Юрий Корчевский

Бездна. Первые после Бога

© Корчевский Ю.Г., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Многие совпадения имен, фамилий и событий являются случайными.

Подводник

Глава 1. Первое погружение

«Ваше благородие, госпожа Удача,

Для кого вы добрая, а кому – иначе…»

Долго шел к своей мечте Володя. Родившийся в Переволоцке, маленьком степном городке под Оренбургом, где моря и близко нет, он грезил морской службой. Книг ли начитался о морских пиратах – той же Черной Бороде, или фильм «Адмирал Нахимов» произвел на него такое впечатление, но в мечтах он видел себя только военным моряком. Ребята в его выпускном классе разговаривали об учебе в престижных вузах или на престижных факультетах вроде юридического или экономики и финансов. Родители его хотели, чтобы сын учился на инженера-газовика или нефтяника.

– Сынок, – поучал его отец, – вот я – механик на автобазе, а мать – воспитательница в детском саду. Посмотри, какие у нас зарплаты! А у газовиков – ого-го!

– Хочу в военно-морское училище, – упрямо твердил сын.

– Вот у нас в соседнем подъезде офицер живет, – не отставал отец, – так он по вечерам таксует на своей машине. Думаешь, от хорошей жизни?

Но Володя только сопел и опускал глаза.

И все равно он сделал по-своему. После окончания школы, едва получив аттестат, он собрал вещички и поехал в Санкт-Петербург. Оказалось, что в городе не одно военно-морское училище: было училище имени Фрунзе и второе – подводного плавания имени Ленинского комсомола.

Володя выбрал училище для подводников – на его взгляд, это было круто. Самая что ни на есть мужская профессия.

Прежде чем отдавать документы в приемную комиссию, он поговорил с курсантами и выбрал штурманский факультет. И ни разу потом не пожалел о своем выборе.

Учился он легко, знания схватывал на лету, от нарядов не увиливал.

Годы учебы пролетели быстро. За год до окончания училища оба учебных заведения объединили, назвав получившееся Морским корпусом Петра Великого.

В Санкт-Петербург Володя просто влюбился. Их водили с экскурсиями по музеям, в Петропавловскую крепость, он побывал в Петергофе и Царском Селе. Но он также хорошо понимал, что Балтика – не его место службы. Море мелкое, подводным лодкам простора нет, глубины. Черное море заперто проливом Босфор, серьезному флоту там делать нечего. Поэтому он решил настаивать на Северном флоте. Ударная сила Российского флота именно там. Как выпускник, получивший красный диплом, он имел право выбора.

Перед выпуском по старой доброй традиции выпускники чудили – полагалось натереть до блеска интимные части тела бронзовому коню на Аничковом мосту.

Городские власти о давнем чудачестве курсантов знали и на ночь выставляли у моста милицейский пост, однако же коней это не спасало. Курсанты находили способы отвлечь милиционера, изображая потасовку по соседству или забрасывая его многочисленными вопросами. В это время наиболее лихой курсант взбирался на постамент и суконной тряпкой с пастой ГОИ натирал коню интимные места. Утром конь блистал перед горожанами натертыми причиндалами. Может, милиция просто закрывала глаза на такое чудачество или смотрела на это сквозь пальцы, но традиция свято соблюдалась, поскольку существовало убеждение, подкрепленное практикой, что курсант, подобравшийся к коням, станет адмиралом. Примеров было много.

Когда начальник училища, контр-адмирал О. Д. Демьяненко под звуки оркестра вручил выпускникам дипломы и лейтенантские погоны, Владимир вдруг четко осознал, что – все, учеба позади и он теперь настоящий морской офицер.

Строем, чеканя шаг, выпускники прошли мимо отцов-командиров, вскинув руки к козырькам у знамени. Потом по традиции швырнули вверх мелочь и подбросили фуражки.

Выпускникам полагался месячный отпуск, после которого они должны были прибыть к месту службы. Некоторые, будучи еще курсантами, успели жениться, Володя же остепениться пока не решил. Гарнизоны, где располагались дивизии или флотилии подводных лодок, были в местах глухих. Там было неважно с жильем, некуда выйти вечером, поскольку, кроме Дома офицеров, никаких развлекательных заведений на многие километры вокруг иногда не было. Учитывая северный климат с его ветрами и зимой девять месяцев в году, а также длительными походами, жениться Володя не хотел. Слышал он уже от лейтенантов, как распадались семьи. Избалованные Северной столицей, соблазненные красивой морской формой парней, девушки не представляли себе всех тягот жизни в отдаленном морском гарнизоне. Да и с работой по специальности у женщин в военных городках было плохо, тому же визажисту или дизайнеру интерьеров.

Почти месяц Володя отдыхал в родном городке. На радостях родители приглашали гостей, настоятельно прося сына надеть форму.

– Мам, ну что я как свадебный генерал! – отнекивался Володя, но форму надевал. Он видел, чувствовал, что родители гордились им. В их городке он был одним из немногих моряков и первым подводником. Девушки на улицах заглядывались на статного молодого офицера в черной морской форме с кортиком на ремнях, строили глазки.

Отпуск пролетел быстро, Володя даже не со всеми старыми друзьями успел встретиться. Мама на прощание всплакнула у вагона:

– Ты пиши почаще, сынок, и береги себя.

– Да ладно тебе, мам! Чего писать, когда телефон есть?

– Как доберешься, сообщи!

– Обязательно!

Тепловоз дал гудок, проводница попросила занять свои места. Володя неловко чмокнул мать в щеку, обнял отца и вскочил на подножку медленно проплывающего мимо него поезда.

Ехать пришлось долго, с пересадкой в суетной Москве, и только на пятый день он прибыл в Гаджиево, расположенное на берегу бухты Ягельной. Представился отцам-командирам, был приписан в экипаж и поселился в офицерском общежитии.

В Гаджиево его ждало первое небольшое разочарование. Он мечтал служить на подводном атомном ракетоносце, а попал на дизельную подводную лодку 877-го проекта. Лодка хоть и была недавней постройки, однако с атомоходом сравниться не могла. Она имела 2325 тонн подводного водоизмещения, была 72 метра длиной, имела 240 метров глубину погружения и 60 членов экипажа. Вооружена была шестью 533-миллиметровыми торпедными аппаратами в носовой части и имела автономность 45 суток.

Однако на флоте, как и в армии, место службы не выбирают и приказы не обсуждают.

Володя познакомился с офицерами подводного корабля. Лодка была создана для уничтожения надводных и подводных кораблей, для защиты своих баз и охраны морских коммуникаций. Володя же мечтал о дальних океанских походах, россыпи звезд с Южным Крестом над головой, о всплытии на Северном полюсе. Но он надеялся, что, послужив немного на дизельной лодке, сможет перевестись на атомную.

Только служить сразу не пришлось. Сначала вместе с другими молодыми офицерами и мичманами его отправили на учебно-тренировочный комплекс, созданный в Гаджиево еще в 1967 году. Там был учебный отсек подводной лодки, где проходили тренировки, обучающие борьбе за живучесть корабля. Без них ни один подводник не имел права выходить в море.

Моряки надели гидрокостюмы, индивидуальные дыхательные аппараты и спустились в учебный отсек. Внезапно из отверстия в борту мощным потоком хлынула вода.

В училище проходили подобные тренировки на живучесть в условиях затопления или пожара, но там обстановка не была столь реалистичной.

На пробоину завели пластырь, потом деревянный щит, попытались поставить подпорку. Но она оказалась длинновата, пришлось пилить ножовкой.

Как бы это странно ни казалось, даже на атомных, современнейших подлодках в каждом отсеке есть щит, на котором находятся топор и ножовка именно для таких целей.

Пилить ножовкой в гидрокостюме было чрезвычайно неудобно – мешали резиновые, скользкие от воды перчатки.

Только они успели укрепить подпорку, как вода хлынула в другом месте – даже не успели перевести дух.

И снова работа на скорость. Чем медленнее устраняется поступление воды, тем серьезнее последствия. А проверяющий стоит с секундомером, оценивает качество заделки учебной пробоины и время.

Группа уложилась в отведенный норматив.

На следующий день тренировались в тушении пожара на борту в другом учебном отсеке.

Форсунки выбросили в отсек струи горящей солярки. В отсеке стало жарко, как в аду, не хватало воздуха.

Пожар ликвидировали средствами ЛОХЗ – такие стояли на подводных лодках.

Лодка простояла у пирса еще две недели. За это время Володя успел облазить и изучить все шесть ее отсеков. А потом лодку перевели в 161-ю бригаду подводных лодок в город Полярный.

Бригада была укомплектована из лодок однотипных, одного проекта – 877-го. Лодки носили имена российских городов – «Липецк», «Новосибирск», «Владикавказ», «Магнитогорск», «Калуга», «Ярославль». Но имена – это больше пиар, поскольку над лодками шефствовали одноименные города. Учитывая бедственное положение флота, города помогали подарками, посылали призывников. А на флоте лодки носили номера. Тот же «Липецк» имел бортовой номер Б-177, а «Магнитогорск» – Б-471. Лодка, на которой служил молодой лейтенант, имела номер Б-402.

Город Полярный был главной базой кораблей Северного флота России. Располагался он в 35 километрах от Мурманска, чему молодые офицеры были очень рады. В самом Полярном податься после службы было некуда. А Мурманск – под боком, всего полчаса езды на машине. Город большой, полно магазинов, развлекательных центров, а главное – девушек. Все же парни – народ молодой, до женского пола охочий.

Володя жил в офицерском общежитии, в одной комнате вместе с командиром торпедно-минной группы своей подлодки, старшим лейтенантом Иваном Андреевым. Парень серьезный, основательный, он много рассказывал о Северном флоте, о морской базе в Полярном и о самой лодке и ее экипаже.

– Из новичков в экипаже двое – ты да мичман Колычев из трюмной команды, да и то он на другой лодке служил. Экипаж спаянный, сработался, а для походов это важно. Командир толковый. Жаль только, поговаривают – в Гаджиево или в Видяево уйдет на повышение, на атомную лодку. У нас-то, на дизельных, район плавания невелик – охрана района, то, се. А на атомных и экипаж побольше, и задачи серьезней, по службе продвинуться можно.

О продвижении по службе в душе мечтал каждый. Как говорится, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом.

– Только смотри, наш командир разгильдяйства не терпит – ну там опозданий или, что еще хуже, коли с душком после вчерашнего заявишься. После первого раза сам накажет, а повторишь – спишет на берег, в ту же четыреста семьдесят восьмую базу.

О береговой базе бригады Володя уже слышал и туда не хотел: заниматься снабжением лодок минами, торпедами, продуктами, топливом – словом, всем тем, без чего лодка в море обойтись не может. Это тоже служба, но служба в тягость, хозяйственная, а не морская. Хотя некоторым мичманам и офицерам, особенно семейным, она нравилась. Всегда на суше, после службы – домой. Жена под боком с семейными обедами, дети под приглядом.

У тех, кто служил на атомоходах, было иначе. Вернется моряк после долгого похода, а у него ребенок уже родился, а то и первые шаги без отца сделал. И денежное довольствие не сказать что большое – у лейтенанта сорок пять тысяч деревянных. Стало быть, было еще что-то, что заставляло мужчин уходить в море надолго, а иногда и навсегда – как «Комсомолец» или «Курск». Были аварии и катастрофы на других лодках, только не сообщалось о них в прессе, держалось под секретом. Например, К-129, погибшая в октябре 1986 года.

Наступил ноябрь, а с ним и полярная ночь. Темень круглосуточная, время можно было определить только по часам. Для Владимира это явление было в диковинку – в Санкт-Петербурге были белые ночи, когда небо просто серело, как в пасмурный день. А тут как ни посмотришь в окно – темно. Первое время даже сон нарушался.

Наступил день первого выхода в море на боевое дежурство. Владимир немного волновался. У него будут самостоятельные вахты, он будет прокладывать курс для лодки. Да, на лодке есть новейший, малогабаритный навигационный комплекс «Андога», непрерывно прокладывающий курс, но это компьютерное хозяйство может зависать и ошибаться.

Буксир отвел подлодку от пирса, где были пришвартованы еще несколько лодок их, 161-й бригады подплава. Сброшены буксировочные концы.

С неба хлопьями падал мокрый снег, ветер задувал во все неплотности одежды. Полярный едва проглядывался огнями на берегу Екатерининской гавани.

Городку уже больше ста лет. Основанный летом 1896 года как порт Александровск, он в 1939 году был переименован в город Полярный и являлся одной из баз Военно-морских сил Северного флота.

Вместе с командиром лодки Володя стоял наверху, на рубке. В темноте моргал прожектором маяк Чижовский.

Лодка взревела ревуном и дала малый ход, выбираясь из гавани. Черная, она не выделялась на фоне свинцовых волн залива.

– В лодку, погружаемся! – скомандовал командир.

Они задраили люки и спустились в центральный пост. После ветра со снегом теснота центрального поста показалась уютной и теплой.

– Задраить отсеки, погружение! – объявил командир.

Зашипел в балластных цистернах воздух, вытесняемый забортной морской водой. Пол под ногами качнулся и стал уходить вниз – ощущение было в чем-то схоже с лифтом. Предстояло сделать вывеску – пробное погружение на небольшую глубину и дифферентовку лодки в подводном положении. Из-за разного количества грузов – торпед, запасов топлива, продуктов – лодка могла иметь дифферент на корму или нос. В специальные дифферентовочные и уравнительные цистерны принималась вода, чтобы лодка имела горизонтальное положение и нулевую плавучесть под водой. Этим занимались матросы и мичманы БЧ-5, трюмная команда.

Лодку отдифферентовали и уравняли.

– Осмотреться в отсеках! – прозвучало по громкой связи.

Экипаж осматривал отсеки – нет ли поступления забортной воды из-за неплотно закрытого или заклинившего клапана. Затем отсеки начали докладывать командиру: «Первый – сухо!» Первый отсек – это торпедные аппараты в носу лодки.

По очереди доложили все. Командир удовлетворенно кивнул.

– Акустики!

– Прямо по курсу – буксир!

– Погружение на тридцать метров!

– Есть!

Боцман заработал рулями, лодка опустилась на безопасную глубину. Подводные лодки этого проекта имели перископную глубину 17 метров. На этой глубине командир мог поднять перископ и осмотреть водную поверхность, также мог работать дизель через шахту шнорхеля. В таком состоянии лодка под водой была невидима глазу стороннего наблюдателя и могла идти не на электромоторах, сажая аккумуляторы. Но и вероятность столкновения с надводными судами была велика. Выручали акустики и радиолокатор.

Через некоторое время они вышли в Баренцево море. Владимир следил за картой на «Андоге», периодически его проверял командир БЧ-1, или, иначе, штурманской группы, старший лейтенант Бессонов.

Время от времени от акустиков поступали сообщения о шумах на поверхности.

Каждый класс корабля имеет свои акустические шумы, создаваемые винтами, работой дизелей, обтеканием корпуса водой. По этим шумам, улавливаемым аппаратурой, акустики определяют класс корабля, дальность курса, скорость. Акустики – «уши» корабля. Но в море много естественных шумов: шум волны, писк и рев китов, касаток, черных «курильщиков» – подводных вулканов, и акустикам не всегда просто отличить природные шумы от шумов, создаваемых надводными или подводными кораблями. Однако в этом и состоит искусство акустики.

Каждая страна, имеющая военно-морской флот, стремится выпустить корабли и подлодки, максимально незаметные для акустиков и радиопеленгации. Проект 877 отличался малошумностью, чему способствовали малые обороты единственного шестилопастного винта и особое покрытие корпуса лодки.

Подводные лодки 877-го проекта, названного у нас «Палтусом», натовцы причисляли к классу Klio и не любили за трудность обнаружения, дав им прозвище «Черная дыра».

Лодка периодически меняла курс и глубину, патрулируя выделенный ей район. Штурманы, как и весь экипаж, несли трехсменные вахты. Хорошо, что на лодке прилично кормили и была душевая. И отоспаться можно было спокойно в двухместных каютах. И воздух был чистый, регенерированный.

Воздух для подводных лодок вообще был проблемой номер один. Длительность погружения субмарин во Вторую мировую войну лимитировалась запасами воздуха. Без него экипаж не мог дышать, не работал дизель для заряда аккумуляторных батарей. Чтобы их не обнаружила вражеская авиация, лодки вынуждены были всплывать по ночам – вентилировать отсеки и запускать дизель. Экипаж посменно выходил на мостик и дышал свежим воздухом. А воздух на тех подлодках был спертый, с высокой влажностью и неприятно пах. Уже после войны были разработаны регенераторы с заменяемыми патронами химреактивов, позволявшие экипажу нормально дышать и не всплывать периодически.

Атомные подводные лодки могли не появляться на поверхности месяцами, иногда в течение всего похода. Дизельным лодкам приходилось всплывать для зарядки батарей максимум через десять суток.

Настал такой день и для подлодки, где служил Владимир. Она всплыла на перископную глубину, выдвинула шнорхель, запустила дизель. Отсеки начали вентилироваться свежим воздухом.

После ужина к Володе подошли офицеры, свободные от вахты:

– Пошли, посвятим тебя в подводники.

Володя и не думал сопротивляться. Российский флот имел давние традиции, всех и не перечислить. Например, выход в море в пятницу 13-го числа должен был быть перенесен на другой день под любым предлогом. Ступать на палубу можно было только с правой ноги; находясь на палубе, нельзя было свистеть и плеваться, нельзя было выходить на нее без головного убора. Ну а про то, что женщина на корабле – к несчастью, знали не только моряки, но и люди сухопутные.

Существовал ритуал посвящения в подводники. Обычно новичков проводили через этот ритуал после первого погружения независимо от звания.

Обычно снимался плафон освещения, заполнялся забортной морской водой, и причащаемый должен был выпить содержимое до дна. Хорошо, если плафон был небольшой, от лампы аварийного освещения, миллилитров на 300. А ведь были и значительно бо́льшие – на 500, а то и на все 700 миллилитров.

Володя не морщась выпил ледяной воды под шумное одобрение офицеров. После этого следовало поцеловать подвешенную и раскачивающуюся кувалду. Это был больше тест на сообразительность и скорость реакции. Если успеешь чмокнуть холодный металл кувалды вдогон – молодец. Некоторые целовали кувалду, летящую навстречу, и лишались зубов.

Этот тест Володя благополучно прошел и получил в награду воблу – посвящение в подводники шло строго по ритуалу.

Потом офицеры прошли в кают-компанию и выпили положенные подводникам пятьдесят граммов сухого вина. А дальше, как всегда в мужских компаниях, стали травить флотские анекдоты. Кое-какие Володя слышал впервые.

Лейтенант Котин из Б47 – группы управления, завзятый рассказчик, начал:

– Идет торговое судно, рядом всплывает подводная лодка. Из открывшегося люка высовывается пьяный подводник и кричит:

– Эй, кэп, где здесь Дарданеллы?

– Держи зюйд-зюйд-вест.

– Что ты зюзюкаешь, ты пальцем покажи!

Анекдот был с «бородой», но Володя слышал его впервые.

Травить байки начал лейтенант Никифоров из БЧ-4 – группы связи.

– Выходят из кабака два пьяных в дым лейтенанта – пехотный и морской. Пехотинец качается и говорит:

– А как мы найдем дорогу домой?

Моряк ему:

– Проще простого.

Находит канализационный люк, сдвигает крышку, швыряет туда свою шинель и кричит:

– Отнесите в мою каюту!

Офицеры засмеялись – анекдот был свежий.

Потом переключились на разговоры о флоте. Вспоминали о прошлогоднем походе подлодки с дружеским визитом в Великобританию, о посещении лодки английской принцессой.

Для Володи это сообщение оказалось новостью. Он и подумать не мог, что по палубе и отсекам корабля ходила особа королевского дома Виндзоров. И хоть бы кто из офицеров обмолвился раньше о визите!

Молодой лейтенант втянулся в службу, в вахты, влился в экипаж. И когда лодка, выполнив задание, через месяц вернулась в базу в Полярный, с сожалением ступил на пирс.

В течение нескольких дней после похода лодку приводили в порядок – пополняли топливо, продукты. Провели несколько мелких ремонтов – в длительном походе всегда выявляются какие-то недочеты.

А тут и выплаты денежного довольствия подоспели. Его сосед по комнате в офицерском общежитии предложил сходить в кафе.

– Что мы с тобой в комнате, как в прочном корпусе, замуровались? Пойдем, встряхнемся, может, с девчонками познакомимся.

Володя согласился – не столько из-за девчонок, сколько хотелось какого-то развлечения, новых впечатлений, новых лиц. На лодке пространство замкнутое, лица одни и те же – ни телевизора, ни радио. Вокруг одно железо.

Злачных мест в небольшом городке хватало, однако с девчонками как-то сразу не заладилось. То ли потому, что день был рабочий, то ли карта так выпала…

Мужчины немного выпили, закусили.

В кафе зашел патруль из флотских. Хотя Володя и Андреев были в цивильном, а не в форме, офицер патруля внимательно посмотрел на них: выправка и короткая стрижка сразу выдавали в парнях моряков. Однако нарушений в кафе не нашли, и патруль удалился.

– Слушай, Володя, тут нам выпить не дадут. То милицейский патруль, то флотский… Пойдем в магазин, купим водочки и закуски. Посидим, поговорим у себя в комнате.

Володя идею поддержал. В кафе было шумно и накурено, музыка громыхала так, что друг друга не было слышно. Народ уже подвыпил, в углах и коридорах вспыхивали пьяные скандалы. Правда, до потасовок дело пока еще не дошло, но попозже мордобой точно случится. Сильнее напьются, станут отношения выяснять – кто круче.

Расплатившись с официанткой, офицеры по дороге зашли в магазин, купили водки и закуски. Сегодня, похоже, кутил весь город. Городишко невелик, всего 17 тысяч жителей, и большая часть населения служит во флоте или обслуживает базы. И зарплата у всех в один день.

В комнате своей за пару минут они сервировали стол. Да и что там было готовить? Консервы только открыть да с хрустом скрутить пробку с бутылки.

Разлили водку по стопкам. По праву старшего по званию и должности первым сказал тост Иван:

– Ну, лейтенант, за твое первое погружение! За нового подводника!

Чокнувшись, они выпили. Финская водочка пошла хорошо. Дороговата, правда, но своих денег она стоила.

В магазинах городка полно было финских продуктов и одежды – совсем рядом Финляндия, рукой подать. А вот не смогли финны и немцы взять наше Заполярье в годы войны. Егеря у них подготовленные были, техника соответствующего уровня, а не смогли. Потому как русский дух сильнее оказался. Зато теперь – тихая, безмолвная, ползучая оккупация. Из наших товаров в магазинах только хлеб, молоко, водка паршивая и рыба.

Понемногу, за неспешными разговорами о флоте да о жизни, они «уговорили» бутылку.

– Надо было две брать! – досадовал Иван.

– Да хватит, а то голова завтра болеть будет, – попытался его урезонить Володя.

– Завтра же выходной, спи хоть до обеда!

– Времени-то – уже двенадцать, куда идти?

– Соседи добрые всегда есть. Через комнату мичман Пафнутьев живет, схожу к нему.

Иван вышел и вскорости вернулся, держа в руке бутылку. Потряс ею:

– Во, «шило» взял!

«Шилом» на флоте назывался технический спирт. Выдавался он для ремонтных работ: протирки контактов в электрике, промывки деталей. Промывали бережно, экономя каждую каплю, потому как сэкономленный пили.

Иван щедро плеснул «шило» в стаканы. Володя понюхал. Пойло било в нос резким запахом.

– Небось из опилок делают!

– Что ты носом крутишь, как вошь на гребешке? Пей! – поторопил его Иван и первым опрокинул в себя стакан. Потом не дыша запил водой и выдохнул.

– Учись, как «шило» пить надо.

Не хотелось Володе пить эту гадость, но вроде неудобно было показаться слабаком перед старшим товарищем. Он выпил, запил водой. Желудок и пищевод обожгло.

– Закуси, а то после водочки «шило» быстро в голову ударит.

Аппетит после выпитого пришел зверский. Они съели почти всю закуску, оставив только хлеб и нетронутую банку шпрот.

– Давай за лодку! Семь футов под килем!

Выпили еще. У Володи начала кружиться голова, комната качалась.

– Э, парень, да ты совсем осоловел. Ложись-ка в койку.

Володя кое-как разделся и улегся в кровать. Не привык он в курсантах к спиртному, не понимал удовольствия в дурмане. Немного выпить за компанию – это да, можно, но не напиваться же в хлам.

Утро было тяжелым. В голове стучали даже не молотки – молоты.

Володя полежал, не открывая глаз, попытался вспомнить вчерашние события. Да, выпили они с Иваном. Но он же разделся, лег в постель на своей кровати. Тогда почему гудит электромотор? Или они на подлодку пришли?

Володя открыл глаза. Он точно в каюте, стенка плавно переходит в потолок. И лежит он не на кровати в общежитии, а на рундуке. Вот и переборка рядом, крохотный умывальник. Только каюта маленькая, тесная – не его. И воздух спертый. «Я точно на подлодке, но не на своей», – сделал Володя вывод. Ну не хотел же он «шило» пить! Наверное, вчера спьяну забрели на стоянку списанных или законсервированных подлодок. Стыдуха-то!

Володя поднялся. Его покачивало, но не от волнения на море, а после вчерашнего. Босыми ногами он подошел к зеркалу, висевшему над умывальником, и отшатнулся. На него смотрело абсолютно чужое лицо!

Володя был русым, безусым и безбородым молодым парнем 23 лет. А на него из зеркала смотрел мужчина лет тридцати пяти, брюнет, с жестким ежиком волос на голове и усиками над губой.

Володя потрогал поверхность зеркала, и пальцы его наткнулись на прохладное стекло. Значит, это не страшный сон. Может, крыша после «шила» поехала? Как говорят в народе, «белочка» пришла? Однако они и выпили не так уж и много, запоя не было. Не алкоголик он!

Володя стоял в замешательстве. Потом вымыл лицо, утерся полотенцем, потрогал лицо руками. Кончиками пальцев он ощущал щетинки усов, чувствовал прикосновения к шершавой обветренной коже. Бред какой-то! Может, все-таки сон? Он ущипнул себя за шею и вскрикнул.

Мозг не мог осознать произошедшего.

Володя посмотрел в зеркало. У отражения даже глаза были не его. У него глаза серые, а у этого типа в зеркале – карие. Кто-нибудь может объяснить, что с ним произошло?

У Володи даже голова закружилась. Он уселся на рундук и осмотрел себя. Тельняшка на нем, трусы – все то, во что вчера он был одет. Может, он впал в кому и пролежал так с десяток лет? Отпадает, потому что на нем тогда пижама больничная должна быть, а не тельник, и он на кровати в госпитальной палате должен находиться. Он же явно на подлодке. Переборки лодочные, едва заметная вибрация палубы, журчание воды в балластных цистернах. Он не мог ошибиться!

Володя рывком встал, открыл дверцу шкафа. На вешалке висела форменная флотская одежда, но не такая, какую носил он: без погон, с нашивками на рукаве – серебряной звездой, одной узкой и двумя широкими серебряными полосками. И ремень с кобурой тоже странный.

Володя расстегнул кобуру, вытащил пистолет и удивился. В армии и флоте уже лет шестьдесят как личным оружием офицеров является пистолет Макарова, или, иначе, ПМ. А он держал в руках ТТ, с которым воевали наши деды. И год выпуска его удивил – 1940-й!

Володя выщелкнул обойму, посмотрел на патроны и вновь защелкнул обойму в рукоятке. Вернул пистолет в кобуру. Кобура была именно флотская, на двух длинных ремешках, а не на шлевках на брючном ремне, как у армейских офицеров.

В дверь постучали.

– Да, войдите! – Володя не узнал своего голоса. Низкий, с хрипотцой – это был голос чужого, незнакомого ему человека.

В каюту вошел офицер. Одет он был, с точки зрения Володи, несколько странно. Форма одежды – рабочая роба темно-синего цвета, только покрой совсем другой и ткань не такая, простенькая.

Вошедший поздоровался:

– Здравствуй, командир!

– Здравствуй.

Вошедший вел себя так, как будто они давно знакомы.

– Разреши присесть?

Не дождавшись ответа, вошедший сел на рундук. Впрочем, каюта была крохотная, и другого места для того, чтобы присесть, просто не было.

– Как дела на лодке? – спросил Володя. В том, что он на подводной лодке, сомнений у него не было.

– Уже четыре часа идем под водой. Аккумуляторы заряжать надо.

– А штурман что?

– Говорит, заход солнца через час пятнадцать, тогда можно всплыть. Не дай бог – немецкая авиация засечет, своих тральщиков и миноносцев на нашу голову пришлет.

– Верно. Я скоро приду на центральный пост.

Подводник ушел. Кто он такой, для Володи пока оставалось загадкой. Но самое интересное было в том, что приходивший его явно знал. Володя еще раз посмотрел в зеркало. Лицо чужое, незнакомое, как и голос. Может, он сошел с ума и все, что он видит и слышит, – галлюцинация? Но тогда она уж слишком правдоподобная. А может, выйти сейчас к центральному посту и объявить всем, что произошло чудовищное недоразумение? Но ведь лодка в походе, в подводном положении – как его доставят в госпиталь на обследование? Или сразу спишут на берег по болезни?

Володя решил потянуть время, чтобы понять, где он, куда его занесло и как можно выкрутиться из этого положения с наименьшими для себя потерями. Вошедший явно принимал его за другого человека, похоже – за командира.

Володя надел рабочую форму. В кармане что-то звякнуло. Он сунул туда руку и выудил из кармана связку ключей.

В углу стоял сейф. Один из ключей подошел к нему, и Владимир открыл дверцу.

В сейфе оказалась куча судовой документации.

Володя наскоро просмотрел ее, уяснив, что лодка – серии «С» IX-бис, изготовлена на Горьковском заводе «Красное Сормово», № 112. На воду спущена в апреле 1937 года, а вступила в строй 23 июля 1940 года.

Володя схватился за голову. Никак лодке уже семьдесят лет? Ржавая посудина, как она еще плавает? Или она вроде «Летучего голландца», судна-привидения, на котором команда – мертвецы?

Вопросов накапливалось все больше, а ответов на них не было. Володя уже боялся выйти в коридор – идти на центральный пост. Если он и в самом деле командир, то должен отдавать приказы, а у него самостоятельного штурманского опыта – кот наплакал. Накомандует сдуру, погубит и лодку, и экипаж. Ответственность огромная!

Все-таки он набрался духу, вздохнул, как перед прыжком в воду, вышел в коридор, нырнул через люк и оказался на центральном посту.

Взглядом он окинул разом все пространство. Тесновато. Один моряк сидит на штурвале вертикальных рулей, другой – горизонтальных. Рядом, у клапанов, судя по шевронам – явно боцман. Офицер в робе у перископа. Справа, за открытой дверью, – пост гидроакустиков.

– Здравия желаю, товарищи! – обтекаемо поздоровался Володя. Сердце бешено заколотилось. Стараясь не показать волнения, тут же сунулся в рубку акустиков:

– Акустики!

– Горизонт чист, товарищ командир!

– Хорошо. Штурман, координаты!

Штурман доложил координаты лодки, показал на карте. Выходило – лодка находилась на Балтике, а главное – его шокировало число: 27 сентября 1942 года! Какое-то время Володя молчал, переваривая полученную информацию. Выходит, он неведомо как вместо Северного флота оказался на Балтике, да еще на 60 лет назад во времени, на подводной лодке допотопной конструкции, где все управление ручное. И хуже всего то, что, похоже, он оказался в чужом теле. Слышал он когда-то рассказы о реинкарнации – это когда душа умершего переселяется в тело другого живого существа. Но ведь он не умер! Умом он понимал, что все вокруг реально – и лодка, и экипаж, но до конца понять и принять данность не мог. Ладно, он потом попробует переосмыслить.

Володя сделал несколько шагов к перископу. Старпом шагнул в сторону, уступая место.

Володя взялся за откидные рукоятки, прильнул к окуляру. Медленно поворачивая перископ, осмотрел море. Только волны, солнце над горизонтом, кучевые облака, пасмурно. Облака – это хорошо, меньше возможности, что их обнаружит самолет. Судя по карте, до Германии не так далеко, и их самолеты-разведчики запросто могут совершать облеты акватории.

Владимир осмотрел воздушное пространство в зенитный перископ. Чисто.

– Стоп машинам!

Лодка прошла еще немного по инерции.

– Экипажу принять пищу, старпом – на перископ. Акустикам – слушать!

– Есть!

Володя вернулся в свою каюту. Теперь он хотя бы знал, что за подводная лодка и где они находятся. Но вот что делать дальше? Понятно, что надо воевать, бороться с немцами – все-таки сейчас 1942 год. Но у лодки должен быть конкретный приказ.

В каюте он открыл сейф и стал искать шифрорадиограммы. После недолгих поисков обнаружил целую пачку, стал читать. Получалось, лодка уже была в нескольких боевых походах и имеет на боевом счету три уничтоженных транспорта ориентировочно тоннажем двенадцать тысяч тонн. Черт, он же не знает силуэтов вражеских и союзнических транспортов, их скоростей. Для торпедных атак это важно – необходимо высчитать упреждение. Ведь лодка в торпедной атаке наводится на цель корпусом.

Он прочитал последнюю радиограмму, в которой подводной лодке предписывалось топить транспорты врага в заданном районе. Приводились координаты. В принципе лодка находилась в указанном районе.

Он пролистал судовой журнал, особенно внимательно читал последние записи, чтобы понять, какие события происходили хотя бы с момента выхода лодки с базы.

Подлодка входила в состав первого дивизиона подплава Краснознаменного Балтийского флота, в крайний поход вышла из Купеческой гавани Кронштадта, зайдя в маневренную базу острова Лавинсаари. А уж дальше – прорыв через минные поля, противолодочные сети, мимо немецких тральщиков.

Володя захлопнул журнал. Сложный выход в район боевого патрулирования.

Он посмотрел на часы. Наверху уже должно стемнеть, пора. Он ощутил в себе уверенность и жесткость, куда только делись неуверенность и растерянность первых минут его появления на лодке. Или ему помогал дух командира? Тогда где он?

Володя спокойно спустился в центральный пост.

– Акустики!

– Горизонт чист.

– Экипаж, по местам стоять, к всплытию готовиться! Малый ход!

Звякнул машинный телеграф. Стрелка глубиномера показывала 15 метров.

– Рулевым! Дифферент четыре градуса на корму! Всплываем.

– Есть! Нос лодки поднялся вверх.

Володя и старпом внимательно смотрели на глубиномер. Стрелка поползла влево – 10 метров, 5! Лодка качнулась, легла на ровный киль.

– Рубочный люк отдраить, начать заполнение цистерн быстрого погружения. Вахтенный – на ходовой мостик. Запустить дизеля на зарядку, провентилировать отсеки!

Экипаж дело знал, все команды выполнялись быстро и четко. Володя мысленно поблагодарил командира за выучку экипажа.

Лодка вздрогнула, запустила первый дизель, за ним – второй. Потянуло сквозняком. Дизеля забирали воздух из отсеков, протягивая его через открытый рубочный люк. Отсеки продувались свежим воздухом. Между отсеками были открыты и поставлены «на крючки» люки на переборках. Выход отработанных газов шел в цистерны главного балласта, вытесняя воду. Так экономился воздух из баллонов высокого давления.

Володя накинул бушлат, висевший на центральном посту, и полез по шахте на ходовой мостик. Снаружи было довольно свежо, поддувал ветерок. Волны бились о корпус лодки, долетали до ограждения мостика, периодически заливая его и даже попадая через открытый люк в шахту и на центральный пост. Ограждение мостика было лишь спереди и частично по бокам.

– Сигнальщик, смотреть за горизонтом!

Володя спустился в центральный пост:

– Штурман, определиться по координатам!

– Есть!

Штурман с секстаном в руках полез на мостик. Как только он сообщил о местонахождении лодки, Владимир набросал текст радиограммы – по образцу тех, которые видел в сейфе капитана, и отдал радистам:

– Передайте в штаб.

Подводные лодки тех, военных, лет могли пользоваться радиосвязью только в надводном положении. Современные же тащили за собой буксируемую антенну и могли производить радиообмен даже под водой на сверхдлинных частотах.

Немцы обогнали советский флот, подводный и надводный, в плане шифрования радиообмена, создав шифровальную машинку «Энигма». Англичане смогли ее заполучить с трофейной лодки в начале войны и могли читать немецкие сообщения. После такого «подарка» эффективность действия англичан и американцев против «волчьих стай» адмирала Деница резко повысилась. Однако они не спешили делиться добытым секретом с русскими союзниками. Как не оценить русского благородства, если в сентябре 1944 года наши подняли немецкую подводную лодку U-250 и, отбуксировав ее в док, обнаружили там шифровальную машинку «Энигма-М4» с шифровальными книгами и, главное, новейшие самонаводящиеся акустические торпеды Т-5 вместе с инструкциями. Информацией о немецких новинках они тут же поделились с англичанами. История потопления немецкой субмарины довольно занятная. Лодка утопила наш тральщик, и на ее поиски отправили другие корабли. Обыскали предполагаемый район, лодку не нашли. А когда кок с камбуза пошел с ведром выбрасывать очистки за борт, с изумлением обнаружил лодку за бортом, на пятиметровой глубине, немного ниже проглядывался корпус. Удалось сбросить глубинную бомбу прямо на палубы лодки и отойти.

Не знал тогда Владимир, отправляя радиограмму, что она будет перехвачена и расшифрована немецкими союзниками, финнами. В дальнейшем эта радиограмма сыграет трагическую роль в судьбе лодки.

Ночь была безлунной. Луна, небесная спутница Земли, пряталась за облаками, и потому Володя разрешил экипажу посменно выходить на палубу лодки – подышать свежим воздухом, покурить, да и просто почувствовать себя свободным, не закрытым в тесных железных отсеках субмарины.

За ночное время аккумуляторы зарядились, отсеки проветрились, и, едва на востоке небо стало сереть, Владимир отдал приказ на погружение.

Сигнальщики и вахтенный офицер спустились в центральный пост, задраив за собой люки.

Лодка выпустила воздушные пузыри и, набирая воду в цистерны, стала погружаться.

Когда она опустилась на двадцать метров, Владимир отдал приказ осмотреться в отсеках, а потом – «малый вперед». По карте глубины в этих местах были небольшие, по 30–40–50 метров, и для подводного плавания они были неудобными.

Лодка находилась недалеко от шведского острова Готланд. Неподалеку проходили оживленные морские пути. Швеция, хоть и была нейтральной страной, активно поставляла немцам свои руды с металлами, применявшимися для легирования сталей, в том числе и для танковой брони. В Германию перевозили железную руду, медь, цинк, вольфрам и марганец. Объем перевозок за год составлял 10–15 миллионов тонн. Из Германии через территорию Швеции транзитом шло вооружение и боевые части для немецких соединений на севере. Кроме того, Швеция поставляла союзнице Германии, Финляндии, свое вооружение и продовольствие, посылала добровольцев для участия в военных действиях.

В радиограмме из штаба Балтийского флота лодке предписывалось следовать в направлении Ботнического залива, в район Аландских островов, где проходила оживленная морская трасса Норртелье – Турку, соединявшая Шведское королевство и Финляндию.

Владимир приказал рулевым держать курс на север.

Лодка шла под водой экономичным ходом. Владимиру, как командиру, периодически докладывали координаты и показания эхолота.

– Акустики!

– Горизонт чист.

Стало быть, пока транспортов нет. Акустики могли прослушивать акваторию только при движении на электромоторах. Стоило запустить дизель на надводном ходу, как лодка становилась «глухая».

К исходу дня лодка вышла южнее Аландских островов. Акустики тут же доложили, что слышат шум винтов большого транспорта.

На поверхности уже начало смеркаться.

Владимир принял решение всплыть на перископную глубину и осмотреться.

– По местам стоять, к всплытию готовиться! Рулевым – дифферент три градуса на корму, малый ход!

Лодка, шедшая со скоростью четыре узла, всплыла на перископную глубину.

Владимир поднял перископ и прильнул к резиновому наглазнику. Он поворачивал перископ влево-вправо, пока не увидел ползущий транспорт. По силуэту – посудина для генеральных грузов, тысячи на три брутто-тонн. Как дома идет, с ходовыми огнями. Или финн, или швед; жаль только – флаг не разглядеть, темновато уже, да и далеко. А чего «торгашу» бояться? Наши самолеты здесь не летают, далеко. Подлодки Балтфлота «заперты» минами и сетями противолодочными в Финском заливе.

Решение пришло сразу: атаковать!

Он объявил по громкой связи:

– Боевая тревога, торпедная атака! По местам стоять!

Акустики тут же доложили исходные данные транспорта.

– Курс цели сто двадцать градусов, скорость – девять узлов.

Штурман на карте рассчитывал параметры атаки – ведь необходимо было внести упреждение, учитывая скорость подлодки и цели, дальность стрельбы и время хода торпед до цели.

– Приготовить к торпедной стрельбе первый и третий аппараты! – Торпеда к цели могла идти на разной глубине – в зависимости от осадки судна. Торпедные аппараты надо было готовить к стрельбе: откинуть передние крышки, заполнить трубы аппаратов водой. А сразу после выстрела, поскольку вес подлодки резко менялся, командир электромеханической боевой части БЧ-5 должен был уравновесить уравнительными цистернами дифферент, иначе нос лодки могло выкинуть на поверхность.

Штурман выдал данные для стрельбы:

– Курс цели двести десять градусов, дистанция шестнадцать кабельтовых, угол упреждения – семнадцать градусов.

– Прицеливаем корпусом! Рулевой – семнадцать градусов влево!

– Есть семнадцать градусов влево!

Владимир прильнул к перископу. Силуэт транспорта вползал в сетку окуляра.

– Первый, третий, торпедные аппараты с двухсекундной задержкой – пли!

В первом торпедном отсеке матрос нажал на рычаги торпедных аппаратов. С шумом и бульканьем вышла торпеда из одного аппарата, через две секунды – вторая торпеда из другого аппарата.

В центральном посту ощутили два толчка. В уравнительных цистернах зажурчала, зашумела набираемая вода.

Старпом сразу же включил секундомер и начал вести отсчет:

– Одна секунда, две, три…

Все с напряжением ждали. На двадцать второй секунде послышался взрыв и лодку слегка тряхнуло.

Володя увидел в перископ, как блеснуло пламя взрыва – почти в центре темного силуэта транспорта. Он смотрел не отрываясь, ждал попадания второй торпеды, но его не последовало. Скорее всего, торпеда прошла уже за кормой судна.

– Циркуляция, ложимся на курс сто двадцать, полный ход!

– Есть!

Лодка развернулась практически на обратный курс.

– Погружаемся на тридцать метров, на эхолоте смотреть!

На полном ходу под водой лодка развивала 8,8 узла, но так могла идти недолго, аккумуляторы быстро садились. Однако сейчас необходимо было как можно быстрее покинуть место атаки. До финских берегов не так далеко. Торпедированное судно вполне могло успеть передать SOS и причины катастрофы. К месту торпедирования будут направлены тральщики, миноносцы или другие военные суда, находящиеся поблизости. Чем дальше лодка успеет уйти, тем безопаснее будет. Вот только далеко уйти под водой не получится.

– Акустики!

– Горизонт чист.

– По местам стоять, к всплытию готовиться! Дифферент на корму четыре градуса!

– Есть!

– Всплываем в позиционное положение!

Позиционным называлось промежуточное надводное положение лодки, когда корпус ее был под водой, а над водой выступала часть рубки с ходовым мостиком. И только рубка рассекала волны.

– Отдраить внутренний люк!

Вахтенный краснофлотец отдраил люк и отступил в сторону. Володя взобрался по вертикальному трапу шахты, сам отдраил верхний рубочный люк и приподнял его. Его сразу окатило морской водой. Он откинул люк, выбрался на ходовой мостик и осмотрелся по горизонту.

Над морем было темно, не видно ходовых огней, не слышно шума машин – «машинами» моряки называли двигатели.

Володя крикнул в шахту:

– Двигатели запустить! Правый дизель – на зарядку, под левым – полный ход. Провентилировать отсеки, вахтенному и сигнальщику – на ходовой мостик!

Он поднес к глазам бинокль. Со всех сторон только вода, не видно кораблей и маяков. От места торпедной атаки они успели отойти миль на десять.

Когда вахтенный офицер и сигнальщик выбрались на мостик, Володя спустился в центральный пост. Он набросал на листке радиограмму в штаб о торпедировании вражеского судна в три тысячи брутто-тонн, сообщил о местонахождении и исправности лодки. Полученная квитанция его удивила.

Оказывается, с 9 октября 42-го года на флоте и в армии ликвидировалась система военных комиссаров. Им присваивались командирские звания, они становились заместителями командиров по политработе. Свершилось! Двоевластие закончилось! Командир в подразделении должен быть один, поскольку с началом войны были случаи, когда командир отдавал приказ, а комиссар его отменял или, того хуже, отдавал прямо противоречащий.

Командиры заканчивали военные училища, знали тактику и стратегию боя, комиссары же были представителями партии – без военного образования, но с большим самомнением.

Через краснофлотца Владимир вызвал на центральный пост комиссара лодки и показал ему квитанцию:

– Читай.

– Вслух?

– Мне все равно.

У комиссара хватило ума прочитать текст молча. Прочитал, поднял на Володю глаза, потом перечитал еще раз.

– Это вражеская провокация!

– На подпись посмотри. ГКО, товарищ Сталин. Ты его провокатором называешь?

Лицо комиссара стало белым, как бумага радиограммы. Он сунул квитанцию Владимиру, молча повернулся и ушел к себе. Сутки экипаж его не видел, видимо, тяжело переживал человек утрату власти. Но власть – она подразумевает и ответственность за свои действия.

Глава 2. «Весихииси»

За ночь, соблюдая осторожность, они успели пройти миль пятьдесят. Больше полагались на глаза, поскольку выхлоп дизелей заглушал все звуки.

Шли в крейсерском положении.

Владимир, как командир, позволил отдыхающим сменам выйти на палубу подышать свежим воздухом. Радость глотнуть свежего воздуха понятна только подводникам. У летчиков, танкистов, артиллеристов, даже у пехоты воздух мог пахнуть бензином, порохом, маслами, гарью пожара. Он мог быть пыльным после близкого взрыва. Но он был! У подводников же регенерирующие патроны с кальцинированной содой не могли очистить воздух. Приходилось в подводном положении добавлять кислорода из кислородных баллонов – на «эске» их имелось пятнадцать. А еще на лодке было жарко от работающих механизмов, от тесноты и скученности, от постоянной влажности и противного запаха электролита.

К утру отсеки провентилировались свежим воздухом, аккумуляторные батареи зарядились, был проведен сеанс радиосвязи, и, как только на востоке появились первые лучи солнца, Владимир приказал спуститься в лодку и задраить люки. Надо было погружаться. Справа вдали – шведские берега, по морю шастают финские и немецкие военные суда. Заметят лодку или ее перископ – жди беды.

Лодка под водой шла медленно, экономичным ходом. И не только для экономии емкости зарядов аккумуляторов. Немцы ставили сети из стальных тросов на глубине. Норвежское судно их проходило, а лодка могла попасть, как муха в паучьи сети. На малом ходу, услышав скрежет тралов по легкому корпусу, моряки из первого, носового, отсека давали сигнал на центральный пост. Лодка останавливалась и давала задний ход, выбираясь из ловушки.

Если же лодка попадала в сети на полном ходу, ситуация была сложнее, тросы цеплялись за ограждения, горизонтальные рули. Немцы в этих случаях не дремали, они патрулировали сети. Обнаружив застрявшую в сетях лодку, уничтожали ее глубинными бомбами.

Не меньшую опасность представляли и минные поля. Их ставили немцы и финны со своих кораблей. Минировали и наши – с подводных минных заградителей, с самолетов. Карты постановки наших мин у командиров советских подлодок были. А вот с немецкими минными полями было хуже – они были обозначены приблизительно. Немцы чаще минировали входы в многочисленные шхеры, коими изобиловали шведские берега и где могли укрываться наши подлодки. Стоило задеть одну из «рогулек» такой мины, на которой располагались контактные взрыватели, – и лодку неминуемо ждала гибель.

Кроме контактных мин, немцы применяли магнитные, срабатывающие от приближения крупной железной массы, изменяющей магнитное поле: акустические, срабатывающие от шума винтов. В одном и том же районе мины могли стоять на разной высоте от дна, поджидая свою добычу.

Если лодка шла на небольшой глубине, она была заметна летчикам морской авиации, которые по радио наводили на нее тральщиков и миноносцев.

По всей видимости, их «эска» попала в такую же ситуацию. Из-за малых глубин лодка шла на глубине двадцати метров. Вдруг акустики доложили о приближении двух скоростных транспортов.

– Стоп машинам, тишина в отсеках!

Любой стук железа по железу, скажем, кувалды или молотка при ремонте переборочного люка, работы механизмов, довольно отчетливо разносился под водой. Экипаж в таких случаях разговаривал тихо, даже шепотом.

Через некоторое время не только акустики, но и другие члены экипажа услышали шум винтов над собой. Винты противника прошли дальше, и все перевели дух, но затем надводные корабли развернулись и встали.

– Слушают, – шепотом сказал старпом.

– Похоже.

И в это время в двух кабельтовых перед носом взорвалась глубинная бомба, как молотком, ударив взрывной волной по корпусу. За первым взрывом последовал второй, третий… Шум винтов приближался.

– Курс девяносто градусов, малый ход! – скомандовал Владимир.

Лодка повернула влево и, пройдя пару минут, застопорила ход. Тральщики в это время перестали бросать глубинные бомбы – их акустики слушали, не проявит ли себя лодка. Затем немцы снова стали бомбить. Взрыв следовал за взрывом, по корпусу лодки как будто били огромной кувалдой. Но серия взрывов прошла за кормой, и шум винтов стал удаляться.

Через четверть часа взрывы бомб послышались уже вдалеке. Похоже, противник не смог обнаружить лодку и бомбил вероятные пути отхода.

Потом взрывы стихли. Акустики доложили, что никаких шумов не слышат – наверняка тральщики заглушили моторы, их акустики слушают море: не купится ли на обманчивую тишину русский капитан, не даст ли ход лодке?

Владимир решил выждать, и не прогадал. Через час акустики доложили, что одно судно уходит.

– А второе?

– Не слышно.

Наверняка решили оставить дозорного. Зашумит лодка – пробомбят, не век же она на одном месте располагаться будет.

Теперь главное оружие подводников – терпение.

Владимир разрешил команде отдыхать. Пусть наберутся сил, коли у двух капитанов борьба нервов и выдержки.

Немец оказался упорным. Двигатели у него не работали. Владимир даже подумал, что акустики ошиблись и ушли оба судна. Он подошел к акустику, который располагался рядом с центральным постом.

– Что слыхать?

Акустик прислонил палец к губам – тс-с-с! Потом сдвинул наушники с головы.

– Здесь они, товарищ командир. В двух кабельтовых, пеленг двести девяносто – затихарились. Железяка у них на палубу только что упала.

– Слушай дальше.

Так они и провисели в воде на одном месте, ожидая, кто кого переиграет. Наконец акустик доложил, что противник запустил машину – он слышит шум винтов, враг описывает широкую циркуляцию.

– Вот же засранец, как репейник вцепился! – едва слышно произнес Владимир.

Судно небольшое, быстроходное, такое торпедой уничтожить сложно. След торпеды заметный – успеет уклониться.

И такое зло Володю взяло, что решил он всплыть и ударить по врагу из пушек. Впереди рубки стояло вполне приличное по мощи 100-миллиметровое морское орудие, а на корме рубки – 45-миллиметровая пушка. Если всплыть и не медля комендоров к пушке поставить, то накрыть тральщик вполне можно.

– Комендорам главного орудия – приготовиться! По местам стоять, к всплытию готовиться! Средний ход!

Лодка на среднем ходу всплыла. Комендоры, проинструктированные командиром, бросились к орудию. Тут же открылась дверца снарядного элеватора в рубке. А комендоры уже наводили орудие на тральщик, бывший в пяти-шести кабельтовых.

Лодка стояла очень удачно, заходящее солнце светило от нее на тральщик, слепя наблюдателей.

Пока комендоры суетились у орудия, на лодке заполнили цистерны срочного погружения. Владимир скомандовал запустить дизели.

В это время прозвучал первый выстрел.

Для подводной лодки 100-миллиметровое орудие было очень мощным. Его почти 16-килограммовый снаряд угодил в форштевень, образовав большую пробоину. Поторопились комендоры, взяли слишком большое упреждение. Но их можно понять – спешка.

Второй снаряд угодил прямо в надстройку, лишив немецкий тральщик управления и связи. Третий попал в корму, где располагалось машинное отделение.

Тральщик потерял ход, превратившись из охотника в дичь.

На подмогу комендорам главного калибра уже спешили краснофлотцы 45-миллиметрового орудия, которое стояло на ходовом мостике рубки. Но их помощь уже не требовалась. Через пробоину в носу в тральщик начала поступать вода, и он дал дифферент на нос.

С подбитого судна в воду прыгали уцелевшие моряки. Ни расстреливать их из ручных пулеметов, имевшихся на борту лодки, ни подбирать и брать в плен командир «эски» не стал. Пусть Господь решит, кому выжить.

Владимир осмотрел в бинокль горизонт. Кораблей не было видно. Суда здесь могли быть только чужие.

– Вахтенного и сигнальщиков на ходовой мостик!

Он поблагодарил расчет своего «главного калибра» за точную стрельбу. Все-таки тральщик – противник сильный, превосходящий подводную лодку по скорости хода и артиллерийскому вооружению.

Ревели под нагрузкой дизели, обеспечивая зарядку аккумуляторов и ход лодки.

Расчеты орудий спустились в лодку.

Постепенно стемнело. Владимир повел лодку в сторону шведского берега. В ночи если и следовало кого-то опасаться – так это вражеской подводной лодки. А у берега мелководье, со стороны Шведского королевства чужая подлодка не подберется, да и сигнальщикам наблюдать проще. Крупновата была «эска» для действий на Балтике, ей бы в океан, для сопровождения северных конвоев. Наш же штаб Балтфлота отдавал приказы блокировать финские порты Раума, Вааса и Турку. Море для действий подлодок в этих местах мелководное, лишающее лодки вертикального маневра.

За ночь зарядили аккумуляторы, провентилировали отсеки и аккумуляторные ямы свежим воздухом. Лодка была готова к боевым действиям. За полчаса до восхода солнца лодка уже отошла от шведского берега и шла под водой малым ходом к Аландским островам.

Торпедисты в носовом отсеке перезаряжали торпедные аппараты торпедами из отсека. Наши подводники применяли торпеды нескольких калибров. На «эске» были торпеды 533 миллиметра весом в 1615 килограммов, из которых 300 килограммов приходились на боевую часть. При скорости 44,5 узла они имели дальность хода 4000 метров. Сами торпедные аппараты с 1942 года оснащались приборами для беспузырной стрельбы. Ведь при выходе торпеды из трубы торпедного аппарата вырывался воздушный пузырь, сильно демаскировавший подводную лодку. На «эсках» были четыре носовых торпедных аппарата и два кормовых, представлявших главную ударную силу лодки.

Акустики периодически докладывали о появлении на поверхности кораблей, но все они были быстроходными и малого тоннажа. Владимир же поджидал цель покрупнее, чтобы удар был более чувствительным.

В полдень акустики доложили, что слышат винты крупного транспорта. Владимир отдал приказ всплыть на перископную глубину.

Когда лодка поднялась на 12-метровую глубину, Владимир поднял перископ и почти сразу обнаружил крупный транспорт. Это был рудовоз под шведским флагом. Вот он, лакомый кусок!

В это время акустики доложили, что слышат неподалеку подозрительный всплеск. Так бывает, когда бросают глубинные бомбы. Сначала всплеск от удара бомбы о воду, а через несколько секунд, когда бомба опустится на заданную глубину, следует взрыв.

И точно! Слева по курсу, в полукабельтове, раздался взрыв. В перископ был виден поднявшийся столб воды.

– Срочное погружение! – скомандовал Владимир – он успел перед погружением посмотреть в зенитный перископ. Над морем кружила немецкая летающая лодка, гидросамолет «Хейнкель-115», двухмоторный морской разведчик и торпедоносец. До погружения лодки он успел сбросить две бомбы – впрочем, не очень точно, в стороне от лодки. Но сам факт его появления не сулил ничего хорошего. Летчики наверняка сообщили координаты русской подлодки, и вскоре сюда подойдут тральщики. К тому же самолет, если лодка будет идти неглубоко, может ее сверху видеть и наводить надводные суда.

Лодка опустилась на максимально возможную в этих местах глубину – 60 метров.

– Курс – сорок градусов! – скомандовал Владимир. Он решил вести лодку к финскому берегу, навстречу врагу. Если на финских судах получен сигнал, то сейчас тральщики, торпедные катера, морские охотники, обладающие хорошей скоростью, на всех парах несутся к месту обнаружения лодки. Но работающие на высоких оборотах двигатели не позволят вражеским акустикам услышать и обнаружить лодку.

Расчет оказался точным. Акустики доложили, что прошли три быстроходных судна: скорость судов определялась по изменению пеленга, а класс – по шуму винтов. На торговых, крупнотоннажных судах винты большого диаметра, низкооборотные и звук издают тоже низкий. Военные суда обладают большей скоростью, и звук работы их винтов высокий. Опытный «слухач» может безошибочно определить курс, тип и скорость судна. Для капитана это уши, а для капитана подлодки – еще и глаза. Потом до них донеслись отдаленные взрывы глубинных бомб, но лодка уже успела уйти из района, где была обнаружена гидросамолетом.

Для подлодок гидроавиация была серьезным противником. Гидросамолеты патрулировали поверхность моря, выявляли вражеские подлодки, сами их бомбили, обстреливали из пулеметов и пушек, по рации наводили на лодки «морских охотников» и тральщиков.

С началом войны немцы создали «Авиационное командование Балтийского моря» под командованием полковника В. Вильда. Основную ударную силу представляла 806-я бомбардировочная группа, базировавшаяся в Пиллау, Фишхаузене, порту Буг на острове Рюген. Они имели на вооружении поплавковые гидросамолеты и летающие лодки. В основном использовались современные, предвоенных лет разработки и постройки «Дюрнье-24», «Хейнкель-114» и «1152», «Арадо-196» и «95» – даже летающая лодка «Блюм» и «Фоссе 13V138», дальний морской разведчик, трехмоторный цельнометаллический моноплан двухбалочной схемы.

Советская гидроавиация была в основном представлена устаревшим МБР, а союзники воевали на «Каталине».

Атака подлодки на транспорт сорвалась, но лодка была цела, а экипаж горел желанием воевать. Одно плохо – в топливной цистерне оставалось всего шестьдесят тонн соляра. Два дизеля по две тысячи лошадиных сил даже на подзарядке аккумуляторов по ночам требовали изрядное количество топлива.

Весь оставшийся день лодка отстаивалась на оживленном судоходном пути. Подводники и без специального оборудования слышали, как над ними проходили суда. Днем движение было активным. Суда охраняли военные корабли, гидроавиация. От подводных лодок уберегали минные поля и противолодочные сети.

И тем не менее нашим подлодкам пусть и с большим трудом, но удавалось прорваться на Балтику и топить суда немцев и финнов.

Наш лучший подводник Александр Маринеско, к сожалению получивший Звезду Героя Советского Союза уже после смерти, потопил 4 судна общим тоннажем 42 507 брутто-тонн, Василий Стариков – 14 кораблей, Иван Травкин – 13 кораблей, Николай Лунин – 13 кораблей, Магомед Гаджиев – 10 кораблей.

Немецкие асы-подводники, первое время довольно активно одерживавшие победы в Атлантике, за все время уничтожили 2603 боевых и торговых судна общим водоизмещением 13,5 миллиона тонн. Такой ас-подводник, как Отто Кречмер, уничтожил 44 корабля суммарным водоизмещением 266 629 брутто-тонн, Вольфганг Лют – 43, в том числе – одну подводную лодку, Эрих Топп – 34 корабля, Герберт Шульце – 28 кораблей.

На ночь судоходство почти замирало. Капитаны судов опасались попасть на минные поля – ведь проходы в них были не очень широки. Боялись атак подводных лодок, которые активизировались по ночам. Ночь – друг подводника. Гидроавиация не летает, лодку тяжелее обнаружить в надводном положении, а акустикам на подлодке без разницы – ночь или день, и обнаружить цель они могут в любое время суток.

Но с этого дня «эске» не везло. То цель попадалась малоразмерная – вроде шхуны, на которую тратить торпеду было неразумно, поскольку сама торпеда стоила дороже шхуны, то горизонт был вообще чист, поскольку судов не было. И так пролетела целая неделя.

Володя уже нервничать начал, а тут еще главный замполит, бывший комиссар, начал ныть – вроде другие воюют, а наш экипаж только проедается, болтаясь в море попусту.

– Ты что предлагаешь, замполит? – не выдержал Володя обвинений. – Может, в какой-нибудь порт финский или немецкий зайдем? Торпеду пустим, а потом всплывем и из пушек постреляем? Корабль какой-нибудь потопим – только и свой погубим, вместе с экипажем. Это не война! Ты два, пять, десять кораблей утопи, а свою подлодку сохрани! Вот в чем залог успеха!

– Это осторожность, переходящая в трусость! – безапелляционно заявил замполит.

Ну что спорить с фанатиком, ничего не понимающим в военном деле! Замполит отчитывался о проведенной работе в Политотделе флота – о количестве проведенных собраний, о потопленных кораблях и брутто-тоннах, о морально-боевом настрое экипажа. Только по причине отсутствия военного образования он считал, что подводная лодка должна топить едва ли не каждый день по транспорту. А военное дело – это когда компромисс: «Напасть или выждать – что эффективнее?» Командиру мало нанести урон противнику, надо и свое судно вместе с экипажем сохранить для последующих боев.

Погибнуть по-дурному – дело нехитрое. Можно всплыть хоть белым днем и успеть пустить торпеды в транспорт – так ведь противник уйти не даст, на малых глубинах маневра нет. Не готов был Владимир положить на чашу весов, с одной стороны, подводную лодку с ее 40 членами экипажа, а с другой – какой-нибудь рудовоз, старое корыто с 10 матросами.

Однако замполит не унимался:

– Скоро годовщина Октябрьской революции. Мы должны достойно встретить праздник, с боевыми победами! Тыл напрягает все силы, дает фронту вооружение и боеприпасы, топливо. Мы должны труженикам тыла предъявить результаты – потопленные корабли, так сказать – отчитаться.

– Замполит, давай не будем об отчетах. Мы еще не возвращаемся в базу, впереди десять дней боевого похода.

Замполит ушел недовольный. Владимир подумал, что по прибытии в базу точно побежит в Политотдел стучать на него. Да и черт с ним! Экипаж грамотный, лодка исправна – они себя еще проявят. Хотя в душе, конечно, обидно. Не для того лодка в поход вышла, чтобы на глубине время пережидать. И коли судьбе было так угодно – переместить его в иное время в чужое тело, так от этого он не перестал быть русским воином. К сожалению, нам не дано знать свою судьбу, а знал бы – изучил бы досконально эту серию подлодок и с подводниками, прошедшими войну, поговорил бы. Хотя и мало их осталось совсем, время не щадит фронтовиков.

Иногда Володя ловил себя на мысли, что действует и думает не всегда так, как действовал и думал бы он, штурман подплава Северного флота, прежний Вовка Сычев. Потому как решения старался принимать взвешенные, ответственные. И еще. Он не мог объяснить это словами или дать какое-то другое объяснение, но было ощущение, что он обладает уже опытом предыдущих боевых походов, знает некоторые детали и нюансы, которых он не должен был знать, просто не мог в силу молодости, малого опыта подводного плавания и незнания театра военных действий.

Акустики доложили, что слышат шум винтов подводной лодки, идущей в подводном положении на удалении в пять кабельтовых. Причем акустик добавил, что лодка похожа на нашу «щуку».

«Щукой» на флоте называли подводные лодки серии «Щ». Выходит, на позициях в этих водах действовала не одна их «эска». Они не могли связаться между собой, но от ощущения, что они не одни у финских берегов, на душе стало как-то теплее.

После наступления темноты лодка всплыла для подзарядки аккумуляторов, вентиляции отсеков и сеанса радиосвязи. Доложили в штаб о своих координатах, запасе топлива. В ответ Володя получил квитанцию – продолжать боевые действия.

Финны перехватили радиопереговоры и смогли их расшифровать. На базе Марианнахамина стояла готовая к походу подводная лодка «Весихииси». Ее капитан Олави Айтолла получил приказ срочно выйти в море по указанным координатам и уничтожить русскую подводную лодку.

Финны сначала шли в надводном положении, под дизелем – так быстрее и экономится емкость аккумуляторов.

Лодка «Весихииси» («Водяной») была типа «Ветехинен», спущена на воду в августе 1930 года, имела два носовых, два кормовых торпедных аппарата и два артиллерийских орудия – 76-миллиметровый и 20-миллиметровый зенитные автоматы. Надводное водоизмещение – 493 тонны, скорость под дизелями – 12,6 узла.

Капитан вел лодку к узости Флетьян-Червен с намерением перехватить русскую подлодку именно там, и не ошибся.

Русские шли на дизелях, поскольку перед проходом пролива Южный Кваркен надо было зарядить аккумуляторы и заполнить баллоны сжатым воздухом высокого давления.

Финский капитан, подойдя к узости, определился по маяку острова Седеррарм и приказал глушить дизели и идти на электромоторах экономичным ходом в три узла, давая возможность акустикам прослушивать море.

И почти тут же акустик доложил капитану:

– Слышу шум винтов. Цель надводная, скорость – восемь узлов, курс – триста десять градусов, пеленг – сто девяносто пять.

Капитан третьего ранга Олави Айтолла отдал приказ:

– Боевая тревога, торпедная атака!

Его охватил охотничий азарт: ведь это большая удача – почти сразу обнаружить русскую подлодку!

Штурману отдали приказ определить элементы движения цели. Слушая данные акустика, штурман согнулся над столом, с помощью обычного транспортира и штурманского треугольника ведя прокладку на миллиметровой бумаге. Затем доложил Олави данные для атаки:

– Курс цели – триста двадцать градусов, скорость – девять с половиной узлов, дистанция до цели – шестнадцать кабельтовых. Рекомендуемый курс атаки – двести сорок, скорость – семь узлов, угол упреждения – сто сорок.

Командир приказал боцману держать курс двести сорок и передал командиру торпедистов готовить оба торпедных аппарата.

– Ставить глубину хода торпеды три метра, скорость – тридцать узлов!

Олави прильнул к перископу. Луна была у противника за спиной, и финн хорошо видел силуэт «щуки» – лодки серии «Щ».

Финн ошибался – ведь силуэты «щуки» и «эски» были похожи, но «эска» больше по размерам.

В 19.41 Олави отдает приказ:

– Первый и третий торпедные аппараты – пли!

С шипением и секундным промежутком из носовых торпедных аппаратов выходят две торпеды и несутся к цели. Лодка дважды вздрагивает.

Штурман жмет на кнопку секундомера.

Командир и вахтенные матросы выбираются на ходовой мостик рубки. Олави смотрит на лодку противника в бинокль, и его трясет от напряжения. Рядом штурман монотонно отсчитывает время.

Проходит минута, вторая, а лодка противника идет прежним курсом. Неужели промах?

Первая торпеда и в самом деле прошла за кормой «эски».

– Открыть огонь из пушки! – закричал обычно хладнокровный Олави – он боялся, что лодка уйдет.

Один за другим прогремели два выстрела, на несколько секунд ослепив в темноте дульным пламенем всех, кто находился на мостике. Они еще не успели увидеть, попали снаряды в лодку или нет, как сверкнула вспышка и над морем прокатился мощный взрыв. Со стороны было видно, как корма торпедированной подлодки сразу ушла под воду. Нос задрался вверх, и с огромным дифферентом на корму, под большим углом, лодка ушла под воду.

– Полный вперед! – закричал Олави – он сам хотел убедиться в том, что лодка потоплена, а не погрузилась срочным погружением.

Когда подводная лодка имеет повреждения прочного корпуса, на поверхность всплывают соляр, масло, вещи из отсеков.

Через десять минут «Водяной» был на месте торпедирования. Включили поисковый прожектор. На поверхности воды расплывалось огромное масляное пятно, появлялись и лопались большие воздушные пузыри.

– Господин капитан, люди! – моряк на мостике указал на барахтающихся в воде людей.

– Поднять на лодку!

Взять пленных с торпедированной подлодки – это большая удача и редкость.

С воды подняли на палубу офицера и трех матросов.

Финны прошлись прожектором по волнам и, не обнаружив более никого из экипажа потопленной субмарины, надводным ходом вернулись в базу.

А несколькими минутами ранее «эска» шла надводным ходом под дизелями. Ночь была лунной, и это выручало – ведь лодка при работе дизелей не может «слушать» гидроакустической аппаратурой море.

Штурман снял пеленги с маяков, определяя координаты, – предстояло пройти пролив Южный Кваркен.

Володя несколько раз наблюдал в перископ, как свободно проходят узость корабли. Стало быть, мин там нет, и он хотел провести лодку в надводном положении. Кроме него и штурмана на мостике были еще два вахтенных сигнальщика, следивших за морем, да еще за кормовым орудием курил краснофлотец. В самой лодке курить было строжайше запрещено – ведь аккумуляторы при работе выделяют взрывоопасный водород, и хотя аккумуляторные ямы постоянно вентилировались, рисковать было нельзя.

Внезапно справа, на удалении 10–12 кабельтовых, сверкнула одна вспышка, и следом за ней – сразу вторая, потом донеслись звуки выстрелов.

Владимир отреагировал сразу:

– Всем в лодку, срочное погружение!

Вот только сдвинуться с места никто не успел. Корма лодки озарилась взрывом, уши заложило взрывной волной, и ходовой мостик ушел из-под ног. Владимиру даже показалось, что на какое-то время он отключился, потерял сознание.

Привела его в чувство холодная вода. Он откашлялся, выплевывая соленую морскую воду, и заработал руками, пытаясь удержаться на плаву. С ужасом он слышал, как трещало, хрустело и рвалось железо корпуса. Со страшным ревом в лодку – его лодку! – врывалась вода. Лодка стала быстро оседать на корму, задрала нос и под углом градусов 60–70 ушла под воду.

Страшно было видеть гибель своего корабля. На месте, где только что была подлодка, лопнул воздушный пузырь, затем запахло дизтопливом.

Чтобы не быть затянутым в воронку, Володя что есть сил поплыл подальше от места катастрофы. Сейчас его гнал инстинкт самосохранения. Лодка, уходя на дно, может и его как пушинку утянуть за собой. Он думал, что остаться в живых повезло ему одному.

Лодка с разодранным торпедой корпусом опускалась на дно. Поскольку люки в отсеках были открыты и «на крючках» – для вентиляции свежим воздухом, туда беспрепятственно пошла вода.

Подняв взвесь, лодка с развороченной кормой легла на грунт, став саркофагом для экипажа.

А на поверхности продолжал мигать маяк на острове Седеррарм. Владимир плыл, держа курс на него. Бушлат намок, тянул вниз, и ему удалось, расстегнув пуговицы, сбросить его.

Послышалось гудение дизелей, и из мрака ночи возникла, как «Летучий голландец», подводная лодка. Она прошла мимо и остановилась у места разыгравшейся трагедии. Лодка была освещена луной, потом на мостике вспыхнул прожектор. Это та самая подлодка, которая их потопила!

Володя держался в воде на одном месте, стараясь запомнить силуэт врага и увидеть, что будет дальше.

С воды было поднято несколько моряков с погибшей лодки. Странно, Володя их не видел в воде, не слышал криков. Или их разбросало взрывом в разные стороны? А может, сказалось то, что после взрыва он оглох на какое-то время и был без памяти?

Прожектор с лодки стал шарить лучом по воде. Когда пучок света приблизился, Владимир нырнул – в плен он не хотел. Лучше бы он погиб вместе с лодкой. Застрелиться бы, чтобы не мучиться, но пистолет в его каюте – теперь уже на дне.

Чужая подлодка описала полукруг, прожектор погас, и лодка медленно ушла в сторону финского берега.

Конечно, в Ботническом заливе и южнее его действуют финны, а центр, юг и запад контролируют германские подлодки. Небось командир финской лодки уже докладывает по рации на свою базу о победе.

Вражеская лодка скрылась в темноте, только некоторое время еще слышался мерный стук работающих дизелей.

Володя попытался определиться, где он. До финского или шведского берега ему не доплыть – далеко, и вода холодная, долго он не продержится. Так ведь остров недалеко, и маяк моргает, не даст сбиться с курса.

Саженками Володя поплыл к острову. Когда уставал, ложился на спину и отдыхал. Но руки и ноги коченели в осенней балтийской воде, и он снова плыл, двигался. Эх, ему бы спасательный жилет, какие у них на Северном флоте!

От усталости и холода мышцы ног стало сводить судорогой. Володя понял, что долго ему не продержаться. И когда уже накатило отчаяние, ноги коснулись каменистого дна.

Надежда придала сил. Он ползком выбрался на берег, отполз от воды и рухнул без сил. Переведя дух, собрался с силами, поднялся. Снял с себя всю одежду, отжал ее, как только смог, и натянул, влажную, на тело. Надо было уходить с берега, пока темно. Насколько он помнил, взрыв произошел около двадцати часов.

Владимир поднял руку – узнать время – и увидел, что стекло часов было разбито. Он снял часы и швырнул их в воду. Пошарил по карманам флотских брюк – пусто. Ни документов, ни авторучки – ничего. Он попытался вспомнить, были ли документы в бушлате. Вроде не было. Согреться бы сейчас у костерка, да и «шило» не помешало бы.

Глаза привыкли к темноте, стали видны камни. Смутно, правда, но осторожно, не рискуя сломать ноги, идти можно.

Маяк стоял на возвышенном каменистом берегу, и к нему надо было взбираться.

Володя преодолел уже половину пути, от физических усилий немного согрелся. Тельняшка стала волглой и уже не так липла к телу, а брюки неприятно холодили.

Он сел, укрывшись от ветра за большим валуном, – передохнуть. Ну, выберется он сейчас к маяку, а дальше что? Он даже не знает, чья это земля – финская или шведская. Тут тысячи островов, и где граница, не всегда понятно. А в принципе лично для него – разница небольшая. Финны – союзники Германии, враги его страны. А шведы, хоть и считаются нейтральной страной, помогают Германии.

На востоке посветлело, начало всходить солнце. Стало теплее. Вот что удивительно: по прямой до Ленинграда не так уж и далеко, там конец октября довольно прохладный, и он в своей тельняшке окоченел бы. А здесь вокруг вода, влажность высокая, и таких морозов, как на Родине, нет. По ощущениям – градусов пятнадцать тепла. Конечно, в бушлате было бы куда уютнее, только он где-то плавает, если уже не утонул, намокнув.

После недолгих раздумий Володя решил идти к маяку. Сейчас война, молодые мужчины призваны в армию, и обслуга маяка не может быть многочисленной. Одно плохо – на маяке наверняка телефон. Сразу сообщат в полицию о появлении русского. И с острова не сбежишь, вода кругом. Если только шлюпку какую-нибудь на побережье, в рыбацком поселке найти?

Он подобрался к маяку поближе, улегся за камнями и решил понаблюдать. Башня из камня сложена, и постройка старая, если не сказать – старинная.

За полчаса у маяка – никакого движения. Надо решаться. Володя поднялся и в открытую пошел к маяку.

Круглая башня довольно большого диаметра имела дверь. Он остановился перед ней на каменных ступенях, вздохнул и оглянулся.

Остров был небольшой, весь из камня, вершина голая, только на склонах, что спускались к морю, росли кустарники. Вокруг на десяток миль – только вода и многочисленные островки.

Володя решительно открыл дверь и вошел.

На нижнем этаже было что-то вроде хозяйственного помещения. Висели на гвоздях сети, лежали инструменты, в углу, в решетчатом ящике, – запасная стеклянная линза к светильнику маяка.

Наверх, на второй этаж, вела деревянная лестница. Володя направился туда. Лестница была сделана добротно, на века – ни одна плашка ступеньки не скрипнула под ногой.

Второй этаж, в отличие от первого, мрачноватого, был залит солнечным светом, бьющим в небольшие, узкие, сводчатые окна. Судя по обстановке, этаж был явно обитаемым. Стоял большой стол, несколько стульев, широкий топчан в углу.

Послышались шаги – сверху по лестнице спускался смотритель маяка. Мужчина крепкого телосложения и, судя по морщинистому лицу и седым волосам, преклонного возраста. Он заметил Владимира, но не удивился.

– Эре! – поприветствовал он его. – Или здравствуй?

«Здравствуй» – это уже по-русски, но с сильным, как у прибалтов, акцентом.

– Добрый день, – ответил на приветствие Володя. – А как вы узнали, что я русский?

– По тельняшке. Такие полоски только у русских моряков. Садись. Кушать хочешь?

– Не откажусь.

Смотритель подошел к шкафу в углу, достал из него хлеб и копченое мясо.

– Подожди, сейчас чайник согрею.

Володе было странно, что смотритель говорил по-русски и не задавал лишних вопросов. Он решил спрашивать сам:

– Где я?

– На Аландских островах.

– Кому они принадлежат?

– С тысяча девятьсот двадцатого года – Финляндии, а до того – императорской России.

Володя был удивлен – этого он не знал. Сторож уловил его удивление:

– Архипелаг имеет автономию. У нас свой риксдаг, свое правительство, свой флаг и даже свои деньги – далеры, в отличие от финской марки. Представь себе – на островах живут шведы, финны только в нашей столице, да и то чиновники.

– А русский откуда знаешь?

– Так у нас половина жителей, особенно те, кому больше сорока, по-русски могут говорить. При русском царе жили, и даже столица в честь его жены названа. Правда, давно это было. А вот и чаек согрелся, завтракать будем.

Смотритель разлил кипяток в две большие кружки, бросил в них по щепотке чая, порезал хлеб и мясо.

– Ешь.

Уговаривать Володю не пришлось. Ел он давно, а заплыв в холодной воде и прохладная ночь забрали силы – ему надо было подкрепиться.

Он откусил большой кусок бутерброда, отхлебнул, подув, горячего чая. Чай был хорош – терпкий, крепкий.

Смотритель тоже ел, но, в отличие от Володи, степенно. Доев, смахнул в ладонь крошки со стола и бросил их в рот.

– Рассказывай, – спокойно попросил он.

Володя бросил мимолетный взгляд на нож, которым смотритель резал хлеб и мясо. Смотритель перехватил его взгляд, усмехнулся:

– Без меня тебе с острова все равно не выбраться.

Володя смутился. У него и в мыслях не было убивать старика. Человек его приютил, накормил – за что же платить черной неблагодарностью?

– Раньше, лет двадцать назад, когда я был значительно моложе, хаживал я в ваши порты: в Мурманск, Архангельск. Даже в Петербурге был – его большевики тогда Петроградом называли. Красивый город, а женщины какие!

Глаза смотрителя блеснули. Видимо, в молодости швед был еще тот парень, не промах.

– Ночью далеко в море взрыв был, я слышал, – продолжал смотритель.

– Был, – кивнул Володя. – Нас потопили.

– Подводник?

– Почему вы так решили?

– Так обычным кораблям входа в Балтику у Советов нет. Уже больше года я ваших вымпелов в море не видел.

– Подводник, – не стал скрывать Володя. Да и зачем скрывать очевидное? Смотритель – старый морской волк и ситуацию на Балтике не хуже, а может, и лучше него знает.

– К своим тебе не выбраться, – спокойно заметил смотритель.

– Совсем никак? – упал духом Владимир.

– Только кружным путем. Крепко думать надо. Поживешь пока у меня, а там решим. Еще вот что – переодеться тебе надо. Я тебе одежонку подберу, уж больно тельняшка у тебя приметная. Языки-то знаешь какие?

– Английский только. В школе учил и в Морском корпусе.

– Уже хорошо.

Смотритель поднялся по лестнице на третий этаж и через полчаса спустился с одеждой в руках.

– Примерь, должно подойти.

Смотритель был немного выше Володи и крепче, шире в кости. Ну да рабочая одежда – не фрак.

Они подобрали рубашку, штаны, ботинки. Все не новое, но крепкое.

Владимир переоделся и подошел к старому, пожелтевшему зеркалу. В нем отразился типичный финский или шведский рыбак.

– Вроде неплохо получилось, – критически оглядел его смотритель. – Эх, если бы еще знал шведский или финский язык, совсем бы хорошо было.

Владимир лишь развел руками.

– Вот что, давай вздремнем. У меня работа ночная, днем отдыхаю. И у тебя, полагаю, ночь бессонная выдалась?

Володя кивнул.

– Ложись на топчан, а я наверху.

– А чужие не придут?

– Не должны. Если со службы, то звонят. Они через четыре дня появятся, хлеб да другие припасы привезут.

Смотритель поднялся на третий этаж.

Володя подошел к окну. С острова, с высоты маяка, было далеко видно. По водной поверхности моря скользили суда. Володя аж зубами скрипнул. Корабли врага по Балтике ходят, как у себя дома, во внутреннем море. Погодите, придет время, переломят немцам хребет после Курской дуги – тогда посмотрим, чья возьмет.

Володя улегся на топчан, закрыл глаза и сразу провалился в глубокий сон. Слишком много пришлось ему пережить за прошедшие сутки: гибель лодки и своих боевых товарищей, свое спасение – почти чудом. И еще со смотрителем повезло. Мало того что он русский язык знает, так и к нему отнесся по-человечески, на что Володя не рассчитывал.

Проснулся он уже вечером – от того, что вкусно пахло. В помещении ходил смотритель.

– Вставай, моряк, кушать пора. Скоро темнеть начнет, мне маяком заниматься надо.

На столе стояла сковородка, на которой скворчало жареное мясо и картошка.

Есть хотелось сильно, и Володя подсел к столу. Наелся он до отвала, потом чайком побаловались с сахаром.

– Тебя как звать, моряк?

– Володя.

– Меня – Олаф. Вот и познакомились. Ну, мне наверх надо.

– Помочь?

– Сколько лет сам обходился и теперь сам справлюсь. Работа несложная – лампу зажечь да линзы протереть. Сегодня отдыхай.

Смотритель поднялся по лестнице наверх, и вскоре зажегся фонарь маяка. А Володя снова подошел к окну.

Судоходство почти прекратилось, лишь одинокий буксир рассекал волны. «Ага, побаиваетесь наших подлодок!» – с чувством некоторого удовлетворения подумал Володя.

Ночью он спал плохо. Только начинал засыпать, как перед глазами вставала картина тонущей лодки, хруст и треск ломающегося железа, рев врывающейся в отсеки воды. Он просыпался в холодном поту. Погубил лодку!

Промучился Володя всю ночь и утром проснулся разбитым, с тяжелой головой.

После того как они с Олафом позавтракали, смотритель предложил Володе помочь наколоть дров – ведь помещение башни и та же печь для приготовления пищи отапливались дровами.

Полдня до обеда Володя колол дрова, а потом складывал их в сарае.

Олаф вышел, посмотрел на работу и удовлетворенно кивнул:

– Славно поработал, мне на два-три месяца теперь хватит. Ладно, заканчивай, обедать пора.

Так прошло два дня, а утром третьего Олаф сказал:

– Сегодня ко мне человек прибудет, так ты побудь наверху, не показывайся.

Гостя смотрителя Володя увидел издалека, когда он поднимался по тропинке к маяку. Он сразу сообщил об этом Олафу, а сам поднялся наверх.

Гость разговаривал громко, особенно после выпивки. Но о чем – понять было невозможно, поскольку говорил он по-шведски.

После обеда гость ушел вниз, к морю.

– У него что, лодка?

– Бот рыбацкий.

– Не похож он на рыбака.

