга Фермина Гарсона, верно?

– Да.

– Я сразу сообразил, увидев этот медальон… На всякий случай решил позвонить тебе, чтобы ты сама взглянула.

– Что это за раны?

– Укусы. По-видимому, на нее напала собственная собака. Сейчас она забилась в свою будку и, когда мы подходим к ней, начинает рычать. Не думаю, что она выйдет, но один из моих людей держит пистолет наготове. С такой зверюги глаз нельзя спускать.

– Судебного медика известили?

– И судью тоже, чтобы он удостоверил смерть. Мы произвели предварительный осмотр дома и ничего необычного не обнаружили. Ясно, что собака напала на нее в патио, у будки, потому что была привязана.

– Соседи что-нибудь слышали?

– Говорят, что нет.

– Это странно, тебе не кажется?

– Все зависит от того, когда это случилось; кроме того, она, должно быть, не ожидала такого от собственной собаки и не успела закричать.

– Не успела закричать при таком количестве укусов?

– Мы не знаем, возможно, собака сначала прикончила ее, а уже потом искусала.

Я встала на ноги. Голова просто разламывалась.

– У них были близкие отношения, у Гарсона с нею?

– Да.

– Дьявол! Как же ты думаешь ему об этом сказать?

– Это я должна сделать?

– Он же с тобой работает!

Я позвонила младшему инспектору. Ничего другого мне не оставалось, к тому же это был мой долг. По крайней мере, на месте преступления работало много народу, и я надеялась, что, пока Гарсон будет ехать, я отыщу кого-нибудь, кто поможет мне хоть как-то снять напряжение.

– Младший инспектор?

– Слушаю вас, Петра. Извините, если я опоздал, я уже выхожу.

– Гарсон, произошло нечто ужасное. Я хочу, что бы вы меня выслушали и сохраняли спокойствие.

– Черт подери, инспектор, не пугайте меня.

– Валентину обнаружили в ее доме мертвой, Фермин. Предполагают, что на нее внезапно набросилась Моргана и загрызла насмерть.

На другом конце провода воцарилось молчание.

– Вы меня поняли?

– Да.

– С вами все в порядке?

– Да.

– Приедете сюда?

– Да.

Приехал судебный врач, потом судья, и наконец в рубашке без галстука и распахнутом пиджаке с развевающимися полами появился Гарсон. Я не стала подходить к нему и здороваться, а только наблюдала издалека, как он приближался к месту, где лежало тело, как нагибался и приподнимал уголок одеяла, которым оно было накрыто. Все разъяснения ему давал Санчес. Он слушал их, не говоря ни слова. Тут я подошла к нему и положила руку ему на плечо. Он обернулся. Его лицо было неподвижно, глаза ничего не выражали.

– Фермин… – сказала я ему.

– Здравствуйте, инспектор, – произнес он совершенно бесцветным голосом.

– Врач сказал, что смерть наступила в два часа ночи, и подтвердил версию насчет собачьих укусов. Сейчас тело повезут на вскрытие, – вступил в разговор Санчес.

– Ее собака тут ни при чем, – тихо заметил Гарсон. – Инспектор Санчес, я подозреваю, что произошло убийство. Вы не могли бы провести здесь самый тщательный обыск?

Санчес с некоторым сомнением посмотрел на него, но ответил:

– Конечно. Я распоряжусь, чтобы тут все еще раз осмотрели, сняли отпечатки и взяли образцы гардинной и ковровой ткани. Собаку мы пристрелим, чтобы можно было спокойно исследовать ее зубы и следы крови.

– Незачем убивать собаку, я выведу ее из будки.

– Вы не сможете, Фермин.

Гарсон не ответил и направился к будке. Увидев его, собака начала рычать, но он не остановился. Все мы, сколько нас там было, замерли и не сводили с него глаз. Он присел перед небольшой дверцей, сунул туда руку и тихо произнес:

– Моргана, ко мне.

Собака чуть ли не ползком выбралась из своего убежища и прижалась к ногам моего напарника в поисках защиты. Гарсон молча принялся ее гладить. Оба не двигались, и никто из нас не решался разрушить эту картину. В конце концов эта миссия выпала мне.

– Фермин, они должны увезти собаку, чтобы осмотреть ее зубы.

– Скажите, чтобы не убивали, мы потом ее кому-нибудь пристроим.

– Хорошо, не волнуйтесь, я скажу.

Он взял собаку за ошейник, отвязал ее, и она покорно последовала за ним к микроавтобусу. Медик вколол ей успокоительное, и собаку увезли. Гарсон глядел ей вслед. Необходимо было увести его оттуда хотя бы на несколько минут. Он ни в коем случае не должен был присутствовать при выносе трупа.

– Пойдемте выпьем кофе, Фермин.

– Кофе? – переспросил он, словно забыл значение этого слова.

– Да, выпьем по-быстрому и вернемся.

– А как же обыск?

– Инспектор Санчес об этом позаботится. Не беспокойтесь, вы же слышали, что они все тщательно осмотрят.

Мягко, но решительно я увлекла его за собой. Мы зашли в небольшой бар, полный крикливых рабочих, – было время завтрака.

– Вам с молоком, Фермин?

Он рассеянно и отрешенно кивнул.

Мы молча пили кофе. Я слышала шутки, которые отпускали между собой рабочие, нейтральный голос радиодиктора, вплетавшийся в общий гомон, монотонное гудение игрального автомата, приглашавшего сыграть из своего угла. Веселая обыденность нормального утра. У меня никогда не было способностей к тому, что относится к сфере героического или эмоционального. Мне плохо удаются соболезнования, слова утешения и сочувствия. Что можно сказать перед лицом горя? Что все в жизни рано или поздно наладится, хотя довольно жестоко напоминать об этом тому, кто страдает. Мне пришло в голову лишь предложить Гарсону:

– Выпьем по рюмке, младший инспектор?

Он кивнул и, взяв рюмку, осушил ее одним глотком, после чего сказал:

– Валентину убил ее любовник.

– С помощью собаки?

– Ее убил любовник, – повторил он.

– Что вы знаете о нем, Фермин?

– Ничего, хотя это, конечно, выглядит более чем странно. Мне не хотелось ее расспрашивать, ну и она тоже про него не рассказывала. – Он на минуту задумался, а потом добавил: – Пойдемте, я хочу посмотреть, как проходит обыск.

Ну что ж, проявление профессионального интереса – признак того, что человек начинает адекватно воспринимать действительность. Вернувшись на место, я убедилась, что труп уже увезли. К нам сразу же подскочил Санчес.

– Мы обнаружили кое-что в собачьей будке, – сообщил он. – Фигередо, принесите мне вещественное доказательство!

– Мы уже отнесли его в машину, инспектор.

– Кто тут командует? Принесите мне вещдок, вашу мать! – Когда полицейский удалился, Санчес повернулся ко мне и с нажимом произнес: – Скоро придется умолять их что-либо сделать.

Фигередо вернулся с тетрадкой в руке. Гарсон чуть ли не вырвал ее и тут же принялся нервно листать. Болезненная гримаса исказила его лицо, и он протянул ее мне. Это была третья бухгалтерская книга Лусены. Сомнений тут не оставалось: знакомый почерк, такие же номера и перечень больших чисел, которые на сей раз могли соответствовать суммам, спрятанным в его лачуге.

– Где вы ее нашли? – спросила я.

– Во внутренней стенке будки есть глубокая щель, куда ее и засунули. Хороший тайник, правда? Кто решился бы туда залезть? Вам эта тетрадка о чем-то говорит?

– Да, Санчес, и боюсь, нам придется доложить комиссару, что мы займемся ею; похоже, она имеет непосредственное отношение к делу, которое мы сейчас расследуем.

– Я буду только рад, поскольку все это принимает дурной оборот.

Гарсон был хмур как могильщик. Когда мы сели в мою машину, наступила долгая тишина. Затем я услышала его резкий голос:

– Ну, хватит, Петра, говорите же наконец! Можете высказать все, что пожелаете! Валентина находилась в сговоре с убийцами Лусены, а может, она его и убила. Вот почему она с самого начала подлаживалась ко мне! Чтобы выведать у меня информацию, узнать, как продвигается следствие, и сообщить об этом своим подельникам. Почему вы этого не говорите? Скажите же! Скажите, что я полный идиот! Он почти кричал.

– Успокойтесь, Гарсон, и не торопите событий. Если хотите, мы поговорим об этом, но только спокойно, когда окажемся в моем кабинете.

– Извините, но мне кажется, что я брежу.

– Плакаться бесполезно, успокойтесь. Мы во всем разберемся и поймем, что же произошло.

Вернувшись к себе в кабинет, я уселась на свое место, а Гарсон тяжело плюхнулся на один из стульев. Я снова перелистала тетрадку. Да, это была, несомненно, третья тетрадь Лусены. Я позвонила Хуану Монтуриолю.

– Хуан? Хочу попросить тебя о новом одолжении. Нужно поприсутствовать на вскрытии. Там много собачьих укусов, хочу, чтобы ты на них взглянул. Да, встретимся позже, я тебе позвоню.

Я ощущала прилив новых сил. Финал был близок. Я не знала пока, каков он, но до него уже было рукой подать. Я встретилась глазами с Гарсоном.

– Давайте не спеша разберемся, младший инспектор. Совершенно ясно, что с того самого момента, когда мы встретили ее на тренировочной площадке – а теперь я думаю, что Ужастик вел нас правильно, – Валентина старалась подружиться с вами. Благодаря этой дружбе она могла снабжать своих сообщников информацией о том, как продвигается наше расследование, чтобы те чувствовали себя спокойно. Однако есть две вещи, которые вы можете считать совершенно достоверными: первая – это то, что Валентина не убивала Лусену, и вторая – что она действительно собиралась за вас замуж.

– Как вы можете быть уверены в этом?

– Подумайте сами, только не поддавайтесь унынию или обидам. То, что тетрадь оказалась у Валентины, конечно, говорит не в ее пользу, подтверждая, что она была причастна к тому, чем занимался Лусена; однако в то же время это ее оправдывает. Почему, вы думаете, она хранила эту тетрадь в столь надежном месте?

– Потому что это была улика против нее.

– В таком случае было бы гораздо надежнее уничтожить тетрадку. Нет, Валентина завладела ею после смерти Лусены и, очевидно, использовала в качестве средства для запугивания кого-то. Скорее всего, этот кто-то – ее сообщник, виновный в смерти Лусены.

Некоторое время он молчал, обдумывая услышанное. Я же продолжила свои объяснения, которые становились понятнее мне самой после столь подробного изложения.

– Возможно, эта тетрадь и стоила Валентине жизни. Вероятнее всего, решив стать вашей женой, а дальнейшие события это доказывают, она захотела окончательно порвать со своими дружками, но те ей этого не позволили. Они боялись разоблачения, боялись, что в порыве супружеской откровенности она проболтается мужу – не забывайте, она ведь становилась женой полицейского! Последовали угрозы, в ответ она упомянула тетрадку, они потребовали ее вернуть, она отказалась, потому что это была единственная гарантия ее будущего… В общем, они натравили на нее обученную собаку, которая ее и загрызла. Они искали тетрадку, но не нашли, после чего привели дом в порядок, постаравшись обставить дело так, будто произошел несчастный случай с участием Морганы.

– Боже, как вы все выстроили!

– Чистая логика. Вы не знаете, мог ли любовник Валентины принадлежать к числу ее сообщников? Она не говорила, не был ли он тоже связан с миром собаководов?

– Я же вам сказал, что ничего не знаю об этом типе. А теперь даже сомневаюсь, что он вообще существует.

– У Валентины были родственники?

– Нет, она всегда говорила, что одна на всем белом свете.

– А друзья?

– Не знаю.

– Выясните это как можно скорее.

– Хотелось бы, чтобы вы мне дали более ответственное поручение.

– Делайте, что вам приказывают, Гарсон, и не вносите в работу личные мотивы, а то мне придется просить комиссара отстранить вас от дела.

– Слушаюсь, – произнес он и с хмурым видом покинул кабинет.

Я немного успокоилась. За последние часы это была первая его нормальная реакция.

Присутствие на вскрытии стало для Хуана Монтуриоля нелегким испытанием, однако он был настолько увлечен загадками нашего дела, что забыл о своих колебаниях и продемонстрировал большое самообладание. Я, разумеется, ждала результатов в коридоре. Никто не смог бы уговорить меня войти внутрь. Как только я села, все мышцы у меня сразу расслабились, вот только шея побаливала. Все это напоминало безумие. Всякий раз, приближаясь к разгадке, мы одновременно удалялись от нее. А ведь Ужастик с самого начала дал нам ключ. Теперь это стало ясно. Его обезображенное ухо. Я вспомнила реакцию пса в первый день, когда он встретился с Валентиной. Но она действовала быстро и умно, приняв смелое решение. Мы все время были у нее на глазах, она знала, находимся ли мы в опасной близости от разгадки или нам до этого еще далеко. Гарсон был для нее легкой добычей, этот маленький донжуан, охотник, ставший дичью. За неожиданным открытием следовал шквал вопросов, относящихся уже не столько к расследованию, сколько к любовной истории. Влюбилась ли Валентина в какой-то момент в моего напарника по-настоящему? Собиралась ли на самом деле выйти за него замуж? Он давал ей возможность быстро осуществить свою мечту о загородном доме и к тому же буквально очаровал ее своей добротой. Следовало признать верным такое предположение и с точки зрения логики расследования, к утешению Гарсона. Я подозревала, что в его голове рождались те же самые вопросы, хотя и пронизанные болезненными сомнениями.

Когда Монтуриоль и судебный врач вышли, я уже не думала о деле: ужасная картина смерти Валентины стояла у меня перед глазами, заставляя желудок сжиматься. Выражение лица Хуана тоже не способствовало успокоению. Он был бледен, глаза ввалились, зубы стиснуты. Есть все-таки разница между выпотрошенными животными и людьми. А может, это вопрос привычки, потому что судебный медик выглядел как огурчик.

– Случай совершенно ясный, – сказал он. – Она действительно умерла приблизительно в два часа ночи. Я насчитал на ее теле до двадцати пяти следов от собачьих укусов. Один из них пришелся на яремную вену. Вероятно, нападение произошло внутри дома, а не в патио, потому что, упав, она ударилась о какой-то угол, может быть стола, о чем свидетельствует ссадина на боку. Предполагаю, что ее вытащили наружу и оставили там. Дверь была открыта?