– Он не рыбак. Как это по-русски? Уже язык забывать стал… У него разные деликатные дела, не всегда законные. Какой-то товар перевезти. На хлеб себе зарабатывает.

– Контрабандист.

– Да, просто я это слово забыл.

На следующий день после завтрака жареной рыбой Олаф попросил Владимира посидеть в хозяйственном сарае, где хранились дрова.

– Сегодня должны быть люди из службы маяков – привезут провизию и жалованье. Им не надо тебя видеть.

Олаф запер Владимира в сарае, навесил на дверь замок.

Володя сидел на дровах в полутьме сарая и раздумывал – не сдаст ли его Олаф своим шведам? Чужая душа – потемки. Физически он с Владимиром справиться не мог, хотя крепок был не по годам. А вот усыпить его бдительность своим дружелюбием – запросто. Тем более что сейчас Володя под замком и безоружен, бери его голыми руками. А смотритель может награду за это получить или премию.

Володя сидел в сарае как на иголках.

У башни маяка послышались голоса. Володя приник к щелям между досками.

К маяку подошли два долговязых шведа в плащах. Один нес за плечом мешок, наверное с продуктами. Оружия, по крайней мере винтовок, у них не было. Да и зачем они им нужны здесь, в глубине страны? Однако пистолет вполне мог быть.

Володя подобрал полено по руке – сучковатое, увесистое, около метра длиной, поставил его у двери и решил, что, если смотритель поведет шведов к сараю, он без драки не сдастся. Одного точно искалечить успеет, а если повезет – так и второго. Вот только что потом? Оставалось ждать.

Но шведы как будто бы застряли на маяке. Только через час-полтора из дверей вышли все трое. Лица у них были покрасневшие, говорили громко, жестикулируя руками. Понятно, Олаф угостил их спиртным. Есть ли сейчас у них в стране сухой закон, Володя не знал, но помнил, как в Питере на выходные автобусами и паромами приезжали финны и шведы. Водку они пили похлеще наших мужиков, и потом, к вечеру воскресенья, их грузили в автобусы, как дрова. По их меркам, выпивка у нас была почти дармовая. Но надо отдать должное: даже крепко поддав, они вели себя смирно, ни к кому не приставали, драк не затевали. То ли такие законопослушные были, то ли воспитание не позволяло.

Олаф отпер замок и выпустил Владимира из сарая.

– Проголодался?

– Немного.

– Я с гостями поел и выпил. Иди и ты покушай.

Отказываться Володя не стал. Олаф его не сдал, и доверие к смотрителю резко возросло.

Следующим утром зазвонил телефон. Олаф разговаривал с собеседником односложно:

– Я, я, гут!

Он что, с немцем говорит? Хотя во многих языках слова похожи.

Потом Олаф подошел к Владимиру:

– Завтра прибудет этот… контрабандист. Раз звонил, значит, у него есть вариант, как тебе выбраться отсюда.

– Он надежен?

– Если бы он людей подводил, то или в тюрьме сидел бы, или его уже утопили бы вместе с ботом.

– Олаф, он за свои услуги деньги потребует, а у меня нет ничего.

– Я дам, – как будто о чем-то само собой разумеющемся сказал Олаф.

– Так я ведь долг могу и не вернуть. Вдруг случится голову сложить! Я воин, Олаф.

– Я получаю жалованье, а родни у меня нет. Зачем мне много денег? С собой на небо я их не заберу, – Олаф ткнул пальцем вверх.

Володе стало неудобно. Старик за его побег из страны контрабандисту своими деньгами заплатить решил, рискует репутацией и свободой, а он думает, что Олаф его своим сдаст. Смотритель явно оказался лучше, чем Володя думал о нем.

– Услуги людей такого рода дорого стоят, Олаф.

Старик помолчал, подбирая слова, а может, собираясь с мыслями.

– В жизни я много грешил, русский. Пил водку и виски, дрался, спал с продажными девками – все приключений искал, веселой жизни. Думал – успею еще домом обзавестись, семьей. А жизнь – она быстро пролетела. И вот я уже старик, семьи и наследников нет. На маяке я один, есть время подумать о смысле жизни. Бог меня скоро к себе призовет, спросит: «Олаф, что ты сделал в жизни хорошего?» И что я отвечу? Должен же я совершить хоть один поступок, которым смогу гордиться. А ты про деньги!

Володя не ожидал от смотрителя такого монолога и даже растерялся немного. Кряжистый, не очень многословный, всю жизнь проплававший в море старик оказался прямо-таки философом. Его слова взяли Владимира за душу.

– Спасибо, Олаф, я не забуду.

– Если мы оба будем живы после войны – приезжай, проведай старика, мне будет приятно.

– Слово даю.

Контрабандист прибыл на следующий день около полудня. На этот раз Олаф прятать Владимира не стал. Швед поглядывал на Володю, но вопросов не задавал.

Мужчины пожали друг другу руки и сели за стол.

Сначала разговаривали Олаф и Эрик – так звали контрабандиста. Говорили они по-шведски, и Володя не понимал ни слова. Потом заспорили, но пришли к согласию, поскольку ударили по рукам.

Олаф вытащил из кармана деньги, отсчитал и вручил их Эрику. Мужчины попрощались.

Когда Эрик ушел, Олаф сказал:

– Через два дня он тебя заберет.

– И куда доставит? – Этот вопрос волновал Володю больше всего.

– Морем, на своем боте до Евле – это на шведском берегу. Там он передаст тебя своему человеку. Он доставит тебя на поезде до Гетеборга и попробует устроить на пароход до Фредериксхавна – это уже Дания. А там всего-то через пролив Каттегат. Или если повезет, то в какой-нибудь английский порт – если пароход подходящий подвернется.

– А документы?

– Эрик не первый раз переправляет людей и знает, что делает. Устроит он тебе какую-нибудь бумажку. Плохо только, что ты шведского не знаешь, было бы проще.

На сердце было как-то тревожно, но Олафу Володя уже доверял.

– Держи, – Олаф вручил ему шведские кроны.

– А не много?

– Я Эрику дал задаток; вторую половину – семьсот крон – отдашь в Евле, в Швеции. Еще триста крон – проводнику. Остальное тебе на еду и на первое время.

– Спасибо, Олаф.

Два дня пролетели в тревожном ожидании – как-то удастся пересечь границу, добраться до Гетеборга? А даже и добравшись, что делать дальше? Одни вопросы, и все без ответов.

К исходу второго дня Олаф сказал:

– Бери штормовку и пойдем.

Володя надел брезентовую куртку и пошел за смотрителем.

Они спустились по тропинке, проложенной в давние еще времена, и вышли к берегу. Из-за кустов показался Эрик, поздоровался.

– Пора.

Владимир обнял Олафа:

– Спасибо за все.

Смотритель молча хлопнул его по плечу.

У берега, за кустами, прятался бот Эрика. Прямо с камня контрабандист перепрыгнул на палубу, Володя – за ним. Тут же заработал двигатель, и бот отвалил от берега. Володя увидел, как смотритель поднимается вверх по тропинке – ведь зажечь фонарь надо было вовремя.

Эрик взял Володю за руку, подвел к люку неглубокого трюма и показал рукой вниз. Володя спустился, и люк за ним закрыли. Черт, как в ловушке!

Володя устроился на куче рыболовных сетей. Они были явно для антуража, для отвода глаз посторонним людям, поскольку были сухими, как прошлогоднее сено.

От качки и волнения он уснул.

Проснулся, когда открылся люк, из проема ударил солнечный свет.

Володя выбрался на палубу. Его глазам предстали пустынный берег и лодка, покачивающаяся рядом с ботом. В ней находился человек.

Эрик показал рукой:

– Евле!

Потом потер указательным и большим пальцами – жест, почти у всех народов означающий одно: деньги.

Володя отсчитал Эрику семьсот крон. Контрабандист кивнул удовлетворенно и показал на лодку.

Едва Володя спрыгнул с низкого борта бота в лодку, как сидевший в ней человек налег на весла. Бот тут же затарахтел мотором, развернулся и отправился обратно. Володя удивился про себя, как все было четко налажено.

Гребец размеренно работал веслами, лодка шла вдоль берега.

Через полчаса лодка свернула в маленькую, едва ли больше самой лодки бухту. С водной глади лодку прикрывал валун, а со стороны берега – куст. Лучше укрытия и придумать было нельзя, наверное, его долго подыскивали и пользовались не раз.

Гребец привязал лодку к камню и выбрался из нее. За ним последовал Володя. Они поднялись вверх по берегу. Пройдя с пяток километров, вышли к маленькой станции.

Через некоторое время слева показался маленький, окрашенный зеленой краской паровоз, тащивший несколько пассажирских вагонов. Чудно, как игрушечный, и колея узкая. Паровозик притормозил у станции, и Володя со спутником уселись в купе. Паровоз загудел, и состав тронулся.

Почти тут же к ним подошел кондуктор. Спутник Володи коротко переговорил с ним, расплатился и получил два билета.

Володя сидел в напряжении, боясь, что заявятся пограничники или полиция. Но спутник его откинулся головой на спинку скамьи и спокойно уснул. Видимо, проделывал он этот путь не в первый раз.

От нечего делать Володя смотрел в окно. Его глазам представала чистенькая страна, домики под красными черепичными крышами, словно игрушечные. Ни немцев, ни следов войны или нужды не было видно.

Володя вздохнул. Кому война, а кто-то деньгами карманы набивает.

Часа через четыре, следуя с частыми остановками на маленьких станциях, поезд прибыл на вокзал крупного города. Проводник его тут же проснулся, встал и качнул головой, приглашая Владимира следовать за ним. Уже на перроне он сказал первое слово за всю дорогу:

– Стокгольм.

Ни фига себе! Так это они уже в шведской столице? А как же граница, проверки документов? Где контрольно-следовая полоса с окриками пограничников «Стой!», а также со щелканьем затворов и пограничные собаки?

Проводник подошел к билетным кассам, купил билеты и посмотрел на часы. Потом показал Владимиру два пальца. Ага, до отхода поезда есть еще два часа.

Они прошли в привокзальный буфет, и проводник взял две кружки пива с соленой рыбой. Давненько Володя не пил пива, а настоящего шведского разливного – вообще никогда. Отхлебнул из кружки. Пиво было свежее, в меру холодное, довольно вкусное. Под мелкую соленую рыбешку пиво пошло отлично.

Володя поглядывал по сторонам. Их одежда не сильно отличалась от одежды большинства, хотя некоторые шведы были одеты со вкусом, даже изысканно. И багаж у них был в дорогих саквояжах, портфелях и чемоданах.

Услышав объявление по радио, спутник Володи поднялся. Они вышли на перрон, нашли в поезде свой вагон и купе. Как и в пригородном поезде, на котором они приехали сюда, тут были места для сидения. И люд в них ехал простой, хотя, проходя вдоль состава, Володя видел и спальные вагоны. Видимо, проводник специально покупал дешевые билеты, чтобы они своей одеждой не выделялись среди остальных пассажиров.

Ехать все время сидя было утомительно, хотелось прилечь и вытянуть ноги, но приходилось терпеть неудобство.

Поезд прибыл в Гетеборг почти в полдень. Владимир уже утомился и хотел есть. Проводник тоже был не из железа, потому они сразу пошли в кафе и взяли по две порции отварной рыбы с приправами. Одна порция была просто уж очень мала, да и кусочки хлеба просвечивали насквозь, но в желудке разлилась приятная сытость.

После обеда проводник сразу повел его в порт. К причалам, где стояли военные корабли, не пропускали часовые, но им туда было и не надо.

Мимо пассажирского причала проводник прошел, не останавливаясь, – надо полагать, он знал, что делал.

В дальнем углу гавани располагался торговый порт – с высокими кранами, с ящиками и бочками на причалах, со складами. Проводник жестами дал понять, чтобы Владимир оставался стоять на месте, сам же пошел к пароходам.

Найти нужное судно было сложно. Мало того что оно должно было идти в нужном направлении, так еще и старпом должен был взять Владимира на борт. Может быть, пассажиром, а может – матросом. И главная проблема была в отсутствии документов.

Проводника не было долго, часа три-четыре. Володя уже подумал – не сбежал ли он? Хотя сам он с проводником еще не расплатился.

Наконец тот вынырнул из-за штабеля с досками и махнул призывно рукой.

– Шип, – по-английски сказал проводник. Ну – корабль. Это и так понятно, за этим сюда и шли.

Проводник жестом показал, как работать лопатой – брать из кучи и бросать. Кочегаром берут, догадался Володя.

– Аусвайс? – почему-то по-немецки спросил он.

– Найн.

– Мани? (Деньги?)

– Найн. Брот.

И показал, как будто бы он ест ложкой. Ага, тоже понятно – берут за еду. Он платить за перевозку не будет, поскольку берут кочегаром, но и ему тоже не будут. Володю это устраивало, и он кивнул.

Они прошли в совсем уж дальний угол порта – на самый конец причала. Там стояло судно под аргентинским флагом – ржавое, давно не крашенное. На палубе громоздились ящики и бухты с канатами. Никакого вахтенного у трапа не было.

Проводник остановился и жестом показал – деньги.

Владимир отсчитал ему триста крон, как говорил Олаф. Проводник кивнул и пошел по трапу на судно. Володя – за ним. Господи, это же не судно, а корыто! Как оно держится на плаву? Везде мусор, палубу не драили, наверное, со дня спуска судна на воду.

Проводник завел его в маленькую каюту старпома. Тот сидел за столом перед кучей накладных на груз. В каюте было накурено, перед старпомом стояла бутылка виски, из которой он периодически отхлебывал.

– Привел кочегара, – по-английски сказал проводник.

– Очень хорошо! Пусть идет в машинное отделение и скажет, что я послал. Но предупреждаю – пусть работает на совесть, иначе вышвырну за борт.

Володя и проводник вышли в коридор.

Глава 3. Кочегар

Проводник бросил Володе «бай-бай» и, весело насвистывая, легко сбежал по сходням. Володя же отправился на корму и с трудом, петляя по едва освещенным переходам, нашел машинное отделение. Пароход хоть и был винтовой, но двигался паром.

От паровых котлов было жарко, как в преисподней, на всем лежал тонкий слой угольной пыли. Раздетый до пояса малаец или вьетнамец с мокрым от пота торсом бросал в топку уголь совковой лопатой.

Володя нашел старшего – им оказался белобрысый поляк. Похоже, команда была интернациональной. Володя объяснился с ним на английском.

Поляк язык знал плохо, но суть понял.

– Каюта кочегаров – за спиной. Вахты по двенадцать часов. Иди, занимай любую койку.

Володя прошел в каюту. На койках храпели четверо кочегаров. Постельное белье давно не стирано, серое, и запах в каюте еще тот, как от бомжей. Но выбирать не приходилось. Он в этой стране и на этом пароходе – человек без документов, без прав, без гражданства, просто никто.

Подстелив под голову снятую штормовку, Володя улегся на свободную кровать. И отрубился.

Вечером его грубо толкнули в плечо:

– Вставай. Пора ужинать – и на смену.

Вместе с двумя другими кочегарами Володя прошел в столовую для команды. Помещение было маленьким и тесным.

Получив из рук кока тарелку тушеных бобов с рыбой, хлеб и стакан чая, Володя все с аппетитом съел.

Когда все направились на корму, кочегары посоветовали ему раздеться.

– Жарко, да и вымажешься. Душ есть, но вода забортная.

Один из кочегаров показал ему, как кидать уголь в топку. Наука вроде нехитрая, но не зная, пар не нагонишь. Лопату с углем надо направлять туда, где уголь прогорает, иначе водогрейные трубки будет обдувать воздухом снизу, пар не нагонишь. А еще надо чистить колосники от шлака.

– Уголь – дерьмо, горит плохо. Старпом на угле экономит, а нам работать, не разгибая спины, – пожаловался Володе один из кочегаров.

Сначала работа показалась Володе хоть и пыльной, но не тяжкой. Набрал на лопату угля, рассыпал его веером по топке. Но приходилось топить четыре котла, из них два – на Володе. Только подкинешь угля в один котел, как надо кидать в другой.

Через четыре часа стало ломить спину, а к концу смены руки уже едва держали казавшуюся чугунной лопату. К тому же стало покачивать.

– Из порта вышли, – определил один из кочегаров.

К концу вахты белыми были только зубы и глаза. Все тело покрывала угольная пыль. Смешиваясь с потом, она образовывала черную липкую грязь.

Вымотался Володя с непривычки сильно. Едва смыв в душе подогретой морской водой грязь, он рухнул на койку. Корабль раскачивался, но Володя этого уже не чувствовал – он уснул.

А утром – завтрак и адская смена у раскаленных котлов. Саднило руки, на ладонях появились мозоли. Он оторвал низ у рубашки и перемотал тряпкой кисти рук. Стало немного легче.

– Сколько до Англии идти будем? – поинтересовался он за ужином.

– Еще пять вахт, пока дойдем до Эдинбурга. Мы пока даже в Северное море еще не вышли, идем по проливу Скагеррак.

Володя прикинул. Пять вахт – это пять суток. Выдержать можно, но тяжело. Обычно вахты у котлов бывают по шесть часов, а не по двенадцать, как у них. Немудрено, что кочегаров не хватает, в этой преисподней выжить больше месяца – уже везение и удача. Силы придавала только надежда, что пять вахт, пять суток – это не так много. Надо стиснуть зубы и терпеть. Ему бы только добраться до Англии, а там, в Лондоне, можно найти советское посольство. Документов у него нет, но он представится командиром подводной лодки, расскажет о ее гибели. Мидовцы могут связаться по дипломатическим каналам с Москвой – ведь лодка была в составе Балтфлота и командир ее настоящий был. Только ведь могут не поверить в столь чудесное спасение одного члена экипажа. Понятно, вопросов возникнет много, особенно – как он добрался с Балтики в Англию. Самая уязвимая точка в его объяснениях. И никакими показаниями свидетелей он ничего доказать не может – он даже не знает фамилий Олафа или Эрика. А скорее всего, мидовцы, получив ответ из Москвы, что числится такой в составе ВМФ, отправят его с полярным конвоем в Мурманск. Не исключено, что придется отвечать на неприятные вопросы в Особом отделе. Ну что ж, он готов, лишь бы попасть на Родину, быть полезным стране в ее тяжелой борьбе с сильным врагом.

Тяжелый сон – и снова в кочегарку, к раскаленным котлам и угольным ямам.

Уголь и в самом деле был плохим. Кидаешь в топку, кидаешь, а он очень быстро прогорает. Котельные машинисты то и дело кричат:

– Давление падает, поддайте жару!

А куда поддавать, если топки полны и руки от напряжения трясутся? За смену не одну тонну угля перекидаешь – так его еще из угольных ям на тележке подвезти надо. Адова работа! Тем не менее смену он отстоял, порадовавшись – еще четыре вахты осталось.

Еще две вахты прошли так же, в угольной пыли, пекле у котлов, работе до седьмого пота.

После окончания вахты Владимир обмылся в душе и поднялся на палубу – глотнуть свежего воздуха и отплевать из легких угольную пыль.

Вдали, на горизонте, едва проглядывала полоска земли.

Владимир зашел в рулевую рубку. Кочегарам здесь делать было нечего, и рулевой, окинув его презрительным взглядом, хотел уже выгнать, но Владимир опередил его вопросом:

– Что это за земля впереди?

– Англия, кочегар! Фрейзерборо.

Причем слово «кочегар» в устах прозвучало с интонацией уничижительной.

Владимир вышел из рубки и столкнулся со старпомом.

– Чего тебе в рубке делать, парень?

– Спросил, что за земля. Отдыхаю после вахты.

– Ну-ну.

Владимир оперся на поручень – на море легкое волнение.

Отсюда до города и порта Эдинбург еще миль сто пятьдесят. Там он сойдет с этого ржавого корыта.

Неожиданно глаз его увидел вдали предмет, рассекающий воду. Володя всмотрелся. Сомнений не оставалось – это перископ.

Он помчался на ходовой мостик. Рывком открыв дверь рубки, закричал:

– Субмарина!

Старпом от такого известия широко раскрыл глаза, рулевой подскочил на месте. Старпом тут же утратил пьяную неторопливость и побежал на левый борт, едва не снеся по дороге Володю.

– Где?

Володя показал пальцем.

Старпом поднял к глазам бинокль, висевший до того у него на груди, и выругался. По идее он должен был отдать команду хотя бы надеть спасательные жилеты. Только их Володя на судне не видел – наверное, тоже сэкономили.

На всякий случай Володя подбежал к одной из шлюпок, осмотрел. Шлюпка целая, висит на шлюп-балках, сверху накрыта брезентом. По другому борту – вторая.

Корабль стал слегка крениться на левый борт – это рулевой заложил крутой правый поворот, пытаясь отвернуть от подлодки и одновременно направляясь к далекому берегу. Там глубины меньше, и, может быть, подлодка отстанет.

Но Володя, как подводник, понимал, что у тихоходного парохода шансов уйти от подлодки нет. Если командир субмарины решил потопить их ржавое корыто, он сделает это. По всем приказам и инструкциям вахтенный офицер должен был объявить команде по громкой связи приказ: «Свистать всех наверх!» Если пароход обречен, то команда хотя бы успеет выбраться из кубриков и машинного отделения и приготовить шлюпки к спуску на воду. Но старпом медлил.

Володя повернул голову. Перископ был еще далеко – кабельтовых в десяти-двенадцати, но теперь он двигался не параллельно кораблю, а прямо на него. Головка перископа мала, он бы ее и не разглядел, если бы не бурунчики на воде справа и слева от нее. Лодка идет в атаку! Если она выпустит торпеду, судну останется быть на плаву минуты полторы-две.

Володя кинулся по переходам вниз – предупредить о торпедной атаке кочегаров, машинистов. Конечно, если атака не состоится, его по головке не погладят. Но в принципе, что плохого может случиться? Ну, упадет давление пара в котлах, пароход на время потеряет ход – не трагедия. Хуже будет, если торпедная атака состоится, вода хлынет в пробоину, а люди не успеют выбраться. Хоть он ни с кем из команды и не сошелся близко, но это же его товарищи, и бросить их он не мог.

Владимир распахнул дверь кочегарки и заорал что есть мочи:

– Субмарина! Торпедная атака!

И тут же бросился наверх – надо было отслеживать ситуацию.

Едва выбежав на палубу, он увидел то, чего опасался: на поверхности воды к пароходу тянулся след пузырьков идущей торпеды.

Старпом, хоть и был подшофе, след увидел тоже и отдал приказ взять круто вправо – он хотел поставить пароход кормой к торпеде. Так уменьшатся силуэт и площадь, и торпеда может пройти мимо.

Из котельного отделения, напуганная криком Володи и внезапными эволюциями судна, выбегала вахта. Все с испугом глядели за борт, на воду.

Торпеда быстро приближалась, а судно слишком медленно поворачивало. Всем казалось, что беда неминуема, но в последний момент судно успело встать параллельно ходу торпеды, и она прошла, вспенивая воду, в десятке метров от правого борта.

Команда радостно заорала, засвистела. Люди радовались спасению, а Володя с тревогой смотрел в ту сторону, где был виден перископ: как поступит командир подлодки? Пустит еще одну торпеду с более выгодного ракурса?

Однако командир лодки решил иначе. Лодка всплыла в крейсерское положение. За рубкой показался сизый дымок – это запустили дизели.

На ходовом мостике появились подводники. Несколько человек подбежали к орудию на носовой надстройке лодки. Сейчас будут стрелять, понял Володя. Огонь в таких случаях ведут по ходовому мостику судна, чтобы лишить его управления и хода, а заодно – и радиосвязи.

Володя бросился на левый борт, к шлюпке. Если подводники попадут в рубку, она прикроет его от осколков.

Володя начал стаскивать со спасательной шлюпки жесткий, как жесть, брезент. Видя его действия, подбежали еще двое из команды котельных машинистов, помогли стянуть тяжелый брезент. Потом все вместе стали поворачивать шлюп-балки, выводя шлюпку за борт. Дружно заработали лебедкой, опуская шлюпку на уровень палубы.

За дребезгом лебедки выстрела орудия Володя не услышал, и взрыв прозвучал неожиданно – просто рвануло с другой стороны корабля. Матросы от испуга попадали на палубу.

За первым взрывом последовал второй, потом еще один. Из рубки повалил дым, потом показалось пламя.

Теперь матросы уже вовсю крутили лебедки, пытаясь спустить шлюпку на воду. Видимо, блоки давно не смазывали, никто не проводил на пароходе шлюпочных тревог. Один блок заело, и шлюпка, перекосившись, застряла.

Пароход начал медленно терять ход. В корму, прямо в котельное отделение, ударил еще один снаряд. Из кочегарки вырвались клубы пара. Если вода подберется к перегретым котлам, последует взрыв – кочегары и машинисты понимали это лучше других.

На палубе были уже почти все члены команды, не было видно рулевого и старпома – видимо, они погибли на ходовом мостике. Зато появился капитан в белом кителе. Он приказал рубить тросы, чтобы спустить шлюпки.

Пожарным топором, висевшим на щите, перерубили пеньку. Шлюпка шумно шлепнулась о воду, подняв кучу брызг.

Один из матросов по канату ловко спустился в шлюпку.

– Держи ее у борта! – приказал капитан. На лине он опустил в шлюпку портфель с судовыми документами и кассой.

Огонь теперь показался из пробоины – из котельного отделения. В кочегарке загорелся уголь в угольных ямах. Корабль был обречен.

– Всем в шлюпку! – приказал капитан.

Матросы споро стали спускаться в шлюпку. Спустился Володя, другие члены команды.

Окинув горевший пароход прощальным взглядом, спустился капитан.

– На весла!

Команда была не в полном составе – не хватало четырех человек. Скорее всего, они погибли, как старпом и рулевой.

Оттолкнувшись от борта парохода веслами, отошли. Сначала вразнобой, но потом по команде капитана, сидевшего за румпелем, дружно заработали веслами. Дым от горевшего парохода несло на них, и некоторые закашляли – уж очень дым был ядовитым, першило в горле.

Они отошли от горевшего судна уже на кабельтов, держа курс к едва видневшейся полоске берега.

Капитан обернулся, посмотрел на судно и стянул с головы фуражку:

– Прощай, «Оливия»!

Из-за кормы корабля, обойдя его на приличном расстоянии, показался нос подлодки, идущей в надводном положении. На ходовом мостике лодки стояли подводники.

Порывом ветра дым отнесло в сторону, и немцы увидели шлюпку.

Двое матросов бросили грести и стали молиться, крестясь, как католики. Остальные налегли на весла, как будто бы от подводной лодки можно было уйти.

Еще издалека лодка открыла пулеметный огонь. Пулеметчик бил с рубки, с ходового мостика. Очередь сначала прошла мимо, фонтанчики от пуль легли с недолетом. Второй очередью пулеметчик попал по матросам. Почти вся команда уместилась в одной спасательной шлюпке, было тесно, и потому едва ли не каждая пуля нашла цель.

Володя сидел на банке у дальнего от лодки борта. Ему повезло, а его напарнику, судя по всему, пуля попала в грудь. Несколько человек было убито, другие ранены. Володя в первый раз видел смерть вот так, совсем близко. Только что рядом с ним, на одной банке, сидел живой человек, работал веслом – и вдруг он убит!

Он собирался перевалиться за борт шлюпки, используя ее в качестве укрытия, как послышался рев мотора, ударили пулеметы, и над ними пронесся самолет. Это был английский торпедоносец «Суордфиш», устаревший биплан с небольшой скоростью, из числа гидропланов, поскольку имел поплавки. Но их небольшая скорость стала преимуществом в борьбе с «волчьими стаями» Деница. По всей видимости, дым горящего судна засекли на постах наблюдения, а поскольку гидросамолеты базировались на берегу, то и «Суордфиш» появился быстро.

Самолет заложил крутой вираж, заходя в атаку на подлодку. Подводники, суетясь, спустились с ходового мостика в центральный пост. Им стало не до шлюпки – самим бы уцелеть.

С «Суордфиша» по рубке ударили пулеметы. Самолет с ревом пронесся над лодкой и шлюпкой и снова сделал разворот.

Вокруг лодки забурлил воздух: подводники, готовясь к срочному погружению, заполняли балластные цистерны водой. Лодка стала погружаться. Вот под воду уже ушел корпус – виднелась только рубка.

И в это время самолет сбросил бомбу. Она взорвалась рядом с лодкой, в районе кормы, поскольку лодка дала ход.

Шлюпку сильно качнуло от близкого взрыва, по ушам ударил грохот.

Вот уже и рубка погрузилась – воду рассекали только перископ и шахта шнорхеля. Но и они скоро исчезнут.

Самолет вцепился в лодку, как собаки в поднятого из берлоги медведя. Он сделал еще заход и сбросил глубинную, как понял Владимир, бомбу, поскольку взорвалась она не сразу. Сначала послышался всплеск воды, за которым последовала секундная задержка; потом поднялся вертикальный столб воды и послышался грохот взрыва.

Люди в шлюпке, не отрываясь, смотрели за разворачивающимся перед ними действием. Своим спасением они были обязаны этому летчику с устаревшего самолета.

Лодка скрылась под водой. Самолет описал круг, высматривая ее. Не обнаружив противника, качнул над шлюпкой крыльями и улетел в сторону берега.

Володя оглядел шлюпку. В борту зияли пулевые пробоины, стонали раненые, недвижно лежали убитые. Сидеть на веслах могли только четверо из команды. Капитан, легко раненный в руку, отдал команду:

– Перевязать раненых.

На шлюпке имелись запас воды в канистрах, немного продовольствия и аптечка. Только бинтов в ней было немного – на массовое ранение членов команды корабля аптечка шлюпки рассчитана не была.

Уцелевшие члены команды принялись перевязывать раненых. Начали с тяжелых, но бинты быстро закончились.

Уселись за весла. Шлюпка была большой, рассчитана на десять гребцов и рулевого. Нагружена она была тяжело, но теперь сидеть на веслах могли только четверо, потому она и шла к берегу медленно и тяжело. За час напряженной работы земля едва приблизилась. А ведь скоро должен был наступить вечер, и с ним – отлив, течение будет уносить шлюпку в море.

Однако со стороны далекого берега показалась маленькая точка, постепенно увеличивавшаяся в размерах, затем донесся перестук двигателя – улетевший «Суордфиш» сообщил о людях в шлюпке. К ним на выручку шел небольшой мотобот.

– Суши весла! – скомандовал капитан. К чему тратить силы, когда все равно скоро подойдут спасатели? И так люди вымотаны.

Бот подошел, нескольких раненых передали на его борт для оказания помощи, поскольку там находился врач.

Бот бросил конец, взял шлюпку на буксир, развернулся и пошел к берегу.

Капитан и гребцы обернулись назад. Их корабль был охвачен пламенем, его нос уже зарылся в воду – судно доживало последние минуты. Чертова подлодка! Утопила посудину, почти уничтожила экипаж.

За дымом и в суматохе Володя успел запомнить только первые две цифры номера – 18. Была и третья – вроде бы 6. Но ручаться Володя за правильность номера не мог – не до того было. Когда по тебе стреляют из пулемета, думаешь о том, чтобы выжить, а не о том, чтобы запомнить номер обидчика.

Мотобот медленно приблизился к береговой линии. К причалу уже подъезжали санитарные машины, вызванные с бота по радио.

Погода начала портиться, задул ветер, поднял волну.

Бот подошел к причалу. Санитары и добровольные помощники из солдат стали переносить раненых в машины. Потом отдельно на брезент уложили убитых. Санитар осмотрел и перевязал капитану руку – ранение было касательным.

Из всей команды на причале остались только четверо матросов и капитан. Их попросили пройти в портовое здание, напоили горячим чаем.

Пришел морской офицер:

– Кто старший?

– Я капитан, Мануэль Орегон.

– Отлично. Что за судно, под чьим флагом ходили?

– Судно «Оливия», Аргентина, шли с генеральным грузом из Швеции. Потоплены…

– Это я уже знаю. Все эти люди из вашей команды?

– Да – те, кто не ранен.

– Ваши раненые доставлены в госпиталь, а вас сейчас проводят отдохнуть. Капитан, надо все подробно изложить на бумаге – кто и во сколько совершил торпедную атаку. Мы сообщим о трагедии аргентинскому послу.

– Благодарю вас.

– Ну что вы, это наша служба. – Англичанин был сама учтивость.

Членов команды отвели в комнату отдыха. Все без сил попадали на койки – слишком много было пережито за очень короткое время. Люди спаслись чудом. Если бы не английский гидроплан, немцы перестреляли бы в шлюпке всех.

Матросы почти тут же захрапели. Капитан же сидел за столом, пыхтел, чесал затылок. Писать он был явно не мастак, ручка в его большой кисти смотрелась инородным предметом.

– Э… Как тебя?

– Александр, – отозвался Володя. Почему вдруг он назвался этим именем, он и сам не понял. «Александр» – имя, распространенное во многих странах.

– Ты видел, как все произошло?

– Да, капитан.

– Расскажи.

Старпом в суматохе не успел доложить капитану о подводной лодке, а может быть, были и другие причины, но чувствовалось, что капитан в затруднительном положении. Атаки немецкой подлодки он не видел и выскочил из каюты, когда уже прогремел взрыв торпеды.

И Владимир рассказал ему о том, как после вахты стоял на палубе, как увидел перископ и доложил о нем старпому, о следе торпеды и попытке изменить курс судна. Дальнейшее капитан видел сам.

– Хорошо, Алехандро, – назвал его на свой манер капитан. – Ты ведь не из Аргентины?

– Нет, капитан.

– Надеюсь, ты будешь держать язык за зубами? – Капитан показал на бумагу.

– Да, капитан. Позволю себе смелость вам подсказать. Надо обязательно сделать в объяснительной упор на героическую борьбу гидроплана с немецкой подлодкой. Неизвестно, кто будет читать эту бумагу, скорее всего – в первую очередь англичане. Им будет приятно, что их летчики великолепно себя проявили.

– Черт! Ты совершенно прав! А ты не так прост, матрос!

Капитан корпел над бумагой часа полтора.

Володя притворился спящим, а сам соображал, что делать дальше. Капитан признал перед англичанами, что все спасенные – члены команды его судна. Но английский офицер упомянул об аргентинском посольстве. Если их отправят туда, это будет плохо. Какой он аргентинец, если не знает языка? К тому же надо знать не только свои фамилию и отчество, но и место рождения, и прочие подробности. А все, что он знал об Аргентине, – так это только ее положение на карте и название столицы. И потому даже поверхностной проверки он не выдержит.

Вечером их покормили в столовой.

На следующий день капитан уехал.

Матросы ходили по базе, по берегу. Двое из них выпросили у кого-то игральные карты и лениво перебрасывались. Володя же не находил себе места.

Все разрешилось даже проще, чем он себе представлял.

Через три дня капитан вернулся. Он успел побывать в Лондоне, в посольстве, и привез оттуда целую пачку незаполненных, но с печатями и подписями паспортов моряка – были такие у торгового или рыболовного флота. Они позволяли сходить на берег в портах, куда заходило судно, без виз и проволочек.

В первую очередь капитан посетил госпиталь и раздал документы раненым. Вернувшись, он стал заполнять паспорта на тех, кто проживал с ним в комнате.

Первым к нему подошел кочегар-поляк, с которым работал Владимир. Он назвал свои данные.

Капитан переспрашивал, как правильно писать.

– Ох уж эти мне польские фамилии! Одно змеиное шипение, – сокрушался он.

А Владимир думал, какую фамилию и какое подданство ему назвать.

Он подошел к капитану последним, когда остальные матросы уже получили свои документы и вышли на улицу.

– А, Алехандро! Садись! Сейчас выпишу тебе паспорт моряка. Какую фамилию тебе писать? – капитан хитро улыбнулся. Он явно понимал, что Владимир назовет не свою фамилию. На торговых судах кто только не работал – и люди, скрывающиеся от правосудия в своих странах, и просто авантюристы всех мастей. Впрочем, ему до этого не было дела, лишь бы матрос в полной мере выполнял свои обязанности и поменьше вспоминал о правах. И потому капитан сам предложил:

– Фанхио?

– Да, именно так, – с облегчением выдохнул Володя. – Пусть будет Фанхио.

– Подданство аргентинское?

– Пусть будет так.

– Год и место рождения?

– Капитан, вы же все помните сами.

– Как разбогатеешь, с тебя бутылка рома.

– Постараюсь не забыть.

– Англичанам понравилось мое упоминание о помощи гидроплана и нашем спасении береговыми службами, парень. Они отнеслись к нам благосклонно. Я тоже помню твою подсказку. Услуга хороша, когда она пришла вовремя.

– Спасибо, капитан!

Капитан промокнул чернила, помахал паспортом в воздухе и вручил документ Владимиру.

– Вот что я тебе скажу, Алехандро. Мы можем здесь застрять надолго. Отправляйся-ка ты в Ливерпуль. Я, когда был в Лондоне, узнал, что там формируется арктический конвой в Советский Союз, в Мурманск. Немцы на море бесчинствуют, множество судов потопили, и моряки не хотят идти в конвой. А ты парень смелый, сможешь заработать деньги – за риск платят хорошо.

– Благодарю, капитан. Только как мне добраться до Ливерпуля?

– Спроси у англичан. Я понятия не имею, где находится этот чертов порт!

Владимир вышел из комнаты довольный. Вот он, путь домой! Какие к чертям деньги, если он попадет на Родину!

Кстати, о деньгах. Он опустил руку в карман брюк и достал шведские кроны, которые давал ему Олаф. Наверное, билет на поезд на них не купишь, надо бы поменять. В торговых портах это не проблема. Кроме профессиональных «менял», обменом баловались многие матросы. Но здесь военно-морская база, удастся ли?

Он остановил первого же английского моряка в форме и попросил объяснить, как добраться до Ливерпуля.

– Быстрее поездом, парень, – пассажирские суда теперь ходят нерегулярно.

– Деньги не поменяешь?

Моряк оглянулся по сторонам.

– Что на что?

– Шведские кроны на фунты или доллары.

– Нет, доллары мне самому нужны – американцы хорошие вещи из Америки привозят. А на фунты могу. Курс – один к пяти. Устроит?

Откуда было знать Владимиру тогдашний курс? Если моряк и завышал курс фунта, то вряд ли намного.

– Согласен.

– Жди здесь, я быстро.

Владимир дождался моряка и обменял все шведские кроны. Фунты принимают везде, а с кронами может выйти неувязка, рассудил он.

Фунтов он получил немного, шестьдесят два, но был доволен и этим. Купил билет на поезд на самые дешевые места. Попробовал уговорить ехать с ним парней из судовой команды. Но как только те услышали о полярном конвое, замахали руками:

– Парень, ты что, сбрендил? Платят там хорошо, но покойнику деньги не нужны. Мы дождемся другой работы. Во время войны матросы нужны везде.

Поезд довез его до Ливерпуля за сутки. И пока Владимир ехал, он нигде не видел следов войны – хотя бы бомбардировок. Или просто поезд шел другой дорогой? А как же Ковентри и другие города?

На подходе к порту его остановил патруль из английских моряков. Они проверили его паспорт, ухмыльнулись:

– Хочешь идти на конвое?

– Да, хочу заработать.

Упоминание о заработке было вполне естественным.

В порту оказалось множество судов. Некоторые грузились, над ними сновали краны, в трюмы опускали ящики и бочки. На палубах стояли укрытые брезентом танки – они угадывались по очертаниям.

На втором судне Владимиру повезло. Старпом поинтересовался, на чем и когда он ходил, посмотрел паспорт:

– Аргентинец?

– Да.

– Надо прибавлять – «сэр».

– Да, сэр.

– Кем служил?

– Штурманом. – Володя соврал, но ему не хотелось снова кидать уголь в пыльной кочегарке. Тем более что кочегарка – место опасное. При попадании торпеды в корабль, как правило, успевают выбраться и спастись те, кто находится на палубе или недалеко от нее.

Старпом посмотрел на Владимира уважительно, но сказал:

– Штурманский диплом должен быть. У тебя его нет.

– Я же говорил, что наше судно было торпедировано немецкой подводной лодкой. Я был на палубе и чудом сумел спастись. Все документы, деньги и вещи теперь на морском дне.

Старпом задумался.

– Вот что. Я могу взять тебя рулевым. Устроит?

– Да, сэр.

– Найди боцмана, пусть покажет тебе койку в каюте.

Володя уже собирался выйти, как старпом спросил:

– А почему ты не спрашиваешь о жалованье?

Действительно, это выглядело странно. Пришел человек искать работу, чтобы подзаработать, и не спрашивает о деньгах. Но Володя нашелся с ответом:

– Надо полагать, у вас платят не меньше, чем на других судах?

Старпом усмехнулся:

– Даже больше. Получаешь обычное жалованье и надбавки за плавание в полярных широтах и за риск – все-таки война. На круг выходит около четырехсот фунтов за рейс. Очень неплохо.

– Если вернемся. Судно, на котором я служил, не далее как неделю назад было торпедировано немецкой подлодкой. Потом немцы всплыли и стали расстреливать из пулемета команду, пытавшуюся спастись на шлюпке.

– О Господи! И что дальше?

– Нас спас английский гидроплан. Он обстрелял лодку и сбросил на нее глубинные бомбы. Лодка погрузилась, а мы спаслись.

– Ты хочешь сказать, что лодка ушла невредимой?

– Похоже на то. По крайней мере, следов топлива или всплывших вещей мы не наблюдали.

– М-да… У берегов Великобритании патрулируют торпедные катера, эсминцы, морская авиация, а немцы все-таки прорываются. А ведь в Арктике может быть хуже. Впрочем, у нас будет довольно сильная охрана. Одних крейсеров аж четыре штуки да эсминцы, сторожевые корабли. Ладно, иди к боцману. С этой минуты ты считаешься членом команды и без разрешения капитана или моего не имеешь права сходить на берег.

– Понял, сэр.

Владимир нашел боцмана и доложил ему, что взят рулевым.

– Рулевым? – удивился боцман. – Новичков берут для начала в трюмные матросы или в машину.

– Я штурман, нас утопила немецкая подлодка. Документы погибли вместе с кораблем.

– А как называлось судно? – поинтересовался боцман.

– «Оливия», мы плавали под аргентинским флагом.

– Тебе повезло, парень. Ладно, пойдем, я покажу тебе твою койку.

Каюта оказалась на второй палубе. Была она на восемь человек, но сейчас там отдыхало всего четверо.

– Вот твое место, парень. Вахта через четыре часа. Твой выход, – боцман посмотрел в записную книжку, что-то черкнул в ней карандашом, – завтра, в восемь утра. Опоздаешь – штраф, вычту из жалованья. Твоя фамилия?

– Фанхио, сэр.

– Я не офицер, поэтому сэром можешь меня не называть.

Кормили на транспорте вполне сносно, и единственное, что раздражало Владимира, – так это обязательная овсяная каша по утрам. Английская традиция, никуда не денешься!

Парни в каюте оказались разных специальностей – рулевой, радист, механик – и разных национальностей. Были англичанин, ирландец, француз. Все они изъяснялись на английском – кто лучше, кто хуже. Но главное – они понимали друг друга. Хуже было другое: никто ни с кем не дружил и не пытался завязать отношения. Все пришли на транспорт полярного конвоя на один рейс, подзаработать. Никто из парней опыта плавания в полярных широтах не имел.

Выход конвоя был назначен на конец декабря. Команде об этом не говорили, но Владимир случайно увидел карту штурмана с проложенным курсом и предполагаемой датой выхода. Блин, какая же тут секретность? У них на флоте с секретами куда лучше дела обстоят. Правда, транспорт – судно гражданское, и, видимо, у них свои понятия.

Владимир видел, что погрузка в порту на грузовые корабли завершилась. Теперь выхода в море нужно было ждать в любой день, в любой час.

Англичане с выходом тянуть не стали, опасаясь налета немецких бомбардировщиков. Уже утром суда вышли на внешний рейд, а затем выстроились в кильватерную колонну. К ним сначала подошли эсминцы и тральщики, и 22 декабря конвой вышел в открытое море.

Со всех сторон транспорты прикрывали военные корабли. Колонна могла бы идти быстрее, если бы не два транспорта: скорость каравана по определению равна скорости самых тихоходных судов.

Конвой получил кодовое обозначение JW-51B.

Корабли довольно быстро прошли по Ирландскому морю, оставив справа остров Мэн. Фактически море было внутренним, расположенным между Великобританией и Ирландией.

Здесь Владимир отстоял свою первую вахту. Он немного переживал, но все оказалось значительно проще. Караван шел судно за судном, эдаким поездом. Владимир исправно держал курс на корму впереди идущего судна. Вахтенный офицер только следил за дистанцией да периодически осматривал в бинокль морскую поверхность. На ходовом мостике было тепло, видимость прекрасная – не то что в кочегарке у котлов.

При воспоминании об адовой работе у котлов «Оливии» Владимира аж передернуло. Там он не мог дождаться окончания вахты и мечтал добраться до своей кровати. А тут, у штурвала, он был даже немного удивлен, когда другой рулевой пришел его сменять.

Вахта пролетела быстро. А потом – обед, сон и новая вахта.

Конвой уже прошел Северный пролив и теперь шел мимо многочисленных Гебридских островов, остававшихся по левому борту.

На второй вахте миновали остров Рона, и суда конвоя вышли в Норвежское море. На военных кораблях сразу усилили наблюдение – в этих водах немецкие подводники вели себя нагло. Тем более что караван выдавал себя дымами из пароходных труб. Дымы были видны за много миль.

Однако день шел за днем, и пока никаких происшествий не случалось.

– Хорошо военным! – заметил один из вахтенных офицеров.

– Почему? – осторожно поинтересовался Владимир.

– Они сопровождают конвой только до острова Медвежий, дальше охрана конвоя ляжет уже на русских. А британский флот повернет назад.

Для Владимира это было новостью. Он полагал, что военные корабли будут сопровождать транспорты до Мурманска или до Архангельска.

Четырнадцать грузовых транспортов конвоя сопровождала целая британская эскадра – крейсера «Шеффилд», «Ямайка», «Бервию» и три эсминца. А тяжеловесом выступал линкор «Король Георг V». А еще миноносцы, тральщики, торпедные катера. Прикрытие конвоя действительно было мощным.

Только и немцы не дремали. Уже утром 30 декабря авиаразведка немецкого флота обнаружила конвой – в первую очередь из-за дымов. Военно-морские силы Германии срочно разработали операцию «Аврора» по разгрому конвоя. С военно-морских баз оккупированной Норвегии в море, на перехват конвоя, вышли два тяжелых крейсера – «Адмирал Хиппер» и «Лютцов», и шесть эсминцев: «Фридрих Экольд», «Рихард Байтцен», «Теодор Ридель», а также Z-29, Z-30 и Z-31.

Быстроходные корабли немцев шли наперерез конвою. Но и британцы готовились к проводке конвоя. Они установили на несколько судов недавно появившиеся радиолокаторы. Как раз тральщик «Брембл», шедший справа от транспорта, на котором плыл Владимир, и был оборудован этим новшеством. Он первым засек немцев и поднял тревогу.

К предполагаемому месту перехвата конвоя подтягивались не только немецкие корабли, но и подводные лодки, почуявшие поживу. Они слетались, как стервятники на падаль.

Владимир не знал, да и не мог знать складывающегося положения, как не знал его пока в полной мере английский адмирал, командовавший конвоем.

Немцы подходили к конвою двумя группами с разных направлений.

День 31 декабря выдался ненастным. Дул сильный ветер, поднимавший огромные волны, низко над водой неслись хмурые, темные тучи, грозившие излиться дождем. Погода помогала конвою, немцы не смогли поднять в воздух авиацию, провести детальную разведку, распределить силы. Кроме того, немцы лишились возможности нанести предварительный удар авиацией, хотя торпедоносцы стояли в полной боевой готовности на аэродромах. Тем более что конвой находился в пределах радиуса действия немецкой авиации с аэродромов в Норвегии.

Транспорт швыряло на волнах во все стороны. Вода захлестывала на палубу. Стоя за штурвалом, Володя с трудом выдерживал курс – судно клало с борта на борт.

Вахтенный офицер пробормотал:

– Чертова погода, к тому же военные что-то всполошились – посмотри, как прожектора сигналят!

Володя уже и сам обратил на это внимание, но счел, что сигналы вызваны ухудшающейся погодой. Тучи разразились шквалом снежного заряда, видимость ухудшилась настолько, что временами не было видно носа корабля. Из-за обледенения – все-таки температура была минус пятнадцать градусов – все надстройки корабля покрылись толстым слоем льда. Нос судна тяжело зарывался в волны. Владимиру приходилось напрягать зрение, чтобы увидеть вдали корму впереди идущего судна. Ситуацию усугубляли сумерки полярной ночи – все вокруг казалось серым.

Непогода и плохая видимость спасли конвой, сыграв с немцами злую шутку.

Еще при выходе из военно-морской базы «Альта-фьорд» командир отряда немецких кораблей Оскар Кумметц решил, что конвой будут брать в тиски. Крейсер «Адмирал Хиппер» зайдет с юго-запада, а крейсер «Адмирал Лютцов» будет дожидаться караван с северо-востока, не давая подняться судам в северные широты.

Первым караван JW-51B обнаружил командир подводной лодки U-354» лейтенант Хершлег, сообщив об этом на «Адмирал Хиппер» Кумметцу. Почти одновременно смутные силуэты неизвестных судов обнаружили на корвете «Хайдарабад». Они просигналили на «Хиппер» и, не получив ответа, сочли их за советские.

Через сорок пять минут, в 9.15 немцев обнаружили на «Обдурате». Просигналили, и тут же были обстреляны с крейсера, эсминец радиограммой поднял тревогу.

Адмирал Роберт Смит-Винсент Шербрук, командовавший английскими судами, выдвинул навстречу крейсеру четыре эсминца, а пятый эсминец, «Ахантес», стал ставить дымовую завесу между крейсерами и транспортами.

Шербрук радировал о нападении контр-адмиралу Роберту Л. Барнету, командиру отряда легких крейсеров «Шеффилд» и «Ямайка», который форсированным ходом поспешил к месту боя.

Тем временем «Хиппер» открыл огонь из орудий по «Ахантесу». Эсминец получил серьезные повреждения, значительная часть команды погибла, корабль потерял ход и в 13.14 затонул.

«Хиппер» перенес огонь на другие эсминцы.

Транспорты конвоя стали уходить на северо-восток, где их поджидал крейсер «Лютцов».

Пока все шло по плану немцев. «Хиппер» связал боем корабли охранения, а «Лютцов» должен был потопить беззащитный караван.

Один из снарядов «Хиппера» попал в «Онслоу». Командир эскадры Шербрук был ранен в голову и потерял левый глаз. Командование принял на себя капитан-лейтенант Кинлох.

Неожиданно для немцев появились легкие английские крейсеры «Шеффилд» и «Ямайка». Они находились в этом районе, возвращаясь с проводки первой части каравана JW-51A. До того эти крейсера не были обнаружены ни немецкими подводными лодками, ни авиацией.

Крейсера открыли огонь и с третьего залпа накрыли снарядами главного калибра «Хиппер». На «немце» получили первые повреждения котельное отделение номер 3 и самолетный ангар.

Принимая во внимание указания фюрера не подвергать корабль чрезмерному риску при встрече с превосходящими силами, Кумметц отдал приказ на отход.

Немецкие эсминцы, сопровождавшие «Хиппер», развернулись, и в сумерках два из них приняли «Шеффилд» и «Ямайку» за «Лютцов» и «Хиппер» и пристроились к ним.

Поняли капитаны свою ошибку, когда англичане открыли огонь. Дистанция была невелика, и эсминец «Фредерик Экхолд», шедший первым, получил залп главных орудий в центр корпуса и через две минуты затонул. Второй эсминец, «Рихард Бетцен», в суматохе ускользнул.

«Хиппер» пошел в сторону побережья, до которого было 150 миль, и с трудом добрался до Каа-фьорда.

«Лютцову» же удалось перехватить караван транспортов. Первый из судов был в трех милях от рейдера, последний – в семи, скрываясь в сумерках.

«Лютцов» открыл огонь на поражение. Рейдер выпустил 87 280-миллиметровых снарядов главного калибра и 75 150-миллиметровых, но смог попасть только в тральщик «Брембл» и утопить его. Помешали точному огню сумерки полярной ночи, снег и обледенение механизмов.

Испуганный радиограммой с «Хиппера» о повреждениях, нанесенных ему английскими крейсерами, которые возвращались к конвою, «Лютцов» счел за благо удалиться, благополучно вернувшись в Альта-фьорд.

Гитлер, узнав о поражениях и потерях, пришел в неописуемую ярость. Он рвал и метал и принял решение снять с поста адмирала Эриха Редера, заменив его на Карла Деница, а также расформировать надводный флот.

Пятидесятиоднолетнему адмиралу Деницу с трудом удалось уговорить фюрера сохранить эскадры и держать их на северных коммуникациях.

Владимир всего происходящего не знал, да и не мог знать. Он просто исполнял свою работу. Больше всех в конвое он желал, чтобы караван дошел до места назначения. Все – военные моряки, капитаны судов, штурманы, механики, рулевые – выполняли, пусть рискованный и трудный, рейс по доставке грузов. Лишь он возвращался на Родину. Володя рвался домой всей душой, и единственное, что он мог сделать сейчас, – это ответственно исполнять свою работу.

Когда «Брембл» отвернул в сторону, а потом прогремели первые выстрелы с «Хиппера», озарив вспышками мрак полярной ночи, вахтенный офицер запаниковал, вызвав на ходовой мостик капитана.

Едва тот поднялся, как справа встречным курсом в кабельтове прошел эсминец «Акейтес». На его корме густо дымили две огромные, размером с бочку каждая, дымовые шашки.

Караван заволокло дымом. Корма впереди идущего корабля вовсе пропала из вида. Было бы мирное время – можно было бы зажечь прожектор, ходовые огни. А сейчас корабль шел во мраке.

Опасаясь попутного столкновения, капитан отдал приказ повернуть влево на двадцать градусов, что Владимир незамедлительно выполнил.

Справа доносились громовые раскаты выстрелов пушек главного калибра «Хиппера», выстрелы послабее – с английских эсминцев. Там разгорался бой, и по всему похоже было, что перевес – на немецкой стороне. Рядом с «Хиппером» английские эсминцы выглядели утлыми недомерками. Что их сейчас спасало – так это число эсминцев. Они маневрировали вокруг «Хиппера» на некотором удалении, как охотничьи собаки вокруг медведя, поднятого из берлоги.

Капитан счел за лучшее отойти от каравана, спасая свое судно и в то же время не теряя конвой из вида. Кто тогда мог предположить, что «Хиппер» подвергнется атаке и будет уходить поврежденным, а через десять миль ему на смену придет «Лютцов»?

Ночь впереди разорвал залп башенных орудий крейсеров «Шеффилд» и «Ямайка». Капитан только за голову схватился – он решил, что на помощь «Хипперу» пришли другие рейдеры.

– Бог мой! – закричал он и перекрестился. – За что ты наказываешь Британию?

И в это время снаряды английских крейсеров с небольшим недолетом легли рядом с «Хиппером».

Капитан воспрянул духом, снял фуражку и вытер платком вспотевший лоб.

Выстрелы грохотали снова и снова. Снаряды рванули на корпусе немецкого рейдера. Он начал разворачиваться в сторону неожиданно появившихся противников и сам открыл огонь. А после попадания еще двух снарядов, вызвавших большие вспышки, дал задний ход.

– Слава Британии и королеве! – вскричал капитан. – Рулевой!

– Слушаю, сэр!

– Возвращайся в кильватерную колонну! Мы спасены!

– Да, сэр!

Капитан еще немного побегал по ходовому мостику и ушел отдыхать. Ему, как, впрочем, и всем, казалось, что беда миновала. Немецкий рейдер поврежден и ушел зализывать раны, авиация же из-за нелетной погоды угрожать им не может. Теперь бы только добраться до Медвежьего.

Однако же через час с небольшим впереди снова загрохотали пушки, озаряя вспышками горизонт. Снаряды падали слева и справа от транспортов, вздымая водяные столбы.

Эсминцы ушли вперед, прикрывая транспорты.

Грохотало беспрерывно и долго. Как на глаз определил Владимир, до стрелявшего рейдера было около четырех миль: для пушек главного калибра это пустяшное расстояние.

Транспорты стали расползаться в стороны. Останавливаться было нельзя; становясь неподвижным, корабль превращался в легкодоступную мишень. Кроме того, необходимо было держать нос корабля на волну. Суда обледенели, и, ударь волна в борт, она могла перевернуть железную посудину. Поэтому рассредоточение было спасением.

Вызванный на мостик капитан пытался принять верное решение. Уходить влево было невозможно – через десяток миль, а то и меньше начиналась полоса льдов. Небольшие льдины встречались и здесь, но они не представляли угрозы. Но впереди – рейдер. И оставался только путь вправо, в сторону побережья Норвегии, или назад.

Владимир же, ожидая приказа капитана, всматривался в волны. Он вполне обоснованно полагал, что кроме рейдеров и сопровождавших его эсминцев могут быть – просто должны быть – подводные лодки. Для субмарин транспорты рассыпавшегося и оставшегося без сопровождения конвоя представляли легкую цель.

Справа, милях в трех, раздался сильный взрыв, затем вода осветилась пожаром. Стала видна корма судна, освещенная пламенем и уходящая под воду.

Кого потопили? Англичанина или немца? Было слишком далеко и темно, чтобы рассмотреть даже в сильный морской бинокль.

Один из снарядов упал рядом, подняв водяной столб. Володя инстинктивно крутанул штурвал влево.

Еще один снаряд угодил в тральщик «Брембл». Разрушительная мощь снаряда была такова, что тральщик почти переломился надвое, и во все стороны полетели куски дерева и металла. Тральщик загорелся.

Несколько человек из уцелевшей команды, видя, что судно получило серьезные повреждения и долго на плаву не продержится, пытались спустить с кран-балок спасательную шлюпку. Это им удалось до того, как тральщик перевернулся на бок, а потом – оверкиль, показав днище. Наконец он пошел ко дну.

Люди подплывали к шлюпке, хватались за борт.

Володя вопросительно посмотрел на вахтенного офицера. Во всех флотах мира положено было застопорить ход и объявить сигнал: «Люди за бортом!» После этого следовало спустить свою шлюпку со спасательной командой или ухитриться поднять на борт людей из их шлюпки. А еще – зажечь прожектор и осмотреть поверхность воды, чтобы не бросить в беде тех, кто не успел взобраться на борт шлюпки. В ледяной воде, даже в гидрокостюме или спасательном жилете, долго не продержишься, от силы – полчаса. Потом из воды извлекут уже окоченевший труп.

Но остановиться и зажечь прожектор сейчас, когда рейдер ведет огонь по транспортам, – значит обречь себя на орудийный огонь немцев, на гибель. И потому струхнул вахтенный офицер, отвел глаза – жить очень хотел.

Владимир кашлянул. Он хотел предложить вахтенному офицеру вызвать капитана. Конечно, это было нарушением Устава – офицер должен решать сам.

Но капитан уже сам всходил на мостик. Разве усидишь в каюте, когда рядом с судном упал снаряд? Капитан – царь и бог на корабле, он отвечает за судно, груз и команду. Его приказ – истина в последней инстанции.

Вахтенный офицер облегченно вздохнул, сделал шаг навстречу:

– Люди за бортом, сэр. Немцы попали снарядом в тральщик, он ушел под воду. Команда успела спустить шлюпку, – четко доложил он.

– Стоп машине! – отдал приказ капитан.

Прозвенел судовой телеграф. Мерная дрожь корпуса от работающих машин почти стихла, и пароход теперь шел вперед по инерции.

– Спасательную команду в шлюпку!

– Есть, сэр!

Вахтенный объявил тревогу по громкой связи.

Пока матросы выбирались на верхнюю палубу, усаживались в шлюпку и спускали ее на талях, транспорт остановился.

Спасательная шлюпка отвалила от борта судна и пошла назад – там должна была находиться шлюпка с потопленного тральщика.

– Включить прожектор, сэр? – осведомился вахтенный офицер.

– Нет. Мы и так делаем все, что возможно. Если включим прожектор, обозначим себя. Тогда спасать придется нас.

Судно стояло бортом к волне, и его раскачивало. Пушечной стрельбы больше не было слышно. И никто на судах конвоя еще не знал, что «Лютцов» сбежал, едва услышав по радио о повреждениях «Хиппера» и о том, что к каравану на всех парах идут все силы эскадры во главе с «Шеффилдом» и «Ямайкой».

Глава 4. U-209

Володя отвлекся от слежения за морем, наблюдая через иллюминатор, как опускают шлюпку со спасательной командой. Вот матросы оттолкнулись от борта судна веслами. Надо было как можно быстрее отойти от транспорта, иначе он мог навалиться на шлюпку бортом и подмять ее под себя.

Шлюпку швыряло на волнах, но команда гребла дружно, и утлая посудина медленно приближалась к месту гибели тральщика. Иногда на гребне волны показывалась шлюпка с остатками команды «Брембла» и тут же скрывалась за гребнем очередной волны.

Спасательная шлюпка с транспорта Владимира уклонилась немного правее. Сейчас бы подать сигнал ракетой, да обстановка не позволяла.

Володя представил себе, каково сейчас команде с потопленного тральщика. Холодно, вода захлестывает в шлюпку, темнота, а ведь все промокли, наверняка есть раненые, и им сейчас хуже всего. Англичанам можно только посочувствовать, не хотел бы он сейчас оказаться на их месте. И как сглазил!

К капитану подошел радист с радиограммой:

– Капитан! Получено радио. Всем стопорить ход, подобрать людей за бортом. Сюда полным ходом идет наша эскадра, сэр.

– Понял. Передай – уже выполняем.

Володя посмотрел в левые иллюминаторы. Чуть левее и сзади их болтался на волнах траулер «Византа», приспособленный для сопровождения конвоев – на него установили орудие и пулеметы. А впереди… Володя вздрогнул: прямо к ним тянулся темный след торпеды.

– Капитан, торпедная атака слева, курс двести семьдесят! – вскричал Володя.

Сделать что-либо ни капитан, ни Володя уже не успевали. Если бы судно имело ход, можно было бы попытаться отвернуть рулем, но сейчас транспорт стоял, и до торпеды оставалось кабельтова три. Это чудо, что Володя ее узрел. Капитан бросился к левым иллюминаторам, как будто это могло помочь. А Володя – к вешалке, где висела его куртка. Там, во внутреннем кармане, туго обернутый клеенкой и прорезиненной тканью, лежал его паспорт моряка.

Он успел натянуть на себя штормовку, застегнуть ее на пару пуговиц и дотянуться до пробкового жилета, как раздались сильный удар и взрыв. За левым бортом сверкнуло пламя. Володю и капитана сбило с ног.

Володя быстро поднялся, застегнул на себе жилет, бросился к устройству громкой связи и объявил команде, что в корабль попала торпеда и все должны приготовиться к экстренному покиданию судна. Сделать это объявление должен был капитан, но он лежал без сознания – во время падения ударился головой о тумбу машинного телеграфа.

Владимир открыл аптечку и перевязал капитану голову. Потом достал второй жилет и с трудом натянул его на безжизненное тело.

Дверь в рубку распахнулась, и вбежал старпом, а с ним – несколько матросов и офицеров.

– Капитан травмирован, судно получило торпеду в левый борт, – коротко доложил Володя.

Теперь на ходовом мостике главным был старпом – он и должен распоряжаться.

– Свистать всех наверх! Спустить шлюпки! – скомандовал он.

Команда забегала, засуетилась.

Транспорт стал медленно крениться на левый борт. Теперь снять шлюпку с правого борта не представлялось возможным.

Стали опускать две шлюпки с левого борта, сбросили на всякий случай за борт веревочный трап. Матросы и офицеры уселись в шлюпки. Заскрипели тали, шлюпки коснулись воды.

Люди без команды оттолкнулись от борта судна и стали грести – надо было как можно быстрее отойти от тонущего транспорта. Уходя под воду, он мог утянуть за собой в водоворот и шлюпки.

Володя показал рукой:

– Я видел там траулер «Византа».

– Тогда гребем к нему.

На румпеле шлюпки сейчас сидел судовой механик. Он стал командовать, чтобы гребцы работали веслами в такт.

С высоты судна, из ходовой рубки, было видно на несколько кабельтовых, а то и на милю. Со шлюпки, швыряемой на волнах, почти ничего не видно, только волны. Если бы корабли были освещены или пускали ракеты, было бы понятно, в каком направлении двигаться.

Вторая шлюпка потерялась из виду почти сразу.

В суматохе о немецкой подлодке как-то подзабыли. Но она напомнила о себе сама.

В шлюпке гребли изо всех сил, стараясь быстрее добраться до траулера. Но время шло, а траулера не было видно, вокруг были только бушующие волны и небольшие льдины.

Из сумрака полярной ночи вырисовался силуэт рубки, а затем и верхняя часть корпуса подлодки. Первым ее заметил судовой механик – он сидел за румпелем лицом по ходу движения шлюпки. Гребцы же, сидя за веслами, продолжали свою работу, не видя, что с каждым гребком они приближают шлюпку к врагу.

Механик, отойдя от шока, закричал:

– Суши весла!

Гребцы побросали ручки весел, разогнули спины. Их взгляды упали на перекошенное ужасом лицо механика. О нет!

На них надвигался форштевень лодки, за ним проглядывалась рубка.

– Левый борт – работать веслами, правый борт – табань!

Никого не пришлось заставлять, гребцы сами схватились за весла, пытаясь вывести шлюпку из-под неминуемого удара. Осознанно капитан подлодки вел ее на таран или случайно, не заметив шлюпку в темноте?

Команда транспорта еще не знала о вышедшем 27 сентября 1942 года приказе адмирала Деница командирам подлодок. Им запрещалось оказывать помощь пассажирам и экипажам торпедированных судов. Предписывалось захватывать в плен только капитанов и главных механиков. Приказ назывался «Тритон Нуль», и вызван он был довольно необычным случаем.

Подлодка U-156 под командованием капитан-лейтенанта Вернера Хартенштайна торпедировала транспорт «Лакония», шедший из Суэца в Британию. 15 августа 1942 года в 23.25 судно затонуло. Оно перевозило итальянских военнопленных.

Люди стали спасаться на плотах и шлюпках.

Командир подлодки в перископ видел бедственное положение людей, всплыл, принял из воды на борт около четырехсот человек и взял на буксир несколько шлюпок. В эфир открытым текстом он передал радиограмму следующего содержания: «Если какой-нибудь корабль пожелает оказать помощь экипажу «Лаконии», я не стану атаковать его при условии, что сам не буду атакован с моря или воздуха. Имею на борту спасенных. Координаты: 4 градуса 53 минуты южной широты, 11 градусов 26 минут западной долготы. Германская подводная лодка».

16 сентября в 11.25 над лодкой на высоте 80 метров пролетел В-24 «Либерейтор» ВВС США. Экипаж самолета видел ситуацию, но, подчиняясь приказу своего командования, в 12.32 отбомбился по лодке и шлюпкам. Одна из бомб попала в шлюпку с людьми, вторая угодила в рубку. На лодке был поврежден зенитный перископ, командирский не поворачивался, вышли из строя семь элементов аккумуляторной батареи, был сорван фланец магистрали водяного охлаждения дизелей, сломан радиопеленгатор, отказали гидроакустические станции. Лодка «оглохла» и «ослепла». Хуже того, в прочный корпус стала поступать вода.

В 13.45 экипажу удалось устранить течь, и лодка погрузилась.

Вновь лодка всплыла в 23.04, и командир доложил о случившемся в штаб. Лодка едва добралась до ремонтной базы.

Раздосадованный адмирал издал злополучный приказ «Тритон Нуль».

Кстати, U-156 впоследствии погибла от атаки американского гидросамолета «Каталина» 8 марта 1943 года в 13.15, забросанная глубинными бомбами. Из 53 членов экипажа спастись никому не удалось. А ведь эта лодка из 2-й флотилии считалась удачливой, она потопила 20 судов (97 504 брутто-тонн) и повредила еще четыре в совершенных ею пяти боевых походах.

Подводная лодка все же зацепила корпусом шлюпку и перевернула ее – хорошо хоть не подмяла форштевнем под себя.

Люди очутились в ледяной воде. Те, кто успел надеть спасательные жилеты, оказались в более выигрышном положении.

Лодка застопорила ход. Барахтавшиеся в воде люди оказались напротив кормы лодки.

Владимир попытался отплыть подальше. Если лодка даст ход, людей затянет под работающие винты.

От рубки к корме по палубе подбежали двое подводников. Один из них на ломаном английском спросил:

– Есть механик?

– Я! – отозвался механик. Он был в желтом спасательном жилете.

Ему с лодки бросили конец.

– Ком!

Механик ухватился за веревку, его подтянули и втащили на палубу.

Один из матросов транспорта попытался влезть на лодку сам, но руки скользили по гладкой и мокрой обшивке легкого корпуса.

На Володе тоже был спасательный жилет, и подводники обратили на него внимание.

– Эй! Ком! – Ему швырнули конец. Владимир ухватился за него, и его втянули на палубу к механику. Руки у него уже закоченели и слушались плохо.

– Ауфштейн! Форвертс!

Механика и Владимира подняли, толкнули к рубке. Там, на ходовом мостике, стояло несколько подводников в черных клеенчатых плащах.

Лодка дала малый ход. Вахтенные матросы или офицеры в бинокль осматривали море. Да это же, наверное, немецкий корабль англичане потопили, и подводники ищут своих, стараясь спасти, догадался Володя.

Их без слов затолкали в рубку, показали пальцем на вертикальную шахту:

– Шнель!

Первым полез механик. Лез он довольно неуклюже и едва не сорвался.

Вторым опустился Владимир.

Воздух в лодке, несмотря на открытый люк рубки, был спертым. Володя сразу понял, что лодка под водой была достаточно долго и отсеки давно не вентилировались.

На центральном посту было тепло, ярко светили лампы, мерно гудели электроприборы. Обстановка знакомая, даже похожая на «эску», если бы не надписи на немецком языке на приборах и у клапанов и рычагов. Впрочем, ничего удивительного. «Эски» были спроектированы для Советского Союза еще в довоенные годы в Германии и даже некоторое время носили индекс «Н» – немецкая.

Володю и механика провели в сторону кормы, затолкали в маленькое помещение – нечто вроде склада, поскольку на полках рядами стояли консервные банки, и заперли дверь.

На все помещение тускло светил единственный плафон.

Володя сразу уселся. Его познабливало, мокрая одежда липла к телу. Он расстегнул и снял жилет, потом поднялся, разделся догола, отжал одежду и снова оделся. Глядя на него, то же самое проделал судовой механик.

– Тебя как зовут? – спросил Володя товарища по несчастью.

– Юджин Дорти, судовой механик, – представился англичанин.

– Алехандро Фанхио, рулевой, – ответил Володя.

– Из Бразилии?

– Аргентина.

– Один черт, вместе сдохнем. Или наши потопят подлодку вместе с немцами и нами, или немцы допросят и выкинут в море – сами утонем.

– Видно будет. Ты мне вот что ответь: народу со шлюпки в воде много было, десятка полтора, а немцы вытащили только нас двоих. Почему?

– Так только у нас спасательные жилеты были – ты что, не обратил внимания? Остальные, видно, не успели надеть. Вот немцы и решили, что мы старшими были на транспорте. А я в машине все годы, что плавал, работал и вряд ли могу что-то ценное немцам рассказать.

– Тогда чего с меня, рулевого, взять? Мое дело штурвал крутить да выполнять команды вахтенного офицера или капитана.

Рядом, через стенку, или, по-морскому, переборку, работали дизели. Лодка шла надводным ходом галсами, периодически меняя курс – видимо, ее все-таки засекли.

Послышался звук близкого разрыва, и по корпусу как кувалдой ударили – это был гидравлический удар.

У центрального поста послышался топот ног, команды на немецком языке. Забурлили воздух и вода в цистернах – лодка явно приступила к экстренному погружению.

Палуба ушла из-под ног – лодка уходила на глубину. Дизели перестали работать, лишь мерно гудели электромоторы. Лодка резко изменила курс – далеко за кормой взорвались две глубинные бомбы.

Погибнуть от английских бомб на немецкой подлодке вовсе не хотелось, и Юджин сразу спросил:

– Дизеля замолчали. Сломались?

– Дизеля под водой не работают – воздуха нет. Лодка идет на аккумуляторах, на электродвигателях.

– А мы глубоко опустились?

– Откуда мне знать? Приборов же здесь нет.

Лодка еще несколько раз меняла курс и скорость, потому что Владимир слышал, как изменялся звук работы электромоторов – стало быть, изменялись обороты винтов. Командир маневрировал, уходя от преследования тральщиков и эсминцев. Затем лодка всплыла на перископную глубину. На глубине лодку не качает, на перископной же глубине волны уже дают ощутимую бортовую качку.

Для Володи эти звуки, эти ощущения были знакомы, и он с закрытыми глазами мог довольно точно описать все маневры лодки.

Щелкнул замок двери. Возникший в дверном проеме матрос показал пальцем на Юджина. Механик поднялся и вышел, замок щелкнул снова.

Владимир усмехнулся. Куда можно сбежать с подводной лодки? И даже если это каким-то чудом удастся – что делать потом наверху, в холодном и бушующем Норвежском море? Он замерзнет насмерть быстрее, чем утонет. Другое дело – попытаться сбежать, если лодка войдет в гавань. Только ведь она не в чужую гавань или бухту войдет, и даже если доберешься вплавь до берега, попадешь к тем же немцам. Оставалось ждать.

Через полчаса дверь открылась и втолкнули Юджина. Владимир весь напрягся – подсознательно он ожидал, что сейчас вызовут его, но этого не произошло.

После того как за Юджином закрылись двери, Владимир бегло его осмотрел, но не обнаружил на нем порванной одежды и следов побоев на лице.

– Ну, что там?

– Допрашивали. Как называлось наше судно, водоизмещение его, какой груз, каков порт назначения. Я все рассказал. Судно на дне, и скрывать что-либо уже бессмысленно.

– Верно.

– Интересовались портом назначения. Но это знал только капитан.

– Сказал бы, что Мурманск, глядишь – и отстали бы.

– Зачем врать, я в самом деле не знал. Мое дело – машина.

– Еще чем интересовались?

– Грузом. Рассказал, как есть. Везли танки «Валентайн», какие-то ящики с промышленным оборудованием и бочки с авиационным моторным маслом. Я всего не знаю и говорил только о том, что видел. Еще про тебя спрашивали.

– Да? – удивился Володя.

– Да-да. Кто такой, как фамилия, должность по судовой роли. А еще – где капитан судна. Я честно сказал, что он был ранен при взрыве торпеды, а находился в другой шлюпке.

– Это все вопросы?

– Еще спрашивали, в каком районе погиб их эсминец, просили показать на карте. Я так понял – они своих моряков хотели подобрать, а не нас. Нужны мы им!

Англичанин фыркнул и уселся в угол.

Теперь Володя знал, о чем будут спрашивать. Отвечать им надо слаженно, говорить одно и то же.

Он посмотрел на часы. Он их купил в Ливерпуле за три фунта. С момента погружения лодки прошло уже три часа. За это время можно удалиться от конвоя миль на тридцать. Небось скоро всплывут для подзарядки и вентиляции отсеков. Главный вопрос в другом – что думают предпринять немцы с ними? Наверняка после всплытия свяжутся по радио со своим штабом, доложат о потоплении судна и двоих пленных. От ответа зависит многое – выкинут их за борт или оставят на лодке?

Лодка приподняла нос, и Володя понял, что не ошибся в своих предположениях.

Выскочив на поверхность, лодка качнулась. В цистернах зашумел воздух.

Из-под двери потянуло сквознячком, свежим воздухом. Запустили один и следом – другой дизель. Лодка пошла надводным ходом.

Володя попытался припомнить обводы лодки. Сзади, в кормовой части надстройки, стоит на тумбе артиллерийское орудие, на рубке – зенитный автомат. Вроде похожа на лодку VII серии, только у них еще разные модификации были. Володя лучше знал силуэты и тактико-технические данные современных дизельных и атомных субмарин своего и зарубежных, особенно американского и английского, флотов, чем лодок немецкого подводного флота периода Отечественной войны.

Загремел замок двери. Подводник ткнул пальцем в сторону Володи. Он поднялся и, сопровождаемый моряком, прошел на центральный пост.

Командир, мужчина его лет с бородкой, стоял у командирского перископа. Он произнес по-немецки фразу, моряк за ним перевел. Говорил он с сильным акцентом, но понять можно было.

– Герр капитан спрашивает – ты был рулевым?

– Йес.

Капитан кивнул – ответ был понятен без перевода. Моряк, переводивший с немецкого, английский знал неважно, иначе он обратил бы внимание на никудышное произношение Владимира.

– Гут. Посмотри! – Командир подлодки уступил ему место у перископа.

Володя взялся за ручки и прильнул к окуляру. Он сразу обратил внимание на вид и качество оптики. Повернув перископ немного левее, он увидел конвой. Это был их конвой – он сразу узнал силуэты некоторых транспортов.

– Ты узнаешь свой конвой?

Владимир кивнул – у него неожиданно перехватило горло и пересохли губы.

– Зер гут! Вег!

Владимир отошел от перископа.

Сверху, из открытого рубочного люка, тянуло свежим, холодным воздухом. Эх, оказаться бы сейчас снова на конвое!

– Порт назначения? – спросил капитан.

– Мурманск! – не колеблясь, ответил Владимир.

На самом деле Мурманск в значительной степени был разрушен ударами немецкой авиации, и, чтобы уберечь грузы, прибывающие с конвоями, транспорты большей частью разгружались в Архангельске. Идти туда было дальше, чем в Мурманск, но безопаснее – только редкие бомбардировщики могли прорваться туда.

Капитан удовлетворенно кивнул.

– Ты уже бывал у русских с конвоями?

– Йес.

– Тогда знаешь подходы к порту?

– Йес.

Володя уже после первых вопросов понял, куда клонит капитан подлодки. По карте немец может вывести лодку к Мурманску, но всегда есть нюансы вроде минных полей или боновых заграждений, которые могут значительно осложнить жизнь экипажу подлодки или сорвать предполагаемую атаку – даже привести к гибели лодки.

Капитан махнул рукой, и моряк увел Володю в их временное с Юджином узилище. Володя понял, что капитан хочет попробовать войти в гавань Мурманска. Шумы винтов транспортов будут заглушать шум подводной лодки, и она сможет проникнуть в бухту необнаруженной.

Но транспорты в гавань заводит лоцман, он знает узости, отмели и схемы минных полей.

Понятно, что немец задумал лихую операцию, и, если ему удастся войти в гавань, он торпедами может спокойно пустить на дно несколько судов. Неподвижные, крупные транспорты – очень удобная и легкая цель. Только накося выкуси! Транспорты пойдут в Архангельск, а там совсем другие условия!

Володя ухмыльнулся.

– Ты чего? – удивился Юджин.

– В перископ видел наш конвой. Целехонек, идет под эскортом военных судов к Медвежьему.

– Да, уже недалеко осталось, меньше суток. Там их сменят русские.

Оба замолчали. Похоже, когда конвой изменит курс на Архангельск, командир подлодки пойдет за ними и попробует атаковать там. А может быть, и после Медвежьего совершит атаку, надеясь, что русские не смогут охранять так же, как англичане.

Да, на Северном флоте в тот период не было таких крупных кораблей, как английские крейсера, но наши с охраной конвоев справлялись не хуже. Они знали, что грузы на кораблях помогают сражаться с немцами, знали цену каждому снаряду, каждому доставленному танку или самолету.

Рядом с ними, за переборкой, был жилой отсек, гальюн и камбуз. Немцы называли отсек «Потсдамской площадью», потому что через него кто-то постоянно проходил: или подводники из носовых отсеков на обед, или из дизельного или кормового отсека в гальюн или центральный пост.

Лодка была небольшой: длиной 67 метров, шириной по корпусу 6,2 метра, и надводное водоизмещение – 769 тонн, а потому тесноватой для 46 членов экипажа.

Эта лодка была самой массовой серией подлодок в германском флоте. Немецкие подводники любили ее за простоту, надежность, хорошие боевые качества. При скорости надводного хода на дизелях она развивала 17,7 узла, имела глубину погружения рабочую 250 метров и предельную – 295 метров. За счет толстой – до 22 мм – стали прочного корпуса не боялась попадания снарядов малокалиберной – до 37 мм калибром – артиллерии. И обладала четырьмя носовыми и одним торпедным аппаратом.

Обоих пленных кормили и три раза в день выводили в гальюн. Когда они проходили по жилому отсеку, с двухъярусных кроватей на них с любопытством смотрели подводники.

Большую часть времени лодка шла надводным ходом, держась от конвоя в отдалении. При подходе к острову Медвежий, когда акустики доложили командиру о приближении нескольких кораблей русских, тот изменил курс, уйдя вправо. Теперь он шел впереди конвоя, полагая успеть подойти к Мурманску первым.

Ночью пленники забылись тяжелым сном на деревянном настиле и были разбужены криком за переборкой. Потом подводники стали распевать песни.

– Что случилось-то? У кого-то из экипажа день рождения?

– Алехандро, ты спятил? Или потерял счет времени после купания в ледяной воде Норвежского моря? Сегодня новогодняя ночь, заканчивается тысяча девятьсот сорок второй год, через, – Юджин посмотрел на часы, – двадцать минут наступит первое января нового, тысяча девятьсот сорок третьего года. Мы в Британии дарим подарки на Рождество, но в Новый год тоже зажигаем свечи, поздравляем друг друга.

– Не береди душу.

Володя тоже вспомнил, как он встречал новогодние праздники с родителями и друзьями.

Слегка поколебавшись, Юджин спросил:

– Ты женат?

– Не успел еще.

– А у меня семья есть, мальчуган. Смотри! – он выудил из кармана фото. Но после купания в морской воде черно-белая фотография пошла разводами и пятнами. Юджин огорчился и убрал фото.

Лодка почти непрерывно шла надводным ходом двое суток. Потом она начала маневрировать и погрузилась на перископную глубину. Ход застопорили, и лодка теперь «висела» в воде. Володя понял, что командир поджидает конвой.

Лодка периодически всплывала, заряжала аккумуляторы и снова уходила на глубину. У перископа постоянно находился вахтенный офицер.

Шли часы, миновали сутки, другие. Во время сеанса радиосвязи командир, капитан-лейтенант Генрих Брод, получил радиограмму, в которой сообщалось, что, по данным авиаразведки, конвой вошел в Кольский залив.

Капитан был зол – находясь на позиции, он упустил конвой. Но и уходить с пустыми руками ему не хотелось. Рано или поздно из порта в порт пойдет транспорт, надо только набраться терпения. А этого качества подводникам не занимать.

Через сутки на лодке прозвенел сигнал «Боевая тревога». По деревянному настилу затопали ботинки подводников, спешащих к своим боевым постам.

Лодка описала циркуляцию и всплыла в позиционное положение. Ее стало слегка покачивать с борта на борт. Запустились дизеля, и субмарина пошла малым ходом. Лодка явно готовилась к торпедной атаке.

– Хоть бы промахнулись, сволочи! – сказал Володя.

– Ты о чем? – спросил Юджин.

– Лодка идет в торпедную атаку – вот только на кого?

– Неужели на конвой?

Судовому механику все эволюции лодки ни о чем не говорили. А для Владимира поворот, шумы, звонок боевой тревоги были понятны. Вот корпус слегка вздрогнул, немного задрался нос – это вышла торпеда. Впрочем, лодка тут же удифферентовалась, приняв воду в торпедозаместительные цистерны на носу.

Володя посмотрел на часы с секундной стрелкой. Прошла минута. Секундная стрелка прошла половину второго круга, когда по корпусу лодки раздался гидравлический удар. «Вот гады! Попали в кого-то!» – подумал Володя. Мысленно он посчитал дистанцию до цели – выходило немного меньше морской мили.