– Да. И на погибшей не было ночной рубашки. Очевидно, она ждала гостей.

– Ну, в такие вещи я не могу вдаваться, равно как и во всякие зоологические заключения, которые я предоставляю сделать этому достойному сеньору. Вам не очень-то понравилось внутри, верно? – Он с улыбкой похлопал Хуана по плечу. – Я пошел, у меня на очереди еще одно вскрытие. К вечеру представлю тебе письменный отчет, Петра.

Он ушел, оставив после себя сильный запах антисептика.

– Меня вырвало, – признался Монтуриоль, когда мы остались с ним наедине.

– Мне очень жаль, Хуан, правда.

– Я чувствую себя дураком.

– Тебе удалось прийти к каким-то выводам?

– Да, конечно. Я делал заметки. Зарисовал также следы укусов в натуральную величину. Теперь нужно будет поработать над этим, когда вернусь в свой кабинет.

– Можно оставить это на завтра.

– Нет, мне уже лучше.

– Точно?

– Точнее скажу тебе, когда мы покинем это мрачное заведение.

Он бесподобно управлялся с компьютером – вот вам еще одно достоинство. На протяжении нескольких часов, превратившись в ушлого и добросовестного чертежника, он постепенно изображал на экране точные очертания укусов в соответствии со своими беглыми набросками. Затем, основываясь уже на этих четких очертаниях, он нарисовал полностью челюсть, которая могла бы нанести подобные раны. Я ожидала результата, съежившись в кресле и ощущая с каждым мгновением все большую усталость, внезапно перешедшую в сон. В котором часу я проснулась, одному богу известно.

– По-моему, все встало на свои места.

Я подскочила к нему, сразу придя в себя.

– Разумеется, не Моргана ее покусала. Это должна быть собака ростом чуть меньше ротвейлера, но зато более мощная, следы от укусов глубокие, четкие, края ран ровные, без разрывов. Специально тренированная собака атаковала решительно и неутомимо, судя по следам, ее челюсти всякий раз сжимались с одной и той же силой.

– Может ли это быть одна из тех пород, что мы отобрали в прошлый раз на основе образцов шерсти?

– А вот сейчас поглядим.

Он сел напротив меня, взял бумагу и карандаш.

– Посмотрим. Боксер исключается автоматически. Его пасть имеет особенность, которую мы именуем нижним прогнатизмом. Иначе говоря, его нижняя челюсть сильно выступает вперед по сравнению с верхней. Укусы такой собаки весьма характерны по форме, чего в нашем случае мы не наблюдаем. – Он вычеркнул одну из строчек. – Исключаем и немецкого дога. Укусы его громадной пасти куда более внушительны.

– В таком случае у нас остаются только немецкая овчарка и стаффордширский терьер.

– Отличить их укусы друг от друга не представляется возможным.

– Черт возьми, Хуан, это ведь важный шаг вперед! Надо рассказать об этом Гарсону.

В комиссариате мне сообщили, что Гарсон уже ушел, и я, слегка встревоженная, позвонила ему домой. Он был там и как-то вяло отреагировал на мой звонок. Я рассказала, к каким выводам пришел Хуан, он отвечал односложно и, когда я кончила, не задал никаких вопросов и вообще никак не высказался.

– С вами все в порядке, Фермин?

– Да.

– Надеюсь, вы не хлещете виски как безумный. Вы нужны мне завтра здоровеньким, предстоит много работы.

– Не волнуйтесь, я не выпиваю.

– Вам что-нибудь нужно?

– Нет, Петра, спасибо.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Хуан подошел ко мне сзади и обнял. Я повернулась, и мы поцеловались.

– Полагаю, в порядке компенсации за мою работу в качестве сыщика-любителя я заслужил, чтобы ты пригласила меня на ужин, а потом…

– Извини меня, Хуан, но я беспокоюсь за Гарсона. Хочу съездить к нему.

– Мне показалось, что с ним все в порядке.

– Его не поймешь. Как-никак он получил жестокий удар и сейчас один. Завтра я тебе позвоню.

Он опустил глаза, улыбнулся.

– Делай, что должна, инспектор.

Я торопливо поцеловала его и поспешила к Гарсону. Когда он открыл дверь, то с трудом меня узнал.

– Я приехала удостовериться, что вы не пьете.

– Я же сказал вам, что не пью.

– В таком случае лучше выпить, но не в одиночку. Виски у вас есть?

Он провел меня в гостиную. Как автомат, отправился на поиски выпивки и, вернувшись, наполнил два стакана.

– Как вам результаты Хуана Монтуриоля? Впечатляют, правда? Помните заводчиков этих двух пород? Во время визита к стаффордширам мы едва не погибли, и, вероятно…

– Знаете, инспектор, мне отчего-то не хочется разговаривать.

– Ладно, тогда посмотрим телевизор.

По телевизору шел футбольный матч, а в этой игре я совершенно ничего не смыслю. Мы молча смотрели на экран, время от времени отхлебывая понемножку виски. К счастью, игроки часто затевали драки и спорили с судьей, и тут было, по крайней мере, все понятно и к тому же забавно, так что я продержалась почти до самого конца, когда заметила, что Гарсон клюет носом. Тогда я встала и тихо сказала:

– Я пошла, Фермин, увидимся завтра на работе. Он кивнул, не двинувшись с места, даже не изменив позы, обеспечивавшей ему спокойный и сладкий сон.

Я всю жизнь мечтала, чтобы со мной произошло то же, что случается с детективами в фильмах. Когда я в ту ночь вернулась домой, то обнаружила, что мое желание наконец сбылось, но, как ни странно, это мне совсем не понравилось. Входная дверь была взломана. В гостиной царил неописуемый хаос: книги были сброшены с полок, диванные подушки тоже валялись на полу, все ящики были открыты. Я бросилась в спальню, где меня ждала похожая картина. С ночного столика исчезли мои немногочисленные украшения. Я швырнула сумку на кровать и разразилась громкими проклятиями. Внезапно я вспомнила про Ужастика, и сердце сразу заколотилось. Я стала звать его, по инерции оглядываясь по сторонам, но он не отзывался. Я пошла на кухню и долго не могла открыть дверь, потому что сзади что-то мешало. И действительно, он был там, за дверью, превратившийся в мохнатый неподвижный клубок. Мертвый. Я присела на корточки рядом и поначалу не решалась до него дотронуться. Но потом набралась смелости и осторожно погладила. На ощупь он был твердый и холодный. На голове запеклась кровь, должно быть, туда пришелся удар. Я сходила за диванной подушкой, уложила на нее Ужастика и перенесла его в гостиную. Потом уселась рядом с маленьким тельцем, опечаленная и усталая. Вот теперь, подумала я, с Земли исчезла последняя память об Игнасио Лусене Пасторе. Несчастный бедолага и его уродливый пес. Грустная история.

– Конечно, это не воры, – сказала я Гарсону, выглядевшему утром намного спокойнее. – Кража четырех колец, которые ничего не стоят, – это способ скрыть, что они на самом деле искали.

– Тетрадку Лусены?

– Нужно быть совсем неопытным любителем, чтобы подумать, что мы храним вещественные доказательства в ящике комода!

– Тогда, значит, их целью был Ужастик. Они боялись, что он снова может послужить нам немым свидетелем. Они видели, сколько полицейских съехалось к дому Валентины, и знают, что мы не клюнули на историю о нападении Морганы на свою хозяйку. Попутно они попытались найти что-нибудь стоящее у вас в доме.

– Возможно.

– Поскольку они лишились Валентины и их больше никто не информирует о наших делах, они должны уничтожать возможные улики.

– Это печально, младший инспектор. Нам пора выходить на финишную прямую. Все карты у нас на руках, так давайте же наконец решимся и разыграем их. Нелепо, что мы столько времени как привязаны к этому проклятому делу. Просто смешно.

– Пособничество Валентины не давало нам продвигаться вперед.

– Не вешайте на Валентину все подряд. В конце концов, она за вас жизнь отдала.

– Вы уверены в этом?

– Конечно, она даже потом начала нам помогать. Позвонила в полицию с заявлением, хотя после передумала и предупредила злоумышленников.

Гарсон с важным видом поднял вверх палец.

– Минутку, инспектор, минутку! Вы высказываете слишком поспешные суждения, желая меня утешить, но этого делать не стоит.

– Что вы хотите сказать?

– Разве вы не понимаете? Валентина не могла звонить в полицию по той простой причине, что в то самое время, когда был сделан звонок, она была со мной, у меня дома. Разумеется, благодаря этому она узнала все, о чем мне сообщили по телефону, я сам ей рассказал. Как только я ушел, она позвонила своим сообщникам и предупредила их, что мы едем. Вот вам объяснение того, почему, прибыв на место, мы никого там не застали. Так что помогала она не полиции, а своим дружкам, запомните.

– Время вы уточнили?

– Разумеется.

Я в отчаянии схватилась за голову.

– Но тогда кто же, Фермин, была женщина, позвонившая в полицию?

– Только не Валентина, в этом можете быть уверены.

– А что дали поиски в окружении Валентины? Обнаружились ее родственники, друзья, предполагаемый любовник?

– Ничего. У нее не было окружения, она относилась к числу одиноких душ. И куда-то пропала ее записная книжка, которая обычно лежала у нее в сумочке; вероятно, она потеряла ее перед смертью.

– Возможно ли, чтобы женщина на протяжении многих лет имела любовника и ни единого следа в ее жизни он не оставил?

– Если она говорила правду, то они соблюдали осторожность, ведь он был женат.

– Насчет него согласна, но у нее-то дома вполне мог храниться какой-нибудь подарок, кольцо с выгравированным именем, фотография… Вам никогда не бросалось в глаза что-то подобное?

– Думаю, когда я приходил, она заранее убирала с глаз подальше все, что имело к нему отношение, это вопрос тактичности. Если только…

– Если только ее убийца не забрал все, что могло его выдать, в том числе записную книжку. Время у него для этого было.

– Это означало бы, что ее любовник и сообщник – одно лицо, при условии, что она его не выдумала.

– Не знаю, для чего ей нужно было бы его выдумывать.

– Чтобы держать меня на расстоянии в том, что касается любовных дел.

– Но она вовсе не держала вас на расстоянии, а как раз наоборот.

– Да, верно.

– У телефона Валентины кто-нибудь дежурит?

– Да, но звонков не было.

– Это тоже кое о чем говорит. Любовник постарался бы ее повидать, если только не знал, что она мертва.

– При условии, что этот любовник существует.

– Мне очень жаль, младший инспектор, наверное, вам больно это признать, но я очень боюсь, что любовник существует. Уверена в этом, я ведь тоже женщина.

Гарсон с удрученным видом опустил глаза. Он был мужчина, и признание возможной победы соперника угнетало его морально. Из моего кабинета он вышел, опустив плечи. В эти последние два дня он постарел на несколько лет. Жизнь несправедлива, и стремление сделать ее справедливой давно вышло из моды. Я подумала, хватит ли ему в его возрасте сил такое вынести. Впрочем, это не так важно, все люди как-то живут, продолжают жить, невзирая на бесконечные шрамы, синяки и шишки.

Я позвонила Санчесу. Отчет об обыске в квартире Валентины был готов. На мебели найдены крошечные капельки крови. Более крупные капли пытались смыть водой с мылом. Несомненно, мы могли указать в официальных бумагах, что Валентина Кортес была убита, и предъявить кому-то обвинение. Подозрение падало на двух заводчиков. В дверь постучали. Невозмутимейший галисиец отрапортовал, что меня хочет видеть какой-то мужчина. Мужчина? С признанием? Или это свидетель? Мои мозги работали из последних сил, стараясь приблизить расследование к финалу, и потому я никак не могла взять в толк, откуда появился этот молодой человек, глядевший на меня круглыми глазами, смуглый, довольно приземистый, несколько полноватый.

– Так вы и есть инспектор Деликадо?

– Да, слушаю вас.

– Отец часто рассказывал о вас.

– Ваш отец?

– Я Альфонсо Гарсон. Только что приехал из Нью-Йорка.

По-моему, я так и осталась сидеть с открытым ртом. И с жадностью вгляделась в лицо молодого человека. Немного скептический взгляд… И мочки ушей, как у сидящего Будды… А у младшего инспектора они такие же? Он обеспокоенно покашлял.

– Ну конечно, какая я дура! Ваш отец уже ушел.

– Мне сказали, потому-то я и решил зайти к вам. Дома его тоже нет.

– Правильно, правильно. Сейчас я попрошу, чтобы нам принесли кофе.

Ну что же, Гарсон действительно повторился в сыне, и теперь на свете существовал кто-то, кому передались забавные гены моего коллеги. Ресницы тоже были его, жесткие, слегка опущенные вниз.

– Думаю, вы догадываетесь, почему я приехал. Кстати, вы не знаете, когда состоится церемония?

– Какая церемония?

– Бракосочетание моего отца. Я же и приехал для того, чтобы познакомиться с его невестой. Он вам ничего не говорил? Я известил его о своем приезде неделю назад.

Я с трудом проглотила остатки кофе. Ну почему все мертвецы обязательно сваливаются на мои плечи?

– Понимаете, Альфонсо, в последние два дня произошло много всяких событий, причем настолько серьезных, что ваш отец, возможно, забыл о том, что вы приезжаете. Я бы предпочла, чтобы об этом он сам вам рассказал, но ничего не поделаешь… Дело в том, что невесту вашего отца убили. В его голосе прозвучал явный американский акцент, когда он почти вскрикнул:

– Как убили?

– Да, жестоко убили.

– Но этого не может быть, отец говорил, что она не работает в полиции!

– Так оно и есть, но она была замешана в одном деле, о котором ваш отец лучше расскажет.

– А почему мне никто не сообщил?

– Ну, видимо, ваш отец был настолько выбит из колеи…

– Но я специально прилетел из Америки, бросил клинику, взял несколько дней отпуска, хотя работы было невпроворот. Отложил две важные лекции в университете…

– В любом случае, я очень рада, что вы приехали. Ваше присутствие приободрит отца, а то он очень подавлен.

– Да, разумеется, я понимаю.