Неожиданно громыхнуло орудие субмарины, потом – еще раз. Понятно, добивают транспорт, определил Володя.

Юджин не уловил момента, не понял, когда лодка выпустила торпеду, но, услышав грохот орудия, встревожился:

– Алехандро, что это может быть? По лодке стреляют?

– Нет, – мрачно ответил Володя, – это с лодки стреляют из пушки по подбитому ее же торпедой судну.

Дизели заглохли, застучали каблуки по трапу. Люк задраили, зашумела вода в цистернах, палуба стала проваливаться из-под ног. Лодка погружалась.

Мимо них по коридору прошли подводники. Они были возбуждены, громко разговаривали и смеялись. Еще бы, одержали победу, и, скорее всего, над беззащитным транспортом – чего же не радоваться?

Лодка имела довольно мощную пушку калибра 88 миллиметров с запасом в 220 снарядов – как осколочных, так и бронебойных, и могла из орудия, не используя торпеды, потопить небольшое судно или добить уже поврежденное. В 1941–1942 годах в северных морях многие суда Советского Союза ходили без воинского прикрытия из-за нехватки военных кораблей.

На гражданские суда устанавливали зенитные пулеметы, иногда морские пушки небольших калибров. Для сопровождения переделывали траулеры в тральщики, устанавливая оборудование для сброса глубинных бомб и резки минрепов, ставили орудия. Выручало то, что судовые команды, плавая в этих акваториях долгое время, хорошо знали побережье, отмели и острова бухты. Иногда, в случае нападения немецких кораблей или подводных лодок, они успевали укрыться в мелких бухтах, куда не могли пройти подлодки или крупнотоннажные суда.

Посылали немцы в Баренцево или Карское море тяжелые крейсеры, вроде «Адмирала Шпеера», в сопровождении эсминцев – уж очень им хотелось перерезать сообщения по Северному морскому пути. К тому же не зря Арктику называли «кухней погоды». Для авиации всех воюющих стран, так же как и для судоходства, жизненно необходимо было знать прогноз погоды. Как наши, так и немцы на многочисленных островах, вроде Новой Земли, Колгуева или побережья Северного Ледовитого океана, ставили полярные метеорадиостанции, снабжали служащих запасами топлива, воды и продуктов, строили домики для персонала. Немцы ухитрялись располагать такие станции даже на островах в устье Лены, недалеко от Неелова залива. А на острове Колгуева и Новой Земле они ставили базы снабжения и ремонта своих подводных лодок.

Весной 1941 года, еще до начала войны, на архипелаге Франца-Иосифа, в бухте Тихой, был создан тайный метеопункт. В проливе Кембриджа, бухте Нагурского, – база для отстоя, бункеровки и ремонта подводных лодок при действиях в Карском море. Отсюда немцы пополняли запасы мин для минирования судоходных путей, снарядов и торпед. Все это было доставлено на станции немецким вспомогательным крейсером «Комет», замаскированным под гидрографическое судно. К концу 1941 года на острове Междушарский, у входа в бухту Белужья, а позже на мысах Константина и Пинегина были созданы взлетные полосы новых аэродромов для смены экипажей подводных лодок и полярных станций. Немцы пользовались тем, что обширные территории Советского Союза были малолюдны или не заселены вовсе.

Так, группа островов Новой Земли, разделяющих Баренцево и Карское моря, протянулась с севера на юг на тысячу километров. Группа имела два крупных острова – Северный и Южный, разделенных проливом Маточкин Шар, и множество мелких островов. На островах, на которых постоянно никто не проживал, с началом войны было создано несколько метеостанций, но почти все они были уничтожены немцами. Так, были уничтожены станции в заливе Благополучия, на острове Уединения, на мысе Желания.

Немецкие корабли и подлодки топили наши суда. Многие из них не успевали даже передать по радио сигнал о нападении – такие, как пароход «Красный партизан», «Уфа» или «Куйбышев». Другие суда, например «Академик Шокальский», были потоплены, но успели сообщить по радио. Люди высадились в шлюпку, но немцы обстреляли их из пулемета. Из 27 членов экипажа до полярной станции в заливе Благополучия добралось только 19 человек. Судно обстреляло из пушки, а затем из пулемета субмарина U-255 под командованием капитан-лейтенанта Рихарда Рехе. Немцы топили рыболовецкие суда, буксиры и даже баржи с политзаключенными.

После 42-го года, когда нашу гидроавиацию вместо тихоходных самолетов МБР оснастили ленд-лизовскими «Каталинами», летчики Северного флота, потопив несколько немецких подлодок, заставили себя уважать и бояться. Помогали им радиопеленгаторы, которыми оснащались «Каталины».

А пока лодка шла для бункеровки на одну из тайных баз Новой Земли. Она шла то под дизелями, то на электромоторах под водой. Шнорхелем лодка оборудована не была.

Через пару дней лодка всплыла в позиционное положение и застопорила ход. Потом раздался сигнал боевой тревоги, подводники забегали, занимая боевые посты по расписанию.

Владимир подумал, что лодка готовится к торпедной атаке. Однако дальше все пошло как-то не так.

По лодке потянуло сквозняком, стало быть, открыли рубочный люк, запустились дизели, заряжая аккумуляторы. И уж совсем неожиданно грохнул пушечный выстрел, за ним – другой, третий… Нежели встретили судно и пытаются потопить его снарядами из пушки? Но, сидя взаперти, он мог только гадать.

Потом по настилу коридора протопали матросы, длинной очередью зашелся на рубке пулемет, что было необычно. Стало быть, цель близка – так могут стрелять по шлюпкам или по целям на берегу.

Донеслись два отдаленных взрыва, хотя пушка не стреляла. Что бы это могло быть?

Снова заработал пулемет на рубке, донеслись крики. С кем лодка ведет бой? Вырваться бы из узилища! А толку? Наверх, в рубку, на ходовой мостик нельзя. Там немцы и в горячке боя вполне могут застрелить. Сбежать бы с лодки, ведь, судя по звукам, рядом берег!

Как бы в подтверждение его догадки, по обшивке лодки застучали пули. Лодку обстреливали, и похоже – из ручного пулемета.

Владимир заметался по небольшому складу. Юджин, до того сидевший в углу, поднял голову:

– Ты чего мечешься?

– Слышишь, бой идет?

– Какое нам до него дело? Мы же пленные.

– Сбежать бы отсюда, чую – берег рядом.

– Застрелят немцы.

– Это мы еще посмотрим. У тебя какая-нибудь проволока или гвоздик есть?

– Нет, но есть матросский нож.

Это было просто везение. Немцы, подняв их из воды, не обыскивали. На них не было ремней с кобурами пистолетов, да гражданским морякам на транспортах и не выдавали личного оружия. А мелкие деньги или другое содержимое карманов немцев не интересовало: с подводной лодки ведь не сбежишь.

Матросский нож был простым, складным, с деревянной ручкой и двумя лезвиями – большим, с ладонь длиной, и маленьким, с мизинец. Сталь прочная, годная для работы, – такие ножи можно было купить за доллар в любом порту в лавках, где продавали необходимую морякам мелочовку. При необходимости им резали лини и канаты, дюритовые шланги.

Володя открыл маленькое лезвие, поковырял им в замке. Дверной замок был примитивным, как говорится – для честных людей. Положено склад с продуктами на замке держать, вот и держат. На подводной лодке красть будет только полный идиот – спрятать просто негде, тем более что кормили подводников прилично, голодным никто не ходил, даже пленные.

Язычок замка щелкнул, дверь приоткрылась.

Володя убрал маленькое лезвие и открыл большое. Нож убрал в рукав, только рукоять лежала в ладони – со стороны и не видно.

– Юджин, ты со мной?

– Нет, Алехандро, я не герой. И тебе не советую, погибнешь зря.

– Тогда прошу, сиди тихо.

Механик кивнул.

Володя выглянул из-за двери. Коридор был пуст. Со стороны центрального поста доносился разговор, а из открытого рубочного люка послышалась пулеметная очередь.

Идти в сторону рубки было опасно и бесполезно. Даже если он успеет ударить ножом одного-двух подводников, через рубку, ее ходовой мостик, ему не прорваться. Там немцы, и причем с оружием. Что он им ножом может сделать? А он еще хотел жить и принести пользу стране – у него к немцам свой счет.

Оставалась корма. Путь тупиковый – для тех, кто не знаком с подлодками. В кормовом отсеке всегда есть люк для загрузки торпед для кормовых торпедных аппаратов или прочего громоздкого оборудования. Кроме того, в этом отсеке расположены электромоторы, приводящие в действие гребные винты, на лодках VII серии – компрессоры воздуха высокого давления, пост энергетики, а главное, по крайней мере для Владимира, ручного управления вертикальным и кормовыми горизонтальными рулями.

Когда Владимир еще метался по продуктовому складу, в голове у него созревал сумасшедший план – вывести из строя электрику на кормовом посту, вручную перевести рули в крайнее положение и попытаться их заклинить. А дальше – уж как получится.

Владимир надеялся выбраться через верхний люк для загрузки торпед. Для реализации этого плана было только одно, но существенное препятствие: механики-двигателисты в дизельном, пятом по счету, отсеке. Его не минуешь, ход в кормовой, шестой, отсек только через него.

Их узилище располагалось в четвертом отсеке. Это был отсек для камбуза, там же проживали унтер-офицеры и был гальюн. Сюда выводили пленных в туалет, так что Владимир был уже знаком с отсеком.

Он тихо, стараясь не стучать каблуками ботинок по настилу, прошел к гальюну. Если бы в отсеке кто-то был, это не должно было бы его насторожить. Но отсек был пуст, подводники находились на боевых постах и наверху, на палубе и ходовом мостике.

На переборке в дизельный отсек люк был открыт для вентиляции. Через него же поступал воздух для дизелей.

Володя глубоко вздохнул. До этого момента все еще можно было повернуть вспять, вернуться к Юджину. Но стоит ему перелезть в дизельный отсек и напасть на механиков – все, обратной дороги уже не будет. И у него в этом случае остается два варианта: или он сбежит с лодки, или будет убит немцами. Правда, если дело дойдет до стрельбы или попытки его захватить в отсеке, он предпочтет взорвать торпеду и погибнуть сам, потопив подлодку. По крайней мере, внутренне он был к этому готов. Он воин и должен быть готов отдать жизнь, но только не впустую, а нанеся максимальный урон врагу.

Володя усмехнулся. На весах одна его жизнь против жизней членов экипажа и жизнедеятельности самой подлодки. Так рисковать он согласен, это равноценный обмен.

Все, дальше тянуть нельзя.

Володя привычным движением просунул в люк ногу и, согнувшись пополам, нырнул в него сам. С беглого взгляда ему показалось, что отсек пуст, однако с дальнего конца раздавалось позвякивание инструментов – кто-то из механиков возился с оборудованием. И этого механика скрывал один из двух здоровенных шестицилиндровых дизелей высотой не меньше Володиного роста.

Володя взял в левую руку большой гаечный ключ, в правой зажал нож и, стараясь не топать, побежал к кормовой части отсека.

Механик сидел на корточках, спиной к Володе, и регулировал какой-то агрегат.

Володя ударил его в спину ножом, загнав лезвие по рукоять.

Подводник упал лицом вниз. Конечно, за ревом дизелей механик просто не мог расслышать шагов подкрадывающегося Владимира.

Володя выдернул нож и обтер лезвие о куртку убитого механика. Держа нож в руке, он заглянул через люк переборки, ведущий в кормовой отсек. Отсек был тускло освещен лампочками, сужался к корме и был пуст. Удача!

Володя пролез через люк и закрыл его, повернув рукоять. Теперь люк надо было зафиксировать, чтобы его не могли открыть со стороны дизельной.

Он окинул взглядом помещение. К пускателям и рубильникам шли провода. Лодка не движется, провода должны быть обесточены. Да и рукоять ножа деревянная, должна защитить его от напряжения.

Володя перерезал провод в двух местах, получившимся куском связал рукоять люка с трубопроводами. Одно дело сделано, люк со стороны дизельной не открыть; по крайней мере, быстро сюда, в кормовой отсек, подводникам не проникнуть.

Он резал провода, причем не просто перерезал, а вырезал куски, чтобы тяжелее было восстанавливать повреждения. Силовые кабели к электромоторам не трогал. Чего зря терять время? Кабели в руку толщиной, их ножом не перережешь, к тому же у него была подспудная мысль: возможно, немцы попробуют отойти от берега и погрузиться. Тогда их будет ждать неприятный сюрприз в виде неработающих и заклиненных рулей.

Володя принялся вращать железный штурвал вертикального руля. Выставил его в положение прямо, что потребовало усилий – все-таки перо руля весило немало, гаечным ключом он стал колотить по шестерням редуктора, оставляя забоины. Потом то же самое проделал с кормовыми горизонтальными рулями. Он полагал, что за ревом дизелей стука гаечного ключа не будет слышно, но ошибся. Железный корпус лодки хорошо проводил звуки, и необычный стук привлек внимание.

В люк переборки затарабанили кулаком, стали что-то спрашивать на немецком, подергали ручку открывания люка. Но все усилия немцев проникнуть в кормовой отсек были тщетны.

Со стороны дизельного отсека стали бить в люк чем-то тяжелым, похоже – кувалдой.

Володя поднял голову. Люк для загрузки торпед крепился на четырех клипсах с гайками и не был предназначен для быстрого открытия.

Надо было начинать откручивать гайки. Если лодка погрузится хотя бы в позиционное положение, вода хлынет в люк, и выбраться через мощный водяной поток ему будет не под силу. И в то же время открывать люк преждевременно тоже опасно – вдруг немцы уже стоят у люка с оружием? Стоит приоткрыть люк, как он получит пулю в голову.

Была еще одна возможность покинуть лодку – через трубу торпедного аппарата при условии, что там нет торпеды.

Володя потянул ручку, повернул ее в сторону, против часовой стрелки, открыл крышку торпедного аппарата.

Да, как же, раскатал губу! Торпеда – вот она, калибром 533 миллиметра. Володя снова закрыл крышку торпедного аппарата. А ведь торпеду можно выпустить! Не поразив несуществующую цель, она никому не принесет вреда и просто затонет. Вопрос только в том, носом или кормой к берегу стоит лодка? А может, и вовсе бортом?

Он решил выждать немного. Стоит лодке дать ход, как он сразу поймет ее положение. Вот тогда можно и выпустить торпеду.

В люк и переборку снова затарабанили, стали ругаться. Немецкого языка Володя не знал, но по интонациям и так было понятно.

Неожиданно раздалось два пистолетных выстрела. Пули ударились в переборку, не пробив ее. Ага, разбежались! Переборка рассчитана на давление воды при аварии, и пулю выдержать уж точно должна. Хотя переборки на VII серии лодок были не очень мощными, лодки серии IX или XXI были значительно прочнее, имели усилители.

Слышны были приглушенные переборкой крики «Швайне!» и другие слова, значение которых Володя не знал, но они явно были оскорбительными. Ну-ну, пусть поругаются, спустят пар.

Потом все стихло. Немцы, видимо, решили, что англичанин чудит, в отчаянии заперся в кормовом отсеке. Ничего, посидит немного, захочет жрать – сам выйдет. Чего попусту тратить на него время и силы?

Загудели оба электромотора, провернулись гребные винты. Лодка двинулась задним ходом. Ага, стало быть, к берегу стояла боком, иначе стрелять из пушки было бы невозможно – ведь она стояла на корме рубки. Во время движения надводным ходом подводники обычно находятся на ходовом мостике, при качке со скользкой и мокрой палубы может смыть.

Выбираться через люк для загрузки торпед? На мостике может быть пулеметчик – ведь подводники хорошо знают свою лодку и пути, которыми ее можно покинуть.

Вот только не получилось у немцев движение. Вернее, лодка двигалась, но корма ее пыталась опуститься. Владимир представил, как удивились рулевой и командир.

Лодка застопорила ход, смолкли электромоторы. Понятно, команда пытается понять, почему лодка ведет себя столь необычно. Наверное, быстрее всего должен был сообразить командир электромеханической части – ведь он знает, что ручное управление рулями находится именно в кормовом отсеке.

Наверху по крышке люка стукнули металлом, скорее всего – прикладом автомата. Ага, пытаются проверить, не открыт ли люк. Похоже, через него не выбраться. Придется покидать лодку через трубу торпедного аппарата.

Володя начал открывать шкафчики и в одном из них обнаружил ИДА – индивидуальный дыхательный аппарат, да не один, а целых четыре штуки – по количеству подводников, могущих по расписанию находиться в кормовом отсеке.

В другом шкафу в прорезиненных сумках нашлись легководолазные костюмы. Уже хорошо, все-таки немцы – нация организованная и пунктуальная, что положено иметь по штату, то и находится на своих местах, невзирая на нехватку буквально всего в военные годы. Только сначала надо освободить от торпеды торпедный аппарат.

Володя открыл клапан, заполнил водой торпедный аппарат, подождал, пока выравняется давление в аппарате и за бортом – иначе просто невозможно будет открыть наружную крышку торпедного аппарата. Вот теперь аппарат к пуску готов. И Володя нажал на рычаг пуска.

С шипением торпеда вышла из аппарата. Корму лодки, полегчавшую после выхода торпеды, подбросило вверх. После пуска ее должны уравновесить, набрав балласт в уравнительную кормовую цистерну. Только сами немцы торпеду не пускали, для них пуск был полной неожиданностью. И к выравниванию дифферента они были не готовы.

Володя был готов поспорить, что подводники сейчас в полной растерянности. Без специальных знаний ни один рулевой, штурман или механик надводного флота произвести пуск торпеды не сможет – слишком специфичные, хотя и не мудреные, знания нужны.

Неожиданно раздался близкий и сильный взрыв. Это торпеда наткнулась на препятствие и сработала – ведь взрывателю все равно, судно или берег является мишенью. Немцы ставили на торпеды несколько типов взрывателей разного действия – нажимные, магнитные, акустические.

Гидравлический удар от близкого и мощного взрыва был столь силен, что корму лодки, принявшую удар на себя, высоко подбросило. Володя не устоял, упал на настил. Со звоном лопнул один из плафонов освещения.

За переборкой тоже слышались шум и треск – это в других отсеках отрывалось и падало все, что было плохо закреплено.

Потом стало слышно, как забегали немцы. Ага, не понравилось!

И только потом до него дошло, что случилось. Когда лодку здорово швырнуло, вода, которая всегда есть в лодке под настилом, могла попасть в аккумуляторные ямы. А при попадании морской воды в электролит аккумулятора образуется ядовитый газ хлор. И количество газа зависит от объема попавшей воды. И бегают немцы по лодке потому, что ищут, в каких аккумуляторах произошло попадание, так как аккумуляторы располагались под настилами в разных отсеках. Небось ПДУ нацепили, на зомби похожи. Это персональные дыхательные устройства, вроде противогазов.

Володя натянул на себя гидрокомбинезон, затем привел в действие пневмомашинку, закрывая наружную крышку торпедного аппарата, воздухом среднего давления осушил трубу торпедного аппарата. Затем уравнительным клапаном сбросил избыточное давление. Все, торпедный аппарат готов к использованию.

Находясь под водой, в случае аварийной ситуации подводники могли покинуть лодку двумя способами. Первый – это «сухой». Это когда лодку обнаружили по аварийному бую или гидролокатором свои спасательные суда, опустили на тросе «колокол», который и в самом деле по форме напоминал церковный. Снизу он был открыт, и вода не заполняла его из-за противодействия воздуха. «Колокол» подводился к кормовому или носовому люку подлодки и крепился зажимами. Все, теперь можно было открыть люк лодки, несколько членов экипажа могли перейти в «колокол» и занять места на круговой скамье. А дальше следовал подъем внутри колокола к судну.

Второй способ – «мокрый». При нем подводник надевает гидрокостюм, дыхательный аппарат и заползает в трубу торпедного аппарата. Его товарищи из торпедного отсека могут помогать ему, управляя торпедным аппаратом, или он сам может выполнить все действия, для чего внутри трубы располагались рукояти управления. Такой способ называется «самошлюзование», и именно им хотел воспользоваться Владимир. Это для непосвященного труба торпедного аппарата изнутри должна быть ровной и гладкой, как стенки кастрюли. Но на деле это далеко не так.

В длинной, 8–10-метровой трубе торпедного аппарата есть клапанная коробка. А еще при шлюзовании подводников при аварии выбрасывается буй-вьюшка с мусингами. Это такая катушка с веревкой, на которой через определенные промежутки завязаны одинарные или двойные узлы, которые дают информацию о глубине. Быстро всплывать подводнику нельзя, может приключиться кессонная болезнь – это когда за счет разницы давления в организме и водной среде в крови высвобождаются растворенные в ней газы.

Впрочем, Владимир не собирался всплывать медленно: глубина невелика, всего несколько метров, и «кессонки» можно не опасаться.

В люк переборки снова начали стучать, пытаясь его вскрыть. Немцы поняли, что пленник не из простых. Он уже доставил им кучу неприятностей, и неизвестно, какие еще неприятности может преподнести. И потому командир приказал любыми способами проникнуть в кормовой отсек и убить ненормального рулевого.

Владимир заторопился – неизвестно, как долго продержится люк. Он влез в торпедный аппарат, и тут до него дошло: он не сможет выбраться. Должен быть еще один член экипажа, который закроет крышку аппарата. Если в случае аварии лодку покидают через торпедный аппарат, спастись могут все, кроме последнего, он обречен.

В голове мгновенно созрел другой план. Надо дать лодке полный вперед, в этом случае на скользкой палубе никто удержаться не сможет, и самому покинуть лодку через люк для загрузки торпед. Только надо приготовиться: открутить все гайки, а одну ослабить. А как лодка пойдет, выбираться. Ничего другого не оставалось, он даже не может вернуться в узилище, обозленные немцы его просто растерзают. Так и сделал. Открутил гайки, ослабив клипсы, дал лодке ход. Потом рукой отвернул последнюю гайку. Ну, была не была. Он ухватился за трубопровод, сдвинул тяжеленный люк в сторону, подтянулся, животом лег на край корпуса и перевалился вниз. Соскользнул по мокрому и обледеневшему железу. Вода даже через гидрокостюм обжигала холодом. После взрыва торпеды со дна поднялась водяная муть, и видимость была от силы 2–3 метра.

Он успел отплыть от лодки на несколько метров и погрузиться, как она застопорила ход, пройдя полкабельтова. Это означало одно: немцы сорвали люк в переборке и ворвались в кормовой отсек. Не обнаружив там рулевого, они увидели открытый люк для загрузки торпед, через который сбежал пленник. Поздно, он уже на свободе!

Однако тут приключилась другая напасть. При покидании лодки положено надевать на ноги свинцовые «стельки» или другой груз. В спешке он забыл об этом, и теперь ноги его стремились подняться выше головы.

Владимир заработал руками и ногами, стараясь удалиться от лодки как можно дальше. Голые руки и лицо мерзли – температура воды была близка к нулевой.

Минут через пятнадцать руки его ткнулись в береговую твердь. Он осторожно всплыл и стал оглядываться по сторонам. Лодка была почти в кабельтове от него. На ходовом мостике виднелось несколько темных фигур.

Лодка давала то передний, то задний ход. Видимо, в кормовом отсеке пытались исправить повреждения и перевести рули в нейтральное положение, чтобы лодка могла идти хотя бы прямолинейно и суметь покинуть место боя.

Володя, скрываясь в воде, проплыл несколько метров, нашел расщелину, залез в нее, прополз несколько метров и выбрался из воды. Теперь с лодки его не увидят.

Он сорвал с лица маску дыхательного аппарата и вдохнул свежего морозного воздуха. После спертого воздуха субмарины он казался вкусным – дышал бы и дышал.

Глава 5. Остров

Рев дизелей с подлодки усилился, ветром донесло запах солярки. Звук понемногу стал отдаляться.

Владимир поднял голову. Подлодка на малом ходу уходила в открытое море. В сумерках она быстро исчезла из вида, и только какое-то время доносился звук дизелей, но потом и его не стало слышно. Наступила тишина. Полная тишина до звона в ушах.

Володя почувствовал, что замерз. Окоченели руки, ноги, голова. Только телу, укрытому от ветра, мороза и воды гидрокомбинезоном, было еще тепло.

Володя выбрался из расщелины и, оскальзываясь на снегу, стал подниматься по склону. Раз немцы вели бой, значит, здесь должны быть их враги. А враги немцев – его друзья. Узнать бы еще, где он находится и чья это земля?

Он взобрался на невысокий берег, повернул голову. Везде снег, поверхность немного холмистая. А слева – только вода плещется чугунными волнами.

Метрах в трехстах на берегу виднелись какие-то постройки. Володя направился к ним. Он ощущал пьянящее чувство свободы, радость от избавления пусть краткосрочного, но плена, и одновременно – тревогу. Кто и что ждет его на этой земле? Ведь лодка, на которой он был, не раз меняла курс, и пробыл он на ней около недели. За это время она могла уйти на большое расстояние, он мог оказаться в Гренландии, на Шпицбергене, на Медвежьем, на полярных землях своей страны, да на том же Кольском полуострове. У него не было карты и навигационных приборов, и определиться по месту нахождения он не мог.

Володя дошагал до построек. Они были частично разрушены и еще кое-где дымились. Поодаль в разных позах лежали тела убитых полярников.

– Эй, есть кто живой?

Но только гнетущая тишина была ему ответом.

Один из убитых сжимал в руках ручной пулемет Дегтярева – «ДП». Рядом с другими убитыми, коих Володя насчитал шесть человек, лежали карабины Мосина. Похоже, что разгромленная станция – советская. Это ее обстреляла подлодка, и эти люди вели ответный огонь из стрелкового оружия. Только вот слабоваты винтовки и пулемет против подлодки.

Володя перевернул убитого. Пуля попала ему в голову – ведь, кроме пушки, немцы вели огонь из пулемета.

Он обыскал одежду убитого. Документов в карманах не оказалось, только расческу нашел. Такая же картина была и с другими. Они что, сдали свои документы начальству? Но и на флоте и в армии каждый военнослужащий имел при себе личные документы.

Володя стал замерзать, гидрокомбинезон – плохая защита от мороза.

Он подошел к постройке. Полуразрушенное здание когда-то было наполовину сложено из камня, другая его половина была бревенчатой. Каменная ее часть, что выходила к заливу, была разрушена. Судя по найденным остаткам, там была радиостанция – вон и антенна валяется в стороне. Ага, получается, немцы целенаправленно разрушили метеопост и радиостанцию, чтобы лишить военно-морской штаб или Главсевморпуть информации о погоде.

Погонов или военной формы на погибших не было, но это еще не говорило о том, что они гражданские. Здесь холодно, и на убитых ватные штаны и меховые куртки – шинель и сапоги от морозов в этих широтах не защитят.

Володя прошел в бревенчатую часть здания, которая почти не пострадала. Здесь явно был жилой отсек. Койки в два яруса на восьмерых, длинный стол из дерева, шкаф, сундук. На столе портрет Сталина – куда же без него?

Он открыл шкаф. На крючке висел тулуп, внизу стояли валенки. Ему бы еще ватные штаны… Он забрался в сундук. Какие-то личные вещи, но теплой одежды не было. Придется раздевать убитых, пока не наступило трупное окоченение, а потом определить их всех в одно место. Он поймал себя на мысли, что подсознательно готовится к длительному пребыванию на станции. Чтобы отсюда уйти, надо знать, где находится он сам и еще другие станции или воинские части. Иначе в этой тундре заблудиться – пара пустяков. А сейчас его задача, дело первостепенной важности – не замерзнуть, не окоченеть. Ветер умеренный, метров пятнадцать, и мороз градусов двадцать – двадцать пять, по местным меркам, вполне терпимо, но без теплой одежды и укрытия он не протянет и суток.

Володя вышел на берег, снял с убитых меховые куртки, свитера, валенки. С одного, подходящего по комплекции, стянул ватные стеганые штаны. Чувствовал при этом он себя мерзко – едва ли не мародером, но другого выхода не было. Им теперь теплые вещи не нужны, а его они спасут.

Он снес вещи убитых в жилое помещение и свалил в кучу. Потом разделся сам. Ноги в ботиночках уже закоченели так, что он не чувствовал пальцев. Он растер их руками. Потом достал из сундука чистые портянки, натянул на голое тело штаны, перепеленал ноги портянками и сунул их в валенки. Удобная все-таки в мороз и снег валяная обувь! И тепло, и не жмет.

На чистую исподнюю рубаху, найденную в сундуке, он натянул свитер. Поколебавшись, выбрал меховую куртку. Теперь надо бы чего-то на голову. В шкафу он увидел шлем на меху, похожий на летный, – достав, он натянул его на голову. Вот теперь в самый раз. Да, еще перчатки нужны. Были такие в сундуке: добротные, кожаные, подбитые мехом – явно чьи-то личные. Достав, Володя со вздохом их надел. Мародер и есть!

Он вышел на берег и начал волоком стаскивать убитых за избу, но после трех ходок понял, что так дело не пойдет. А если здесь водятся белые медведи или песцы? Обглодают мертвецов, нехорошо. И он придумал.

Притащив все-таки убитых в одно место, он стал носить плоские камни от разрушенной снарядами метеостанции и обкладывать ими тела. Устал. Отдыхая и разглядывая пирамиду, подумал о том, что от песцов камни спасут, ну а если медведь пожалует, так его выстрелом отпугнуть можно или даже застрелить – мясо будет.

Он собрал оружие убитых и занес его в избу. Потом без сил уселся на койку. Слишком много испытаний для него сегодня выпало, устал. Но все-таки он осмотрел оружие. Магазины всех карабинов и винтовок были пусты, только в круглом диске пулемета оставалось три патрона. Он их выщелкнул, зарядил карабин.

Владимир почувствовал себя увереннее. Завтра он разберется, где на станции хранили боеприпасы. А еще еду. Есть хотелось очень, но еще больше хотелось спать. Не раздеваясь, он повалился на кровать и мгновенно уснул.

Проснулся с ощущением, что выспался. Посмотрел на часы и расстроился: они стояли. Видимо, внутрь корпуса попала вода.

В избе было холодно. Печь-то в избе была, только чем топить?

Володя надел валенки и начал бродить вокруг дома. Конечно, полярники знали, где хранится топливо.

Между домом и берегом обнаружилась куча угля, присыпанная снегом, – сначала он принял ее за снежный занос.

Ведром Владимир натаскал угля. Средненький был уголь, прозываемый в народе «семечкой». В разрушенном здании от доски ножом настрогал лучин, сложил их в печи и поджег. Потом совком сыпанул в топку угля.

Через какое-то время от печки потянуло теплом, по крайней мере, пар изо рта уже не шел. Володя подбросил еще уголька. Теперь надо искать провиант.

В деревянной части постройки он его не видел и потому стал осматривать полуразрушенную каменную половину строения. Несколько раздавленных блоков радиостанции, непонятные метеоприборы, листки бумаги в папках с тесемками. Он сначала отбросил их в сторону, но потом поднял и раскрыл. На листке был машинописный текст: «Приказ по метеостанции острова Вайгач». И дальше – суховатый текст.

Похоже, он попал на остров. Вот блин! А как же отсюда выбраться? В душе он надеялся подхарчиться, перерыть все личные вещи или найденные документы и, определив, где находится, отправиться к своим. А остров? Куда ни пойди, кругом вода.

Он попытался вспомнить, где расположен этот остров – вроде бы южнее Новой Земли. Да, точно, с юга – Югорский полуостров, который отделяет от острова Югорский Шар. К востоку – Карское море, к западу – Баренцево, с севера – пролив Карские Ворота. А самое главное! Володя едва не подпрыгнул, вспомнив, что зимой узкий пролив Югорский Шар замерзает и становится несудоходным. Там и можно будет попробовать перебраться на Большую землю, на материк. Но в первую очередь – найти провизию. Для выживания в мороз необходима теплая одежда и еда. Если человек голоден, он все равно замерзнет.

Памятуя свою промашку с кучей угля под снегом, Володя стал описывать круги вокруг постройки, осматривая каждый бугорок и пиная ногой снежные заносы.

Через полчаса поисков он нашел землянку. Вход был немного занесен снегом и ничем не выделялся, как будто специально был замаскирован. Деревянная дверь закрыта на щеколду, чтобы не проникли звери.

Володя зашел и сразу понял – он нашел продовольственный склад. На полках лежали консервы в картонных ящиках, пачки кускового сахара и соли, мешки с крупами и мукой, несколько бочонков с растительным маслом, картонные упаковки со спичками. Здесь было все, что необходимо для жизни нескольких человек длительное время. Его озадачило только одно: в круглых фанерных барабанах находились белые плоские цилиндры, напоминающие огромные таблетки. Что бы это могло быть? Сухой спирт для растопки? Что ему делать на продовольственном складе?

Он отколол ножом кусочек, понюхал. Запаха нет, но отбитый кусочек, который он держал в руке, от тепла пальцев начал подтаивать. Была не была, надо попробовать.

Володя лизнул палец с белой жидкостью. Ба! Да это же молоко! Обычное молоко, только замороженное. Он сунул кусочек в рот. Вполне прилично, как холодного молока выпил. Никогда раньше он не слышал о таком способе хранения такого скоропортящегося продукта.

Он набрал несколько банок из разных ящиков, вернулся в жилой отсек и поставил банки на печь. Когда они забулькали, схватил тряпку, чтобы не обжечь руки, и переставил банки на стол. Скинул куртку и ножом вскрыл банки. Потянуло аппетитным запахом съестного. Эх, хлебушка бы!

Не торопясь, он опустошил три банки. Одна была с тушенкой, другая оказалась с бычками в томате, а в третьей – рис с овощами, причем на последней все надписи были иероглифами – то ли японскими, то ли корейскими. В иероглифах он не разбирался совсем.

Немного полежав в тепле – ведь даже в армии после приема пищи солдат полчаса не трогают, – Володя решил тщательно осмотреть полуразрушенное каменное строение. Ведь найденные там бумаги помогли ему понять, где он находится.

Володя оделся и вышел во двор. Бросил взгляд на море и выматерился. Далеко, милях в трех, проходил по проливу то ли сейнер, то ли траулер – судно явно гражданское. Это же шанс на спасение!

Володя метнулся в избу, схватил карабин и, выбежав, выстрелил в воздух раз, другой. Судно как шло, так и продолжало идти, не изменив курса. За шумом работы двигателей никто из команды не услышал далекого выстрела.

Стало быть, суда здесь проходят. И пусть ему сейчас не повезло – но он сам виноват. Не приготовился, жрать уселся, а судно мимо прошло, корил себя Володя.

А как готовиться? Надо подавать световые и шумовые сигналы. Для световых сгодится костер, для шумовых – выстрелы. Правда, с шумовыми сигналами может возникнуть проблема – у него в карабине остался единственный патрон, который он достал из диска пулемета. А для световых надо собрать доски и щепки из разрушенного здания, выложить костерок, а сверху уголька немного подсыпать. И еще: спички надо класть у самого входа, у дверей – чтобы были под руками.

Прошедшее судно вдохнуло в него надежду, и Владимир принялся рыться в каменных завалах. Подходящие камни сносил на берег.

Метров через тридцать от здания высокий – метров на двадцать – двадцать пять – берег круто обрывался вниз, к воде. А от кручи к воде шла плоская полоса метров десяти.

Отступя метра два от обрыва, Володя начал готовить костер. Он выложил камни, сделав площадку около метра в диаметре. Другие камни поставил на ребро для защиты от снега. В центр уложил сначала щепочки, а на них – мелко наколотые полешки. Вплотную к доскам с трех сторон насыпал угля. Уголь должен заняться от щепок и досок, спичками его не зажжешь. Под щепочки сунул несколько листков бумаги.

Под конец кусками трех досок он накрыл свой будущий костер. Отряхнув руки, довольно оглядел результаты своего труда. Если он углядит в море корабль, костер можно запалить довольно быстро.

Володя рылся в полуразрушенном каменном здании довольно долго. Под грудой камней он обнаружил небольшой, в метр высотой, железный ящик, смахивающий на сейф. Ящик был помят сбоку, но заперт, а ключей, похожих на сейфовые, Володя на развалинах не находил. К своей радости, он нашел три обоймы винтовочных патронов.

Вести длительный бой с подводной лодкой полярники не могли – пушка субмарины быстро подавила сопротивление и разрушила каменное строение. Тогда почему он не находит запасов патронов? Продуктов на складе с лихвой хватало на зимовку, тогда и патроны должны были быть. Или их дали полярникам впритык, чтобы они только отпугивали белых медведей и не рассчитывали на боевые действия с немцами?

До начала войны, в сороковом году, а с 1941 года регулярно в наши северные моря выходили немецкие метеорологические суда «Заксен», «Мюнхен», «Лауенберг», «Фризе», «Гессен», «Вупперталь». Руководитель метеослужбы контр-адмирал Конрад решил, что эпизодическое получение информации с судов делает прогнозы недостоверными, и развернул целую сеть тайных метеостанций. Были немногочисленные автоматические метеостанции, не требовавшие по нескольку месяцев присутствия персонала. Но большинство станций были обитаемыми. Немцы делали в грунте полузаглубленные дома-землянки, не выделяющиеся на фоне тундры. Окна делали из плексигласа, крыши для маскировки окрашивали в белый цвет. С воздуха обнаружить такие станции было невозможно. Снабжение продуктами и топливом производилось с подводных лодок или судов.

Была такая тайная метеостанция и на Вайгаче, в тринадцати километрах от мыса Болванский Нос и всего в десятке километров от разрушенной теперь советской метеостанции. И судно, которое видел Владимир, шло именно к немецкой станции.

Немцы были большими мастаками по части маскировки, они ставили на боевые суда фанерные надстройки, красили суда под гражданские и даже флаги на корме вешали не свои, а чаще всего нейтральных стран.

Таким способом маскировки постоянно пользовался крейсер «Комет». Во время своих походов он постоянно менял названия: то «Семен Дежнев», то «Дунай», то «Токио Мару». При собственном водоизмещении 7,5 тысячи тонн крейсер имел запас хода по топливу в 50 тысяч миль. Он имел шесть 150-миллиметровых орудий, одну 60-миллиметровую зенитную пушку, шесть зенитных 20-миллиметровых автоматов и два подводных торпедных аппарата. На его борту находился быстроходный катер «Метеорит», приспособленный для установки мин типа «ЕМС», а также в ангаре – гидросамолет «Арадо-196». Имел запас продуктов на год, позволявший длительное время не бункероваться. На радиостанции постоянно дежурили радисты, свободно владеющие кроме родного немецкого еще русским и английским. Они прослушивали эфир, выуживая крупицы ценной информации, которую немедленно отправляли телеграммами в военно-морской штаб, ставивший задачи уже для кораблей и субмарин. Ничего похожего на «Комет» на нашем флоте в то время не было.

Видя активность немецких кораблей, подводных лодок и авиации в наших северных акваториях, 22 августа 1942 года приказом командования Северного флота создавалась Новоземельская военно-морская база, заключавшая в себе, кроме гарнизона на Новой Земле, одиннадцать полярных станций, в том числе и на острове Вайгач, и посты СНИС (служба наблюдения и связи). Кроме того, на некоторых островах ставились морские батареи. Так, на острове Колгуев установили батарею № 645 из двух 102-миллиметровых орудий. А на Новой Земле был сооружен аэродром Рогачево в две взлетно-посадочные полосы, и в 1943 году сюда морем было доставлено несколько истребителей И-15бис.

Возился Владимир в разрушенном здании, пока не устал. Дело, похоже, шло к вечеру в привычном понимании, хотя какой вечер может быть при полярной ночи? И по времени невозможно сориентироваться – ведь его часы стоят.

И тут он вспомнил про убитых полярников – ведь у кого-то из них вполне могли оказаться наручные часы. Вот только разбирать камни и снова заниматься мародерством душе претило. Сразу не хватило ума забрать часы – так чего уж теперь? Ведь торопиться ему некуда. Вокруг тундра, снег, море и безмолвие.

Он вернулся в жилую комнату, подбросил угля в почти уже погасшую печь, разогрел консервы и поел. Ему здорово повезло, что есть теплое жилье и продукты. Тут можно просидеть долго, едва ли не до конца войны, хотя его деятельной натуре такая отстраненность претила. Хотелось на подлодку, воевать, топить транспорты и боевые коробки с ненавистной свастикой. И уже засыпая, он подумал о том, что рация с метеостанции который день не выходит в эфир. Должен же кто-то из начальства обеспокоиться – почему молчит рация, не случилось ли чего худого – и прислать хоть какое-нибудь суденышко на помощь.

Но начальству было не до него. День шел за днем, он видел проходящие вдали суда, но ни одно из них не свернуло в его сторону, не приблизилось к берегу.

Володя же каждый день после обязательного ритуала растопки печи и завтрака выходил на берег и, стоя у разрушенной каменной стены для защиты от ветра, наблюдал за морем. Он ждал, когда один из транспортов подойдет поближе и он сможет подать сигнал. Ему просто необходимо было вырваться из этого снежного заключения, из одиночества, из вынужденного безделья. Считая дни, он делал ножом зарубки на бревне притолоки. Как-то поймал себя на мысли – сравнивает себя с Робинзоном Крузо. В чем-то литературному герою, имевшему реальный прототип, было проще. По крайней мере, на его острове было теплее.

Устав от безделья и бесплодного ожидания, в один из безветренных дней Володя решил пройтись вдоль берега. Он захватил с собой коробку спичек, забросил за спину карабин. Решив не удаляться от берега, шел так, чтобы был виден береговой урез. В любую минуту можно было повернуть назад и не заблудиться.

Он шагал, поглядывая то на море, то налево, в глубь острова. В полукилометре от берега заметил три странных каменных столба, нелепо торчащих среди снега. Потоптавшись, он направился к ним.

Вблизи оказалось, что это – три грубо высеченных из камня истукана. А рядом с ними – просто залежи оленьих костей, их не мог скрыть даже снег. Это было старинное капище ненцев, устраивавших здесь жертвоприношения своим языческим богам.

Володя поспешил побыстрее оттуда убраться – стоять среди груды костей, рогов и копыт было не очень приятно. В темные силы Володя не верил, как и в злых духов, но аура у этого места была тяжелой, неприятной.

Едва он успел вернуться назад, в свое жилье, растопить печь и поужинать, как поднялся ветер. Он свистел и гудел в выступах бревенчатой стены, в трубе. Временами он напоминал Володе звучание флейты в любимой им мелодии «Эль кондор паса» в исполнении Саймона и Гарфункеля. Он даже напел немного. Эх, послушать бы радио, узнать новости…

Ветер принес снег. Колючими крупинками он с шорохом бил по маленькому оконцу. Под этот шорох Володя и уснул.

Когда он проснулся, снег продолжал идти и шел сутки или двое. Как угадаешь, когда нет часов, нет восхода и заката солнца?

В непогоду Владимир сидел в жилой комнате, выходя разве что по нужде. Темно, снегопад, не видно ни зги; отойдешь от избы на десять метров – и можно заблудиться, не найти обратную дорогу.

После снегопада, когда стих ветер, Володя решил заняться железным ящиком, который он нашел пару недель назад в каменном здании. Весь бок у ящика был помят и дверца заперта. Володе было интересно – какие тайны мог хранить этот ящик? В разрушенном каменном здании инструменты были – он сам видел гвоздодер, лом, кувалду и молоток, а также гаечные ключи. На станции без инструментов – как без рук.

Кувалдой он загнал загнутую часть гвоздодера в щель между дверцей и корпусом ящика. Потом загнал рядом кончик лома. Действуя им, как рычагом, начал раскачивать дверцу, пытаясь расширить щель. Конечно, может, там нет ничего ценного для него, но его вело любопытство, да и занять себя чем-нибудь надо было.

Он думал отогнуть язычок замка, но первой сдалась одна из дверных петель. Раздался звук, как будто лопнула струна, дверцу вывернуло из корпуса. Володя ухватился за нее и стал отгибать, приналег всем телом. Железо не выдержало и отвалилось.

Володя выгреб из ящика все содержимое и двумя ходками перенес в избу. Тут было теплее, да и печь через неплотно прикрытую дверцу давала какой-то свет.

В ящике хранились квитанции радиограмм, личные документы зимовщиков, пачка денег, листки со штатным расписанием и прочая дребедень вроде записей о расходе продуктов. Самой ценной находкой была топографическая карта, и он сразу сориентировал ее по месту.

Стена, у которой стояла его койка, выходила на север. Он уже проверял по звездам, когда было ясное небо, где север, а где юг. Что поделать, штурманская привычка! Нашел на карте остров Вайгач. Карандашом была сделана отметка местоположения станции – Володя сразу узнал этот заливчик. А вот и пролив Югорский Шар. Володя посмотрел на масштаб карты в правом нижнем углу. Далековато до пролива. Если идти вдоль берега, а не напрямую, неделя уйдет. Продукты можно взять с собой, а вот как греться? Ветер и пурга могут застать в любой момент – погода на Севере может измениться за десять минут. Только что было ясно – и вдруг налетает ветер, снег бьет в лицо, и видимость нулевая.

Володя со вздохом отложил карту и взялся за документы полярников. Все они были среднего возраста – почти одногодки его теперешнего, в чужом теле. А показались ему старше, потому как все носили бороды – теплее так, что ли? Впрочем, и у него борода отросла. Бритвенные приборы и зеркальце он тут не нашел.

На следующий день, вернее – время после сна, поскольку дня тут зимой не было, он запланировал пройти вдоль берега в другую сторону. К югу он уже ходил, видел там каменных истуканов и груду костей.

Утром затопил печь, плотно поел, закинул за спину карабин и подошел к обрыву – хотелось посмотреть на море. Он наклонил голову к береговой черте и застыл.

У берега стояло судно. Не очень большой пароход, скорее для каботажного плавания. Из-за расстояния, да еще под углом, прочитать его название на носу было невозможно.

Чтобы не маячить, Володя упал на снег. Черт, ему все равно, как называется судно. Вопрос в другом: название написано по-русски? Или это стоят немцы? Тогда еще не было моды писать на русских транспортах названия латиницей.

Он вглядывался до рези в глазах, но прочитать не смог. И сзади на флагштоке флаг висит, а не развевается, поскольку ветер стих. Цвета-то он красного – так и у немцев цвет флага тоже красный, только в центре его белый круг и свастика, а у нас – серп и молот, да и то не по центру, а в углу у древка.

По виду судно было гражданским. Если бы немецкое, то была бы подлодка или военный корабль. На таких окраска серая, вооружение видно. А этот на сухогруз похож, и никаких пушек.

Из трубы парохода повалил черный дым. Владимир понял, что в топку подбросили угля, поднимая в котлах пар, – пароходик явно собирался отчалить.

Володя испугался, что он снова останется один в этом ледяном безмолвии. Надо решаться.

Он свесил с обрыва ноги и съехал на пятой точке вниз – как в детстве с горки. Сразу смог прочитать надпись на скуле корабля – «С. Перовская». Ура, наши! Он едва не пустился в пляс, заорав:

– Эй!

На носу возник матрос в черном бушлате, но без нашивок.

– Ты кто такой, как здесь оказался?

– Зимовщик я, со станции. Ее немцы обстреляли, я один остался. Возьмите меня с собой, – скороговоркой выпалил Володя.

– Пойду доложу капитану. А ты стой здесь.

Как будто отсюда можно убежать!

Вскоре матрос явился вместе с капитаном. Тот был в форме и довольно в зрелом, если не сказать – в пожилом возрасте.

Владимир повторил ему все то, что сказал матросу.

Капитан думал недолго:

– Сейчас опустим сходни, поднимайся.

– Я только оружие заберу и документы.

Володя бросился по берегу вправо. Напрямую подняться к зимовке невозможно – круто. В валенках удобнее ходить, а не бегать. И пока добежал до станции, едва не задохнулся.

Сунул документы зимовщиков в карман куртки, повесил на плечо карабины, в руки взял ручной пулемет – он воин и бросать здесь оружие было выше его сил, хотя боезапас к нему – всего полтора десятка патронов.

С обрыва снова съехал на попе. Идти в обход далеко, долго и тяжело, учитывая вес пяти винтовок и пулемета.

– Ого, ты гляди, какой арсенал он принес! – удивился матрос.

– С зимовки. Не пропадать же добру, – ответил Володя.

Он поднялся на транспорт по жестким сходням. Два матроса втянули трап на палубу.

– Шагай к капитану, полярник!

Матрос сопроводил Володю на ходовой мостик, помогая донести часть оружия.

Пароход тем временем отработал задним ходом, развернулся и направился в открытое море. Остров Вайгач остался позади, и Володя был рад, что вырвался оттуда. Его вынужденное заточение закончилось.

– Экий ты бравый! – встретил его капитан. – Зачем оружием обвешался?

– Не бросать же его на зимовке.

– Это правильно. Кто такой, почему с зимовки сбежал?

Володя представился именем одного из зимовщиков, документы которого нашел, тем более что и по возрасту и по внешности он чем-то на Володю смахивал. Представиться своим настоящим именем Володя не мог, а рассказывать обо всем первому встречному-поперечному не хотел. В лучшем случае запрут в психбольницу, в худшем – передадут в НКВД.

– Владимир Зинин. Были обстреляны из пушки подводной лодкой. Отстреливались из винтовок и пулемета, не дали немцам высадиться на берег. Зимовка разрушена, радиостанция разбита. Мне повезло, что вы к берегу подошли, я уж месяц как один.

– Это непогода нас сюда загнала. Мы уже пролив Карские Ворота прошли, как поднялся ветер, снег слепит, ничего не видно. Качка бортовая, кочегары с ног валятся – вот и пристали. Я даже не подозревал, что рядом зимовка. Ладно, оружие оставь: время военное, а судно наше гражданское, даже не военизировано. И документики тоже оставь… Вахтенный тебя в кубрик проводит, отогревайся.

– Спасибо.

Когда Владимир вошел в кубрик, матрос указал на одну из коек:

– Располагайся, она свободна. Когда обедать будем, позову.

Володя поблагодарил и стал расстегивать пуговицы на куртке.

По решению ГКО гражданские суда «военизировались». Означало это, что на суда ставились пушки и пулеметы. Учитывая острую нехватку оружия, суда вооружались одной-двумя пушками устаревших, зачастую снятых с вооружения в армии образцов. Такие же, со складов, хранившиеся еще со времен Гражданской войны, ставились пулеметы Льюиса, Гочкиса, Мадсена, Томпсона. На «военизированных» судах вводились должности помощника капитана по военной части.

Если транспорт был большим да ходил в конвоях, для стрельбы из пушек на судно выделяли военную команду из 7–10 человек. Вооружены они были винтовками и револьверами. Также командам придавались ракетницы и дымовые шашки. Для защиты радиорубки, рулевой рубки и палубы верхнего мостика снаружи применяли цементные щиты. В связи с применением немцами магнитных мин суда были оборудованы противомагнитными обмотками – дегаузингом. Вооружение судов проводили у нас в Мурманске и Архангельске, а также США и Англии. Но были суда и не «военизированные», как правило, малого тоннажа или каботажного плавания. В лучшем случае на них ставили один пулемет, а обращаться с ним учили одного-двух членов команды.

Володя снял валенки и улегся на койку. Поскольку он отвык уже от плеска волны за бортом, шума машины, дрожи корпуса, то сейчас почувствовал себя почти дома, даже вздремнул. И когда за ним пришел вахтенный, чтобы позвать на обед, он спросил:

– А куда судно идет?

– В Молотовск.

Ответ Володю озадачил. Уж названия северных городов и портов он знал хорошо, но никакого Молотовска там не было. Переспрашивать было неудобно, могли неправильно понять, и он решил дождаться прибытия судна на место.

За столом в камбузе сидели члены команды, человек двадцать. У всех был какой-то замученный вид, кожа на лицах бледная.

Кормежка оказалась скудной. Уха на первое, «пустые макароны» на второе и какой-то зеленый отвар вместо чая с двумя кусочками хлеба. Знать бы, что с продуктами на корабле плохо, можно было забрать их со склада метеостанции.

Володя отхлебнул из стакана и едва не поперхнулся: горчило.

– Не морщись, – заметил вахтенный, – это хвойный отвар, чтобы цинги не было.

Володя допил. И в самом деле, с витаминами в последнее время плохо было. Тушенка и крупа были, а фруктов или свежих овощей он не видел давно. В условиях полярной ночи, при отсутствии витаминов – особенно витамина С – развивается цинга.

Не успел он доесть, как послышались частые гудки.

– Тревога!

Всех из-за стола как ветром сдуло.

Володя тоже вышел из камбуза. Люди заняты делом, а он не знал, куда идти.

Вдруг издалека донесся пушечный выстрел, и почти тут же, через секунду, взрыв над головой. На палубу посыпались куски дерева, железки, и следом прозвучал второй взрыв. Да что там происходит?

Володя находился по правому борту, а взрывы на судне звучали с левого.

Он обежал надстройку. В полумиле от них параллельным курсом шла в крейсерском положении немецкая подлодка. У пушки суетились комендоры. Блин, да они же сейчас расстреляют беззащитный пароход!

Володя рванулся на ходовой мостик:

– Дайте мне мой карабин!

– С пулеметом обращаться умеешь?

– Так точно!

– На корме «максим» стоит, беги туда. Что-то случилось, он ни одного выстрела не сделал.

Володя опрометью выбежал с мостика, съехал на ногах по поручням трапа и побежал к корме.

На палубе стоял станковый пулемет «максим», но без колесного станка, на тумбе, а рядом лежал матрос. Под головой расплывалось кровавое пятно. Рукой убитый сжимал ручку патронной коробки.

«Осколком, видно, его», – отстраненно подумал Володя. Он закрепил коробку, заправил ленту в пулемет.

В это время пушка на субмарине выстрелила еще раз, угодив в надстройку. Надо спешить, иначе потопит, к дьяволу!

Володя выставил прицел, навел на прислугу пушки, взял упреждение и дал длинную очередь. Похоже, он поторопился, неправильно определил дистанцию до цели.

Пушка выстрелила снова, и снаряд взорвался в надстройке.

Володя поднял прицел еще на деление, прицелился. Дал очередь и с радостью увидел, как попадали рядом с пушкой фигурки комендоров.

Он начал прицеливаться снова, желая пройтись очередью по ходовому мостику на рубке. Только их судно стало вести себя странно. Оно немного уваливалось то вправо, то влево. Володя и не обратил бы на это внимания, но именно из-за этого он не мог толком прицелиться.

Наконец он выбрал момент и дал короткую очередь.

Маленькие фигуры на ходовом мостике, видимые только по пояс, исчезли. Вот и гадай – попал или попрятались.

Лодка стала медленно погружаться, не снижая хода. Вот она скрылась под водой, только какое-то время перископ чертил водную гладь. Но потом пропал из вида и он.

А ведь лодка не отстанет, подумалось Владимиру. Транспорт без пушки, военного охранения нет, судно тихоходное. Сейчас немцы решат отыграться и пойдут в торпедную атаку.

Он побежал на ходовой мостик – предупредить, чтобы смотрели в оба. Лодка попытается зайти спереди, выберет удобную позицию, и тогда увернуться от торпеды будет тяжело. А если учесть, что суденышко тихоходное, – то и невозможно.

Володя взлетел по трапу. Дверь на ходовой мостик была разбита, стенка выбита. У штурвала стоял капитан, из рукава кителя капала кровь. На полу лежал убитый рулевой. Так вот почему судно рыскало!

Володя подскочил к капитану:

– Где аптечка? Я перевяжу.

– Сзади, смотри на переборке.

Внизу и в самом деле был ящик с красным крестом.

Володя достал бинт, помог капитану снять китель. На предплечье левой руки были две рваные раны и линейный порез. Раны сильно кровоточили.

Володя перебинтовал руку и помог капитану надеть китель.

Через разбитые стекла и дверь тянуло ледяным холодом.

– Капитан, позвольте, я встану у штурвала.

– Сможешь?

– Не в первый раз.

Капитан тяжело отошел в сторону и сел на рундук.

Володя сделал шаг вперед и взялся за рукоять штурвала.

– Какой курс держать?

– Двести семнадцать. Как там лодка?

– Погрузилась. Думаю – ненадолго. Надо высматривать перископ. Не отстанут немцы, попробуют торпедой потопить, коли из пушки не получилось.

– Эх, беда какая! Пожара на судне нет?

– Не видел. У пулемета убитый лежит.

– Саня Оглоблин. И рулевой вот еще. Уже двое.

– Боюсь, больше. Радиорубка разбита, антенна сорвана.

– Оглохли теперь, значит!

– Так немцы в первую очередь по радиорубке бьют, чтобы связи лишить и чтобы другим судам или в порт не сообщили. А уж потом – по ходовому мостику. А как судно ход потеряет, добьют не спеша.

– Ты что-то слишком много для зимовщика знаешь…

Владимир промолчал. Он рыскал по поверхности воды глазами, крутил головой – не проглядеть бы подлодку. Немцам бояться нечего, они ведут себя, как дома.

Не успел он это подумать, как заметил впереди, немного правее их курса, головку перископа. Перископ не поднимал волну, стало быть – лодка застопорила ход. Небось штурман ихний сейчас высчитывает параметры цели – скорость, курс, дистанцию. Готовится выдать данные командиру…

– Товарищ капитан! Вижу перископ – впереди и двадцать градусов правее.

Капитан всмотрелся:

– Вижу. Иди галсами.

Володя начал перекладывать руль.

Капитан подошел к трубе переговорного устройства, вынул пробку:

– Машина! Лукич, давай самый полный – все что можешь!

Суденышко постепенно увеличивало ход, из трубы повалил густой черный дым – это кочегары закидывали в топку уголь, стараясь не снизить давление в котлах.

Володя шел то одним курсом, то потом перекладывал штурвал. Так подводникам тяжелее в них прицелиться и попасть торпедой – если только она не из самонаводящихся новинок.

В один из моментов Владимир заметил бегущую к судну дорожку.

– Капитан! Торпеда!

А сам стал перекладывать штурвал круто вправо. Даст бог, он успеет, и судно разойдется с торпедой на встречных курсах.

С высоты ходового мостика был виден след приближающейся торпеды.

Нервы у Володи были напряжены до предела – успеет он отвернуть или торпеда попадет в цель? Ведь тогда судну конец. Уж немецкие подводники не откажут себе в удовольствии всплыть и расстрелять пароходников из пулемета.

Торпеда прошла рядом с кораблем.

Володя даже дышать перестал. Но как только торпеда прошла мимо, он шумно выдохнул.

Рядом кашлянул капитан.

– Меня Федором Савельевичем звать. Похоже, ты из наших, из морских. Пойдешь ко мне рулевым?

– Пойду.

– Ты как на Вайгач попал? Не из этих ли, что там руду добывали?

– Из каких?

– Ну, политические на Вайгаче были. Добывали на руднике свинец и олово. Некоторые, у кого срок закончился, перебрались потом на Большую землю, кое-кто – в Амдерму. На Вайгаче-то рудник закрыли, уж года два как гиблое место. Там ненцы богам своим поклоняются, игрища разные с шаманом устраивают, жертвоприношения.

– Видел я там кости оленьи и рога.

– Вот-вот! А по мне, даже если ты из этих, бывших, мне все равно. Вон, в Молотовске половина грузчиков – из зэков.

Володя слушал капитана вполуха – он следил за морем.

Перископ исчез. Лодка погрузилась, но кто знает – ушел капитан немецкой субмарины искать другую добычу или решил все-таки их потопить?

В поврежденную рубку вошел механик. Он увидел перевязанного капитана и убитого рулевого.

– Савельич! Ты как?

– Живой пока. Саньке не повезло – наповал. А в машине как?

– Трубки потекли. Надо бы встать на полчасика, подтянуть все, иначе до Молотовска не дойдем.

Капитан взялся за бинокль, осмотрел спокойное море.

– Хорошо, Николай. Стоп машина! Но только полчаса даю – тут подлодка ходит. Кочегаров пришли, пусть Саню и других убитых в трюм пока опустят. Вон рулевой новый говорит, у пулемета на корме еще один.

– Видел уже.

Механик ушел.

Пароход сбавил ход, потом прошел еще немного по инерции и встал. Не работали машины, не сотрясали железный корпус.

Володя взялся за бинокль. Обездвиженное судно – добыча легкая. Сейчас акустики на подлодке доложат командиру, что не слышат шума винтов их транспорта. Если подлодка не ушла далеко, она вернется.

Володя был как на иголках.

– Ты чего крутишься? – недоуменно глядя на него, спросил капитан.

– Хода нет, субмарина где-то рядом – тревожно мне.

– Говоришь ты как-то… «субмарина». Наши говорят – подлодка.

– Один черт.

– О, не поминай черта всуе, а то появится.

Пришли кочегары. Пока ремонтировали машину, котлы не требовали постоянной подпитки углем.

– Капитан, троих уже в трюм снесли, Саня четвертым будет.

– Как всех найдете – доложите.

Кочегары унесли убитого рулевого. Капитан схватился за голову:

– Год ходил – таких потерь не было! А теперь: рулевой, радист, штурман, боцман! Где новых людей взять? Да чтобы не забулдыг каких-нибудь? Людей в порту в первую очередь на транспорты для конвоев определяют, нам дают остатки. Вовремя ты подвернулся.

Капитан поднялся, недовольно сказал в переговорное устройство:

– Николай, полчаса истекают.

– Еще немного, капитан, пяток минут!

Владимир взялся за бинокль, осмотрел морскую поверхность. Ничего подозрительного не обнаружив, он опустил бинокль и едва не вскрикнул: прямо перед ним, в кабельтове, торчал из воды перископ. Он был неподвижен. Сейчас командир немецкой подлодки осмотрит горизонт и даст команду на всплытие.

– Капитан, – сдавленным голосом сказал Володя, – подлодка перед нами.

– Где? – Капитан встревожился.

– Вон прямо перед нами, в кабельтове.

Капитан увидел головку перископа и выматерился. Подскочив к переговорному устройству, он закричал:

– Николай, ход нужен, срочно!

– Уже готово, две минуты, – откликнулся механик.

– Ход давай!

Паровые машины провернули винты. Корабль пока стоял на месте – слишком велика была масса судна для слабосильной машины.

Из воды внезапно показалась рубка. Лодка всплывала!

– Капитан, таранить ее надо, иначе она нас потопит! Из пушки расстреляет! – внезапно осевшим голосом почти прокричал Володя.

Капитан молча подошел к телеграфу и передвинул ручку на «Самый полный вперед».

За кормой забурлила вода, и судно медленно сдвинулось с места. А из воды уже показалась почти вся рубка. «Да скорее ты набирай ход, старая посудина!» – взмолился Володя – он, не отрываясь, смотрел на лодку.

Из воды показалась палуба, из шпигатов текла вода.

Рядом с лодкой появились бурлящие пузыри – это подводники продували цистерны. Надо успеть! Лодка их просто раньше не могла обнаружить, потому что не работала машина, не вращались винты. Сейчас, когда лодка сама производит много шума, акустики на ней «глухи». Но пройдет минута-две, откроют люк в прочном корпусе, и командир лодки сразу увидит надвигающуюся на него «Софью Перовскую». И стоит лодке дать ход, как она уйдет из-под удара. И тогда уже думать о спасении придется на судне. Ситуация называлась – ухватил тигра за хвост.

Судно еще набирало ход, а на ходовом мостике лодки уже появились люди. Пыхнули сизым дымком выхлопы трубы дизелей.

На лодке осознали опасность – люди нырнули в рубку. Только сделать они уже ничего не успели.

Нос корабля ударил по корпусу лодки в районе рубки. Скрежет, визг мнущегося металла. Удар был сильный – Володя и капитан не удержались на ногах и упали. А подлодку буквально положило на бок. В рубку хлынула вода.

Если корабль помял легкий корпус, то это ерунда. А вот если подводники не успели задраить люк прочного корпуса, вода хлынет внутрь центрального поста. Тогда лодке конец.

Володя поднялся на ноги. Корабль со скрежетом сполз с корпуса субмарины.

Трезвонил телеграф. Капитан на четвереньках подобрался к нему и перевел ручку на «Стоп машина». Поднявшись, он подошел к переговорному устройству, а из трубы уже кричал механик:

– Федор Савельевич! Что случилось?

– Подлодку таранили! Как у тебя в машинном?

– Проверяем. Похоже, котел один потек.

– Потом доложишь.

А Володя смотрел, что происходит с лодкой.

Она выпрямилась после удара, встала на ровный киль, а потом начала погружаться.

Володя съехал на ногах по поручням трапа и кинулся на нос судна. Прямо перед носом вспух и лопнул воздушный пузырь.

По палубе к нему бежал матрос.

– Капитан приказал осмотреть носовой трюм – нет ли течи.

Матрос откинул люк и полез в трюм.

А Владимир смотрел за борт.

Рядом с бортом всплыл еще один большой воздушный пузырь, потом появилось радужное пятно солярки. Даже если подлодка и не потоплена, она серьезно повреждена.

Из трюмного люка появилась голова матроса:

– Там вода поступает!

Час от часу не легче! Володя опустился в трюм.

На внутренней стороне обшивки, справа от форштевня, были огромная вмятина и линейный разрыв. Через него хлестала вода. Теперь надо было бороться за живучесть корабля.

– Где у вас щиты и подпорки?

Завести пластырь не представлялось возможным – для этого нужны несколько тренированных парней, а не один. Судя же по растерянному виду матроса, он или новичок, или на судне учений не проводилось.

Матрос убежал и вернулся с подмогой. Это был один из кочегаров. Он сразу нашел щит и подпорки. Втроем они положили щит на пробоину и закрепили его подпоркой.

Течь уменьшилась, но полностью не прекратилась.

Все вымокли и продрогли.

Володя поднялся на ходовой мостик и доложил капитану о пробоине.

– Николай, запусти откачивающий насос в носовом отсеке! – приказал капитан. Лицо его выглядело встревоженным. – Как думаешь, сколько продержимся на плаву?

– Если идти кормой вперед, чтобы волна в скулу не била, да помпа будет работать исправно – несколько суток.

– И котел один только остался. Николай доложил, что один из котлов сорвало с фундамента. Значит, придется идти малым ходом, да еще раком пятиться! Позор на мою голову!

– Какой же это позор, когда безоружное судно немецкую подлодку потопило? Я сам видел пятна солярки у носа.

– Да? Ну хоть какая-то радость.

Дали «малый назад», развернулись, да так и шли. В носовом трюме поставили кока – смотреть, не прибывает ли вода. Людей на корабле не хватало, и приходилось нести вахту через четыре часа. И только человек, отстояв свою вахту, успевал поесть и немного вздремнуть, как приходилось заступать на рабочее место снова.

Помпа справлялась с откачкой. И так, малым ходом, кормой вперед, судно добралось до Молотовска.

Когда судно входило в гавань, Володя увидел уже знакомые ему берега. Так это же Северодвинск! Правда, в годы войны он назывался по фамилии видного политического деятеля той эпохи. Располагался он в 35 километрах от Архангельска. Вот только о роли в приемке и перегрузке в вагоны железной дороги грузов, прибывших с полярными конвоями Архангельска и Мурманска, знают все, а о важном вкладе города, порта и судоремонтного завода № 402 – только местные жители.

Причал завода № 402 трудом многих заключенных был удлинен почти до восьмисот метров и мог одновременно принимать для разгрузки до пяти крупнотоннажных судов. Из сорока судов, прибывших в 1943 году с конвоями, двадцать восемь разгружались в Молотовске. А нефтеналивные суда – только там, поскольку 402-м заводом были изготовлены и установлены четыре огромных нефтеналивных танка. Сам же 402-й завод осуществлял ремонт поврежденных советских и иностранных судов. Полуголодные, проживающие в бараках рабочие осуществляли ремонт быстро и качественно.

Кроме того, завод вел еще строительство кораблей. В 1941 году на недостроенном заводе уже была осуществлена закладка линкора «Советская Белоруссия».

В дальнейшем завод вырос в современное предприятие по выпуску подводных лодок, а город был переименован и засекречен.

Корабль «С. Перовская» был подведен буксиром к причальной стенке завода и поставлен на ремонт. Одновременно велась разгрузка грузов из трюмов.

Капитан метался между управлением порта и мастерами завода.

– Ты бы сидел на судне, Володя, – попросил он. – Не ровен час, увидят тебя в городе. Ты на зимовке должен быть.

– Так ведь нет уже зимовки, погибли все. И в городе меня не знают – я в Молотовске в первый раз, – соврал Владимир.

Глава 6. Молотовск

Ремонт на судне шел полным ходом. Когда рабочие поинтересовались, откуда пробоина, Володя честно ответил, что они протаранили и потопили подводную лодку.

– Расскажи! – пристали они, даже работу побросали.

Володя рассказал, как сначала лодка обстреляла их из пушек, а потом всплыла в непосредственной близости от судна.

– Акустики их подвели: мы же стояли, – объяснил он. – Вот лодка прямо перед нами и всплыла. Что нам оставалось делать? Пришлось топить.

– Что-то у тебя лихо получается, – заметил пожилой рабочий.

– Спроси у других членов команды, – обиделся Володя.

Другой рабочий вмешался:

– Вечно ты, Михалыч, не веришь. Посмотри: на форштевне и скуле, где вмятина, даже следы чужой краски остались. Посудина ваша хоть и старая, а железо крепкое, на совесть делали. Нонешние тарана не выдержали бы.

Вмятину выправили, наложили латку и закрасили. Другие рабочие ремонтировали радиорубку и ходовой мостик, поврежденные снарядами.

Сложнее всего дело обстояло с котлами.

Владимир понял, что ремонт не обойдется двумя днями, и пошел к капитану.

– Федор Савельевич, разрешите?

– Заходи!

Капитан был в хорошем расположении духа и даже напевал что-то себе под нос.

– Садись, герой!

– Я не герой, герои на фронте.

– Что ты, как красна девица, себе цену набиваешь? Лодку потопил?

– Так не я один – всем кораблем.

– Это ты молодец, что признаешь. Ты за чем пожаловал?

– В город бы мне сходить. Я уж два месяца как не мылся, скоро запаршивею. В баню хочу, на дома, на людей посмотреть.

– Правильно. Ладно, не хотел я говорить, но ты меня вынудил. Все документы полярников я сдал в управление порта, в том числе и твои. Обсказал, что пристали мы к острову Вайгач, а там одни геройски убиенные зимовщики – оборонялись до последнего патрона. Зимовье разрушено подчистую. Они подтвердили, что полярники на связь давно не выходят. Так что по документам тебя нет.

– Как нет? Вот он я, перед вами, живой сижу.

– Э нет, ты не дослушал! Ежели бы ты туда сам пошел, тебя бы живо загребли и определили бы на Большую землю или в Амдерму. Мне это надо? У меня, почитай, треть экипажа погибла. Кто же в здравом уме от себя человека отпустит?

Володя расстроился. На документы, пусть и чужие, он рассчитывал.

Капитан ухмыльнулся:

– Я, брат, все продумал. Помнишь того, кто у пулемета убитым лежал?

– Я даже лица его не видел.

– Он детдомовский и из всех погибших лучше всего тебе подходит. Он из пролетариев, и документы в порядке. Так что с сегодняшнего дня быть тебе Александром Оглоблиным.

Вот дела! За короткую жизнь в этом времени он уже который раз меняет имя и фамилию. Впрочем, может, это и не так плохо, документы настоящие, капитан в курсе и лишнего нигде не сболтнет.

– Ну что, Санек, согласен?

– А у меня есть выбор? Ведь вы уже все сами за меня решили.

– Тогда держи документы. Изучи их, чтобы наизусть знал. Там же и пропуск в порт.

Володя встал.

– Мне бы еще… – Он замялся. – Деньги нужны, хоть немного. На баню хотя бы.

– Конечно, это можно. Ты ведь у нас теперь Оглоблин? А ему жалованье причитается. Получи, – капитан достал из железного ящика деньги, отсчитал.

Володя расписался в ведомости.

– Так я пошел?

– Ты хоть знаешь, где баня?

– Язык до Киева доведет.

– Отпускаю тебя на трое суток – вроде увольнительной. Все равно ремонт раньше не закончат. Вымойся, постригись, а то оброс ты на своем острове, на пугало похож.

И в самом деле. Володя привык к короткой флотской стрижке, а сейчас волосы, как у бомжа, космами висят.

Выйдя из порта, он поинтересовался у прохожих, где парикмахерская.

Она оказалась рядом и находилась при бане. Удобно, почти как в рекламе – шампунь и кондиционер в одном флаконе.

– Как будем стричься, морячок?

– Под машинку.

Зачем оставлять волосы, если он может уйти в море на месяцы? На судне парикмахера нет, надеяться не на кого.

Непривычно: ручной машинкой, которую раньше он видел только в кино, Володю подстригли. Клац-клац-клац, и космы летели на пол.

Он посмотрел на себя в зеркало. Помолодел сразу на несколько лет. Давненько он не видел себя в зеркале! И лицо отражается не его, чужое. Володя вздохнул.

– Что-то не нравится? – участливо спросила парикмахерша.

– Да нет, все хорошо. Теперь бы побриться. Сколько с меня?

– По таксе – двадцать копеек.

Володя залез в карман куртки, достал десять рублей и получил сдачу. Деньги были непривычными: купюры большие, и цвет не такой, как в его время. И на всех купюрах – лицо Ильича.

Вход в баню был за углом. Володя попросил у банщика полотенце и простыню.

– Таксу знаешь? Рубль.

Банщик показал ему шкафчик для одежды.

– Мил человек, я с транспорта, мне бы еще мочалку и мыло.

– С мылом сложнее, – вздохнул банщик и искоса посмотрел на Володю.

– Я заплачу, не жмись.

Банщик принес кусок хозяйственного мыла и мочалку. Во время войны даже это, неважно пахнущее, коричневатое мыло было дефицитом.

Взяв из стопки при входе цинковую шайку, Володя прошел в мыльное отделение, потом – в парилку, а оттуда – снова в мыльное. Он провел в бане часа два, если не больше. Давно он не мылся и получил удовольствие, которое хотелось растянуть. В конце окатился прохладной водой, не спеша обтерся, обмотался полотенцем и присел на лавку, остывая. На улице было ветрено и морозно, не хватало простыть после бани.

– Мил человек, – обратился он снова к банщику, – а поесть где у вас можно?

– В столовой, два квартала отсюда. Но только если есть рабочая карточка.

Володя порылся в документах – карточки не было. По случаю ремонта камбуз на судне не работал, а есть хотелось.

Он вышел на улицу. Идти в городе было не к кому, своего жилья, понятно, у него здесь нет, знакомых тоже нет. На корабль? Котлы погашены, на судне холодно, от холода не уснешь. Кругом тупик!

Володя решил зайти в магазин. Опа! На полках было совсем пусто, а он надеялся хоть что-то купить на обед или на ужин. Зачем тогда магазин, в котором купить нечего?

Видя расстроенное лицо Володи, одна из двух продавщиц спросила:

– Вы что-то хотели?

– Да купить поесть что-нибудь.

– Вы, наверное, не местный?

– Почему вы так решили?

– Здесь по карточкам отовариваются. Хлеб уже разобрали, а маргарин и макароны еще не привозили.

Володя совсем упал духом. Называется – вышел в город! А он в душе лелеял надежду сытно поесть и даже выпить граммов двести. Заслужил ведь! К тому же ему еще о ночевке думать надо!

– А переночевать в городе где-нибудь можно?

Продавщицы хихикнули. Одна толкнула другую локтем.

– Вам на сколько? Ну, дней?

– На трое суток.

– Я могу комнату уступить, все равно пустая. Настя, ты меня отпустишь?

– Да иди уж, все равно торговать нечем.

– Товарищ, вы подождите, я скоро.

Она ушла в подсобку, сняла темно-синий рабочий халат, переоделась и вышла уже в пальто, шапочке и коротких валенках. Зимы в этих местах суровые, в туфельках не находишься, чай, не в Москве – из метро и на «маршрутку», замерзнуть не успеешь. Чулочки – редкие по военным временам, дамы ходили в гамашах.

Едва они вышли из магазина, женщина сказала:

– Вы и вправду есть хотите?

– Как волк.

– Есть одно место, можно купить все, только очень дорого.

– Черный рынок?

– Вроде того. Только вам не продадут.

– Почему?

– Мужчина вы молодой, стрижка короткая.

– Ага, подумают, что из органов.

– Вы догадливый. Меня Катей зовут.

– Меня Сашей.

– Вы с какого корабля?

– «Софья Перовская».

– Это который на заводе ремонтируют? Говорят, этот корабль немецкую подлодку потопил. Правда?

– Правда.

– Ой как здорово!

Они свернули за угол, и женщина остановилась.

– Дальше я одна пойду, а вы здесь ждите.

– Хорошо, буду.

Но женщина не уходила, выжидающе смотрела на него.

До Володи дошло:

– Простите. Сейчас деньги дам. Сколько?

– Смотря что вы хотите брать.

– Сытно поесть и выпить. На ваше усмотрение, берите с расчетом на обоих.

Женщина подняла глаза вверх, явно подсчитывая.

– Это будет много стоить, рублей семьсот.

Володя только что получил жалованье – пусть и не свое. Через три дня в море уйдет, а там деньги не нужны.

Он достал пачку купюр, отсчитал:

– Держите.

Женщина ушла.

Вдоль улицы тянул свежий ветерок.

Володя прождал четверть часа и забеспокоился. Не надула ли его продавщица? Получила деньги и смылась? Но он решил ждать.

Прошло еще полчаса. Он замерз и уже решил уходить в порт. Значит, такой вот он невезучий человек. А в порту на корабле пусть и холодно, но в цеху костры горят, насмерть не замерзнет.

Он уже повернулся, чтобы уйти, как его окликнули:

– Саша!

Он и внимания на оклик не обратил, но женщина его догнала.

– Простите, задержалась. Я кричу, кричу, а вы идете…

– Не слышал.

– Рынок – не магазин, товар на прилавок не выкладывают, все из-под полы. Помогайте.

Володя подхватил тяжелую авоську – была раньше такая плетеная сумка на все случаи жизни. Окликали какого-то Сашу, он слышал, но не обратил внимания, не привык к новому имени.

Женщина привела его в квартиру на окраине. Кирпичный двухэтажный дом, коих здесь, в Молотовске, было много. Квартира двухкомнатная, но комнаты даже не маленькие, а малюсенькие, просто крохотные. Володя хмыкнул – да что он, жить сюда пришел?

Они сняли верхнюю одежду.

– Ты, Саша, располагайся, пока я приготовлю.

– Как скажешь.

Володя осмотрел комнаты. Чисто везде, но бедно. «А что ты хотел увидеть? – укорил он себя. – Так сейчас большинство живет».

Он включил репродуктор. По случаю войны все радиоприемники приказано было сдать еще в начале войны, чтобы не слушали вражеские голоса.

Катя гремела на кухне посудой, потом зашипел примус, запахло сгоревшим керосином.

Володя открыл под окном нишу – были раньше такие, со створками и вентиляцией на улицу. Они использовались вместо холодильника в домах. О самих холодильниках, обыкновенных бытовых, никто не слыхивал.

Он поставил в нишу бутылку водки – пусть охлаждается, подивился пустоте ниши: съедобного там не было ничего.

С кухни уже что-то скворчало, потихоньку стал нарастать и усиливаться запах жареной рыбы.

Не выдержав, Володя заявился на кухню.

– Я скоро, потерпи еще, – встретила его Катя.

Но Катя поняла его неправильно – Володе просто хотелось пообщаться. Он давно уже не видел близко женщины. Сначала подлодка, потом кочегарка на корабле, следом – рулевым на конвое, потом уединение на Вайгаче… И везде только мужики – кроме острова. А женщины – они и двигаются не так, и пахнут не так, и говорят… И мысли о доме навевают.

– Скудно вы здесь живете, – начал он разговор.

– А ты сам-то откуда? Неужели у вас не так, лучше?

– Да, наверное, так же. Я из Питера, но давно там не был. Началась война, на флот ушел.

Он не мог сказать, что он не только не из Питера, но даже из другого времени. И про погибшую «эску», про свои злоключения, про плен на немецкой подлодке… Каждое неосторожное слово могло дойти до «органов» – как тогда называли НКВД. А Володя побаивался интереса этой организации к себе. Кто поверит, что он человек из будущего? Обвинят в шпионаже или еще бог знает в чем, и в лучшем случае будешь вкалывать на руднике в той же Амдерме, а в худшем… Про худший думать не хотелось.

– Повезло тебе, Ленинград видел.

Володя чуть не охнул – девушка не заметила его оговорку про Питер. Это прокол, недопустимый промах!

– Да, красивый город был.

– Почему «был»?

– Бомбят и обстреливают его сильно, в блокаде он. Думаю – разрушений много.

– Я из Мурманска, мой город тоже сильно пострадал, чуть ли не каждую ночь немцы бомбили. Нас сюда вывезли.

– И квартиру дали? – удивился Володя.

– Нет, подселили. А через месяц хозяина на фронт забрали. Я здесь на птичьих правах.

– Все равно одна живешь, хорошо. Ты замужем?

– Вдова. Мужа в начале сорок второго на фронт забрали, два письма от него только и пришло, а потом – похоронка.

– М-да.

На кухне повисла тишина. Володя и сам был не рад, что спросил про мужа. Сложно сейчас женщинам. Все тяготы – работа, полуголодное существование, одиночество – все легло на их плечи. У кого-то муж на фронте погиб, у других – воюют… В тылу из мужиков только старики да подростки.

Катя пожарила рыбу и картошку, накрыла на стол. Картошка в этих северных краях была почти деликатесом. На здешних землях она не росла, а завозили редко, да и то в пути и на складах она частенько успевала подмерзнуть.

Выпив по рюмочке, оба набросились на еду. Молодые, аппетит хороший. Не спеша «уговорили» бутылку. Володя не пил давно, да и голодный был весь день, потому и повело его слегка.

– Э, да ты носом клюешь, морячок, – заметила Катя. – Тебе отдельно постлать или со мной ляжешь?

Женщина спросила без обиняков, и отвечать нужно было тоже прямо.

– Вместе, – кивнул он. И, едва раздевшись, рухнул в постель и отрубился.

Катя постояла, покачала осуждающе головой и улеглась рядом: все-таки вдвоем теплее, да и надоело ей одиночество.

В середине ночи Володя проснулся оттого, что рядом кто-то тихо дышал. Сразу вспомнилось – ужин, женщина… Вот он дурак! Сначала просто хотел поесть и найти место для ночевки. Повезло, даже с женщиной рядом, а он позорно уснул. Вот и выходит – дурак! Расскажи кому – засмеют.

Володя провел ладонью по плечу Кати. Кожа у нее была нежная, бархатистая. Он наклонился к ее голове, понюхал волосы – пахнут как-то по-особому. Осмелев, прильнул своими губами к ее губам.

Женщина проснулась сразу, ответила на поцелуй.

Желание взыграло у обоих. Задрав ночную сорочку, Владимир навалился сверху, обнял…

Когда оба отдышались, Катя сказала:

– Наконец-то дождалась, уж подумала, грешным делом, не алкаша ли привела?

– Нет, не алкаш я, сам не знаю, что накатило. Ты прости.

– А ты правда на трое суток?

– Правда. Судно наше на ремонте.

– Мне завтра на работу, давай спать.

Утром Катя его разбудила:

– Я ухожу, запасные ключи висят рядом с дверью.

– Мне некуда идти. Возьми денег, купи что-нибудь на ужин.

– Я постараюсь пораньше прийти.

Владимир снова улегся в кровать. Когда бы ему еще удалось отоспаться на перине, в тепле, с ощущением полной безопасности. И никаких тревог, никаких торпедных атак – красота!

Он проспал до обеда.

Проснувшись, он полежал в кровати еще – не часто в последнее время удается отдохнуть. А тут и постригся, и помылся, и с женщиной переспал, да еще и выспался дальше некуда. Куда-то ушли невзгоды и тяготы последних месяцев, он встал бодрый, кровь кипела в жилах, и хотелось жить на полную катушку. Он умылся под рукомойником и какое-то, очень короткое время решал нехитрую проблему – напиться чаю самому или все-таки подождать хозяйку? Однако, случайно взглянув в окно, увидел – Катя уже подходила к дому с сумкой в руках. Владимир быстро оделся – встречать девушку в одних трусах неудобно.

Катя выглядела так, как будто и не было бессонной ночи. Щеки с мороза были румяными, глаза блестели.

– Держи, – она подала Владимиру сумку.

Володя отнес сумку на кухню и, вернувшись в прихожую, помог девушке раздеться – все-таки приятно поухаживать за симпатичной женщиной.

– Соскучился? Есть хочешь? Я сейчас.

Катя стала хлопотать на кухне, но Володя отвлек ее:

– Катя, оставь пока, пойдем.

Он подхватил ее за талию и повлек в комнату. Володя выспался, отдохнул, чувствовал себя полным сил, и ему хотелось женщину. Он начал снимать с Кати платье, засмеялся.

– Ты чего? – удивилась Катя.

– Анекдот вспомнил. Выпустили петуха во двор. Вокруг куры ходят, а он к кормушке кинулся. Хозяин петуха качает головой – не дай бог так оголодать!

Девушка засмеялась. Анекдот был «с бородой», но она его не слышала.

Володя не спеша снял с девушки лифчик, провел руками по груди, поцеловал сосок.

– Подожди, я сама, – Катя разделась.

Володя был терпелив и нежен. Он ласкал женщину, пока она не застонала от желания.

Потом они лежали в постели.

– Как долго у меня не было мужчины! – вздохнула Катя.

– Вокруг мужиков полно! – засмеялся Володя.

– Они с утра до вечера на работе, еле ноги таскают. И у них одна мысль – досыта поесть и выспаться.

– Что поделаешь? Война! Вот прогоним немца, и все образуется.

– Ты думаешь, мы победим? Сводки одна другой страшнее.

– Наполеон Москву взял и сжег. А чем все закончилось? Армию его Кутузов разгромил, а Русь как стояла, так и стоит.

Катя поднялась, накинула халат.

– Надо ужин готовить.

– Я бы и пообедал заодно.

Девушка засмеялась и ушла на кухню.

Зашипел примус, заскворчало на сковороде.

– Иди кушать.

Катя купила не только еды, но и бутылку водки, однако Володя от выпивки отказался.

– Ну, как знаешь, а я пригублю. – Катя выпила рюмку. Щеки ее зарумянились. – Расскажи о себе.

Вот вечно с женщинами так: хотят узнать о мужчине побольше, а у него только полтора суток увольнения остались, и встретятся ли они вновь, неизвестно. Плавание во время войны – занятие непредсказуемое. Да и говорить правду о себе он не хотел – Катя наверняка похвастается перед подругами. Потому начал врать:

– Сирота я, в детдоме воспитывался. Родителей не помню. Ну а дальше – ФЗУ, потом на флот попал. В военкомате на фронт просился, сказали – моряков не хватает, ты здесь нужнее. Вот и все.

Катя неожиданно погладила его по голове.

– Трудное у тебя детство было.

– Как у многих.

Халат у девушки завернулся, обнажил ее ноги, и Володя вновь почувствовал желание.

– Я тебя хочу.

За окном было сумрачно, завывал ветер. А в постели хорошо, уютно и тепло. Рядом посапывает во сне женщина, и запах от нее какой-то домашний, умиротворенный.

Утром он проснулся раньше Кати, успел разогреть чайник на примусе, и они позавтракали. С тревогой Катя спросила его:

– Ты сегодня уйдешь?

– Нет, завтра утром. Держи деньги, купи еще еды после работы.

– Здесь много.

– А зачем мне деньги в море?

Катя чмокнула его в щеку, надела пальто, валенки и ушла на работу.

Володе же спешить было некуда. Он улегся на кровать и стал раздумывать, как ему жить дальше. Отсиживаться в тылу ему не хотелось. Конечно, северные моря сейчас не совсем тыл. Города и транспорты на море бомбит авиация, на конвои и одиночные суда нападают рейдеры и подлодки. Тонут суда, гибнут люди, и такую службу спокойной и безопасной назвать нельзя. Но он подводник, его этому учили, и он может принести Родине больше пользы, воюя на подлодке. А быть рулевым на ржавой посудине – больших знаний не нужно.

Но как пробиться на подлодку? У него документы – хоть и настоящие, но не его. И никакого военно-морского образования или специальности по этим документам у него нет. Пойдет в военкомат – оставят здесь же. Ведь наверняка этот Оглоблин, под чьей фамилией он живет, имел бронь от призыва. А если его и призовут, то куда-нибудь в пехоту. Куда ни кинь – всюду клин. И сильно рыпаться нельзя – рвать на себе рубаху и бить кулаком в грудь. Серьезной проверки он не выдержит. С НКВД шутки плохи: запишут в немецкие шпионы или дезертиры, и в лучшем случае светят лагеря в Воркуте, а в худшем – к стенке поставят.

И какие бы варианты он ни изображал, ничего дельного не вырисовывалось. «Ладно, будь что будет. В моей жизни всего за пару часов все менялось самым крутым образом, на сто восемьдесят градусов, так чего загадывать вперед на несколько месяцев? Я и на этом месте пользу принесу, вон – удалось же на гражданском судне подлодку немецкую потопить!» – решил Володя.

Дождался Катю. Они поели, поговорили немного – больше о войне. Осознавая, что завтра они расстанутся, неистовствовали в постели, пока Владимир не выдохся.

– Все, не могу больше! – откинулся он на подушку.

– Миленький, ты меня не забывай, – вдруг со слезами в голосе попросила Катя. – Будешь у нас в городе – заходи обязательно.

– Не от меня зависит – от начальства. Прикажут – зайдем в порт, а нет так нет. Нас ведь могут в Мурманск или на Новую Землю послать.

– Понимаю, но я ждать буду. У меня твои деньги остались.

– Оставь. На корабле кормят, а тратить их там некуда.

Утром, позавтракав, они вместе вышли из дома. Володя оглянулся, запоминая улицу и дом, – вдруг на самом деле ему доведется еще быть в городе, так почему не зайти?

Он довел Катю до магазина, поцеловал на прощание. Глаза у девушки повлажнели.

Коснувшись указательным пальцем ее подбородка, Володя слегка приподнял ее голову, заглянул в глаза:

– Эй, не вздумай реветь, сырости и так хватает.

– Ты меня не забывай, я ждать буду.

Володя повернулся и ушел не оборачиваясь.

К своему удивлению, он обнаружил, что корабль практически отремонтирован, места наложенных латок сияли свежей краской.

Федор Савельевич уже расхаживал по судну.

– Явился? Ну, здравствуй.

– И вам доброго дня.

– Вижу – пострижен, помыт. Небось подженился на время?

– Грешен, нашел вдовушку.

– Ну и славно. Завтра выходим в море. Я в судовой роли тебя рулевым впишу.

– Да мне все равно.

– Я, грешным делом, думал, что ты к вечеру приползешь пьяным.

– Разве я похож на пьяницу?

– Ну-ну, не обижайся. На судне-то вы все трезвенники, а как на берег сойдете, как будто бес в вас вселяется. То напьетесь, то подеретесь.

Рано утром кочегары уже начали растапливать котлы, поднимая пар.

Капитан ушел к портовому начальству и вернулся озабоченным.

– Получен приказ, выходим.

«Софья Перовская» медленно вышла из порта. Пароход несколько раз менял курс, то увеличивая скорость, то сбрасывая.

– Это вроде ходовых испытаний после ремонта, – объяснил капитан. – Раньше-то после ремонта обязательно были положены ходовые испытания – проверить, все ли в порядке. Как машина работает, нет ли течи. А теперь из ремонта – и сразу по полной. Не хватает судов!

– Мы куда идем?

– Немцы транспорт повредили, типа «Либерти». Воды набрал, есть дифферент. Машины не работают. Нам надо снять часть груза, доставить его в Архангельск, а «американца» отбуксируют для ремонта.

– А, понятно. Так «Либерти» – судно высокое, как перегружать будем?

– Не наша забота, на ихнем судне кран есть. Перекидаем груз в трюмы стрелой, и все дела. Тут всего-то сто миль идти.

К транспорту подошли к полудню следующего дня. На корме его, чуть выше ватерлинии, было несколько пробоин от попадания снарядов, прикрытых брезентовым пластырем. Но транспорт набрал воды, залило машинное отделение, и он потерял ход.

У транспорта уже был морской буксир. Команды заводили канат для буксировки.

«Софья Перовская» ошвартовалась возле, она казалась маленькой рядом с высоким бортом огромного транспорта.

На судне открыли люки трюмов, и с «Либерти» стрелой стали подавать сетки с ящиками и бочками. Ящики были зеленого цвета – со снарядами, а в бочках было моторное масло.

На погрузку ушло часа четыре. Под конец, когда люки трюмов уже закрыли, на стреле повис танк, средний американский «Шерман».

– Эй, а его куда? В трюмах места нет.

– На палубу. Ставь по центру, будет еще один.

Танки погрузили на корабль. «Перовская» сразу просела по ватерлинию.

– Все, отходите! – крикнули с «Либерти».

«Перовская» отошла и встала поодаль. Капитан приказал свистать всех наверх, кроме кочегаров, – надо было крепить проволокой танки.

– Не дай бог ветер или шторм, – сокрушался капитан. – Танки сдвинутся, центровка нарушится – быть беде.

Под гусеницы высоких неуклюжих машин подложили клинья из бревен враспор. Проволокой в палец толщиной прикрутили к рымам на палубе.

Старпом обошел танки, полюбовался работой.

– Все на совесть, молодцы.

А пойди еще ломом покрути ту проволоку, натягивая крепление!

Все заняли рабочие места, капитан приказал в машинное отделение:

– Малый ход.

Небольшая качка была, но танки стояли как вкопанные.

Осмелев, капитан прибавил ход. Куда торопиться, если все равно они прибудут в Архангельск уже завтра?

Погода пока не вселяла тревоги. Дул легкий ветер, на море было волнение один-два балла. Но на Севере погода бывает обманчива и переменчива, как настроение у взбалмошной девицы.

Володя отстоял свою вахту и улегся на койку – надо было выспаться. Из-за нехватки людей вахты приходилось нести чаще обычного. Едва ушел немного поспать и поесть на камбузе, как снова на вахту.

Володя принял от сдающего вахту рулевого свой пост, сверил курс.

На ходовом мостике была только подсветка приборов: освещение в рубке, как и ходовые огни, не работало – ни к чему было привлекать к себе внимание противника.

Уже по привычке Володя обозревал море вокруг корабля.

На мостике вместе с Володей нес вахту старпом. Через час вахты Володе показалось, что среди волн появился бурун.

– Товарищ старпом! Слева, курс шестьдесят, вижу бурун. Не перископ ли?

Старпом поднес к глазам бинокль, до того висевший у него на груди. Долго всматривался, потом выдохнул:

– Не вижу ничего подозрительного, показалось тебе.

Может, и показалось. Ветер срывает с волн пену, вполне могло показаться. Но какое-то шестое чувство точило, не давая успокоиться, какая-то смутная тревога заползла в душу.

Володя пытался себя успокоить. Чего паниковать, если старпом осмотрел море в бинокль?

Прошло еще полчаса. Володя уж было успокоился, как старпом воскликнул:

– Вот она!

И тут же объявил по судну сигнал тревоги.

С правого борта, на удалении трех кабельтовых, из воды торчал перископ.

Подводная лодка шла параллельным курсом с транспортом. А на корабле засуетились члены судовой команды, пришел заспанный капитан:

– Что случилось, Андрей Васильевич?

– Вижу перископ. – Старпом протянул капитану бинокль и указал рукой направление. Собственно, перископ был заметен невооруженным глазом.

– Как думаешь, кто?

– Наших подлодок тут быть не должно, нас не предупреждали.

– Стало быть, немец.

Пока было неясно, что предпримет подлодка – всплывет и обстреляет их из пушки или пустит торпеду?

Федор Савельевич приказал сообщить по радио в Архангельск, а также на буксир о появлении неизвестной подводной лодки.

Видимо, командир немецкой подводной лодки осматривался, прослушивая с помощью акустиков горизонт, оценивал обстановку. Решив, что угрозы нет, он приказал всплывать.

Из-под воды показалось ограждение рубки, потом сама рубка и, наконец, корпус лодки. На ходовом мостике лодки появились фигуры подводников. Немецкие комендоры суетились вокруг пушки.

– Федор Савельевич, – обратился к капитану старпом, – немцы! Что делать?

– Отстреливаться из пулемета. Другого варианта не вижу. Нам от лодки не уйти, скорость не позволит.

В голове у Володи созрел план.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться?

– Слушаю.

– Танки.

– Не понял…

– У нас на палубе стоят танки, на них же пушки есть! Мы можем дать отпор.

– А снаряды?

– Мы же грузили в трюмы ящики!

В минуту опасности капитан принял решение моментально:

– Старпом и рулевой, стрелой в трюм! Найдите ящик – и в танк. Пушку зарядить сумеете?

– Не боги горшки обжигают.

Капитан взялся за штурвал. Володя по-флотски съехал по поручням трюма на ногах, за ним спешил старпом.

В это время на подлодке грохнул первый выстрел.

Володя и старпом открыли трюмный люк. Темнота, ничего не видно…

Старпом нащупал выключатель, включил свет в трюме. Все равно иллюминаторов в трюме нет, и немцы освещение не увидят.

– Вон ящики.

Они подбежали, вытащили ящик из штабеля, расстегнули обе застежки. Точно, снаряды! Только к танкам ли? По логике должны быть они.

В ящиках находилось по два снаряда.

– Бери под мышку – и к танку, – сказал Володя. – А я – еще два.

– Вы как разговариваете со старшим? Я старпом все-таки! Я буду вынужден доложить капитану! – обиделся старпом.

Нашел время для соблюдения субординации!

Володя взял под мышки по снаряду. Нести их было неудобно: снаряды были в смазке и так и норовили выскользнуть. До трапа Володя смог добежать, но как лезть наверх, если обе руки заняты? Оставив один снаряд внизу, он со вторым поднялся наверх и положил его на доски палубы. Потом спустился за вторым.

Володя торопился, потому что на корме уже грохнуло два взрыва. Немцы прицельно били именно туда, пытаясь лишить корабль хода. В корме расположены рулевые машины, паровой двигатель.

Выбравшись на палубу, он подхватил снаряды и подбежал к танку. Высок, зараза! Наши танкисты прозвали американский М-4 «Генерал Шерман» – «Эмча». По ленд-лизу их было поставлено 1990 штук, и с 76-миллиметровой пушкой – 2073 изделия. Танк имел неплохое бронирование, но был очень высок – 2743 миллиметра из-за расположенного в корме звездообразного авиационного карбюраторного двигателя, работавшего на бензине. При попадании бронебойных снарядов лихо горел, за что сами американцы прозвали его «зажигалка Ронсон».

Из-за большой высоты танк обладал большим внутренним объемом, где вольготно размещались пять членов экипажа. При необходимости, эвакуируя с поля боя экипаж подбитой машины, можно было разместить внутри еще столько же. Его модификация со спаркой дизелей называлась М4А2. По основным боевым качествам танк почти не уступал советскому Т-34.

Наши танкисты воевали на «Шермане» охотно. Каждый из членов экипажа, кроме наводчика, имел вращающийся на 360° перископ, и потому обзорность экипаж имел отличную.

Броня внутри кабины покрывалась подбоем из пенорезины. Учитывая, что корпус и башня были литыми и не цементировались, броня была вязкой и при несквозном попадании не давала вторичных осколков от внутренней поверхности.

Володя положил снаряды на моторное отделение и, взобравшись на танк, поднял тяжелый броневой люк.

Темно. Он опустился в танк и начал ощупывать вокруг себя руками. Наткнувшись на переключатели, попробовал щелкнуть.

В танке загорелся свет. Во, другое дело!

Он выбрался из башни, сунул в люк оба снаряда и спустился сам.

Принципиально пушка не отличалась от множества им виденных. Американцы вообще поставляли в армию простое и безотказное вооружение, интуитивно понятное в обращении. Вот и Владимир сразу смог открыть горизонтальный клиновый затвор. Медленно продвинул в казенник снаряд. Он вошел точно. Закрыл затвор.

Теперь надо повернуть башню. Перед ним были кнопки с панелями на английском «влево» и «вправо». Он нажал, но ответа не последовало. Скорее всего, привод был электрическим или гидравлическим, и работал он при запущенном двигателе. Но сервоприводы всегда имеют резервное ручное управление. Штурвальчики и правда были, но крутились очень тяжело. Тем не менее башня стала поворачиваться.

Володя приник к прицелу, довернул башню. Прицел неплохой, ему была четко видна рубка подлодки. Но чертова сетка на прицеле! Как определить дальность по черточкам, когда и прицел, и пушку, и этот танк он видит впервые в жизни? Была не была! И он нажал на рычаг спуска.

Здорово громыхнуло, казенник отскочил назад и выплюнул дымящуюся гильзу. Не отрываясь, Владимир смотрел в прицел – куда он попадет?

Снаряд взорвался с недолетом – небольшим, метров пятьдесят, не причинив лодке никакого вреда. Но немцы засекли пушечный выстрел на корабле, и теперь все решалось секундами – кто кого?

Володя загнал в казенник второй снаряд, снова приник к прицелу. Теперь он навел перекрестье прицела на одно деление выше и нажал ручку спуска. Выстрел!

Снаряд прошел чуть выше рубки, но даром не пропал. Разрывом снесло перископ и антенну лодки, лишив ее радиосвязи и обзора. Теперь лодка не сможет выполнить атаку из-под воды, пустив торпеду по пеленгу, не оглядит зенит перед всплытием, обезопасив себя от авиации.

– Рулевой, принимай снаряды!

Войдя в азарт, Владимир забыл о старпоме. Тот все-таки выбрался из трюма, принес снаряды. И очень кстати, ведь свои Володя уже выстрелил.

Он вынырнул из люка, спустился на моторное отделение, взял из рук старпома снаряд, положил на броню, потом взял второй…

Старпом обернулся:

– Лодка!

Володя поднял голову. Подводников на ходовом мостике и у орудия видно не было. Получив неожиданно отпор со стороны гражданского тихоходного транспорта, лишившись перископа и антенны, подводники сочли за лучшее не рисковать и погрузиться.

Володя подхватил один снаряд, бросился в люк и зарядил снаряд в пушку. Приник к прицелу.

Рубка лодки медленно уходила под воду.

Владимир успел прицелиться и выпустить снаряд, но он прошел выше и взорвался за кормой лодки. А через мгновение рубка лодки скрылась под водой. Конечно, попаданием в перископ и даже в рубку лодку не потопить. Ведь самое главное – прочный корпус лодки – цело. И даже попади он в рубку два или три раза, лодка не потеряет мореходности.

Тем не менее лодку противника они повредили и заставили скрыться, уйти. И корабль остался на плаву и на ходу, хотя повреждения получил.

Володя втащил в башню второй снаряд, доставленный старпомом, и сунул его в ложе боеукладки. Теперь в экстренной ситуации им не придется бежать в трюм, искать ящики со снарядами.

Володя выбрался из танка и закрыл люк.

– Звенит в голове! – прокричал ему старпом. – Я только к танку подбежал, а ты выстрелил. Слышу плохо.

– Пройдет, рот надо было открывать!

Для того чтобы не оглохнуть при выстреле или чтобы от резкого перепада давления не полопались барабанные перепонки, артиллеристы при стрельбе открывали рты. Со стороны это, может быть, выглядело смешно, но сей нехитрый прием помогал сохранить слух. Старпом, человек сугубо гражданский, этого не знал.

– Что? – наклонился к нему старпом.

Но Володя только махнул рукой и направился на ходовой мостик. Его место – у штурвала, к тому же неизвестно, куда угодили снаряды с подлодки, и капитану могла требоваться помощь.

Мостик оказался цел, а капитан – невредим.

– Получилось все-таки? Молодцы! Я уж думал – расстреляет она нас, как в прошлый раз. Не видели, куда снаряды угодили?

– Нет, Федор Савельевич, мы сразу на мостик.

– Тогда к штурвалу, Александр. А я пойду, судно посмотрю.

Как оказалось, один снаряд взорвался в угольной яме, не причинив большого вреда. Еще один разрушил матросский кубрик, никого не убив, потому что кубрик был пуст. Снова требовался ремонт, однако не такой объемный.

Через сутки они добрались до причалов Архангельска, разгрузились – и сразу в Молотовск, на завод, для ремонта.

Володя сразу пошел к капитану:

– Можно мне на берег?

– Ты же три дня назад там был?

– Не три, а четыре. Все равно ведь на ремонте будем.

– Ладно, ступай, но завтра к вечеру чтобы был. Зазноба, что ли, появилась?

– Вроде того.

– Дело молодое, может – сладится. Иди уж.

Володя поблагодарил и пошел в город.

По причине позднего времени магазин был пуст, но Володя помнил и дом, и улицу, где жила Катя, и бодро направился туда. Постучался в дверь.

– Кто там? – Голос у Кати был испуганный.

– Да это же я, Саша!

Дверь сразу же отворилась. Катя стояла в дверном проеме в ночной рубашке и босиком, готовясь ко сну.

– Ты? Не забыл?

– Да что же, у меня такая короткая память?

– Проходи, только у меня, кроме хлеба и чая, ничего больше нет.

– Перебьюсь.

Володя шагнул через порог, закрыл за собой дверь и, обняв девушку, ощутил через тонкую рубашку ее горячее тело. Тут же нахлынуло желание.

Едва сняв куртку и ботинки, он сразу направился в комнату.

– Чай будешь?

– Утром. Иди ко мне!

– Руки сначала вымой.

И правда, с корабля – и сразу в койку. Непорядок!

Володя вымыл руки, заодно и умылся. Разделся донага у кровати, на которой под одеялом уже лежала Катя.

– Вы снова в городе?

– На заводе, ремонтируемся – немецкая подлодка обстреляла. Давай не будем о войне.

После бурной любовной схватки они уснули, обнявшись.

Часа через два в городе завыли сирены воздушной тревоги, и молодые проснулись. Катя сделала попытку выбраться из-под одеяла.

– Ты куда?

– Воздушная тревога, надо в бомбоубежище бежать.

– Лежи спокойно. Немцы если и прилетят, то, скорее всего, мимо пройдут, на Архангельск. Молотовск – слишком мелкая для них цель, если только судоремонтный завод…

Володя ошибся. Высоко в небе послышался заунывный вой моторов.

По случаю войны в городе соблюдали светомаскировку, и темень была полнейшая. Но с высоты было хорошо видно море, оно блестело, берег, контуры города и завода.

Завыли-засвистели первые бомбы – они и в самом деле легли в районе судостроительного завода. Раздалось несколько взрывов.

Только потом вспыхнул луч зенитного прожектора и стали стрелять зенитки – до начала бомбежки они не хотели демаскировать себя.

Громыхнуло еще несколько взрывов.

Потом все стихло. Смолк звук моторов, немцы улетели. Так далеко в тыл они залетали редко, с дальними бомбардировщиками у гитлеровцев было туго. Они, конечно, были, но их было мало. Гитлер не рассчитывал на долгую войну, уделяя все внимание фронтовой авиации – штурмовикам, истребителям, бомбардировщикам ближнего действия вроде «Юнкерса-88» или «Хейнкеля-111».

Катя и Володя стояли у окна. Далеко, в районе порта, показались проблески огня.

– Вроде горит что-то.

– Без нас есть кому тушить.

Володе не хотелось из тепла, из постели, от женщины бежать в порт.

Утром, после любовных утех, они наскоро выпили чаю с черным хлебом и разбежались: Катя в магазин, а Володя – прямиком в порт.

В порту была суматоха, ощущался запах гари и дыма.

Володя сразу кинулся к судну и почти тут же столкнулся с капитаном.

– Здравствуй, Александр. Слышал уже, что бомбили?

– Весь город видел и слышал. Судно не пострадало?

– Наше не пострадало, а вот на заводе пожар был. Правда, потушили быстро. Транспорт один пострадал сильно и подлодка, есть жертвы.

Услышав про подлодку, Володя изменился в лице, сердце екнуло. Ведь он был подводником до мозга костей, любил он лодки, это было его призванием, как у других людей летать, лечить, петь.

– Федор Савельевич, можно на подлодку поглядеть?

– Не насмотрелся еще? Едва не в каждом выходе встречаемся. Ладно, иди уж, все равно ремонт до вечера не закончится, а то и дольше.

И Владимир отправился к заводскому причалу. По пути увидел один полуразрушенный цех, где рабочие уже разбирали завалы.

У причальной стенки стояла подводная лодка.

Внешне повреждения на «малютке» были невелики. Рубка посечена осколками, вмятина на ней изрядная. Володя присмотрелся – да, и антенна сорвана.

Мимо прошел краснофлотец.

– Эй, земляк, что случилось?

– А сам не видишь? – хмуро бросил матрос.

– Да ведь это ерунда – пробоины на рубке. Лишь бы прочный корпус не пострадал.

– Ты заводской, что ли?

– Нет, матрос с «Софьи Перовской».

– Повреждения у нас на лодке и в самом деле невелики, только четырех подводников сегодня хоронить будем.

– Как же так?

– Осколками на пирсе. Лодка бункеровалась, да заводские дизель регулировали. Бомба рядом взорвалась.

– Да, беда. А как командира вашего найти?

– Он сам сюда идет, – матрос показал на мужчину средних лет в кожаном реглане.

Владимир подошел к нему:

– Здравствуйте! Примите мои самые искренние соболезнования…

– Принимаю.

Командир лодки сунул в рот папиросу, прикурил.

– Ты заводской? – спросил он.

– Нет, рулевой с «Софьи Перовской».

– Что хотел? У меня времени мало.

– На лодке служить! – выдохнул Владимир.

– Доводилось раньше? Есть специальность?

– Нет, – Владимир слукавил. А как сказать правду, если по документам он и близко к подлодкам не подходил.

– Краснофлотец? – капитан-лейтенант окинул взглядом его одежду.

– Нет.

– Насколько я знаю, все суда Севморпути мобилизованы. У тебя бронь должна быть от призыва. Как тебя взять?

– Я же не в тыл прошу отъедаться. У вас четырех членов экипажа не хватает.

– Верно, и взять их пока неоткуда. По закону положено, чтобы тебя военкомат призвал, потом учебка, чтобы ты специальность получил – электрика или торпедиста.

– Война тоже не по закону.

– Тебя же на судне в дезертиры запишут, искать будут, а мне отвечать.

Володя набрался духу: рисковать так рисковать. Он достал из кармана свои документы и протянул их командиру подлодки. Тот взял, просмотрел их и вернул.

– И дальше что?

– Я детдомовский, родни нет. Возьмите меня вместо убитого матроса и по его документам.

Володя волновался – голос осип, губы пересохли.

Командир замешкался, но ответа сразу не дал.

– Тебя же твой капитан искать будет. Был человек – и пропал. В розыск объявят.

– А вы к нему сходите, поговорите. Судно мое недалеко стоит, ремонтироваться будет.

– Ох, втягиваешь ты меня в авантюру. Как бы жалеть потом не пришлось!

Врать так врать, решил Володя.

– Я на заводе раньше работал, хорошо знаю торпедные аппараты, электрику, рулевым быть могу. Не пожалеете!

– Ты же говорил, что не плавал на подлодке?

– Не плавал, но ремонтировал и знаю устройство.

– Это меняет дело. Ладно, дальше фронта не пошлют. Пошли к твоему капитану.

Услышав, что у него хотят забрать рулевого, Федор Савельевич схватился за голову:

– Ты, Саша, побудь в коридоре, мы сами поговорим.

Володя вышел.

Разговор шел сначала спокойный, дальше – на повышенных тонах. Потом наступила тишина. Подрались они там, что ли?

Володя осторожно приоткрыл дверь.

Федор Савельевич разливал из бутылки водку по стаканам. Похоже, договорились, сообразил Володя. Осторожно, чтобы не щелкнуть замком, он прикрыл дверь.

Из капитанской каюты послышался голос:

– Саша, зайди!

Володя шагнул в каюту.

– Вот что. Парень ты боевой, я тут коротенько рассказал о тебе. Коли ты рвешься на боевой корабль – так и быть, отпущу. Флоту помогать надо. Только меня не подведи.

– Спасибо, Федор Савельевич! – Володя улыбнулся.

– И вот что еще: документы свои мне отдай. Напишу в рапорте – погиб-де рулевой Александр Оглоблин при бомбежке.

– Спасибо!

– Ты капитан-лейтенанта благодари, умеет он уговаривать. И удачи тебе!

Глава 7. «Малютка»

Лодки класса «М», называемые на флоте «малютками», были самыми небольшими из боевых подводных лодок Советского Союза – надводное водоизмещение их составляло 157 тонн. В длину лодка была всего 36,9 метра при ширине корпуса 3,13 метра, имела надводную скорость 14 узлов, а подводную – 7. Рабочая глубина погружения была 50 метров, автономность плавания – 7 суток. Экипаж составлял 36 человек, а из вооружения лодка имела только два носовых торпедных аппарата, причем без запаса торпед в торпедном отсеке – для этого просто не было места, и 45-миллиметровую пушку на палубе перед рубкой.

Но Володя был и этому рад. Конечно, после «эски», лодки серии «С», «малютка» казалась совсем маленькой, но и она успешно выполняла боевые задачи, в основном по охране берегов и ближнего радиуса действия.

13 января 1943 года бригада подводных лодок Северного флота под командованием капитана первого ранга И. А. Колышкина имела всего 17 подлодок. Из них только 4–5 могли одномоментно вести действия на морских коммуникациях врага, остальные либо были в ремонте, либо бункеровались.

Ситуация осложнялась тем, что подлодки направлялись еще и для защиты союзных конвоев. Командование флота решило усилить подводные силы Северного флота. Корабли и лодки на Балтике были фактически заперты в Финском заливе, с потерей Севастополя немцы доминировали на Черном море, а на Тихоокеанском флоте военные действия не велись. Активно действовал лишь Северный флот. Потому сюда были переправлены Северным морским путем пять подводных лодок – четыре серии «С» и одна Л-15. Кроме того, на флот поступили 15 новых подлодок. Из них четыре «эски», остальные – «малютки», поскольку их можно было доставить в полуразобранном виде по железной дороге. На Черное море немцы тоже переправляли свои лодки по железной дороге.

Малые лодки действовали до условной границы от Варангер-фьорда до Тана-фьорда, средние лодки – от Тана-фьорда и далее на запад.

Но для успешных действий не хватало данных разведки. Даже если наш морской разведчик-гидроплан засекал немецкий конвой, он радировал в штаб флота, поскольку днем лодки находились под водой, и радиосвязи с ними не было. Лишь ночью, когда лодки всплывали для зарядки аккумуляторов, им передавали данные авиаразведки. К сожалению, ситуация за это время менялась, обнаруженный конвой или транспорт покидал квадрат, в котором его засекли. Только после получения в 1944 году значительного числа гидросамолетов – в подавляющем большинстве американских «Каталин» – и изменения тактики эффективность действий возросла. Лодки стали выходить на задания парами. Одна лодка стояла на позиции, вторая отходила в район, где не плавали суда и не летала немецкая авиаразведка. Эта лодка находилась в надводном положении, заряжала аккумуляторы и могла получать свежие разведданные прямо с борта самолета или из штаба подплава.

Владимира переодели в робу подводника, и командир со вздохом отдал ему книжку краснофлотца, погибшего при бомбежке.

– По возрасту он был тебя моложе, но с бородой не все возраст разберут. Воюй!

Определили его торпедистом. Кроме него, в торпедном отсеке был еще один торпедист – из старослужащих, Саша. По заданию командира он рассказывал и показывал Владимиру, как обращаться с торпедным аппаратом при торпедной атаке.

В принципе ничего нового Владимир не узнал. Торпеды на «малютке» были 533-мм – такие же, как на «эске». Из-за небольших размеров в лодке было тесно, и члены экипажа спали в свободное от вахты время на своих боевых постах, в частности, оба торпедиста – в подвешенных гамаках. Для Володи это было непривычно, спина провисала, и спать было неудобно. Но – сам хотел, жаловаться некому, у других было не лучше.

Лодка шла подводным ходом весь день, на ночь всплыли проветрить отсеки и зарядить аккумуляторы. Лодка хоть и была XII серии, но двигатель и гребной винт у нее был один. Это сильно снижало живучесть, и только «малютки» XV серии получили два двигателя и два гребных винта, а главное – у лодки этой серии было четыре торпедных аппарата и скорость погружения – в 47 секунд, почти вдвое быстрее «малюток» XII серии. Потому в надводном положении экипажи всегда выставляли двух вахтенных, чтобы своевременно обнаружить надводного врага или самолет и успеть погрузиться.

За время войны на Северном флоте погибли 23 подводные лодки. Из них три были потоплены авиацией, одна торпедирована немецкой подлодкой, три потоплены глубинными бомбами с надводных кораблей, а 13 пропали без вести, не успев сообщить о катастрофе. Предполагалось, что причиной гибели большинства этих лодок служил подрыв на минах.

В свободное от вахт время Володя ходил по отсекам и знакомился с лодкой – не столько из-за любопытства, сколько из-за потребности. Случись беда в отсеке – пожар или повреждение корпуса и поступление забортной воды, некогда будет искать нужный клапан или ИДА. Поэтому надо было твердо знать, что и где расположено.

Командир лодки заметил старания Владимира и кивнул доброжелательно:

– Ну-ну, похвально. Вопросы есть?

– Никак нет, осваиваюсь.

Когда они всплывали, торпедист Сашка показывал Владимиру, как обращаться с пушкой. Володя знал пушку, но кивал и задавал вопросы – вроде для него это было в диковину.

В этом походе врага они не встретили, стрельб не проводили, и к исходу недели лодка вернулась в базу, пополнять запас топлива и продуктов.

А дальше случилось неожиданное. На лодку по трапу поднялись семь человек в немецкой форме, в стальных шлемах и с автоматами.

Володя, увидев их, буквально остолбенел, но боцман махнул рукой:

– Успокойся, это разведгруппа. Будем их высаживать в немецком тылу.

Под пятнистой накидкой одного из разведчиков горбом выделялась рация. Вот уж у кого служба опасная! Помощи во вражеском тылу ждать неоткуда, малейшая ошибка – и немцы уничтожат группу. И линию фронта не перейдешь – где она, эта линия?

– А как же они обратно-то?

– Да так же – мы и будем снимать, когда сигнал получим.

Разведчики разместились во всех отсеках. В лодке и до того было тесно, а сейчас и вовсе не пройти. А хуже всего – воздух сразу стал спертым, регенераторы не справлялись. Двое разведчиков находились в торпедном отсеке, а их командир на центральном посту.

Через пару часов всплыли. Наиболее опасная часть пути осталась позади.

Надводным ходом шли еще часа четыре. Наверху, в рубке, на ходовом мостике были командир лодки и командир разведгруппы. О чем они говорили, осталось неизвестным, но лодка повернула к берегу. Гористый склон здесь был весь изрезан трещинами, было множество небольших бухточек. Туда, в одну из расщелин, и зашла лодка, притиснувшись вплотную к скале.

Разведчики перепрыгнули с носа на береговые скалы и невидимыми призраками исчезли в ночи.

Лодка простояла еще немного. Случись неудача, разведчики сразу же вернулись бы и попробовали высадиться в другом месте. Но было тихо, условный сигнал не был подан, и лодка вышла в море.

Они отошли совсем немного, около кабельтова, и лодка погрузилась, легла на грунт. Глубины даже недалеко от берега были уже большими, но встречались подводные скалы, торчащие под водой, как зубы. Тут не проходили транспорты, не шастали сторожевики, не летала авиация – все это было значительно мористее. Кстати, это иногда с успехом использовали наши подводники.

Немецкие конвои выстраивали боевое охранение из военных кораблей, находящихся впереди, сзади и со стороны моря. Как правило, со стороны своего берега транспорты прикрытия не имели. Вот отсюда, с мелководья, и наносили удары наши подводники. Естественно, это не относилось к конвоям или караванам, идущим далеко от берегов, на больших глубинах.

Лодка пролежала на грунте около десяти часов, а потом всплыла на перископную глубину. Наши лодки шнорхелями не оборудовались, поэтому, осмотрев в перископ морскую поверхность, командир отдал приказ всплывать – лодке было необходимо провентилировать отсеки свежим воздухом и зарядить аккумуляторы.

И еще одно, и, пожалуй, главное. С лодки наблюдали за близким берегом. Если разведчики подадут световой сигнал фонарем, их надо будет снимать.

За берегом с ходового мостика наблюдали сразу двое вахтенных – один с биноклем, второй – невооруженным глазом.

Одну из вахт нес Володя. Он не сводил глаз со скалы, но сигнала не было.

Потом лодка снова легла на дно.

Так повторялось несколько суток. Командир уже начал нервничать, запас автономности подходил к концу. Топлива для дизеля оставалось только на обратный путь, запасы продуктов и регенерационных патронов для воздуха иссякали.

На шестые сутки после высадки с берега просигналили условным сигналом. Свет фонарика был слаб, но его засекли оба наблюдателя. Сразу же было сообщено командиру.

– Наконец-то! – выдохнул он. – По боевым постам стоять!

Лодка медленно двинулась к берегу. Из-за работы дизеля перестрелку на берегу услышали, когда подошли почти вплотную к скалам. Разведчики вели бой.

– Расчет, к орудию!

Торпедисты Саша и Володя, прихватив ящик со снарядами к 45-миллиметровой пушке, заняли место у орудия.

Лодка подошла к берегу, едва не уткнувшись носом в скалы. Наверху, на берегу, шла стрельба. Помочь бы нашим разведчикам, но как? Высота скал – метров пятьдесят, кто и в кого стреляет, не видно.

Из расщелины в скале к лодке скользнули трое в немецких маскхалатах. У одного за плечами висела рация.

Володя стоял у пушки, метрах в десяти от разведчиков, и слышал разговор. Командир подлодки спросил:

– А остальные?

– Наверху только один бой ведет, чтобы успели на лодку погрузиться.

– Будем ждать?

– Отходим.

Разведчики поднялись в рубку и спустились по трапу в корпус. Командир, стоя на ходовом мостике, отдал приказ:

– Малый назад!

Лодка медленно пошла назад, отдаляясь от берега. Оба торпедиста так и стояли у пушки наготове – приказа разрядить орудие не было.

Наверху, на скалах, громыхнула граната, и почти сразу же торпедисты заметили, как сверху, со скал, бросился в воду человек.

– Товарищ капитан! Человек за бортом! Кто-то со скал бросился в воду!

– Стоп машина! Где?

– Левее двадцать.

– Малый вперед!

Лодка двинулась вперед – командир решил подобрать разведчика.

– Торпедисты, с линями на нос!

Оба торпедиста, схватив в рубке лини, поспешили на нос.

Палуба была мокрой, скользкой – самим бы удержаться на узком корпусе. И тут они услышали впереди шум.

– Браток, держи конец!

Саша бросил конец, но разведчик не успел его поймать. Свой линь бросил Володя – и более удачно, разведчик успел ухватиться за него рукой.

Оба торпедиста стали за линь подтягивать разведчика к лодке и наконец втащили его на палубу. С разведчика ручьями стекала вода, он тяжело дышал. Торпедисты подхватили его под руки и потащили к рубке – сил идти у разведчика уже не было.

Сверху простучала пулеметная очередь, но из-за темноты немец взял неверный прицел, и пули веером прошли вдоль борта.

– Быстрее, погружаемся! – закричал командир.

Парни помогли разведчику взобраться в рубку и спуститься в люк, где его подхватили их товарищи. Торпедисты соскользнули следом. Командир спустился последним и задраил люк прочного корпуса.

– Срочное погружение!

Забурлила вода в цистернах, палуба стала уходить из-под ног.

– Глубина десять метров, малый назад!

Лодка стала удаляться от берега, и в этот момент со стороны кормы раздался сильный удар. Все попадали на палубу. Моргнул и вновь загорелся свет.

– На мину нарвались? – испуганно спросил один из разведчиков.

– Не похоже, взрыва не было слышно. Вроде бы о скалу ударились.

– Малый вперед и сразу – стоп машина! – приказал командир.

Лодка двинулась вперед, отходя от подводных скал, и почти тут же из кормового отсека, где стоял тяговый электродвигатель, по громкой связи сообщили:

– Командир, винт повредили! Из-под сальника гребного вала – поступление воды и сильное биение.

– Течь сильная?

– Справимся, но хода у нас нет, – доложил старшина.

На центральном посту повисла тишина. Если бы на лодке было два двигателя и два гребных винта, можно было бы двигаться на одном, медленно, но идти в базу. Сейчас же ситуация стала критической: лодка рядом с вражеским берегом, лишенная хода, практически без запаса регенераторов, с увеличившимся за счет разведчиков экипажем и повышенным потреблением воздуха.

Володя, находившийся здесь как подводник, хорошо представлял себе эти трудности, и даже не трудности – катастрофу.

– Боцман, в кормовой отсек! Осмотреть все самому и доложить!

– Есть!

– Штурман, координаты!

Когда штурман и боцман доложили обстановку, командир, набросав радиограмму, приказал радисту зашифровать текст и приготовить его к передаче.

– Всплываем! По местам стоять!

– Так ведь немцы же на берегу! – запротестовали разведчики.

– А что они нам сделают? Да и на радио уйдет пять минут, потом снова погрузимся. Идите в носовой отсек!

Лодка всплыла, радист передал в штаб сообщение и получил ответ:

– Следующий сеанс связи через час.

Лодка погрузилась снова.

Командир посмотрел на часы, засек время. Теперь надо ждать решения командования.

Немцы не будут попусту торчать на берегу. Они своими глазами видели, как погрузилась лодка с разведчиками, стало быть – ушла, и, следовательно, искать на этом месте они ее не будут. Скорее всего, попытаются перехватить лодку восточнее, направив туда свои подлодки или суда, чтобы установить акустический контакт, обнаружить и уничтожить ее.

Медленно тянулось время. Нервы у всех были напряжены до предела, но никакой паники у экипажа не было.

Лодка оставалась на плаву. Течь удалось остановить, но без ремонта лодка была обречена на неподвижность. Причем осуществить серьезный ремонт своими силами, в море, не представлялось возможным.

Подошло время связи со штабом. Лодка всплыла. Установили радиосвязь, и радист принес квитанцию командиру. Капитан-лейтенант прочел, нахмурился:

– Погружение!

Лишившись хода, лодка не потеряла возможности погружаться и всплывать, заряжать дизелем аккумуляторы. Но потеря хода – это удар ножом в спину! Ведь длинная полярная ночь закончилась, сейчас день сменяет ночь, причем ночи становятся все короче, и впереди – белые ночи, когда полной темноты нет, только серые сумерки.

Борьба за Кольский полуостров занимала значительное место в планах гитлеровского командования. Задачей противника в начале войны был захват Мурманска и выход к Кировской железной дороге.

Планы эти были сорваны: в некоторых местах немцы смогли продвинуться в глубь нашей территории на 70–80 километров, а где-то не смогли даже перейти государственную границу. Казалось бы, зачем им эти заснеженные скалы? Но Кольский полуостров был богат своими недрами, в первую очередь никелем. Металл этот был крайне необходим военной промышленности обеих сторон.

На арктическом театре военных действий немцы сосредоточили армию «Норвегия» – из двух немецких и одного финского корпуса. Их поддерживала с воздуха часть 5-го воздушного флота Германии, а также ВМФ. Противостояла им советская 14-я армия.

С осени 1941 года фронт стабилизировался и по октябрь 1944 года проходил по Большой Западной Лице.

С середины 1943 года на Севере значительно возросло количество нашей авиации. Устаревшие И-16 заменялись новыми истребителями, по ленд-лизу поставлялись бомбардировщики «Бостон» и «Хемпден», гидросамолеты «Каталина».

Прошло восемь долгих часов, на лодке стало душно и жарко, тела подводников были мокрыми от пота.

– Акустикам – слушать горизонт! – приказал командир.

И вскоре акустики доложили:

– Слышим шум винтов подводной лодки по пеленгу сорок два.

Потом шум винтов стих. Командир отдал приказ на всплытие.

Лодка поднялась на перископную глубину, командир осмотрел море.

– Наши! – облегченно выдохнул он.

Лодка всплыла в крейсерское положение. Командир открыл люк в рубку и выбрался наружу. За ним по трапу потянулись вахтенные.

По лодке сразу потянуло свежим морским воздухом, в корпусе стало не так влажно и жарко. Заработал дизель, заряжая аккумуляторы.

На помощь подводной лодке наше командование прислало подводный минный заградитель – он выполнял минирование немецких морских коммуникаций. Получив приказ штаба, минный заградитель прибыл на рандеву с поврежденной «малюткой».

Первым делом на минный заградитель Л-15 перешла команда разведчиков – все-таки на минзаге больше места, да и военная необходимость требовала любой ценой сохранить и доставить разведчиков в штаб с их добытыми сведениями. Потом закрепили на носовом рыме переброшенный с Л-15 буксировочный канат.

Минзаг медленно тронулся, канат толщиной в две руки натянулся, и «малютка» пошла за буксировщиком.

Минзаг сразу отвернул от берега в море. В их положении сейчас чем дальше от берега, тем безопаснее. Ведь буксировка подлодки возможна только в надводном положении, и опасность быть обнаруженными подстерегала теперь оба корабля.

Неожиданно из-за береговых скал вынеслась пара истребителей. Вахтенные даже среагировать не успели. Но истребители оказались нашими Як-1 из истребителей авиабригады – не иначе штаб подплава попросил прикрыть с воздуха командование ВВС.

Истребители поднялись выше и кружились в стороне.

Минзаг теперь шел полным ходом, за лодкой тянулся сизый дым от работавших на полную мощность дизелей. Вахтенные на обеих лодках обозревали море и воздух.

Командир приказал в случае опасности сбросить или перерубить канат и быть готовым к срочному погружению – только так можно было спасти оба судна.

Через час истребители, выработав топливо, улетели. Занятый немцами берег растаял в дымке.

Минзаг повернул на восток курсом сто тридцать, и теперь они шли к базе.

Оба торпедиста заняли место у пушки.

На ходовом мостике были командир, рулевой и двое вахтенных. Тесно было, как в трамвае.

На море было легкое волнение.

Вдали послышался гул авиадвигателя. На лодке встревожились, но это оказался наш гидросамолет МБР-2 – машина устаревшая и тихоходная, но, в отличие от истребителей, могла садиться на воду и довольно продолжительное время находиться в воздухе.

Самолет стал описывать вокруг лодки широкие круги, то удаляясь и становясь почти невидимым, то с ревом проносясь вблизи. Он проводил авиаразведку – не идут ли боевые немецкие корабли, не всплыла ли немецкая подлодка? Видимо, немцев обеспокоила странная активность советских самолетов в одном районе моря. Если их судов здесь нет, зачем тогда летают русские?

Со стороны берега появилась точка, довольно быстро выросшая в размерах, – точка оказалась тяжелым двухмоторным истребителем Ме-110. Он сделал над лодками горку, круто развернулся и с пикирования дал по лодкам пулеметно-пушечную очередь. В лодки он не попал, но снаряды случайно перебили буксировочный канат.

К немецкому истребителю ринулся наш гидросамолет. Его стрелок осыпал «немца» очередями из турельного пулемета.

Экипаж лодок с тревогой смотрел на неравную схватку. Выйти победителем в бою против более скоростного и лучше вооруженного «мессера» у наших летчиков шансов не было.

Но «немец» боя не принял, его задачей была разведка. Он «горкой» набрал высоту и ушел к берегу.

– Ну все, теперь жди гостей! – со злостью сказал командир. – Боцман! Вязать канат!

Сейчас бы уходить быстрее из этого района! До немецких военно-морских баз не так далеко, и немцы наверняка выслали на обнаружение лодки свои боевые корабли.

Но пока с лодок вытащили оба конца, пока связали толстенный канат, ушел час драгоценного времени.

Буксировка возобновилась. Минный заградитель выжимал из дизелей все. Но конструкция его была устаревшей, он и без буксировки «малютки», гирей висевшей на ногах, мог давать четырнадцать узлов, а сейчас и вовсе скорость упала. Однако выбора не было. Гидросамолет теперь курсировал между лодками и берегом, выписывая петли и в западную сторону – туда, где были базы немецкого флота и откуда могла грозить опасность.

Он вернулся, пролетел над лодками, радировал, что сюда идут два торпедных катера и сторожевик, указал ориентировочную дистанцию до них. Выходило, что немцы могут быть у лодок через час, по крайней мере – торпедные катера, значительно превосходящие сторожевик в скорости. Они подойдут первыми, свяжут боем, а там и сторожевик подоспеет. У него вооружение значительно мощнее, есть пушки, глубинные бомбы.

МБР пообещал прислать помощь и улетел.

Прошло полтора часа буксировки, когда вахтенный сигнальщик доложил, что курсом 210° он видит два корабля. Их было видно только в бинокли, но через четверть часа они стали видны невооруженным глазом.

До торпедных катеров было миль пять, когда с востока послышался гул моторов. Высоко, не менее двух километров, над лодками прошла пара бомбардировщиков Пе-2. Летая на колесных самолетах над морем, пилоты сильно рисковали. Получив в бою повреждения, летчики не могли посадить самолет на воду – они были вынуждены выбрасываться с парашютом и приводняться. В холодных северных морях выжить до прихода помощи более полутора часов было почти нереально.

Бомбардировщики вошли в пике и сбросили бомбы на торпедные катера. С лодки было видно, как с торпедных катеров открыли огонь из зенитных пулеметов трассирующими пулями.

Летчики сделали по два захода на цель. Один из катеров загорелся, повалил дым. Второй отвалил в сторону.

Самолеты ушли на запад, заметив сторожевик. Корабль не был виден с лодки, но самолеты пикировали на невидимую с лодок цель. Через некоторое время до подводников донеслись едва слышные разрывы бомб.

– Так им, долбайте фашистов, ребята! – радовались подводники.

Самолеты, сбросив бомбовый груз, пролетели над подлодками, покачав крыльями. Матросы проводили их одобрительными криками и свистом.

Едва прошло четверть часа, как самолеты скрылись, а с востока показался советский торпедоносец ДБ-3ф, сопровождаемый парой истребителей Як-1.

Подводники закричали «ура!» – под брюхом торпедоносца была видна торпеда.

Истребители взмыли вверх, а торпедоносец снизился и теперь летел над водой метрах в трехстах.

– Поднимись, браток! – сказал кто-то из сигнальщиков. – С земли ведь достанут!

– Не учи ученого, он лучше знает, что делать, – отрезал боцман.

Торпедоносец пролетел мимо горевшего немецкого торпедного катера. Похоже, Пе-2 только повредили сторожевик. Теперь за него взялся торпедоносец. В бинокли сигнальщики видели, как от самолета отделилась точка – пилоты сбросили торпеду. Самолет тут же начал набирать высоту.

Взметнулся высокий столб воды, затем донеслись раскаты тяжелого взрыва.

Возвращаясь на аэродром, самолет заложил вираж. Высота полета была небольшой, и невидимый из-за дыма от горящего собрата второй немецкий торпедный катер открыл зенитный огонь. Со стороны было видно, как трассеры прошили правое крыло и двигатель. За самолетом потянулся шлейф дыма.

На торпедный катер сразу спикировали истребители, огнем из пушек и пулеметов они подавили стрельбу с него. Истребители сделали несколько заходов на катер, пока он не загорелся.

Между тем торпедоносец прошел над лодками – из его двигателя вырывались языки пламени. Высота была всего метров двести.

– Прыгайте! – кричали подводники, как будто летчики могли их услышать.

От самолета стали отваливаться куски обшивки.

Один из членов экипажа выпрыгнул. Показался падающий человек, и почти сразу над ним раскрылся купол парашюта. За ним следом прыгнул второй пилот.

Неожиданно самолет резко накренился на крыло, клюнул носом и упал в воду, подняв тучу брызг.

Трагедия разворачивалась на глазах у подводников.

Буксировщик Л-15 повернул в сторону летчиков, выбросившихся с парашютом. «Кошками» матросы зацепили парашюты и втащили обоих пилотов на лодку. Затем субмарина прошла еще с кабельтов и подошла к месту падения самолета. Он уже ушел под воду, развалившись на куски от удара, и на воде плавали лишь мелкие детали из пластмассы, тряпье, расходились радужные пятна от бензина.

Подводники стянули пилотки.

– Штурман, определить по месту, отметить на карте место гибели героев, – приказал командир. – Придем в базу – сообщу в рапорте.

– Есть!

Летчиков со сбитого торпедоносца проводили в рубку минзага. Времени терять было нельзя, и буксировщик дал полный ход.

Оба истребителя покрутились вокруг подлодок четверть часа, сообщили по радио, что противника не видно, покачали крыльями и улетели.

– Хорошо им, скоро у себя на аэродроме будут, – сказал торпедист Саша.

– А про торпедоносец забыл? У летчиков, как и у нас, судьба тоже непредсказуемая – только двое и спаслись. А у подводников если победа – то одна на всех, но если не повезло – один общий стальной гроб.

– Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, – поплевал через левое плечо Саша. – Не надо о гробах.

Дальше буксировка шла гладко, и часа через четыре хода они заметили идущий навстречу советский корабль. Это штаб Северного флота выслал навстречу подлодкам эсминец. Теперь стало спокойнее. На корабле есть мощное пушечное и зенитное вооружение, торпедные аппараты, глубинные бомбы – можно от любого врага отбиться.

Около полуночи обе лодки вошли в гавань Мурманска. Город наполовину был разрушен частыми бомбардировками, из него эвакуировали большинство женщин, стариков и детей. Но город жил, оборонялся, производил на заводах оружие, ремонтировал военную технику.

«Малютку» портовый буксир отвел в док. Предстоял серьезный ремонт – снятие винта, замена сальников. Для ускорения ремонта рабочим помогали краснофлотцы.

Как и предполагалось, две лопасти винта оказались погнуты от удара о подводную скалу. Винт сняли, занялись проверкой биения гребного вала. К радости команды, вал оказался исправным, пришлось только менять сальники и уплотнители, чтобы исключить течь.

Винт же для ремонта оказался непригодным, и его сняли с другой «малютки», стоявшей в ожидании ремонта дизеля. В принципе командование подошло к ремонту здраво: уж пусть лучше одна лодка будет в ремонте, чем обе.

Через двое суток ремонт закончился. Провернули вал и винт, лодку спустили на воду, и «малютка» сделала круг по гавани. Лодка набирала ход, течи не наблюдалось.

Краснофлотцы принялись бункеровать лодку топливом, продуктами, регенерационными патронами, питьевой водой – да мало ли какие припасы нужны? За полдня успели принять на борт все необходимое для выхода в море.

Торпедист Саша сказал с облегчением:

– Хорошо хоть, торпеды грузить не надо. На других лодках грузят через верхний люк.

– Неужели на «мокрую»? – удивился Володя.

Был такой способ загрузки торпед. При закрытых задних крышках торпедных аппаратов открывали передние, краном подводили торпеды к трубе торпедного аппарата и с помощью легководолазов загружали их в аппарат. Лодка при этом дифферентовалась на корму, задирая нос. Метод неудобный и применялся только на «малютках», которые не имели запаса торпед в торпедных отсеках и верхнего загрузочного люка. Если обе торпеды были выпущены по цели – то все, надо было снова возвращаться в базу для пополнения. Ведь для лодки торпеды – главнейшее оружие. Стоящая перед рубкой 45-миллиметровая пушка была слаба, обладала недостаточной мощностью и дальностью стрельбы. Ею можно было обороняться от мотоботов и торпедных катеров, то есть судов малого водоизмещения. Зенитного же пулемета на «малютке» не было вовсе.

В ожидании приказа командир дал разрешение сойти на берег большей части экипажа.

Володя желания побывать в Мурманске не изъявил. Знакомых у него в городе не было. На лодке хоть кормили, так что делать ему в городе было нечего. Поэтому он решил отоспаться – частые вахты выматывали. Но он не сетовал на судьбу – сам выбрал свой путь.

Проснулся только тогда, когда в отсек ввалился Саша.

– Дрыхнешь?

– Отдыхаю.

– Правильно делаешь. В городе разруха, женщин совсем не видно. Вывезли их, что ли?

– Кто остался – те на работе.

Ночь они спали спокойно, а часов около десяти командир получил боевой приказ – занять позицию в Баренцевом море.

Лодка вышла в гавань, взревев ревуном на прощание. Начинался новый поход. Навстречу «малютке» после боевого похода заходила «щука», подала сигнал ревуном, приветствуя.

Довольно долго они шли в надводном, крейсерском положении. Несколько раз глушили дизель, чтобы акустик мог прослушать горизонт. Ведь если с ходового мостика рубки не видно неприятельских судов, это еще не значит, что в глубинах не прячется подводная лодка. Немцы активно патрулировали Баренцево море, Белое, добирались до Карского. Не жалея торпед, они топили все, что двигалось, невзирая на водоизмещение, – от мотоботов до транспортов. Правда, небольшие суда, вроде рыбацких баркасов, старались топить артиллерийским огнем, пользуясь тем, что на их подлодках стояли мощные, 88-миллиметровые и даже 105-миллиметровые пушки.

Оставив слева полуостров Рыбачий, прошли мыс Кекурский – впереди чужая территория. Полуостров Варангер – это уже норвежская земля, за ним Тана-фьорд. В его входе лодка должна была занять позицию.

«Малютка» отдалилась от берега миль на десять, поскольку немцы из Варде-Хамнингберга и Берлевога наблюдали за морем в мощную оптику. Дальше, между мысами Нордкин и Нордкап, уже действовали наши средние подлодки – вроде «К», «Щ» и «С».

Встали на перископную глубину. Лодка не двигалась, не производила винтом шумов, и немецким акустикам засечь ее было невозможно. При этом экономилась энергия аккумуляторов. Также было трудно засечь ее с воздуха, поскольку неподвижный перископ не создавал бурунов позади себя. Конечно, в солнечный день с самолета темная тень лодки была видна на 10–15-метровой глубине, но пока солнечных дней не было.

Лодка провисела на позиции около шести часов, пока акустик не доложил, что слышит шум винтов приближающихся судов. По докладу выходило, что с запада, от Нордкапа, по направлению к Тана-фьорду приближались транспорт и тральщик. Их винты издавали разные по тональности шумы.

По приказу командира лодка двинулась ближе к берегу. Если транспорт будет заходить в Тана-фьорд, он сам приблизится.

Психологически противник ждет атаки со стороны моря, а не со стороны занятого своими войсками берега. С моря же его прикрывает боевой корабль.

Лодка описала циркуляцию, встав кормой к берегу – ведь торпедные аппараты были только носовые. В перископ командир увидел приближающиеся суда, выдал штурману исходные данные для подготовки атаки.

Транспорт и в самом деле поворачивал к Тана-фьорду, с каждой минутой приближаясь и увеличиваясь в размерах.

Командир скомандовал:

– Торпедисты – товсь! Глубина хода торпеды – три метра, скорость – тридцать три узла!

Штурман выдал данные для стрельбы. Лодка довернула корпусом упреждение.

– Торпедисты, обеими, с промежутком восемь секунд – пли!

Саша рванул рычаг пуска, торпеда с шелестом и шорохом вышла из трубы аппарата. Он тут же закрыл переднюю крышку.

Володя следил за секундомером. На восьмой секунде нажал рычаг пуска – пошла вторая торпеда.

Экипаж лодки замер в ожидании – попали или нет?

Время тянулось мучительно долго. Потом раздался взрыв, хорошо ощутимый под водой – ведь вода прекрасно проводит звуки.

С центрального поста послышались восторженные крики, и не успели они стихнуть, как рвануло еще раз. Обе торпеды удачно поразили транспорт.

Командир не отрываясь смотрел в перископ, потом уступил свое место старпому, а уж там – замполиту. Для подтверждения попадания мало было сообщения командира – на базе нужны были подтверждающие показания свидетелей из командного состава.

– Срочное погружение!

Зашумела вода в цистернах, лодка погрузилась на тридцать метров. Но командир не стал давать ход и уходить прочь. Немцы сейчас взбеленились. Как же, потерян транспорт – и где? Прямо у входа в Тана-фьорд, когда они уже посчитали, что дошли.

Сейчас подлодку будет прослушивать не только тральщик, немцы выведут еще и другие корабли. И стоит дать ход лодке, как ее забросают глубинными бомбами – их и так уже стали бросать с тральщика. С равными промежутками времени раздавались взрывы глубинных бомб, и было ощущение, что по корпусу лодки бьют кувалдой.

Но тральщик бросал бомбы, не слыша лодки, бессистемно.

На помощь ему пришел сторожевик, и взрывы бомб теперь раздавались в разных районах моря.

– Ох и влетит сегодня командиру тральщика от его начальства! – злорадно сказал Саша. – А может, и с поста снимут. Проворонил он нас!

– Ты подожди радоваться, нам отсюда еще выбраться надо.

– Выберемся, наш командир удачливый. В каких передрягах только не были, а в базу всегда возвращались.

Через час взрывы прекратились. Или немцы израсходовали запас глубинных бомб, или решили выждать – ведь их акустики докладывали, что не слышали шума винтов подлодки. Стало быть, субмарина не ушла, затаилась, и теперь обнаружить и потопить советскую подлодку для командира тральщика было делом чести.

Своей тактикой он выбрал ожидание. Немцы заглушили двигатели, не позволяя себя обнаружить. Глядишь, купится командир советской подлодки на обманчивую тишину, решит, что корабли ушли и можно выбираться, даст ход – и будет обнаружен.

Но наш командир тоже не был лыком шит, замысел немцев понял. Из отсека в отсек передали:

– Соблюдать полную тишину.

На лодке наступила тишина, лишь слегка жужжали вентиляторы в аккумуляторных ямах.

Воздух в лодке становился все более спертым, было трудно дышать – ведь противостояние шло уже восьмой час. Кто кого перестоит, перетерпит? Корабль имел преимущество: на нем хотя бы дышать можно было вольготно, а на подлодке глоток воздуха в радость. Уже меняли регенерационные патроны. Помогало ненадолго – ведь они поглощали окись углерода, но не выделяли кислород.

В висках стали постукивать молоточки, голова тяжелела все больше и больше. И когда показалось, что уже все, конец, акустик шепотом доложил:

– Слышу шум винтов. Запустили машину, уходят.

– По местам стоять, всплываем!

Лодка дала ход, пока малый, и всплыла на поверхность в позиционное положение – это когда над водой только ходовой мостик и часть боевой рубки. Так она менее заметна.

Командир осмотрел в перископ зенит и поверхность.

– Всплываем в крейсерское.

Затем открыли люк, запустили дизель. По лодке сразу потянуло свежим морским воздухом – подводники жадно хватали его открытыми ртами. Только тут люди начинают понимать, что каждый глоток чистого воздуха – драгоценность.

Небольшими группами экипаж выбирался на мостик.

В лодке было влажно, и, несмотря на продувку отсеков, воздух был пока тяжелый. Первый отсек, торпедный, был и вовсе тупиковый, и отработанный воздух здесь держался дольше всего. Но торпедисты первыми заняли место на палубе – у пушки, по боевому расписанию.

Лодка шла средним ходом. Одновременно дать полный вперед и заряжать разряженные аккумуляторы не позволяла недостаточная мощность двигателя. И вроде недавно с базы подплава ушли, а надо возвращаться. Торпедные аппараты без торпед, этого главного оружия подлодки, а без них нахождение на позиции теряет всякий смысл.

Командир уже передал на базу радио.

Сигнальщики объявили воздушную тревогу – со стороны берега приближались два самолета.

Подводники буквально влетели в прочный корпус, не перебирая ногами ступеньки, как это принято на гражданских судах, а съезжая на поручнях на ногах и придерживаясь руками.

Вот уже командир закрыл люк и скомандовал:

– По местам стоять, срочное погружение!

Матросы загрохотали ботинками по палубе. Лодка ухнула вниз, в морскую пучину. Теперь они шли малым ходом, на электродвигателе.

– Акустик!

– На горизонте чисто!

Шли около часа – хорошо хоть в отсеках дышать было легко.

Внезапно по корпусу лодки, в носовом отсеке, по правому борту заскрежетало. Володя сразу сообразил, закричал в открытый люк:

– Минреп по правому борту!

– Стоп машина! – мгновенно отреагировал командир.

Лодка еще немного прошла по инерции, и этот скребущий звук услышали на центральном посту. Лодка попала на подводное минное поле.

Наши корабли, самолеты и подводные лодки ставили мины на немецких морских коммуникациях, причем старались делать это скрытно, по ночам, или используя подводные минные заградители. Но при этом все командиры советских кораблей и субмарин имели карты минных полей.

Немцы отвечали тем же. И наши, и немцы нарывались на чужие минные поля, теряли корабли и подлодки.

Минная война велась все годы войны активно и беспощадно. Вместе с контактными минами ставились более усовершенствованные магнитные, акустические, гидростатические.

Из морских немецких мин наиболее известны мины типа ЕМС. Они ставились на якорь на разные глубины, вплоть до трехсот метров, и несли заряд взрывчатого вещества до 300 килограммов.

От якоря, лежащего на дне, к мине, обладающей положительной плавучестью, шел тонкий стальной трос – минреп, удерживающий мину на заданной глубине. Мина выглядела как шар большого, более метра, диаметра и снаружи имела «рогульки» – гальванические взрыватели. При ударе о корпус судна свинцовые колпачки сминались, разбивались стеклянные колбы с электролитом, и следовал взрыв.

У этих мин был недостаток – они хорошо тралились. Судно-тральщик тащило за собой трал, которым подрезались минрепы, мины всплывали, и с тральщика их расстреливали из пушек или пулеметов.

Из всех воюющих сторон немцы применяли морские мины наиболее часто и изобретательно. Ими были созданы мина донная, неконтактная типа LMB. Выглядела такая мина как большая авиабомба без стабилизаторов. Диаметр ее – 66 сантиметров, длина – до 298 сантиметров, и заряд взрывчатого вещества такая мина несла до 681 килограмма. Ее сбрасывали с самолета на парашютике, чтобы исключить сильный удар о воду – ведь корпус мины был алюминиевый. Лежала такая мина на дне, не цеплялась тралами и ждала свою жертву.

На минах LMB ставились магнитные или акустические (а также их комбинация) взрыватели. Проходил корабль над миной, изменялось магнитное поле, и мина взрывалась. Акустический взрыватель срабатывал на шум винтов и был настроен на частоту 200 Герц.

Мины оборудовались счетчиком кратности, то есть при постановке мины счетчик выставлялся от одного до 12, и мина спокойно пропускала определенное количество кораблей, а взрывалась, когда счетчик совпадал с числом прошедших над ней кораблей.

Немцы постоянно ее усовершенствовали, ставили взрыватели неизвлекаемости, чтобы мину невозможно было поднять со дна; гидростатические взрыватели, реагирующие на изменение давления воды от винтов проходящих кораблей.

Были у немцев и мины других конструкций, но в меньшем числе. Мина стоила недорого по сравнению с потопленным кораблем, не требовала ухода.

Командир приказал дать «самый малый назад». Могло повезти, и лодка отошла бы от минрепа.

Скрежет от минрепа стал смещаться по обратной – вперед, от центрального отсека через аккумуляторный к торпедному. Но он не исчез, а потом раздался легкий удар.

Володя закричал: «Стоп машина!» – и бегом бросился к командиру:

– Я слышал удар. Минреп не отошел, зацепился за что-то. И еще я стук слышал, похоже, мина своим корпусом нас задела.

Командир изменился в лице. Стало быть, минрепом мину подтащило к лодке, и мина днищем коснулась корпуса.

Положение было опасным. Подтянет лодка мину, коснется гальванический взрыватель корпуса и как…

– Глубина? – спросил командир боцмана.

– Пятнадцать метров.

– Вот ведь ситуация! Ни вперед нельзя, ни назад, ни всплывать! – Командир явно искал выход.

– У нас водолазы есть? – спросил он у боцмана после некоторых размышлений.

– Так был Кравцов. Бомбой его убило.

Командир выматерился. Володя слышал от него подобные ругательства в первый раз.

– Разрешите мне попробовать, – обратился он к командиру.

– Девка попробовала, – пробурчал боцман. – У нас один легководолазный костюм, ты хоть издали видел его?

– И даже выходил, правда – один раз.

– Тогда, за неимением более опытного, пойдешь ты.

– Есть.

В армии и на флоте всегда так – кто проявил инициативу, тот ее и исполняет.

Боцман и торпедист Саша натянули на Володю гидрокостюм, маску, навесили баллоны с кислородом.

– Попробуй подышать.

Дышалось нормально.

– Шлюзовался хоть раз?

– Теоретически знаю.

– Где это ты таких умных слов нахватался? – пробурчал боцман. – Азбуку Морзе знаешь?

– Владею.

– Инструменты к поясу привяжи. Выскользнут из руки – не найдешь. Да помни: запаса кислорода всего на сорок пять минут.

К поясу привязали ножницы по металлу, зубило и кувалду. Вот только как ею работать под водой? Удара не получится.

Продули воздухом, вытеснив воду из трубы торпедного аппарата, открыли заднюю крышку.

– Полезай и помни: судьба людей и лодки в твоих руках, парень!

Боцман похлопал его по плечу. По его взгляду Володя понял – боцман не очень верит, что торпедист справится. Только посылать было некого, экипаж невелик. Не акустика же или электрика?

Володя забрался в трубу, и за ним закрыли крышку. Сразу вспомнилось, как он хотел самошлюзоваться из немецкой подводной лодки. Как недавно и как давно это было, столько событий за это время произошло!

В трубу пошла вода. Даже в резине комбинезона, под которой было теплое белье, стало холодно.

Сработала пневмомашина, открыв наружную крышку. Володя оттолкнулся от стенок и выбрался из торпедного аппарата.

Сверху пробивался солнечный свет, слабо освещавший корпус лодки.

Володя посмотрел вниз. Там было темно, свет не достигал дна, а глубины в этих местах доходили до 200–300 метров. Жутковато, когда под тобой бездна!

Володя поплыл к правому борту. Увиденное сначала шокировало его.

Снизу, из глубины, шел тонкий стальной минреп. Он угодил в щель между пером вертикального руля и корпусом, и его «закусило». Хуже того, когда лодка давала задний, а потом передний ход, за минреп к корпусу лодки подтянуло мину. Большой круглый шар болтался рядом с корпусом лодки, периодически подводным течением мину прибивало к корпусу, она поворачивалась и терлась о корпус. Слава богу, за четыре ее «рогульки» – гальванические элементы – корпус не задевал.

Володя подплыл и попробовал руками вытянуть трос. Потом уперся в перо руля ногами – тщетно! Он попробовал подставить зубило, ударить кувалдой, перерубить стальные жилки минрепа. Сильного удара не получалось, вода гасила скорость.

Володя взялся за ножницы по металлу. Минреп был тонкий, но жилки, из которых он состоял, были закаленными, сталистыми. По отдельности их можно было перекусить, но весь трос – невозможно. А время шло.

Володя присмотрелся. Минреп «закусило» нижним краем пера. А если попробовать передать на лодку, чтобы перо опустили, а потом подняли, и в это время тащить минреп вперед, пытаясь вытащить его из щели?

Володя стал зубилом выстукивать по корпусу. Точка, тире, две точки… «Пошевелите рулем».

На лодке поняли просьбу. Перо руля шевельнулось вверх-вниз.

Володя уперся в перо ногой и стал тянуть на себя минреп. Но перо замерло.

«Еще», – отстучал он.

Перо шевельнулось, и трос сдвинулся. Немного, может быть, на миллиметр, но сдвинулся.

«Еще».

Перо пошло вверх-вниз. Володя дернул изо всех сил. Ему показалось, что в позвоночнике что-то хрустнуло, но минреп выскочил. Он вырвался из руки, и мина потянула его вверх.

Володя обернулся и посмотрел вокруг. Твою мать! Там и тут болтались эти чертовы железные шары с таящейся в них смертью. Лодка попала на минное поле.

Он всплыл выше лодки метров на пять. Больше подниматься было нельзя, можно заработать кессонную болезнь – это когда в жилах закипает кровь и начинает ломать суставы.

Но и этих пяти метров ему хватило: он увидел то, что хотел. Якорные мины ЕМС были установлены с глубиной три метра от поверхности и рассчитаны на относительно крупные суда. Торпедный катер на них, как и тральщик, не подорвется, а вот эсминец или гражданский транспорт – запросто. Подводные лодки запутаются в минрепах, будут пытаться маневрировать и сами подтащат к себе мину. Исход понятен.

Володя забрался в трубу торпедного аппарата и зубилом постучал по крышке. Его ждали, потому что сразу же закрылась передняя крышка. Потом зашипел воздух высокого давления, вытесняя из трубы воду. Вода ушла, и раздался свист уравнительного клапана. Крышка торпедного аппарата открылась, Володю подхватили сильные руки боцмана и торпедиста Саши, вытащили из трубы и помогли снять маску.

В торпедном аппарате стоял сам командир. На лицах всех подводников застыло тревожное ожидание.

– Ну, не томи! – не выдержал боцман.

– Освободил от минрепа. Он попал в щель между пером руля и корпусом. Только вот что: мы на минном поле. Со всех сторон видны мины – впереди и сзади, с обеих сторон.

Радость от новости избавления от минрепа сменилась разочарованием.

– Товарищ командир, я поднялся немного – не до верха, чтобы «кессонку» не схватить. Мины поставлены на три метра.

– И что из этого следует? – не понял боцман.

– Подожди, боцман, я понял. У лодки осадка в надводном положении два с половиной метра. Ты хочешь сказать, что «малютка» может пройти по минному полю в надводном положении? Рискованно! А если какая-то мина немного выше стоит?

– У нас есть варианты? – вопросом на вопрос ответил Володя.

– Молодец! По приходе в базу представлю в штаб рапорт.

Командир ушел на центральный пост, и тут же раздалась команда:

– По местам стоять, к всплытию готовиться!

Лодка дала самый малый вперед и всплыла. Под водой субмарина уравновешена, плавучесть ее нейтральна. Она изменяет глубину не за счет набора воды в цистерны, а за счет рулей на ходу.

Они всплыли, не задев ни один минреп или мину. Экипаж перевел дух. Командир осмотрелся в перископ. Немецких подлодок не было. Да и что немцы, дураки? Стоять или идти по своим минным полям, обозначенным на картах? Заняли крейсерское положение, осушив главные балластные цистерны для меньшей осадки.

Командир приказал идти на малом ходу, потом – на среднем. До дна, где могут находиться донные мины, далеко. Немцы обычно их ставят на мелководье, на глубинах не больше тридцати пяти метров. Так же и с акустическими, потому шли на дизеле, а не на электромоторе.

– Как думаешь, Саш, сколько может тянуться минное поле?

Саша помогал Володе снять баллоны и гидрокостюм. Только сейчас Володя почувствовал, что продрог.

– Вот надень сухое белье, тебя всего колотит. А я к боцману, пусть даст немного «шила» для сугрева.

От воспоминания о техническом спирте Володю передернуло.

– Во, я же говорю – замерз, трясет тебя, – утвердился во мнении Саша и полез в межпереборочный люк.

Вернулся он быстро, потрясая склянкой.

– Прими-ка на грудь для сугреву.

Володя сделал пару больших глотков из горлышка, не почувствовав вкуса, закашлялся.

Саша протянул ему кружку с водой:

– Запей.

Володя глотнул.

– Слушай, а там, у мины, страшно было?

Володя задумался.

– Некогда бояться было – боялся не успеть. А ежели бы грохнуло, то и я, и лодка накрылись бы. Мина здоровая, круглая, в какой-то тине.

– Я бы сдрейфил. На воздухе – куда ни шло, а под водой…

Глава 8. Торпедная атака

Лодка шла надводным ходом уже третий час, когда справа показался дым. Первым его, как и было положено, засек сигнальщик. Он сразу доложил командиру. Все присутствующие на палубе подводники, дышавшие свежим воздухом, слышавшие доклад сигнальщика, сразу повернулись вправо.

Дым был так себе – даже дымок, прозрачно-серый. Такой бывает, когда горит дерево.

Командир приказал рулевому держать курс на дым. Раз есть дым, стало быть, горит судно.

Через четверть часа они подошли к догоравшему торпедному катеру серии «Г». За его остатки цеплялись двое катерников.

Лодка подошла вплотную, людей пересадили на палубу. Они были еле живы от переохлаждения. Их тут же спустили вниз, в лодку, напоили горячим чаем на камбузе, растерли спиртом и переодели в сухое. Когда спасенные, отогревшись, смогли говорить, они поведали, что их потопил немецкий истребитель.

– И откуда только взялся? Налетел сзади – др-р-р! И точно ведь, с одного захода двигатель повредил, а вторым заходом – по рубке. Мы даже очередь из пулемета дать не успели. Двое нас только и осталось. Думаем – все, конец. А тут лодка показалась, только сигнал подать нечем. Да и боязно – вдруг немецкая.

– Повезло вам, что в живых остались – вода-то ледяная.

– Теперь, считай, повезло, как второй день рождения.

– Вы, пока в воде болтались, мин не видали?

– Нет. Да нам они и ни к чему. Кораблик наш деревянный был, и осадка маленькая. Под нами ни одна мина сработать не должна.

– Отогревайтесь в камбузе.

– Тесно тут у вас, иллюминаторов нет – как в гробу железном.

– Насчет гроба поосторожнее, выбирайте выражения, – обиделся боцман. Он давно служил на лодке – с той поры как она пришла на Север, и за субмарину радел.

Дальнейший поход проходил спокойно, и через шесть часов лодка уже входила в базу.

В бухте лодка отсалютовала холостым выстрелом из пушки. Традиция появилась неизвестно откуда и когда, но при возвращении в базу лодка делала столько холостых выстрелов, сколько кораблей потопила. По еще одной традиции подводную лодку, одержавшую победу, встречали жареным поросенком.

Конечно, по военному времени не было ни речей, ни оркестра, но экипажу было приятно и лестно. Не только «щуки», «ленинцы» или «эски» выходили победителями из смертельных схваток – их «малютка» тоже внесла свой вклад в победу.

А дальше – по заведенному сценарию. Загружали торпеды в трубы торпедных аппаратов, доливали топливо, брали на борт продукты и пресную воду.

Командир сдержал свое слово – он подал рапорт, и Владимиру присвоили звание «старший матрос».

Ему было и радостно, и горько. Он, лейтенант Российского флота, получил звание старшего матроса. Радоваться или огорчаться?

Торпедист Саша с завистью поглядывал на нашивки.

– Вот я на лодке больше тебя служу, опытнее тебя, а звания не заработал.

– Кто тебе не давал шлюзоваться в водолазном костюме, когда лодка минреп зацепила? – отбрил его Володя.

– А лучше бы медаль получить, – не унимался Саша. – Представь, я два года на подлодках плаваю. Закончится война, приду домой, и меня спросят – как воевал, мол? Почему орденов-медалей на груди не видно? И что я скажу? На берегу отсиживался?

– Да, у подводников с этим туго. А по сути, сидеть в подлодке, зацепившись за минреп, – риск не меньший, чем подняться из окопа в атаку с автоматом в руках.

– Я автомат только издалека видел. Мое оружие вот! – Саша похлопал рукой по торпедному аппарату. – Только ведь всем в селе не объяснишь!

– На лодке либо все герои, либо все гибнут. И радость и беда на всех одна. Дуракам объяснять не надо, а умный и сам все поймет.

– Ладно, это сейчас, после войны поймут, хотя обидно. А пройдет десять, двадцать лет, вырастут те, кому сейчас пять, сопляки еще. Вот они и спросят: «Как же ты воевал, дядя Саша, если у тебя нет ни одной медали? В тылу отъедался?!»

– Саш, ты знаешь, на миру и смерть красна. После войны вернется много настоящих героев, тех, кто подвиг совершил. А еще больше будет тех, кто подвиг совершил, но в землю сырую лег. И никто этого не видел, а родня не узнает, где он погиб и похоронен ли вообще. В архивах и военкоматах они будут числиться без вести пропавшими – это страшнее, чем без медали прийти. Без вести пропавший – это всегда подозрение, лежащее на семье и родне. А не перебежал ли линию фронта, не сдался ли немцам?

– Я как-то об этом не подумал, – растерялся Саша.

– Тогда живи и радуйся. А медаль – она хороша, когда есть, но и без нее жить можно. У меня тоже нет, и что теперь? Плакаться командиру? Ты мужчина, Саша! Оценит Родина твой ратный труд – хорошо, спасибо ей. А не оценит – стало быть, так тому и быть. Ты на фронт воевать с немцами разве ради медали пошел?

– Нет, ты что, как ты мог подумать!

– А сейчас канючишь, как будто от меня зависит, дадут тебе медаль или нет.

– Ты меня не так понял, извини.

Вот вроде мелочь – звание старшего матроса, равное в армии званию ефрейтора, а какие чувства всколыхнуло оно в душе у торпедиста. Для Володи это звание – первая ступенька во флотской иерархии – вообще достижением не было.

Некоторое время спустя лодка вышла в новый боевой поход. На этот раз они направились в район Варангер-фьорда.

Погода была просто мерзкой: шел дождь, низко над волнами ползли черные тучи.

Командир лодки и сигнальщики были на ходовом мостике рубки. В такой день авиации можно было не опасаться – ни наши, ни немецкие самолеты не летали. Но из-за плохой видимости можно было не углядеть вовремя надводных кораблей противника.

«Малютка» погружалась долго, медленнее всех других советских подлодок – 80 секунд, целая вечность. За это время враг запросто мог расстрелять лодку из пушек, и потому сигнальщики не отрывали глаз от биноклей.

Но военная судьба была сегодня благосклонна, и лодка подводным ходом вышла на позицию.

Пока видимость была ограниченной, командир решил обследовать берег западнее Варангер-фьорда – на случай шторма или налета авиации необходимо было присмотреть узкую и глубоководную шхеру. Кроме того, если повезет, нанести на карту увиденные береговые батареи неприятеля. Каждый командир лодки, если удавалось обнаружить военную цель, докладывал о ней в штаб, и данные, переданные им, наносили на свои карты командиры других подлодок.

Они прошли вдоль берега, но из-за пелены дождя рассмотреть что-либо на берегу было решительно невозможно.

Командир приказал разведать подходы к заливу Петсамовуоно.

Из-за берегового уступа показался немецкий тральщик. Низкий силуэт подлодки на фоне седых скал был малозаметен, и тральщик повернул в залив. Здесь он встал и дважды моргнул прожектором на берег. Оттуда отсемафорили, и тральщик двинулся дальше.

– Что это он? – командир спросил негромко, под нос, как будто самого себя.

Но Володя, несший вахту сигнальщика, стоял рядом и услышал.

– Наверное, противолодочная сеть там. Тральщик дал сигнал, сеть с берега лебедкой опустили, и корабль прошел.

– Похоже на то, – согласился командир, – надо понаблюдать.

Лодка стояла в крейсерском положении, почти прижавшись к скалам. Ближе полусотни метров к берегу подходить было нельзя, слишком свежи были воспоминания о поломке ходового винта, когда до базы пришлось добираться на буксире.

Из залива шел небольшой транспорт. Он сбросил ход, дал две короткие вспышки прожектором и вышел в открытое море.

– Точно, сеть там у них. Может, дождаться ночи, отсемафорить самим и под покровом темноты в надводном положении войти в залив?

– Нет, товарищ командир. У немцев наверняка телефонная связь есть. Как проходит в залив корабль, они сообщают – просто, по логике вещей, обязаны. А мы, даже если и пройдем, к причалу подойти не сможем – так ведь?

– Предположим.

– Немцы не дураки, они сразу начнут искать, куда делось судно. А потому пустят по заливу тральщик или сторожевик. Тут он нас и накроет глубинными бомбами. У нас свободы маневра не будет.