У него был вид человека, у которого в дождливый день увели из-под носа такси, вид постояльца роскошного отеля, обнаружившего в своем номере таракана.

– Знаете, что мы сейчас сделаем? Я попрошу кого-нибудь отвезти вас на квартиру вашего отца, а тем временем разыщу его и скажу, чтобы он немедленно ехал к вам.

– О’кей, – ответил он таким тоном, словно соглашался на утешительную премию.

Я с облегчением вздохнула, когда он ушел. Найти Гарсона не составило труда.

– Мой сын? – переспросил он, словно речь шла о редкой разновидности африканских муравьев. – Я совершенно про него забыл!

Вот так обстояли наши дела. А приезд Альфонсо Гарсона оказался как нельзя более кстати с точки зрения моих планов. Я была уверена, что ему удастся отвлечь младшего инспектора от расследования в момент, когда нужно будет действовать терпеливо и хитро и когда страдания и личная заинтересованность моего коллеги могут стать помехой для нашей новой стратегии.

На этот раз допрос подозреваемых будет проходить в полиции. Оба заводчика будут доставлены патрулем из своих домов, а не из питомников. Мы позаботимся о том, чтобы задержание прошло шумно и позорно. Обращаться с ними будут грубо, насколько это возможно, и держать за решеткой до предела, которым, вероятно, станет вмешательство какого-нибудь адвоката.

Педро Косту, заводчика немецких овчарок, я допрашивала без участия Гарсона. Если этот человек и был сообщником Валентины Кортес, то трудно было представить его в качестве любовника. Его тщедушное, как у отшельника, тело трудно было себе представить рядом с великолепной спортивной фигурой Валентины, хотя никому не ведома истинная природа женщин, и среди них есть такие, кто испытывает к своим любовникам материнскую любовь. Его поведение во время допроса тоже не говорило о нем как о страстной натуре. Несмотря на то, что я его основательно прижала своими вопросами и разговаривала с ним довольно жестко, он следовал все тому же монашескому стилю, покорно снося наши грубости и не думая возмутиться. Подобное поведение могло быть вызвано либо полной невиновностью, либо уверенностью в абсолютной надежности его алиби. Где он был в ночь, когда убили Валентину? У себя дома. Они с женой спали. Она это подтвердила. Я отпустила его. У нас не нашлось против него убедительных улик, и в моих интересах было, чтобы он вышел отсюда незапятнанным. Я принесла извинения, сказала, что очень сожалею, но что теперь он может быть уверен: больше мы его не побеспокоим, все это произошло в результате путаницы, пагубной ошибки.

Как я и ожидала, добиться, чтобы Гарсон понял эту последнюю часть из моего пересказа, оказалось нелегким делом. Его вопросы чередовались с возмущенными восклицаниями. Что, я действительно думаю, что этот человек не может быть виновным? Нет, пока я не могу этого утверждать. Тогда почему же я отпустила его, придумав тысячу умных предлогов? То, что мы столь вежливо отнеслись к возможному убийце Валентины, приводило его в ярость и отчаяние – именно этого я и боялась. Из-за такой реакции было совершенно невозможно избежать участия Гарсона во втором допросе. А его присутствие только все осложнило. Патрульные застали Аугусто Рибаса Соле дома, когда он собирался ехать на работу. Не обладая философическим складом предыдущего подозреваемого, он высказал свое возмущение сразу, как только оказался перед нами. Первым признаком того, во что может вылиться допрос, стал выпад Гарсона, резким голосом приказавшего задержанному замолчать. Я мгновенно вмешалась:

– Возможно, во время задержания и доставки сюда с вами обошлись грубовато, но это были сотрудники городской гвардии, они всегда действуют подобным образом.

– Пора бы им уже изменить свои методы, инспектор.

– Согласна с вами, со временем так и произойдет.

Он произвел на меня такое же впечатление, как и в первый раз, когда спас нас от своей свирепой собаки. Это был гордый, уверенный в себе, открытый и любезный человек. Стараясь, чтобы мой голос звучал спокойнее, я спросила:

– Где вы были, когда убили Валентину Кортес?

– Я Валентину мало знал, мы встречались с ней как-то по профессиональным делам. О ее смерти я прочел в газете, в разделе происшествий, так что не помню, в котором часу она умерла. Это ведь нормально, вам не кажется?

Гарсон едва не набросился на него:

– Что нормально, а что нет, определяем здесь мы, понятно?

Рибас возмущенно повернулся ко мне:

– Послушайте, что это такое? Почему он со мной так разговаривает? Скажите ему, чтобы он вел себя как подобает, инспектор. Вы прекрасно знаете, что я могу не отвечать ни на один вопрос, пока здесь нет адвоката, так что, если он не сменит тон, я уйду. А я ведь пытаюсь сотрудничать с вами.

Я наградила Гарсона убийственным взглядом.

– Согласна, сеньор Рибас, извините. Я скажу вам то, что вы хотите знать. Валентина умерла в прошлый вторник, в два часа ночи.

– В два часа ночи во вторник? Скорее всего, спал у себя дома, как обычно.

– Кто-то может это подтвердить?

– Ну разумеется! Моя жена.

– Разрешите, я это проверю. Ваша жена сейчас дома?

– Да, позвоните ей, пожалуйста, и постарайтесь хотя бы немножко успокоить: она смертельно испугалась, когда утром нагрянули ваши люди.

Я коротко переговорила с ней, после чего повернулась к Рибасу и улыбнулась.

– Она говорит, что в ту ночь вернулась домой поздно, сеньор Рибас. Оказывается, по вторникам она ужинает со своими подругами.

– Действительно, я об этом забыл. Но она сказала вам, в котором часу вернулась и что я в это время спал, не так ли?

– Да, сказала.

– Послушайте, я могу спросить, какие у вас против меня улики, потому что, похоже, меня подозревают в убийстве женщины, которую я видел всего пару раз в жизни?

Гарсон был готов кинуться на задержанного, но я крепко ухватила его за руку.

– На самом деле у нас нет никаких улик, сеньор Рибас; произошла ошибка, но в любом случае, мы должны были точно установить ваше местонахождение в ту ночь. Мы это установили. Так что можете быть свободны.

Он состроил недоуменное лицо, однако вежливо попрощался и спокойным шагом покинул кабинет. Еще не успел рассеяться запах хороших мужских духов, как Гарсон уже накинулся на меня:

– Вы можете сказать мне, что это за игры, инспектор? Почему вы его отпустили?

– Потому что у нас нет против него достаточных улик.

– Так у нас их никогда не будет. Почему вы не спросили его про собачьи бои? Почему даже не попытались прижать его?

– Что, по-вашему, я должна была сделать? Влепить ему затрещину?

– Да!

Я придвинулась к нему, сжала кулаки и процедила сквозь зубы:

– Осторожнее, Гарсон, я не позволю вам примешивать сюда ваши личные чувства. Даже если здесь будет находиться уже сознавшийся преступник, вы пальцем его не тронете. Это понятно?

Он немного успокоился, опустил глаза.

– Ладно, – пробормотал он. – А что мы будем делать сейчас?

– Ждать.

– Чего ждать?

– Не знаю, младший инспектор, но что-то должно произойти, а если не произойдет, попробуем другой вариант. Вот чего мы точно сейчас не будем делать, так это отчаиваться и вести себя по-идиотски.

– Вам легко это говорить.

– Может быть.

Мы набрались терпения и стали ждать. Воспользовавшись свободным временем, я привела в порядок бумаги и вплотную занялась мелкими делами, мешавшими целиком окунуться в расследование. Каждый день под вечер мы с Гарсоном уединялись в моем кабинете, где обсуждали разные вещи, стараясь не называть впрямую то, что на самом деле занимало наши умы. Я расспрашивала его о сыне. Он сообщил, что тот решил на несколько дней задержаться в Барселоне, но уже, так сказать, в качестве туриста. Гарсон успел сводить его в собор Саграда Фамилиа и на Монжуик. Сын с удовольствием вспоминал годы, проведенные в этом городе. Как-то раз мы договорились пообедать втроем. Встречу назначили в «Улитке», куда отец с сыном прибыли с получасовым опозданием.

– Это все из-за безумного уличного движения, – объяснил Альфонсо. – Как только вам удается попадать на работу? Вовремя, наверное, никто не приезжает.

– В Америке не так? – спросила я.

– Разумеется! Там все более… организованно. Невозможно себе представить, чтобы люди зависели от пробок, ну, а уж в крайнем случае они спускаются в subway[16].

– Понятно. Что будете есть? Я видела в меню весьма соблазнительные вещи.

Мы начали выбирать. Я то и дело бросала взгляд то на младшего инспектора, то на его отпрыска. Наблюдала тайком за их жестами и гримасами, отмечая малейшее сходство.

– Как насчет рубца? – предложил Гарсон.

– Папа, это чистый холестерин!

– Ну, один раз можно… – оправдывался отец.

Сын обернулся ко мне:

– Один раз! Вы себе представить не можете: вчера он ел паэлью, позавчера – седло барашка. Ужинает он обычно яйцами и кофе. И не думайте, что на завтрак он ест фрукты или йогурт. Как бы не так! Сосиски или бекон. Как вы полагаете, сколько лет человек в состоянии выдерживать подобный режим питания без сердечного приступа?

– Ну, ваш отец довольно долго держится.

– Верно, но пришла пора начать заботиться о себе.

– Вы правы.

– Мой сын всегда прав, – заявил Гарсон, отпив глоток прекрасной риохи.

– Когда мама была жива, все было по-другому. Она кормила нас простой доброкачественной пищей. Мы ели много зелени, тушеных овощей…

– И треску по пятницам, – с некоторой издевкой закончил младший инспектор.

– Да, она была очень религиозна. Но, как хорошо известно, предписания Церкви возникли не просто так. Доказано, что они направлены на поддержание жизненной гигиены, то есть против вредных продуктов питания, неразборчивых половых связей…

– Да-да, мы знаем, – поспешил сказать Гарсон и вонзил зубы в свой рубец.

Я рискнула заказать омлет со спаржей, надеясь, что он не запрещен ни в какой религии.

– Вы не женаты, Альфонсо?

– Нет, пока что не было времени.

Я засмеялась.

– Не выкроили свободной минутки?

– Не смейтесь, инспектор, я серьезно говорю. Жизнь в Америке очень тяжелая, там сильная конкуренция, и ты вынужден все время пытаться стать лучшим. Мне пришлось практически вторично изучать медицину, поскольку там требования более высокие. Я прошел специализацию, получил место в клинике. Сейчас я в ней главный хирург. Думаете, это было легко, особенно учитывая, что я родился не там?

– Уверена, что нелегко.

– К счастью, этот мир полон возможностей для тех, кто готов работать.

– Мир, в котором каждый может стать президентом?

– Наверное, отсюда это кажется просто избитым выражением, но это действительно так.

– Мне, что ли, попробовать, может, получится? – Гарсон шутил, но в его тоне прозвучали раздраженные нотки.

– Тебе не удастся, папа, и знаешь почему? Потому что на самом деле ты не веришь в возможности человека. Ты слишком фаталист, как все испанцы.

– Фатализм существует, сын мой, если ты до сих пор этого не знал, и невезение тоже, и неудача, и неравенство возможностей и условий с самого твоего рождения, так что не надо мне рассказывать про то, как стать президентом.

– Но, папа…

Я поспешно подняла свой бокал, чтобы спор не перерос во что-нибудь серьезное.

– Выпьем за фатализм или за что угодно, за то, что собрало нас за этим столом.

Это не был последний мой тост во время нашего обеда – частично потому, что мне несколько раз пришлось вмешиваться в дискуссии между отцом и сыном, становившиеся чересчур жаркими, а частично – потому что мне требовалось взбодриться самой. К тому моменту, когда подали кофе, мы с Гарсоном изрядно нагрузились, куда сильнее, чем его сын, чье медицинское благоразумие заставило его остановиться на третьем бокале.

Выйдя из ресторана, мы распрощались с Альфонсо. Он хотел еще побывать в Национальном музее Каталонии и все сетовал на то, что в Испании обедают так поздно, ибо это до смешного непрактично. Мы с Гарсоном вернулись в управление. Я предложила ему выпить напоследок еще кофе у меня в кабинете, перед тем как он отправится в свой.

– Сахара побольше? – спросила я.

– Думаете, это хорошо для такого дряхлого старика, как я? А что бы сказал мой сын?

– Будет вам, Гарсон, вы должны радоваться, что ваш сын так заботится о вас.

– Мой сын – дурак.

– Фермин!

– Я отдаю себе отчет в том, что говорю. Он полный тупица! Я не могу его больше выдерживать. Две эти чертовы недели состояли из советов, из похвал совершенству Соединенных Штатов, из воспоминаний о том, какой доброй и благоразумной была его мать. Я по горло сыт рассуждениями о том, что жизнь прекрасна, что человек способен добиться поставленной цели, что спасение в труде и что любой может стать счастливым, если пожелает.

– Ваш сын старался подбодрить вас.

– Так вот ему это не удалось! Что он знает о жизни, о настоящей жизни? О том, как его отец, не жалея задницы, надрывался на этой поганой работе, чтобы он учился. Что знает он об абсолютно невыносимой жизни, какую устроила мне его мать? Видел ли он хотя бы десятую часть того, что повидал я: наркоманов, опустившихся шлюх, человеческие отбросы, безымянные трупы? Он мне будет болтать о президентстве!

– То, что вы говорите, Гарсон, нелогично. Ведь вы как раз и боролись за то, чтобы перед ним открылись иные перспективы.

– Ладно, но пусть он поймет, что в мире есть и другое, что в нем существуют и совсем пропащие люди, которые так и не смогли подняться со дна! А главное, чтобы он оставил меня в покое, потому что я буду есть столько рубцов, сколько захочу, и кровяную колбасу, и яичницу с большим количеством масла!

Я расхохоталась. Он изумленно уставился на меня.

– Что с вами?

Но я никак не могла остановиться и не сразу выговорила сквозь смех:

– А по пятницам двойную порцию свиной колбаски с перцем?

– Черт побери, какая вы все-таки, Петра, все бы вам шуточки, – проворчал он, но я-то видела, что он улыбается, что в его пышных усах играет улыбка, которую он тщетно пытается скрыть. И это меня успокоило.