– Грамотно мыслишь, не как простой торпедист. Краснофлотец Батищев!

– Я! – отозвался второй сигнальщик.

– Спускайтесь в рубку.

– Есть!

Вахтенный по трапу спустился в центральный пост – все лучше, чем мокнуть под дождем.

Командир помолчал немного, собираясь с мыслями.

– Тебя как на самом деле зовут?

– Владимир.

– Сейчас ты Александр Поделякин, был Александром Оглоблиным, а недавно я узнал твое лицо на фотографии.

– Не может быть! – вырвалось у Володи. – Где?

– А чего тогда ты так разволновался? Встречался я недавно дома с одним из командиров подлодки – фамилию называть не хочу. Посидели, выпили, он мне фото выпускников училища подплава показал. А рядом с ним на том фото – твое лицо. Как ты это объяснишь?

– Мало ли похожих людей, товарищ капитан-лейтенант?

– Бывает, конечно. Только приглядываться я к тебе стал после этого. И знаешь, какие выводы сделал?

– Никак нет.

– Да оставь ты это ненужное солдафонство! От итогов нашего разговора многое зависит. На лодке поговорить без лишних ушей невозможно. Если я тебе сейчас не поверю – шлепну, и рука не дрогнет, – как бы невзначай командир коснулся кобуры тяжелого ТТ, висевшего, по флотской моде, на длинных ремешках на поясном ремне.

В походах носил личное оружие только командир – на подлодке он царь и бог, и его приказы должны выполняться беспрекословно. Имеющаяся на лодке пара ручных пулеметов и несколько карабинов были заперты под замком.

– Так вот, – продолжил свой разговор командир, – сначала я твое любопытство – когда ты по отсекам ходил, знакомился – принял за простой интерес. Ну, все-таки подводником стал! А потом – случай с минрепом. Не может рулевой с гражданского судна владеть легководолазным снаряжением – у нас на флоте не каждый офицер знает, как им пользоваться. А шлюзование? Это, пожалуй, самая сложная часть подготовки. Ты и ее выполнил так, как будто делал это не раз. И с минрепом справился быстро, я специально время засек. За сорок минут прошел, а кислорода в аппарате на сорок пять. Впритык! Этого только тренировками достичь можно. Вот я и хочу услышать от тебя внятный ответ: кто ты есть на самом деле? Как твоя настоящая фамилия и почему скрываешься под чужими документами? – Командир замолчал и посмотрел на Володю в упор.

– Да, – согласился Володя, с трудом разомкнув непослушные губы, – я не тот, за кого себя выдаю. Я капитан третьего ранга… – и Володя назвал фамилию капитана «эски», торпедированной финской субмариной на Балтике.

Капитан «малютки» с облегчением выдохнул:

– Именно эту фамилию мне назвали! Причем в числе лучших выпускников школы! А дальше?

Володя решил не говорить всю правду – о том, что он, лейтенант Владимир Сычев, волею случая попавший в это время и в другое тело, о полярном конвое и пленении его немецкими подводниками, о зимовке на острове. После услышанного командир сочтет его ненормальным и запрет под замком до конца похода, чтобы по возвращении сдать его на базу и в дурдом. Или даже не так. Он его просто застрелит – вот здесь и сейчас. Иначе как ему потом объяснять, как человек с чужими документами попал на лодку? А может, он немецкий или финский шпион – тогда капитан-лейтенант становится пособником врага.

Надо врать, но правдоподобно, решил Володя. Не поверит капитан-лейтенант – шлепнет.

– Ну, я жду, времени нет, – поторопил его командир.

– На меня, как и на старпома лодки, написали ложный донос. Старпом был арестован НКВД, а меня успели предупредить друзья. Я сбежал из Ленинграда на Север, жил по чужим документам. Но я подводник и жить без моря не могу!

Чувствовалось, что командир ошарашен таким признанием, даже растерян. Он не знал, что теперь предпринять. Если бы он не допытывался, жил бы спокойно. Сдать Володю? Самому замараться, на флоте потом руки для пожатия не подадут. И органы вцепятся – почему на лодку взял? Оставить все как есть? А если вскроется? Со всех сторон виноват.

Все-таки капитан-лейтенант был командиром и решения привык принимать быстро.

– Кому-нибудь еще говорил?

– Я себе не враг, ты, капитан, узнал первым.

– Тогда молчи, и пусть все будет как есть.

– Есть!

– Перестань ерничать, ты старше по званию!

– Я есть старший матрос и панибратствовать не могу.

– Ведешь себя правильно, так и продолжай. И покончили с этим. Ты мне вот что лучше подскажи, если есть дельная мысль. Как мне в гавань проникнуть?

– Есть вариант. Надо подождать, когда к противолодочной сети подойдет корабль. Желательно – гражданский транспорт небольшого водоизмещения, чтобы осадка малая была. Нам надо встать под него или идти рядом с бортом на глубине метров семь – десять. И как сеть опустят, войти в гавань вместе с транспортом. Раз немцы гавань так охраняют, стало быть, нам, подводникам, там есть чем поживиться. И еще…

Командир слушал внимательно.

– Выберешь цели – лучше сразу две, по количеству торпед, и пусти одну торпеду по центру корпуса. Довернешь корпусом на другую – и снова пли! Тянуть время между пуском нельзя, немцы не позволят. Как только произойдет первый взрыв, поднимется тревога и немцы будут обшаривать залив. И после пуска торпед надо будет залечь рядом с каким-нибудь судном.

– Добро, понял. Это чтобы магнитометрами не засекли?

– Конечно, судно тебя маскировать будет.

– Так и сделаю.

Послышалась возня, и по трапу на ходовой мостик взобрался замполит – на флоте в экипажах их по старой привычке называли комиссарами.

– Ну, что тут у нас?

– Непогода.

– Сам уже вижу. Чего ждем?

– Транспорт. Хочу вместе с ним прорваться в залив.

– Рискованно.

– Как говаривали раньше гусары, кто не рискует, тот не пьет шампанское.

– Чуждая нам идеология, не пролетарская, – пробурчал замполит, косясь на Владимира.

– Судно по правому борту, двадцать градусов! – доложил Володя.

Командир сразу вскинул бинокль.

К заливу тащился старый рудовоз. Для немцев регулярное морское сообщение с севером Норвегии было очень важным. Отсюда транспортами вывозились никель, железная руда – это хлеб для военной промышленности. Судами же на север везли продукты, обмундирование, оружие и боеприпасы для немецких солдат. Поэтому немцы держали в портах и на базах до 40–45 миноносцев, 20–25 сторожевиков и тральщиков для охраны морских коммуникаций.

– Срочное погружение! Всем в центральный пост!

Замполит и Володя спустились по трапу в лодку. Командир сам закрыл за собой люк.

– По местам стоять! Срочное погружение!

Лодка погрузилась на перископную глубину и направилась к заливу. Туда, в точку рандеву, притащился рудовоз. Борта его были давно не крашены, покрыты ржавчиной, но у него было очень нужное подводникам качество. Он был пуст, и осадка его была невелика, к тому же у него была малая скорость хода и большие размеры.

Транспорт встал, подал сигнал. Через пару минут с берега отсемафорили.

Лодка шла левее рудовоза на глубине десяти метров. Акустик доложил, что транспорт дал ход – в наушниках прослушивался шум винтов.

Сразу же за ним двинулась лодка – медлить было нельзя ни минуты.

После прохода судна немцы поднимали противолодочную сеть. Стоило замешкаться, и лодка могла зацепиться вертикальными или горизонтальным рулями за стальную преграду. И выбраться из такой ловушки уже не поможет ни один легководолаз.

Лодка, следуя рядом с транспортом, вошла в бухту. Командир поднял перископ. У причальных стенок стояли под разгрузкой-погрузкой три транспорта, немного поодаль в одном месте стояли военные суда: торпедный катер, сторожевой корабль и тральщик. Для лодки они представляли наибольшую угрозу, и руки чесались начать атаку с них.

Но наибольший урон врагу можно было нанести, утопив транспорт. Построить заново тральщик времени и денег нужно немного, а транспорт строится долго, и не на каждой верфи можно создать крупный транспорт.

Одной торпедой в походе, на морской коммуникации, можно отправить на дно судно с целым полком пехоты – были такие случаи. Или наливное судно, утопив которое можно поставить на прикол авиацию целой дивизии. Вот где и как куется победа, ведь именно на борьбе с транспортами настаивал штаб флота.

Цели были видны, как на картинке, – что может быть лучше? Суда стоят неподвижно, строить треугольник торпедной атаки, высчитывая упреждение, не надо, дистанция до цели всего семь кабельтовых – прямо как в учебке.

– Торпедный отсек, подготовить аппараты к стрельбе!

– Есть!

Долго ли готовить торпеды в трубах, если предустановки выполнены заранее? Если та же глубина хода и скорость торпеды?

Наполнили водой трубы, уравняли давление, открыли передние крышки аппаратов.

– Самый малый вперед, четыре градуса вправо! Так держать! Первый торпедный, пли!

Саша нажал рычаг пуска. С шелестом и бульканьем торпеда пошла к цели.

Командир отдал боцману, стоявшему на рулях, приказ довернуть на двадцать градусов влево. Лодка совершила маневр.

– Второй торпедный аппарат! Товсь! Пли!

Володя нажал рычаг. Пошла вторая торпеда. А лодка пошла влево, там, у причальной стенки, уже становился рудовоз. Он помог не только миновать противолодочную сеть, но и должен был сослужить службу прикрытия.

Ахнул первый взрыв, через несколько секунд – второй. Командир видел в перископ, как у бортов обеих целей взметнулся огонь. И вроде никто не заметил пенных следов от торпед – по ним стороннему наблюдателю можно было определить, откуда стреляла лодка и где ее позиция. И деться от этого следа некуда – торпеда тех лет имела паровой двигатель, вращавший винт.

Лодка осуществила циркуляцию на малом ходу – ведь подробных карт залива с указанием глубин у подводников не было. Помогла логика – крупнотоннажный рудовоз не поставят у мелководья, и лодка легла на грунт рядом с бортом судна.

Посмотреть в перископ на пожар и суматоху в порту не представлялось возможным.

После взрыва немцы как с цепи сорвались. Без всякой акустики было слышно, как на поверхности в разных направлениях сновали военные суда. Гражданский транспорт двигался медленно, шум от работы его винтов низкий. Военные же корабли имели значительную, по морским меркам, скорость, винты работали с большими оборотами, и звук от их работы был более высокий, особенно у торпедного катера, называемого самими немцами «шнелльботом».

Не обнаружив видимого противника, немцы решили отбомбиться в заливе глубоководными бомбами. Близкий взрыв такой бомбы мог повредить корпус лодки, привести к течи через уплотнения, сальники и клапаны.

Сначала раздался шлепок о воду глубинной бомбы, а через пару секунд – взрыв. По корпусу лодки как кувалдой ударили. Второй и последующие взрывы пошли уже дальше – немцы методично, как широким гребнем, тремя судами прочесывали залив. Взрывы слышались то дальше, то ближе.

– Во попали, как в осиное гнездо, – глядя в потолок, сказал Саша. – Мы-то отлежимся, но рано или поздно всплывать надо, отсеки вентилировать. К тому же немцы из залива могут несколько дней никого не выпускать. Что тогда?

– А тогда им Гитлер головы открутит. Сталеплавильные печи не погасишь, они должны работать, потому мы пролежим на грунте максимум день.

– Ого! Да мы задохнемся!

– Сдюжим.

Немцы бросали глубинные бомбы часа два. А потом то ли бомбы закончились, то ли устали, только бомбардировать залив они прекратили. Один из кораблей, вероятно сторожевик, стал прощупывать залив акустикой. Пройдет немного, заглушит машину и слушает. Потом передвинется на другое место, и все повторяется.

Командир подлодки объявил режим молчания. Чтобы не маяться, улеглись спать. Если боцман, акустик и другие специалисты несли вахты, то торпедистам делать было нечего. Торпед нет, сигнальщиками на ходовой мостик не поставят – лодка-то на глубине.

Улеглись в гамаки. Как говорится, солдат спит – служба идет. Еще неизвестно, что преподнесет завтрашний день.

Утром их разбудил грохот. Сначала подумали – опять немцы бомбят, но оказалось, что грузили рудовоз. Куски железной руды бились о борта трюма, о днище, как в барабан, – лодка была совсем рядом, и внутри нее сильно грохотало. Даже если бы сейчас немецкие акустики прослушивали этот район, они ничего бы не услышали.

Кок приготовил завтрак, сварив гречневую кашу с тушенкой – на берегу о такой пище мечтали. Во время войны летчиков и подводников старались кормить получше, хотя до прежних, довоенных, норм было далеко. И выпить давали, но вместо вина – по сто граммов водки.

Вот так, под неумолчный грохот руды сверху, позавтракали. Воздух в лодке был уже влажноватый и спертый.

Судя по часам, наверху, в порту, был в разгаре день. Ржавый рудовоз грузился и наверняка должен был к вечеру или ночью выйти из залива. Это был вариант и даже, возможно, единственный способ вырваться из залива под его прикрытием. Немцы днем пытались тралить залив, надеясь зацепить лодку, обнаружить ее и забросать бомбами.

Но терпения у командира было не занимать. Лодка лежала на грунте неподвижно, не производя шумов.

К вечеру немцы угомонились. Рудовоз провернул винты, медленно отваливая от стенки, и лодку качнуло на грунте – рядом перемещалось тяжелогруженое судно, вызывая возмущение воды.

Лодка тут же оторвалась от скалистого грунта. Мусора на дне, как всегда в портах, хватало, но дно не было илистым. Такое дно может иногда присасывать, и лодке тяжело отрываться.

Шли по командам акустика, стараясь не отрываться от рудовоза – его борт и днище были всего в нескольких метрах от лодки, и огромные винты молотили рядом с корпусом субмарины. На стальное тело лодки передавались легкие толчки от отбрасываемой воды.

Рудовоз шел медленно – он должен был остановиться перед сетью и дать сигнал на пост. Акустик, командир и боцман за рулями с напряжением ждали остановки. Но ее все не было.

Прошло десять минут, полчаса… Может, немцы задумали дьявольскую хитрость? Напряжение на лодке росло.

Наконец акустик доложил, что рудовоз начал левый поворот. Лодка послушно следовала рядом.

Через сорок минут к командиру обратился штурман:

– Судя по скорости и времени хода, мы уже должны выйти из залива и находиться в открытом море.

– Ты не ошибся в расчетах?

– Дважды проверил.

– Добро! Боцман, право руля, курс шестьдесят!

– Есть!

Лодка стала плавно отходить от судна. Акустик доложил, что рудовоз уже на удалении шесть кабельтовых.

Лодка застопорила ход.

– Акустик, слушать горизонт!

– Чисто, только рудовоз уходит.

По часам должна быть ночь. Они всплыли на перископную глубину, командир осмотрелся. Чисто.

– По местам стоять, к всплытию готовиться!

Как долго экипаж ждал этих слов!

Лодка всплыла, командир открыл люк. Сразу потянуло прохладой, свежим воздухом.

– Вахтенным сигнальщикам – на ходовой мостик! – отдал приказ командир и первым выбрался в рубку.

Погода разъяснилась, дождь прекратился, и над головой засияли звезды.

На мостик выбрался штурман – определить координаты.

Вдруг сигнальщик крикнул:

– Товарищ капитан, вижу за кормой судно!

Немцы устроили ловушку. Было понятно, что взрывы в заливе – дело рук подводников. И как только лодка вырвется из залива, она непременно всплывет – провентилировать отсеки и зарядить аккумуляторы.

Днем немцы вывели из бухты торпедный катер, завели его в шхеры и выжидали.

Их расчет оказался верным. Как только подлодка отдалилась от рудовоза, она сразу всплыла. Заработал дизель, и акустик «оглох». Торпедный катер, стоявший до того с неработающими моторами, ринулся в атаку. На фоне берега его сначала видно не было, а выхлопы от двигателей перевели под воду, чтобы заглушить звук.

Вахтенный сигнальщик каким-то чудом узрел атаку.

Командир вскинул бинокль, когда с катера была пущена первая торпеда.

– Срочное погружение!

Люди кинулись в лодку. Едва захлопнув люк, командир приказал боцману:

– Полный вперед, курс девяносто! – Он пытался вывести лодку из-под удара.

Лодка стала погружаться и поворачиваться вправо. Лишь бы на катере не пустили торпеду с акустической головкой самонаведения!

– Глубина тридцать метров, так держать!

Акустик доложил:

– Торпеда прошла над нами.

У всех вырвался вздох облегчения. Уйти от торпеды невозможно – у нее значительно больше скорость, и можно только увернуться, а еще лучше – погрузиться.

Механизм торпеды предустановлен на определенную глубину, как правило, от трех до пяти метров. Поднырни под торпеду – и она пройдет над лодкой.

– Слышу звук приближающегося судна по пеленгу 180.

На место погружения стремительно летел торпедный катер. Пеленг 180 – это за кормой.

– Лево руля, курс двести семьдесят.

– Есть! – Боцман отработал рулями.

Обычно на торпедном катере всего пара торпед в торпедных аппаратах да пулеметы. Иногда на катерах ставилась пушка. Но сейчас немцы жаждали отомстить русской подлодке.

В порту на палубу катера были погружены глубинные бомбы. Катер подошел на место погружения и сбросил бомбу. Конечно, лодка уже успела сменить курс и отойти, но бомба рванула не очень далеко. Силой взрыва лодку швырнуло в сторону, в отсеках лопнуло несколько лампочек. Утешало только то, что на торпедном катере не было акустика, изначально он предназначался для торпедных атак по надводным целям. Почему немцы решили атаковать торпедным катером из засады, непонятно. Скорее всего, выбор пал на катер из-за скорости. Сторожевик или тральщик до места всплытия лодки добирался бы долго, и лодка успела бы уйти.

Катер сбросил четыре бомбы и застопорил ход.

– Осматриваются небось, – сказал боцман, – не видно ли соляра? Долбануть бы по ним сейчас!

– Командир, бомбы у него кончились, – сказал штурман. – Торпедный катер – не сторожевик, запаса бомб нет!

– Торпедистов ко мне!

Когда Саша и Володя прибыли в центральный пост, командир сказал:

– Вот что, краснофлотцы! Сейчас мы всплываем, и вы быстро к пушке – открываете огонь по торпедному катеру. Акустик, дай данные на катер!

– Пеленг сто шестьдесят, удаление три кабельтова! – отозвался акустик.

– Все ясно?

– Так точно!

– Берите по ящику.

Из артиллерийского погреба боцман вытащил два ящика снарядов. В каждом было по три снаряда.

Торпедисты надели бушлаты, взялись за веревочные ручки снарядных ящиков.

– Готовы?

– Так точно!

– По местам стоять, всплываем. Дифферент на корму четыре градуса, малый вперед.

Лодка всплыла. Командир открыл люк и выбрался в рубку, за ним поспешили торпедисты – счет времени шел на секунды. Катер, обнаружив лодку, может выпустить торпеду, а может открыть пушечный или пулеметный огонь.

Саша и Володя кинулись к пушке и стали разворачивать ее в сторону торпедного катера. Пока Саша наводил, Володя уже успел загнать снаряд в казенник.

– Выстрел!

Первый снаряд прошел мимо, взорвавшись за кормой катера. На катере уже суетились около стоявшего на тумбе перед рубкой пулемета.

– Саша, не торопись, целься по рубке.

Володя зарядил пушку. Саша подправил прицел и нажал рычажок пуска.

В это время с катера дали очередь. Немецкий пулеметчик тоже торопился, и пули легли с небольшим недолетом, подняв фонтанчики воды в десятке метров перед корпусом лодки.

А Саша попал. Не совсем удачно – вместо рубки угодил в самый форштевень, проделав в корпусе катера дыру.

Володя снова зарядил пушку, но в это время немецкий пулеметчик дал следующую очередь. На этот раз пули застучали по рубке.

Саша выстрелил, и на этот раз более удачно. Снаряд ударил прямо по тумбе пулемета. Торпедистам было хорошо видно, как раскидало в стороны пулеметчиков.

Катер взревел мотором и стал разворачиваться носом к лодке.

– Саша, стреляй!

Как только катер встанет на прямую к лодке, он пустит торпеду, и тогда уже лодке надо будет уворачиваться от несущейся к ней под водой смерти.

Выстрел! Снаряд угодил прямиком в надстройку катера. Катер вильнул и стал рыскать по курсу. Двигатель его работал, но было понятно, что катером никто не управляет.

– Добивай!

Саша выждал, когда катер повернется боком, описывая циркуляцию, и выстрелил ему в борт, целя в машинное отделение. Из корпуса катера вырвалось пламя, повалил дым, рев двигателя смолк, и катер потерял ход.

– Стреляй! У нас еще два снаряда!

Саша дважды выстрелил по неподвижному катеру. В общем-то, этого можно было и не делать, катер и так горел.

– Молодцы! – одобрил их стрельбу командир. Он и старпом стояли на ходовом мостике рубки и наблюдали за боем.

Видимо, с высокого берега за катером и лодкой наблюдали в оптику, потому что через несколько минут над лодкой просвистел снаряд, взорвавшись с перелетом. Почти тут же услышали долетевший приглушенный звук выстрела. Это была береговая батарея.

– Срочное погружение!

Торпедисты взлетели на рубку и скатились по поручням вниз. За ними – старпом и командир. Лодка стала погружаться. Наверху глухо рванул снаряд.

– Боцман, тридцать метров! Штурман, курс?

– Курс сто шестьдесят, – отозвался штурман. – Идем в базу.

Они прошли под водой около часа, удаляясь от берега, – надо было всплывать подальше от вражеских берегов и заряжать аккумуляторы.

Когда акустик доложил, что горизонт чист, всплыли. Теперь лодка шла надводным ходом. Свободные от вахты подводники выбрались из корпуса на палубу – подышать свежим воздухом. Было уже светло.

Они шли полным ходом около часа, когда из-за горизонта показались две быстро приближающиеся точки.

– Воздушная тревога! – оповестили сигнальщики.

– Всем в лодку, погружаемся!

Подводники быстро спустились в лодку.

– Стоп машина! Срочное погружение!

Дизель заглох, и лодка стала медленно погружаться. Аккумуляторы еще не успели зарядиться – для полной зарядки требовалось часов шесть, но другого выхода не было. Хоть отсеки успели провентилировать свежим воздухом, и в лодке легко дышалось.

Однако самолеты успели лодку засечь. Раздался шлепок о воду, и через пару секунд последовал взрыв. Самолеты стали сбрасывать бомбы.

Командир приказал изменить курс. Тем не менее почти прямо по курсу лодки взорвалась бомба. Видимо, с высоты полета летчикам была видна темная тень корпуса лодки.

– Погружаемся на пятьдесят метров!

Это была предельная рабочая глубина. В экстренных ситуациях лодка могла погрузиться и на шестьдесят метров, но для «малютки» это была большая нагрузка. Корпус лодки, конечно же, выдержал бы давление воды, но уплотнители и сальники могли дать течь.

Самолеты сбросили еще две бомбы, но лодку из вида потеряли.

Два часа лодка шла подводным ходом. За это время самолеты должны были выработать топливо и уйти на свой аэродром.

Приказав всплыть на перископную глубину, командир осмотрел горизонт в перископ, потом оглядел в зенитный перископ небо. Везде было чисто.

– По местам стоять, всплываем!

Дальше они шли надводным ходом, под дизелем, заряжая аккумуляторы. На ходовой рубке стояли старпом и оба торпедиста в качестве вахтенных сигнальщиков.

На море было легкое волнение в два балла, северный ветер дышал ледяным холодом. Плохое лето в Арктике, короткое и холодное – как поздняя осень в умеренных широтах.

Вдруг старпом издал сдавленный вопль. Это было непривычно, не по Уставу. Оба сигнальщика резко развернулись к нему и сами едва не закричали от того, что они увидели.

В полумиле от них на большой скорости под углом к поверхности выскочило из воды довольно крупное доскообразное тело. Абсолютно беззвучно, не издавая двигателями шума, оно набрало высоту с полкилометра, по большому радиусу обогнуло лодку и стало стремительно снижаться. Под углом, почти без брызг, оно снова вошло в воду и исчезло. Никаких опознавательных знаков, иллюминаторов на диске не было. Из-за расстояния и скорости невозможно было даже приблизительно определить размеры диска.

«НЛО?» – мелькнуло в голове у Володи. Больше никаких мыслей в голову ему не пришло.

Подводники стояли с ошарашенным, растерянным видом.

Первым опомнился старпом:

– Видели? Или это мне одному показалось?

– Видели, видели, – хором подтвердили торпедисты.

– Что это было? – спросил Саша.

Старпом лишь пожал плечами:

– Я и сам такую штуку вижу в первый раз. Если это подлодка, то почему летает? А если самолет – где крылья?

– Немецкая или наша? – Саша не унимался.

– Ты знаки какие-нибудь на нем видел? Ты же сигнальщик, у тебя бинокль!

– Нет, не видел, – стушевался Саша.

– Я знаю не больше тебя. Надо доложить командиру. В штабе нам ничего не говорили, и командиры других лодок ни о чем похожем не рассказывали. Может, немцы новинку изобрели?

– У любого механизма должен быть двигатель – кто-нибудь шум двигателя слышал? – вмешался Володя.

Все переглянулись.

– Нет.

– Доложу-ка я командиру, пусть сам решает, – принял решение старпом.

На ходовой мостик выбрался отдыхавший до вызова командир.

– Докладывайте, что у вас стряслось.

Старпом доложил. Командир выслушал его с непроницаемым лицом, потом наклонился к старпому и обнюхал его:

– «Шило» не употреблял?

– Как можно!

– А вы двое тоже видели?

– Так точно! И все было именно так, как сказал товарищ старпом.

– Да вы хоть понимаете, что так не бывает? Подводные лодки не летают, а самолеты не плавают под водой. Если я доложу о происшествии в штабе, там меня засмеют.

– Так-то оно так, но мы своими глазами эту штуку – даже не знаю, как и назвать ее, – видели. Ладно бы я один – вдруг показалось? Но не троим же одновременно?

Командир постоял, раздумывая.

– А почему меня сразу на мостик не вызвали?

– Так все произошло мгновенно, буквально за пятнадцать секунд.

– Пока о происшествии молчите, никому из экипажа не говорите. И если этот диск появится вновь, срочно вызвать меня.

Командир спустился в лодку.

Остаток вахты сигнальщики и старпом не сводили глаз с моря. Было жутковато осознавать, что в глубине, укрытой от глаз, находится непонятный и невидимый объект. Чей он и что может предпринять? Учитывая, с какой скоростью он выскочил из воды, лодка не сможет ему противостоять. Поскольку он облетел субмарину на скорости не меньше трехсот-четырехсот километров в час, подводники могли сделать сравнения – ведь они неоднократно наблюдали пролеты своих и немецких самолетов. А под водой? При ударе о воду на высокой скорости она становится плотной, и бомбардировщики разваливаются на куски. Как же тогда этот диск выдерживает удар? Да двигателя, успешно могущего работать под водой и в воздухе, просто не существует, по крайней мере при данном уровне развития техники. Просто загадка!

Поразмышляв, Владимир склонился к мысли, что это именно НЛО, только как это объяснить Саше или старпому, когда здесь понятия не имеют о полетах космических кораблей, о Гагарине? Он решил молчать.

Когда закончилась вахта и торпедисты вернулись в свой отсек, Саша шепотом спросил:

– И что ты об этом думаешь?

– О чем? – прикинулся непонимающим Володя.

– Ну, об этом диске?

– Не знаю.

– Я думаю, это наши что-то новое придумали, – убежденно сказал Саша. – Если бы это были немцы, они бы нас обстреляли. Секретное оружие, факт.

– Давай спать, – устало сказал Володя.

Саша вскоре захрапел, а Володя долго крутился в гамаке. Были вроде уже в послевоенные годы встречи с таким НЛО. Американцы видели, и даже снять успели на кинокамеру, только изображение черно-белое и нечеткое, поскольку снимали с руки, а не со штатива. И среди наших подводников ходили разговоры. Особисты не верили, отмахивались, но ведь не на пустом месте эти разговоры родились. И если бы Владимир сам сегодня не видел – не поверил бы. Незаметно он уснул.

Следующим утром лодка входила в гавань, где находилась база. Громыхнули из орудия дважды холостым выстрелом, известив о потопленном транспорте. А потом встали у причальной стенки на неделю – лодку надо было бункеровать, зарядить торпеды в аппараты и провести ремонтные работы, особенно по дизелю.

Все шло своим чередом, когда Владимира вызвали в штаб. Он удивился немного: кому в штабе бригады подплава мог понадобиться старший матрос? Слишком мелкая сошка. Но потом встревожился – не обнаружился ли подлог с документами, не опознал ли кто в нем другого человека? Тогда это конец.

Он поднимался по ступенькам, когда из штаба вышел торпедист Сашка:

– И тебя вызвали?

– Да. Не знаешь, по какому делу?

Саша подхватил его под локоть:

– Давай отойдем.

За углом шепотом сказал:

– Меня во флотском Смерше допрашивали.

Володя мгновенно покрылся липким потом.

– О чем? – вмиг пересохшими губами спросил он.

– Да об этой штуковине.

– Как? Ведь командир приказал никому о ней не говорить.

– Я и не говорил, молчал как рыба.

– Это на лодке. А здесь?

– Сказал, что не видел ничего.

– Это хорошо.

А мозги сразу заработали. За себя он был уверен, Сашка утверждает, что он тоже ничего никому не рассказывал. Сам командир происшествия не видел и приказал молчать – не в его интересах распространяться. Остается старпом. Он где-то проболтался, а может, сам в Смерш и заявил. Вот скотина! Не иначе – на место командира метит, дорогу себе расчищает.

– Ладно, иди. На лодке увидимся.

Володя вошел в штаб и предъявил документы дежурному.

– Я по вызову.

– Подожди.

Дежурный старлей куда-то позвонил, потом сказал:

– Иди на второй этаж, семнадцатый кабинет.

Володя поднялся и, найдя нужную дверь, постучал.

– Войдите.

Володя вошел.

За столом сидел молодой капитан третьего ранга в морской форме.

– Старший матрос Александр Поделякин по вызову прибыл.

– Садись, Александр. Можешь курить.

– Не курю.

– Ну да, среди подводников мало кто курит.

Володя уселся на стул.

– Как служба идет?

– Нормально.

– Расскажи-ка мне, Александр, о происшествии.

– Каком?

– Вроде ты вахтенным сигнальщиком был, что-то видел.

– Сигнальщиком был не раз, служба такая. А что видел-то? Было, самолеты немецкие видел, транспорты. Вас что интересует?

– Ты дурака не валяй. Вот твой товарищ все рассказал.

– Не знаю, о чем он мог рассказать.

Особист бился с ним полчаса. Володя рассказывал обо всем, о чем спрашивали – о боевых походах, о службе, но о диске – ни слова. В принципе ничего секретного или предосудительного в происшествии не было, но раз командир сказал молчать, надо молчать.

Особист закурил.

– У вас на лодке все такие?

– Какие?

Особист покрутил в воздухе пальцами.

– Ладно, можешь идти на службу.

– Так точно!

Володя вернулся на лодку. Он успел вовремя, чтобы переодеться в рабочую одежду и начать загружать торпеды в аппарат.

Вечером, улучив момент, когда командир был один, он рассказал ему о вызове в Смерш.

– О чем спрашивали?

– О диске, который из-под воды вылетел.

– Что сказал?

– Не видел, не знаю. Вы же так приказали?

– Хорошо, иди!

А через несколько дней старпома на лодке сменил молодой лейтенант. Прежнего перевели на берег, во флотский экипаж.

Глава 9. Госпиталь

Лодка вышла в море, в новый боевой поход. Наступала осень, время плохой погоды – ветров, штормов, тумана, дождей и снегопадов. Стоять вахту на ходовом мостике, когда лодка идет надводным ходом, – сплошная мука. Мелкие брызги воды оседают на одежде, замерзают, и к концу четырехчасовой вахты сигнальщик превращается в снежную, вернее – ледяную бабу, которую потом отпаивали горячим чаем на камбузе. Хорошо, если лодка после зарядки аккумуляторов погружается, тогда можно промокшую одежду положить для просушки на горячее тело дизеля. Случалось, за время отдыха одежда высохнуть не успевала, и ее приходилось натягивать слегка влажной.

Иногда приходилось идти в подводном положении, из-за плохой погоды едва успев зарядить батареи. При ветре и сильной волне лодку здорово раскачивало – так, что без опоры было тяжело удержаться на палубе. Под водой качка ослабевала, а ниже глубины в тридцать метров не чувствовалась вообще. Тогда и поесть и поспать можно было в относительном спокойствии.

Но в северных широтах была у воды интересная особенность: встречались слои воды с разной температурой и разной плотностью. Попав между такими слоями, лодка могла лежать на таком «жидком грунте» довольно долго, не подрабатывая двигателями или рулями и, таким образом, экономя электроэнергию. Этим приемом подводники часто пользовались, находясь на позиции.

Емкость батареи, вернее, ее заряженность, вообще была постоянной головной болью командиров. На малом ходу, вернее, на электромоторах, лодка могла идти сутки, а на полном ходу батарея опустошалась за час. Это означало, что надо всплывать, запускать дизель и заряжать батарею. В это время на море мог бушевать шторм, идти проливной дождь, но выбирать не приходилось – лодка без заряженных батарей не может передвигаться.

Этот поход вообще виделся трудным. Плохая погода, почти нулевая видимость, частые появления вражеских кораблей. И тогда, едва успев всплыть для зарядки батарей, приходилось погружаться вновь. Причем разглядеть силуэты кораблей удавалось в последний момент, когда только срочное погружение спасало от таранного удара. Экипаж вымотался от сырой одежды, беспрерывной качки, череды всплытий и погружений. Атаковать военные корабли не представлялось возможным. То они шли под острым углом, а то под нулевым, при которых, учитывая их высокие скорости, была высокая вероятность допустить промах; то видимости в перископ не было, и невозможно было прицелиться из-за пелены налетевшего снежного шквала.

И все-таки на четвертый день акустик доложил, что слышит шум винтов нескольких транспортов. Шел явно немецкий конвой, который сопровождался боевым охранением из нескольких сторожевиков или морских охотников – возглавляли охрану обычно эсминцы.

Всплыв на перископную глубину, командир обнаружил на дальности в тридцать кабельтовых шесть транспортов в сопровождении четырех сторожевиков и тральщиков.

Командир лодки решил прорываться через охранение к транспортам. Шаг рискованный, лодке лучше прорваться через охранение с головы или хвоста конвоя, но эта позиция для стрельбы торпедами явно неудобная. Лучший вариант – прорвавшись через охранение, занять позицию между охранением и транспортами, когда шум винтов лодки будет плохо различим на фоне шумов кораблей. Но здесь таилась другая опасность. После пуска торпед лодка мгновенно подвсплывает, показывая над водой нос или рубку, и легко засекается вражескими сигнальщиками. Для командира выбор сложный.

И капитан решил рискнуть. Догнав конвой, он пристроился в кильватер под водой. Затем, увеличив скорость, забрался внутрь охранения. Сторожевик и тральщик остались слева, транспорт – справа.

Неожиданно капитан-лейтенант появился в торпедном отсеке.

– Пойди в центральный пост, – приказал он Саше.

Тот скрылся в люке переборки.

– Буду краток. Одна голова хорошо, две – лучше.

В двух словах командир рассказал диспозицию «коробочек», как иногда на флоте называли надводные корабли.

– Что присоветуешь?

– Опасаешься, что после залпа лодка на поверхности окажется?

– Именно!

– Стрелять по самому большому транспорту с задержкой между торпедами секунд девять-десять, причем не с перископной глубины, чтобы бурун от перископа не засекли и лодка на поверхности не показалась, а с глубины метров пятнадцать.

– Глубоководная стрельба? Слышать приходилось, но сам не пробовал.

– Все как обычно, только вместо прицела в перископ надо полагаться на пеленг, который постоянно будет сообщать акустик.

– На словах просто. Ладно, надо пробовать, нарабатывать опыт. Может, в центральный пост пройдешь?

– Нужны сразу оба торпедиста, один не успеет. А с другой стороны – боцман у рулей, каково ему будет слышать, как командир лодки советуется с рядовым торпедистом?

– Верно. Добро.

Командир ушел. Дельный совет в трудную минуту дорогого стоит.

Тут же вернулся Саша:

– Чего командир хотел?

– Не велел говорить.

Саша обиделся, надул губы.

– Сейчас торпедная атака будет, просил все четко выполнить.

Саша недоверчиво посмотрел на Владимира, но дуться перестал.

Лодка совершила маневр, буквально на несколько секунд поднялась на перископную глубину, а потом снова погрузилась.

Володя мысленно представлял, что делает командир. В перископ он выбрал цель, потом лодка погрузилась на выбранную глубину и развернулась к цели. В следующее мгновение через открытый переборочный люк донеслись слова акустика:

– Пеленг цели – сто двадцать, дистанция – восемнадцать кабельтовых.

Акустик не умолкал, почти постоянно давая пеленг на цель.

Володя усмехнулся – он представил себе, как штурман в поте лица строит торпедный треугольник.

Неожиданно в переговорной трубе раздалось:

– Торпедные аппараты – товсь!

– Есть товсь! – ответил Саша как старший торпедист.

Володя и Саша заняли места у торпедных аппаратов.

– Первый – пли!

Первая торпеда с шелестом и бульканьем вышла из трубы торпедного аппарата.

Володя положил руку на рычаг. Через десять секунд раздалась команда:

– Второй – пли!

Володя дернул рычаг. Пошла вторая торпеда. Лодка сразу начала выполнять разворот, уходя от цели.

Володя считал секунды:

– Пятьсот один, пятьсот два…

Через минуту послышался глухой взрыв, через десять секунд – второй. Торпеды достигли цели! Теперь осталось самое существенное – уйти самим.

Снаружи по корпусу лодки послышались слабые щелчки – это заработали гидролокаторы немцев на тральщиках и сторожевиках.

Лодка опустилась на предельную рабочую глубину в пятьдесят метров и шла на малом ходу, чтобы производить как можно меньше шума. Но немцы засекли ее – недалеко от лодки взорвалась одна глубинная бомба, другая…

Обычно немцы использовали два типа глубинных бомб. Маленькие – WBF, с зарядом взрывчатого вещества 32 килограмма и глубиной взрыва от 15 до 75 метров, и большие – WBD с зарядом в 135 килограммов и глубиной подрыва от 25 до 120 метров. Причем во время преследования они могли сбрасывать на лодку до нескольких сотен бомб. Был случай, когда на нашу лодку за три часа преследования сбросили 820 бомб.

Радиус поражения глубинной бомбы под водой составлял от 18 метров у малой до 25 метров у большой.

После первых же взрывов лодка застопорила ход, командир приказал выключить все оборудование и соблюдать тишину. Было слышно, как на поверхности проходили боевые корабли, как шумели их винты.

Акустик шепотом передал командиру, что конвой следует дальше. А через несколько минут послышались два отдаленных мощных взрыва. Как потом оказалось, этот же конвой засекла наша «щука», возвращавшаяся со своей позиции. Воспользовавшись суматохой среди охраны конвоя после первых взрывов, она подобралась незамеченной и потопила еще один транспорт.

Силы сопровождения разделились – «малютке» это было на руку.

Но немцы не успокаивались. Видимо, они прилепили электромагнитный буй, потому что рядом с лодкой стали рваться бомбы, и некоторые настолько близко, что было слышно, как осколки стучат по корпусу. Моргнул и потух свет, но потом зажегся.

Командир приказал дать малый ход. Однако немцы не отставали, взрывы раздавались слева и справа, а иногда выше корпуса лодки. Лодку временами раскачивало, как во время шторма на поверхности. Субмарина шла зигзагами, сбивая немцев с толку, но они продолжали идти почти рядом.

Командир обеспокоился – видимо, лодка оставляла за собой след. Хуже, если это соляра. Топливо легче воды, оно всплывает вверх, и маслянистое пятно на воде указывает местоположение лодки. Но бывает, что травят воздушные магистрали.

– Трюмным, проверить все магистрали, осмотреть манометры!

Вскоре дефект нашли. Травила воздух, оставляя на поверхности воды цепочку воздушных пузырьков, магистраль среднего давления. Перекрыли кран, заглушив магистраль, и лодка сумела оторваться от сторожевика.

Изрядно истощились батареи. Малым ходом, экономя энергию, ушли курсом ноль, на север, подальше от конвоя миль на десять, и всплыли для подзарядки.

Когда открыли люк прочного корпуса, все с наслаждением вдохнули свежего воздуха. Запустили дизель, и он стал протягивать свежий воздух через отсеки.

Теперь лодка шла надводным ходом. Радист доложил в штаб о потопленном транспорте и о том, что лодка возвращается в базу.

Трюмные устраняли те неисправности, которые можно было устранить своими силами. Торпедисты, свободные от вахты, отлеживались в гамаках – через два часа была их очередь стоять сигнальщиками на ходовом мостике.

Немного вздремнув, торпедисты надели сухую и теплую одежду. За четыре часа вахты северный промозглый ветер пробирал любую одежду, заставляя к концу дежурства мечтать о теплом отсеке лодки. Обычно на подводном ходу свободные от вахты матросы собирались в электромеханическом отсеке, где от ходового электродвигателя было тепло и можно было раздеться до тельняшек.

На надводном ходу собирались у дизеля. Здесь тоже было тепло, но очень шумно, невозможно было разговаривать.

На ходовом мостике были старпом и оба торпедиста. Дул небольшой ветер, моросил мелкий нудный дождь – еще не самая плохая погода из возможных.

Шли уже час надводным ходом, под дизелем.

Володя, испросив разрешение у старпома, по барбету, узкой площадке вокруг рубки, пробрался к пушке перед рубкой. Здесь не так задувало, а сектор его наблюдения был передний.

Внезапно Саша закричал:

– Вижу курсом ноль корабли!

– Срочное погружение!

Чертыхаясь, Володя обогнул рубку, опустился в рубочный люк и с ужасом увидел, как на его глазах закрылся люк прочного корпуса, отрезав его от центрального поста. Он несколько раз ударил кулаком о толстую сталь, но только костяшки пальцев отшиб – его стука никто не услышал. Сейчас бы ударить чем-нибудь металлическим, но под рукой ничего не было.

Зажурчала вода в цистернах.

От ужаса и отчаяния волосы на голове Володи зашевелились. Если лодка уйдет на глубину, его не спасет никакое судно. В ледяной воде можно продержаться десять, от силы двадцать минут, потом переохлаждение – и смерть. Здесь, рядом, его боевые товарищи, а он остается один. Неужели же они не видят, что его нет? От отчаяния он закричал, только разве услышат его за толстым железом?

Лодка стала погружаться. Вода достала до ботинок, потом – бурным потоком до колен.

Не медля ни секунды, Володя скинул теплый, обшитый брезентом бушлат, стянул с шеи ремешок тяжеленного морского бинокля.

На его глазах ушел в шахту перископ – Володя успел ударить по нему кулаком.

Вода уже дошла до пояса, обжигая холодом ноги.

Страх и ужас происходящего едва не парализовали волю Володи, но мозг отдавал трезвые команды. Надо было покидать рубку и отплывать подальше от лодки – погружаясь, она может утянуть его за собой в водоворот. Мелькнула предательская мыслишка: «А может, остаться в рубке? Все равно в море не выжить, только мучиться буду дольше?»

Но жажда жизни взяла свое. Он бросился с уходящей из-под ног палубы в волны. Холод сразу сковал грудь и ноги. Володя заработал руками, отплывая от лодки.

На месте погружения несколько секунд еще виднелся верх рубки, но потом и он исчез. Еще мгновение бурлила вода, потом волны захлестнули место, где только что была лодка.

От отчаяния и обжигающего холода Володя закричал, срывая голос, повертел головой из стороны в сторону. Ни кораблей, которые заметил Саша, ни лодки – никого вокруг! Он один в холодных водах. Страх сжал сердце ледяной рукой.

Стараясь удержаться на поверхности, Владимир изо всех сил молотил по воде руками и ногами, но намокшая одежда и разбухшая от воды обувь тянули его вниз. Он с тоской посмотрел в низкое небо. Как жалко и нелепо умирать в таком возрасте! И ладно бы от пули, от осколка в бою – как солдат. Но утонуть в море из-за нелепой случайности – что может быть мучительнее и страшнее?

В полукабельтове от него вспучился воздушный пузырь, потом показалась рубка, затем – корпус лодки, его лодки! Володя закричал.

На рубке показались люди. Вода заливала лицо Владимиру, и он лишь смутно видел их фигуры.

Лодка дала задний ход и медленно подошла к нему.

Из рубки по скользкой палубе к корме бежали подводники. Боцман в легком бушлате, уже промокшем от брызг, бросил ему конец:

– Держись!

Но озябшие руки не слушались, веревка вырывалась из рук. Ну нет, когда спасение уже рядом, он не сдастся! Но на лодку без помощи ему не взобраться – покатые бока корпуса ее мокрые и скользкие.

Боцман бросил конец еще раз.

Володя поймал его, намотал на запястье и, поскольку пальцы уже не слушались, вцепился в веревку зубами. Двое подводников потащили его к такой близкой и такой недоступной пока еще лодке.

Владимира втащили на легкий корпус, кто-то ухватился за робу, помог подняться на палубу. Однако ноги уже не слушались, он не мог встать. Тогда его подхватили под руки и потащили к рубке. Там обвязали мокрой веревкой вокруг груди и спустили в шахту рубки, а оттуда – в центральный пост. Здесь его приняли на руки подводники и понесли в камбуз. Сняв с него мокрую одежду, уложили на единственный обеденный стол и стали растирать техническим спиртом.

– Дайте ему спирта внутрь, для сугреву! – распорядился боцман.

Рядом с виноватым видом суетился Саша.

Володе поднесли кружку со спиртом. Он сделал пару глотков и закашлялся.

– Вот привыкли «шилом» все болезни лечить. Чаю ему нужно горячего! Боцман, организуй сухую одежду, что он нагишом на холодном столе лежит! – распорядился подошедший командир.

Володе дали горячего сладкого чаю, натянули сухое белье. Он еще помнил, как его донесли до отсека и уложили в гамак, но дальше – отрубился…

Очнулся, когда торпедист Сашка, подняв ему голову, поднес ко рту кружку с горячим чаем.

– Пей, тебе согреться надо!

Володя выпил всю кружку и откинулся на подушку. Руки – особенно пальцы – уже отошли, но ныли нещадно, как будто их грыз неведомый и невидимый зверек, а ног он не чувствовал.

– Саш, ноги мне разотри.

– Боюсь. Кожа на них красная, вздулась. Потерпи, скоро в базу придем.

Володя уснул, но вскоре проснулся оттого, что его стал бить кашель – сухой, раздирающий грудь, не дающий уснуть. Лоб стал гореть, а тело покрылось мелким потом. Похоже, вынужденное купание оборачивалось серьезной простудой.

Когда лодка вернулась в базу, Володя уже был без сознания. Четверо подводников вытащили его на веревках и отвезли в госпиталь.

Очнулся он на третий день. Голова была тяжелой, в груди при каждом вздохе кололо с обеих сторон.

За дверью палаты кто-то с кем-то спорил, женский голос кого-то убеждал:

– Нельзя тебе к нему, без сознания он. Доктор сказал – сильное переохлаждение у него, двухсторонняя пневмония.

– Да я только посмотреть и гостинчик передать…

– Хорошо, но только на одну минуточку.

Дверь приоткрылась, и в нее бочком проскользнул Сашка.

– Живой? – Он наклонился над Володей. Но тот, не в состоянии ничего сказать от слабости, только моргал глазами.

– Мы тут тебе подарок… витаминчиков… Ешь, поправляйся. Весь экипаж желает…

Что ему желает экипаж, Володя не узнал. Вошла здоровенная, как гренадер, медсестра, подхватила тощеватого Сашу под локоть и буквально выволокла его из палаты.

– Видишь, он слабый, а ты к нему с разговорами… Нельзя ему!

Саша что-то бубнил в оправдание, но сестра вела его к выходу.

Володя скосил глаза. На тумбочке в авоське лежали апельсины. В Мурманске – чудо редкое! Как потом узнал Володя, подводники выпросили пару килограммов у моряков американского транспорта, пришедшего с конвоем.

Хотелось пить. В этот момент стукнула дверь и вошла медсестра.

– Как себя чувствуешь, ранбольной?

– Пить, – прошептал Володя пересохшими губами. Медсестра поднесла к его рту носик чайника, и Володя, припав к нему, выпил едва ли не половину. Он пил бы еще, но медсестра больше не дала:

– Хватит, хватит.

– Где я?

– В госпитале, в Мурманске. Слава богу, в себя пришел, три дня ведь без памяти лежал. Тут твои с подлодки одолели, каждый день ходють и ходють. Говорю же им – нельзя, доктор не велел. Сейчас я тебе укольчик сделаю, а потом таблетку выпьешь.

Медсестра ловко сделала укол, а потом поднесла Володе таблетку – он с трудом ее проглотил.

– Где же тебя так простыть угораздило?

– В море смыло. Пока вытащили – простыл.

– Ох, несчастье какое! Ну, ничего, отлежишься в тепле, подлечишься. Давай я тебе апельсин очищу.

Медсестра ловко сняла с апельсина кожуру и стала подносить ломтики ко рту Володи. От апельсина пошел одуряющий запах, и почему-то сразу вспомнились Новый год, елка, салат «оливье», шампанское, апельсины и грохот фейерверков за окном.

Володя с трудом одолел апельсин.

– Вы возьмите пару апельсинов домой, детишек угостите.

– Что ты, милок! Тебе самому они нужны! Ешь, поправляйся.

– Ваши детишки давно, наверное, апельсинов не ели, а мне все не съесть.

– Ну, если так…

Медсестра сунула пару апельсинов в карман и ушла.

Вскоре заявился доктор – в белом халате поверх флотской формы. Деревянным стетоскопом он прослушал легкие Володи, простучал и покачал головой:

– Повезло тебе, парень. Я уж было думал – не жилец ты.

– Что, все так плохо?

– При поступлении было хуже, так что будем надеяться.

И потянулись нудные госпитальные дни. Еще дважды к нему заходил Сашка – сказал, что вместо заболевшего Володи им на время с лодки, стоявшей на ремонте, дали другого торпедиста. По всему выходило – скоро новый поход, ведь лодку забункеровали.

– Так что если не приду – не обижайся. Значит, в море ушли.

– Я понимаю, служба.

Ближе к вечеру неожиданно для Володи пришел командир лодки. Поздоровавшись, он присел на стул.

– Как ты?

– Иду на поправку.

– Это хорошо. Замполит на нового старпома в штаб стукнул о происшествии, дескать – халатность.

– Меня волной с палубы случайно смыло. Сам виноват – не привязался.

– Молодец, сам понял. Если кто из штаба придет, так и говори.

– Не мальчик, понимаю. Зачем лишние неприятности?

– Да, я насчет глубоководной торпедной стрельбы… Ты практику имел?

– Чисто теоретически. Я же на Балтике воевал, а там глубины сам знаешь какие. В училище рассказывали.

– А я вот в первый раз стрелял с твоей подачи. Получилось. Лодку подремонтировали. На легком корпусе пробоин от осколков глубинных бомб полно, ну да на скорость они не влияют.

Командир вытащил из кармана шинели пару шоколадок и положил их на тумбочку.

– Выздоравливай. Хороший ты мужик, жаль, что раньше не познакомились. Я постараюсь тебя из рядовых вытащить, на рули хотя бы посадить.

– Вместо боцмана?

– Рулевой-то нужен, да и посоветоваться, если припрет, будет не с кем. Дальше-то, после войны, как жить думаешь?

– Не знаю, не думал еще. Немца одолеть надо.

– Одолеем. После Курска немец уже не тот. Силен, слов нет, но не тот. И новинки постоянно появляются. Недавно наши столкнулись с акустической торпедой – по шуму винтов наводится. Немцы дали залп двумя торпедами по тральщику. Тот успел увернуться, думали – пронесло. А торпеды циркуляцию выписали – и в корму ему. «Коробочка» пополам и развалилась. Это в Карском море было, мне знакомый командир миноносца вчера рассказал – он людей из воды поднимал. Из всего экипажа в живых только двое и остались.

– На каждый хитрый болт всегда найдется гайка с левой резьбой.

– Это как? Я не понял.

– Если обнаружил пуск торпеды, сойди с ее курса и тут же двигатели глуши. Не ход, а именно дизеля. Такие торпеды идут на шум винтов или звук работающего двигателя. Заглушил двигатель – торпеда мимо пройдет. Для них звук – что для магнита железо. Потом выждать минуты четыре-пять, и все дела.

– Не знал. Наши пока ни одной такой торпеды не захватили, чтобы устройство изучить. Говорят, на них самоликвидаторы стоят.

– Конечно, немцы свои секреты берегут.

– За подсказку спасибо, выздоравливай. Ну, будь!

У Володи уже от уколов болели предплечья и ягодицы – даже сидеть было тяжело. Но ему очень хотелось выздороветь, вернуться на лодку. За то время, что он служил на ней, лодка стала почти родным домом. У других подводников были дома, семьи – пусть и далеко. Они получали письма, их души согревало сознание, что дома ждут родные, переживают за них. А у него не было никого, только сослуживцы и лодка. Но даже с подводниками, с которыми ходил вместе в боевые походы и вместе с ними рисковал, Владимир не мог толком сдружиться – мешала какая-то невидимая стена. Будучи из другого времени, из другого мира, он не мог открыться им в полной мере. Ему приходилось постоянно контролировать себя, чтобы не сказать лишнего, не привлечь внимание, не вызвать подозрения.

И еще одно угнетало. Подводники жили честно, по своим документам. А он все время подспудно побаивался, что его обман раскроется. Конечно, ничего противозаконного он не совершал и воевал не хуже других, но как это объяснить НКВД или Смершу? Раз живешь под чужой фамилией и с документами погибшего, стало быть, есть что скрывать. А не враг ли ты, не немецкий или финский шпион, умело маскирующийся под краснофлотца? Володя как-то поймал себя на мысли, что обходит радиостанцию стороной. Ведь для любого шпиона связь – это важнейшая сторона работы. Добыл сведения – передай, иначе они устареют и будут никому не нужны. А передать что-то с подлодки можно было только по рации. Как-то даже радист с «малютки» обиделся на него.

Подводники отмечали праздник – День Военно-морского флота. Володя отсел подальше от радиста, и тот это заметил:

– Ты уже второй раз от меня отсаживаешься, как от чумного. От меня что, плохо пахнет? Так я вчера в бане был.

– Нет-нет, как ты мог подумать? – стал оправдываться Владимир. – Я просто к торпедисту Саше поближе хотел сесть, все-таки одно боевое подразделение.

– А, тогда ладно, – смягчился радист.

Вне лодки подводники старались время вместе не проводить – за время походов одни и те же лица в лодке надоедали. Они и так знали заботы, радости и семейные неурядицы друг друга.

Конечно, Владимиру хотелось бы пообщаться с другом без опасений, поделиться проблемами, посоветоваться, но такого человека рядом с собой он не видел. К тому же в людях этого, военного, времени Володя заметил то, что уже отсутствовало в его современниках: здесь безудержно верили в полководческий гений Сталина, непогрешимость руководителей партии, органов НКВД и Смерша. Хотя зачастую в руководство пробивались люди малограмотные, безынициативные исполнители, боящиеся брать на себя ответственность.

В госпитале Володя отлежался, отоспался от вахт, отогрелся. В боевых походах вахты и атаки – свои и чужие – выматывали. А в госпитале он уже на десятый день стал размышлять – особенно после слов командира.

Действительно, через полтора года закончится война, и, если он останется жив – куда ему податься? Армию и флот после войны сократят, стране будет не под силу содержать столько здоровых мужиков. А море и подлодки он любил. Вот и лезли в голову тяжкие думы, и выхода он пока не находил.

В полдень, как и многие раненые, он подходил к репродуктору, слушал сводки Совинформбюро о положении на фронтах, обменивался с другими краснофлотцами мнениями. Только о войне на Севере говорили мало. Фронт стоял на месте, и что можно было рассказать о действиях флота?

Минуло уже десять дней, как его лодка ушла в поход, и Володя стал беспокоиться – не случилось ли чего, почему Саша не идет его проведать? Ведь запасов по автономности «малютке» хватало на семь дней, а если сильно экономить топливо, можно растянуть на восемь.

Однако Саша все же навестил друга.

– Извини, что не сразу пришел. Лодка на базе уже третий день. Потрепало нас сильно.

– Немцы?

– Непогода.

Конечно, мореходность у «малютки» была всего пять баллов, шторм не для нее. Да и создавалась лодка для прибрежного плавания. Главным ее достоинством было то, что она могла транспортироваться по железной дороге к любой базе. До войны это считалось преимуществом – можно было быстро и скрытно перебросить лодки с одного морского театра военных действий на другой. Прочие же военные качества, такие, как вооруженность, мореходность, малая автономность плавания и небольшая глубина погружения, остались на втором плане.

– Теперь на ремонте стоим. Командир просил передать тебе привет, ну и другие члены экипажа – тоже.

Они поговорили о здоровье Володи, потом – о флотских слухах. Саша был человеком общительным, имел на базе много приятелей и знал все сплетни, только Володю это мало интересовало.

Через три недели пребывания в госпитале Владимира выписали, предоставив две недели отпуска по болезни. Ехать ему было решительно некуда, а оставаться на базе не хотелось. Но неожиданно Володя вспомнил о продавщице Кате из Молотовска. А не махнуть ли к ней? Тем более что Саша на днях говорил о том, что в Молотовск для ремонта идет «морской охотник».

Как удалось узнать, МО туда действительно шел. Командир его сначала упирался, не хотел брать Владимира.

– Не пассажирское судно у меня.

– Я же к родным, отпуск после госпиталя дали, – слегка приврал Володя.

Командир смягчился:

– Ладно, поднимайся на корабль.

«Охотник» шел до Молотовска сутки и за это время вымотал качкой всю душу. То ли отвык Володя за три недели от качки, то ли кораблик всегда так болтало, но он спустился на пирс Молотовска зеленым от качки. А может, просто после болезни ослабел.

С трудом Володя нашел знакомую улицу и дом, постучал в дверь.

– Кто там? – раздался знакомый голос.

Володя помедлил с ответом. Вот ведь приперся нежданно-негаданно. А вдруг она не одна? Он ведь ей не законный муж – даже не любовник в полном смысле слова.

– Это я.

Катя распахнула дверь.

– Саша? – удивилась она. – Заходи.

Володя снял бушлат.

– Ты теперь в военном флоте? Помнится, ты плавал на «Софье Перовской»?

– Было. А теперь на подводной лодке, старший матрос. Ты одна?

– А кого ты ожидал увидеть?

– Извини.

– А кушать нечего, только чай.

Володя достал из тощего «сидора» две банки консервов – американской консервированной колбасы, упаковку яичного порошка, прозванного «яйцами Черчилля», и булку черного хлеба, выданных в госпитале сухим пайком. А главное – ему дали продовольственный аттестат на четырнадцать суток, на время отпуска.

– С голоду не помрем. Мне отпуск дали на две недели. Приютишь?

– Конечно, милый!

Володя ножом вскрыл банку колбасы, Катя развела водой яичный порошок, зажгла керосинку и вылила на сковороду болтушку. Получился довольно неплохой омлет. С колбасой и черным хлебом вполне съедобно и вкусно, а по полуголодным тыловым меркам – так почти царский стол. Не спеша выпили пустого, без сахара, чаю.

– Вспоминала я тебя, Саша, а тебя все нет и нет. Полгода ведь прошло.

– Я же не на курорте был, воевал.

– Понимаю. А ты вспоминал обо мне?

– Иногда. Некогда просто было, выматывались так, что до койки едва добирались. На войне не до женщин, в живых бы остаться.

– Досталось тебе… – Катя неожиданно погладила Володю по голове.

После бурных ласк оба сразу уснули – Володя был еще слаб, а Кате с утра надо было на работу.

Володя проспал до утра. Проснувшись, встал, умылся и оделся – надо было получить по продовольственному аттестату продукты. Денег у него на этот раз не было совсем.

Он снял с гвоздика запасной ключ, прихватил пустой «сидор» и отправился искать продовольственный пункт. Отстояв в очереди, он получил продукты сразу на все дни отпуска, набив ими полный «сидор» – кое-что пришлось даже по карманам распихивать. Конечно, выглядело все скромнее, чем на лодке, где давали фронтовые сто граммов, заменив ими положенный стакан вина, но прожить можно было. И больше до самого убытия он из квартиры не выходил. На улице уже морозновато, чего там нос и прочие части тела морозить? Пока Катя была на работе, он отсыпался, чтобы ночью отдать должное женскому телу. Только удивлялся – откуда у женщины бралось столько сил? Днем на работе, вечером еду готовит на убогой керосинке, а ночью… В общем, две недели пролетели, как один день.

Утром они обнялись на прощание. Катя уходила на работу, а Володя – в порт, искать попутную посудину.

В Мурманск из Молотовска и Архангельска корабли ходили часто, и Володя уговорил капитана сторожевого корабля взять его на борт, показав документы. Во время перехода он отсиживался в матросском кубрике. На море непогода, моросил дождь, периодически – с мокрым снегом, и лишний раз мокнуть ему не хотелось.

Они прошли уже половину пути, как взревела сирена и объявили боевую тревогу. Матросы разбежались по боевым постам.

Володя вышел на палубу. Если есть какая-то опасность, лучше видеть ее самому и приготовиться. А в иллюминатор только волны из кубрика видны.

Сторожевик резко сменил курс, матросы к бомбосбрасывателям подкатили глубинные бомбы, похожие на бочки. Наверное, засекли немецкую подлодку, догадался Володя.

Командир боевой части, лейтенант, дал отмашку, и сбросили первую бомбу. Раздался приглушенный водой взрыв, и в полусотне метров за кормой вздыбился водяной фонтан.

За первой бомбой последовала вторая, третья… Сторожевик менял курс и бомбил.

Пробегавший мимо матрос бросил на ходу:

– Перископ видели, лодку бомбим.

Володя мысленно удивился. Ну ладно, сбросили несколько бомб на то место, где лодку видели. Это понятно – вдруг уйти не успела? Но потом-то зачем идти галсами и бомбы швырять? Постоять надо, акустикам послушать, что творится под водой. Где слышны шумы, туда и бомбы сбрасывать. Или лодка осуществляет под водой маневр, уходя от бомб? Только командир владеет всей информацией и решает, какие действия предпринимать.

Но кто такой Владимир на борту сторожевика? Случайный пассажир, хоть и в морской форме. И его подсказки, даже если они дельные, командир может игнорировать, а то и вовсе выгнать Володю из рубки. Не может краснофлотец давать советы командиру!

С правого борта со стороны моря Володя заметил след торпеды – с надстройки, где он стоял, было видно далеко. Не мешкая ни секунды, он взлетел по трапу на ходовой мостик:

– Торпеда справа, курс девяносто!

Командир рванулся к иллюминатору, выматерился, увидев надвигающуюся опасность, подбежал к машинному телеграфу, рванул ручку на «полный вперед», прокричав «Полный вперед!» в переговорную трубу.

Сторожевик начал набирать скорость. За кормой вспенилась вода, взбитая винтами. Судно медленно сдвинулось. Но уж очень медленно – инерция корабля давала о себе знать.

Володя смотрел то на торпеду, то на корму судна – успеет ли судно увернуться от нее или нет? И других кораблей поблизости не видно. Если торпеда попадет, долго в ледяной воде не выжить – уж он-то это знает, испытал лично.

Успели, повезло! Торпеда пронеслась за кормой.

Володя бросился к иллюминатору левого борта, и тут до него дошло. Если был виден след торпеды, стало быть, она обычная, какие немецкие подводники применяют давно. Но есть еще новые, с акустическим наведением, электрические, и за ними следа видно не будет. А немецкая подлодка, если это распространенная «семерка», имеет четыре носовых и два кормовых торпедных аппарата. И заряжены в них могут быть торпеды разных типов.

– Ты чего мечешься от борта к борту, краснофлотец? – Командир сторожевика явно повеселел после того, как торпеда прошла мимо судна.

– На след смотрел.

– А что там может быть нового? – Командир корабля хохотнул. – Торпеда, она и есть торпеда.

– Это торпеда старого типа была, с паровым двигателем – за ней пузырьки видны. Если от нее увернулся – считай, повезло. Но немцы могут пустить торпеду с акустическим наведением – она сама на шум винтов или двигателя идет, от такой не увернешься.

– А по следу?

– И следа нет.

– Вот паскуды, додумались! И что делать?

– Глушить двигатель и не двигаться. Торпеда не найдет источника шума и может пройти мимо.

– Слышал я мельком о таких, но сам не сталкивался.

– Товарищ капитан-лейтенант! – доложил сигнальщик. – Вижу перископ, влево двадцать!

Все находившиеся на мостике повернули головы налево.

Головка перископа едва возвышалась над водой, но за ней тянулся видимый след. Лодка некоторое время – секунды – шла по прямой, а потом ушла под воду.

Володя выскочил из рубки. Обзорность из нее ограниченная, и снаружи видно гораздо лучше.

Он впился глазами в то место, где видел лодку. «Немец» всплыл на перископную глубину, рискуя быть обнаруженным, не просто так. Он определял параметры цели для новой торпедной атаки, а цель была только одна – сторожевик.

Володя напрягся, стараясь даже не моргать. Во время пуска торпеды лодку обычно подбрасывает вверх из-за резкого изменения дифферентовки, и она может показаться носом, верхом рубки или перископом, обозначить себя воздушным пузырем.

И лодка себя проявила. На мгновение показались сетерез и ограждение на носу, тут же ушедшие под воду. Это продолжалось всего лишь миг, который Володя не пропустил.

Он ворвался на мостик:

– Лодка пустила торпеду, дистанция около десяти кабельтовых!

– Лево руля! – тут же скомандовал капитан. – Самый полный вперед!

Судно рвануло вперед, вздымая волны. В машинном отсеке выли дизели, за кораблем, как дымзавеса, стелился солярочный выхлоп.

– Товарищ капитан, – обратился к командиру Володя, – надо бы стопорить машину.

Командир зло глянул на него из-под козырька фуражки. Наверное, подумал: «Тоже мне советчик, из деревенских небось. Даже до боцмана не дорос, а туда же». Тем не менее он послушался, приказав «Стоп машине!»

Сторожевик прошел немного по инерции и встал, покачиваясь на волнах. Все, кто был на ходовом мостике, приникли к иллюминаторам.

Никакого следа от торпеды на поверхности воды не было. Но Володя ясно видел носовое ограждение. После пуска торпеды лодку сразу уравновесили забортной водой, и она скрылась из виду. Но выстрел был!

В середине войны немцы применяли два вида торпед. Одни – с неконтактным взрывателем G-7 стандартного калибра, 533 миллиметра (21 дюйм), длиной 718 сантиметров и массой взрывчатого вещества 280 килограммов, приводившиеся в действие паром на основе спиртово-воздушной смеси. Такие торпеды имели три режима хода: 30, 40 и 44 узла при дальности хода соответственно 12 500, 8000 и 6000 метров. Главным недостатком такой торпеды был тот, что она оставляла за собой пузырьковый след.

В середине 1943 года немцы стали применять другой вид торпеды – G7-T5, самонаводящиеся акустические торпеды «крапивник». Такая торпеда имела мощный аккумулятор и электродвигатель мощностью в 100 лошадиных сил, вращавший два винта в противофазе. При ходе торпеды она не оставляла следа, демаскирующего ее. Максимальная скорость торпеды была снижена до 24,5 узла при дальности хода 5750 метров. Прибор самонаведения взводился после прохождения торпедой 400 метров. Головка самонаведения была способна фиксировать кавитационные шумы винтов при скорости цели до 18 узлов на расстоянии до 300 метров.

Но и у этой торпеды оказался недостаток. После пуска она могла совершить циркуляцию и поразить саму лодку, приняв ее за цель. Поэтому после пуска торпеды командирам предписывалось срочное погружение на глубину до 60 метров. Секрет торпеды был разгадан, когда на Балтике нашим морским охотником М103 была потоплена немецкая субмарина U250 с двумя новейшими торпедами. Причем потоплена она была на мелководье.

Торпеды достали и изучили. По просьбе Черчилля Сталин позволил присутствовать при изучении торпед британским специалистам.

Сторожевик стоял, и ничего не происходило.

Командир усмехнулся:

– Вы, подводники, все такие трусоватые?

И в этот момент далеко за кормой прогремел мощный взрыв. Не найдя цель, торпеда самоликвидировалась.

Теперь уже улыбнулся Володя:

– Мы не трусливые, а осторожные. Неосторожные на дне лежат.

Командир покраснел: его уели при подчиненных – рулевом и штурмане. А главное – кто? Краснофлотец! Зычным голосом он приказал:

– Посторонним очистить ходовой мостик!

Володя пожал плечами и вышел. Это он-то посторонний? Но никому и ничего он доказывать не собирался. В конце концов, его задача – добраться до Мурманска, а там и Полярный, где база подплава, рядом.

Командир сторожевика решил лодку не упускать. Судно пошло вперед галсами, меняя курс. За корму с лоточных бомбометателей сбрасывались бомбы, установленные на разную глубину срабатывания.

Володя засомневался в успехе. Лодка, потратив две торпеды на относительно небольшой корабль и не добившись успеха, уже ушла из района.

Но упорство командира сторожевика было вознаграждено. После одного из взрывов глубинных бомб на поверхность воды вырвались воздушный пузырь и деревянные детали палубы подводной лодки.

Корабль застопорил ход и вернулся к месту повреждения лодки. Там уже начало расплываться соляровое пятно. Туда сбросили еще две бомбы, установив взрыватели на 60 и 100 метров. Но, вероятно, зря. Получив повреждения и набрав воды через пробоины, лодка затонула. Глубины в этом районе моря значительные, и лодку просто раздавит на глубине.

Сторожевик постоял у места потопления лодки с четверть часа. Штурман определил координаты потопления лодки, и сторожевик двинулся дальше.

Чтобы не мерзнуть, Володя забрался в кубрик лодки – на палубе одежду пронизывал ледяной ветер.

Уже ночью сторожевик входил в Екатерининскую гавань Полярного – он должен был забрать людей и следовать дальше в Мурманск.

Володя попрощался с матросами и сошел на берег. Для начала он прошел к дежурному по штабу бригады подплава: надо было отметить прибытие на службу – истекали последние часы его отпуска, иначе можно было оказаться в дезертирах. Кроме того, только дежурный мог сказать, где находится его «малютка».

И вот здесь случился облом. Лодка находилась в море.

– Сколько ждать?

– Сам понять должен, не могу сказать. Иди в казарму, отоспись да отдохни.

Володя поплелся в казарму – надо же где-то было есть и спать.

В казарме было достаточно прохладно, но он угрелся под одеялом и уснул.

А через два часа объявили подъем. Матросы вскочили и побежали умываться.

Володя с наслаждением потянулся. Чего вставать, когда лодки нет?

Но он просчитался. В казарму вошел старшина и увидел матроса на койке. От возмущения он даже задохнулся и покраснел:

– Это что такое? Встать!

Володя поднялся.

– Старший матрос Поделякин, четвертый дивизион подплава, – четко доложил он.

– Разгильдяй! Почему в кровати?

– Я только прибыл, ночь не спал, – попытался оправдаться Владимир.

– В наряд на кухню!

– Есть!

Спорить с начальством – себе дороже, это Володя знал четко со времен учебы в училище.

Он оделся, умылся и отправился на кухню. Там было работы непочатый край – мыть посуду, чистить полугнилую картошку, таскать воду. Одно было хорошо: сыт и в тепле.

Меж тем он заметно устал. После болезни и отпуска в работу втягиваться всегда тяжело, да еще и не выспался.

Следующую ночь Владимир спал как убитый, но вскочил утром по сигналу «Подъем», как и все. Он умылся, оделся, заправил койку и вместе со всеми отправился строем на завтрак, а потом – на политзанятия.

Так шел день за днем, пока через неделю в гавань не вошла его «малютка». Он ее сразу узнал, издалека. Однако холостого пушечного выстрела не было, стало быть – побед не одержано.

Когда лодка ошвартовалась, Володя отправился к причалу.

Подводники выглядели утомленными, лица их, заросшие недельной щетиной, были серыми от усталости.

Полтора месяца Володя не был на лодке. Вроде немного, а показалось – так давно.

Он доложил командиру о прибытии на службу после отпуска, а потом обнялся с Сашкой.

– Еле ноги унесли, – пожаловался тот. – Сначала самолеты нас засекли, отбомбились. Потом обнаружили конвой, так их сторожевики и тральщики глубинными бомбами засыпали. Так и вернулись ни с чем.

– Я рад видеть тебя в добром здравии! Соскучился я по лодке.

– Нашел о чем скучать! Не надоела? Ты лучше расскажи, где и как отпуск провел?

Глава 10. Поцелованный богом

В поход лодка выходила в ненастную погоду. Летел мокрый снег, временами переходящий в дождь, дул небольшой ветер.

При погрузке в лодку разведгруппы командир сказал:

– Погодка в самый раз, с берега наблюдатели лодку не разглядят.

Услышав это, Володя подумал про себя: «Хорошо, что в такую погоду не бывает северных сияний, а то были бы как на ладони под прожекторами». Иногда северное сияние с разноцветными всполохами на небе досаждало сильно – лодка в перископ видит конвой, а близко подойти не может. Сверху свет льется, всполохи постоянно меняют цвет, и тени – от перископа, от рубки – сразу становятся видны. Для подводника вся эта неописуемая красота – лишь демаскирующий фактор.

Задание было простым: высадить разведгруппу на норвежский берег, затаиться и ждать. Причем в приказе оговаривалось, что никаких активных действий лодка предпринимать не должна. Единственное – можно ответить огнем, если их обнаружат и придется отбиваться. Видимо, разведчики должны были доставить на лодку и в штаб ценные сведения.

Под накидками у членов разведгруппы была немецкая горноегерская форма, вооружены они были немецкими автоматами. Серьезные ребята! Кстати, Володя вспомнил лицо их командира – полгода назад они уже высаживали эту группу.

В открытом море лодку стало раскачивать – волны хоть и небольшие, но били в борт. Сначала позеленели разведчики, а потом и некоторые члены экипажа лодки. Уйти бы на глубину, где качка не ощущается, но при этом сядет батарея. Пришлось идти надводным ходом. Только когда слева должны были появиться норвежские берега, невидимые сейчас за дождем, лодка ушла под воду.

Они подошли ближе к берегу. Акустик прослушал горизонт:

– Чисто, шумов не слышно.

Всплыв на перископную глубину, они осмотрелись. На скалах и в море никакого движения не наблюдалось.

Всплыв в крейсерское положение, они вошли в одну из самых многочисленных шхер.

Продвигались самым малым ходом. Шхеры у берегов Норвегии глубокие – линкор зайдет с его осадкой, но могут быть подводные скалы. На наших картах этих, очень важных подробностей не было – в отличие от немецких. И когда была возможность пользоваться немецкой трофейной морской картой, командиры судов считали это за везение.

Лодка остановилась рядом с берегом, плоским его уступом. Командир разведгруппы осмотрел с высоты ходового мостика скалы, кивнул:

– Сгодится, заберемся.

Группа сошла на берег. Лодка же вышла из шхеры и в кабельтове от берега погрузилась на тридцатиметровую глубину. Каждую ночь лодка должна была всплывать для подзарядки аккумуляторов и ждать условного сигнала по рации.

В Полярном, в районе Горячих ручьев, располагалась советская радиопеленгаторная станция. Служила она для перехвата радиосообщений с немецких самолетов, подводных лодок и кораблей. При радиообмене судов со штабами их засекали и определяли местоположение. Это способствовало безопасности проводки конвоев. Если в 1941 году немцы, находясь в состоянии эйфории от побед, планировали к осени захватить Москву и не обращали внимания на одиночные транспорты и конвои в северных морях, то с 1942 года положение резко изменилось. Суда союзников конвоями везли в Советский Союз вооружение, боеприпасы, топливо, продовольствие. Обратно, в Англию и США, везли стратегические грузы – хром, никель, ванадий.

Немцы спохватились и на острове Ян-Майен, Новая Земля, стали базировать по 10–15 подводных лодок для перехвата караванов. Приказы от штаба ВМС они получали по радио.

С 1942 года и наши, и союзники перехватывали сообщения и изменяли курс конвоя. Он проходил то южнее, то севернее острова Медвежий.

В конце 1942 года в Полярном была открыта английская станция радиопеленгования «Y» морской разведки Великобритании. Там же, в Полярном, на ротационной основе с 1942 по 1944 год базировались две-три английские подводные лодки. Союзники обменивались разведданными, и на перехват высылались торпедоносцы или подводные лодки. Англичане старались действовать самостоятельно.

Радиоразведка выполняла военную функцию, но у наших не хватало современного оборудования, а на кораблях радиопеленгаторов и вовсе не было – в отличие от немецких, английских и американских. Эти же станции позволяли принимать сообщения от разведгрупп, заброшенных в немецкий тыл.

Теперь, когда лодка погрузилась, болтанки и качки не ощущалось.

Экипаж поел всухомятку. На камбузе плиты были электрические, и для сбережения емкости батарей горячую пищу готовили только при надводном ходе, когда электроэнергией снабжал дизель. Поэтому погрызли американских галет, запили американским же консервированным персиковым соком и расположились отдыхать. По возможности, когда лодка стояла в ожидании, командир позволял команде отдых. Во время торпедной атаки, ухода из-под бомбежки, постоянных всплытий и погружений команде иногда приходилось сутками не спать, и это сильно выматывало экипаж.

На лодке стояла тишина. Зато проснулись бодрые, перекусили сухим пайком. А в полночь, после заключения акустика, что горизонт чист, лодка всплыла. Удалось провентилировать отсеки и довести плотность электролита в банках батареи до нормы. Кок успел приготовить горячее.

Сигнала от разведгруппы не было, и с рассветом лодка вновь погрузилась.

На следующий день ситуация вновь повторилась, но радист получил РДО от группы. Она гласила: «Ведем бой, просим быть на месте для эвакуации».

Командир задумался. Какой, к черту бой, когда разведчиков было всего четверо? Да они просто сдерживают немцев огнем и отходят! Надо им помочь, группа должна была забрать ценные военные сведения.

Капитан-лейтенант вызвал обоих торпедистов и двух трюмных машинистов – тех, кто был сейчас наименее востребован.

Когда все собрались в центральном посту, он сказал:

– Разведчики ведут бой и прорываются к берегу. Надо им помочь. Пехотному бою вы не обучены, и потому дело это добровольное. Все согласны?

– Так точно! – дружно ответила четверка.

– Тогда получите оружие, боцман выдаст веревку. Пока время позволяет, заберитесь на скалы. Веревка потребуется, чтобы забраться, а главное – спуститься по ней. Займите позицию повыгоднее, чтобы укрытие было. Как только разведгруппа зайдет на лодку, вы спуститесь сами. Старшим назначаю… – командир обвел глазами куцый строй, – … старшего краснофлотца Поделякина.

– Есть!

– Вопросы?

– Вопросов нет.

– Исполняйте!

Группе выдали оружие. Каждая пара получила по ручному пулемету Дегтярева – их всего-то на лодке два и было. Саша перекинул через плечо бухту веревки.

– Готовы?

– Так точно!

– Выходим.

Первым в рубку и на ходовой мостик выбрался командир. За ним, громыхая в тесной шахте оружием и запасными магазинами, стали выбираться подводники.

Волн в шхере почти не было, поэтому на берег они перепрыгнули удачно. Оттуда, цепляясь за камни, стали взбираться вверх. Быстро устали мышцы ног. Подводники ходили мало – где ходить на тесной лодке?

Пару раз они делали остановки, передыхая, пока не выбрались на плато – кое-где неровное, каменистое, заснеженное пространство.

Володя сразу определил огневые точки:

– Трюмные, ваше место здесь, за камнем. Саша, размотай веревку и понадежнее привяжи за камень. Когда разведчики спустятся к лодке, за ними по веревке соскользнут трюмные. Мы с Сашей уходим последними. Прикрывать отход разведчиков будете – по своим не попадите, они в немецкой форме. Огонь открывать по моей команде.

Саша с Володей устроили позиции метрах в пятидесяти от трюмных. Место удачное, за небольшой каменной грядой. Присоединив к пулемету магазин, еще три запасных они положили рядом.

Стояли, вглядываясь в сумерки перед собой, – лежать на камнях было невозможно, тело сразу охватывало холодом. Но и стоять было ненамного лучше – ветер на вершине дул с моря изрядный, пронизывающий.

Володя насторожился: показалось ему или и правда хлопки? Он стянул с головы шапку-ушанку. Стреляли на самом деле – явственно были слышны отдаленные выстрелы.

– Приготовиться! – отдал команду Володя и взвел затвор пулемета – «дегтярев» стрелял с заднего шептала.

Торпедисты присели за каменную гряду.

На востоке начало всходить солнце, ночь уступала место рассвету.

Вдали показались черные точки. Они передвигались, стреляя куда-то назад, в невидимого врага, и снова перебежками подвигались вперед. Только их почему-то было три.

– Саш, у меня в глазах рябит или их трое?

– На самом деле трое, – не отрывая глаз от людей, ответил Саша.

Разведгруппа приблизилась к подводникам метров на триста, когда вдали, из-за скал, показались немцы. Они передвигались редкой цепью, но их было много. Скорее всего, рота, прикинул Володя.

Разведчики отстреливались и приближались перебежками. У немецкого МР 38/40 действительная дальность огня метров сто всего. Им бы бросить сдерживать немцев огнем и рвануть изо всех сил к берегу. Только откуда ребятам знать, что их здесь ждут и могут поддержать огнем? «Дегтярев» – оружие сильное, патрон винтовочный, и эффективный огонь метров на триста-четыреста вести можно.

Володя улегся на камни, взялся за пулемет и выставил прицел. Поймав на мушку далекие фигурки преследовавших разведгруппу немцев, он нажал на спуск и дал короткую очередь. Она предназначалась не столько немцам – все-таки еще далековато, сколько должна была показать разведгруппе, что их ждут и поддержат огнем. Однако разведчики, подумав, что немцы уже и здесь, залегли.

Сашка не выдержал. Вскочив, он сорвал с головы шапку и стал размахивать ею, крича:

– Братва! Сюда! Мы свои!

Услышали его разведчики или просто догадались, но, дружно поднявшись, стремительным рывком бросились вперед.

Немцы кинулись за ними.

– Огонь! – скомандовал Володя.

Загрохотал короткими очередями пулемет трюмных машинистов. Володя тоже дал несколько очередей по немецкой цепи.

Разведчики бежали к берегу, петляя на ходу. То ли от пуль уклонялись, сбивая прицел, то ли камни огибали. Вот они уже в сотне метров от Володи – лица видны.

Справа заливался очередями пулемет.

– Эй, трюмные! Поэкономнее! – крикнул Володя. А сам бил очередями по три-четыре патрона. Особенно высматривал офицеров и унтер-офицеров. Рядовые держали в руках автоматы, а командиры размахивали пистолетами. Вот их-то в первую очередь и выцеливал Володя. Углядит фигурку с пистолетом в руке, выцелит и даст очередь. А трюмные стреляли по цепи, не разбирая.

Не выдержав огня, немцы залегли.

Разведчики были совсем рядом. Тяжело дыша, они бежали из последних сил, уже не оборачиваясь назад. Получить неожиданную поддержку двух пулеметов – это как подарок ко дню рождения.

Подбежав к подводникам, члены разведгруппы дружно плюхнулись на камни.

– Спасибо, моряки, очень вовремя огоньком поддержали!

– Вы бы вон по веревке вниз спустились, все быстрее будет. Светает уже, лодке убираться отсюда надо, – не отрываясь от прицела, посоветовал Владимир.

– Поняли, морячок.

Разведчики переползли к камням, за которыми были позиции трюмных. По очереди они соскользнули по веревке вниз.

– Саша, дай диск и посмотри с берега, как там разведка.

Володя теперь не отрывал глаз от немцев. Как только они поднялись в атаку, дал по ним длинную очередь. Потом затвор клацнул вхолостую, и он сменил диск.

Подполз Саша:

– Разведчики уже на палубе.

– Ползи к трюмным, пусть забирают пулемет и спускаются. Ты наблюдаешь. Как только они спустятся, дашь мне сигнал, а сам – к лодке. Я ухожу последним.

– А почему ты?

– Приказ не обсуждается.

Обидевшийся Саша пополз к трюмным.

Вот скользнула вниз одна тень. Второй трюмный приподнялся из-за камня и дал длинную, на весь диск, очередь по поднявшимся немцам. Потом он перебросил ремень пулемета за спину, ухватился за веревку и тоже соскользнул вниз.

Саша проследил за ними с уступа, а потом крикнул Володе:

– Трюмные на лодке!

– Спускайся сам, – тут же отозвался Володя.

Как спустился по веревке Саша, Володя не видел – он заряжал в пулемет последний диск. Помня, что там всего 49 патронов, он дал очередь по поднявшейся в атаку цепи немцев, провел вдоль цепи стволом.

Но и немцы открыли по нему ответный огонь. По камням гряды застучали пули, высекая каменную крошку. До немцев было еще метров двести, и попасть в него пока можно было случайно, но огонь был плотным.

Володя дал очередь, и пулемет смолк – кончились патроны.

Не желая оставлять оружие немцам, он подхватил пулемет и, прикрываясь невысокой грядой, пополз к камню, вокруг которого была обвязана веревка.

Немцы, видя, что огонь прекратился, снова поднялись в атаку.

Володя упал за камень, схватил диск, что остался от трюмных, и привстал на колени. Пулемет на сошки не ставил – положил его тело на камень.

Немцы были уже в полутора сотнях метров и сосредоточили огонь по его бывшей огневой позиции – там поднялась каменная пыль.

Володя поймал на мушку немецкую цепь и дал очередь. При этом он успел разглядеть – за цепью были видны убитые. Стало быть, и он и трюмные не потратили патроны попусту.

Несколько немцев упали, но остальные продолжали оголтело переть. Вот уже сто метров их разделяет – видны разинутые рты, вспышки выстрелов, слышен нестройный крик: а-а-а!!!

Володя дал очередь. Пулемет клацнул затвором и смолк. Времени спускаться по веревке не было – надо было прыгать с уступа. Было страшно, не хотелось вновь в ледяную воду, да и пулемет брать с собой нельзя: железяка тяжелая, непременно на дно потянет.

Чтобы не оставлять пулемет врагу, Володя швырнул его с уступа в море, потом вскочил и ласточкой прыгнул вниз. Глубины здесь большие, лишь бы на подводные скалы не угодить: тут метров двадцать пять высоты, мгновенная смерть.

Он с головой вошел в ледяную воду, и на мгновение перехватило дыхание. Вынырнув, увидел, что с палубы ему уже бросили конец. Володя ухватился за него, и матросы тут же втянули его на палубу. Все бегом направились к рубке.

На ходовом мостике их уже ждал командир:

– Все?

– Все!

– В лодку, отходим.

Подводники спустились в рубку, а потом – в центральный пост. Командир, как и положено последнему, задраил люк.

– Малый назад!

Лодка, стуча дизелем, выбиралась из шхеры.

Володю сразу переодели в сухое и дали стакан водки. Разведчики дружески хлопали его по плечу.

– Молодец, парень! Давай к нам, в разведку, – нам такие нужны!

Командир объявил срочное погружение. То ли разведчики украли что-то очень важное, то ли немцы засекли пеленгаторами лодку, но обозлились сильно.

Едва лодка стала погружаться, как по стали корпуса простучала пулеметная очередь, потом совсем рядом рванула бомба.

– Самолеты вызвали! Теперь надо на глубину!

Командир приказал опуститься на глубину в пятьдесят метров и идти курсом ноль. Ноль – это на север, в открытое море, подальше от негостеприимных норвежских берегов.

Сначала лодка шла полным ходом, но, когда отошли на десяток миль, перешла на малый ход. Аккумуляторы хоть и заряжены были, полный ход их почти истощил, плотность электролита сильно упала.

Малым ходом тащились часа два, потом застопорили ход. Лампы освещения светили уже совсем тускло.

В торпедный отсек пришел старпом:

– Где пулемет?

– Утонул. Я и сам на воде в одежде еле удержался.

– Казенное имущество, за него спросят.

– Мне за ним на дно нырнуть? – обозлился Володя.

– Ладно, придумаем что-нибудь.

Старпом ушел. Саша покачал головой.

– Лез бы сам наверх, на скалы, – казенное имущество собирать. Небось в штаны наложил.

– Служба у него такая.

Володя размяк, захмелел после выпитого, потянуло спать. Саша это заметил.

– Ты ложись, передохни, согрейся. Тебе переохлаждаться нельзя, а то снова в госпиталь попадешь.

– Тьфу на тебя!

Тем не менее он улегся в гамак, закутался в одеяло. Навалилась дрема, и он уснул.

Проснулся оттого, что через переборочный люк вливался свежий, прохладный воздух. От работающего дизеля по корпусу лодки пробегала мелкая дрожь. «Идем надводным ходом – неужели уже ночь?»

Володя выбрался из гамака и прошел в машинное отделение, где сушилась его одежда. Надел бушлат. А где же шапка? Не найдя свою, натянул на голову чужую – кого-то из мотористов – и выбрался наверх, на ходовой мостик.

Над головой было черное бездонное небо, полное сияющих звезд, под ногами спокойное море – редкая для этих широт и этого времени года погода.

На ходовом мостике было тесно. Штурман определял местоположение лодки, тут же находились двое вахтенных сигнальщиков и командир. Он покосился на Володю:

– Как здоровье?

– Вроде ничего.

– Ты только не заболей.

– Постараюсь.

– Разведчики тебя хвалили – очень вовремя огнем поддержал.

– Я не один был, трюмные тоже постарались.

– По приходе в базу рапорт в штаб подам, думаю – разведчики поддержат. Отметить надо, глядишь – медалью наградят.

Володя смутился: не из-за награды он с пулеметом на скалы забирался. Однако что скрывать – награду получить будет приятно. Но это уже штаб решит.

Один из сигнальщиков подал сигнал:

– Вижу судно!

– Всем в лодку, готовимся к погружению!

Подводники спустились в центральный пост, и лодка опустилась на перископную глубину. Транспорт шел почти на них.

– «Немец», водоизмещение три тысячи тонн, – определил командир.

А главное – рядом не было видно кораблей охранения. Жалко упустить такую лакомую добычу, когда она сама идет на охотника. Не возвращаться же в базу с торпедами?

– Боевая тревога! Торпедная атака!

Члены экипажа заняли места по боевому расписанию. Командир, стоя у перископа, выдавал штурману исходные данные для атаки – предполагаемую скорость, пеленг, дальность до цели. Данные дополнял акустик. Штурман построил классический торпедный треугольник.

– Торпедисты – товсь!

– Есть «товсь!»

– С десятисекундной задержкой первый и второй – пли!

Пошла первая торпеда, за ней через десять секунд – вторая. Трюмные уравновесили лодку – после выхода двух торпед нос ее запросто могло выкинуть на поверхность.

Нос, конечно, задрало, но дифферент быстро убрали. Торпедисты, штурман и командир смотрели на секундомеры. После 90 секунд последовал первый взрыв, а через десять секунд – второй.

Экипаж разразился радостными криками – на счету лодки еще одна победа.

Только радость оказалась преждевременной. Акустик доложил, что слышит шумы быстроходных кораблей. Это могли быть только военные корабли. Тихоходные транспорты своими винтами издавали более низкочастотный звук.

– Боцман, погружаемся на тридцать метров.

Когда лодка нырнула на заданную глубину, на поверхности послышался нарастающий звук винтов – его было слышно даже без аппаратуры. Акустик классифицировал шумы как сторожевые корабли – противника сильного.

Командир сначала приказал изменить курс, а потом застопорить ход. Объявили соблюдение тишины – были выключены многие приборы и механизмы.

Немецкие корабли – по определению акустика их было три – сначала ходили галсами. Потом шум винтов стих.

– Акустики лодку выслушивают, – прошептал Саша.

В этот момент по корпусу лодки раздался едва слышимый щелчок, потом еще и еще. Немцы применили новинку – гидролокатор. Лодку явно засекли.

Сверху донесся слабый шлепок о воду – немцы сбросили глубинную бомбу. Она взорвалась недалеко, и пошло – немцы сбрасывали бомбу за бомбой!

Командир подлодки дал ход и галсами стал уходить из опасного района. Когда взрывы стихали, лодка стопорила машину – ведь взрывы не позволяли немцам использовать акустику и гидролокатор. Поэтому они делали перерывы в бомбометании, чтобы определить позицию лодки.

Володя заметил закономерность – бомбы рвались чаще всего со стороны кормы и левого борта. А ведь немцы оттесняют лодку к берегу, понял он. Зачем? На минное заграждение!

Володя направился к командиру и доложил свои соображения.

– Я уже понял, – согласился тот, – только что делать?

– Как только немцы сделают перерыв в бомбометании, прорываться курсом ноль. Там открытое море, оторвемся.

– Батареи, – только одно слово и сказал командир.

Понятно было и без объяснений – аккумуляторные батареи садились. Но и на минное поле, в ловушку, устроенную немцами, идти было нельзя. Пройти через него без последствий – как выиграть в лотерею с ничтожным шансом.

Когда в очередной раз взрывы глубинных бомб стихли, лодка развернулась и полным ходом направилась на север, в открытое море. Она удалялась от своих берегов, от базы – но и от минного поля тоже.

Сторожевики кинулись вдогонку. Их скорость была выше скорости лодки. Один, наиболее настырный, шел почти над лодкой, сбрасывая бомбы.

Но подводникам пока везло. По команде лодка то погружалась на предельную рабочую глубину в пятьдесят метров, то всплывала на двадцать. Бомбы рвались то выше, то ниже, то за кормой, то перед носом. Затем сторожевики застопорили ход – лодка тоже.

Стояние продолжалось долго – около часа.

Неожиданно сторожевики ушли. Израсходовали запас бомб? Или появились другие задачи?

Командир выждал еще – вдруг ушли только два сторожевика, а третий остался ждать с заглушенным двигателем, ничем себя не проявляя, оставаясь в засаде?

Акустик напряженно вслушивался.

– Чисто на горизонте, ни одного подозрительного звука.

Лодка всплыла на перископную глубину. И в самом деле – ни одного корабля или самолета. Для немцев даже странно, обычно они старались добить обнаруженную добычу.

Лодка всплыла, по приказу командира запустили дизель и пошли надводным ходом. В этом районе моря минных полей не было – несудоходный район, но теперь до базы идти было дальше. Командир беспокоился – хватит ли топлива? По докладу командира трюмных машинистов, топлива было впритык.

Сигнальщики зорко смотрели за морем и небом. Начал лепить снег – мелкий, колючий, секущий кожу на лице и ограничивающий видимость.

Лодка шла максимальным ходом. Авиация в такую погоду не летает, надводным кораблям здесь делать нечего.

Когда батарея зарядилась, командир приказал заглушить двигатель – пусть акустик прослушает море. Результат был неожиданным:

– Слышу шум винтов подводной лодки: пеленг – сто тридцать, удаление – десять кабельтовых.

– Классифицировать можете?

– Попробую.

Сложно на удалении определить тип лодки, но командиру жизненно необходимо было знать хотя бы, наша это лодка или немецкая.

– Лодка застопорила ход, товарищ командир.

Надо отрываться. Неизвестная лодка идет подводным ходом, а «малютка» в надводном положении, и если дать полный ход, на дизеле она легко оторвется.

– Запустить машину, полный вперед!

Корпус лодки задрожал от запущенного двигателя. Лодка пошла вперед, с каждой минутой увеличивая скорость.

– Товарищ командир, вижу перископ! – доложил сигнальщик. – Точно по корме!

Командир поднес к глазам бинокль.

Сзади виднелась головка перископа, рассекающая воду. Чужая лодка шла за ними. Ничего, попробуем оторваться!

Однако неизвестная лодка всплыла в позиционное положение. Рубка была точно немецкая – очертания уж больно характерные.

Над шнорхелем показалось облачко сизого дыма – немцы запустили дизели. Понятно, решили догнать и дать торпедный залп.

По очертаниям кормы лодка должна была быть VII серии. У лодок этой серии скорость хода под дизелем выше скорости «малютки» на три узла. Стало быть, приблизится и будет атаковать. Для удара наверняка немецкий капитан даст залп акустическими торпедами, и маневрирование не поможет.

Выход один: надо глушить двигатель и уходить под воду, а потом «Стоп машина» и соблюдение тишины. Тогда вражеский акустик не сможет определить их положение, и немцы их «потеряют».

Немецкая лодка догоняла.

– Всем на центральный пост, готовиться к срочному погружению!

Подводники в несколько секунд спустились в прочный корпус, командир задраил за собой люки.

– Стоп машина! Срочное погружение!

Зашумела вода в цистернах, и лодка, выпустив воздушные пузыри, ушла под воду. Набрав тридцать метров глубины, подводники остановили электромотор. Лодка неподвижно повисла в воде.

«Ну-ну, пусть попробуют нас отыскать!» – подумал командир.

Теперь акустики немецкой подлодки не помощники своему командиру. Только и свой акустик доложил:

– Товарищ командир, акустический контакт потерян!

Это означало только одно – немец тоже заглушил двигатель и ушел под воду. Теперь немецкие подводники будут выжидать, когда «малютка» себя обнаружит. Как только советская субмарина двинется, она откроет свое местонахождение шумом винтов. Ну что же, терпения нашим подводникам не занимать!

Минул час, второй… Из-за выключенных вентиляторов и приборов регенерации воздуха в отсеках стало жарко, душно, влажность в лодке возросла. На стали прочного корпуса начали конденсироваться капли воды, одежда подводников стала волглой.

Но первым не выдержал немец. Акустик доложил:

– Слышу слабый шум винтов.

Немец дал малый ход, явно провоцируя советского командира. Можно было бы развернуться и атаковать, но чем? Обе торпеды выпущены по транспорту, и лодка была фактически безоружна. Даже если обе лодки всплывут, на «малютке» слабая 45-миллиметровая пушка, немецкая 88-миллиметровая пушка на «семерке» значительно мощнее и дальнобойнее. Артиллерийского боя им не выдержать за явным преимуществом немцев.

Немецкий командир тоже видел нашу лодку в перископ и имел представление о противнике, зная характеристики «малютки».

Акустик продолжил:

– Лодка идет прямо на нас, дистанция один кабельтов.

«Он что, не понял, где «малютка» находится? Ведь прет прямо на нас, так и до столкновения недалеко», – мелькнуло в голове у командира.

– Полный вперед! Боцман, право руля десять градусов!

Лодка дала ход и начала поворот.

В этот момент акустик закричал:

– Чужая лодка догоняет, повторяет правый поворот!

Тьфу! Это немецкие акустики доложили своему командиру, что слышат шум винтов «малютки», что дистанция между лодками катастрофически мала. И он принял решение отвернуть, причем туда же, куда и «малютка».

– Боцман! – принял новое решение командир. – Лево руля двадцать!

– Есть!

И в это время вновь доложил акустик:

– Слышу нарастающий звук винтов! – В его голосе явно зазвучали тревожные нотки.

Командир решил кроме курса поменять еще и глубину.

– Боцман, рули на всплытие, глубина двадцать метров!

– Есть! – отозвался боцман.

И в это время послышался крик акустика:

– А-а-а!

И раздался удар такой силы, что все, кто стоял, попадали на палубу. Погас свет.

Разведчики выскочили из камбуза в коридор, спрашивая:

– Что случилось? На скалу напоролись?

Люди мужественные, они боялись оказаться запертыми под водой в железной коробке, когда ничего вокруг не видно и когда от них ничего не зависит.

Командир сразу приказал:

– Электрикам дать аварийный свет! Всем осмотреться в отсеках!

Боцман растерянно произнес:

– Похоже, мы всплываем…

В тусклом свете аварийного освещения он ткнул пальцем в глубиномер. Лодка поднималась. С двадцати метров стрелка поползла влево: семнадцать, пятнадцать, двенадцать, десять.

– Кто приказал продуть цистерны? – Командир не мог понять, почему лодка идет вверх.

– Никто.

– Тогда почему? – Командир ткнул пальцем в прибор. Между тем стрелка была на семи, пяти метрах!.. Стала ощутимой качка. Лодка была уже почти на поверхности.

Боцман добавил неприятностей:

– Лодка не слушается рулей.

– Что в отсеках? – рявкнул командир.

Отсеки отчитались.

– В торпедном порядок.

И далее – все по очередности, вплоть до электромеханического.

Лодка всплыла.

По левому борту раздавался какой-то скрежет, и надо было срочно осмотреть лодку снаружи. Скорее всего, при столкновении под водой были повреждены рули. Худшего и придумать было нельзя. До своей базы еще идти и идти, а горизонтальные рули не работают.

Послышался приказ командира:

– Аварийной команде приготовиться к выходу!

А сам открыл люк в рубку, выбрался на ходовой мостик и тут же направился вниз.

В центральном отсеке было уже тесно – боцман, старпом, четыре человека аварийной команды… Среди них и Володя согласно расписанию.

Сообщение, которое прозвучало, было невероятным:

– Мы сцепились с немецкой лодкой горизонтальными рулями!

Чувствовалось, что командир растерян. Так вот почему лодка стала неуправляемой и всплыла – немцы попробовали всплыть, дав рули вверх! Лодка не слушалась, и тогда их командир продул цистерны балласта. Немецкая «семерка» значительно больше «малютки» водоизмещением, и она просто вытащила лодку на поверхность.

– Товарищ командир, дайте оружие! Пойдем на абордаж, пока немцы не очухались!

– Старпом, раздайте оружие! Всей команде – на центральный пост!

Ситуация была критической. Команда немецкой лодки значительно, почти вдвое больше, чем экипаж «малютки». Кто сейчас окажется быстрее, сильнее, бесстрашнее, тот и одержит победу, получив в качестве приза трофейную лодку.

Люди получали оружие. На лодке был один ручной пулемет, несколько карабинов, пистолеты офицеров и десятка два гранат.

Получив оружие, подводники поднимались по трапу вверх, в рубку, а оттуда – на палубу. Володя, получив карабин, загнал обойму в магазин, передернул затвор и выбрался на палубу в числе первых.

Из рубки немецкой «семерки» также выбирались на палубу немецкие подводники. Картина сцепившихся лодок их тоже шокировала.

Первым выстрелил из пистолета, личного ТТ, командир.

Володя выстрелил из карабина по немцам и бросился вперед – туда, где были горизонтальные рули, по которым можно было, как по мостику, перебежать на палубу немецкой лодки. За ним бежали другие матросы. А из рубки «семерки» появлялись немецкие подводники.

Хлопнуло несколько выстрелов, раздались крики. Подводники – не умеющая драться в рукопашной схватке пехота, а скользкая от воды узкая палуба – не траншея или поле боя.

Володя выбрался на палубу чужой лодки, передернул затвор и прямо из-под плеча выстрелил в набегающего немца. Вражеских подводников было значительно больше, и Володя испугался – сомнут ведь.

Со стороны нашей лодки ударили сразу два автомата и пулемет. Это стреляли выбравшиеся на палубу разведчики – на подлодке автоматов не было.

Внимание немцев разделилось. Часть из них стреляла по разведчикам, другая часть вступила в рукопашную схватку с русскими подводниками.

Володя перехватил карабин стволом к себе и ударил прикладом в грудь ближайшего немца. Тот упал, но за ним находился унтер. Он вскинул пистолет и выстрелил в Володю.

Володя заметил движение, когда унтер еще только поднимал пистолет, и попытался уклониться. Да где там, дистанция была всего метра четыре!

Грохнул выстрел, и пуля ударила Володе в голову. В глазах померкло, и он упал. А унтер, прошитый автоматной очередью разведчика, свалился в воду между лодками, где уже плавало несколько убитых. Форма подводников на обеих лодках похожа, все уже были порядком обросшие – не поймешь сразу, где немец и где русский.

Пришел в себя Володя на кровати. Голова была тяжелой, слева над ухом саднило. Он провел рукой – кровь! Где он? Сразу вспомнился бой на палубе подводной лодки. Он в госпитале? Володя обвел глазами комнату. Так это же офицерское общежитие! На столе стояли пустая бутылка из-под водки и недопитая – с «шилом», а на соседней койке спал Иван.

Вот черт! Но как болит голова!

Кряхтя и пошатываясь, Володя подошел к зеркалу и с некоторым страхом в душе глянул на себя в упор. На него смотрел он сам! Он, а не другой человек из той жизни, к лицу которого он уже привык. Приснилось ему все это в пьяном угаре? Или на самом деле произошло?

Володя повернул голову и скосил глаза. Над левым ухом тянулась рваная, еще слегка кровоточащая рана – след от пули немецкого унтера. Похоже, все происходило на самом деле.

Володя смочил вату в «шиле», приложил к ране для дезинфекции и вскрикнул от жгучей боли.

На постели заворочался Иван.

– Ох, башка трещит! Ты чего у зеркала вертишься?

– Да вот… – Володя повернул голову.

– Где же ты так ухитрился приложиться?

– Сам не пойму! Может, подскажешь? Я первым вырубился.

Но Иван только пожал плечами.

В понедельник Володя вышел на службу, как обычно. Неделю он ходил сам не свой – уж слишком реалистичными были воспоминания. И эта рана на голове… Потом решился, пошел в штаб, в архивы.

Девушка, мичман, строго сказала:

– Товарищ лейтенант! Без разрешения командира штаба сюда нельзя!

– Да мне бы только одну маленькую справочку – из времен Великой Отечественной… Узнать хотел о судьбе подлодки… – Володя назвал номер «малютки».

Девушка посмотрела на него внимательно и отчеканила:

– Лодка не вернулась из боевого похода в октябре 1943 года. Предполагается – погибла от мины.

– Вы что, назубок про все лодки знаете? – даже как-то слегка обиделся Володя.

– У меня на лодке дед служил, дизелистом, – опустила голову мичман.

В памяти Володи сразу всплыли лица мотористов.

– Андрей или Михаил?

– Андрей Скоков. А вы откуда знаете?

– На фото видел – у меня там тоже дед служил. – Не мог же он рассказать ей все!

Володя опустил голову и побрел из штаба. Новость от мичмана морально раздавила его. Лодка из похода не вернулась, и все его боевые товарищи из той жизни числятся пропавшими без вести. Вечная слава героям!

Шторм времени

Глава 1. Пещера

Остались позади годы учебы в alma mater, защита дипломного проекта, ресторан и гулянье по Москве почти до утра. В отличие от некоторых других выпускников Михаил уже знал, где будет работать. Еще поздней осенью приезжали «покупатели» – представители заводов. Через деканат они отбирали студентов, подающих надежды, беседовали с ними. Так Михаил получил приглашение в объединение «Пермские моторы». Завод выпускал авиационные двигатели – как раз по специальности Михаила, поскольку заканчивал он факультет двигателестроения летательных аппаратов Московского авиационного института. Учился хорошо, но до красно-го диплома не дотянул. Понятное дело – молодость, хочется Москву посмотреть, в злачных местах вроде ночных клубов побывать, пивка с друзьями попить. Времени на все не хватало, как, впрочем, и денег, потому по вечерам и в выходные подрабатывал в автосервисе. Нет, не в фирменном – туда бы не взяли – в мультибрендовом, поскольку в двигателях разбирался хорошо. Техника, особенно моторы, ему всегда нравилась. Еще в детстве, когда другие пацаны с упоением гоняли футбольный мяч, он возился с отцом – перебирал двигатель старенького «Москвича». Отец, судовой механик на речном судне, удивлялся:

– Надо же, малец, а на лету все схватывает. Наша порода, – говаривал он иногда друзьям на дружеских застольях. – Вырастет – в инженеры пойдет.

И точно. После окончания школы в Ростове Михаил даже не раздумывал, кем быть.

Поступить удалось сразу, хотя конкурс был большой. Повезло с общежитием.

Учился Михаил упорно – ему было интересно. О профессии юриста или экономиста, как его сверстники, даже не думал.

И вот уже на руках диплом.

Он съездил к родителям в Ростов, отдохнул, со старыми школьными приятелями покупался в Дону. А уже первого августа, как и договаривались с «покупателями», прибыл в Пермь.

Первые дни пролетели в суете и сутолоке: оформление документов, обустройство в комнате общежития, знакомство с сотрудниками отдела. Большая часть инженеров-конструкторов были уже в годах, далеко за сорок-пятьдесят лет. Не шла молодежь на инженерные специальности – там надо было серьезно работать головой, и бабок быстро не срубишь. Развратили молодежь лихие девяностые годы, когда быстро «поднимались» торгаши и бандиты. Только «братки» долго не жили, а торговля лично Михаила не прельщала.

Познакомился с парнями из соседнего, технологического, отдела. Особенно сблизился с Андреем. Физически крепкий, подтянутый, он сразу спросил Михаила:

– Что-то я тебя в спортзале не видел.

– Я новенький у вас, месяц всего работаю.

– При заводе спортзал есть, приходи.

Так Михаил, едва успев после работы поужинать и переодеться, стал посещать спортзал. Они играли в волейбол, занимались на тренажерах.

В один из дней Андрей спросил:

– Ты про рафтинг когда-нибудь слышал?

– Смутно.

– Это когда по рекам сплавляются на лодках или плотах. Лето, считай, закончилось, осень на носу. Мы с парнями в выходные решили последнюю вылазку сделать. Присоединишься? Может, понравится!

Планов на выходные не было, и Михаил согласился.

Из города выехали еще в пятницу вечером, после работы. Вез их знакомый Андрея на «уазике»-«буханке». В фургоне едва уместились из-за поклажи.

Еще когда грузили вещи, Михаил удивлялся про себя. Вроде на два выходных едут, а вещей полно. Зачем столько? Оказалось – один объемистый баул занимал надувной резиновый плот, в других сумках помещались весла, надувные резиновые жилеты, защитные каски из пластика, продукты на два дня.

Компания была дружной, все друг друга знали давно – новичком был только Михаил. И выезжали уже не один год, опыт имели.

По приезде на место лихо разгрузились, накачали плот. Вещи, по причине позднего времени, занесли в избушку охотников – была здесь такая. Запиралась снаружи на палочку – от зверья. Каждый мог зайти, переночевать под крышей. А если кто пользовался солью, крупами, что стояли на полках в жестяных банках, должен был оставить что-то свое – вроде как гостиница на полном самообслуживании.

Один из парней, Валера, вздумал побренчать на гитаре.

– Все, отбой, – приказал Андрей, бывший в команде за старшего. – Завтра вставать рано. Пока позавтракаем, уже рассветет, можно будет сплавляться.

– А обратно как, – задал вопрос Михаил, – на веслах?

Парни дружно, но без издевки рассмеялись.

– Обратно на веслах не подняться, течение быстрое. К обусловленному месту Славик на «уазике» подъедет, заберет. Не в первый раз уже, все отработано.

Перед сном Михаил вышел из избушки. Вроде от Перми отъехали не так далеко, километров двести, а природа прямо девственная. Воздух чистейший, не надышишься, вокруг лес – настоящая тайга. Ветер верхушки деревьев колышет, от чего они шумят. И хоть избушка, из бревен сложенная, рядом, возникает ощущение, что до цивилизации с ее любимыми телефонами, машинами и дымящимися трубами заводов очень далеко.

Михаил улегся рядом с парнями на нары – на матрас, набитый сеном. Спали не раздеваясь, только обувь сняли. На всех парнях спортивные костюмы – и не помнешь, и удобно.

Сон сморил быстро. Показалось – только уснул, а его уже толкают:

– Вставай! Завтракать пора.

Оказалось, кто-то встал раньше и на костре вскипятил котелок с чаем, поскольку заварку бросили сразу же.

Сделали солидные – с ладонь величиной – бутерброды с колбасой и сыром. Есть в такую рань не особенно хотелось, но все понимали – надо. Теперь скорее всего ужинать уже придется вечером, иначе сплавиться им не успеть. Да и продукты на плот решили не брать, машина к вечеру доставит.

Едва поев, они подкачали плот еще и спустили его на воду. После, усевшись, разъяснили Михаилу его немудреные обязанности. «В этом месте течение у реки спокойное – смотри, что и как делают другие». Всей науки-то было – работай веслом со своего борта, следи, чтобы плот носом по течению шел, подальше от камней и коряг.

Сначала Михаилу даже нравилось. Течение быстрое, но пока без водоворотов и камней, подгребай понемногу и любуйся берегами, тем более что полюбоваться было на что. Вдали были видны отроги Уральских гор, поросших лесом. Под плотом вода хлюпает, бьет по днищу. Из реки рыбины выпрыгивают, как будто хотят поглядеть – кто там на плоту в гости пожаловал?

Потом течение ускоряться стало, а река сузилась. Почти постоянно приходилось работать веслом, не давая плоту развернуться боком, и было уже не до красот.

А потом и камни пошли, торчавшие из воды, словно зубья, – только успевай уворачиваться. Брызги воды долетали до сплавляющихся.

Михаил, хоть и был в штормовке, а поверх нее – в спасательном жилете, местами промок. Но адреналина – хоть отбавляй, и парням нравится, только покрикивают: «Правый борт – табань!»

Плот начало швырять во все стороны, как лодку в бушующем море – так и шторма-то не было. А плот то вниз, в водоворот ухнется, то вверх на перекате подлетит – только за скамейку держись, чтобы не выкинуло.

Андрей, как старший, на корме, на рулевом весле сидит, команды подает.

Объяснял Андрей Михаилу вчера, что река эта, Акчим, полноводна и крута нравом по весне, в период таяния снега – тогда она бурлит и мчит свои воды через перекаты. На ней устраиваются соревнования – в зависимости от выбранного участка реки – от первой до пятой, самой сложной, категории.

Михаил и этими водоворотами, камнями и перекатами был впечатлен, что же тогда творится на реке весной? Однако к полудню он пообвыкся, споро работал веслом и даже стал получать от сплава некоторое удовольствие, драйв.

Сложность была еще и в том, что, как и все бурные реки, Акчим периодически подмывала то один берег, то другой, меняя, пусть и незначительно, русло. Вот и сейчас почти по курсу возник камень, который раньше был в стороне от стремнины.

Андрей выругался, крикнул:

– Правый борт – налегли! – И сам налег на весло, пытаясь направить плот левее, обойти камень.

Попытка почти удалась, но краем плот задел камень, его резко развернуло, и он опрокинулся. Все гребцы оказались в воде.

Все произошло настолько быстро, что Михаил не успел не только испугаться, но и сгруппироваться. Только что он был на плоту, и вот уже в воде – даже под водой.

Плавать он умел и любил – но в теплой воде и без одежды. Спасательный жилет утонуть не даст, и сейчас он тянул Михаила вверх, но ботинки мешали.

Все-таки он вынырнул, жадно хватанул воздуха. Впереди, вниз по течению, были видны парни из их команды. Они пытались выгрести к берегу.

Мощными гребками Михаил тоже поплыл к берегу, выбрался. Чего там плыть – каких-то тридцать-сорок метров, только вода крутила и била о подводные камни, и достаточно чувствительно.

Он ухватился за камень, торчащий зубом, и выбрался из воды. С одежды потоками стекала вода.

Парней видно не было – видимо, их снесло течением. Но за них можно было быть спокойным – парни все опытные, и он видел в воде всех четверых. Наверняка они пытались поймать в воде плот, чтобы не остаться без плавсредства, потому и не сразу выбрались на берег. Сейчас небось его поджидают.

Михаил отошел от воды подальше – уж больно по камням идти неудобно, присел, снял ботинки и вылил из них воду. Обувшись, пошел вниз по течению реки.

В одном месте река делала резкий, почти под девяносто градусов, поворот влево, а метров через сто – вправо.

Ни на одном, ни на другом берегу парней не было. Но Михаил этим даже не обеспокоился, он решил, что прошел слишком мало, а течение у реки быстрое, и парней снесло дальше.

Он шел быстро: вдруг парням нужна его помощь – плот на берег вытащить или еще что-то сделать. Мокрая одежда неприятно липла к телу и холодила.

Река делала поворот за поворотом, а парней не было видно. Хуже того, начал опускаться туман. Пока он покрывал только верхушки деревьев, потом постепенно стал густеть и опускаться ниже. А потом начало смеркаться, и вот тут-то Михаил обеспокоился. Что делать? Продолжить идти вперед и искать парней? Так видимость становится неважной, можно ногу подвернуть. Не хватало ему еще покалечиться и вовсе потерять возможность передвигаться. Лишь бы с парнями ничего дурного не случилось. Если плот поймают, будут дожидаться его на берегу. Говорил же Андрей, что на веслах подняться вверх по течению затруднительно.

Михаил стал поглядывать по сторонам. Пока еще было видно, надо искать какое-то укрытие на ночь.

Справа, на склоне горы, виднелось темное отверстие. Михаил свернул туда. Если парни вздумают искать его ночью и будут кричать, он услышит. Хотя лично он в ночных поисках сомневался. Да и вообще в душу постепенно закрадывалась тревога. Он прошел уже достаточно много, а ни парней, ни плота не видел. Где они, что с ними? Бросить его в одиночестве они не могли – парни производили впечатление людей порядочных, серьезных.

Пещера оказалась достаточно глубокой, жаль только – фонарика не было. Михаил крикнул в темный зев, и ему отозвалось далекое приглушенное эхо.

Вглубь идти не хотелось – в темноте можно было угодить в яму или свалиться с уступа, а рисковать он не хотел. Пещера давала укрытие от ветра, и этого ему было достаточно.

Михаил снял спасательный жилет и положил его у входа в пещеру, привалив камнем, чтобы не унесло ветром. Если его будут искать, оранжевый цвет жилета привлечет внимание.

Он разделся донага, отжал уже начавшую подсыхать на теле одежду, и натянул ее на себя. Хоть и не осень, но в Приуралье сентябрьскими ночами прохладно. Пока еще было видно, нарвал подсохшей травы близ пещеры, соорудив себе лежанку. С сожалением вспомнил охотничий домик, где они провели предыдущую ночь.

После целого дня работы веслами, купания и довольно продолжительной пешей прогулки хотелось поесть и отдохнуть. Еды с собой не было никакой, но отдых на травяном ложе в пещере его устраивал. Немного жестковато, правда, но что такое одна ночь?

Он улегся, покрутился, устраиваясь поудобнее, и почти сразу уснул – сказались масса новых впечатлений, переживаний и непривычная физическая нагрузка.

Проснулся Михаил от яркого солнечного света и пения каких-то птиц в кустарнике. Он встал, потянулся до хруста и вышел из пещеры. Никого не было видно, только вдруг возникло стойкое впечатление, что вокруг что-то изменилось, что-то явно было не так. Он не мог понять, что, но интуитивно чувствовал перемену.

Михаил спустился к реке, умылся и напился воды. Ну, коли гора не идет к Магомету… Он решил идти по берегу и искать парней сам. Подобрав спасательный жилет, он перебросил его через плечо. Все-таки жилет чужой, и надо будет его вернуть.

Через несколько минут хода он понял, что ему показалось не так, что не совпадало со вчерашней картиной. Было тепло. Вчера он не мерз в своем спортивном костюме и штормовке только потому, что активно занимался греблей. А сегодня, идя неспешным шагом, вспотел. Штормовка и вся остальная одежда на нем за ночь высохла.

Михаил снял куртку и рукавами связал ее у себя на поясе: пусть болтаются сзади.

Мало того что теплее стало, так и природа выглядела так, как будто бы стояла поздняя весна. Листья на деревьях зеленые, трава не пожухлая, кое-где из-под нее выглядывали цветы. Неужели за ночь так потеплело? Может быть, антициклон теплый с Атлантики на Урал принесло? Чудны дела твои, Господи!

Через несколько часов пешего хода Михаил утвердился в худших своих опасениях. Либо парни нашли плот и не стали его дожидаться, что на них не похоже, либо… либо они утонули. Теперь ему надо идти по берегу вперед. Вчера они преодолели большую часть водного пути, и где-то их должна ждать машина. Вот до нее придется идти, других вариантов у него не было. Вполне вероятно, что где-то рядом есть деревня, но карты у него не было, а местности он не знал. Ничего, рано или поздно река выведет к жилью – ведь деревни и села всегда строились по берегам рек. А может, за ближайшим поворотом он увидит их «уазик» и парней возле него? Вполне может статься, что его решили проверить, коли удобный случай подвернется. А мобильный телефон после купания в реке, как назло, не работает. А то было бы здорово с парнями созвониться. Придется покупать новый, только «симку» надо сохранить.

Прошел час, другой, третий, а Михаил все шел и шел. В его душе уже прочно поселилась тревога. Ведь завтра на работу, на стенде для истребителя «МиГ-31» установлен двигатель Д-30 Ф-6, а он в этой глухомани, и нет шансов связаться с парнями или с дежурным по отделу. Крайне неудобно начинать работу на предприятии с прогула.

Наконец после еще одного поворота реки показались крыши домов небольшой, в 4–5 строений, деревни.

Михаил обрадовался, почти возликовал. Теперь он сможет узнать, не проплывали ли на плоту его парни, и связаться по телефону со своим отделом на работе, узнать, в конце концов, где он находится и как выбраться к шоссе или железной дороге. Он ускорил шаг, почти побежал.

На подходе к деревне Михаил встретил крестьянина, ведущего под уздцы лошадь, впряженную в телегу.

– Добрый день! – переводя дух, поприветствовал он встречного.

– И тебе здоровья, – ответил селянин. Одет он был немного странновато: длинная, почти до колен холщовая беленая рубаха, свободные штаны из грубой ткани, а на ногах – непонятно что, что-то вроде бахил из кожи, но без подошвы. Раньше такой обуви Михаил ни на ком не встречал.

– Не подскажете, как деревня называется?

– Это хутор, Лаврентьев Лог.

– Спасибо. А телефон на хуторе есть?

– Чего?

Но Михаил уже и сам увидел, что никакие столбы с проводами к хутору не подходят. Стало быть, не только телефона, но и электричества на хуторе нет.

– Как мне к дороге выйти? Мне в Пермь надо.

– А от хутора дорога и идет.

Селянин осмотрел Михаила.

– Одежа на тебе странная. Чужеземец?

– Да нет, русак, – засмеялся Михаил.

Никогда его за иностранца не принимали. Неужели говорит с акцентом? Говорили ему в Перми, что говор у него не местный.

Михаил прошел через хутор, подивившись какой-то убогости деревянных изб – на крышах даже шифера не было.

Дорога за хутором была малоезженая, поросшая травой, только две узкие колеи от тележных колес. Вроде двадцать первый век, а на хуторе время как будто бы остановилось: ни электричества, ни телефона – даже машин во дворах не видно. Одно слово – глухомань.

Зато по дороге шагалось легче, чем по каменистому берегу. Потом он вспомнил, что забыл спросить про плот – не проплывал ли? Ладно, добраться бы только до Перми, уж там он задаст Андрею взбучку. Хоть бы поискали его или ждали на берегу у плота… Так нет же, бросили, выбирайся как хочешь. А завтра рабочий день, и до Перми не одна сотня километров.

Михаил остановился, пошарил по карманам. А есть ли у него деньги? Провизию они покупали вскладчину еще в городе, больших расходов не предвиделось – где тратить деньги в тайге и на реке? Тем не менее он обнаружил пятьсот рублей купюрами по сто и мелочь. Добраться до Перми вполне хватит.

Хотелось есть, уже полтора дня во рту не было ни крошки, и он решил перекусить в первой попавшейся забегаловке. Даже если это будет просто сельский магазин, то можно купить хотя бы шоколадок.

Однако ни деревень, ни тем более магазинов не было. Конечно, Приуралье – не самый густозаселенный район, но не настолько же?

Михаил вышел к перекрестку. Куда свернуть? Он определился по солнцу и решил свернуть направо, на восток – ведь Пермь находилась именно в той стороне.

Часа через два довольно быстрого хода слева показался одинокий дом. Михаил решил зайти и попросить хотя бы хлеба.

Ворота были распахнуты, и он вошел во двор.

Тут же из двери выскочил паренек в длинной рубахе и штанах, заправленных в короткие сапожки. Он отвесил Михаилу поклон.

– Добро пожаловать, гость.

Забежав вперед Михаила, он распахнул перед ним дверь. Вот ведь мода пошла на все старорусское, стилизованное под старину!

Михаил вошел в большую комнату, в которой стояли несколько обеденных столов с лавками подле. Из комнаты вел широкий проем на кухню. Ошибиться было нельзя – там шкворчало, булькало, и оттуда шел восхитительный запах съестного.

Паренек подвел Михаила к столу, подождал, пока он усядется, и с полупоклоном спросил, что гость будет кушать.

– Меню принесите, – попросил Михаил.

– Это что такое? – с искренним недоумением спросил паренек. – Не слыхал отродясь. Курица есть вареная и жаренная на вертеле, караси жареные под сметаной, окорок, белорыбица копченая. Опять же пироги с грибами и капустой, шанежки с творогом. Что будете?

Вот уж нелепица! Официант перечисляет блюда местной кухни, а про меню не слыхал. Цивилизация не дошла? Однако Михаил заказал половину жареной курицы и пирог с капустой.

– Пива не желаешь? Свежее.

Борзеет официант, однако! Моложе Михаила лет на восемь, а тыкает.

– Желаю.

– Мигом исполню.

Официант довольно шустро исчез на кухне и почти тут же появился снова, неся в руках оловянную чашку с курицей и глиняный кувшинчик. Вторым заходом он доставил деревянное блюдо с пирогом.

Михаил довольно потянул носом – пахло аппетитно.

– А приборы где? Ну – нож, вилка?

Официант сделал вид, что не понял, и ушел. Ну и обслуживание!

Михаил презрел условности и взялся есть руками. Все было с пылу-жару, вкусное. Или показалось вкусным с голодухи?

В горшочке оказалось пиво – прохладное, густое, вполне приличного вкуса. Надо бы потом узнать, как называется. Наверняка из кегов, не бутылочное.

Он съел и выпил все, что подали, и почувствовал себя сытым.

Из-за стойки появился официант вместе с кряжистым бородатым мужиком.

– С тебя две деньги.

– Какие? – удивился Михаил – нет чтобы по-человечески сказать.

Однако официант на полном серьезе ответил:

– А какие хочешь. Можно тверские, новгородские, псковские, даже московские.

Ответ официанта привел Михаила в замешательство. Он достал из кармана мелочь. Ну ладно, хотите поиграть в ролевые игры «под старину» – получите. Он раскрыл ладонь:

– Бери.

Официант нашел на ладони две медные монеты по пятьдесят копеек – деньги по нынешним временам совсем бросовые и отнес их мужику за стойкой. Оба склонились над монетами, крутили их, рассматривая. Видимо, что-то их все же не устроило, потому что оба направились к Михаилу:

– Э… Чужеземец, а наших медях у тебя нет?

Насчет чужеземца Михаил решил не спорить.

Мужик подошел к стойке и взял несколько монет. Вернувшись к столу Михаила, показал их ему. Монеты были не совсем правильной формы, больше овальные, и чеканка на них была довольно грубая, но читалась вполне сносно: «деньга псковская»; на другой медяхе – «Великого Новгорода». По сравнению с ними 50 копеек из кармана Михаила выглядели шедевром чеканки.

– Блин, да в каком веке, в каком году мы живем? – попытался качать свои права Михаил.

– Знамо, в каком, – с достоинством ответил ему мужик. – Поди, не совсем темные: в шесть тысяч девятьсот семьдесят восьмом году от сотворения мира.

Похоже, кто-то из них рехнулся, тронулся умом. Только антураж уж больно правдоподобный.

Михаил решил с чокнутыми не спорить – себе дороже выйдет. Он достал монеты из кармана и на ладони протянул их мужику:

– Тогда сам выбирай.

Мужик долго всматривался и выбрал новенький, блестящий, отливающий серебром рубль:

– Пожалуй, сгодится.

Михаил облегченно вздохнул. Надо побыстрее отсюда, от этих странных хозяев выбираться, совсем заигрались со стариной.

– Как мне быстрее до Перми добраться?

– Не слыхали. Это где ж такое?

– Ну, до Камы.

– А, так это обоза дожидаться надо. Или на реку идти, купцов ждать.

– Долго?

– Как повезет. Может статься – день, а может, и седмицу.

Похоже, седмицей мужик называл неделю. Только почему он про Пермь ничего не слышал? Все-таки крупный город, столица края. И про купцов с обозами чего-то плетет. Точно, чокнутые. Но опять же есть некоторая странность.

В этой забегаловке при дороге нет электричества – Михаил не заметил ни люстр, ни лампочек, ни розеток. А какая же столовая без электричества? Ведь должны быть электромясорубки, электрогрили и прочие электрические машины? Их он тоже не заметил, но ведь и на саму кухню он не заходил.

– А где река? – спросил он у официанта.

– Рядом совсем. Вон туда, с полверсты всего. Язьва-река.

Только где эта Язьва, Михаил не представлял.

До реки он добрался неспешным шагом за четверть часа. Только зачем шел? Река пустынна – ни лодки, ни кораблика малого. Хотел уж было назад идти, как услышал какой-то шум.

Из-за близкого поворота вниз по течению шло под парусом небольшое суденышко, длиной и шириной – как автобус. На корме рулевой у весла. Вид у суденышка – как на старинных гравюрах и картинах, которые Михаил в музеях видел.

Михаил замахал руками, закричал.

На суденышке его заметили, спустили парус. Судно изменило направление и медленно подошло ближе к берегу.

– Чего кричишь-шумишь?

– Мне бы до Перми…

– Не слыхал про такую. Мы в Нижний. Коли по пути, возьмем.

Михаил решил плыть – все лучше, чем пешком идти.

Рулевой с судна меж тем продолжил:

– Ежели пассажиром, то за провоз и харчи четыре деньги, а ежели за веслом сидеть будешь, то одна.

– Согласен за весло.

– Только деньгу вперед.

С борта суденышка сбросили трап – узкую доску с набитыми поперечинами. Михаил взбежал на борт, дюжий парень за веревку втащил трап и оттолкнулся веслом от дна. Ещё один парень поднял парус. Судёнышко заскользило по воде.

– Тебя как звать, добрый молодец? – спросил его рулевой.

– Михаил.

– Деньгу, как уговаривались, вперед давай.

Михаил вытащил из кармана мелочь и протянул рулевому.

Тот взглянул и удивился:

– Это откуда же такие деньги?

– Из Литвы.

– Надо же! – рулевой покачал головой. – То-то я слышу, что ты по-русски как-то не так говоришь.

Рулевой разглядывал монеты, потом взял одну, зачем-то укусил – попробовал на зуб, вгляделся в место укуса и сунул монету в сумку на поясе.

Сам того не ведая, Михаил назвал наиболее приемлемый для себя вариант. В Литве, точнее – Великом княжестве Литовском, проживало много русских.

– Не бывал в твоих краях, только слышал. Слушай сюда. Сейчас по течению идем и ветер попутный – можешь отдыхать. А как по Волге пойдем – не взыщи, до седьмого пота за веслом потрудиться придется. Но мы с тобой уговорились, – рулевой протянул для пожатия руку. Михаил пожал. Откуда ему было знать, что рукопожатие – это что-то вроде подписи под договором?

Он уселся у борта, наблюдая за проплывающими берегами. Пока есть время, надо осмыслить происшедшее. Или у него у самого с головой неладно и все то, что он видит, – галлюцинации, или… Думать о втором «или» не хотелось, но похоже, он очутился не в своем времени, а в значительно более раннем. Не зря же мужик в столовой – хотя какая это столовая? – так, харчевня – упоминал год. Михаил попытался вспомнить цифры. Шесть тысяч девятьсот семьдесят восьмой, вот! Он вздохнул. Это сколько же в современном летоисчислении? Хоть убей, не вспомнить.

Теперь надо определиться, что делать, как жить. Первое, что пришло ему в голову, – вернуться назад, в пещеру. Похоже, это она сыграла с ним злую шутку. Но сейчас он не был уверен, что найдет обратную дорогу. Так что с этим можно и повременить. С одной стороны – даже интересно, посмотреть на средневековую Русь не каждому дано. Только жить на что? Ведь что-то надо есть, где-то обретать пристанище? Здесь его знания об авиационных двигателях никому не нужны: нет электричества, железных дорог, телефонов – да много чего нет, без чего нельзя представить себе цивилизацию. Но люди-то живут, и он выживет. Надо только найти дело, которое его будет кормить. Но, как назло, он не мог припомнить ни одной профессии, которая была бы востребована здесь. Рыбак? Так он щуку от карася с трудом отличит! Воин? Держал один раз в руках «калашников» – так здесь их нет. Торговец? Нет начального капитала. Вот незадача! От мыслей уже голова пухнет.

Постепенно начало темнеть. Парус спустили, и суденышко ткнулось носом в песок.

Один из парней ловко перепрыгнул на берег и веревкой привязал суденышко к стволу березы. Ну, это понятно – чтобы его течением не унесло.

– Поди-ка, Михаил, дров наломай, костер разведем. Ужинать пора, да на покой.

Михаил натаскал валежин, сухостоя, нарубил топором, сложил в кучу.

Один из парней неодобрительно покачал головой, сухую веточку ножом расщепил на тоненькие щепки и сложил их под валежником. Потом подсунул туда клочок сухого мха. Несколько раз ударил кремнем по кресалу, высек искры. Как только мох задымился, подул на него. Щепочки занялись робким огоньком, потом загорелись сухостоины.

Михаил смотрел внимательно. Читал в книгах, но сам видел впервые.

Парень убрал кремень, кресало и трут в мешочек на поясе.

Над костром повесили закопченный котел, зачерпнув в него воды из реки. Когда вода закипела, парень щедро сыпанул в котел пшена, потом несколько ломтей сала отрезал от большого куска и тоже бросил в котел. Сняв с пояса мешочек, высыпал на руку содержимое и часть бросил в котел, а остальное ссыпал обратно. «Соль», – догадался Михаил. Только страшноватого вида – как будто пополам с песком.

– Чего у тебя соль такая? – не удержался он от вопроса.

– Так с перцем пополам, – ответил парень – его звали Василием.

Когда в котле забулькало и вокруг стал распространяться запах съестного, подошел рулевой. Как понял Михаил, он был на судне за старшего. Вытащив из-за голенища сапога деревянную ложку, он дунул на нее и, зачерпнув из котла, попробовал варево.

– Горячее сырым не бывает, – изрек он. – Харчиться пора.

Котелок сняли с огня, и все пятеро уселись вокруг него. Рулевой достал из мешка сухари и роздал команде. Все, кроме Михаила, достали ложки.

Первым зачерпнул варево рулевой. Подул на ложку, взял в рот.

– Хорош кулеш.

И как будто команду дал. Парни дружно полезли ложками в котел, захрустели сухарями.

– А ты чего не ешь? – спросил рулевой у Михаила.

– Ложки нет.

– Ай-ай-ай! Как же без ложки-то? У каждого своя должна быть. Игнат, сходи на ладью. Там запасная есть, принеси.

Один из парней молча поднялся, сходил на ладью, принес деревянную ложку и вручил ее Михаилу. Есть ею было непривычно, но удобно. Горячий кулеш не нагревал ложку и не обжигал губы.

Когда ложки застучали по дну котла, рулевой поднялся:

– Михаил, котел вымой, набери воды и над костром повесь.

Прибрежным песком Михаил отодрал котел от остатков кулеша, набрал в него воды и повесил котел на рогулину.

Команда была уже на судне. Парни постелили на палубе дерюжки и укладывались спать.

У Михаила не было ничего. Он сложил в несколько раз спасательный жилет, сунул его под голову и укрылся штормовкой: с реки тянуло сыростью, было зябко.

Утром команда проснулась ни свет ни заря – небо на востоке только начало сереть.

Михаил наносил сухостоя, Василий развел костер. Снова варили кулеш, поскольку готовился он быстро и был сытным. Днем, во время движения, остановок на обед не делали, ели только утром и вечером, экономя светлое время.

Пока удавалось идти под парусом.

Рулевой Георгий подозвал к себе Михаила.

– Это что у тебя за желтая штуковина? Я таких раньше не видел, не соображу никак.

– Жилет такой. Если его надеть, не утонешь, даже если плавать не можешь.

– Ух ты! Покажи.

Михаил надел на себя жилет, застегнул.

– Красивая вещица и полезная.

Вся команда собралась вокруг Михаила. Парни щупали и мяли синтетическую ткань.

– Вправду не тонет? – спросил Игнат.

– Вечером на стоянку встанем – можешь попробовать.

– Верю на слово. А в воду вечером не полезу. Там водяной, еще утащит в свое царство.

Михаил так и не понял, шутит он или всерьез сказал.

Кормчий после некоторого раздумья спросил:

– Где купил?

– Немецкий жилет, – уклончиво ответил Михаил.

– У Ганзы, значит. Я так и подумал. Продай!

Предложение было неожиданным. Михаил задумался. Похоже, к парням, в свое время, вернуться ему не суждено. Если же и повезет, то он отдаст стоимость из зарплаты. А сейчас ему местные деньги нужны.

– Сколько дашь?

– Ты скажи, за что купил?

– Монета серебром.

– Однако…

Разговор прервался. Видимо, Георгий счел стоимость великоватой.

– Странный ты, литвин.

– Почему же?

– Ложки у тебя нет, ножа на поясе – тоже, ни обеденного, ни боевого. Даже огня разжечь не можешь – как не от мира сего! И перед трапезой не крестишься.

Знал бы рулевой, что Михаил и в самом деле «не от мира сего» – не из этого времени. Но как-то ответить Георгию надо было.

– Пояс с ножами и ложкой я потерял, когда в воду попал, только жилет и спас меня.

– Это где же случилось?

– Есть такая река – Акчим.

– О! Знаю про такую, слышал. По весне да в половодье бурная очень, зело опасно сплавляться.

– Вот и нам не повезло. Из всей команды один я остался, а ладья – в щепки.

– Перед походом молебен заказать надо было святому Пантелеймону, он бы уберег. Ты не схизматик случаем?

– Православный. – Михаил распахнул ворот спортивного костюма и показал рулевому серебряный крестик на серебряной цепочке. Это его мама еще дома крестила.

– И в самом деле. А я уж подумал – нехристь, хотя имя православное. Чего на Акчиме делал?

Михаилу пришлось срочно выдумывать.

– За шкурками ходили, – соврал он.

– Ха, да и мы за ними ходили. За зиму коми да вотяки зверя набьют. Зимой мех хороший – густой, не линяет. По весне только его и брать. Не повезло тебе, парень, с ладьей-то.

– Не повезло.

Знал бы кормчий, как сильно не повезло Михаилу…

– А я вот набрал рухляди у старых знакомцев. Сейчас в Нижний иду, там ярмарки знатные. Продам – сам-три выйдет, а то и поболе.

– А как же через татар пробираться? – припомнил географию Михаил.

– Они купцов не трогают. Плати за проход по реке ихнему мытарю тамгу – тебе кожаную пайцзу дают, и все дела. Разбойников бояться надо. Столько развелось – ужас просто. Коли на телегах или санным обозом товар везешь, так охочих людишек для охраны нанимать надо. У меня вон в трюме и топоры боевые есть, и меч – дедов еще.

Холодным оружием Михаил не владел, как и многими другими навыками, имеющими ценность в Средние века.

На ночлег они остановились в месте впадения реки в Каму.

– Дальше река широкая да по течению; судов много – никак нельзя ночью идти.

А дня через два кормчий показал рукой на речушку, впадающую в Каму.

– Егошиха. А на берегу – деревни Брюхановка и Заостровка. Кожи там знатные выделывают. Припомни, вдруг пригодится.

А Михаил онемел от удивления. Подскочив к борту, смотрел во все глаза – ведь он проплывал места, где через двести пятьдесят лет появится Пермь. А сейчас тут две небольшие деревеньки…

– Ты чего вскочил? – зевнув, спросил Георгий.

– Запомнить хочу.

Грудь распирало от желания сказать, что на этом месте очень еще не скоро будет стоять большой промышленный город, где он работал – нет, еще будет работать.

Михаил запутался, сел рядом с Георгием.

Кама и в самом деле была широка и полноводна. И кораблики всех размеров сновали по ней вверх и вниз, но не столь активно, как обещал кормчий.

Через неделю они добрались до «стрелки», где сливались Кама и Волга, прозываемая татарами, черемисами и прочей мордвой Итилем. Повернули направо, и тут уже пришлось Михаилу сесть вместе с другими за весла. Только ненадолго. Реку перегораживал толстенный канат.

С левого берега к ладье подплыла лодочка. С нее на борт взобрались два татарина. Узкоглазые, с вислыми усами, в расшитых халатах и сапогах-ичигах с загнутыми носами. Как хозяева, они тут же полезли в низкий, в половину человеческого роста, трюм. Перешерстив все мешки, выбрались на палубу.

– Три деньги, купец.

Георгий молча достал из-за пояса монеты и отдал татарам. Ему вручили кусочек кожи с выжженным клеймом.

Лодка отплыла, и вскоре канат опустился, давая суденышку проход.

Налегли на весла.

Михаил спросил:

– А поторговаться с татарами?

– Бесполезно. Ты думаешь, для чего они товар смотрели? Определяли мыто.

Дальше поговорить не удалось. Весла тяжелые, работать ими надо было дружно, в паре с другим гребцом, и, если разговаривать, не хватало дыхания.

Они шли на веслах до полудня. Потом задул сначала легкий ветерок, перешедший затем в сильный и ровный. Поставили парус, и гребцы отдыхали.

Так и шли последующие дни – то на веслах, то под парусом.

На высоком левом берегу Волги показалась деревянная крепость.

– Считай, дошли, – снял шапку и перекрестился Георгий.

– Нижний?

– Да нет, это Макарьевский монастырь. Нижний дальше, верстах в пятидесяти. Ярмарки тут знатные три раза в год проводятся. Крещенские – зимой, Благовещенские – весной, а летом – Ильинские. Местечко подыскивать надо, приставать. Эка судов у пристани полно!

Ярмарка по имени монастыря называлась Макарьевской и была широко известна на Руси.

Судно пристало к причалу. Василий перешагнул через борт и привязал ладью к бревну. Кормчий засобирался:

– Сегодня торговать поздно, а к ценам да к товару приглядеться в самый раз.

– Георгий, мне можно с тобой? – спросил его Михаил.

– Да разве я тебя держу? Ты человек вольный. Почитай, до Нижнего мы уже дошли, так что делай что хочешь.

По мосткам причала Михаил и Георгий сошли на берег. Метрах в ста от уреза воды высился монастырь.

– Женский, годков уже полста как он стоит здесь, – махнул в сторону монастыря Георгий.

Между монастырем и рекой на протяжении версты, а то и более тянулся ряд палаток, легких сарайчиков и даже стояло несколько бревенчатых амбаров. И везде, куда только не падал взор, шла оживленная торговля. Торговали всем: кожами, мехами, рубахами и портами, деревянными ложками и глиняными горшками, сбруей для лошадей и ювелирными украшениями, оловянной и медной посудой и тканями. Выбор товаров был просто огромный, вот только денег купить себе что-то необходимое у Михаила не было. Зато представление о ярмарке получил.

Между рядами прилавков бродили коробейники, предлагая товар мелкий – вроде иголок, расчесок и бус, толклись сбитенщики с медными кувшинами за плечами. Они просто оглушали криками:

– А вот кому сбитень горячий! Самый лучший, на меду и травах настоян!

Рядом им вторили другие торговцы:

– Пирожки! Пряженцы с луком, с капустой, с рыбой! С пылу с жару! Торопись, честной народ!

Через десяток шагов предлагали пряники печатные. А запах! Рот наполнился слюной. «На ярмарку ходить надо сытым», – сделал вывод Михаил.

Он отстал от Георгия, затерялся в толпе, людском водовороте. Да и немудрено – тысячи людей, приехавших на ярмарку со всех княжеств, а то и из дальних стран, толкались, торговались и спорили. Шум стоял несусветный, а еще – пыль, поднятая тысячами ног. Сухой песок оседал тонким слоем на товары, на одежду, на обувь, придавая всему этому желтоватый оттенок. Оттого ярмарка имела еще одно, неофициальное название – Желтоводная.

Уставший, оглушенный шумом толпы, Михаил вернулся на судно. Это было единственное место, где он мог сейчас отдохнуть и переночевать. А еще надо было решать, что делать дальше. Георгий выполнил свое обещание, и теперь Михаил должен был сам решать, как и где ему жить и чем заниматься.

Михаил улегся на палубу, чтобы ноги отдохнули, прикидывая между тем разные варианты. Несколько подумав, он решил добираться до Москвы – все-таки столица будущей Руси. Москва и сейчас город большой, можно найти для себя дело, которое будет кормить.

Михаил попытался припомнить историю. Еще есть Тверь, Великий Новгород и Псков. Тоже города большие, а Великий Новгород, похоже, центр торговли с зарубежными странами и город вольный, народным вече управляется. Только до него далеко. Для Михаила сейчас до Москвы добраться – целая проблема, а уж до Новгорода – и подавно. Если только поискать среди купцов тех, кто держит путь на Москву и согласится взять его с собой за работу на судне – тем же гребцом. Ведь таким же образом он добрался с Георгием до ярмарки.

Только Михаил мысленно помянул рулевого, как он заявился.

– Ты куда потерялся? – улыбаясь, спросил он Михаила.

– Отстал. Больно народу много.

– Ну да, в Литве таких ярмарок небось и не бывает. Так что, надумал свой жилет продать?

– Конечно, я же цену называл.

– Сбрось маленько.

– Вещь редкая, ты такую больше не найдешь. Выйду завтра на ярмарку и продам, – спокойно заметил Михаил.

– Это да. Только каждому товару свой купец нужен. Кабы у тебя их много было, тогда другое дело, а так – ты можешь его и день продавать, и два.

– Твоя правда. И сколько дашь?

– Дай примерить.

– Бери.

Кормчий натянул на себя жилет, покрасовался в маленькое зеркало. Потом снял, осмотрел.

– Вроде не рваный. Десять пул даю.

Михаил не представлял себе, что такое пулы, но согласился. Зачем ему здесь и сейчас спасательный жилет?

Довольный сделкой, Георгий отсчитал десяток медных монет. Судя по тому, как заблестели у рулевого глаза, Михаил понял, что кормчий «нагрел» его на сделке. Ну и ладно, зато теперь он сможет пассажиром добраться до Москвы на любом судне – деньгам всякий владелец будет рад.

Ночью он не столько спал на жестких досках палубы, сколько вертелся. Сон не шел. Михаил размышлял о дальнейших своих шагах, вспоминал прежнюю жизнь. Удастся ему еще хоть раз увидеть родителей? Или он останется здесь навсегда? Разница велика. Нет многих привычных вещей вроде компьютера и телефона – той же железной дороги нет. И жизнь тут очень неспешная, несуетная, как в его время. Часов у людей нет, все приблизительно – после полудня или после вторых петухов. Никто никуда не спешит, все делается основательно. На изготовленный плотником стол можно вдесятером залезть, и он даже не скрипнет. А попробуй вдвоем забраться на современный стол из прессованных опилок?

Сравнивая два мира, две Руси, Михаил находил отличия, плюсы и минусы. И он никак не мог решить для себя, какой мир ему ближе. Свой, прежний – привычнее и понятнее, а этот – интереснее.

Глава 2. Татары

Утром Михаил встал невыспавшийся, с головной болью. Попрощавшись с командой, сошел на берег.

У многочисленных судов всех размеров, облепивших причалы, уже суетились купцы и их помощники. С кораблей сгружали и несли на ярмарку тюки, узлы, сундуки, катили бочки с вином, медом, воском, маслом и еще бог знает с чем.

Михаил подходил к кораблям, интересовался – не идет ли судно на Москву? И везде получал неутешительный ответ.

Один из парней, видя его расстроенную физиономию, подсказал:

– Ты, парень, смотреть не умеешь, подходишь ко всем. А спрашивать попутное судно надо у тех, кто уже расторговался, купил здесь другой товар и грузится, кто обратно скоро пойдет.

Михаил поблагодарил. Мелочь, а досадно, что сам не сообразил. Надо впредь мозг подключать.

Теперь он шел по причалу, не интересуясь судами, с которых товар выгружали – он подошел к суденышку, на которое заносили тюки. С виду объемные, но грузчики, по-местному – амбалы, – несли их легко.

Михаил подошел, поинтересовался, кто владелец судна и товаров.

К нему не торопясь приблизился дородный муж с окладистой бородой.

– Если ты насчет постоя судна, так уплачено.

– Нет, я хотел добраться с вами до Москвы.

– Если пассажиром и с моими харчами – две деньги. Будешь помогать грести – одна.

– Когда отходите?

– Сейчас загрузимся и отходим.

– Согласен.

Михаил достал из кармана штормовки одну монету и отдал мужу.

– Вещичек много ли? – поинтересовался владелец судна.

– Все на мне.

Владелец судна, он же купец, скептически оглядел Михаила, хмыкнул, но ничего не сказал.

– Проходи.

Михаил поднялся по трапу на судно – это был речной ушкуй об одной мачте.

Амбалы сбросили в трюм еще два тюка, купец кивнул и черкнул палочкой по восковой дощечке.

– Все, отчаливаем.

Парень из команды отвязал веревку от бревна и лихо спрыгнул на судно.

Оттолкнувшись веслом от причала, вышли на чистую воду. Течение сразу понесло ушкуй вниз.

– На весла!

Сам купец встал у рулевого весла.

Команда на ушкуе была побольше, чем на ладье у Георгия – восемь человек вместе с Михаилом.

Восемь весел вспенили воду. Ветра не было совсем, потому парус не поднимали.

– И-раз! И-раз! – командовал купец.

Судно шло, прижимаясь к левому берегу. На середине реки, на стремнине, течение было более быстрым и отнимало много сил.

Порядки на ушкуе оказались такие же, как и на ладье. Утром завтракали, второй раз ели вечером. Когда ветер был попутный, ставили парус, и тогда гребцы отдыхали.

На третий день миновали Нижний Новгород. На ночную стоянку у городской пристани не останавливались.

– Дорого у пристани-то! – объяснил купец.

Дотемна они успели пройти до Оки, там свернули влево; отойдя на пару верст, пристали к берегу.

Вероятно, места корабельщикам были знакомые, останавливались они здесь не раз. На земле было выжжено пятно от костра, рядом – поваленная колода, подтесанная топором вроде лавки. В отличие от других дней после ужина выставили дежурного.

– Разбойнички иногда балуют, места обжитые, – посетовал купец Илья.

Дальше уже шли по Оке. С ушкуя Михаил видел по левому берегу деревушки и села.

– Земли Рязанского княжества пошли, – заметил купец, – скоро Переславль. Надо остановку сделать, о прошлом годе рожь у них уродилась, можно прикупить.

Однако когда они добрались до Переславля, городские ворота, выходившие к берегу, оказались заперты. На высоком берегу виднелся огромный ров, за ним – высокие, метров пять, стены из бревен.

– Торг у рязанцев здесь, на берегу. И никого!

Купец нахмурился. Запертые ворота и пустой торг означали беду. Либо враг на подходе, либо эпидемия чумы или моровой язвы. И то и другое одинаково плохо.

– Мимо идем, – зычно скомандовал купец. – Тут, в полдня пути, Солотчинский монастырь есть, там у монахов все и прикупим.

Но Михаил заметил, как помрачнело лицо Ильи. Стоя за рулевым веслом, он бросал внимательные взгляды на берега.

Ушкуй шел под парусом, подгоняемый попутным ветром.

Издалека послышался нарастающий шум, и команда подбежала к правому борту.

Из-за рощицы вынеслась конница и поскакала к берегу.

– Татары! – охнул кто-то.

Татар было десятка два. Они домчались до уреза воды. Двое вскинули луки. Тынн! Одна стрела вонзилась в палубу рядом с Михаилом. Древко ее вибрировало.

– Михаил! Пригнись за борт! – закричал купец. – Стрелу в брюхо получить хочешь?

Пока купец не крикнул, Михаил не осознавал опасности. Татары далеко, судно на середине реки – что они могут сделать? Однако после окрика Ильи и вонзившейся совсем рядом стрелы ощутил грозящую опасность. Он прилег, укрывшись высоким бортом ушкуя – как, впрочем, и другие.

Татары посвистели, покричали что-то и повернули коней назад.

Парни поднялись с палубы.

– Опять крымчаки балуют! – сказал один из них.

– С чего решил? – спросил другой.

– Великий князь московский Иоанн Третий о прошлом годе на Казань ходил – усмирять. Притихли казанцы-то, о набегах не слыхать.

– Может, ордынцы?

– Один черт – нехристи! Так от них пакости и жди. То крымчаки, то мордва, то казанцы, то Орда! Будет ли когда-нибудь этому конец?

Михаил внимательно слушал. Эх, не пришло еще время Иоанна, прозванного Грозным. Это он взял Казань и приучил татар к миру и покорности.

К вечеру они добрались до впадения в Оку реки Солотчи. Здесь, на стрелке, стоял основанный еще Олегом Рязанским в 1390 году Солотчинский Рождества Богородицы монастырь. Здесь и был погребен затем князь и жена его Ефросинья.

Ближе к темноте ворота в городах и монастырях запирали, и открывались они только утром. При приближении врага ворота были заперты даже днем, иногда за воротами опускалась кованая железная решетка.

Проломит ежели враг тараном ворота, а за ними в нескольких метрах – железо, и лучники наготове, стрел не жалеют. Иногда вражескими телами проход едва ли не доверху забивался. И сверху, с крепостной стены, врагов не жалуют. Льют им на головы кипяток и кипящую смолу, сбрасывают камни, мечут стрелы. Тяжело взять крепость, даже небольшую. Если нахрапом, без подготовки – потери наступающих велики, а проку мало.

Ушкуй Илья поставил к причалу у берега монастыря. На невысоком, метров десяти, берегу высились монастырские стены и макушки церквей. Ворота, как и ожидалось, были закрыты. У надвратной башни прохаживались двое монахов с факелами в руках.

Илья, как и всегда, тоже выставил на судне караульного и раздал команде оружие из трюма. Кому достался меч, кому – сабля, а Михаилу – боевой топор. На длинной деревянной рукояти, окованной двумя полосами железа, было насажено небольшое топорище с клевцом на обухе. В отличие от топора плотницкого лезвие боевого было узким – для пробития стальных доспехов, вроде юшмана или кольчуги.

Навыков пользования топором, впрочем как и другим оружием, Михаил не имел, но, положив топор рядом с собой на палубу, почувствовал себя спокойнее, увереннее.

Едва рассвело, команда развела костер и стала готовить неизменный кулеш.

Илья, не дожидаясь завтрака, направился в монастырь к настоятелю. Ему хотелось побыстрее купить рожь и убраться из этих земель, грозящих опасностью. Конечно, можно было и после завтрака или даже без него сразу же уплыть. Но какой же из Ильи купец без риска? Кто не рискует, тот сидит без прибыли. В Москве в начале лета цены на рожь, пшеницу или муку поднялись, и он, купец, не желал упустить прибыль.

Княжества Рязанское и Московское издавна враждовали друг с другом. Если Рязани угрожали, а то и разоряли дотла крымские или ордынские татары, то Москва отбивалась от нападавшей на ее земли Литвы и тех же татар. И каждое из княжеств хотело главенствовать, отхватить кусок земли от соседей.

Эти распри не лучшим образом сказывались на торговле, и торговые люди по возможности старались не упустить выгоду – в одном месте купить, в другом – продать.

Но и купцов ждали опасности. На суше бесчинствовали грабители и разбойники всех мастей, и небольшие тележные и санные обозы шансов добраться без охраны до места назначения имели немного. Потому купцы объединялись, шли обозами крупными. Скинувшись, нанимали охрану, да и сами неплохо владели оружием – жизнь заставляла.

Летом и весной до самого ледостава купцы – из тех, что побогаче – товары возили на судах. Но таких было не слишком много, судно стоило достаточно дорого, и команду требовалось содержать. Был и выигрыш. Судно брало на борт товаров значительно больше, чем обоз, и могло забраться по рекам в отдаленные районы, где у местных задешево можно было купить выделанные шкурки, соль, копченую и соленую рыбу – да много чего еще. Соль стоила дорого, и были торговцы, занимающиеся только ею, и целые районы, где добывали эту соль, – вроде Сольвычегодска.

Купец вернулся быстро, и вид был довольный, видно – сладили.

– Настоятель дозволил продать двадцать пять мешков ржи – все равно амбары надо освобождать перед новым урожаем.

Илья от удовольствия потирал руки.

– Сбросить трап и всей командой – к воротам. Монахи сами вывезут к нам мешки. Наше дело – перетащить зерно на судно.

Для команды таскать и грузить товар – дело обычное.

Сбросили трап на причал, команда сошла на берег. У открытых ворот уже стояло двое иноков с небольшой тележкой, на которой лежало несколько мешков. Парни из команды взвалили на плечи по мешку и, кряхтя, потащили. Зерно в мешках – груз изрядный, пуда четыре-пять весом.

Четверо из команды ушли за другой партией мешков, а Михаил и еще трое из команды судна остались стоять у ворот.

Внезапно за кустами на другом берегу Солотчи защелкали луки. Ширина реки в этом месте не превышала полусотни метров, и стрелы нашли свою цель. Парни, притащившие мешки на судно и сложившие их в трюме, попадали замертво.

Из-за кустов появились конные всадники и направили коней в воду. Кони поплыли, отфыркиваясь, а татары держались за седла и хвосты коней. Видимо, они знали, где находится монастырь, и теперь решили ворваться в него.

Парни из команды сообразили это сразу и юркнули за ворота. Один из них схватил Михаила за руку:

– Чего встал, как соляной столб? Стрелу татарскую в брюхо получить хочешь?

Михаил сбросил оцепенение. Все происходило, как в дурном кино. А парни с судна вместе с подоспевшими монахами уже закрывали тяжелые, окованные железными полосами ворота. Затем задвинули два дубовых запора. А со стен кричали:

– Татары! Все на стены!

Из монашеских келий выбежали иноки в подрясниках. Они бежали к амбару, где хранилось оружие. Выбегали оттуда – кто с копьем в руках, кто – с мечом, и сразу взбирались на стены. Судя по тому, как четко и деловито они это делали, оборонять монастырь им было не впервой.

А за стеной уже кричали и улюлюкали.

Михаил, как и другие, взобрался на стену и увидел – на суденышке с двумя татарами дрался топором Илья. Басурмане пытались достать его саблями. Но купец прижался спиной к борту, не давая татарам зайти сзади, и боевым топором успешно отбивал татарские выпады.

Михаил заметался по стене. Сверху над помостом был навес из бревен, укрывавший от стрел или непогоды. Передний обзор был возможен только через узкие бойницы. Помочь бы надо Илье, тяжело ему одному против двух врагов. Человек на помощь надеется, ведь монастырь рядом.

– Помогите же кто-нибудь! – взмолился Илья.

– Чем? Ворота открывать нельзя. Татары в монастырь ворвутся – тогда всех вырежут. Нас тут всего четыре десятка иноков вместе с послушниками. Стены оборонять надо, тогда есть шанс уцелеть.

Но и смотреть со стороны, как убивают купца, не было сил.

В это время внимание всех переключилось на атакующих. Татары, гарцуя на конях, поочередно метали в бревенчатые стены копья. Их лезвия глубоко входили в дерево.

Сначала монахи язвили, что сил у басурман не хватит, поскольку копья не доставали до верха стены. Но потом им стало не до мелких шуточек. Один из татар с ходу, стоя на крупе коня, подпрыгнул, ухватился за древко копья, подтянулся, перебрался на второе копье – повыше, и, как обезьяна, стал взбираться наверх. За ним последовал второй, третий… Копья образовали своего рода лестницу, опору для рук и ног атакующих.

Как только первый татарин показался над стеной, один из монахов рубанул его мечом. Татарин полетел вниз, сбивая с копий своих соплеменников.

Татары отбежали и стали стрелять из луков, метя в бойницы.

Один из послушников упал замертво – из глазницы его торчала стрела.

Михаил заметался по стене. У монастырских оружие, а у него руки пустые.

Он сбежал по лестнице. Навстречу шел почтенных лет монах с совершенно седой бородой.

– Где можно оружие взять? – с ходу спросил его Михаил.

– Владеешь ли чем? – деловито осведомился старец. – Пойдем со мной.

Он завел Михаила в деревянную избу. В изрядного размера комнате было что-то вроде оружейни. На полках лежали щиты, кучки стрел, мечи, в углу стояли копья и сулицы, на стене висела пара луков. К сожалению, пользоваться ими Михаил не умел.

– Выбирай, – повел рукою монах.

Михаил решил взять что-нибудь попроще – боевой топор или железную палицу. Взгляд его упал на нечто, покрытое рогожей, из-под которой выглядывало подобие приклада.

– А это что? – Михаил отдернул рогожу.

– Так самострел. Хочешь – бери.

Михаил взял в руки арбалет. Штука несколько неуклюжая. На грубоватую ложу спереди прикручены плечи, снизу вместо спускового крючка – спусковой деревянный рычаг. Видел он такие в музее и на фото в Инете.

– Тетива есть?

Старец нашел и тетиву, и арбалетные болты – вроде коротких стрел, только без оперения. Все протянул Михаилу.

– Ты не из подлого ли сословия? – спросил он.

Михаил замешкался с ответом. Что такое «подлое сословие»? Лишь позже он узнал, что так, в отличие от дворян, называли простолюдинов, а не разбойников или воров, как он сначала подумал.

– Знаком с самострелом?

– Разберусь, – коротко бросил Михаил. Уж если он со сложными авиационными двигателями разбирался, то с арбалетом и подавно должен.

Он вышел во двор. Сюда периодически залетали татарские стрелы – басурмане пытались расстрелять защитников монастыря из луков. Но монахи и послушники явно обладали опытом отражения атак. Без нужды они не высовывались из бойниц, а, как только татары пытались взобраться на стену, сбрасывали на них приготовленные и сложенные на помосте стены грудами булыжники.

Михаил внимательно осмотрел оружие. Устройство его было довольно простым и интуитивно понятным.

Он с трудом натянул на плечи арбалета тетиву. Довольно толстая, едва ли не в палец толщиной конопляная перекрученная веревка потребовала значительных усилий. У ложа впереди, где крепились плечи, было железное стремя. Михаил сунул туда носок ступни, потянул. Плечи арбалета изогнулись, тетива встала на взвод. А уж дальше – проще некуда. Он наложил арбалетный болт на желоб, и арбалет был готов к действию.

На Руси арбалеты не были широко распространены. Полевая форма боя татар и русских предполагала в основном действия конницы. Перезарядить арбалет, сидя на коне, было затруднительно, и потому пользовались луками.

Но арбалет, в отличие от лука, не требовал большой физической силы и постоянных упражнений в стрельбе. Поэтому бояре, боярские дети и люди благородного сословия сразу решили, что пользоваться арбалетом – удел подлого сословия.

Применяли их в основном для обороны или осады крепостей – то есть там, где не требовалась мобильность. Вес арбалетного болта доходил до ста граммов, убойная дальность – до двухсот метров, а броню в виде кольчуги или колонтаря болт пробивал с расстояния до двадцати пяти – тридцати шагов. Щиты надежным укрытием от арбалетного болта не являлись – в отличие от стрелы, пущенной из лука.

На Руси арбалеты величали самострелами. Существовали они в крепостях иногда довольно больших размеров, и вместо болтов использовали круглые камни или небольшие свинцовые ядра.

Михаил решил испытать арбалет и вскинул его к плечу. Прицельных приспособлений не было, но его и по болту навести можно было.

Он навел арбалет на торец бревна и нажал на рычаг. Щелкнула тетива, и почти без промежутка в бревно ударил болт.

Михаил подбежал и увидел, что болт попал довольно точно. Он попробовал его вытащить, но болт сидел прочно. Михаил качнул его за древко в одну сторону, другую. Древко обломилось, а наконечник так и остался в глубине бревна.

Михаил снова взвел тетиву, побежал к стене, взобрался на помост и осторожно выглянул в бойницу.

Мертвый Илья лежал на палубе ушкуя рядом с убитым татарином. Еще несколько татар, откинув трюмный люк, пытались определить – есть ли там что-либо ценное? В стороне группа татар человек из двадцати, сидя на мохнатых лошадях, спорили, показывая пальцами на монастырь.

Михаил навел арбалет на одного из татар на ушкуе и нажал на спуск. Болт попал татарину в спину, точнехонько между лопаток, и басурманин рухнул в трюм.

Остальные на потерю соплеменника не обратили внимания. Арбалет – не ружье, выстрела не слышно. Прямо оружие спецназа для тайных операций.

Михаил взвел тетиву еще раз, наложил болт. Теперь он целился в татарина, сидящего на коне спиной к нему, Михаилу. Спину самого татарина прикрывал небольшой круглый щит. Вот по нему-то и прицелился Михаил – умбон щита был как яблочко на мишени.

Михаил нажал на спуск. Болт попал в щит, пробил его и татарина. Тот завалился сначала на шею коня, а потом сполз на землю.

Татары закричали разом и принялись осыпать монастырские стены стрелами. У каждого из них за спиной висел колчан, и стреляли они довольно шустро. Стрелы с глухим звуком впивались в стены.

– Эй, добрый молодец, не расходуй попусту стрелы. Они тебе еще пригодятся, когда басурмане на приступ пойдут, – посоветовал ему монах, стоящий на помосте метрах в пяти от Михаила. В руках он держал боевой шестопер – оружие мощное, требующее большой физической силы. Такой шестопер мял латы и кирасы, как картон, ломал ребра и кости, от него не защищал стальной шлем. Как заметил Михаил, у большей части татар на головах были мисюрки – плоские, вроде чашки, шлемы.

Обозленные потерей двух воинов, татары снова полезли на стены. Только теперь они выбрали другую тактику. Половина татар на конях отъехали метров на пятьдесят-семьдесят, а другая половина начала штурм. Как только кто-то из защитников высовывался в бойницу, по нему одновременно стреляли два-три татарина.

Смена тактики принесла плоды. Уже двое послушников бились на помосте в предсмертной агонии.

При такой тактике татары имели шансы прорваться на стены и добраться до ворот. Тогда внутрь ворвутся конные, и никому из русских не уцелеть.

Двое монахов довольно крепкого телосложения подтащили к стене котел с кипящей водой, стоявший до того на костре, и опрокинули его на татар, ползущих на стену. Дикие крики и вопли, шум падения тел были результатом.

Михаил немного отступил от бойницы, и теперь снизу, со стороны татар, попасть в него из лука было невозможно. Но сам он видел головы татарских лучников. Прицелился, нажал на рычаг. Голова татарина исчезла из поля зрения.

Он взвел арбалет снова, наложил болт. Сдвинувшись немного вправо, выцелил еще одного лучника и угодил болтом ему в лицо. Он даже успел увидеть, как лучник запрокинулся назад, на круп лошади.

Слева от Михаила раздался крик. На стену взобрался татарин и снизу, от пояса, ткнув саблей в шею послушника, молодого парнишку, спрыгнул на помост.

Михаил отбросил арбалет, поскольку времени зарядить его просто не было, схватил из кучи здоровый, почти в два кулака, булыжник и с силой запустил им в татарина. Тот попытался уклониться, и камень попал в правый плечевой сустав. Татарин вскрикнул и выронил саблю. Левой рукой он выхватил нож, висевший на поясе, и шагнул к Михаилу, но тут же покачнулся и упал. Сзади за татарином стоял монах с окровавленным топором в руке.

– Что ж ты его камнем-то? Сабельку подбери.

И в самом деле, кроме арбалета, никакого другого оружия у Михаила не было.