Выходя из кабинета, младший инспектор столкнулся с полицейским-галисийцем, который буквально ворвался ко мне. Если Хулио Домингес так спешил, значит, произошло что-то из ряда вон выходящее.

– Инспектор, скорее, инспектор… Снимите трубку, там важный звонок.

Гарсон обернулся. Я схватила трубку. Разговор уже начался. Дежурный на входе беседовал с обладателем странного, какого-то неестественного голоса, как у героев мультфильмов. Тот спрашивал меня.

– Инспектор Деликадо – это я. А вы кто?

Голос в трубке умолк. Я уже было подумала, что поступила неосмотрительно, сразу вступив в разговор. Но повторила вопрос. Через некоторое время я услышала тот же забавный голос:

– Езжайте на улицу Порталь Ноу, двадцать пять. Второй этаж, первая дверь. Спросите Марсаля. Он знает.

Трубку повесили. Я лихорадочно записала адрес. Гарсон и галисиец озадаченно глядели на меня.

– Что случилось?

– Надо ехать, младший инспектор. Срочно распорядитесь насчет патрульной машины.

Гарсон молча кивнул и выскочил из кабинета. Я последовала за ним. В коридоре ко мне подбежал дежурный.

– Записали адрес, инспектор?

– Да.

– Я тоже, на всякий случай.

– Послушайте, это вы приняли тогда звонок насчет Свободной зоны?

– Да, я.

– Это та же самая женщина?

– Вы заметили, какой это был голос? Тут с точностью ничего не скажешь. Хотя я тоже уверен, что звонила женщина.

Вернулся Гарсон.

– Все готово, инспектор. Патрульная машина у входа. Трех человек достаточно?

– Надеюсь. Дайте им этот адрес. Мы поедем за ними на вашей машине.

И мы помчались. На патрульной машине включили мигалку и сирену. Я велела остановиться, не доезжая до места, чтобы не спугнуть Марсаля.

– Что это еще за Марсаль?

– Не знаю.

– Голос вам кого-нибудь напомнил?

– Говорила женщина измененным голосом.

– С помощью платка?

– Нет, это было похоже на Утенка Дональда или Вуди Вуднекера – понимаете, что я имею в виду?

– В прошлый раз звонившая говорила нормальным голосом. Это означает, что либо речь идет о той же самой женщине, старающейся сбить нас со следа, либо это другая женщина, опасающаяся, что мы можем узнать ее по голосу.

– Пока строить догадки бесполезно, подождем, что нам скажет этот Марсаль.

– У меня сердце так и колотится, инспектор.

– Возьмите себя в руки. Я же вам говорила: вы мне нужны спокойным и невозмутимым.

– Будем стучать в дверь?

– Да, и если сразу не откроет, войдем.

– А если его нет дома?

– Подождем там, пока он вернется.

– А если он вообще не придет?

– Ну вас к черту, Гарсон, вы меня нервируете! Замолчите же наконец!

– Петра, мы забыли про судебный ордер!

– Или вы немедленно замолчите, или я вас высажу!

Он умолк, а я проклинала себя за то, что не нашла в себе смелости запретить ему ехать со мной. Это был бы практический урок, достойный быть записанным в золотую книгу: полицейский, лично причастный к делу, служит только обузой. События могли принять дурной оборот, близко затронуть Гарсона.

Здание под номером двадцать пять ничем особенным не отличалось: так, старый домина, сильно обветшавший. Полицейские вышли из машины и прошли вперед. Лифта в доме не было. Подойдя к двери, Гарсон по моему знаку нажал на звонок. В ответ – тишина. Он снова позвонил. На этот раз мы услышали приближающиеся шаги и сонный голос:

– Кто там?

– Откройте, полиция! – Грозная интонация меня саму напугала.

– Какого дьявола… Послушайте, у нас все в порядке, вы ошиблись.

– Это вы Марсаль?

Ответом стало продолжительное молчание.

– Откройте же наконец!

Новых указаний не последовало, и младший инспектор взял инициативу в свои руки.

– Открывай, подонок, не то мы выломаем дверь! Тут у нас все ребята из гвардии как на подбор, так что лучше открой!

Он подтолкнул одного из полицейских к глазку, и через какое-то мгновение дверь открылась. Полицейские ринулись внутрь, схватили кого-то, скрутили, обыскали. Мы зажгли свет в темной прихожей, и я наконец смогла его разглядеть. Это был тщедушный человечек лет сорока, светлокожий, с растрепанной вьющейся шевелюрой и исхудалой физиономией. На нем была майка на узких лямках и мятые джинсы.

– Послушайте, я ничего не сделал, это, должно быть, ошибка.

– Очень хорошо, предъяви нам свое удостоверение личности.

– Оно у меня в спальне. Я спал, работаю допоздна и…

– Принеси его.

Он ушел, сопровождаемый полицейским. Квартирка была тесная, убогая. Я распорядилась начинать обыск. Вернулся подозреваемый с удостоверением.

– Энрике Марсаль. Сборщик металлолома. Имен но этим ты занимаешься?

– Ну да, торгую железяками.

– Прекрасно, одевайся. Поедем в комиссариат, там будет удобнее разговаривать.

– Нет, а что я сказал, что сделал? Почему я должен ехать?

Я вышла на лестничную площадку и проскользнула к выходу. Мне необходимо было глотнуть свежего воздуху, я больше не могла выносить смешанного запаха прогорклого жира и неубранных окурков, запаха застарелой бедности. Я была раздражена и зла. И вновь ощущала подлость своей профессии, в которой приходилось с отвращением глядеть в лицо мужчине в майке и по-свойски обращаться к нему на «ты». Если бы нашлась под рукой бутылка, я непременно хлебнула бы, дабы отрешиться от этой гнусности.

Когда мы вернулись в комиссариат, Гарсон не стал рваться допрашивать задержанного. В его глазах светилось страстное желание узнать – похожая на любую другую страсть. Я рассказала ему, какую тактику собиралась применить. Задержанный был испуган, возможно, он не принадлежал к числу привычных правонарушителей, его отпечатки в наших архивах отсутствовали. Мой напарник начал:

– Стало быть, металлолом собираешь?

– Да.

– И что с ним делаешь?

– Продаю. Мне за него платят, и я доволен.

– Хорошо, а с собаками как?

Мимолетный огонек блеснул в его глазах.

– Что вы сказали?

– Начну с другой стороны. Ты знаешь Игнасио Лусену Пастора?

– Нет.

– Взгляни-ка на эту фотографию. Узнаешь его?

– Нет, не знаю, кто это. А что это с ним, почему он такой?

– Он уже, можно сказать, никакой, его убили.

Изможденное лицо Марсаля еще больше побледнело. Настал мой черед.

– Ну а Валентину Кортес ты знаешь?

– Нет.

– Я тебе объясню. Это была женщина, занимавшаяся обучением собак, очень красивая блондинка. Я говорю «была», потому что она тоже погибла. Была растерзана обученной собакой. Убита. Ты меня слушаешь?

– Послушайте, к чему вы клоните? Я не знаю, о чем вы толкуете.

– Знаешь. Кое-кто нам все рассказал. Известно, что ты замешан в историю с собаками, а тот, кто сообщил нам об этом, уже сидит в тюрьме. Этот человек назвал твое имя и адрес, а самое интересное, он поклялся судье, что тех двух людей, которых ты якобы не знаешь, на тот свет отправил именно ты. Так что будет лучше, если ты перестанешь притворяться.

– Ублюдок! – выкрикнул он.

У меня забилось сердце, наконец мы добрались до сути. Гарсон отошел назад, отдав инициативу мне.

– Речь идет о двух убийствах, так что сам понимаешь, во что ты влип.

На лбу у него выступил пот, подбородок задрожал.

– Да я муху не могу убить, поверьте. Я расскажу… расскажу вам всю правду, все, что знаю, Богом клянусь. Чтобы я убил? Одно дело – красть собак, с которыми, кстати, я хорошо обращался, поверьте, и если иногда случалось подержать их пару дней дома, я даже на собственные деньги еду им покупал, чтобы они не голодали. Между нами завязывалась настоящая дружба, нет, правда.

Он торопился все выложить, но у него то и дело прерывался голос. Я должна была бы сразу же догадаться, как только его увидела: этот недоумок был подручным, а потом и преемником Игнасио Лусены.

– Как вы их крали?

– Мы ехали…

– Кто «мы»?

– Лусена и я.

– Значит, ты его знал.

– Да, но мне сказали, что он отошел от дел. Я не знал, что он умер, честное слово.

– Продолжай.

– Мы приезжали в питомник ночью. Перелезали через забор, и он начинал отвлекать собаку-сторожа. Он был большой мастер на такие штуки. До собак он даже не дотрагивался. Остановится рядом, а потом медленно перемещается, куда ему надо, и собаки на него лают, но не нападают. Он говорил, они чувствуют, что он их не боится. А я тем временем засовывал нужную собаку в клетку, которая была у нас с собой, и мы покидали питомник той же дорогой. Вот и все.

– А кто у тебя был в напарниках после Лусены?

– Мой зять. Но мы никогда животным вреда не причиняли, я вообще собак люблю.

– Не больно-то ты их любил, если знал, что украденные тобой собаки будут участвовать в боях.

Он на миг замер.

– В боях? Я не знаю, о чем вы говорите, Богом клянусь! Я встречался с этим типом, передавал ему собаку, он мне платил, и все. Он даже имени своего мне не называл и адреса тоже. Зато обо мне знал все, и теперь я понимаю, для чего, урод поганый! Послушайте, я вас заверяю, я клянусь вам…

Если ему действительно не было известно имя, то задача осложнялась.

– Не нужно столько болтать. Послушай меня: думай о том, что говоришь, потому что, как видишь, нам не до шуток.

– Хорошо, но вы мне верите, правда? – Теперь у него дрожал не только подбородок, но все тело сотрясалось чуть ли не в конвульсиях.

– Я начинаю тебе верить, успокойся. Кого ты еще видел во время этих встреч?

– Никого, Богом клянусь! – Он вдруг заколебался. – Ну, один раз видел блондинку, о которой вы говорили, но не разговаривал с ней. Я даже не знал, что ее убили, Богом клянусь!

– Не читал об этом в газетах, не смотрел по телевизору?

– Нет, клянусь! У меня свои дела. Если бы я про это узнал, то сбежал бы из дома или перестал бы встречаться с этим типом! Не хочу быть замешанным во всяких грязных делах, я не уголовник.

– Хорошо, поняла, и перестань клясться, я тебе верю. Таким образом, обычно ты встречался только с ним.

– Да. Иногда он приходил со своей женщиной, но мы с ней тоже не разговаривали.

– Ты имеешь в виду, с женой?

– Да.

От внутреннего напряжения кровь застучала у меня в висках и заныло в затылке.

– Так-так, и на какой машине они приезжали?

– Я ни разу ее не видел. Мы встречались на одной из улиц в Сагрере вечером. Они приходили пешком. Должно быть, оставляли машину подальше, чтобы я ее не увидел. Я же говорю: они мне не доверяли и старались держать в неведении, потому-то я ничегошеньки не знаю.

Номер с машиной не прошел, и теперь мне оставалось пустить в ход последнюю карту, пойти на ужасный риск, где удача составляла лишь пятьдесят процентов.

– Может быть, его когда-нибудь сопровождал мужчина средних лет, довольно высокий, худощавый, с длинными волосами и очень светлой кожей?

Он глядел на меня не отвечая. Я затаила дыхание. Неужели мы подошли к концу или он почувствует обман, поймет, что мы блефуем, и нам придется возвращаться назад?

– Нет, – сказал он. – Никакого другого мужчину я не видел, всегда был только этот.

Я глубоко вздохнула.

– Значит, ты встречался только с Аугусто Рибасом.

– Я уже сказал вам, что не знаю его имени.

– И ты пытаешься убедить меня в том, будто не знал, что этот тип, который не захотел тебе даже представиться, занимается чем-то противозаконным? Почему же ты ему так доверял? Неужели из-за солидной внешности: высокий крупный мужчина средних лет с короткой стрижкой, хорошо одетый, с широкой улыбкой?

– Да, именно поэтому! И еще потому, что он мне платил, понимаете? Откуда мне было знать, что он убийца?

Цель была достигнута. Гарсон резко вскочил, уронив стул, на котором сидел, и выбежал из кабинета. Я догнала его в коридоре.

– Куда это вы помчались?

– Надо задержать его.

– Только спокойнее, Гарсон, не испортите дела; вы же видите, пока все идет как по маслу. Будем и дальше действовать без спешки. Пусть патрульная группа задержит его и его жену. Доставлять их следует по отдельности, в разных машинах, а по приезде в комиссариат изолировать друг от друга. Запаситесь ордерами на арест. Выясните у этого бедолаги имя и адрес его зятя. Зятя нужно будет задержать, а этому дайте бутерброд и пачку сигарет, и пусть пока посидит до процедуры опознания, а потом передадим его судье. Будьте любезны, все по закону. Не хватало только загубить все из-за каких-то формальностей. – Я сурово посмотрела ему в глаза. – И без насилия. Как вы себя чувствуете, Фермин?

Он вздохнул, улыбнулся, расслабился.

– Ну вы и устроили представление, Петра. Я уж думал, меня инфаркт хватит. Если бы речь шла о втором заводчике, этот слюнтяй догадался бы, что мы действуем наобум.

– Но теперь вы наконец успокоились или нет?

– Успокоился.

И он пошел дальше по коридору, уже не торопясь. Он-то, возможно, и успокоился, а вот меня продолжала бить дрожь.

11

Аугусто Рибаса задержали час спустя в его питомнике. Сопротивления он не оказал. Марсаль незаметно опознал его через окно. Еще через два часа была задержана ходившая по магазинам его жена. Она не удивилась и не была возмущена. С этого момента я перестала нормально есть. Питалась наспех прожеванными сэндвичами, иногда кексами и кофе. Мой мозг забыл о моем теле и был не в состоянии заниматься ничем другим, кроме как отчаянно перебирать различные стратегии, строить догадки, разрабатывать планы допросов. Гарсон находился в сходном состоянии, правда, в отличие от меня, не утратил аппетит, а что касается его умственной деятельности, то она вся ушла на бесконечные вопросы. Это было мучительно. Его постоянные хождения, его ужасная неугомонность мешали мне спокойно думать. Кого будем допрашивать раньше? Как будем действовать? Устроить ли очную ставку Рибасу и его жене? Свести ли их с Марсалем? Пришлось его снова как следует отругать:

– Хватит, младший инспектор! Если вы сейчас же не угомонитесь, я найду вам замену.