Он подобрал саблю, покрутил ее в руках. Куда ее девать? За пояс заткнуть – так и сам обрежешься ненароком.

Морщась от отвращения и сдерживая рвотные позывы, он перевернул татарина, расстегнул на нем пояс, к которому были прикреплены ножны, перепоясался и вложил в ножны саблю.

И вот, сабля-то теперь есть, да как ею работать в бою?

Видел он как-то по телевизору спортивный поединок на шпагах. Скорость такая, что за кончиком шпаги уследить невозможно – только на замедленных повторах.

Михаил чувствовал, что у него огромный пробел, дыра огромная в познаниях. Мысленно Михаил дал себе слово, что, если ему удастся выбраться живым из монастыря, он возьмет несколько уроков владения холодным оружием у опытного воина. Мастером, конечно, он не станет, но хоть защитить себя сможет. Пацифистом быть хорошо, но только до определенного предела. И сейчас здесь, в монастыре, он бился не столько против степняков, сколько за свою жизнь.

Татары, потеряв несколько человек убитыми, прекратили атаку и отошли от стен монастыря.

– Нам бы еще день-два продержаться, – подошел к нему монах, зарубивший топором татарина. – Басурмане – они какие? Набежали, нахапали трофеев, повязали людей в полон – и назад, в степи, пока войско наше не подошло. В открытом бою воевать они не любят, потери большие. У монастыря их уже с десяток полегло. Могут уйти, пограбить и пожечь села и деревни – там трофеи проще взять. Тебя как звать-то?

– Михаил.

– А меня – Данила, послушник я.

– А я с судна. Купец наш погиб, и половина команды тоже.

– Видел я. Только и команды твоей тоже нет, один ты остался.

– Не может быть!

Поскольку татары атаки прекратили, монахи и послушники снимали со стен убитых и сносили их к лабазу. Все верно. Четверо в черных подрясниках, монастырские, и трое – в цивильной одежде, из его команды.

Плохо для Ильи закончилась покупка ржи. Плыл бы себе по Оке мимо Переславля и монастыря – небось в живых бы остался. Да и кто может знать свою судьбу? Один Господь!

Злопакостные татары решили, что если они не могут взять трофеи в монастыре, то его следует сжечь дотла, и принялись метать зажженные стрелы. Стрелы падали на землю, где не могли причинить вреда, на крыши. Это уже было хуже, поскольку крыши были крыты деревянными плашками.

Монахи полезли на крыши, чтобы предотвратить пожар. Снизу им подавали ведра с водой, и они заливали горящие стрелы и кое-где уже начавшие тлеть деревянные плашки.

Теперь большая часть монастырских боролась с огнем, на стенах остался Михаил и шестеро послушников. Михаил не упускал случая подстрелить татарина, если тот неосторожно приближался к монастырским стенам.

Один из татар решил поджечь ушкуй, побежал к нему с факелом и уже успел взобраться до середины трапа, как Михаил всадил ему в спину болт. Татарин вместе с факелом рухнул в воду.

Факел зашипел и погас, а тело убитого, отягощенное железом – кольчуга все-таки, шлем, сабля и нож, вместе взятые, весили немало, – пошло ко дну, пустив воздушный пузырь.

Татары опасливо потолкались по берегу, но в воду за убитым никто не полез. Конечно, степняки плавать не умеют, к тому же на них доспехи – побоялись, что сами пойдут на дно.

Видя, что попытки зажечь монастырь безрезультатны, татары сели на лошадей и поскакали прочь.

– Вот паскудники, к Зачатьевскому монастырю направились, – заметил Данила.

– Отобьются, – махнул рукой Михаил. – Мы же отбились.

– Монастырь-то женский! Известить бы их как-то надо!

– Точно! Я к настоятелю побег!

Вскоре с колокольни раздался частый, тревожный звон. Его должны были услышать в соседнем монастыре и успеть хотя бы закрыть ворота. Селяне в окрестных деревнях тоже могли иметь время схватить детей и увести их в леса. По лесам татары не шастают, в лесу разгона для конницы нет, да и лошадь может ногу сломать, попав в барсучью нору.

А через несколько минут издалека донесся ответный колокольный звон. Зачатьевский монастырь подавал знак, что сигнал услышан, понят.

– Воздадим хвалу Господу, что он отвел беду от монастыря, уберег братию.

Монахи и послушники направились в храм Рождества Пресвятой Богородицы, преклонили колени.

Седобородый старец оказался настоятелем. Он остановил Михаила у входа в храм.

– Ты православный ли, муж храбрый?

Михаил молча вытащил из-за ворота крестик на цепочке. Настоятель впился в него взглядом.

– Проходи.

Михаил встал за монахами. Кто он здесь? Чужак! Когда крестились все, крестился и он, отбивая поклоны. После молитвы показалось, что на душе просветлело как-то.

Монахи обмыли погибших, одели в чистые одежды и стали рыть в углу монастыря братскую могилу. Здесь уже было небольшое кладбище. Кто-то из проживавших здесь ранее монахов почил своей смертью, другие погибли при защите монастыря.

На обряд отпевания Михаила не допустили. Вроде слышал он от кого-то, что монашествующих отпевают по особому чину.

После похорон монахов, послушников и членов команды монахи поднялись на стены и доложили, что врага не видно. Только тогда настоятель разрешил отворить одну створку ворот. Рядом с ней встали двое вооруженных монахов. Еще трое, в том числе и Михаил, вышли из монастыря. Надо было по христианскому обычаю предать земле Илью и четверых из судовой команды.

Убитых брали по двое, а один осматривал окрестности, был в дозоре – ведь татары могли внезапно вернуться.

После того как все тела оказались за монастырскими стенами, послушник Данила и Михаил обошли убитых татар, коих числом насчитали двенадцать. Они сняли и отнесли в монастырь оружие погибших, потому как оно могло пригодиться в дальнейшем самим монахам, да и стоило железо дорого, можно было выгодно обменять его на что-то нужное.

Дотемна они едва успели отпеть и похоронить членов судовой команды. Монахи, а глядя на них, и Михаил, обмылись из бочек с водой и сели за поминальную трапезу. После боя и последующего рытья могил все устали, и настоятель это понимал. Он выставил двоих караульных на стенах, а остальным разрешил отдыхать, предупредив, однако, чтобы к заутрене все были.

– Данил, возьми к себе в келью Михаила, я вижу – меж вами приязнь.

Данила склонил голову.

Спать они улеглись на жестких ложах, но Михаил уже привык – спал же он на досках палубы целый месяц.

Уснули мгновенно. Утром его растолкал Данила.

– Темно же еще, – вздохнул Михаил.

– Вставай. Пока умоешься, а там и на заутреннюю службу пора.

Пришлось вставать, ведь недаром говорят, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

После молитвы скромный завтрак – хлеб и квас.

Настоятель подозвал к себе Михаила:

– Один ты ноне остался. Что делать думаешь?

– В Москву бы мне, – осторожно сказал Михаил.

– Один ты судно до Москвы не доведешь. Оставайся в монастыре. У нас татары четверых живота лишили, еще трое с ранами лежат. В монастыре храбрые мужи нужны, а мне монахи сказывали, что ты от боя не увиливал, за чужими спинами не прятался.

– Не готов я пока, игумен.

– Ты думаешь, князь Олег Иоаннович монастырь здесь поставил только для веры, для спасения душ? Монастырь сей с полуночной стороны Переславль от ворога прикрывает.

– Не сомневаюсь.

– Ты бы подумал, я ведь тебя не тороплю. Походи по монастырю, спроси у своего святого совета – он тебе правильное решение подскажет.

– Хорошо.

Михаил и в самом деле обошел монастырь. Был он по численности не маленьким, до схватки с татарами сорок душ имел, а ведь большая часть монастырей по десять-двадцать монахов имели. Были, конечно, и большие, например – Троице-Сергиева лавра, где в эти годы находилось до семисот монахов и послушников. Только не хотелось Михаилу запирать себя в четырех стенах, служить только Богу. Ему казалось, что он должен посмотреть на Русь, коли он волею судьбы попал сюда, а кроме того, он полагал, что найдет применение своему уму и знаниям.

Из святых он знал иконы Николая-угодника и Пантелеймона. Он постоял у этих икон, помолился, испросил совета, как ему поступить. Однако молчали иконы, не давали совета.

После вечерней молитвы он подошел к настоятелю.

– Я все-таки решил добираться до Москвы.

– Как знаешь. Видно, Бог ведет тебя другой дорогой. Купец твой за рожь заплатил сполна, потому завтра монахи снесут тебе на судно недостающие мешки.

– Настоятель, не смогу я один судно против течения в Москву пригнать.

– Набери в Переславле команду.

Михаил задумался. Чтобы набрать команду, нужны деньги.

Настоятель как будто прочитал его мысли.

– В одежде купца денег не было. Потому поищи на корабле потаенное место.

– За совет спасибо.

– А впрочем, дам я тебе одного человека – знакомца твоего, Данила. Мне все равно в Алексин человека с письмом посылать надо.

– Благодарю сердечно, но одного мало.

– Чем могу.

Настоятель дал понять, что аудиенция окончена. На прощание сказал:

– Передумаешь – возвращайся, приму, – и перекрестил Михаила.

Он уселся во дворе монастыря на камень. Даже вдвоем им с ушкуем не управиться. Если будет попутный ветер, можно поднять парус. Он на рулевом весле, Данила – у паруса. Река широкая, отмелей и перекатов быть не должно. Но если ветер стихнет, придется стоять у берега. Или, если повезет наткнуться на рыбацкую деревню, набрать людей. Возвращаться к Переславлю не хотелось. Это двадцать километров туда и столько же обратно одному, а по земле рязанской татары рыщут. Нет, надо убираться отсюда поскорее.

Вечером он рассказал в келье Даниле, что настоятель посылает вместе с ним и его, Данилу, с письмом в Алексин.

– Знаю уже, дал мне настоятель такое послушание, – коротко ответил Данил.

После утренней молитвы и завтрака братия вывезла и помогла погрузить в трюм мешки с рожью. Судно сразу просело.

Михаил и Данила веслами оттолкнулись от берега и, осеняемые крестными знамениями монахов, вывели суденышко на середину Солотчи, а из нее – в Оку. Течение подхватило судно, развернуло боком и поволокло вниз, к Переславлю.

– Данила, ставь парус.

Послушник шкотами с трудом поднял парус – обычно это делали два человека. Парус хлопнул на ветру и развернулся.

Михаил налег на рулевое весло. Тяжело груженное судно плохо слушалось руля, но парус выправил положение.

Ветер был не сильный, но ровный, и ушкуй постепенно лег на курс. Михаил направил его ближе к берегу, где течение было не такое быстрое. Сразу вспомнилось все, что говорили Илья и Георгий, управляя корабликами. Эх, надо было самому расспрашивать, только кто же знал, что их опыт ему пригодится? Стать купцом или судоводителем он никак не собирался.

Журчала за бортом вода, в спину дул ветерок, светило солнце – вроде бы жить да радоваться надо. Не убит, не ранен после набега татарского. Но кто он в этом мире? Нет ни дома, ни семьи, куда нормальный человек стремится вернуться после долгого и опасного похода. У него тут не было прошлого, он не записан в церковные книги о рождении, нет друзей, нет работы. Не человек, а привидение какое-то, виртуальное создание. Вроде при прикосновении он чувствует тепло, при уколе – боль. Живой человек из плоти и крови, и в то же время нет его. Явился из ниоткуда, исчезнет в никуда – никто и не заметит. Страшное состояние своего существования здесь и одновременно условности этого существования.

Михаил задумался, отвлекся от управления, и ушкуй подошел близко к берегу.

Вывел его из задумчивости послушник, который закричал:

– Михаил, уснул, что ли? Скоро в берег врежемся!

Михаил виновато улыбнулся и налег на рулевое колесо, поправляя курс и отводя ушкуй подальше от берега. Голова была полна мыслями. Куда в Москве девать товар и судно? Что делать дальше? А может, и в самом деле заняться торговлей? Судно у него есть, товар – тоже. Продать его – будут деньги; снова купив и продав то, что пользуется спросом в других землях, можно получить прибыль. Но для этого надо набрать команду и решить – для себя в первую очередь, – какая у него цель? Если обогатиться, то можно заняться торговым делом. Потом даже дом можно купить и жениться. Или посмотреть земли русские и найти ту проклятую пещеру, которая неведомым образом перенесла, переместила его в другое время? Много вопросов, и нет ответов; и вариантов жизни здесь тоже несколько.

Михаил решил себя не мучить, а решать проблемы одну за другой. На данный момент, в самое ближайшее время, ему надо обзавестись оружием и командой. Ценность, силу и значимость оружия он уже осознал. Пожалуй, еще о провизии подумать надо.

Река делала плавный поворот. Ветер подул сильнее. Данила радовался – он перебрался поближе к Михаилу на корму.

– Я ведь тоже далеко не забирался, интересно посмотреть, как в других землях люди живут, – начал он.

– Ты ведь послушник, не монах, стало быть – недавно в монастыре. А до того где жил?

– В деревне. Как все, с отцом пахал и сеял, собирали урожаи. А о прошлом годе мор у нас случился, за две седмицы вся деревня вымерла. И отец помер, и матушка, и братья мои. Схоронил я их. В мертвой деревне оставаться страшно было, вот и подался в монастырь. Раз я один выжил, значит, Господу так угодно.

– Невеселая у тебя жизнь, – подытожил Михаил.

– Я вот гляжу – ты торгуешь, на корабле плаваешь, другие земли повидал. Наверное, интересно.

– Интересно. Только ведь я не купцом был – просто в команде. А самого купца татары на судне убили.

– Я видел, – кивнул Данила, – он против двоих татар дрался. Помочь бы ему надо было, да настоятель запретил ворота открывать, боялся, что татары в монастырь ворвутся. Я вот, как приму постриг, хочу во Владычный полк податься.

– Не слыхал о таком.

– При митрополите есть, там только монахи служат, воинскую службу несут. Одежа и оружие у них лучше, чем в дружине Великого князя.

– За веру с мечом сражаться хочешь?

– Есть такие думки.

Ветер начал стихать, и к вечеру совсем успокоился. Спустив парус, Михаил и Данила с трудом, на веслах, загнали ушкуй в небольшой залив или бухту. Михаил спрыгнул на берег и веревкой привязал судно к дереву, чтобы не унесло течением. Теперь можно было приготовить кулеш.

– Данила, бери топор, разводи костер.

Послушник отправился заготавливать дрова, а Михаил спустился в трюм. В носовой его части, за загородкой, хранились продукты для команды. Он нашел крупу в мешочке, соленую рыбу, небольшой шмат сала и сухари. Пища непритязательная, но долго не портится и после варки вполне сытная. Вот только… Михаил обшарил все, но соли не нашел. У членов команды соль висела на поясе.

Михаил махнул рукой – он решил бросить в кулеш несколько кусков вяленой рыбы.

Кулеш получился неплохим, но Михаил не рассчитал, и сварил больше, чем они могли съесть вдвоем.

Наелись от пуза.

– Эх, благодать Божия! – растянулся на траве Данила.

– Ты отдыхай, а я пока покараулю. Потом ты меня сменишь.

– Как скажешь, – Данила повернулся на бок, сунул руку под голову и уснул.

Пока было светло, Михаил решил посмотреть, что за груз в трюме. Ну, мешки с рожью – это понятно. Они лежат по центру – для остойчивости. Но были и другие мешки и тюки, которые грузили на ушкуй на Макарьевской ярмарке. Они лежали в носовой части и ближе к корме.

Михаил развязал один мешок и вытащил лисью шкурку, за ней – другую. Понятно, купец на ярмарке меха взял. Михаилу вдруг вспомнилось, что купец писал на восковой дощечке. Где же он ее хранил? Наверняка учет товару вел.

Михаил внимательно осмотрел трюм. В одном месте, на корме, доска была захватана руками, как будто засалена.

После нескольких манипуляций доску удалось вытащить. За ней был небольшой тайник – с локоть во все стороны. Там и табличка нашлась, и мешочек с монетами. Ну, монеты он потом пересчитает, а табличку надо прочесть.

Он вылез на палубу, но сколько ни тщился, прочитать табличку не получалось. Первую букву, согласную, читал. А дальше тоже шли согласные: то ли шифровал купец свои записи, то ли сам для себя сокращал?

Михаил оставил табличку в тайнике. Он развязал мешочек и высыпал монеты на ладонь – тяжелые золотые и легкие серебряные, с непонятными словами. Есть надписи на латыни, есть – арабской вязью. Надо будет показать Даниле, может – он подскажет?

Данила проспал полночи, прежде чем Михаил разбудил его.

– Твоя очередь караулить. Смотри не спи, лихих людей хватает.

– Разумею.

Данила взял топор и устроился на носу судна, а Михаил улегся на палубе.

Утром, проснувшись, он первым делом взглянул на нос ушкуя. Данилы на месте не было. «Сбежал?» – мелькнула мысль. Михаил вскочил.

Однако зря он подумал плохое. Данила уже запалил костер и, стоя в стороне, лицом к востоку, с отрешенным видом читал молитву, шевеля губами и крестясь.

Ветра не было совсем, и Михаил упал духом – вдвоем против течения им не выгрести. Предстоял вынужденный отдых.

Они поели вчерашнего кулеша, не спеша сгрызли по вяленому лещу.

– Данила, помоги прочитать, что купец записал.

– Сам грамоту не разумеешь?

– Да что-то мудрено.

– Неси.

Михаил достал восковую табличку, спрыгнул с борта на берег.

Данила молчал пару минут, вглядываясь в текст.

– Да все понятно. Смотри: лиса – два десятка. Надо полагать, речь о шкурках.

– Именно.

– Бобер – два десятка; енот – пять и еще десять; белка – пять десятков.

– Подожди-подожди, что-то у тебя ловко получается.

– Давай вместе.

Данила водил пальцем по записям и медленно читал вслух. Михаил понял свою ошибку – он не знал орфографии и некоторых букв славянского алфавита. При письме оставлялись согласные буквы, и только иногда вставлялись гласные, а слова писались без промежутков. И, кроме того, некоторые буквы имели непривычный вид. Та же буква «я» – она была похожа на «а». Далее, его сбили с толку меры длины – ведь одной из записей было: сукно немецкое – восемь арш.

«Арш» оказался аршином. Все встало на свои места. Теперь он знал, что хранится в мешках. Цены бы теперь узнать, только вряд ли Данила поможет.

– Спасибо. А про деньги объяснишь?

– Не, не могу. Я, кроме медного пула, других денег в руках не держал. Псковское пуло от новгородского или московского отличу, а ежели у тебя серебро или золото – то, прости, сам не видал.

– И на том спасибо.

По незнанию Михаил считал, что большевики убрали из алфавита старорежимное «ять». Однако дело обстояло намного хуже. Малограмотный Данила смог легко прочитать то, что он, человек с высшим образованием, счел за зашифрованную тарабарщину.

Они сидели на берегу до полудня, провожая глазами редкие проплывающие суда. Они шли под веслами. Михаил решил про себя, что в первом же встречном городе наберет нескольких гребцов. Все равно Данила плыть вместе с ним до Москвы не будет, ему в Алексин надо, а это на половине пути.

Далеко за полдень поднялся едва ощутимый ветер, который постепенно усиливался. Михаил с Данилой отвязали судно, веслами вытолкали его на чистую воду, поставили парус. Ветер расправил прямоугольную холстину и повлек судно вперед.

А к вечеру впереди показался город.

Они причалили к пристани, принайтовали ушкуй. Тут же появился неказистый мужичок.

– Сколь стоять будете?

– До утра точно, а там видно будет.

– Одна медяха за постой.

Михаил расплатился.

– Что за город?

У мужика высоко взлетели брови.

– Так Коломна же. Это Ока, а вон – Москва-река. Ты что, не был в этих краях?

– Не довелось.

– А команда где? – не унимался мужичок.

– Татары побили на Солотче.

– У монастыря?

– Там отсиживались.

– Монастырь-то цел?

– Пытались штурмом взять – отбили, татары стрелы огненные еще метали. Только Господь не дал свершиться святотатству, – вступил в разговор Данила.

– Ох, прости, святой отец! Благослови!

– Не священник я пока, не монах даже – послушник просто.

– Вы первые, кто про нападение татар сказал.

– В Переславле ворота городские закрыты и торга нет.

– Вона как!

– Ты лучше подскажи, где мне людей в команду набрать, – перевел разговор на другую тему Михаил.

– И подскажу! Кто лучше меня знает, где лучшие люди? Сколько гребцов надо?

– Четверых, а можно шестерых.

– О-хо-хо, – перекрестил рот мужичок. – Побегать придется. – Он хитро посмотрел на Михаила. Тот правильно понял намек.

– Ежели утром, в крайнем случае – до полудня, найдешь шестерых, только не пьяниц и не лентяев, получишь за труды медный пул.

– Два, и по рукам.

Михаил и мужичок пожали друг другу руки, скрепив тем самым устный договор.

Данила улегся спать, рядом пристроился Михаил. Данила все крутился, не мог уснуть.

– Ты чего не спишь, Данила? – не выдержал Михаил.

– Расставаться с тобой жалко.

– Как расставаться?

– Мы же в Коломне. Тебе по Москве-реке к городу подниматься надо, а мне искать попутчиков – кто по Оке пойдет. Ты не забыл, что мне в Алексин с письмом от настоятеля надо?

– Не забыл. Только я думал – мы вместе до Москвы поплывем.

– Так это ж крюк какой!

Михаил сам расстроился. Данила – парень хороший, на него положиться можно. Уйдет он, и Михаил останется совсем один.

– Может, останешься со мной? – предложил Михаил.

– Нет, не могу. Письмо доставить надо, и из монастыря уходить нельзя.

– Ты же не монах – послушник только. Пока можно назад отыграть.

– Я Господу засулился, что до конца дней моих служить ему буду. А с тобой? Купцу ведь деньги надобны, а душа? Ее ни за какие деньги не купишь.

– Это верно. Только привык я к тебе, расставаться неохота.

– Мне тоже. Только ведь это не навсегда. Будешь проходить на судне своем мимо монастыря – остановись на ночевку, тут и свидимся.

Михаил только вздохнул. Где он будет, как сложится его жизнь дальше – никто не знает. Да и доведется ли свидеться еще?

Парни поговорили еще немного и уснули поздно.

Утром же были разбужены вчерашним мужичком.

– Хозяин, так все деньги проспишь! Людей я тебе привел.

Михаил и Данила продрали глаза. На причале стояли трое бородатых мужичков лет сорока.

– Так мы же договаривались о шестерых?

– Скоро и другие подойдут.

– Тогда и деньги получишь.

Мужики оказались из одной слободы. Раньше они плавали с купцом, но у того плывущим бревном-топляком пробило обшивку корабля, и судно затонуло вместе с товаром. Они трое спаслись, но остались без работы.

– На сколь нанимаешь, хозяин?

– До конца сезона, – на всякий случай сказал Михаил. Он и сам не знал, что будет завтра, но скажи им сейчас, что до Москвы – так не согласятся.

– Как платить будешь?

– Прежний купец сколько платил?

– Медный пул за седмицу, ну и харчи твои.

– Согласен.

Михаил не знал, сколько стоит эта работа, но, похоже, не врут мужики.

Мужики степенно взошли на ушкуй.

Пока Михаил прощался с Данилой, сунув ему за помощь серебряную монету в руку, мужики успели облазить ушкуй.

Данила отталкивал деньги, говорил, что он с Михаилом по наказу настоятеля, но Михаил был непреклонен.

– Тебе же до Алексина еще добираться надо, кушать в дороге. Бери, чудак-человек, я тебе от чистого сердца предлагаю.

Он обнял Данилу, стиснул в объятиях.

– Свидимся еще. Ступай.

Данила осенил Михаила крестным знамением, повернулся и пошел по пристани искать попутное судно. Вроде и недолго они были знакомы, но опасности и трудности сближают.

Глава 3. Москва

Только к полудню мужичок привел в команду еще троих гребцов. Двое не понравились Михаилу сразу. Опухшие рожи со шрамами, звероватые взгляды, заросшие бородами по самые глаза лица. Одежонка хоть и не рваная, но какая-то затасканная, давно не стиранная.

Третий отличался от них сильно – молодой парень с румянцем на щеках, под рубахой бугрились мускулы.

– Вот, привел! – с облегчением выдохнул мужичок.

– Э, нет. Вот эти двое мне не надобны. А парня беру.

– Да где же мне еще их искать?

– Ладно, мне пока четверых хватит. Вот тебе два пула, а этих двоих не возьму, забирай назад.

На причале остался парень.

– Ты чего стоишь? Поднимайся на судно, отходить будем.

Парень ловко перемахнул через борт.

– Тебя как звать?

– Афанасием.

– Кладу тебе пул за седмицу, как всем. Согласен?

Парень кивнул.

– Тогда отходим.

От бревна отвязали веревку, отошли от причала. Мужики споро подняли парус. Суденышко заскользило по волнам.

К Михаилу подошел один из мужиков.

– Хозяин, нам как тебя звать-величать?

– Михаилом.

– Ты прости за слова мои. Правильно сделал, что тех двоих не взял. Пьяницы они в Коломне известные. Каждый день на постоялом дворе пиво да бражку пьют, а потом дерутся. Никчемные людишки!

– Я уже понял.

– А судно у тебя хорошее, из тесаных досок, а не пиленых. И смолили его по весне хорошо. Видно, владелец толк понимает. А команда-то где?

– На Солотче полегла, от татар отбиваясь.

– Понятно. Бывает, в команде заболел кто или умер от лихоманки, тогда нового человека берут. А тут – целиком всех. Мы сначала засомневались – не обман ли какой?

Конечно, Михаила в Коломне никто не знал – добрый он или злой, не обманет ли при расчете? Он сразу решил развеять сомнения.

– Тебя как звать? – спросил он подошедшего.

– Григорием.

– Будешь старшим.

Он отсчитал четыре медных пула и отдал их Григорию.

– Раздай всем – вроде задатка, чтобы не сомневались.

– Благодарствуем.

Мужики увязали монеты в тряпицы и спрятали за пояса.

К вечеру пристали к берегу. Мужики сами споро, без команд разожгли костер и приготовили кулеш. Потом, сняв пробу, позвали Михаила. Съесть первую ложку должен был он, дав сигнал к началу трапезы.

После ужина, облизав ложку, Григорий сказал:

– Припасов мало, подкупить надо, хозяин.

– До Москвы хватит?

– Хватит.

– Там и купим.

Улеглись спать на палубе. От воды тянуло сыростью. Маловат кораблик и не обустроен, кают нет. А если дождь? Ведь осень через два месяца. И плащей или клеенчатых дождевиков тоже нет. Трудно речникам, кусок хлеба потом и кровью достается.

Михаил уснул.

Ему показалось – только глаза сомкнул, а уже за руку дергают.

– А, чего?

Жесткая рука зажала рот.

– Тихо, хозяин, – это я, Афанасий, – прошептали в ухо. – Чужие рядом.

– Кто? – прошептал в ответ Михаил.

– Откель мне знать? Думаю, лихие людишки. Надо бы команду будить и оружие какое-нибудь.

– Буди, только тихо, – распорядился Михаил, а сам ужом устремился к трюму – там лежали два топора и татарская сабля.

Когда он выбрался наверх, вся команда уже проснулась и пряталась у борта в тени – ночь была лунной, и видно было хорошо.

Мужики взяли топоры, саблю Михаил оставил себе – боязно было оставаться без оружия. Он уже испытал это чувство в Солотчинском монастыре.

Кусты на поляне, где было кострище, раздвинулись, и вышли двое. Ба! – узнал их Михаил. Да это же старые знакомые, которых мужичок в Коломне к нему приводил! Видно, пешком или на лошадях за ушкуем двигались.

У одного в руках в лунном свете поблескивал нож.

– Иди ты первым, – сказал один.

– Нет, давай сразу оба.

Осторожно ступая, мужики по трапу поднялись на ушкуй.

Григорий, тут же встав во весь рост, гаркнул:

– Бросай нож!

Один из налетчиков бросился по трапу назад, на берег. Второй же выставил нож вперед и кинулся на Григория. Но его сбоку ударил топором Глеб – из тех, кто пришел с Григорием.

Разбойник взвыл, выронил нож и упал на палубу. Под ним растекалось кровавое пятно.

– Второго догнать? – проявил решительность Григорий.

– Темно, не найдете; к тому же в темноте он кого-нибудь ножом пырнуть может. С этим-то что делать будем?

– А что с татями делают? За борт его, и дело с концом.

– Вроде человек он, нехорошо как-то, – засомневался Михаил.

– С татями всегда так. Поймал его на месте разбоя – повесь на дереве рядом с дорогой, другим в назидание. А коли на судне – за борт его. Он ведь по наши жизни пришел, чего его жалеть?

Мужики подняли тело убитого разбойника и швырнули его за борт.

– Афанасий, Пафнутий, смойте кровь с палубы.

Деревянной бадейкой набрали речной воды и смыли кровь с деревянных досок палубы.

– Пока не въелась, потрите песком и промойте – чтобы и духом его здесь не пахло! – распорядился Григорий. – Глеб, бери топор, будешь караулить до утра.

Тем не менее после ночного происшествия никто не мог уснуть до самого утра. Все кряхтели, ворочались с боку на бок, не спали.

Михаил подосадовал, что в Коломне не купил для команды оружие. Топор, тем более плотницкий, не боевой, только для работы хорош. И выводы сделал для себя – всегда, даже на своей земле, когда татар близко нет, ставить караульного. Хоть происшествие и прискорбное, кровавое, но Михаил убедился, что люди в команде хорошие, надежные. Григория все слушают, подчиняются ему. Бог отвел его от этих татей, когда они нанимались к нему в Коломне. Страшно представить, что было бы, возьми он их на судно. Ночью вырезали бы всех по-тихому.

Однако происшествие не сказалось на аппетите – котел с кулешом опорожнили утром в пять минут.

– Хозяин, чего вяленую рыбу летом есть? Сейчас бы свежей ушицы сварить.

– Где рыбу взять?

– Так наловим, дай немного времени.

Мужики достали из своих узелков тонкие бечевки с крючками. Помочив водой кусочки сухарей, насадили их на крючки и забросили крючки в воду.

То ли приманки у них были хитрые, то ли рыбаки они были хорошие, но за короткое время мужики поймали несколько щук, карасей и окуней.

– Вот, уху опосля сварим – все лучше, чем вяленая, не зима же.

Рыбу завернули в листья лопухов.

– Не протухнет? – удивился Михаил.

– Да ни в жисть.

Ну и ладно, разнообразить питание и в самом деле надо.

Отошли на веслах от берега, поставили парус.

Москва-река уступала Оке в ширине, но движение по ней было более оживленное. Не успело одно встречное судно мимо пройти, как уже было видно другое. Один раз их обошел ушкуй. На нем стоял парус, и одновременно на веслах работали гребцы. За правилом стоял сам купец в ярко-синей рубахе.

– Оп-та, оп-та! – задавал он ритм гребцам.

Ушкуй быстро обогнал их и вскоре скрылся из вида.

– Куда же это он гонит? – удивился Михаил.

– Знамо, поклажа срочная. Может – свежего осетра с Волги на царский стол везет, как знать?

– Это кому же? – прикинулся непонимающим Михаил.

– Знамо, кому, Иоанну Васильевичу, – степенно ответил Григорий.

Михаил вздохнул. Как-то в этом мире не заходила речь о том, кто стоит во главе Великого княжества Московского. Как бы впросак не попасть. Интересно, Иоанн-то который? Третий или четвертый?

В истории Средних веков Михаил был не силен. Изучали в школе вкратце, можно сказать – мимоходом, вот и все знания. А знал бы, что так получится, – из библиотек бы не вылезал. Да что уж теперь?

На реке появилось много лодок. Они подплывали к бортам ладей и ушкуев и предлагали купить свежий хлеб, зная, что команды соскучились по хлебушку, питаясь сухарями. А еще предлагали репу, капусту, даже сбитень. Каждый хотел заработать свою деньгу. Чувствовалось, что рядом большой город.

И вот из-за поворота реки показались деревянные избы.

– Посады пошли, за ними – город. Почитай, дошли. Хозяин, где стоять будем? На Москве-реке причалы подороже будут, на Яузе – подешевле.

– Мне бы к базару поближе.

– Это к торгу, что ли? Базар – так на востоке говорят, в Персии, скажем. Я хоть в тех краях не бывал, однако от купцов слышал.

– Я в Москве в первый раз, и если ты знаешь, где лучше встать, – делай.

Они пристали к причалу на Москве-реке, закрепили швартовы. Григорий тут же объявил вахтенных.

– Нельзя судно без пригляда бросать, в Москве лихих людишек с избытком, тут же все из трюмов вынесут.

Михаил собрался сойти на берег.

– Нет, хозяин, обожди маленько. Сейчас деньги придут за постой брать, потом судно окуривать будут. Нельзя без оного на берег сходить, можно кнута отведать, не посмотрят, что купец.

Для Михаила сказанное было откровением.

И вправду, через некоторое время к ним подошел человек и поинтересовался, сколько дней судно стоять будет.

– Пять, может, больше.

– Тогда плати за пять. Если больше стоять будешь – доплатишь. Я всегда на причале.

Получив деньги за постой, он ушел. Но почти тут же появился другой человек, стал окуривать всех серным дымом и поинтересовался, нет ли на судне больных да с лихоманкой.

– Как есть все здоровы, – ответил Григорий за Михаила. А Михаил слушал и смотрел, запоминая.

– Серой-то зачем? От бесов? – поинтересовался он.

– Так в других землях то чума, то другая напасть. Вот и окуривают. В других-то княжествах сколько народу от болезней мрет! Спаси и сохрани! – Григорий перекрестился. Михаил последовал его примеру.

Крестились в команде часто – перед едой, перед тем как лечь спать. Чтобы не выделяться, крестился и Михаил, хотя настоятельной потребности в крестном знамении в душе не ощущал.

– Теперь можно и на берег. А торг-то где, Григорий?

– Пойдем, покажу.

Торг был недалеко, можно сказать – за рядом жилых изб.

Михаил крутил головой по сторонам.

Дома были в основном деревянные – такие называют избами. Хотя некоторые были довольно большими, в два этажа. Но поставлены они были друг к другу тесно, и потому пожары случались в городе едва ли не каждый год. Учитывая, что ни о какой пожарной службе еще очень долго речи идти не будет, спасение ложилось на плечи хозяев загоревшегося дома и их соседей.

Торг располагался на большой площади и оглушил своим шумом. На первый взгляд казалось, что здесь царят беспорядок и броуновское движение. Однако это было не так.

В одном углу продавали живность – лошадей, овец, коров, свиней, кур. Другой угол занимали кожевники и шубники. Запах здесь стоял острый, специфический и щекотал ноздри. Рядами тянулись лавки с разнообразными товарами, за ними стояли купеческие лабазы.

– Хозяин, ты сам стоять с товаром собираешься или оптом продашь его какому-нибудь купцу?

– Лучше оптом.

– Немного потеряешь.

– Понимаю, но так ведь стоять с товаром можно долго. Лавку бы свою. Покажи, где зерном, крупами торгуют?

– Это в другом конце торга.

– Веди.

Пока шли, увидели представление скоморохов с неизменным Петрушкой, ряжеными, балалайкой. На каждом шагу к ним подходили коробейники, предлагая свой товар – то кружевные платки, то пирожки с разной начинкой.

Позарился Михаил, купил себе и Григорию по пряженцу с яблоками и по кружке сбитня. Слышал он о сбитне много, а пробовал впервые. Напиток оказался горячим, терпким, с непривычным вкусом.

Отойдя в сторонку, они все съели. Михаилу понравилось.

– Благодарствую, хозяин, за угощение! – склонил голову Григорий.

Они дошли до рядов, где торговали зерном. На телегах стояли развязанные мешки, чтобы покупатель мог разглядеть, потрогать товар.

Продавали рожь, пшеницу, гречу, ячмень, еще какие-то крупы. Один из торговцев даже рис предлагал.

Когда Михаил подошел, продавец сказал степенно:

– А вот сарацинское зерно. Покупай, отменный товар.

– Извини, купец, не надобно.

Однако как отошли, Григорий дернул его за рукав.

– Ты чего ж, хозяин, мимо идешь?

– Я же не покупать пришел.

– Спросил бы, кто да какую цену за него хочет. Прежде чем свое зерно продать, надо знать, почем оно здесь, в Москве.

Михаилу стало стыдно – Григорий говорил дело. Уж коли он ушкуй с товаром до Москвы довел, не отдавать же его за бесценок? И его, инженера с высшим образованием, поучает простой мужик!

«Голову включи, Михаил! – укорил он сам себя. – Тебе теперь как-то выживать надо, приспосабливаться, а ты туристом ходишь! Нехорошо!»

Он стал, по примеру других покупателей, смотреть зерно, щупать его, спрашивать цену. К концу ряда он уже знал порядок цен.

– Хозяин, пошли теперь к лабазам!

– Это зачем?

– В рядах мелкие торговцы стоят – кому ведро, кому мешок продать. Серьезные купцы лавки держат, а за ними лабазы стоят с запасами. Нешто не знал?

М-да, торговля для Михаила – дело пока темное. Мало того что времена другие, так еще порядок и цены – все для него внове.

У входа в лабаз сидел на табурете купец. Борода окладистая, рубаха шелковая, чтобы издали видно было – не голытьба какая-нибудь. Михаил по сравнению с ним смотрелся бедновато, да и одежда его выглядела несколько странно: куртка-штормовка, под ней – трикотажная футболка и брюки-джинсы.

Купец оглядел Михаила с головы до ног и, хоть и очень старался, не мог скрыть удивления.

– Добрый день! – Он встал, проявляя уважение к гостю. – Чего изволить желаете?

– Да вот, хочу предложить вам зерно у меня оптом взять.

Глаза купца сверкнули, но он тут же напустил на себя безразличный вид.

– Что за зерно, почем мешок?

– У меня судно у причала, можно посмотреть, торговаться.

– Хм, можно, пожалуй. Эй, Панкрат, посмотри тут, я отлучусь.

Они прошли к ушкую.

– Ну, показывай.

Михаил кивнул Григорию, и тот поднял крышку люка, ведущего в трюм.

Купец с неожиданной для его плотного сложения ловкостью нырнул в трюм. Следом спустился и Михаил.

Трюм был низкий, и, чтобы не удариться головой, приходилось нагибаться.

Купец проверил и посчитал каждый мешок.

– Сколько хочешь?

Михаил назвал рыночную цену.

– Э, нет, так не пойдет. Ежели я у тебя по такой цене куплю, то какой мне интерес продавать его? Выгода где?

– Назови свою цену.

Купец закатил вверх глаза и стал шевелить губами, явно пытаясь подсчитать в уме. Потом назвал свою цену – на четыре деньги за мешок меньше. Михаил, может быть, и согласился бы, но он видел, как торговались люди на торгу за каждый пул.

Сторговались на трех деньгах.

– Сейчас телеги пригоню, пусть твои ребята помогут погрузить. А это у тебя что?

– Ткани.

– Мне не надобны.

Они вылезли из трюма. Купец уселся на борт, достал восковую табличку, деревянное писало и стал считать.

Михаил заглянул ему через плечо. Купец считал сложением. Господи, как во втором классе! Михаил быстро перемножил в уме и сказал результат.

Купец посмотрел на него недоверчиво и продолжил свой счет. Потом поднял на Михаила глаза.

– Сходится. Ты как успел так быстро сосчитать?

– В уме.

– Я тоже хочу так научиться.

– Приходи к вечеру – научу. Только наука моя денег будет стоить.

– Сколько?

– Одна монета серебром.

– Ого! Дорого!

– Найди, кто научит тебя дешевле.

Купец замолчал, видимо, обдумывая предложение. Потом встал.

– Вот деньги за зерно, подводы будут. Дозволь до вечера подумать.

– Дело твое.

Михаил пересчитал деньги, опустил их в карман. Купец смотрел с интересом.

– Чудно ты одет! Калита к одеже пришита. Удобно?

– Удобно.

– А вдруг тати скрадут?

– Так и калиту срезать могут.

– Верно.

Купец ушел.

Калитой называли мешочек для денег – вроде кошелька, который подвешивался к поясному ремню.

Довольно скоро подъехали подводы. Команда судна вытаскивала из трюма мешки, таскала их на пристань. А уж оттуда их забирали возничие, укладывали на подводы. Потом старший из возничих пересчитал пальцем мешки и удовлетворенно кивнул.

Подводы уехали. Теперь надо было заняться остальным грузом, и в первую очередь – рулонами тканей.

После выгрузки зерна в трюме стало значительно просторнее.

Михаил достал восковую табличку погибшего купца, освежил в памяти, сколько и чего было погружено. День клонился к вечеру, и он решил завтра с утра отправиться с Григорием на торг. Сегодня Григорий ему здорово помог, может быть, и завтра пригодится.

Но Григорий опередил его, подошел сам.

– Хозяин, деньги давай. Я возьму двоих, пойдем на торг – харчи для плаванья покупать надо.

– Надо, хорошо, что напомнил. Думаю, оружие купить надо.

– Здесь? – удивился Григорий.

– Да. А что такого?

– На этом торгу железо плохое. Или из криц болотных, или перекованное татарское, из трофеев. Лучше я завтра с тобой в Немецкую слободу схожу. Там оружие из свейского железа сделано. Подороже будет, однако же качество отменное.

– Договорились.

Михаил отсчитал Григорию деньги на продукты, и, весело разговаривая, люди из команды ушли вместе с ним на торг. На ушкуе остались только Михаил и вахтенный.

Михаил улегся на палубу. Опять он едва не попал впросак. Видел же на торгу выставленное смертоносное железо – сабли, копья, щиты, полагал сам выбрать, но Григорий растолковал ему, что и как. По носу щелкнул, получалось. А сколько он еще существенных вещей не знает?

Михаил вдруг резко поднялся и уселся на палубе. В первую очередь завтра одежду нужно для себя купить, чтобы не выделяться: рубаху, штаны, короткие сапожки – как у купца. И шапочку на голову – он обратил внимание, что все мужчины ходят с покрытой головой. И еще ложку. Он до сих пор ел подаренной деревянной, а у Григория, пусть и единственного из всей команды, была ложка оловянная. А ведь он, Михаил, хозяин судна и должен соответствовать! И как до него сразу не дошло?

Часа через два Григорий с группой людей из команды вернулся с торга. Каждый нес по здоровенному мешку. С облегчением они сбросили их на палубу.

– Хозяин, погляди.

Григорий оказался мужиком хозяйственным, деньги истратил не зря. Купил пшена, гречихи, соли, муки, конопляного масла в горшочке, добрый шмат соленого сала и еще какой-то мешочек.

– А тут чего? – поинтересовался Михаил.

– Так вяленое мясо для кулеша. Разварится – вкусно да сытно будет.

– Молодец! – похвалил его Михаил.

Он дал Григорию за труды медяху. Повезло ему с Григорием, можно положиться на старшего. Но поощрять надо человека – у него семья, он ее содержать должен.

Спали все на судне, но утром Григорий, вроде бы невзначай, сказал Михаилу:

– Не барское это дело, хозяин, на судне спать. Мы-то, понятное дело, команда, и на ушкуе быть должны. Шел бы ты на постоялый двор, на мягкой перине переночевал.

– Непременно воспользуюсь. А теперь идем на торг, поможешь мне одеться.

– Как скажешь, хозяин.

После недолгих поисков они купили Михаилу на голову расшитую тафью, рубаху лазоревую шелковую – выходную, а также ситцевую – на каждый день и штаны немецкого сукна. Штаны были необъятные, на любой размер, и держались на гашнике, веревке в поясе. Еще по совету Григория Михаил купил пояс хороший, кожаный.

– Негоже мужику без пояса, не ребятенок он неразумный. А к поясу ножи прикупим: один обеденный, другой – боевой. Ну, это у немцев.

– Григорий, мне еще ложка нужна, хорошая.

– Идем глядеть.

Ложку купили бронзовую, в чехле, которую можно было подвесить к поясу. Свою ложку берегли и чужому человеку не давали.

Они зашли на ушкуй, где оставили штормовку, джинсы и футболку. В этой одежде Михаил чувствовал себя привычно и удобно, но для города она не годилась.

– Ну вот, другое дело, любо-дорого поглядеть, – одобрил его перевоплощение Григорий. – А то ходишь по торгу, как немец какой.

– Ты обещал меня к немцам отвести.

– Я помню. Если готов – идем.

Они долго шли по кривым, извилистым улочкам. Михаил крутил головой. А где же дома белокаменные? Одни деревянные избы вокруг.

– Хозяин, ты чего головой вертишь? Али невидаль какую узрел?

– Дома-то, я смотрю, сплошь деревянные.

– Есть и каменные, да немного – у бояр да у купцов, кто побогаче. Еще в Немецкой слободе.

– Почему, Григорий?

– Сам подумай. Камень добыть надо, опилить, сюда привезти. Дорого обходится. А лес-то – вон он, вокруг города. Спилил да на санях зимой привез.

– Опасно, сгореть может.

– Почитай, каждый год пожары. Так леса вокруг полно, новые избы ставят. Испокон века так было.

За разговорами они вышли на большую площадь, уставленную торговыми рядами.

– Ну, вот и Ивановская площадь, скоро дойдем.

Михаила как током пронзило. Ивановская – это же в будущем Красная площадь. Даже выражение такое появилось: «Ты чего кричишь на всю Ивановскую?»

– Погодь, Гриша. Так это Кремль? – Михаил указал на деревянные стены, за которыми были видны главы церкви.

– Он самый. Там Великий князь с челядью да боярами приближенными живет.

Для Михаила это был шок. А где же брусчатка, собор Василия Блаженного, зубчатые кремлевские стены, колокольня Ивана Великого?

– Ты откуда так Москву знаешь, Гриша?

– Бывал многажды, да и зять у меня здесь живет. У боярина Квашнина в прислуге.

– Не знал.

Они пришли в Немецкую слободу. Большая часть домов в ней и в самом деле были каменные. Дома добротные, видно, стоили немалых денег. Но иноземцы считали, что лучше один раз отстроиться задорого, чем едва ли не каждый год гореть. «Разумно», – одобрил Михаил.

Иностранцы отличались одеянием, а главное – бритыми лицами.

Григорий подвел его к дому.

– Тут оружейная лавка ихнего оружейника, Штофа.

Михаил толкнул дверь, Григорий вошел за ним.

Из-за прилавка поднялся высокий сухопарый немец.

– Гутен таг!

– Добрый день, – поприветствовал его Михаил.

– Что господин желает?

– Ножи обеденный и боевой для начала покажи, да чтобы в чехлах.

Немец улыбнулся:

– Это непременно.

Он выложил на прилавок кучу острых железяк: поменьше, побольше, с разными рукоятями – наборными из кожи, дерева, даже кости.

Михаил повертел их в руках и остановил свой выбор на небольшом, с лезвием длиной с ладонь, ноже. Здесь такими пользовались и как обеденным, и как вилкой. Отрезал кусок мяса, наколол на лезвие, как на вилку, – и в рот.

Чехлы к ножам тоже были разные: из кожи, дерева, даже серебра.

Михаил выбрал чехол из толстой свиной кожи. Потом он подобрал себе боевой нож, но теперь уже предварительно посоветовавшись с Григорием, – попробовал сбрить лезвиями волосы на предплечье. Выбрали прямо тесак, почти в локоть длиной, называемый боярским.

– Григорий, не длинноват ли будет?

– Ты что! В самый раз, как у бояр.

– Я же не боярин.

– Они в этом толк понимают, потому как на войну ходят. Все?

– Нет, я хотел для команды оружие подобрать и себе арбалет.

– Самострел-то зачем?

– Понравился он мне. Я из него в Солотчинском монастыре от татар отбивался.

– Дело хозяйское.

В итоге они выбрали для команды четыре боевых топора.

– Самое удобное для мужиков оружие, – прокомментировал Григорий.

Боевой топор от плотницкого отличался значительно более длинным топорищем, или, по-другому, рукоятью, и более узким лезвием, чтобы им можно было прорубать пластинчатую броню. О мечах или саблях для команды речь не шла – очень дороги они. Хорошая сабля стоила как деревня вместе с холопами и скотом. Да и чтобы владеть саблей, надо учиться и постоянно тренироваться, а это удел воинов, а не ремесленников или купцов.

После всего из задней комнаты немец вынес арбалет. Был он хорош: ложа богато изукрашена резным орнаментом, инкрустацией, а потому довольно дорог. Деньги у Михаила были, но он считал, что оружие должно быть простым, прочным и функциональным, а резьба и инкрустация к дальности полета стрелы или точности попадания отношения не имеют.

– Мне бы что-нибудь попроще.

Немец кисло улыбнулся, но показал другой арбалет: простая прочная ложа, мощные плечи, стальной желоб, витая тетива и удобное стремя для взвода.

Михаил покрутил арбалет в руках. Надежно, добротно, удобно.

– И болтов к нему, десятка три.

Немец кивнул.

Потом оружейник подсчитал стоимость. Выходило дороговато, но выделка и качество стали были на высоте, уж в этом, как инженер, Михаил толк понимал. Он отсчитал деньги. Немец расплылся в улыбке.

– Заходи еще, герр…

– Михаил.

– Герр Михаил. Лучшее оружие из прекрасной стали можно найти только у меня.

Оружие сложили в мешок – его нес Григорий. Ходить с оружием в открытую по городу воспрещалось.

На обратном пути Григорий вздохнул.

– Это какие же деньжищи за железо ты, Михаил, заплатил! Три деревни с холопами купить можно и жить припеваючи!

– А ежели неурожай случится? Или набег – татарский или еще чей? Дома пожгут, урожай на полях вытопчут, людишек в плен возьмут? Что тогда?

– Это верно. Одна надежа на Великого князя да на его дружину.

– Знаешь поговорку «На Бога надейся, а сам не плошай»? Помнишь тех двух лиходеев на берегу? Разве успеет дружина ко всякому разбою? Каждый сам о себе заботиться должен.

Однако упоминание Григория о покупке деревень занозой засело в голове Михаила. Нет, деревни покупать он не собирался, поскольку в сельском хозяйстве не понимал ровным счетом ничего, да и риски были велики. Он только на торгу научился различать зерна пшеницы от зерен ржи или ячменя. Но вот дом или избу в Москве прикупить стоило. С одной стороны, судно, товар и деньги в тайнике не его – это он прекрасно понимал. Это заслуга убитого татарами купца. Только ведь убитому имущество его не вернешь, да и не нужно душе убитого материальное добро. И потому Михаил, коли уж случилась такая оказия, решил заняться торговлей – ведь начальный капитал уже есть. Только потратить его надо с умом, не распылить на нереальные проекты, на питье и развлечение. Деньги, сколько бы их ни было, всегда имеют свойство заканчиваться. А дом – это свой угол, независимость. Не жить же ему, в самом деле, на судне?

Когда они добрались до ушкуя и Григорий облегченно сбросил мешок на палубу, Михаил спросил его:

– А сколько дом или изба в Москве стоят?

– Откель мне знать, хозяин? Я домов отродясь не покупал. Да ты никак хоромы себе решил прикупить?

– Не, на хоромы у меня денег точно нет. А вот дом каменный было бы хорошо. Должен же быть у человека свой дом?

– Должен. И семья должна быть.

– Насчет семьи рановато, у меня и зазнобы-то пока нет.

– Тебе сколько годов, Михаил?

– Двадцать шесть.

– Да как же рано? В твоем возрасте мужи уже двоих-троих мальцов имеют.

– Не довелось, – сконфузился Михаил.

В те времена женились или выходили замуж рано. Парень сватался лет в семнадцать, а девицы шли под венец уже в пятнадцать. Это сейчас мужчины и в тридцать недорослями бывают, играют в компьютерные игры, стрелялки-догонялки. А тогда человек взрослел рано – жизнь суровая была. То войны с Литвою или Рязанью, то крымчаки нагрянут, то Орда. Мужчина должен был и за себя уметь постоять, и семью кормить. Потому к делу относились ответственно.

Позже Михаил столкнулся с интересным случаем. При покупке тулупа у шубника купец засомневался в качестве – овчина, дескать, прелая и нитки гнилые, цену надо сбросить. Разозленный скорняк молча встал, в одну руку рукав взял, в другую – сам тулуп. А мужик был здоровый, крепкий. Рванул в разные стороны, от усилия лицо багровым сделалось. Тулуп порвался, только не по шву, а по овчине.

Толпа вокруг над купцом посмеялась. Он юркнуть в толпу попытался, да народ заставил его заплатить скорняку за испорченный тулуп.

Делали вещи и предметы на века, чтобы и сын попользовался, а довелось – и внук.

Григорий потеребил бородку.

– Пожалуй, я узнать могу.

– Ты насчет чего?

– Да я про стоимость дома.

– Если нетрудно, сделай милость.

На следующий день Михаил отправился на торг. Обошел ряды, где торговали тканями, цены поспрашивал, к тканям присмотрелся, со своим товаром сравнил. Теперь можно и с купцами разговаривать. С одним договорился, и сразу на судно пошли.

Купец товар посмотрел, и он ему понравился. Поторговался, конечно, для приличия – без торга какой разговор? Да и интерес свой каждый хотел соблюсти. А к полудню уже и тюки с тканями с ушкуя забрали.

Судно, разгрузившись, из воды поднялось, и Михаил сел на корме и задумался. Что делать? Ну, продал он товар, а дальше как жить, чем заниматься? Мыслей много, но в конечном итоге выходило – надо продолжать торговлю. Только чем торговать? По идее, чтобы не гонять пустое судно, надо что-то в Москве купить и подальше увезти. Проблема была в том, что он не знал, какие товары в дальних краях спросом пользуются. Выражаясь по-современному, не знал конъюнктуры. С купцами говорить надо, только скажут ли? У них свой интерес, он для них конкурент. На запад, в Великий Новгород плыть – так там Ганза торговлей правит. За море – не получится. На Балтике – та же Ганза не даст, Черное море в османских руках на юге, а на севере крымские татары хозяевами себя чувствуют. На каспийских берегах – Орда. Да и суденышко его, ушкуй, для морских походов маловато, тут надо судно посерьезнее – побольше и покрепче. Нет, надо набираться опыта, плавать по рекам княжеств, покупать-продавать. Обычаи изучит, опыт в торговле приобретет – тогда можно замахиваться и на большее.

Михаил по натуре был перфекционистом, всегда хотел достичь лучшего результата, не относиться к делу спустя рукава. Так его учил отец, так он привык жить.

Все товары он перевел в деньги, и теперь требовалось определиться – что купить в Москве и куда везти. Гнать судно порожняком нельзя – это даже Михаил, не имеющий опыта, понимал.

Чтобы поесть по-человечески самому и накормить команду, пошли на постоялый двор.

На первых этажах таких заведений всегда располагались харчевни или трактиры, а на втором, или поверхах, – комнаты для постояльцев.

Все уселись на лавке за длинным столом. Тут же появился половой – отрок лет пятнадцати.

Михаил кивнул Григорию:

– Заказывай.

Григорий заказал для всех куриный супчик с лапшой да карасей, жаренных в сметане, да пряженцев с луком и яйцом. Между делом спросил полового:

– Пиво свежее?

– Отменное да с ледника.

– Неси.

Для начала половой принес пива в кувшине с запотевшими стенками. Разлили по кружкам, и Михаил осторожно попробовал.

Пиво было прохладное, густое и вкусное. Давненько он такого не пил! И он выпил всю кружку.

– Хорошее пиво, – похвалил. И как сигнал дал. Команда его тоже к кружкам припала.

Выпив, крякнули, усы рукавами обтерли. А тут и горячий супчик подоспел. Все за ложки взялись. А вместо хлеба – пряженцы, вроде пирожков. Да все с пылу с жару. А запах! Можно нюхать и слюной подавиться.

В пять минут опростали большой котелок. А половой уж глиняное же блюдо с грудой карасей несет. Тут уж ели не спеша, обсасывая косточки.

Только Михаил не столько карасиков ел, сколько к разговору за соседним столом прислушивался – там сидели купцы. Все четверо уже поели и выпили стоялого меда – лица их раскраснелись, говорили громко.

– Нет, Афанасий, я говорю тебе – за солью надо идти. Самое время. Сезон пойдет, селяне урожай в бочки закладывать будут, рыбаки рыбу солить. Товар даже зимой ходовой, а теперь и подавно. За две седмицы обернемся, сам-два, а то и больше возьмем. И опять же – туда товар доставим, опять денежка будет.

– Ты сам-два хорошим кушем считаешь, Артем, так знай – лучше за листами медными в Великий Новгород идти. Туда купцы ганзейские его возят. А потом вези, куда хочешь, везде с руками оторвут.

– Опасно ноне в Великий Новгород! – вступил в разговор третий купец. – Бояре новгородские народ мутят, на вече выкрикали, что под литовскую руку отойти хотят, под защиту Казимира. А все козни Марфы Борецкой!

– Что за баба? Не слыхал!

– Темнота! Она больше всех на вече народ подбивала к Литве присоединиться.

– Погоди, нам-то от этого что? Наше дело торговать.

– Иоанн Васильевич войско собирает, быть войне меж Литвой и Новгородом. Митрополит московский на его стороне. Виданное ли дело – христиан хотят схизматиками сделать!

– Да ну!

Разговор был интересным для Михаила, но только он прервался. С лестницы второго этажа раздалась разудалая песня, и вниз стал с шумом спускаться подвыпивший, судя по одежде, ремесленник.

Все в трактире уставились на него.

Дойдя до середины лестницы, мужик запнулся, не удержался и с грохотом полетел вниз. Двое половых тут же подхватили его под руки и поволокли за дверь под лестницей.

– Куда это они его?

– Там холодная, на лавке отоспится. Вишь, не рассчитал человек.

Разговор за соседним столиком не возобновился. А жаль – Михаил узнал для себя много интересного. Купцы за соседним столом так же, как и команда ушкуя, продолжили трапезу.

Уже выходя с постоялого двора, Григорий сказал Михаилу:

– Хозяин, я же говорил тебе – ночуй на постоялом дворе. Я ведь видел, что ты к купцам прислушиваешься. Торговые гости товар продали, выпили немного, покушали и дела свои обсудили. Ну не на торгу же им их обсуждать? Тут все городские и прочие новости узнать можно. А вот там, где голытьба пьет, ничего путного не узнаешь.

– Я уже понял. А где соль берут, Григорий?

– Известно где – в Сольвычегодске.

– Это где?

– Неуж не знаешь? Это за Вологдой. Сначала волоком, потом по Сухоне, Северной Двине – по правую руку Вычегда будет, а там уж и недалеко.

– Никак ты бывал там?

– Два раза – за солью и ходил.

– А в этот… Сольвычегодск… какие товары брать?

– Все-таки туда решил идти?

– Ты сам разговор купцов слышал.

– Насчет товаров сказать не могу, мое дело – судно и команду в порядке держать. Одно знаю – шкуры и меха туда везти нельзя, этого добра там и своего хватает. Три года уж, как я в последний раз туда ходил, так купец гвозди, да скобы да прочие железные изделия брал. А какие – не скажу.

Следующим днем Михаил ходил по торгу, интересовался, какой товар спросом пользуется. Купцы да офени посмеивались, напрямую не говорили – кому охота конкурента заводить?

Полдня впустую потратив, решил Михаил прикупить для торговли всего понемногу. Он здраво рассудил, что в тех краях рек да озер полно и тайга. Значит, надо брать крючки рыболовные, капканы. А еще – гвозди и скобы. Григорий правильно говорил, строиться во всех местах надобно. А еще – подковы и косы. Ну, это – для мужиков.

Женщинам свой товар нужен. Не зря ведь первопроходцы во все земли – хоть в Африку, хоть в Америку – побрякушки разные везли, вроде бус. Вот и набрал он в трюм сначала железных изделий – они потяжелее, судно устойчивость не потеряет. Да покупал не у купцов, хотя оптом это было бы дешевле.

Михаил поступил хитрее. Дал вездесущим мальчишкам леденцов на палочке, за медный пул купленных. Так они его провели к кузнецам. У них Михаил и скупил готовый товар – от гвоздей до подков. Для женщин накупил платков, шерсти овечьей в клубках, бус и прочих дешевых украшений. На покупки потратил только те деньги, что выручил за продажу своих товаров в Москве. «Негоже деньги купца из тайника брать, – рассудил Михаил. – Наоборот, после каждой ходки с товаром туда деньги добавлять надо». Коли уж он попал сюда, так надо устраиваться по-человечески. Дом в Москве купить, чтобы свое гнездо было.

Едва трюм наполнился, команда в церковь пошла, и Михаил с ними. Он послушал молебен, поставил свечку, перекрестился.

До полудня успели отчалить от пристани. Отошли уже верст на двадцать, когда Григорий сказал:

– Обернись-ка, хозяин!

Михаил обернулся. Над Москвой поднимался густой черный дым.

– Пожар, что ли?

– Как отплывали, про пожар или какое другое зло слыхать ничего не было. Стало быть, пожар. Вовремя мы из Москвы убрались, уберег Господь!

Команда перекрестилась.

Дым был виден еще долго. Михаил периодически оборачивался, но дым не исчезал. А вечером, когда встали на ночевку, вдали, на горизонте, виднелось багровое зарево.

Путь до Сольвычегодска и в самом деле занял чуть больше недели, поскольку после переволока судна лошадьми по деревянному, обильно смазанному дегтем желобу все время плыли по течению. Дул попутный ветер, и судно бежало резво.

В маленький, едва в тысячу жителей город прибыли уже вечером. Вокруг города, куда ни кинь взгляд, стояли солеварни, в которых вываривали соль.

Только следующим днем, чтобы освободить трюм и выручить денег, Михаил стал продавать свой товар. К его удивлению, женские побрякушки разошлись быстро, за два дня. Михаил выручил за них неплохие деньги. Теперь он тоже вел записи – всего ведь в памяти не удержишь.

А вот с железом пришлось повозиться. На торгу железные изделия брали, но помалу. Возьмет крестьянин десяток гвоздей и пару скоб – вот и все. Неделю простоял, пока сбыл. В первую очередь разошлись подковы, и Михаил пожалел, что мало их взял.

Железо тоже принесло прибыль, но, как ни странно, меньшую, чем украшения.

На все вырученные деньги Михаил за три часа закупил соль. Он заранее договорился с хозяевами солеварен, и весь груз ему доставили на подводах в указанный день.

Все, пора было отчаливать.

По совету Григория Михаил купил себе бобровую шапку и шубу из ондатры.

– Бери, хозяин, не сомневайся. Впереди осень и зима, в чем ходить будешь? Вот попомнишь мои слова, как зима настанет. Такая шубейка в Москве втрое стоить будет. Да и мех хорош, боярину в такой ходить не зазорно.

Михаил решил идти в Великий Новгород. По словам купцов, которые прибыли за солью, в Новгороде соль скупали не только местные, но и ганзейские купцы, причем платили они не медью, а полновесным серебром.

Судно гружено было, что называется, под завязку, шло против течения тяжело, где под парусом, а большую часть пути – так на веслах. Снова из Вычегды в Северную Двину, потом в Сухону и уже по ней – до Вологды. Эту часть пути преодолели за четыре дня. А потом через Кубенское озеро в Белое, потом – в Онежское, а по Свири – в Ладожское.

Озеро своей огромностью поразило Михаила. Другого берега не видно, и волны не меньше морских, только вода пресная.

В небольшом заливчике остановились на ночевку. До захода солнца еще далеко, а плыть страшновато: поднявшийся ветер норовил положить судно на левый борт. На берегу было спокойней.

Ночью и вовсе едва ли не шторм разыгрался. Ушкуй привязали к деревьям за нос и корму – чтобы о берег не бился. Корпус судна стонал и скрипел, и Михаил боялся, что доски обшивки не выдержат. А ведь соль – товар капризный. Попадет на нее вода – соль растает, а вместе с ней – и деньги.

Однако ушкуй был построен хорошим мастером – он выдержал бурю.

К утру ветер стих, команда сразу поднялась на судно и первым делом – в трюм, течь искать. Ан сухо!

Дальше – проще: по Волхову, супротив течения, да к самому Великому Новгороду. Судовая рать издалека увидела ярко блестевшие на солнце купола Святой Софии – главного храма города.

Однако засветло добраться до города они не успели, да и смысла не было. С наступлением темноты городские ворота закрывались, и городская стража даже за деньги их не открывала. Да и в городе за стоянку у причала еще платить надо, а Михаил учился каждую копейку экономить.

Глава 4. Венецианское стекло

Утром, позавтракав, команда ошвартовала ушкуй у деревянной пристани Новгорода. Первым делом уплатили за постой судна, следом заявился мытарь. Едва поздоровавшись, он сразу полез в трюм и сосчитал мешки с солью.

– А это что? – он ткнул пальцем в узел.

– Шуба. Себе прикупил, не на продажу.

– Четыре новгородских деньги.

– А псковские возьмешь? Нет у меня «новгородок».

– Возьму, тогда шесть.

Новгородские деньги ценились выше псковских или московских, и Михаил это уже знал.

Для начала он решил сходить на торг – узнать цены да на товары посмотреть.

Торг был просто огромным, и, пока Михаил его обошел, прошло полдня. Пришел он к причалу и увидел, что у его судна уже прохаживается купец.

– Доброго здоровьичка!

– И тебе не хворать.

– Команда говорит – соль доставили?

– Есть такое дело.

– Продай оптом, всю сразу.

– Почем возьмешь за мешок?

Купец назвал цену – она была вдвое ниже, чем на рынке.

– Э, нет, не пойдет. Это что же выходит, за что купил – за то и продам? – запротестовал Михаил.

– Ну, как знаешь!

Купец зло сверкнул глазами, не стал торговаться и ушел. Не понравился он Михаилу, так дела не ведут.

Михаил уже знал, что соль на торгу продают всего несколько человек, запасы ее невелики и цены высокие. Терять прибыль он не хотел. Конечно, можно вывезти соль на торг и начать продавать самому, получив в итоге максимальную прибыль. Но это будет долго, а время – деньги.

И Михаил решил действовать активно. Он нашел на торгу место, где рыбаки торговали рыбой – свежей, соленой, вяленой и копченой. Запах там стоял довольно специфический.

Михаил предложил рыбакам купить у него соль со скидкой. Цену он установил между оптовой и рыночной. В прибыли несколько терял, но значительно выигрывал во времени.

В этот же день ему удалось продать половину, причем рыбаки забрали соль самовывозом. Они подплыли на своих лодках, перегрузили мешки и рассчитались. Посетовали, что Михаил не привез перец. На Руси предпочитали соль смешивать с перцем и таким образом заправлять пищу: и продукты дольше не портились, и вкус был острее. Вот только перец на Руси не рос, все пряности возили с Востока – из Инда, Персии, Хорезма.

Михаил вопрос о перце взял на заметку, хотя с его ушкуем думать о плавании к далеким берегам было преждевременно. К тому же, насколько он знал из разговоров купцов, расплачиваться в чужих землях надо было серебром или золотом. А этих денег у него было недостаточно.

На следующий день он отправился к кожевникам и кожемякам – им соль была нужна для выделки шкур.

У этих ремесленников была целая слободка – как, впрочем, и у других, и Михаил сразу понял, почему. Уж очень тяжелый запах шкур, квасцов и какой-то дряни висел над слободкой, без привычки дышать было тяжело.

Он нашел старшину ремесленников и сразу обо всем договорился.

Обычно купцы, доставлявшие товар, выставляли его на торгу и ждали, когда придет покупатель. Михаил же действовал активно и не прогадал.

Старшина кожевенников прибыл на причал еще в полдень, с тремя подводами. Мускулистые, накачанные кожемяки как пушинки перекидали мешки на подводы. Слабых в этой профессии не было, для того чтобы мять шкуры, сила требовалась изрядная. И что было самым приятным – старшина расплатился серебром. На прощание он сказал Михаилу:

– Будешь с товаром в наших краях – сразу ко мне иди. Ты видишь – я серебром плачу. А то рыбаки соль перехватят, а расплатятся медью.

Михаил почувствовал, как кровь прилила к щекам. Не зная броду, не суйся в воду – есть же такая пословица. Не зная местных особенностей, он получил медные деньги. Впредь умнее будет.

– Скажи, уважаемый, – начал Михаил, – медь хочу купить – в листах или в слитках.

– Это у ганзейских купцов спрашивать надо, только они медь возят. Сами говорят, у свенов берут. Хороший товар, хороший. У них быстро разбирают. Кузнецы берут – посуду делать, богатые люди – ворота обивать для прочности и красоты, в храмы церковные – для утвари. Я тебе совет дам. Хочешь купить дешевле и быстрее – иди по Волхову до самой Ладоги. У Ганзы другого пути нет, не обойдут. Они там всегда на ночевку останавливаются. Вот и поспрашиваешь.

– Ганзе-то какая выгода там продавать?

– Э, не скажи. За постой судна и мыто платить не надо, два дня пути до Великого Новгорода и столько же обратно выигрывают.

– Тогда почему местные купцы их там не встречают?

– А я разве так сказал? Почти всегда ждут. Перегрузят медь в тихой бухте – и все. Только не со всякими Ганза дело иметь станет.

– Почему?

– Разбойников и татей в тех местах много. Сам посуди: места глухие, купцы при деньгах. Потому наши купцы, новгородские, команды большие держат. Для защиты, значит. В городе купить-продать куда безопаснее. Так что решать тебе.

– За совет спасибо.

Когда кожемяки уехали, к Михаилу подошел Григорий.

– Прости, хозяин, я слышал разговор. Что делать думаешь?

– Пока не надумал.

– Если к Ладоге пойти надумаешь, охрану в Новгороде не нанимай.

– Почему?

– Московитов в Новгороде не любят, да и неизвестно, кого в охрану наймешь. Новгородцы сроду драчливые да алчные были. Даже купцы у них с двойным дном. Днем он купец, а как добычу увидит, да еще если видаков поблизости нет – своего не упустит, силой отберет.

– Не знал.

– Странный ты, Михаил. К команде относишься хорошо, платишь вовремя, еду гнилую не покупаешь, и хватка торговая у тебя есть. А многих простых вещей не знаешь.

– Какой уж есть, – пожал плечами Михаил.

Он уселся на носу ушкуя – надо было переварить, обдумать услышанное. С одной стороны – медь можно купить здесь, в городе, без риска, но дороже. С другой стороны – можно отплыть в Ладогу. Так даже удобнее, и дешевле, и назад ближе возвращаться. Но опаснее, хотя потом прибыль больше будет. Вот и взвешивай на невидимых весах, что выгоднее.

Так ведь если он здесь купит, никто гарантии не даст, что его в Волхове или на Ладоге с грузом не перехватят. Впрочем, торговля – всегда риск прогореть или быть ограбленным.

Михаил поднялся.

– Все, решено, отплываем на Ладогу.

– Нас ведь с тобой пятеро всего, хозяин.

– Бог не выдаст, свинья не съест.

Они отплыли. Вода сама несла ушкуй к Ладоге. На рулевом весле стоял Григорий, а команда играла в кости – любимое развлечение путешествующих. Михаил же сидел на носу, обозревая берега. Карт в этом времени он не видел ни у кого, поэтому особенности местности, берегов, поворотов реки, а также отмели и удобные для ночевок места надо было запоминать.

С ночевками как раз легче всего. На берегу, в небольших затонах или заливчиках, виднелись выжженные места кострищ. Там ночевало уже не одно поколение купцов. И деревья были, чтобы костер развести и немудреную пищу сварить. Но эти рощицы угрозу таили, там до поры до времени лихие люди могли укрываться.

Далеко за полдень второго дня они добрались до Ладоги. Сегодня озеро выглядело спокойным, тихим. Даже не верилось, что здесь могут бушевать огромные волны.

Пока солнце не село, Михаил решил пройти немного вдоль берега, присмотреть удобное место для ночевки. И бухточка удобная нашлась, прикрытая со всех сторон высоким берегом и лесом. Когда ушкуй вошел туда, даже ветерка не чувствовалось, хотя на верхушках деревьев слегка шевелилась листва.

Михаил распорядился готовить ужин и достать оружие, чтобы было под рукой. Сам надел петли тетивы на плечи арбалета. При необходимости стоило только взвести «козьей ногой» арбалет да наложить болт на желоб. Держать все время тетиву на плечах нельзя, металл устает, теряет упругость.

Они не спеша поели, на ночь выставили вахтенного на судне и спать улеглись не на берегу у костра, а на палубе.

Ночь прошла спокойно. Утром они снова развели костерчик, сварили кулеш. Самый молодой из команды, Митяй, вымыл и оттер песком котел.

Ушкуй вышел из бухты в озеро, повернул налево. Через четверть часа берег круто поворачивал, образуя мыс. И едва ушкуй повернул, держа путь вдоль берега, как команда увидела бой на берегу.

Сначала они не поняли, что происходит. К берегу приткнулось парусное судно значительно большее, чем ушкуй Михаила, – явно морское. А на самом берегу бегали, размахивали саблями, топорами и дубинами люди.

Подошли поближе. Судя по одежде, бой с местными вели чужеземные мореходы. На глазах команды Михаила происходил явный разбой. Отличить иностранцев было легко по их одежде. На голове – шапочки вроде беретов, короткие жилеты и короткие штанишки, на ногах – туфли с большими пряжками. Наши же были в длинных рубахах, штанах до лодыжек и сапогах.

Число сражающихся было приблизительно равным с каждой стороны – около полутора десятков. Еще трое убитых лежали на берегу.

Пока никто из сражающихся сторон ушкуя не увидел.

Григорий и его команда смотрели на Михаила, ожидая распоряжения. Лезть в чужую потасовку не очень хотелось, бой на берегу был серьезным – вон до смертоубийства дошло.

Наконец Михаил решился. Зло должно быть наказано. Грабят его же коллегу, купца, пусть и чужеземца. Не помоги он ему сейчас – потом в критической ситуации не помогут ему, Михаилу. И, честно говоря, Михаил не терпел несправедливости. Не вмешается он сейчас – потом неприятно будет вспоминать об этом инциденте, совесть не даст забыть.

– Высаживаемся! – скомандовал он слегка охрипшим голосом. – Татей бить беспощадно, чужеземцев не трогать.

А сам взвел арбалет.

Ушкуй ткнулся носом в берег. Григорий с командой покинули судно и ринулись к месту схватки. Михаил же, стоя на палубе судна, как на возвышении, хорошо видел картину боя.

Вот тот здоровенный детина с палицей, похоже – главная ударная сила разбойников. От него с трудом уворачивались двое чужеземцев.

Михаил прицелился разбойнику в грудь и выстрелил.

Детина, получив болт в грудь, замер на секунду, потом выронил огромную палицу, покачнулся и упал.

С тыла к разбойникам уже подбегал Григорий. Его люди воинственно размахивали боевыми топорами.

А Михаил снова взвел арбалет, наложил болт и стал выискивать достойную цель. Что-то мужчина, размахивающий саблей, активен. Что-то кричит, указывает рукой – не главарь ли шайки?

Еще учась в институте, на военной кафедре, Михаил для себя уяснил, что в первую очередь надо лишить противника командных пунктов и прервать связь. Он прицелился в предполагаемого главаря. Но тот постоянно двигался, то нападая на мореходов, то уклоняясь. Вот он на мгновение замер, и Михаил надавил на спуск. Болт вошел в левый бок главаря, и тот рухнул.

В этот момент Григорий с командой врезались в группу сражающихся, нанося боевыми топорами удары налево и направо. Несколько разбойников упали замертво.

Обстановка на месте схватки мгновенно изменилась. Вместо равенства сторон разбойники оказались в меньшинстве, зажатые с обеих сторон и без главаря.

Бой продлился еще несколько минут и стих. Единственный уцелевший разбойник убегал в сторону деревьев. Но шанса спастись Михаил ему не дал. Прицелившись татю в спину, он спустил тетиву. Не добежав до ближайшего дерева пяток шагов, разбойник упал.

Корабелы настороженно озирались.

Михаил спрыгнул с палубы ушкуя. Еще держа в руке арбалет, он подошел к чужеземцам.

– Здоровья вам!

– Приветствую тебя, храбрый и добрый человек! – К нему шагнул чужеземец в добротных одеждах. Никаких украшений на его одежде не было, но Михаил уже достаточно набил глаз, чтобы различить сукно хорошей и дорогой выделки, такого же качества башмаки на толстой подошве и с большими бронзовыми пряжками.

Чужеземец воткнул свою саблю в землю и раскинул в стороны руки для объятия.

– Позволь мне по-отечески обнять тебя и узнать твое имя.

Человек обнял Михаила, потом отстранился.

– В глазах твоих вижу храбрость и ум. Кто ты?

– Михаил из Московии.

– Благодарю тебя, Михаил. Разбойники напали внезапно, мы потеряли троих своих людей. Эти варвары сражались, как дикие звери. Думаю, мы без твоей помощи продержались бы недолго.

Он обернулся назад.

– Питер, похорони погибших, перевяжи раненых и распорядись, чтобы нам принесли бутылку вина.

Вновь повернувшись к Михаилу, он протянул ему руку:

– Я Вернер Шрайер из Ростока, купец. Мне говорили, чтобы я нанял охрану, но я несколько раз плавал благополучно и думал, что и на сей раз обойдется.

Купец говорил по-русски довольно неплохо, но с жестким немецким акцентом. И вообще, как заметил Михаил, многие купцы, особенно торговавшие с чужеземцами или плававшие в другие страны, знали чужие языки. Писать и читать они не могли, но на бытовом уровне изъяснялись довольно сносно.

– Мы с тобой, Вернер, одной крови и должны помогать друг другу в трудную минуту. Я ведь тоже купец.

– Да? Очень приятно. Я твой должник, Михаил. Только почему я вижу в твоих руках арбалет? У нас он считается оружием наемников. Благородный муж должен сражаться мечом, саблей.

– Я купец, а не воин, и оружие мне нужно, чтобы защищаться. Я выбрал для себя то, что дает пользу быструю и без особых усилий – ведь чтобы владеть хорошо мечом, надо учиться и постоянно поддерживать себя в форме.

– Это так, – кивнул Вернер.

Им принесли бутылку вина и кружки.

– Михаил, предлагаю выпить за наше знакомство и, если удачно сойдутся звезды, за дальнейшую дружбу.

Вернер разлил вино по кружкам.

– Твое здоровье! – и первым пригубил.

Михаил выпил тоже, осушив кружку до дна. Оставить в ней вино – значит обидеть своего визави.

– Славное вино, – заметил Михаил.

– Ты понимаешь толк в вине? – удивился Вернер. – А мне всегда казалось, что русские пьют только пиво, хмельной мед и это… как его… да! Хлебное вино.

«Хлебным вином» на Руси называли самогон.

– Почему же? – удивился Михаил. – Вкусы у людей разные. Просто на Руси виноград не растет, поэтому и вина своего нет. Может быть, только яблочное.

– Да! А то, что мы пили, – из Испании. Жестокая страна, но приходится там бывать, у них есть хорошие товары. А ты чем торгуешь, Михаил, если не секрет?

– Чем придется. Вот сейчас в Новгород соль привозил.

– Ах да, соль у вас хорошая. А здесь, на Ладоге, как оказался?

– Медь хотел купить.

– За медью к свенам идти надо – но! У Ганзейского союза есть свои военные корабли, и они не дадут пройти с товаром. Ганза защищает свои торговые интересы. Жаль, что у меня нет меди, я бы тебе продал.

– А ты что везешь, Вернер?

– Стекло. Разные изделия италийских мастеров. Специально плавал вокруг Франции и Испании – ведь без посредников купить всегда дешевле. Знаешь, венецианское стекло самое лучшее.

– Так ты был в Венеции?

– Я же тебе об этом только что сказал.

– Хрупкий товар.

– О да! Но прибыль покрывает убытки от боя стекла.

– Неуж хорошо берут?

– Как в Московии – не знаю, сам там не был, но в Великом Новгороде раскупают быстро. Здесь достаточно много состоятельных людей.

– Покажи! – не выдержал Михаил. Ему было просто интересно, что такого могли делать в Венеции.

– С удовольствием! – купец встал с обрубка бревна.

По трапу они поднялись на судно Вернера. По его знаку матрос откинул люк трюма. Оба спустились. После дневного света в трюме оказалось сумрачно.

На полу лежали мешки, набитые соломой, а уже на них стояли плетеные из прутьев корзины. И даже в самой корзине стекло было переложено соломой.

Вернер бережно достал из корзины стеклянную вазу.

– Любуйся!

Ваза и в самом деле была неплоха, даже по современным меркам. Стекло немного отливало красноватым оттенком. Чаша была большой, а ножка представляла собой виноградную кисть.

– Подойди к свету, здесь темно.

Михаил подошел поближе к снопу света, падающему из открытого люка. Лучи света упали на грани стекла, пустив по трюму солнечные зайчики.

– Ну, любуйся, какая красота! – не выдержал Вернер.

– В самом деле, неплохо.

– Неплохо? Подожди, сейчас ты увидишь подлинную красоту.

Вернер взял из рук Михаила вазу и бережно уложил ее на место, а из другой корзины вытащил стеклянный кубок. Его стекло отливало синевой. Работа была изящная, края кубка оправлены серебром.

– Смотри, какая тонкая работа! – чувствовалось, что Вернер гордится своим товаром.

Михаил взял кубок, подошел к люку и посмотрел сквозь него на свет. Да, для человека, чувствующего красоту, вещица занятная.

– В Гардарике таких изделий еще не было! – похвастался Вернер.

– Продай! – неожиданно даже для себя предложил Михаил.

– Понравился кубок? Дарю!

– Нет, товар продай.

– Весь?

– Насколько хватит у меня денег.

– Деловые разговоры в трюме не ведутся. Но коли ты уже в трюме, смотри товар, потом о цене поговорим.

В плетеных корзинах были разные изделия: и стаканы, и чаши, и кружки, и стеклянные бусы – даже бутылки и кувшины. И каждое изделие – ручной работы, не было двух одинаковых предметов.

– Насмотрелся? Пошли наверх.

Вернер провел Михаила в малюсенькую каюту. Там помещались деревянная кровать, стол и один стул. В стене был небольшой шкаф для одежды. Но главное, что понравилось Михаилу, – есть крыша над головой. Случись дождь или непогода – есть где укрыться.

Вернер достал из стола листы бумаги. Михаил был удивлен.

На Руси простолюдины писали, вернее – царапали на кусках бересты, люди позажиточнее – на восковых табличках деревянным заостренным писалом. Дворяне – на пергаменте, но он был дорог. А тут – бумага! За все время нахождения здесь Михаил видел ее в первый раз – так же как и чернильницу с гусиными перьями.

– Где бумагу берешь, Вернер?

– Из Синда возят, рисовая. Продать?

– Я бы взял. Сколько стоит?

– Тебе отдам, за что купил. Подожди, я найду, сколько у меня и какого товара. Там же и цена есть.

Вернер долго считал, потом объявил цену.

– Учти, Михаил! За твою помощь я тебе на первый раз делаю скидку. Всего выходит на двенадцать серебряных талеров.

На сколько тянул талер, Михаил не знал. Он открыл калиту, высыпал на стол деньги и отложил в сторону серебро.

Немец молча достал небольшие весы – вроде аптечных. На одну чашу он отсчитал из своего кошеля двенадцать талеров, на другую положил серебро Михаила. Серебра не хватало. Немного, но не хватало.

– Ты можешь взять не весь товар, Михаил. Ведь у тебя судно меньше, и я сомневаюсь, что оно вместит все.

– Пожалуй, верно. Ладно, на сколько получилось, на столько и отдай.

Ушкуй подогнали к борту судна Вернера, с осторожностью перегрузили корзины на палубу, потом из трюма в трюм – мешки с соломой, а уж на них – корзины с товаром.

Когда они закончили работу, солнце стало садиться. Решили заночевать вместе – так безопаснее, а утром разойтись. Вернер хотел идти в Великий Новгород, распродать остатки стекла и набрать воска и зерна.