Он замолчал, потом поднял на меня свои бычьи глаза, полные беспокойства.

– Ладно, инспектор, но обещайте, что позволите мне дать затрещину Рибасу, всего одну, это меня успокоит. Заверяю вас, что не стану вымещать на нем злобу и подожду, пока вы сами мне укажете подходящий момент. Одна-единственная затрещина – это же просто ерунда. Я же не прошу чего-то особенного.

– Вы совсем рехнулись, Гарсон! Неужели вы не понимаете, что наступило самое ответственное время? Этот тип еще может выскользнуть у нас из рук. Я предупреждала вас, что применять физическое воздействие во время следствия не позволю, и не отказываюсь от своих слов. Вот увидите, по меньшей мере взыскание будет вам обеспечено. И своего решения я не изменю, клянусь вам.

Этого мне только не хватало! Спорить с Гарсоном и его представлениями о справедливости. Я должна была сразу же отправить его домой, но мне не хватило духу. Тем хуже для меня, начальник не должен сочувствовать друзьям, а если он к тому же полицейский, то и друзей иметь не должен.

Сначала мы допросили жену Рибаса. Ее звали Пилар, и в смысле внешности она являла собой полную противоположность мужу. Небольшого роста, с бледной кожей и крашеными белесыми волосами, она выглядела не слишком привлекательной, беззащитной и нервной. У нее дрожали руки, и, чтобы скрыть это, она держала их сложенными на коленях, притворяясь спокойной. Образ беззащитного существа разрушался, как только она начинала говорить. Голос у нее был решительный, сильный, энергичный.

– Сеньора Рибас, вы знаете, почему задержаны?

– Нет, – ответила она, поджав губы.

– Но почему задержан ваш муж, вы знаете, верно?

Она на мгновение заколебалась, состроила непонятную гримасу, незаметно сжала руки на коленях и ответила:

– Да.

Я удовлетворенно покивала головой. Потом попыталась взглянуть ей в глаза, но безуспешно.

– Так, с этого мы и начнем. Ваш муж занимается организацией подпольных собачьих боев, верно?

– Да.

– И некоторое время назад вы анонимно сообщили нам о времени и месте проведения одного из таких боев в районе Свободной зоны, правильно?

– Да.

– А недавно вы же выдали нам пособника вашего мужа.

– Да.

– Во время этого второго звонка вы разговаривали со мной измененным голосом.

– Да.

– Вы не могли прийти в полицию и рассказать обо всем мне лично?

– Разумеется, не могла!

– Почему?

Она начала проявлять признаки нетерпения.

– Странный вопрос! Я не хотела, чтобы муж узнал, что это я его выдала, и чтобы полиция считала меня соучастницей его дел.

– Но вы были в курсе этих дел.

– Он никогда от меня их не скрывал. У меня было общее представление об этом, но я никогда не участвовала в его делах.

– Вы уверены, сеньора Рибас?

– Не называйте меня так! Меня зовут Пилар.

– Хорошо, Пилар. Скажите мне вот что: вы знали, что ваш муж убил человека?

На ее лице отразилась тревога, она впервые сняла руки с колен и вцепилась в подлокотники кресла.

– Нет! – решительно ответила она.

– Вы не были знакомы с Игнасио Лусеной Пастором?

– Не знаю, кто это.

– Однако вы знали его преемника Энрике Марсаля и даже сообщили о нем в полицию.

– Я знала, что этот Марсаль в последние месяцы якшался с моим мужем, но, чем он на самом деле занимался, мне неведомо. Я нашла его адрес в записной книжке Аугусто и сообщила вам, вот и все. Я вынула из ящика фото Лусены и показала ей.

– Знаете, кто это?

Она поморщилась.

– Да, это Лоло. Он иногда к нам заходил. Правда, я с ним даже парой слов не перекинулась. Но он уже давно не приходит.

– Вас это не удивило?

– Почему это должно было меня удивить? Мой муж общается с разными людьми, иногда они заходят к нам, и я говорю им «здравствуйте» и «до свидания». Предпочитаю не знакомиться.

– Так вот этого Лоло зверски избили, и он умер. У нас есть основания полагать, что это сделал ваш муж, а вам может быть предъявлено обвинение в соучастии.

Она вся напряглась. Ее потухшие глаза вдруг ожили.

– По-вашему, человек, дважды сообщавший важные сведения полиции, может оказаться виновным? Для чего я стала бы обвинять саму себя?

– Не знаю. А почему вы выдали своего мужа?

Пилар пробормотала:

– Эта женщина…

Гарсон резко выпрямился, словно ему в спину вставили пружину:

– Какая женщина?

Пилар взглянула на него со страхом, потом перевела глаза на меня. Я поспешно улыбнулась ей.

– Какую женщину вы имеете в виду? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче.

– Ну, эту самую. У них это продолжалось не один год, и я слова не сказала, все терпела. Но эта женщина – просто шлюха. Она знала, что он женат, и все равно продолжала с ним встречаться. У них была отговорка – работа.

– Вы говорите про Валентину Кортес?

– Да.

– Поэтому вы нам и позвонили?

– Да, он хотел на ней жениться.

– Но почему вы выбрали именно этот момент, Пилар? Вы же сами только что сказали, что терпели много лет.

– В последнее время Аугусто стал сильно нервничать, и я была уверена, что дело тут не только в том, что вы напали на его след. Я несколько раз заставала его говорящим по телефону. Он тут же вешал трубку, но я знала, что он разговаривал с нею. Я решила сообщить вам о его делишках, чтобы все закончилось. Однако вам не удалось их схватить. Прошло какое-то время, и однажды Аугусто вернулся домой в ужасном состоянии. Он сказал, что бросает меня, что ему очень жаль, но иначе он потеряет Валентину, а этого он не вынесет.

Гарсон, разумеется, не мог не вмешаться:

– Она собиралась выйти замуж за другого?

– Откуда я знаю! Думаете, мне важно было узнать причину? Он бросал меня, я впервые слышала от него подобные вещи, вот что важно. Пусть все эти годы он встречался с ней, но о том, чтобы уйти из дома, и речи не было. Никогда! Его женой была я и только я!

Гарсон отступил на прежние позиции. Слово вновь взяла я:

– Ну, а дальше, Пилар? Что произошло дальше?

– Он все ходил из угла в угол, превратившись в комок нервов. Вечером мы с ним сильно поругались, и около одиннадцати он ушел. Я решила, что он повидается с ней, а после вернется, скажет, что сейчас же уходит, соберет свои чемоданы и…

Она умолкла и уставилась в пол.

– Что случилось потом?

– Нервы у меня не выдержали, и я пошла прогуляться. Мне не хотелось его больше видеть в эту ночь. Когда я вернулась, он уже лежал в постели.

– Что он вам сказал?

– Ничего особенного. Что-то там не вышло, и бой перенесли.

Я закурила и подытожила:

– А на следующий день вы узнали, что Валентину убили, и решили, что это сделал ваш муж.

– Да, и через несколько дней я опять вам позвонила. И вы по-прежнему ни о чем не догадывались. Арестовали было мужа, но тут же отпустили. Я нашла его записную книжку и продиктовала вам адрес человека, который на него работал. Таким образом я помогла вам вернуться на правильный путь.

– Но зачем, Пилар? Ведь со стороны Валентины вам уже ничто реально не угрожало, и у вашего мужа вы снова были единственной.

– Он хотел бросить меня и никогда не стал бы прежним. К тому же он превратился в убийцу. Он совершил преступление и должен за это заплатить.

Я покосилась на нее с недоверием.

– Понимаю. Конечно, могло быть и так, что… в общем, что ваш муж обвинил бы вас в убийстве Валентины. Я имею в виду, попытался бы переложить вину на вас. Если хорошенько подумать, отправившись вечером в одиночку на прогулку, вы легко сумели бы это осуществить, правда? Ответьте мне на такой вопрос, Пилар: у вас дома есть собака?

Покраснев, она выжидающе посмотрела на меня.

– Конечно.

– А какой породы?

– Из тех, что выращивает муж, стаффордшир. По кличке Помпей.

– В ту ночь вы брали Помпея с собой?

– Я всегда его беру в позднее время, так мне спокойнее.

– Полагаю, вы чувствуете себя в безопасности потому, что ваша собака специально обучена, чтобы защищать вас.

– Разумеется, обучена, и что с того? На что вы намекаете? Повторяю: если бы я была в чем-то виновна, то не позвонила бы вам.

– Однако обратите внимание, Пилар, что во всем этом присутствует забавное сходство. Точно так же как ваш муж захотел бы переложить вину на вас, вы могли бы сделать то же самое в отношении него и поэтому нам позвонили. Скажите, пытался ли он обвинить в чем-то вас?

Она нервно задвигалась на своем кресле.

– Да, пытался. Меня до сих пор поражает его наглость. Когда за ним приехала полиция, он угрожал мне, что скажет, будто это я убила Валентину. Он вбил себе это в голову и в последние дни донимал меня своими бреднями. Думаю, что он свихнулся и способен на что угодно. Я хочу быть вне подозрений.

Я пристально посмотрела на нее.

– Будете, не волнуйтесь. Если вы невиновны, об этом станет известно. И если виновны – тоже.

Когда она покидала комнату в сопровождении охранника, ее кошачья мордочка выглядела постаревшей и озабоченной. Гарсон тут же кинулся ко мне.

– Думаете, это она?

– Не знаю. Она или ее муж, любой из них мог это сделать. Надо выяснить, где был муж после того, как бой отменили, с кем общался перед тем, как вернуться домой.

– Алиби у него не будет, вот увидите. Было бы странно, если бы оказалось, что Валентину убила эта женщина.

– Не потому ли вы так говорите, что затрещину вам больше хочется дать ему?

– Я же пообещал, что затрещин не будет, и слово свое сдержу.

– Прекрасно, Гарсон. Займемся теперь мужем.

Аугусто Рибас Соле знал, сколь незавидно его положение. Ему сообщили, что его жена тоже задержана. И все, больше никаких подробностей. Мы давали ему время подумать. Увидев его в своем кабинете, я поняла, что долго сопротивляться он не будет. У него не просто сдали нервы – он был раздавлен. Его импозантная внешность претерпела значительные изменения к худшему. Он уселся рядом с Гарсоном, напротив меня. Я решила провести допрос в рациональном ключе.

– Сеньор Рибас, – сказала я ему, – я собираюсь вести с вами честную игру, насколько это возможно. Мы многое знаем о вас, причем даже такие вещи, о которых вы и не подозреваете. Так что я не буду пытаться поймать вас на противоречиях или заманивать в ловушку. Думаю, в этом нет необходимости. Прошу вас сделать усилие и постараться не отрицать того, что очевидно. Давайте будем взрослыми людьми, и тогда все быстро закончится.

Он слушал молча, внимательно вглядываясь в мое лицо.

– Кто-то мстит вам, Рибас, вас предали. Хотите знать кто? Я вам скажу: это ваша жена, она вас выдала.

В его больших глазах, буквально сверливших меня, я не заметила особого удивления.

– Ну конечно, она сочинила сказочку для вас, чтобы спасти свою шкуру, ведь это она убила Валентину Кортес.

Я поднялась из-за стола и подошла к нему.

– Я говорю вам не про Валентину.

– А про кого же тогда?

– Помните, кто-то донес полиции о собачьих боях в Свободной зоне?

– Не знаю, о чем вы говорите.

– Прекрасно знаете. Вас выдала ваша жена, она только что в этом призналась.

Он изменился в лице и отвел глаза.

– А вчера она вновь звонила в полицию, вот почему вы здесь. Она указала нам, где найти Энрике Марсаля, а тот рассказал все о вашей деятельности. Видите, Рибас, это два свидетельства против вас, и тут вам не отвертеться.

– Сволочь! – процедил он сквозь зубы.

– Почему вы убили Валентину?

– Я ее не убивал!

– Потому что она дала вам отставку, или, может, у нее были против вас серьезные улики?

– Улики? Какие улики?

– Кто убил Игнасио Лусену Пастора, тоже вы?

– Я такого не знаю.

Неожиданно Гарсон вскочил и ударил кулаком по столу.

– Нет, знаешь, твою мать!

Рибас вздрогнул, беспокойно заморгал и умолк. Гарсон продолжал орать. Задержанный побледнел.

– Кто, кто убил Лусену? Отвечай, ублюдок!

– Это она, она! – выкрикнул Рибас.

– Кто она?

– Валентина!

– Врешь, мерзавец!

Гарсон набросился на него, схватил за грудки и стал трясти, словно тряпичную куклу. Я подбежала сзади, ухватила Гарсона за локти и потянула назад.

– Спокойно, младший инспектор!

Он опомнился. Взглянул на меня. Прикусил губу. Он сильно запыхался. Да мы все трое запыхались. Я заставила его сесть и вновь обратилась к Рибасу:

– Это была не Валентина. Мы нашли у нее дома бухгалтерскую книгу Лусены. Если бы она его убила, то ни за что не стала бы хранить такую вещь.

Он опустил голову, уперев подбородок в грудь. Мы долго сидели молча. В душном воздухе кабинета было слышно наше дыхание, все еще учащенное.

– Где вы нашли эту книгу? – наконец спросил Рибас.

– В будке Морганы.

Он сокрушенно кивнул и прикрыл глаза рукой.

– Вы пытались найти ее в моей квартире – она вас серьезно разоблачала, верно? И вы убили Валентину, потому что не хотели отпустить ее просто так. Она продолжала бы осуществлять над вами известный контроль, потому что никогда вам не доверяла. И в сложившихся обстоятельствах ей необходимо было убедиться в том, что вы не станете вмешиваться в ее новую жизнь.

– Нет, – выдохнул он уже без сил.

– Вы проиграли, Рибас, игра окончена.

У него начали дрожать руки. Он глубоко вздохнул и сумел успокоиться.

– Когда я ударил Лусену, у меня не было намерения убить его. Я просто проучил его, возможно, не рассчитал удар… но убивать не собирался. Потом я узнал, что он в больнице, позднее – что он умер, но убивать его я не собирался. В противном случае я бы пристрелил его. Я был охотником, у меня есть разрешение на оружие.

– Почему вы не обратились в полицию?

– Я испугался. Подумал, что, в конце концов, у бедняги Лусены никого нет, ни родных, ни близких. Ничего не изменится, если я сообщу правду. Это был несчастный случай, и он уже произошел. Глупо из-за этого осложнять себе жизнь.

– И раскрывать свой бизнес.

– Мой бизнес – это питомник.

– И подпольные собачьи бои, которые, должно быть, приносят неплохие дополнительные доходы. Так за что вы его убили?

– Я не хотел его убивать.

– Хорошо, за что вы его били?

– Он долго обманывал нас. Присваивал часть денег, поступавших в виде ставок, занимался параллельным бизнесом, пользуясь моим именем. Даже как-то раз предоставил данные одному репортеру, чтобы срубить побольше бабок. Он сам нарывался на неприятности, и я его предупреждал. Однако он не унимался, и я снова его предупредил, но ударил слишком сильно, и он не выдержал.

– Сокрушительное предупреждение.

– Он был такой хилый.

– И тогда вы послали Валентину в квартиру Лусены, поручив ей отыскать деньги.

– Да.

– Но денег она не нашла. Зато обнаружила бухгалтерские книги и взяла себе одну из них – ту, которая доказывала вашу вину. Она была очень встревожена, поняв, до какой степени жестокости вы способны дойти. И хотела прикрыть свой тыл. Ей даже в голову не пришло захватить две другие книги. Нелепый промах; в том, что касается криминала, она не была настоящей профессионалкой.

– Она сказала, что в этой тетрадке фигурирует мое имя.

– Это неправда.

– Я так и подозревал.

– И несмотря на подозрения, убили ее.

– Клянусь вам, я ее не убивал. Я же во всем признался. Я сказал правду. Да, Лусену я ударил и случайно убил. Да, кроме того, я устраиваю собачьи бои. Все это так, но Валентину я не убивал. Я ее всегда любил.

Успокоившийся Гарсон напоминал свежеиспеченную булку, только излучал он не тепло, а высокомерие.

– Расскажите, что произошло в ту ночь, когда напали на Валентину.

– Она приехала под вечер ко мне в питомник и сказала, что уходит, что мы расстаемся навсегда. Она так долго следила за толстяком полицейским и обманывала его, что в конце концов в него влюбилась. Они собирались пожениться.

Он презрительно посмотрел на Гарсона. И я тоже украдкой взглянула на младшего инспектора. Напряженное выражение вдруг исчезло с его лица. Только что он услышал то, что, возможно, больше всего его интересовало.

– И вы рассердились на нее.

– Нет. Я просил ее остаться, не покидать меня.

– И угрожали ей.

– Нет. Я обещал ей, что немедленно уйду от жены.

– И выполнили бы обещание?

– Да, как только я вернулся домой, то сразу сказал Пилар, что ухожу от нее. Она давно знала, что Валентина – моя любовница, и ей на это было наплевать. Но когда до нее дошло, что я ухожу…

– Устроила скандал?

– Нет, по своему обыкновению начала рыдать. Но этим дело и кончилось. У меня был назначен бой, и я не мог больше задерживаться.

– Что произошло потом?

– К месту состязаний явились не все лица, сделавшие ставки, и бои были отложены. Я поехал в питомник, оставил там собак, которых мы собирались использовать, а когда вернулся домой, Пилар уже не было. Она пришла позже, когда я уже спал, сказав, что гуляла, чтобы успокоить нервы.

– В котором часу это было?

– Поздно ночью, точно не скажу.

– Вам это не показалось странным?

– Я не придал этому значения. Но когда узнал, что в эту самую ночь убили Валентину…

– Вы подумали про свою жену.

– Да.

– Конечно, вы могли подумать и про другое. Про то, как замечательно вышло, что ей взбрело в голову отправиться на прогулку, и теперь обвинить ее во всем ничего не стоит.

– Я не убивал Валентину, клянусь. Я не уверен даже, что это дело рук Пилар, ведь, в конце концов, она моя жена.

– А вы испанский кабальеро, – вновь начал закипать Гарсон.

– С вами я не буду разговаривать.

Я опасалась худшего.

– Тут тебе не курорт, будешь разговаривать, с кем тебе прикажут.

– С вами не буду.

– Это вы устроили обыск у меня дома? – вклинилась я.

– Нет, не я. Даже не знаю, о чем вы говорите.

– Кто-то обыскал мою квартиру и убил собаку Лусены. Наверняка искали его бухгалтерскую книгу. Вы об этом не знали?

– Нет.

– Однако это не могла быть и ваша жена. Вероятней всего, она и не подозревала о существовании этой тетради.

– Это не так. Я ей о тетради рассказал.

– Рассказали, что у вашей любовницы имеются против вас улики?

– Да, чтобы Пилар оставила меня в покое и не требовала бросить Валентину.

Заметив, что над нами вновь явно сгущаются тучи, я поспешила позвать охранника, чтобы он увел подозреваемого. Пока на этом допрос закончился. Гарсон пыхтел, словно кастрюля-скороварка.

– Вы не представляете, до чего мне жаль, что я полицейский, – сказал он.

– Почему?

– Потому что, если бы я им не был, я бы сейчас устроил этому типу веселую жизнь…

Не обращая на него внимания, я собирала свои вещи.

– Куда это вы? – спросил он.

– Ухожу. Вы знаете, который час?

– Уже поздно, конечно, но если мы до конца используем ситуацию… Подозреваемые устали, и, наверное, им будет труднее запираться.

– Труднее будет мне. Они только что признались нам в убийстве, Гарсон. У меня голова кругом идет и нервы на пределе. Мне сейчас необходимо переварить все, что я услышала, принять душ, поесть… Да и вам это не помешало бы.

– Я прекрасно себя чувствую.

– А завтра будете себя чувствовать еще лучше. Поезжайте-ка вы куда-нибудь поужинать со своим сыном.

– С моим сыном? Он уже неделя как улетел. Я не смог даже с ним попрощаться. Он оставил мне записку на холодильнике.

– Не слишком вы были к нему внимательны, верно?

– На меня много всякого сразу свалилось.

Странно было вернуться домой и не увидеть Ужастика. Оказывается, я уже привыкла к его приятной компании, даром что это был совсем небольшой зверек. Я тяжело рухнула на диван, не в силах даже налить себе виски. Преступление на почве страсти и избиение, приведшее к смерти, вот и все. Ничего сложного и изощренного. Деньги и любовь. Жестокость и злоба. Низкие чувства. Мотивы убийств можно пересчитать по пальцам, они одни и те же со времен Шекспира, со времен Каина и Авеля. Все остальное – повторение. Жизнь почти так же нелепа, как смерть, но гораздо тяжелее. Мне хотелось спать, у меня болела спина, но основным моим ощущением была смутная грусть. Из-за чего? Возможно, я скучала по уродливой голове Ужастика, по возможности общаться с ним без слов. Кто-то из супругов Рибас убил Валентину. Теперь Гарсон уже не сможет жить за городом. Какой абсурд! Еще у меня болели глаза. На протяжении многих недель забивать себе мозги одними и теми же мыслями вредно для здоровья, они могут протухнуть. Нужно уметь эти мысли отбрасывать. Я сняла трубку и позвонила Хуану Монтуриолю. Все ему рассказала.

– Как видишь, твое участие в расследовании стало решающим.

– Сугубо профессиональная помощь. Как там Гарсон?

– Паршиво.

– А если никто из супругов не сознается, что вы будете делать?

– Сейчас я не могу думать. Почему бы тебе не приехать ко мне? Выпьем по рюмочке.

– Не думаю, что это хорошая мысль, Петра.

– Почему?

Он помолчал, откашлялся.

– Я считаю, мы не должны еще больше углублять наши отношения. Ты меня понимаешь?

– Нет.

– Я никогда к такому не привыкну, Петра, вот в чем дело. Даже теперь, когда между нами не существует никаких обязательств, мне приятно, если женщина, которая спит со мной, воспринимает меня как нечто главное, если она звонит мне и сообщает о том, что делает, если… в общем, понятно. Система «дружба – постель» не для меня. И я очень сожалею об этом, потому что ты мне ужасно нравишься. Теперь ты понимаешь?

– Да.

– В любом случае, я на тебя ничуть не сержусь. Увидимся, когда ты приведешь Ужастика на консультацию.

– Ужастика убили, когда обыскивали мою квартиру.

– Сочувствую. Ну, тогда увидимся где-нибудь в нашем районе, чтобы выпить кофе.

– Да, конечно.

– Мне бы хотелось, чтобы ты по-настоящему поняла мою точку зрения.

– Я понимаю, и она кажется мне правильной.

– Я рад. Ты мне расскажешь потом, чем все кончилось с Рибасами?

– Хорошо.

Я повесила трубку. Такой провал – в моем возрасте. Он одержал уверенную победу. Кем ты себя возомнила, мисс Вселенной? Веселой пятнадцатилетней девчушкой, способной влюбить в себя с первого взгляда? Роковой женщиной? Выпить кофе! Интересно, как это я удовлетворюсь чашкой кофе, сидя рядом с Хуаном Монтуриолем? Видеть его сильные руки, открывающие пакетик с сахаром, его губы, прикасающиеся к чашке, его зеленые глаза, направленные на меня… К черту кофе! Я отправлюсь в постель немедленно, не приняв душ, не поужинав, не вспомнив о накопившемся в голове мусоре из любовных историй. Мне вдруг стало ужасно тоскливо без Ужастика.

Трудно заранее подготовиться к очной ставке. Любая стратегия рассыпается в пух и прах перед инерцией, вызванной встречей двух людей. И чем теснее связаны эти люди, тем быстрее проявляется эта инерция. Задача становится тем более сложной, когда речь идет о муже и жене. Однако мы мало что можем сделать в подобной ситуации, кроме как выслушать, сделать выводы и, возможно, направить разговор в нужное русло.

Когда вошла его жена, Рибас встал. Я попыталась наскоро оценить взгляды, которыми они украдкой обменялись. Мне показалось, что оба смущены. Они составляли друг с другом гармоничную пару. Он – сильный, крепкий, привлекательный. Она – бледная, хрупкая как ребенок. Рибас заговорил первым, произнеся короткую фразу, в которой слышались жалоба и боль:

– Как ты могла?..

Она не ответила. Только нахмурилась и сжала зубы, выказывая несокрушимое упорство. Сев, с деланным бесстыдством закинула ногу на ногу. Посмотрела на меня.

– Долго меня тут продержат?

Было очевидно, что в глубине души она борется сама с собой. По своей натуре она не была ни скандалисткой, ни нахалкой.

– Пилар, мы хотим, чтобы вы подтвердили вашему мужу, что вы дважды звонили в полицию, с тем чтобы его арестовали с поличным.

По-прежнему не спуская с меня глаз, она ответила:

– Да, это была я.

– Вы можете объяснить нам, почему вы это сделали?

Она промолчала.

– Ответьте, пожалуйста.

Она цинично ухмыльнулась, что вышло слишком наигранно.

– Это мой гражданский долг.

– Вам грозит обвинение в убийстве. По-вашему, это подходящий момент для шуток?

Рибас вмешался:

– Она позвонила, потому что умирала от ревности.

Пилар напряглась, но по-прежнему не глядела в его сторону. Потом неожиданно тоненьким голоском проговорила:

– Да, из-за этого, из-за того, что я пять лет терпела, а ты встречался с этой женщиной.

– Мне давно надо было тебя бросить, у тебя в жилах не кровь течет, а вода, тебе на все наплевать.

Она впервые глянула своему мужу прямо в лицо. Ее детские ручки сжались в кулаки.

– Ты всегда был гулякой, Аугусто, и никогда обо мне не заботился. Ты был настолько убежден в своем превосходстве и считал, что я должна благодарить судьбу за возможность быть рядом с тобой, что относился ко мне как к ничтожеству. – Рибас от удивления выпучил глаза и стал недоверчиво вглядываться в нее. – Ты был лучшей для меня партией, не так ли? Король! Изъявив готовность вступить со мной в брак, ты уже меня облагодетельствовал. Мне жаль тебя!

Рибас наконец-то среагировал:

– Замолчи!

Маленькое личико женщины побагровело.

– Я не собираюсь молчать! – крикнула она. Мы присутствовали при бунте, должно быть, давно готовившемся. – Я слишком долго молчала, а теперь буду говорить! Ты неудачник, Аугусто, и ничего больше. Где обещанные чудеса, загородный особняк, путешествия? Ты хотел завоевать мир, а кончил тем, что нанимал каких-то жалких воришек, чтобы с их помощью немного подзаработать на собаках.

Взбешенный Рибас обратился ко мне:

– Скажите ей, чтоб замолчала.

Я умиротворяюще развела руками:

– Мы собрались здесь, чтобы поговорить.

– У нас даже детей из-за тебя не было! Только и знал, что бегать за другими женщинами, и чем вульгарнее, тем лучше.

– Вот что не дает тебе покоя! Поэтому ты ее и убила.

– Это ты ее убил! Ты же совсем обезумел, когда она сказала, что уходит к полицейскому! Бросить такого красавца ради старого толстого полицейского! Думаю, это тебя особенно задело, потому что, откровенно говоря, на любовь женщины тебе наплевать. Единственно, чего ты хотел всю жизнь, – это выделяться, быть центром притяжения. Зачем ты полез во все эти грязные дела? Для чего нам нужны были еще деньги?

Рибас угрожающе поднялся во весь рост. Гарсон кинулся к нему, забыв обо всем. Пришлось мне повысить голос:

– Сеньоры, достаточно, прошу вас! Если вы не проявите сдержанность, нам придется прервать эту встречу.

Я с опаской поглядывала на Гарсона, но он отпустил руку Рибаса и сел. Рибас же расстегнул верхнюю пуговицу своей спортивной рубашки и тяжело отдувался. Говорить теперь он стал тише.

– Ты убила ее, Пилар, и не надо лгать. Ты уже достаточно здесь наговорила. Отвечай, почему ты ушла из дома в ту ночь.

– Я боялась остаться с тобой наедине и наблюдать, как ты собираешь свои вещи, чтобы меня покинуть. Я слишком часто боялась тебя, Аугусто, и такие отношения между супругами ненормальны.

– Болтовня! Ты взяла Помпея и отправилась к ней домой. Не могла примириться с тем, что я тебя бросаю. Ты напустила на нее собаку и продолжала натравливать пса до тех пор, пока он ее не растерзал. Тут ты сообразила, что можешь обвинить во всем меня. А возможно, планировала это с самого начала!

– Нет! Ты убил ее, потому что не мог уговорить, чтобы она бросила своего полицейского!

Мы зашли в тупик. Ноющая боль в желудке сменилась у меня звоном в ушах.

– Тише, пожалуйста! Думаю, будет лучше отложить этот разговор до завтра.

Я велела увести подозреваемых. И тут только заметила, что рот у Гарсона окровавлен. Он прикусил нижнюю губу. Я протянула ему бумажный платок. Он утерся. Мы глядели друг на друга, не в силах что-либо обсуждать и даже просто говорить. Я не представляла себе, который теперь час, и перевела глаза на часы. Выдерживать и дальше взгляд своего напарника я уже была не в состоянии.

– Ну и каково же ваше мнение? – спросил он наконец.

– Не знаю. А ваше?

– Я думаю, что это он.

– Почему?

– Ему в большей степени было что терять, вспомните тетрадку.

– Далеко не всегда убивают из холодного расчета.

– Но ведь это он послал Марсаля к вам домой.

– Меня удивляет, как человек, давно занимающийся всякими грязными делами, мог совершить подобную глупость.

Все было ясно: Гарсон делал ставку на виновность Рибаса. Я подумала о том, насколько же глубоко засело в его израненной душе бессознательное желание, чтобы это был именно Рибас. Ему было важно предать соперника анафеме, обрушить на него весь гнев как на человека, претендовавшего на любовь Валентины. Доказательством этого может служить тот факт, что обвинение он выводил исключительно из наличия тетрадки, забывая о любовном факторе.

Исходя из сложившихся обстоятельств, я была уверена, что решение загадки должны преподнести нам наши подозреваемые. И не ошиблась. Не успела я на следующий день войти в здание комиссариата, как дежурный доложил мне, что Рибас желает поговорить со мной конфиденциально. Я сразу же истолковала это как прямую просьбу, чтобы Гарсон при разговоре не присутствовал. Что ж, вероятно, это был единственный способ сдвинуться с мертвой точки.

Рибас был очень серьезен и все порывался рассуждать. Он признался, что всю ночь не сомкнул глаз. Пребывание в нашем заведении настолько прояснило его ум, что он придумал способ выявить истинного виновного, каковым, разумеется, сам не был. Он прекрасно сознавал, что одно дело – обвинение в убийстве, которое может быть квалифицировано как непреднамеренное, и совсем другое – обвинение в вероломном, коварном преступлении. Рибас попросил у меня разрешения повидаться с женой наедине. Я сказала, что не могу этого позволить – любая попытка повлиять на нее, не контролируемая мною, недопустима.

– Хорошо, ну тогда хотя бы разрешите поговорить с ней в вашем присутствии. Только чтобы вашего коллеги при этом не было.

– Вы действительно считаете, что имеете на нее такое влияние, что она скажет всю правду?

– Уверен в этом.

– Вчера мне так не показалось; возможно, она изменила свое отношение к вам.

– Я знаю, что говорю.

– Хорошо.

– И еще одно. Чтобы то, что я буду говорить, не было потом использовано против меня. Поверьте, ведь я только постараюсь добиться, чтобы она сказала правду.

– Посмотрим.

– А как с этим младшим инспектором?

– Не волнуйтесь, его не будет.

Сообщив новость Гарсону, я ожидала бурной реакции, но он ограничился лишь выразительным взглядом, заклеймившим мое предательство. И ты, Брут? – вопрошал он. Да, и я, потому что речь шла об убийстве и мне некогда было размышлять о том, что я затрагиваю чьи-то чувства. Гарсон неохотно подчинился и ушел к себе в кабинет, где, предполагаю, пережил один из самых горьких моментов в своей жизни. Я же приготовилась к новой очной ставке, стараясь не поддаваться никаким предчувствиям. Меня удивило собственное спокойствие. Я намеревалась вести себя как три китайские обезьяны: смотреть, слушать и молчать.

Пилар вошла в кабинет раньше своего мужа. Что-то ужасное добавилось к ее обычному облику: одна-единственная ночь за решеткой способна пагубно повлиять на личность обычного арестанта. У нее был бледный, осунувшийся, но прежде всего отрешенный вид – как у человека, утратившего свое достоинство. Когда привели Рибаса, она взглянула на него как на незнакомого, а на меня вообще не обратила никакого внимания. Мы уселись и больше минуты, показавшейся мне тоскливой и бесконечной, хранили молчание. Наконец Рибас заговорил.

– Ты устала? – обратился он к жене.

Она нахмурила брови и выпрямилась, состроив при этом болезненную гримасу.

– Я хочу домой, – объявила она.

– Не волнуйся, скоро пойдешь.

В голосе Рибаса слышалась необыкновенная теплота. Он подошел к ней и взял ее за руку. Она не сопротивлялась. Не возражала она, и когда он гладил ее по плечу.

– Скоро ты будешь дома, очень скоро.

Он полностью контролировал ситуацию. Она выглядела расслабленной.

Говорить она начала, не глядя на него. Я же перестала существовать для обоих.

– Почему ты решил уйти к этой женщине?

– Ты же видела, что я не ушел. Я вернулся, чтобы лечь к тебе под бочок, как обычно.

– Потому что она тебя прогнала!

– Я спал на нашей кровати и никуда не собирался уходить, ты это прекрасно знаешь.

– Ты сделал мне много плохого, Аугусто. Не станешь же ты это отрицать?

– Ты мне тоже, дорогая, – сама видишь, где мы с тобой находимся, а все из-за того, что ты выдала меня полиции.

– Я хотела наказать тебя, чтобы все кончилось. Чтобы кончилось все, связанное с этой женщиной.

Она тихо заплакала. Он успокаивал ее, пощелкивая языком, словно она была младенцем. Оба переговаривались шепотом. Меня глубоко тронула эта картина, уязвленность и беззащитность женщины.

– Ну, теперь ты скоро отправишься домой.

– А ты?

– Я не могу, Пилар, ты же меня выдала, помнишь? Я отправлюсь в тюрьму. В том числе и из-за тебя. Я скажу им, что это я убил Валентину. Возьму на себя грехи обоих. А ты отправляйся домой и жди меня – когда-нибудь я вернусь.

Наступил решающий момент. Я подняла глаза на женщину, чего до сих пор из деликатности избегала. И увидела, что дело может кончиться потоками слез, болезненными признаниями или безумием.

– Нет, – сказала она. – Я не хочу, чтобы ты отвечал за все, я убила ее и тоже пойду в тюрьму вместе с тобой. Я убила ее и не раскаиваюсь. Больше она никогда не будет существовать.

– Для меня она уже не существовала, для меня всегда существовала только ты.

Она плакала. Рибас взглянул на меня. Я заговорила, удивляясь звучанию собственного голоса на фоне их голосов:

– Это вы убили ее, Пилар?

Она несколько раз утвердительно кивнула.

– И приходили ко мне домой за тетрадкой?

Она снова кивнула.

– Я хотела заставить ее исчезнуть и чтобы исчезло все, что стояло между мужем и мною. Я надеялась найти эту тетрадку, которой он так страшился, положить ее перед ним и сказать: «Видишь? Ничего больше не осталось – ни тетрадки, ни женщины… Теперь мы с тобой можем начать новую жизнь».

– Но вы же его выдали! Как вы могли одновременно делать и то, и другое?

– Не знаю, у меня в голове что-то помутилось!

– Вы можете описать мой дом?

Она вытерла слезы ладонью. Стоявший рядом Рибас погладил ее. Она попыталась сосредоточиться. Потом заговорила невинным детским голоском:

– Да, примерно помню. Ваш дом расположен в Побле-Ноу. В прихожей висит картина, длинная такая. Еще есть маленький внутренний дворик. В гостиной стоит светлая софа, много книг на полках, а в ящиках хранятся скатерти, все зеленого цвета.

Одной этой детали было достаточно: я купила эти скатерти на распродаже, причем по глупости взяла все одинаковые. Между тем Пилар с поразительной точностью уже описывала спальню. По-видимому, в моей квартире ею двигало не только желание отыскать тетрадку, но и любопытство.

– А собака? – спросила я.

Впервые за все это время она посмотрела на меня. Я заметила страх в ее глазах, даже ужас. Когда она рассказывала, подбородок у нее дрожал.

– Вначале он молчал, даже хвостом вилял, но потом вдруг начал лаять. Все лаял и лаял, с каждым разом все громче… Я испугалась, что кто-нибудь его услышит. И ударила его по голове доской, на которой режут мясо, нашла ее на кухне. Это было ужасно, ужасно, я… кровь полилась рекой… я не хотела…

Она истерически зарыдала, стала икать, у нее начались нервные судороги и спазмы.

– Но это не должно было вас так потрясти, Пилар, в конце концов, вы перед этим убили Валентину.

Она подняла опухшее от слез лицо:

– Мне не пришлось к ней даже прикоснуться, все сделал Помпей, мне не нужно было пачкать руки, это было…

Она не закончила фразу. Ее продолжила я:

– Как игра, правда? Как одна из тренировок в питомнике у вашего мужа. Собака набрасывается на манекен. Только на сей раз это был живой человек. Ведь все так и происходило, верно? Вы почти не сознавали, что убиваете.

Она на время перестала икать, и в ее глазах блеснуло что-то разумное.

– Да, так оно и было.

– Это очень понятно, Пилар, но только не обманывайте себя: вы убили ее по собственной воле. Она открыла вам дверь, потому что, вероятно, вы сказали, что хотите с ней поговорить, вы натравили на нее свою собаку и убили ее. Убили зверски, при отягчающих обстоятельствах. Потом стерли следы и перетащили тело в садик. Во всем этом виден расчет и умысел. Это убийство, а никакая не игра.

Она наклонилась вперед, и долго сдерживаемые рыдания сотрясли ее тело. Рибас подошел ближе, усадил жену прямо и обнял трясущуюся голову.

– Хватит. Она созналась, зачем ее дальше мучить?

Мне не показалось, что он притворяется. Нет, он на самом деле старался ее защитить. Странную картину представляли эти двое. Высокий, сильный, он стоял, прижимая к своему животу голову сидевшей на стуле хрупкой женщины, которая была его женой. Он утешал ее, и они утешались оба. Я вышла из кабинета, не сказав ни слова. Не знаю, что я в тот момент ощущала: потрясение или отвращение.

Когда я вошла в кабинет к Гарсону, у него был такой вид, будто он готов сразу предоставить мне слово без всяких вопросов и вступлений. Прежде чем начать, я закурила. Рука у меня дрожала.

– Итак, младший инспектор, убийца выявлен.

В его безумных глазах застыл невысказанный вопрос.

– Валентину убила жена Рибаса.

– Вы уверены?

– Да, можете принять это как бесспорный факт.

Он резко вскочил и бросился к двери. Я с замиранием сердца последовала за ним.

– Младший инспектор, куда вы спешите?

Я увидела, как он подбежал к Пилар, заставив полицейских, которые ее конвоировали, остановиться посреди коридора. Услышала, как он у нее спросил:

– С вами действительно был пес по кличке Помпей?

– Да, и я об этом уже сказала.

– Он убил Валентину?

– Да! Вы оставите меня в покое или нет?

– И где он сейчас?

– В питомнике.

– В какой части питомника?

– Только он один свободно бегает по саду. Хватит, оставьте меня в покое, пожалуйста.

Я боялась, что Гарсон затерзает ее вопросами, но он повернулся, взял свой плащ и пошел к выходу. Я поспешила за ним. Выйдя наружу, я столкнулась с Рибасом, которого охраняли двое полицейских. Его собирались везти в суд. Увидев меня, он расплакался. Видно, нервы у него окончательно сдали.

– Можете думать, что я притворяюсь, инспектор, но я на коленях умоляю вас, чтобы с ней хорошо обращались. Пилар ведь слабенькая. Наверное, я плохо себя вел по отношению к ней, но она всегда была мне женой. Не знаю, понимаете ли вы меня.

– Понимаю, – ответила я, хотя абсолютно ничего не понимала и только хотела поскорее уйти, потому что Гарсон куда-то делся и я могла его окончательно потерять. Догнала я его, когда он уже садился в машину.

– Куда вы, Фермин?

– Хочу немного прокатиться.

– Можно мне с вами?

– Как хотите, – пожал он плечами с явным недовольством.

Мы выехали из города, не обменявшись ни единым словом. Гарсон включил приемник на достаточную мощность, чтобы исключить всякую возможность разговора. Вечерело. По радио передавали интервью с каким-то психиатром, одним из тех, что пишут книги. Он рассуждал об обесценивании «я». «В мире, с каждым разом становящемся все более материалистическим, для индивида, похоже, имеет значение лишь общественный успех». О чем, черт побери, он разглагольствовал? Лусена, отбросы общества, жалкие похитители собак и многоопытные мошенники, старые и одинокие любовники, любящие и губящие друг друга супруги… Никто из них никогда не оказался бы на кушетке психиатра. Индивид, эго, общественный успех, мусор, излишки, остатки. И любовь.

Гарсон остановил машину. Мы подъехали к питомнику Рибаса. Темный, непроницаемый, он напоминал крепость. Гарсон вылез, я последовала за ним. Он подошел к входной решетке. Его встретил собачий хор, и тут же, никем не удерживаемый, свирепый, агрессивный, появился Помпей. Он просовывал морду меж прутьев решетки, показывал зубы. Он не лаял что было сил, стараясь напугать, как другие собаки, а глухо рычал, и его горячее дыхание было чревато угрозой. Гарсон спокойно смотрел на него из темноты, погруженный в свои думы. Он не двигался с места и, казалось, не слышал ни лая, ни этого рычания. Мне стало холодно и почему-то страшно.

– Что вы делаете, Фермин?

Он не ответил.

– Пойдемте отсюда!

Он не пошевелился. Ночь, сатанинская свора собак, лающих без остановки… Что он хотел обнаружить в этом звере – следы переселившейся души Валентины?

– Ну, пойдемте же, здесь нам делать нечего.

Гарсон сунул руку в карман пиджака и достал свой табельный пистолет. Стал прицеливаться.

– Не делайте этого, Фермин. Поймите, животное ни в чем не виновато.

Он продолжал целиться в собаку, не спуская с нее глаз и медленно дыша.

– Вы потом пожалеете об этом. Зачем его убивать? Он же не виноват. Оставьте его!

Он вытянул руку. Пес понял, что сейчас умрет. Он замолчал, поднял голову, как смелый преступник, и тут Гарсон выстрелил. Лай вокруг моментально смолк. Пес рухнул на землю, сразу превратившись в небольшой тючок, и замер. Какая-то собака вновь залаяла, к ней присоединилась другая, потом еще одна. И вот уже снова яростно лаяли все. С замирающим сердцем я подошла к Гарсону. Он молча плакал. Слезы текли по его поникшим усам. Я взяла его под руку.

– Поехали, Фермин, уже поздно.

И мы вернулись так же, как приехали, – тайком. У меня было такое чувство, будто я присутствовала на казни царя, хотя казнили-то всего-навсего собаку. Еще одна смерть. Сердце, переставшее биться. Еще одна смерть. Мужчины и собаки и женщины и собаки. Все – беззащитные существа в ночи.

Эпилог

Я пригласила Анхелу и Хуана Монтуриоля в гости. Я должна была это сделать. Они имели право знать. Я приготовила три разных салата, запаслась лососиной и громадным тортом, украшенным шоколадной фигуркой собаки. Глупость, конечно, потому что всем было не до шуток. На моих гостей произвело большое впечатление то, как завершилось дело.

– До чего же коварная женщина! – воскликнула Анхела, имея в виду Пилар. – И как ловко действовала, все время оставаясь в тени.

– А мне она показалась несчастной.

– Думаешь, она была немного не в себе?

– Вообще-то нет, но в какой-то момент, конечно, свихнулась. В портрет убийцы она не вписывается.

– А кто на самом деле в него вписывается? – Хуан не то спрашивал, не то утверждал.

– Меня учили, что такие есть.

– Все эти исследования, касающиеся человека, бесполезны! – философски заметил он.

– Больше всего меня удивляет то, какие страсти, оказывается, бушевали в отношениях между этими людьми, которые были уже, так сказать, в возрасте, – небрежно проговорила Анхела.

– А что ты скажешь об этой супружеской паре? – спросила я. – Они друг друга любили, ненавидели, губили, поддерживали…

– Разве не всегда так бывает? – в лоб спросил Хуан.

– Надеюсь, что нет, – с излишней горячностью воскликнула я.

– Ты что, думаешь снова выйти замуж? – подловил меня ветеринар.

– Я говорила вообще.

– В любом случае это трагедия, – подытожила Анхела.

– Странно, что Рибас никогда не думал, что жена может его выдать, – сказал Хуан.

– Он считал, что она полностью ему подчиняется. Презирал ее и потому никогда не думал об осторожности.

– Но она устала от него. Иногда в нас, женщинах, просыпается здравый смысл.

После этих слов мы обе посмотрели на бедного Хуана Монтуриоля, который инстинктивно съежился на своем стуле.

– Трагическая история, что и говорить! – вздохнула моя соратница в отстаивании женских прав.

– И какая запутанная! Собачьи бои – кто бы мог подумать!

– Недалеко мы ушли от римлян, – заметил Монтуриоль.

– Кстати, Петра, а что сталось с собакой Валентины?

– Думаю, когда все будет оформлено, ее усыпят.

– Это ужасно! А нельзя мне ее забрать? – спросила Анхела.

– А ты справишься?

– Это всего лишь несчастное животное, потерявшее свою хозяйку.

– Не знаю… Если хочешь, я похлопочу.

– Было бы хорошо.

Хуан взглянул на часы.

– Дамы, боюсь, что мне пора открывать мою консультацию. Я вас оставлю.

Он поцеловал Анхелу в обе щеки. Я проводила его до двери. Протянула ему руку, он ее пожал.

– От всей души благодарю тебя за помощь, сеньор ветеринар.

– Мне это было очень приятно.

– Хотелось бы знать, было ли тебе и вправду приятно.

Он пристально посмотрел мне в глаза. Улыбнулся.

– Можешь не сомневаться, мне было приятно.

Я тоже улыбнулась. Он повернулся и пошел к своему пикапу. Я с грустью смотрела, как исчезала за углом изображенная на его дверце собака. Потом вздохнула и вернулась в столовую, к Анхеле, тоже заметно погрустневшей.

– Еще кофе? – предложила я.

Она протянула мне свою пустую чашку.

– Петра, теперь, когда мы одни, я хочу тебя кое о чем спросить. Валентина на самом деле собиралась выйти замуж за Фермина? Мне кажется, она действовала так со зла. Поспешила сообщить о своей свадьбе любовнику, чтобы он наконец ушел от жены.

– Мы никогда об этом не узнаем. Это тайна, которую она унесла с собой в могилу.

– Ты думаешь, у Фермина остались те же сомнения?

– По-моему, он не похож на человека, который любит обманываться.

– Тогда он должен был страдать вдвойне; более того, он, наверное, до сих пор страдает.

– А ты не собираешься ему позвонить, поговорить с ним? Возможно, вы смогли бы…

Она покачала головой и сразу посерьезнела.

– Нет, Петра, об этом не может быть и речи. Я хорошо чувствую, когда все заканчивается так бесповоротно.

Я вгляделась в ее доброе, приветливое лицо, погладила по руке.

– Женщина никогда не узнает, что потеряла.

Она попыталась улыбнуться.

– Сделай мне одно одолжение. Передай ему это.

Она вынула из кармана золотое сердечко с портретом Гарсона внутри. Положила его на стол.

– Думаешь, это необходимо?

– Мне кажется, так будет лучше. Нельзя отрекаться от прошлого, но, чтобы оно постоянно напоминало о себе, тоже ни к чему.

– Возможно, ты права.

Она порывисто встала, напомнив мне своей решимостью какую-то героиню. Я протянула ей жакет. Мы обнялись. Я заперла дверь. А перед этим пообещала, что буду навещать ее время от времени, и мы будем с ней вместе пить чай. Маловероятно, что мне снова понадобится совет, касающийся собак, однако в ее компании я всегда смогу погрузиться в атмосферу покоя, рожденную истинной доброжелательностью.

Я вернулась в комиссариат и стала размышлять. Дело закончено – вот первая фраза, пришедшая мне на ум. Дело завершено. Игнасио Лусена Пастор предстал передо мной как что-то далекое, затерявшееся среди часов и дней, словно сон или забытый репортаж в воскресном журнале. Конечно, из-за этой трудноразличимой тени погибла женщина, а у моего товарища разбилось сердце. Издержки профессии, заключила я, пытаясь достичь обычного своего состояния с помощью избитых истин.

Вслед за этим я посмотрела на календарь, причем чисто машинально. На самом деле я прекрасно знала, кому должна позвонить. Я сняла трубку и, напевая, набрала номер…

– Доктор Кастильо, это вы?

Ученый и одновременно любитель криминальных историй не мог справиться с изумлением. Поначалу он вообще лишился дара речи. И все никак не верил, что это я, и не понимал, зачем я ему звоню.

– Надеюсь, вы прочли в газетах сообщение о раскрытии убийства.

– Да, и с величайшим облегчением.

– С облегчением?

– Ну, вроде бы сам я избавился от электрического стула или от чего-то в том же роде. Я тут на днях снова посмотрел по телевизору «Мнимого преступника», так меня холодный пот прошиб. – Я не смогла удержаться от смеха. – Смейтесь, смейтесь, а я ведь перепугался не на шутку.

– Полагаю, я должна перед вами извиниться, поэтому и звоню. Но поймите и меня: вы появились в самый напряженный момент. И потом, почему это вы так заинтересовались расследованием?

– Черт, да не знаю я! Мне всегда нравился детективный жанр. И не только поэтому, а… Вы замужем, инспектор?

– Разведена, а что?

– Вам, наверное, это покажется глупым, но мне пришло в голову… Я тогда подумал пригласить вас выпить со мной, чтобы мы могли поговорить. Я тоже не так давно развелся. Но, конечно, после того как вы чуть ли не обвинили меня в преступлении, я передумал. Решил, что благоразумнее будет держаться от ваших лапок подальше.

– Это меня не удивляет. Однако, по-моему, пора разрешить это недоразумение.

– Каким образом?

– Выпить наконец по рюмке.

– Я только за! Более того, после этого было бы неплохо поужинать в каком-нибудь ресторане. Я имею в виду, сегодня.

– Можете на меня рассчитывать.

– Прекрасно! Я заеду к вам на работу в восемь.

– Нет, меня там во второй половине дня не будет. Лучше я заеду за вами на факультет.

– Если забыли, как я выгляжу, ищите человека с физиономией убийцы.

Я опять засмеялась. Ни за что бы не подумала, что ученый не прочь за мной поухаживать. Замечательно, у него есть чувство юмора, и вечер может удаться. У нас с ним немало общего, ведь фактически оба мы занимаемся исследованиями, только в разных областях. Он старается облегчить человеческие страдания, а я погружаюсь в них. Разница небольшая, но существенная. Каким все-таки бесплодным делом занимается полиция, размышляла я, ковыряется в недавнем прошлом, чтобы выявить необходимые ей факты. И ведь никакой возможности изменить будущее или избежать того, что уже случилось. Я вспомнила своего мимолетного дружка Ужастика, его ухо, прокушенное, несомненно, одной из бойцовых собак. Как же я была слепа, что не обратила на это внимания! Я даже защитить его, избавить от несчастной судьбы не сумела. Ощущая глубокую грусть, душераздирающую тоску, я встала и пошла к Гарсону.

Младший инспектор сидел за своим столом, вялый, равнодушный. На меня он взглянул без особого интереса.

– Как дела, Петра?

Я заметила, что он рисует каракули на случайном листке бумаги. И плюхнулась на стул, не дожидаясь приглашения.

– Чем вы тут занимаетесь?

– Да так, кое-чем.

– Мы должны составить отчет по нашему делу.

– Неохота.

– Мне тоже.

– Еще есть время.

– Да.

Я устроилась поудобнее и обвела взглядом голые стены.

– Почему вы не повесите какую-нибудь картинку? А то ваша берлога выглядит необитаемой.

– Плевать!

Я знала, что сейчас неподходящий момент для того, чтобы исполнить просьбу Анхелы, но откладывать это дело было еще хуже, тем более что потом я вообще вряд ли решусь на это. Я вынула из кармана сердечко и протянула Гарсону:

– Фермин, вам просили это передать.

Он устало взглянул на сердечко и взял его. Порылся в кармане и извлек точно такое же – его обнаружили на теле Валентины. Положил оба на свою загрубелую ладонь и показал мне.

– Жизнь возвращает мне подарки, – сказал он.

– Жизнь никогда ничего не возвращает.

– Значит, она наказывает меня за мою абсолютную глупость.

– Никакого наказания тоже не существует.

– Что же тогда существует?

– Не знаю, мало что… Музыка, солнце, дружба.

– И собачья преданность.

– Да, это тоже.

Мы обменялись взглядами, исполненными тихой грусти. Мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы продолжить:

– А еще существует алкоголь. Что, если нам перейти улицу и хлопнуть по стаканчику?

– Мне как-то не очень хочется.

– Бросьте, Фермин, хватит изображать из себя даму с камелиями! Я предлагаю вам лекарство для души!

– Ладно, я на все согласен, лишь бы не слышать ваших оскорблений.

Мы вышли на улицу. Дежурный в дверях нас приветствовал. Мы зашли в «Золотой кувшин» и спросили два виски.

– Знаете, с кем я сегодня ужинаю?

– С Хуаном Монтуриолем.

– Да что вы! Это уже в прошлом. Меня пригласил доктор Кастильо, помните такого?

– У вас с ним правда свидание?

– Ну конечно, и как только он зазевается, я вцеплюсь в него изо всех сил. В моих архивах роковой женщины недостает безумного ученого.

Гарсон смущенно хихикнул. Он всегда так реагировал на мои циничные шутки.

– Вы невероятная женщина, Петра!

– Что, в самом деле?

– Конечно.

В этот момент подоспело виски. Официант услужливо поставил стаканы на стойку. Мы скромно чокнулись и выпили за нас самих. В сложившихся обстоятельствах нам просто не пришел в голову никто другой, кто бы больше этого заслуживал.

Барселона, 4 декабря 1996 года

Благодарности

Необходимые для написания данного романа сведения было бы невозможно получить без тесного сотрудничества Антонио Арасы, знатока поведения собак, который просмотрел текст книги и предоставил многочисленные данные, придавшие сюжету бóльшую достоверность.

Хочу также поблагодарить за их участие Карлоса Эстельера (ветеринара), Департамент охраны окружающей среды автономной полиции Женералитета Каталонии и городскую гвардию Барселоны.

Сноски

1

Вполголоса (ит.).

2

Цитата из стихотворения «В поезде» испанского поэта Антонио Мачадо (1875–1939).

3

Испанский аналог имени Иоанн – Хуан.

4

Кличка овчарки – персонажа серии американских фильмов.

5

Фраза, ошибочно приписываемая перу Сервантеса; синоним непреодолимого препятствия.

6

Прозвище Элеутерио Санчеса Родригеса (р. 1942), преступника, прославившегося своими побегами из мест заключения, впоследствии писателя и юриста.

7

«Возвращенная собака» (каталан., англ.).

8

«Прекрасная собака» (каталан.).

9

Послушай, дорогой, эти господа из полиции. Они хотят тебе задать несколько вопросов (фр.).

10

Что случилось, дорогой? (фр.)

11

По этой причине (лат.).

12

Здесь: старых традиций (фр.).

13

Блюдо из коротких толстых макарон, фаршированных мясом, рыбой или овощами.

14

На месте (лат.).

15

Строка из песни популярной испанской рок-группы «Hombres G».

16

Подземка (англ.).

Content

Алисия Хименес Бартлетт
А собаку я возьму себе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Эпилог

Благодарности

Сноски