– Ты знаешь, Михаил, провизия стоит дорого. За трюм с зерном я могу выручить трюм стеклянных изделий. У вас зерно стоит втрое дешевле, чем у нас. Потом в Венецию – и сюда. Я за одну такую ходку могу купить хороший каменный дом в Ростоке.

– Ничего себе! – удивился Михаил.

– Да! Не удивляйся! Лучше торговли может быть только владение серебряными копями или работорговля. Но с ней много мороки, уж очень товар… ммм… специфичный.

От удивления Михаил едва не онемел.

– Это как же?

– Ну, в той же Кафе или на нумидийских берегах, в Персии громадные рынки невольников со всех стран. Хочешь, купи молодого мужчину для работы, хочешь – молодую девушку для услады.

Читал в свое время Михаил о рабах, о работорговле, но больше соотносил это с Древним миром – с Римом, Египтом. А в этой жизни с рабами не сталкивался. Как это можно – купить или продать человека? В его голове такое просто не укладывалось.

Пока беседовали, «уговорили» бутылку бургундского. Вернер оказался любителем вин и имел в трюме несколько ящиков.

Команды судов развели костры, варили еду и тоже общались между собой.

Спать улеглись у костров, оружие держали рядом.

Утром, едва поднялись, Вернер сказал:

– Кажется, надо уносить отсюда ноги.

– Почему?

– Видишь вон ту тучу на горизонте? Вскоре будет буря.

– Надо команды покормить.

– Позже, иначе команды рыб кормить будут.

Вернер явно был встревожен. Он приказал своей команде подняться на судно и приготовиться к отплытию. Немец хотел войти в Волхов раньше, чем поднимется ветер и грянет буря.

Глядя на него, засобирался и Михаил. Попасть в бурю для него сейчас – значит потерять товар.

На прощание купцы обнялись, и каждый поднялся на свое судно.

Первым отплыл Вернер, за ним – Михаил.

Теперь держали курс на Свирь. Небольшой ветерок стих, парус безвольно обвис, но Григорий с командой на веслах гнали ушкуй вперед.

К полудню ветер возобновился. Парус надулся, скорость возросла.

Григорий дал гребцам отдохнуть, потом снова усадил за весла.

Ветер все усиливался, и ушкуй теперь просто летел по волнам. Начали подниматься волны, и Михаил убедился, что немец был прав – будет буря.

Они успели войти в Свирь до шторма. Подогнали ушкуй к берегу, притянули швартовыми за нос и корму.

– Все, отдыхаем! – распорядился Михаил. – Да и покушать пора.

Конечно, судя по солнцу, уже часа четыре пополудни, а ни у кого с утра маковой росинки во рту не было. Зато теперь никакая буря им не страшна.

Со стороны Ладоги слышались раскаты грома, ползли темные тучи.

Команда успела развести костер, сварить кулеш и поесть. А потом хлынул дождь.

Команда укрылась в трюме. В нем было темно, практически весь трюм был занят хрупким товаром, но сквозь настил палубы не проникал дождь и не дул ветер. Кому крупно не повезло – так это вахтенному, которого выставили на палубе. Он промок.

Гребцы, натрудившись за день, уснули.

Михаил решил сменить Афанасия – не все же время ему одному мокнуть на палубе. Натянув на себя войлочную накидку – она укрывала от ветра и долго не пропускала воду, – Михаил поднялся на палубу. Обрадованный Афанасий тут же юркнул в трюм. Он сильно продрог, с одежды потоками стекала вода.

А природа продолжала показывать светопреставление. Из-за низких черных туч сверкали молнии, громыхал гром, стеной стояла вода – такой силы шел ливень. Ветер свирепствовал такой, что косые дождевые струи иногда летели почти горизонтально. Ушкуй раскачивало килевой качкой.

Михаил представить себе не мог, что творится сейчас на Ладоге. Хорошо, что он послушал Вернера и не стал разводить костер для приготовления пищи. В такую бурю корабль могло ударить о берег или просто разнести в щепки.

Часа через три-четыре он промерз и промок. Вернувшись в трюм, разбудил Митяя:

– Иди, твоя очередь.

Сам же улегся на его место.

В трюме было сухо и тепло – ни ветра, ни ослепляющего света молний. Только и чувствуется, что качка. Так и уснул.

А утром, едва открыли люк, в глаза ударило яркое солнце. И – никакого дождя и ветра.

Команда, кряхтя, выползала из трюма. От неудобных поз, в которых заснули вконец уставшие люди, затекли руки и ноги, ныла спина.

Развели костер, который от сырых дров не столько грел, сколько дымил, отпугивая комаров – их здесь было немерено. Кое-как сварили похлебку, поели – и сразу в путь.

Идти пришлось на веслах против течения.

Только к полудню поднялся небольшой ветерок, наполнив парус и позволив гребцам отдохнуть. А дальше – знакомым уже путем.

Михаил решил сначала добраться до Твери. Город был старинный, богатый, должны найтись покупатели на необычный груз. Кроме того, по берегам Волги располагались и другие города – Ярославль, Нижний Новгород. В Москву бы завернуть, только Михаил опасался, что после пожара людям не до красот венецианского стекла, дома надо отстраивать.

Через десять дней он достиг Твери. Город и в самом деле был богат – только три города на Руси печатали деньги: Москва, Великий Новгород и Тверь.

Перед тем как причалить, Григорий посоветовал Михаилу:

– Хозяин, без нужды не говори, что ты из Московии, тем паче что ты литвин.

– Почему?

– Для Новгорода, так же как для Твери и Рязани, Москва – как красная тряпка для быка. Они давнишние враги, и как бы нас за лазутчиков московских не сочли. А с теми разговор короткий: на дыбу, а оттуда – на виселицу.

Перспектива болтаться с пеньковым галстуком на шее Михаила не прельщала. Потому, когда мытарь спросил, из каких он краев, Михаил ответил, что из Нижнего Новгорода. Почему он так сказал, и сам не понял. Но мытарь кивнул удовлетворенно.

На торгу Михаил встал сам, выложив на арендованный прилавок стеклянные бусы. Они были разноцветные и играли на солнце.

Женщины подходили, заинтересованно примеряли, но, узнав цену, разочарованно отходили. За день Михаилу удалось продать всего пару украшений.

На следующий день Михаил решил действовать иначе. Остановив извозчика, спросил, не знает ли он, где живут родовитые да богатые дворяне.

– Да кто же не знает? – едва не обиделся тот. – Садись, мигом довезу.

– Я тебя на весь день нанимаю. Сколько стоить будет?

– Две деньги.

– Держи задатком одну.

Михаил погрузил на повозку две плетеные корзины.

– Езжай, братец.

Ехать пришлось недолго – впрочем, и город был меньше, чем Великий Новгород.

Подвода встала у двухэтажного деревянного дома.

– Туточки боярин Садыков проживает.

– Татарин, что ли? Уж больно фамилия татарская.

– Из обрусевших, давно из Орды перебрался.

Ну ладно, татарин так татарин. Михаил постучал в ворота.

Вышел холоп из прислуги.

– Дело имею к боярину.

– Как доложить?

– Купец Михаил Миронов, привез заморский товар.

Мужик почесал в затылке и захлопнул калитку. Сколько ждать и ждать ли вообще – неизвестно.

Однако вскоре калитка открылась.

– Заходи.

Михаил взял в обе руки по плетеной корзине и пошел вслед за холопом.

Его провели в трапезную – большой зал с пустым обеденным столом.

Через какое-то время спустился со второго этажа и сам боярин. Татарское его происхождение не оставляло сомнений – раскосые глаза на скуластом лице, усы со свисающими к подбородку концами.

– Здравствуй, боярин, – Михаил поклонился.

Боярин слегка кивнул.

– Мне холоп доложил, что ты товар заморский показать хочешь.

– Истинно так, боярин. Вот он.

Михаил достал из корзины кубок из синеватого стекла, оправленный в серебро, и поставил на стол.

Узкие глаза татарина на мгновение расширились. Он взял в руки кубок, цокнул языком:

– А еще?

Михаил извлек вазу. Боярин тоже осмотрел ее, поставил на стол.

– И это все?

– Не гневайся, боярин, в трюме моего корабля еще много дивных вещиц.

– Тогда вези сюда.

Михаил решил схитрить. Он вернул кубок и вазу в плетеные корзины.

– Не могу.

Пока он ехал на подводе, выспросил у возницы фамилии богатых дворян и сейчас решил сыграть на соперничестве.

Боярин в удивлении вскинул брови.

– Обещал к полудню быть на судне – приедет боярин Левашов. А до того никому ни одной вещицы не показывать. Я ведь к тебе из уважения.

– Это Степан Никитич? Да ведь он жмот!

– Как знаешь, боярин.

Михаил подхватил корзины и направился к выходу. Не очень быстро, чтобы у татарина оставалось время подумать.

– Стой!

Михаил остановился.

– Где стоит твое судно?

– На причале, где же ему еще быть?

– Езжай к себе. Сейчас холопы оседлают коней, и я буду. А до того чтобы ты никому ничего не говорил и не показывал.

Михаил с корзинами уселся на подводу:

– Езжай к причалу.

Он успел доехать и приказал команде выставить из трюма на палубу корзины. Не лезть же боярину в самом деле в трюм!

Из переулка вынеслась кавалькада всадников, в переднем Михаил узнал Садыкова. На боярине были богато украшенный на восточный манер халат, опоясанный наборным поясом с саблей, высокая шапка. Кончики сафьяновых красных сапог загибались вверх. Ни дать ни взять – татарин.

Холопы подхватили боярского жеребца под уздцы.

Боярин легко спрыгнул с коня и важно поднялся по трапу на палубу. Команда склонилась перед ним в поясном поклоне. Боярин милостиво кивнул – приличия были соблюдены.

– Показывай.

Шоу началось. Михаил вынимал из корзин стеклянные изделия и вертел ими перед внешне безразличным взором боярина.

– Якши! – наконец не выдержал тот. – Беру все.

– Как все? А Левашов?

– Я первый. Сколько?

Михаил достал записи, подсчитал, умножил вчетверо. Вернер продал ему со скидкой, так чего стесняться? Он же не соль рыбакам продает. Выходило – гривна и еще два рубля серебром.

Боярин засопел, но повернулся и поманил пальцем. От его свиты отделился человек, подбежал:

– Рассчитайся.

Мужичок, вероятно, был казначеем.

– Доставишь сам, дом знаешь.

Боярин важно сошел на берег, лихо вскочил на коня, и кавалькада умчалась.

Первый блин получился не комом. Пришлось нанимать еще две подводы и осторожно грузить корзины. Потом все их перевязали веревкой.

За передней подводой шел сам Михаил, приглядывая за грузом. За двумя другими шли Митяй и Афанасий.

У дома боярина их уже ждал казначей с холопами. Он пересчитал корзины, кивнул. Холопы осторожно понесли покупки в дом.

Михаил расплатился с возчиками двух подвод. А тому, с кем ехал утром, сказал:

– Вези нас на причал. Вот тебе деньги, завтра с утра будь там.

Утром он решил ехать в кремль к Великому князю тверскому Михаилу Борисовичу.

Однако только он уселся на подводу, как к пристани выехали трое конных.

Остановившись, оба верховых спрыгнули с коней, придержали скакуна третьего, поддержали стремя – приехавший был явно дворянских кровей.

Михаил слез с телеги и поклонился. Он не знал, кто перед ним, но от поклона спина не разломится.

– Я боярин Левашов. Ты почему Садыкову, а не мне заморские диковины показал и продал?

– Не гневись, боярин, как раз к тебе собирался.

– Небось татарин все лучшее забрал?

– Как можно! Самого лучшего он не видел, оно в трюме.

– Показывай.

Боярин взошел на палубу. От кого и как он узнал, было непонятно. Видно, были свои люди в окружении Садыкова – они и оповестили Левашова.

Люди из команды достали из трюма корзины.

– Это все? – грозно спросил боярин.

– Как есть все, боярин!

– Показывай!

Михаил извлекал изделия венецианских мастеров. Боярин искоса поглядывал и только раз спросил:

– У Садыкова такие есть?

– Здесь лучше.

– Забираю все.

– Ты даже цену не узнал, боярин.

Сверившись с записями, Михаил еще вчера вечером подсчитал остаток и цену.

– Две гривны.

Щеки боярина побагровели.

– Вчера Садыкову дешевле продал, бестия!

– Так сегодня товар куда как лучше!

– Не врешь? Перекрестись!

– Как можно! – Михаил перекрестился.

Боярин довольно ухмыльнулся.

– Так-то оно лучше. Держи!

Он вытащил из-за пазухи серебряные гривны и отдал Михаилу.

– С тобой останется мой человек, он дом покажет.

Тем же образом, что и вчера, корзины на подводах доставили в дом боярина.

Михаил вернулся на судно окрыленный. Такого успеха он не ожидал. Всего три дня в Твери, а товар уже продан. И выручка – сам-четыре! Всегда бы так.

– Куда теперь? – спросил Григорий.

– В Москву.

– В Твери товары брать будем?

– Нет.

Тверь от Москвы недалеко, и цены на товары здесь практически московские. «Овчинка выделки не стоит», – решил Михаил. Он был технарем, и ему хорошо давались точные науки, а вот с географией, историей и литературой он не очень дружил. Но тем не менее из школьного курса истории помнил, что Москва возвысится, подмяв под себя и Новгородскую республику, и Великое княжество Тверское. И «принуждение к миру», как говорили его современники, пройдет не совсем бескровно. А потом будут опричники Ивана Грозного с многочисленными жертвами среди новгородских жителей.

Потому он и хотел обосноваться в Москве. В принципе в плане спокойствия и безопасности – лучше Ярославль или Суздаль, но, на его взгляд, выглядели они уж очень маленькими, провинциальными. Москва, правда, тоже невелика, но там жизнь все-таки кипит и торговля бойкая.

Михаил лелеял надежду открыть в Москве свою лавку, купить дом и вести оседлую жизнь. Ходить за товарами самому, конечно, интересно, и купить можно выгодно – взять хотя бы встречу с Вернером, принесшую ему изрядную прибыль. Но ему была больше по нраву жизнь стабильная, без эксцессов.

У Волока Ламского перетащили лошадьми ушкуй, и вскоре они уже были в Москве.

Михаил ее не сразу и узнал – едва ли не четверть города выгорела. В городе стоял запах гари, по пепелищам бродили люди, отыскивая уцелевшее добро. М-да, пожалуй, правильно, что он завернул для торговли в Тверь. Хотя то там, то сям уже стучали топоры, и на расчищенных участках возводились новые избы. У кого были деньги на строевой лес, торопились до осени, до холодов возвести себе жилье. Ватажка хороших плотников могла сложить избу за десять дней – с окнами, полами, крыльцом. Много времени уходило на кладку печи, печники были в дефиците, да и сохнуть печь до первой растопки должна была долго.

Походил по столице княжества Михаил, посмотрел на разорение, повздыхал. Мало того что деревянная Русь горит повсеместно, так еще удельные и великие князья города разрушают, никак власть поделить не могут. А еще уничтожают людей, в плен угоняют и тоже жгут враги внешние: литовцы, татары ордынские и крымские – да несть им числа.

Пока ходил по Москве, мучительно вспоминал, какие города на Руси не горели дотла, куда татары не дошли. Выходило – только Север, вроде Холмогор (нынешнего Архангельска), Соловков, где только монастырь и есть, да еще Белозера и Вологды. Однако Михаил был человеком теплолюбивым, и жизнь на Севере его не прельщала. Там и лето-то один месяц в году, и в реках не искупаться из-за холодной воды. Нет, те края безопасны, но не для него.

Были и другие города, вроде Хлынова. Но туда можно добраться по воде только через Казань или, если не хотелось встречаться с татарами, посуху.

На судно он вернулся задумчивым, уселся на корме и голову повесил.

– Ты чего такой печальный, хозяин? – устроился рядом на борту Григорий.

– По городу ходил. Печальное зрелище, одни пепелища. Беда у людей, чему радоваться? Дом хотел купить – небось сейчас цены взлетели. Да и опасаюсь теперь деревянный брать, каменный куда как лучше, не сгорит.

– Многие бояре и каменные дома побросали, от пожара из города с семьями утекли. Слышал я от людей, что они за городом имения себе строят – кто подсуетился вовремя. Земелькой-то в основном Великий князь да церковь распоряжаются. Так что проще уж готовый дом купить и перестроить, а то и вовсе снести и новый на его месте воздвигнуть, чем пустошь получить. Великий князь землицу за заслуги жалует больше воеводам да дворянам.

Ну хоть здесь ясность какая-то появилась. Обзаводиться жильем край как надо, ну еще месяца два-три, если с погодой повезет. А потом холода грянут, реки льдом покроются – на кораблике уже не поплаваешь.

И еще одна причина была: денег у него прибавилось изрядно. Капитал купеческий, что он в тайнике нашел, умножился впятеро, как не больше. Все время с собой его иметь Михаил опасался. Корабль захватить могут, утонуть в бурю запросто может, даже сгореть случайно. И получится тогда – ни корабля, ни денег, хоть на церковной паперти подаяние проси. А в доме надежно спрятать можно, в том же подполе. Правда, чтобы дом не разграбили, когда он по торговым делам отлучаться будет, кого-то нанимать надо – вроде сторожа или домоуправителя.

– Григорий, присматривай дом, поговори со знакомыми. Я же к купцам схожу, с ними потолкую.

– А может – ну ее, эту Москву? Купим дом в Сергиевом Посаде? Монастырь рядом, все чинно, спокойно. У монастыря стены высокие да крепкие, от любого врага оборонится.

– Монастырь-то оборонится, а сами посады? Понятно, жители в монастыре укроются – а дома? Сгорят?

– Тогда не знаю, что присоветовать. Ты хозяин, решай сам.

Легко сказать – «решай», а как? Если бы знать…

– А как до монастыря по воде добраться?

– Ну, сначала по Клязьме, потом по Вори, дальше Торгаша будет, а потом – Кончура. На ней как раз Сергиев Посад и стоит.

– Что-то далеко выходит… А ты откуда знаешь?

– Ходил как-то раз, запомнил.

И все-таки Михаил решил брать дом в Москве. Прибудет вот так с товаром в Первопрестольную, а голову приклонить негде будет, до Сергиева Посада не меньше двух дней по узким рекам добираться надо.

Походил он по торгу, поговорил с купцами из местных, московских, – с приезжими что толку выяснять? Нашел купца, который и подсказал ему:

– У меня по соседству боярин дом продать хочет. От Великого князя дачу получил недалеко от города. Поговори с ним.

«Дачей» назывался удел земли, часто с деревнями, холопами и скотом, пожалованный боярину за заслуги. Дача переходила по наследству сыновьям, если они несли военную службу, были служивыми боярами.

– Познакомь, сведи, – попросил Михаил.

Купец оглядел Михаила.

– Дорого просит боярин, можешь не осилить.

– А ты сведи!

– Тогда подходи попозже. Закончу торговлю – вместе пройдем.

Дом боярский располагался в Конюшенном переулке, почти в центре города. За высоким забором едва виднелся второй этаж каменного дома.

Михаил сразу решил – беру! Центр города, строение каменное – что еще надо? Правда, судить о состоянии дома он не мог.

Купец, который при знакомстве представился Пафнутием, сыном Афанасьевым, постучал в ворота. На стук вышел холоп.

– Боярин уехавши, обещался быть ввечеру, – и захлопнул калитку.

– Ты не расстраивайся, Михаил. Мой-то дом напротив. Пойдем ко мне, посидим, поговорим. Я своим людям накажу – пусть боярина ждут. Как приедет, мы тут как тут.

И в самом деле, не бегать же к нему от ушкуя через каждый час?

Купец жил зажиточно. Дом был хоть и одноэтажный, но большой, и челяди для обслуживания хватало.

Пафнутий Афанасьевич сразу прошел в трапезную, перекрестился на образа в красном углу. К нему подбежали два мальчугана-погодки, похожие на отца. Немного позже купчиха вышла – дородная, румяная.

Слуги тут же начали на стол собирать.

– Отобедаем, чем бог послал.

Бог послал им в этот день изрядно. Сначала уха из стерляди под расстегаи, потом жареная курица с тушеной капустой да с пивом, потом сушеные фрукты с сытом.

Михаил давно не ел домашней пищи, ему все понравилось.

Дети и купчиха после обеда удалились. Прислуга шустро убрала со стола.

– Ну вот, на сытый желудок и говорить сподручнее. Ты, Михаил, из каких краев?

– Из Литвы. Правда, давно оттуда.

– Надоело под шляхтой жить? Бывал я единожды в тех краях. Ох и заносчивы полячишки, чуть что не по нему – сразу за саблю хватается.

– Вот-вот, потому и уехал. Здесь хочу осесть.

– Правильно. Серьезным людям дело всегда найдется. Чем торгуешь?

– Когда как. Последний раз соль в Великий Новгород возил.

– Хороший товар, не залеживается. А в зиму что делать собираешься?

– Не решил еще. Может, с обозами ходить буду.

– Оно правильно. Деньги работать должны, прибыль приносить. Только весной и осенью, пока морозов нет, из-за грязи не поездишь. Да и разбойников хватает. Или охрану нанимать надо, или нескольким купцам объединяться в большой обоз, чтобы отбиться.

– Предлагаешь вместе ездить?

– Не, у меня получше предложение.

В этот момент в дверь постучал холоп.

– Пафнутий Афанасьевич, боярин приехал.

– Идти надо, Михаил, не ровен час – снова уедет. Все дела после обговорим.

Они вышли во двор, перешли улицу. Холоп боярский как раз двери закрывал. Увидев купцов, кивнул:

– Доложу сейчас.

Потом, вернувшись, распахнул калитку:

– Боярин принять изволит.

Боярин не спустился по ступенькам, встретил гостей на крыльце. Если бы гости были ему ровней, он должен был спуститься с крыльца, корец со сбитнем поднести. А купец – он значительно ниже боярина стоит.

Оба купца поклонились – все же дворянин перед ними.

Боярин пригласил войти, на лавку в трапезной усадил. Как обычно, сначала о здоровье семьи расспросил, потом о погоде. Затем разговор пошел о городском пожаре.

Михаил уже знал эту традицию – разговор о делах сразу не начинать.

Наконец боярин спросил:

– С чем пожаловал, соседушка? Али беда какая случилась?

– Прослышал я, что Великий князь милостью своей тебя одарил, дачу ты получил.

– Верно! – Боярин приосанился, огладил бороду.

– А еще – что дом свой продать хочешь.

– Раздумываю пока.

– А я покупателя привел. Солидный человек, хоть и молодой. Купец, как и я.

Боярин скептически оглядел Михаила. Одет молодой купец в чистое и новое, но без блеска, без видимых признаков зажиточности.

– Если надумаю продать, так возьму дорого.

– Товар допрежь посмотреть надо.

– Это уж как водится. Архип!

В дверь вошел холоп.

– Проведи гостей по дому, покажи все, что захотят.

Для начала они прошли по комнатам. Вроде неплохо, но планировка «трамваем», какие Михаил видел на экскурсиях в старинных дворцах, – анфилада комнат одна за другой.

Пафнутий Афанасьевич настоял на осмотре подвала и чердака.

– А как же? Вдруг балки на чердаке гнилые? Убыток!

Балки оказались дубовые, коим и через сто лет сноса не будет. И подвал почти под всем домом порадовал.

Когда они вошли в трапезную, отряхиваясь от пыли и паутины, боярин расхохотался:

– На леших похожи! Садитесь. Понравился дом?

– Крепкий, – дипломатично ответил Михаил. Хвалить дом нельзя, хозяин цену взвинтит.

– Тогда вот вам мое окончательное решение: две гривны серебром! – заявил боярин.

– Помилуй бог, боярин! Я о такой цене не слыхивал! – едва не возопил Пафнутий Афанасьевич.

– Вольному воля, – развел руками боярин. – Дом каменный, для себя строил, на века, чтобы и дети и внуки в нем жили. Не погорит, как деревянный.

Боярин уставился на Михаила, ожидая ответа.

– Беру, – выдохнул молодой купец.

– Ну, молодца! – одобрил боярин.

– Ты бы хоть поторговался! – вскочил Пафнутий Афанасьевич.

– Бесполезно, – прогудел боярин, – не уступлю. Когда деньги будут?

– Завтра с утра.

– Жду, тогда и купчую подпишу.

Купцы откланялись.

Когда они вышли на улицу, Пафнутий накинулся на Михаила:

– Дом и в самом деле хорош, я изъянов не нашел, но поторговаться надо было, цену сбить. Мол, землицы вокруг дома мало, то-се.

– Ты же лицо боярина видел? Такой не уступит.

– Может, оно и так.

– Я к себе пойду, поздно уже. Завтра с утра – к боярину.

– И я с тобой. При такой сделке видак нужен, засвидетельствовать. А после – разговор продолжим, что у меня начали.

– Договорились.

Михаил ночевал на ушкуе. Ему не спалось. Слишком серьезная покупка, слишком дорогая. Все, что он заработал двумя ходками, очень удачными, пойдет на дом. А с другой стороны, дом – это свое гнездо, якорь в жизни.

Утром он встал невыспавшийся, с помятым лицом.

– Ты не приболел, случаем? – спросил Григорий.

– Нет, здоров я. Дом сегодня покупаю – вчера присмотрел. Волнуюсь маленько.

– Ох ты! Далеко?

– Сам скоро увидишь, со мной пойдешь.

Михаил достал из тайника деньги и сунул их в поясной кошель. Есть не хотелось – аппетита не было совсем, и губы от волнения пересохли.

До боярского дома добрались быстро, только сначала в дом к Пафнутию Афанасьевичу зашли.

Купец уже был готов, оделся празднично. А у Михаила другой одежды не было, не удосужился приобрести. Однако взял себе на заметку.

Холоп боярский впустил всех сразу.

– Ждет боярин уже.

Купчая на дом была уже написана и подписана боярином. Михаил, а потом и Пафнутий прочитали, поставили свои подписи. Боярин сыпанул мелкого песка на чернила, сдул.

Михаил достал из калиты две гривны серебром и положил на стол. Боярин толкнул ему по столу купчую:

– Владей.

– А мебель? Ну, я имею в виду – кровати, шкафы?

– Всем и владей. Некогда мне, дела. Архип, запрягай коней.

Боярин вышел, и скоро со двора донесся стук копыт. Ворота остались распахнутыми.

Глава 5. Невольница

Григорий покачал головой, вышел из дома и закрыл ворота. Воротясь, сказал:

– А ведь в доме слуг не осталось. Нанимать кого-то надо, хозяин.

– На первых порах моя челядь приглядит, – вмешался Пафнутий. – А вообще, конечно, надо – за домом приглядеть, зимой протопить. Каменный дом-то холоднее деревянного. Боярин как-то жаловался, что дров уходит много.

Михаил начал осознавать, что, став владельцем большого дома, приобрел не только очаг, родовое гнездо, но вместе с ним и кучу новых забот. В городской квартире только плати за удобства, а тепло, воду и электроэнергию без тебя доставят.

– Ты чего приуныл, Михаил? Радоваться надо, покупка-то большая, хорошая – на века. А со слугами само решится, вот увидишь, только поспрашивать, поискать надо. А теперь прошу ко мне.

– Григорий, запри дом, держи ключи и можешь отправляться на ушкуй.

С Пафнутием прошли к нему домой. Уселись за пустой стол – разговор предполагался деловой.

Сначала Пафнутий говорил о купленном доме – де обширен, крепок, может, только дворовые постройки потребуют небольшого ремонта.

– Ну да у тебя лошадей пока нет, как я понял?

– Нет, не обзавелся

– И лошадей, и конюхов надо иметь. Чтобы свой обоз на зиму был, да и выезд свой надо иметь. Негоже солидному мужу, уважаемому купцу пешком ходить. Уважать не будут: нет своего выезда, стало быть – беден. Никто ведь не видит твоих хором. Может быть, у тебя один дом больше стоит, чем другой купец с товаром и своим домом. Так ты прояви себя, покажи окружающим, что чего-то стоишь, чего-то достиг в жизни.

– Все еще впереди, Пафнутий, мне всего двадцать шесть.

– Двадцать шесть! Да в твоем возрасте некоторые служилые бояре уже полком командуют, дачи от Великого князя имеют. Только у каждого человека своя дорога. Одни воевать могут, другие – торговать. Кого как Господь сподобил. Вот насчет торгового дела я хотел поговорить. Компаньон мне нужен, дело затеваю прибыльное. Но скрывать не буду – рисковое. У тебя же судно свое?

– Да, ушкуй.

– Впереди зима. Чтобы товар возить, нужны лошади, сани, возничие. А в межсезонье ни на санях, ни на ушкуе никуда не доберешься. Есть у меня задумка – в полуденные страны на кораблях сходить.

– За пряностями?

– Именно! На лету схватываешь! Али сам тоже над этим думал?

– Всерьез пока нет.

– Отсюда еще по теплому двинемся. Пока зима на Руси стоять будет, товар закупим. К тому времени лед у нас сойдет, весной и вернемся.

– За перцем пойдем?

– Не только. Имбирь, корица, шафран, другое чего. Товар легкий, весь трюм забить можно, а судно не просядет нисколько. А главное, прибыль сам-десять, а то и сам-двадцать. Какой еще товар столько даст?

Михаил раздумывал.

– Так-то оно так. Только каким путем ни плыви, через чужие страны добираться придется. Если вниз по Волге – казанские татары, потом Орда. А на берегах каспийских свои головорезы. По Днепру вниз – так малороссы все под Литвой, да еще и свободные казаки. Мимо Хортицы не пройдешь. А на Черном море – крымчаки.

– У них судов нет, не перехватят!

– Ночевать тоже в море будешь? А ежели шторм? Значит, по-всякому к берегу приставать придется. Перец-то или в Персии, или у османов, ближе не купишь – если только у перекупщиков. Но тогда выгода меньше.

– И откуда ты все это знаешь? Я, чтобы все продумать, не с одним купцом говорил – из тех, что в дальних краях бывали. А ты вот так сразу взял и выдал. Тоже, наверное, сведения собирал?

– Не без того, – солгал Михаил. – Кроме того, судно у меня не морское. Тут бы посолиднее чего надо.

– Так и у меня ладья. А мы потихоньку, вдоль бережка…

– Плохо, карт нет.

– Как нет? Смотри! – Купец достал из сундука рулон и раскатал его на столе. Карта была нарисована на хорошо выделанной телячьей коже.

Михаил всмотрелся. Есть неточности, но повороты рек, расположение городов и деревень обозначены верно.

– Как тебе?

– По-моему, неплохо!

– Неплохо?! Я за нее три серебряных талера отдал! Кто из купцов видел, говорят, что все прописано. Иноземец делал!

Пафнутий явно гордился картой.

– Ты, Михаил, еще один путь не указал. Можно вот так, – купец ткнул пальцем в карту. – Спуститься по Волге – ее еще Итилем татары называют – до этого места. Смотри, здесь Дон совсем близко подходит. Со слов бывалых людей там переволок есть, и занимаются этим казаки. Потому можно из Волги в Дон попасть, а дальше – Азов и Крым, вот они.

– Ладно, – согласился Михаил, – пути ты уже продумал. А как насчет разбойников?

– У тебя сколько людей на судне?

– Вместе со мной – пятеро.

– Вот! А у меня вместе со мной – семеро. Двенадцать человек – уже сила, и все не робкого десятка.

– Что татары, что османы – мусульманской веры и христиан не любят. Для них обмануть неверного ничего не стоит.

– Это ты насчет товара? Так сам проверяй, языком.

– И насчет оружия сложно. Насколько я наслышан, в тех землях христианам оружие носить нельзя – даже ножи.

– А зачем тебе его носить? Приплывем на место и спрячем в трюме. У меня на ладье в корме тайничок есть.

Михаил покачал головой, раздумывая: уж слишком долгим, рискованным, даже опасным было задуманное Пафнутием предприятие.

– Коли денег после покупки дома нет, могу занять, – по-своему истолковав его раздумья, вкрадчиво сказал Пафнутий.

– Найду.

– Не знаю, как османы, а татары стараются купцов не обижать. Если сами какую-то шайку ловят, всех саблями секут.

– Сам видел? По-моему, сказки.

Пафнутий, не зная, какие доводы еще ему привести, сел на стул. Уж очень ему хотелось сходить за пряностями, прибыль хорошую получить. Пока другие на санных обозах будут копейки собирать, он собирался сорвать крупный куш.

– Так ведь мы с тобой, если вернемся удачно, не компаньонами станем, а врагами.

– Почему? – не понял Пафнутий.

– Потому что один товар продавать будем. А когда товара много, цена падает. Ты же не фунт и не пуд перца привезешь, а больше, весь трюм собираешься забить.

– Так сговориться между собой о цене завсегда можно. Я не понял – ты согласен?

– Не знаю пока. Дело серьезное и рискованное. Обдумать надо, обмозговать, время для этого нужно.

– Время пока есть, – кивнул Пафнутий, – только просьба: что ты решишь – дело твое, но никому ни словечка.

– Буду нем как рыба.

– Ну, где меня найти – на торгу ли, дома – ты знаешь. Жду ответа.

Михаил откланялся и пошел на ушкуй – он хотел переговорить с Григорием. Это мужик тертый, во многих местах бывал, много знает. Может, что дельное подскажет – одна голова хорошо, а две лучше.

На судне оставался один Григорий, остальные прошли на торг смотреть представление скоморохов. Михаил все без утайки рассказал ему о предложении Пафнутия.

– Ох, рискованно! Вместо прибыли можно головушки сложить. Вон Византия, уж на что государство крепкое было, а не устояло под напором турок. Пал Константинополь – уж двадцать лет почти как.

– Скоро осень, за ней зима. Лед на реках встанет, – заметил Михаил.

Если встанет лед, товары на санях возить можно. Судно, а с ним и судовая команда останутся без работы и без денег. Михаил только намекнул, но Григорий сразу понял.

– Всех денег не заработаешь, – философски заметил он. – У меня о прошлом годе знакомый в Персию ходил. От татар мытом, тамгой ихней откупился. А дальше – вдоль берега. Плаванье удачным оказалось.

– Поговорить бы с ним.

– А где его найдешь? Он сейчас в любом месте может быть.

– Жалко.

– За пряностями тебя купец подбивает?

– С чего решил, я ведь тебе не сказал ничего.

– Ты что, думаешь, у меня своей головы на плечах нет, не вижу ничего? Ты с купцом к нему в дом пошел, а потом ко мне за советом прибежал.

– Только держи язык за зубами, я еще ничего не решил.

– А если согласимся, как платить будешь?

– Вдвое от прежнего.

– И деньги авансом, вперед. По пути домой зайдем, деньги семье оставить надо.

– Надо – значит, зайдем.

Григорий сказал об этом, как о решенном деле. А Михаил еще колебался.

Деньги, когда они есть, дают определенную свободу. Можно дом купить, можно новый корабль или обновки себе. Но Михаил никогда не был рабом денег, по крайней мере – не стал бы из-за них ввязываться в авантюры. Однако и в любом деле быть на вторых ролях он не хотел.

Насколько Михаил знал, родиной черного перца была Индия. Именно оттуда перец распространился по Азии – ведь его находили даже в гробницах египетских фараонов.

В более позднее время его стали выращивать в Персии.

Купцы поставляли его в страны Востока, а уж оттуда он попадал в Европу. Специя прижилась на кухнях многих стран – так же как гвоздика, корень имбиря, корица, мускатный орех, ваниль, кардамон, шафран. Конечно, любую пищу можно было есть и без них, но они придавали кушаньям определенный вкус и аромат. И если пряности сначала были уделом людей богатых, то со временем перец стали употреблять в пищу почти все сословия. На Руси его часто мешали пополам с солью и заправляли готовые блюда.

Потому Михаил склонялся к мысли, что если он согласится идти с Пафнутием, то не в Крым или Османскую империю, а именно в Персию. Турки и татары только перекупщики, и у них специи будут дорогие, а по расстоянию – что до турецких берегов плыть, что до персидских.

Взвесив все, Михаил утром следующего дня отправился к Пафнутию.

Он стоял у ворот, ожидая, пока холоп известит купца о его прибытии. Однако по ступенькам сбежал сам Пафнутий. Он отворил калитку и едва ли не за руку втащил Михаила во двор.

Терпения купца хватило до трапезной. Едва они уселись, как купец, отбросив приличия вроде традиционных разговоров о здоровье семьи и погоде, спросил:

– Чего надумал?

– Согласен. Только идем в Персию. Османы, как и крымские татары, – только перекупщики. Мы в деньгах потеряем.

– Я рад, что ты согласился! Надеюсь, слово твое крепкое, потому что времени для удобного плавания остается немного.

– Пафнутий Афанасьевич! Ты в Москве давно, наверное, и знакомых купцов много, почему же ты предложил столь рискованный вояж мне?

– Не только тебе. Люди отказались по разным причинам. У кого-то нет денег, а ведь перец стоит дорого, у других не позволяет судно, требующее ремонта, у третьих – семейные обстоятельства. А некоторых я и сам не взял бы, даже если бы они попросились: либо ненадежны, либо хитры чрезмерно – такие компаньоны попытаются обвести вокруг пальца.

– Хм, тогда почему я? Ведь для тебя я человек вовсе незнакомый, в Москве новичок.

– Именно поэтому. В Москве у тебя связей нет, а денежки водятся. Дом купил каменный, а это о многом говорит – не только о тугой калите, но и о способности вперед смотреть.

– А что в Персию для торговли брать будем? Али пустые пойдем?

– Что ты, что ты! – замахал руками Пафнутий. – Зачем пустыми, зачем деньги терять? Конечно, товар возьмем. Я узнавал, хорошо берут воск, сукно. Железо и побрякушки для женщин везти нет смысла, там этого добра своего хватает. Кожи тоже не бери, как и сало, его в руки не возьмут.

– Когда быть готовым к отплытию?

– Думаю, через седмицу в самый раз будет. А пока не спеша товар бери, судно твое команда пусть проверит.

– Договорились.

Купцы пожали друг другу руки, скрепив таким образом договор.

Несколько дней Михаил закупал воск в бочках. Отколупнет кусочек, понюхает, в руках разомнет. Хороший воск в руках мягким становится, и запах от него медовый, сладкий.

Взял двенадцать бочонков, загрузил в трюм.

Потом принялся покупать ткани. Мимо шелка и парчи равнодушно проходил – эти ткани шли из Персии, а вот немецким плотным сукном, что ганзейские купцы из Любека возят, заинтересовался. Щупал, мял, тянул – не гнилой ли товар? Да расцветки выбирал поярче, покрасочнее: на Восток все-таки собирался, а Восток – дело тонкое, вкусы своеобразные.

Рулоны с тканями весили немного, да и места не занимали – всего-то трюм наполовину оказался заполнен. Посомневался Михаил, подумал, да и не стал больше товар брать: судну идти легче, пусть и вниз по течению. Ведь еще неизвестно, как товар удастся продать, а все деньги вкладывать не хотелось. По слухам, персы за перец брали только серебро и золото. В ходу были европейские монеты, талеры, эскудо, песо; не брезговали они и русскими серебряными гривнами, поскольку серебро было высокой пробы.

Медными деньгами, что еще оставались, рассчитались с командой, заплатив за полгода вперед двойное жалованье – как и уговаривались с Григорием.

Парни из команды, узнав от старшего, что будут заходить домой, бросились покупать домашним подарки – шали, ткани, дешевые бусы, гребешки. Пафнутий тоже загружал свое судно – его Михаил то и дело встречал на торгу.

Минула седмица. Михаил заявился к Пафнутию – принес ключи от своего дома.

– Ты обещал, что холопы за домом моим присмотрят – вот ключи.

– Я не отказываюсь. Ты готов?

– Готов, товар на судне.

– Провиант купил?

– В одну сторону хватит. А мимо Нижнего Новгорода пойдем – на ярмарке остальное докупим. Дешевле получится.

– Когда выходим?

– Ты старший, решай.

– Тогда утром. Ты по течению выше стоишь – опустишься до моего причала, дальше вместе пойдем.

Купцы распрощались.

Утром команда позавтракала всухомятку – хлебом с салом и вареными яйцами.

На веслах вышли на середину реки, а дальше вода сама подхватила ушкуй и понесла его вниз.

Через полверсты они заметили ладью Пафнутия. Гребцы уже на веслах сидели, а сам купец стоял у борта. Увидев Михаила, он махнул рукой – мол, плыви дальше, мы догоним.

И в самом деле, несколькими гребками гребцы вывели судно на стремнину. На обоих судах поставили паруса, и плаванье началось.

Михаил, а за ним и гребцы перекрестились. Вчера он ходил в церковь, поставил свечку Святому Пантелеймону, покровителю путников и болящих, – за удачное плавание.

Ветер дул попутный, да и течение помогало – за день успели пройти довольно много.

На закате остановились у берега. Развели костры, приготовили еду, поужинали. Команды перезнакомились – ведь гребцы видели друг друга впервые. Теперь им полгода предстояло быть вместе, хоть и на разных судах.

Григорий подошел к Михаилу.

– Нам бы за Коломной встать, пониже города верст на пять – мы ведь из одной деревни все.

– Встанем, договаривались же.

– Предупреди купца.

Михаил поговорил с Пафнутием – тот не возражал.

К полудню следующего дня Григорий вскричал:

– Деревня наша по левому борту! Опустить парус!

Спустили парус, и Михаил направил судно к берегу. Рядом ткнулась носом ладья Пафнутия.

Мужики из команды собрали подарки и пошли в деревню. То-то радости сегодня деревенским будет! Бабам – обновки примерять, детворе – леденцы на палочках.

Еще вечером Михаил предупредил, чтобы утром гребцы явились трезвыми и без опоздания.

– Обижаешь, хозяин! – вразнобой зазвучали голоса. – Нешто мы без понятия? Не прощелыги какие-нибудь!

И в самом деле, команда у него подобралась удачная. Жаловались иногда купцы на своих гребцов: то ленятся, то в городах на стоянке хмельное пьют без меры – такие в командах судов долго не задерживались. Работа тяжелая, а с похмельного какая отдача? Только трясущиеся руки да пот градом. И все мысли не о работе, а об огуречном рассоле или холодном пиве.

Ужинал и завтракал Михаил вместе с командой ладьи, сидя рядом с Пафнутием.

Команда ушкуя заявилась дружно и вовремя, провожаемая женами и детишками. И еще долго стояли они на берегу, размахивая на прощание платками.

Дальше они сплавлялись с остановками только на ночлег.

На Макарьевской ярмарке застряли на два дня, закупая продукты и интересуясь ценами.

Дальше, вниз по Волге, крупных городов уже не было, только несколько деревень. И по правому берегу шла уже мордовская земля.

Мордва периодически нападала на русские селения, грабила, угоняла людей в плен, но и сама часто страдала от татарских набегов.

Русские тоже не оставались в долгу – даже войска ходили на мордву, дабы пыл их воинственный усмирить. Поэтому на ночевку останавливались на левом берегу, выставляя на ночь караульного от каждого судна.

А дальше и вовсе татарские земли пошли – Казанского ханства. Тут уж приходилось держать ухо востро. Навстречу им поднимались по Волге только редкие суда – не то что до Нижнего.

Напротив Казани остановились – дальше идти мешала цепь поперек реки. А с берега уже лодка спешила с татарскими мытарями. Товар в трюмах осмотрели, деньги взяли и клочок кожи с выжженным клеймом дали.

На землях татарских хоть леса были, а потом – ровная, как стол, степь. Кое-где видны были пасущиеся стада и кибитки пастухов.

Земли башкир по левому берегу миновались беспрепятственно. Потом по правому берегу потянулись земли булгарские, а чуть позже показался и сам Булгар. После нашествия Тамерлана, разрушившего город, жители разбежались, и город, былой славой равнявшийся с Казанью, а то и с Сарай-берке, пришел в упадок. Оставшиеся в живых и вернувшиеся немногочисленные жители промышляли рыболовством и охотой. Скот был съеден или угнан воинством Железного хромца – как называли Тимура.

Навстречу по Волге под веслами шел насад – грузовое плоскодонное судно. Из большого дерева делался киль, форштевень и ахтерштевень, ставились шпангоуты и обшивались досками. В зависимости от размеров насады могли перевозить от 80 до 200 тонн груза.

Пафнутий, сидевший на ладье впереди, замахал руками. На насаде сигнал поняли и свернули к берегу. Туда же, борт к борту, пристали ушкуй и ладья. Купцы поприветствовали друг друга.

Купец с насада перепрыгнул на борт ладьи. Познакомились, купец оказался из Пскова. Михаил подивился: на таком большом и неповоротливом судне забраться в такую даль немалых усилий стоит. Хотя на насаде гребцов много – человек тридцать, если не больше, да мачта еще стоит. Правда, ветер для насады встречный, и парус спущен.

– Ты откуда идешь, Афанасий?

– Из Сарая, столицы татарской.

– Расскажи.

– Чего говорить, самому увидеть надо.

– Не обижают татары-то?

– В городе купцов полно, со всех земель, поверишь ли – даже генуэзцы.

– Это откуда же?

– Из-за морей, где италийцы.

– А дальше не плавал? Мы в Персию собрались.

– Тогда совет дам. В низовьях Волга на рукава делится. Пойдете правее – как раз в Сарай попадете. Ну а ежели все время влево забирать, город останется в стороне, и выйдете к морю. В тех местах я бывал, там Астраханское ханство. А дальше не плавал, сказать не могу. Оружие, если есть, спрячьте подальше – не любят этого татары. Если остановят – откупайтесь. Но купцов они вроде бы не обижают.

– Спасибо, удачного пути.

Суда разошлись. Первой шла ладья Пафнутия. В кильватере, держа дистанцию в полсотни аршин, шло судно Михаила.

Широка Волга в низовьях! Со стремнины, с середины реки, противоположные берега едва проглядывались.

Понемногу ладья отклонялась от главного судового хода влево – Пафнутий явно не хотел промахнуться и попасть в столицу Орды.

Вдруг ладья резко вильнула, и Михаил насторожился. Это ладья обошла внезапно появившуюся отмель. Оба судна почти одновременно наполовину приспустили парус.

Отмель оказалась первой, но не последней, предвещая появление рукавов.

Ладья почти вплотную подошла к левому берегу. Ушкуй следовал за ней, как нитка за иголкой. Пафнутий затеял это плавание, вот пусть и идет первым.

Шли до вечера, потом встали на ночевку. К берегу не приставали, стояли в десятке метров от земли на якорях, опасаясь нападения. Ужинали всухомятку, поскольку вокруг голая степь и не видно деревьев. Даже если бы они задумали разжечь костер, дров взять было неоткуда.

Михаил улегся на палубу. Гребцы уже храпели, а он смотрел на звездное небо. Темнота в этих краях опускалась быстро, звезды были крупные, яркие, и положение их на небосклоне было не таким, как в Москве. Непривычно. Он нашел глазами Большую Медведицу, Полярную звезду, указывающую путь к дому.

За бортом плеснула хвостом крупная рыба. Должно быть, в этих краях рыбалка знатная, только возможности нет. Хотя можно ловить и на ходу. Только как потом уху приготовить?

За мыслями Михаил не заметил, как сморил сон.

Утром тоже завтракали всухую – сухарями, салом, сушеным мясом. А водичку пили забортную, из Волги.

Ветер сегодня был попутный, но слабее, чем вчера. Парус подняли полностью, да еще гребцы на весла сели.

Далеко в степи были видны пасущиеся стада, пастухи на конях. Ни степняки, ни тем более судовая команда интереса друг к другу не проявляли.

Ближе к вечеру стали появляться, в основном по левому борту, аулы в три-четыре глинобитных домика. Впечатление они производили убогое и угрюмое – в первую очередь из-за отсутствия окон. Уже потом Михаил узнал, что на Востоке дома ставят глухой стеной на улицу, а окна выходят во внутренний дворик.

Вокруг домов были высокие и глухие глинобитные заборы, не позволявшие заглянуть во двор.

Вечером и ладья, и ушкуй причалили на ночевку к правому берегу, где не было видно селений. А утром, едва прошли с десяток верст, показалась Астрахань, именовавшаяся Хаджи-Тарханом.

С берега их заметили, кричали что-то, размахивали руками – то ли приветствовали редкие в этих местах корабли, то ли приказывали подойти к берегу. Однако ладья шла вперёд, и Михаил держал курс за ней.

Вода в реке становилась мутной из-за взвеси песка. Потом волны стали крупнее, и Михаил увидел перед собой обширную водную гладь. Каспий! Они добрались до моря!

Ладья повернула вправо, держась в отдалении от берега, но и не удаляясь далеко. Случись шторм – будет возможность пристать.

Через несколько часов пути на берегу показалась небольшая крепость, уж больно похожая на русский острог. В землю были вкопаны бревна, виднелись ворота со сторожевой вышкой над ними.

Ладья повернула к берегу.

Михаил догнал судно и пристроился рядом.

– Пафнутий, это что?

– Острог казацкий. Надо пристать, поговорить, разузнать, что и как, да и горячего поесть не мешает, – крикнул в ответ купец.

– Откуда про казаков знаешь?

– Люди сказывали.

Они подошли к берегу, спустили парус. До земли было с полсотни метров – осторожничал Пафнутий.

Со сторожевой вышки их заметили давно. Едва корабли остановились, ворота распахнулись, и вышло несколько вооруженных людей.

От сердца у Михаила отлегло – лица встречавших их людей были европейские, одежда исконно казачья: рубахи, широкие шаровары, на ногах сапоги, а не ичиги.

– Эй, гости торговые! Вы что же к берегу не пристаете? – закричали казаки.

– Поглядеть сперва хотели – не басурмане ли? – ответствовал Пафнутий.

– Убедились? Приставайте!

Суда на веслах подошли к скромному, в два бревна причалу. Понятное дело: строительного леса нет, все бревна приходится завозить издалека.

Казаки помогли закрепить швартовы.

– Откуда будете, гости торговые?

– Из Москвы! – солидно ответил Пафнутий.

– Будьте гостями, идите в крепость.

Казаки приняли их радушно, угостили пловом, шулюмом. А накормив, принялись расспрашивать, что в свете слышно, кто с кем воюет да какой урожай? Потом поинтересовались, куда путь держат.

– Думаем, в Персию.

– За пряностями?

– Именно.

– Дело хорошее, но рисковое. Персия с османами воюет, да и между собой мира нет. А что на продажу везете?

– Воск, ткани.

– Воск нам не надобен, а сукна взяли бы немного.

– Уступим.

Утром на вышке остался караульный, а весь немногочисленный гарнизон пошел к судам.

Пафнутий и Михаил достали тюки с тканями. Казаки осмотрели, помяли их, и каждый взял себе понемногу на обновки. Расплатились мелкими серебряными монетами. Михаил такие видел впервые – как и Пафнутий. Тот попробовал деньги на зуб, а Михаил крутил в руке – на монетах была непонятная, похожая на арабскую вязь.

– Это что за деньги?

– Из Дербента – слыхал про такой? Его Тимур взял, уж почитай век назад.

– В Персии такие берут?

– Серебро да золото везде берут, – успокоили их казаки. – А у вас готового платья нет? Пообносились мы.

Купцы только руками развели.

– А сала?

– Есть немного.

– Поменяете?

– На что?

– А на что хотите. Можно на барана или на шкуры овечьи.

Михаил посмотрел на Григория. Тот вздохнул и вытащил из трюма добрый шмат сала, завернутый в холстину.

Старшина казаков схватил сало, понюхал, не удержался и ножом отхватил кусок. Пока он жевал, закатив от удовольствия глаза, другие казаки в нетерпении исходили слюной.

– Вот за сало благодарность вам огромная. Год уже не ели, скоро вкус забудем. Басурмане свиней не разводят.

В обмен на сало Михаилу принесли две хорошо выделанные овечьи шкуры. На таких было удобно лежать на досках палубы – мягко и тепло.

За торгом и разговорами пролетел день, и купцы остались на вторую ночевку. Все-таки в остроге безопаснее, и за суда с товарами спокойно.

Пока завтракали, старшина казацкий поторопил:

– Гости торговые, тучи на горизонте, ветер поднимается. Если задует, то дня на три, все песком занесет. Или отплывайте, или готовьтесь в остроге три дня сидеть.

Михаил с Пафнутием переглянулись.

– Мы отплываем. А за гостеприимство спасибо.

– Будете в наших краях, заходите. И сала с собой побольше везите! – напутствовали их казаки. – Вам сейчас верст сто можно без опаски идти, а дальше не скажем – не знаем.

Снялись со швартовов. От причала отошли на веслах, подняли парус.

Ветер был слабый и ровный. Суда шли, не отдаляясь от берега.

Понемногу ветер стал крепчать. Оба судна отошли мористее, опасаясь наткнуться на отмель или подводную скалу.

Суда быстро шли к Дербенту.

Понемногу воздух становился пыльным, видимость начала падать. Песок скрипел на зубах, забивал глаза, уши, тонким слоем лежал на палубе. Парус надулся, мачта поскрипывала, ушкуй летел по волнам. Только ушкуй, в отличие от ладьи, был плоскодонным судном – чтобы было легче проходить речные перекаты, и под напором ветра он кренился на правый борт. Судовая команда держалась за борта, боясь быть смытой в море.

Понемногу более быстроходный ушкуй догнал ладью и ушел вперед.

– Приспустить парус! – скомандовал Михаил. Отрываться от ладьи не стоило, найти друг друга в незнакомых местах сложно.

Приспущенный парус сбавил ход, но все равно ушкуй шел очень быстро, поскольку ветер усиливался.

Когда мачта стала не только скрипеть, но и потрескивать, Михаил направил ушкуй к берегу. Ладья следовала за ним – безопаснее было переждать ураганный ветер на берегу.

Ушкуй теперь шел только на веслах – парус убрали совсем, а мачту сложили.

Михаил высмотрел на берегу небольшую бухту, и ушкуй завели в нее на веслах, осторожно. Места хватило на ладью и еще осталось.

Высокий, метра три, берег защищал от ветра – он только проходил поверху, лохматя волосы.

Привязывать суда было не к чему – ни деревьев, ни камней на берегу не было. Сбросили якоря – окованные полосами железа камни.

Ветер усиливался, на море поднялись высокие волны. В бухте было неспокойно, вода раскачивала суда, но таких волн, как в открытом море, не было.

Ночь провели в тревоге на палубах. Ветер не утихал, срывая с волн барашки пены.

И на следующий день, и затем еще один суда находились в бухте. Из-за пыли было сумрачно, солнце виднелось желтым пятном. Пыль была везде: на палубе, в волосах и на одежде, в трюме – она была вездесуща. Михаил смывал ее морской водой с лица, но она осаждалась снова и снова. Нет, не нравились эти края Михаилу – как и его команде. И как только люди здесь живут?

Все это время люди не ели, поскольку, пока доносили сухарь ко рту, обнаруживали на нем слой песка.

После трех дней пыльной бури и шторма на море ветер стих внезапно. Проснувшись однажды утром, люди не обнаружили ни ветра, ни пыли. Дышать было свободно и легко. Команды бадейками набирали воду из бухты и смывали пыль с палубы. Потом умылись сами.

– Водица теплая. А в наших краях уже небось не покупаешься, холодно, – заметил Григорий.

– А дальше к Персии еще теплее будет, – сказал Михаил.

– Так осень уже, как же теплее? – недоумевал Григорий.

– Сам увидишь.

Суда вышли из бухты и пошли вдоль берега на веслах. Оказалось, что они не так уж далеко находились от Дербента – всего в часе-полутора пути.

Взяли мористее, и полуразрушенные крепость и город теперь виднелись издалека. Кто его знает, что у горцев на уме? Пошлют на перехват судно, а лишних неприятностей купцы не хотели. Да и ограбить путника, если он неверный, не считалось зазорным.

Вдоль берега, приставая только на ночь, они шли еще неделю. Потом Михаил заметил, что береговая линия постепенно уходит влево. И звезды на небе как будто бы повернулись, смотрелись по-другому.

На стоянке Михаил подошел к Пафнутию.

– По-моему, пора пристать в каком-нибудь городе – узнать, где мы находимся. Вроде как Персия уже быть должна.

– Должна, – согласился Пафнутий. – Давай зайдем в деревню – или как там она у них называется? Если что – отобьемся. А в город сразу соваться не следует.

Так и порешили.

Через некоторое время они увидели на берегу деревушку, судя по развешанным для просушки сетям – явно рыбацкую.

Ладья осталась болтаться в полусотне метров от берега, ушкуй же ткнулся носом в землю. Гребцы сидели наготове на веслах – в случае опасности можно было сразу отойти.

На берегу никого не было видно. «На работах заняты или нас боятся, попрятались?» – раздумывал Михаил.

Он спрыгнул с борта и направился к глинобитным домам. Навстречу шел мужчина. Одет он был явно не по-татарски: на голове войлочная шапка, из-под черной безрукавки выглядывала белая, длинная, до колен, рубаха. Черные короткие штаны не скрывали вязаных из шерсти туфель. Лицо было узкое, загорелое, с усами и бородкой.

Мужчина заговорил, и главное – Михаил его понял! Он не знал языков, только английский, который он учил в школе и в институте, и как звучат восточные языки, даже не слышал.

Мужчина говорил на фарси, на котором говорят в Персии.

Михаил сильно удивился тому, что все понял. Иноземец желал ему здоровья и спрашивал, здорова ли его семья и тучен ли скот.

Михаил откашлялся и ответил на фарси. Язык немного заплетался, и губы были непослушны, но сказал он внятно:

– Приветствую тебя, незнакомец. Желаю здоровья тебе и твоей семье. Ответь мне, что это за селение?

– Ихтван.

– В Персии? – уточнил Михаил.

– В самой что ни есть. Провинция Мазендеран.

– Далеко ли крупный город и как он называется?

– Ты купец из чужой страны? – не ответив, спросил мужчина.

– Да, я из Московии.

– Одежда на тебе странная, хотя говоришь ты по-персидски вполне понятно. За перцем прибыл?

– Как ты догадался?

– Это не трудно. Все купцы едут за пряностями, и в первую очередь – за перцем. Еще берут гвоздику и шафран. А кому-то по душе наши ткани – ну, это уже твое дело. Перец лучше всего покупать в Реште.

– Это город такой?

– Да, там самый хороший перец – черный, злой.

– Благодарю тебя, уважаемый. А как узнать Решт?

– Там будут две горы, а в ложбине – город.

– Спасибо.

Михаил приложил руку к сердцу на восточный манер и отвесил низкий поклон. Мужчина ответил ему тем же.

Вернувшись на берег, Михаил поднялся на ушкуй. Гребцы тут же отогнали корабль от берега и поставили его борт о борт с ладьей.

– Мы в Персии, Пафнутий. Мне старик сказал, что перец лучше всего брать в Реште – это город в долине между гор, прямо на побережье.

– Вот и славно. Сколько до него плыть?

Но Михаил только пожал плечами. Промашка его, не узнал. Да и как перс скажет, если это зависит от погоды, судна и команды?

Они направили свои суда вдоль берега. Деревни стали попадаться чаще, у берега сновали небольшие лодки. А ближе к вечеру их обошла быстроходная, с узким корпусом, галера. Около десятка весел с каждого борта мерно и четко, как хорошо отлаженный механизм, вздымались и погружались в воду под звук барабана. Ритм был задан жесткий, не меньше шестидесяти взмахов весел в минуту. Галера обошла их, как на парусной регате, хотя парусного вооружения не имела.

Михаил сначала удивился, а потом призадумался. Если подобные суда есть у пиратов, им придется плохо.

Однако эта галера интереса к ним не проявила. Судя по четкой работе гребцов и состоянию галеры, судно было военным или посыльным.

Далеко за полдень показался город в ложбине между скал.

Михаил направил ушкуй туда. За ним следовал Пафнутий. Все сходилось – две горы, долина, берег. Но город оказался Бендер-Зазели. До Решта плыть было еще полдня, поэтому, найдя удобную бухту, встали там.

И только к полудню следующего дня они вошли в гавань Решта. По акватории сновали фусты – небольшие суда вроде ушкуя, рыбачьи лодки, грузовые баржи.

Ушкуй причалил к свободному месту у каменного причала, ладья пришвартовалась к нему. По причалу ходили и бегали множество мужчин с грузом на плечах и без него. Почти тут же подошел портовый служащий:

– На судне есть товары для продажи?

– Да, мы купцы.

– Тогда вам к тому причалу.

Пришлось на веслах переводить суда к другому причалу. Тут было место для обоих судов.

Едва они пришвартовались, как на ушкуй пришел Пафнутий.

– Михаил, ты не говорил, что по-персидски толмачишь!

– Ты не спрашивал.

– Так ты здесь бывал?

– Никогда.

– Тогда язык откуда знаешь? – не унимался Пафнутий.

– Ты полагаешь, что на фарси говорят только в Персии?

– Ну да, – неуверенно промямлил Пафнутий. Однако сразу повеселел. Так это же здорово! Толмача нанимать не надо, деньги платить не придется. А то ведь о чем говорят – непонятно, может, сговариваются, как обмануть половчее.

Пришли из торговой службы, взяли деньги. Михаил поинтересовался, где торг.

– Вот там! – перс махнул рукой в сторону города. И никаких тебе окуриваний, как в Москве.

Оба купца отправились на торг – им не терпелось посмотреть восточный базар, узнать цены на свои товары, а главное – узнать все о перце.

Базар их просто оглушил – огромный, по-восточному цветастый. В одном его углу играли на какой-то дудке, рядом били в бубен. Ревели ишаки и верблюды, кричали торговцы, расхваливая свой товар. Тут же жарили баранину и пекли лепешки в круглых глиняных печах, разносчики продавали сладкий шербет и воду, сушеный урюк и сушеные дыни ломтиками. Другие продавцы предлагали виноград и груши.

Даже много повидавший Пафнутий слегка растерялся.

Для небольшого города базар был слишком велик, и складывалось впечатление, что одна половина его жителей торгует, а другая – покупает.

– Миш, спроси, где у них воском и тканями торгуют, а то мы до вечера без толку ходить будем.

Немного запинаясь и с некоторым трудом выговаривая непривычные языку слова и фразы, Михаил задал этот вопрос торговцу.

– Воск? – переспросил тот. – Этот товар бывает редко, и сейчас вы его не найдете.

Потом он оглядел одежды Михаила и Пафнутия.

– Вы чужеземцы?

Михаил кивнул.

– И вы хотите продать воск?

– Именно так.

Продавец тут же с ногами влез на прилавок и закричал:

– А вот воск, продается воск! Воск из полуночной страны! – он поворачивался вправо и влево, крича во все стороны.

Вокруг них стала собираться толпа любопытствующих.

Михаила тронули за рукав рубахи, и он обернулся. Перед ним стоял невысокий толстый человек в ярком шелковом халате и не менее ярком тюрбане. Он смотрел на Михаила одним глазом, второй был закрыт черной повязкой.

– Почем продаешь?

– У нас воск в бочонках. Погляди товар, потом поторгуемся.

– Где вас найти?

– На причале два судна.

– Я сегодня же приду.

Поинтересовался еще один человек – остальные же просто глазели.

Тот, кто спрашивал первым, действительно пришел на причал.

Корабелы достали из трюма бочонок с воском, выбили верхнюю крышку. В лицо пахнуло медом, и перс от удовольствия цокнул языком:

– Ай, узнаю запах! Как цветами запахло! Сколько?

Михаил посмотрел на Пафнутия. Тот кашлянул и назвал цену вдвое большую, чем ту, по которой покупал.

– Сколько у вас бочек и какими деньгами берете? – деловито осведомился перс. – Меня Юзефом звать.

– У меня двенадцать бочек, – сказал Михаил.

– И у меня шестнадцать, – добавил Пафнутий.

– Я заберу все, никому не отдавайте. С утра будут повозки и деньги, – Юзеф поклонился и тут же ушел.

– Как думаешь, не продешевили? – потеребил бороду Пафнутий.

– Кто его знает, может, и поторопились. Воска на базаре нет, как узнать?

После Юзефа заявился второй визитер. Он понюхал воск, отколупнул ногтем кусочек, пожевал, спросил о цене.

– Мы уже договорились о продаже, – заявил Пафнутий.

– У вас был кривой Юзеф?

– Он самый.

– Он не даст настоящей цены! – заявил перс. – Продайте мне!

– Разговаривай с ним сам, если ты его знаешь.

Посетитель поморщился, как будто кислый лимон попробовал.

– Юзеф берет все?

– Да.

– Иблис поганый! – пробормотав что-то еще, визитер ушел.

– Странный он какой-то, вроде не в себе маленько, – задумчиво молвил Пафнутий.

– Тебе-то что? Лишь бы товар купили.

Утром команды были разбужены скрипом колес. На причал въехали несколько арб с высоченными колесами, запряженных волами. С одной арбы спрыгнул Юзеф.

– Доброе утро, уважаемые! – Юзеф слегка поклонился. – Хвала Аллаху, сегодня будет хороший день. Считайте деньги.

Юзеф протянул Пафнутию мешочек с монетами. На них была арабская вязь.

– Э, погоди! Надо серебро взвесить, я в ваших деньгах не разбираюсь.

Пафнутий достал весы – они были у всех купцов. Медные монеты везде шли по обозначенному номиналу, а серебро и золото взвешивались.

Пафнутий не спеша взвесил серебро. Михаил и Юзеф внимательно наблюдали за купцом. Наконец Пафнутий важно кивнул – вес серебра сходился. Купец попробовал одну из монет на зуб.

– Скажи персу, пусть забирает товар.

Команды обоих судов вытащили из трюмов бочонки с воском. Погонщики живо уложили их на арбы.

Однако представление только начиналось.

На площадку причала въехали еще несколько арб. С одной соскочил вчерашний визитер. Увидев Юзефа с грузом воска, он начал ругаться, ударил Юзефа палкой. На помощь Юзефу кинулись погонщики волов, тут же в драку бросились погонщики визитера. Что тут началось! Стороны награждали друг друга тумаками, кричали, валялись в пыли.

Команды судов следили за бесплатным представлением с большим интересом – не часто увидишь массовую драку.

Через некоторое время прибежали портовые служащие. Не разбираясь, кто зачинщик, кто пострадавший, кто прав, а кто виноват, они стали с обеих сторон налево и направо бить персов деревянными палками. Досталось всем.

Драчуны утихомирились. Потирая ушибленные места, они уселись на арбы и уехали.

Корабелы вздыхали:

– Больно быстро разогнали, я бы не прочь еще поглядеть, – сказал Митяй.

Купцы же решили вести себя осторожно и сначала узнавать цену на похожий товар – ведь они должны были еще продать другие товары.

Немецкие сукна в рулонах продавались, но вяло, в день уходило всего несколько аршин. Брали бы побольше, но оба купца прогадали с цветом. Мужчины ходили в одинаковых черно-белых одеяниях – белая рубашка, черная или темно-синяя безрукавка и черные штаны.

Михаил же набрал тканей самых разных расцветок – от зеленого до красного. И подсказать вовремя было некому – из России в Персию ходили немногие купцы, слишком опасной была дорога, слишком долгим выходило плавание.

Месяц они продавали ткани, разную мелочь, но все же продали. Михаил перекрестился, когда продал последний аршин зеленого сукна.

Но время не прошло даром. Он освоился на базаре, стал говорить чисто, как перс, завел знакомых.

Пора было подыскивать перец. Трюмы судов были пусты, а кошельки распухли от серебра. Пряности на базаре были, но купцов не устраивало количество. Один торговец предлагал только кувшин перца и по паре пригоршней имбиря, мускатного ореха, называемого здесь моцисом, да корицы. Другой имел полмешка перца да по кувшину шафрана и ванили. А купцы рассчитывали найти крупного торговца – ведь покупка оптом всегда выходила дешевле.

Случайно Михаилу попался на глаза Юзеф.

– Приветствую тебя, уважаемый! – отвесил поклон Михаил.

Юзеф обрадовался встрече.

– Вы еще здесь?

– Никак не можем найти крупную партию пряностей.

– О! В Реште в это время вы уже не найдете много пряностей. Так, на каждый день покушать. Вам надо идти в Исфахан. Но там нет моря, а караваном через горы – десять дней пути. Или плыть в Баболь.

– Это где?

– Вдоль побережья. Думаю, за два-три дня доберетесь.

– Пожалуй, подходит.

– Я даже скажу, к кому можно обратиться. На базаре найдете Мирзу-оглы из Мешхеда и передадите ему привет от Юзефа. Мы с ним давно знакомы.

– Благодарю, Юзеф!

– Надеюсь, что мы встретимся еще не раз.

Михаил рассказал о ситуации Пафнутию.

– Чертовы персы! Сказали бы сразу! – взбеленился Пафнутий. – Отплываем!

– Что, прямо сейчас?

– Надоели эти мазанки, еда здешняя! От баранины меня уже воротит, впрочем, как и от ихнего овечьего сыра.

Голому собраться – только подпоясаться.

Суда вышли в море, и к исходу третьего дня они пришвартовались в Баболе. Оба купца сразу же отправились на городской базар – искать знакомого Юзефа.

Торговец уже запирал свою лавку – время было позднее, и, когда Михаил передал ему привет от Юзефа, Мирза-оглы оживился.

– Пойдемте ко мне домой, там и обсудим все дела, – радушно пригласил он.

Купцы согласились.

Они прошли немного по узкой и кривой улице. С обеих сторон тянулись высокие глинобитные заборы, глухие – только с калитками.

– Как они находят свой дом? – удивился Пафнутий.

Мирза-оглы распахнул перед ними калитку и завел купцов во внутренний двор. Он был чисто подметен, в середине двора – круглый бассейн с рыбками.

Навстречу Мирзе-оглы тут же выбежал подросток.

– Мой сын, – с гордостью сказал перс. – Пойдемте в дом.

Дом у него, как и у всех персов, делился на две половины – мужскую и женскую. Для отопления в холодное время года использовались жаровни и печи.

В комнате Мирза-оглы усадил гостей на подушки. Сын его начал носить и ставить на ковер угощение – свежие лепешки, сушеные и свежие фрукты, горячий шербет.

Сидеть с подогнутыми ногами и при этом брать с ковра еду было непривычно и неудобно. Но купцы были голодны и отведали все кушанья.

Когда все насытились, Мирза-оглы хлопнул в ладоши, и сын убрал с ковра посуду и еду.

– Слушаю вас, уважаемые гости. Что привело вас ко мне?

– Мы из дальней северной страны – иногда ее называют Гардарикой.

– Слышал, – кивнул головой Мирза, – но жителей ее вижу в первый раз. Ты уже бывал в нашей стране? – обратился Мирза к Михаилу.

– Нет.

– Язык наш хорошо знаешь. Так что вас интересует?

– Пряности, в первую очередь – перец.

– О, вы обратились по адресу. У меня есть хороший перец, вам понравится. Сколько надо?

– Много. Вопрос в цене.

– Дешевле, чем у меня, вам ни у кого не найти. Два серебряных дирхема за мешок.

– Нам бы хотелось посмотреть на товар.

– Непременно, кто же из солидных купцов купит товар не глядя? Предлагаю завтра пожаловать ко мне в лавку.

Переговоры на том закончились. Купцы откланялись и, поплутав немного, вышли в порт. Переночевав на корабле, они утром направились на базар.

Солнце едва встало, а базар уже шумел, шла бойкая торговля. Тянулся дымок от печей, в тандырах пеклись длинные лепешки.

Мирза-оглы встретил купцов как старых знакомых. Он поинтересовался, как почивалось, и провел через дверь в заднюю часть лавки, где было хранилище товара. От резкого запаха пряностей, витавшего в воздухе, оба купца начали чихать.

Мирза-оглы подтянул к себе мешок и развязал горловину.

– Оцените, каков перец!

Михаил и Пафнутий подошли, взяли по щепотке черного молотого перца, потерли его между пальцами, понюхали, попробовали на язык. Перец был настолько острым, что на глазах выступили слезы.

– Ядреный! – охнул Пафнутий. – Попроси его, пусть даст воды!

Михаил перевел. Мирза из кувшина плеснул в кружку воды и подал Пафнутию. Тот жадно сделал несколько глотков.

– Берем все, – сказал он Мирзе.

– У меня пять десятков мешков, – важно сказал Мирза. – Сколько будете брать?

– Все. Нам даже мало будет, у нас два корабля.

На какой-то миг Мирза потерял самообладание. Глаза его, дотоле учтиво-спокойные, остро блеснули. Слегка охрипшим голосом он сказал:

– Сколько еще надо?

– Столько же.

Михаил приподнял мешок. С виду большой, как обычный мешок для зерна на Руси, он был легким – от силы полпуда будет, а то, пожалуй что, и поменьше.

Мирза, предвкушая хороший куш, засуетился.

– Все, что у меня есть, сегодня же доставлю к кораблям на причал.

– Там и рассчитаемся. Только учти, Мирза, я сам проверю каждый мешок, – сказал Пафнутий. – Ты думай, как еще столько же привезти.

Купцы направились к кораблям, куда вскоре вместе с гружеными арбами прибыл Мирза. Погонщики сгрузили мешки на причал.

Купцы открывали мешки, проверяли перец. Один мешок попался с перцем «горошком».

– Мы так не договаривались! – обиделся Пафнутий.

– Этот мешок случайно попался, уважаемый! Не хочешь – не бери, а заберешь – в половину цены отдам.

– За один дирхем? – уточнил купец.

– Именно так.

Перец «горошком» весил меньше из-за меньшей плотности. Взяли и его.

Пока команда носила и укладывала мешки в трюмы кораблей, купцы приступили к расчету. Собственно, Михаил уже все посчитал в уме: сорок девять мешков по два дирхема и один мешок – дирхем. Получалось – девяносто девять дирхемов. Купцы же считали на восковой табличке. Когда суммы сошлись, оба удивленно уставились на Михаила:

– Ты как смог так быстро посчитать?

– В уме.

– Вах! Тебе надо быть визирем или советником у нашего шаха!

Купцы расплатились. В ход пошли всевозможные серебряные монеты разных стран – все взвешивали. Причем как Пафнутий, так и Мирза-оглы – на своих весах.

Мирза расчетом остался доволен, ссыпал монеты в мешочек.

– Мирза-оглы, нам этого мало, надо еще столько же.

– Я постараюсь доставить товар как можно скорее.

– Ладно, мы подождем. Сколько ждать – день, два, три?

– Не волнуйтесь, я приложу все усилия! – клятвенно заверил Мирза.

Несколько раз поклонившись и заверяя в своем почтении к чужеземным купцам, Мирза удалился, не в силах скрыть довольной улыбки.

– Ох и жулик! – сказал Пафнутий.

– Почему? Ведь он все привез, как и договаривались.

– Кажется мне, что перца у него больше нет. Но этот мошенник купит перец у других купцов и попытается нам всучить.

– Какая разница, если товар будет качественным и цена прежней, – отмахнулся Михаил. – Я бы еще пряностей прикупил – того же имбиря или корицы. Хотя бы для пробы – по мешку.

– Бери, кто тебе не дает? Ты хозяин, деньги твои.

И Михаил отправился на базар. Там он не спеша выбрал по мешку корня имбиря, кардамона в стручках с нежным ароматом, шафрана. Сушеные рыльца шафрана издавали приятный и тонкий аромат, но на вкус были необычные – сладко-горькие, и пачкали оранжевым цветом пальцы.

Прислуга купцов донесла мешки до корабля.

Пафнутий осмотрел покупки, понюхал, попробовал на язык.

– Думаешь, купят?

– Не хозяйки, так лекари.

– Хм, ну-ну.

Прошел день, за ним – второй и третий. Устав ждать, купцы отправились в лавку к Мирзе, которая оказалась закрытой. Соседский лавочник объяснил им, что еще третьего дня уважаемый Мирза-оглы запер лавку и уехал на арбе. Куда – неизвестно, но только его никто не видел.

– Я же говорил – жулик! – кипятился Пафнутий. – Надо искать товар у других.

– Давай подождем еще немного. Где три дня, там и седмица. У нас все равно зима, реки подо льдом уже, не пробьемся.

– Пошли по базару, все равно делать нечего. Может, перец найдем?

Михаил согласился, тем более что нужно было покупать провизию на обратный путь. Про гречку здесь слыхом не слыхивали, потому Михаил решил купить по мешку риса, гороха и сушеного мяса. А главное – хлеба в виде пресных местных лепешек. Засушенные, они вполне могли сойти вместо сухарей.

Случайно они забрели в дальний угол, где располагался невольничий рынок.

Михаил видел рабов впервые. В его времени – дикость, варварство, а в средневековой Персии – обычное дело.

Под навесом, защищающим от солнца, стояли полуобнаженные, а то и вовсе нагие люди. Вокруг не спеша бродили немногочисленные покупатели.

Михаил поглазел немного и уже собирался идти дальше, как вдруг услышал русскую речь. Он заинтересовался – неужели русский покупатель? – и подошел поближе.

Вокруг нескольких юношей и девушек расхаживал перс в богатых одеждах. Продавец живого товара угодливо вертелся перед ним. За рабами стоял устрашающего вида надсмотрщик с бичом в руке.

Покупатель сморщил нос, явно чем-то недовольный, и отошел к другим продавцам.

Михаил спросил по-русски:

– Кто из Гардарики?

– Я, господин! – отозвалась одна из девушек. – Купи меня. Век рабой буду, только не бросай меня здесь!

Девушка была хороша собой: правильный овал лица, прямой греческий нос, хорошая фигура.

Продавец, заметив, что его товаром заинтересовались, подошел ближе.

– Смотри, какая красавица! Ну-ка, открой рот! Господин, посмотри зубы – как жемчужины!

– Ты откуда? Из каких земель? – спросил Михаил по-русски.

– Псковская я.

– А сюда как попала?

– Выкрали меня. В прошлом году, на Янку Купалу, прямо у реки.

– Михаил, – вмешался Пафнутий, – зачем она тебе? Только деньги зря тратить!

Услышав эти слова, девушка упала на колени. По ее лицу потекли слезы.

– Встать, мерзавка! – рявкнул надсмотрщик.

– Ты бы заткнулся, пес, пока я товар выбираю, – процедил Михаил сквозь зубы.

Продавец метнул на надсмотрщика злобный взгляд.

– Сколько просишь за нее? – спросил его Михаил. Ему просто было жаль девушку – не привык он еще видеть русских в плену, иное воспитание сказывалось.

– Три серебряных дирхема, – угодливо улыбнулся продавец и показал три пальца.

– Три дирхема? – удивился Пафнутий. – Это же полтора мешка перца! Тебе что, Михаил, деньги девать некуда? Так отдай их мне!

– Купить ее хочу, – отозвался Михаил.

– На Руси для утех дешевле возьмешь.

– Я не наложницу себе ищу. Дом у меня теперь есть, служанка мне нужна.

– Ну, коли так… – Пафнутий был прагматиком до мозга костей и принимал только ему понятные доводы.

– Переведи этому… Девчонка невинна ли?

– К чему это?

– Ты что, не знаешь? Нетронутая дороже стоит. Надо торговаться.

Девушка разговор услышала, и из глаз ее вновь полились слезы. Она понимала, что вернуться на родину сможет, если ее купит молодой купец. Это ее единственный шанс, другого может не быть. Останется в Персии – будет днем работать на плантациях винограда или ухаживать в хлеву за хозяйскими животными, а ночью ее будет насиловать хозяин или его сынки.

– Порченая я! – сквозь рыдания выдавила она.

– Вот видишь! Торгуйся с персом!

Пафнутий и Михаил начали торг. В пылу перс сорвал с девушки одежду.

– Ну, смотри, чужеземец, разве она не хороша?

– Ты просишь дорого за подпорченный товар!

Спор продолжился. Пафнутий напирал на то, что невольница ничего не умеет, ткачиха или другая мастерица стоила дороже.

Сошлись на двух дирхемах.

Михаил отдал деньги. Продавец делано вздыхал, бесконечно повторяя, что с такой торговлей он скоро разорится, но по его губам иногда пробегала довольная улыбка. Цена и в самом деле была велика, на Руси за такие деньги можно было купить десять коров.

– Ты хоть надень на нее что-нибудь, – попросил Михаил.

Обрывки одежды, сорванные персом в пылу торга, валялись у ног девушки. А она и в самом деле была хороша. Налитая грудь, узкая талия, широкие бедра.

Недолго думая, торговец снял одежду с соседней девушки и отдал ее бывшей рабыне.

– Иди с ним, это твой новый хозяин.

Девушка натянула чужую рубашку.

– Господин, у меня есть хороший раб, молодой и сильный. Хочешь посмотреть?

– Нет, с меня довольно и ее.

В соседних рядах Михаил купил бывшей невольнице халат и тряпичные чувяки с загнутыми носками.

– Надевай, а то как чучело!

Пафнутий только крякнул – ему явно было жалко денег Михаила. Ведь за два дирхема можно было взять целый мешок перца, а в Москве выручить за него… Пафнутий не хотел загадывать, примета плохая.

Михаил отвел девушку на корабль.

– Это мое судно, будь здесь, как дома. И ни шагу с корабля, если не хочешь снова оказаться невольницей.

– Да, господин.

– Меня Михаилом зовут, а тебя?

– Машей.

– Ну, вот и познакомились. Григорий, скажи своим, чтобы накормили Машу. Она плывет с нами, в мой московский дом.

– Хозяин, дело твое, но это примета плохая. Баба на корабле – к несчастью.

– Так что мне ее теперь – за борт выбросить? Она денег стоит!

Григорий скривился, но перечить не посмел.

Глава 6. Опасное плавание

Обещанного перца они ждали еще четыре дня. Наконец терпение у Пафнутия лопнуло.

– Все. Завтра идем на базар и скупаем перец. Я же говорил, что перс этот – жулик!

– Куда торопиться, Пафнутий? У нас на Руси зима, декабрь месяц. Снег, стужа! Это здесь тепло.

– Так нам еще плыть сколько? И все против течения, заметь. Да корабли груженые.

– Груз-то легкий, Пафнутий.

Но с утра Пафнутий засобирался на базар. Решил с ним идти и Михаил.

Мирза и в самом деле обещания не сдержал. Прошло уже восемь дней, а о нем ни слуху ни духу.

Но только они отошли от причала, как увидели, что навстречу едут несколько арб. На передней рядом с возницей восседал улыбающийся Мирза. Увидев купцов, он соскочил с арбы.

– Простите, уважаемые, задержался немного! Зато привез все и самого лучшего качества!

Пришлось вернуться к кораблям. Здесь оба купца проверили мешки с перцем.

Товар и в самом деле был хорош. Судя по цвету, перец и в самом деле был помолот недавно и сильно жег язык и губы.

Пафнутий с Мирзой снова сели за подсчет и взвешивание. На сей раз Мирза превзошел себя – он доставил шестьдесят два мешка. Товар едва вошел в трюмы. Места оставалось немного, только для нескольких мешков с провизией.

Михаил и Пафнутий тщательно взвесили деньги и отдали их Мирзе. Перс был доволен. Из-за войны с османами, которые перекрыли Босфор, европейские купцы теперь редко доходили до Персии, и продать большую партию перца считалось редкой удачей.

Мирза потирал руки, не скрывая удовольствия.

– Уважаемые гости! Всегда буду рад видеть вас в своем доме и лавке. Как будете в наших краях, непременно заходите. Вы знаете, что я дам вам лучший товар.

Насчет лучшего товара Мирза сказал не для красного словца. Видели уже купцы перец у других продавцов – или прошлогодний, уже посеревший, а не угольно-черный, или с примесями.

На осмотр мешков с перцем, загрузку на корабли и взвешивание серебра ушел почти весь день.

– Ну, Михаил, половину дела сделали! Кстати, во многом благодаря тебе!

– Почему?

– Из-за языка ихнего. Ты видел здесь хоть одного толмача? Русских здесь я тоже не видел. Завтра закупаем провизию – и все, можно двигаться домой.

Следующим днем, оставив на судах по одному вахтенному для порядка, поскольку о кражах в городке не слыхали, они отправились на базар. Григорий с Михаилом подбирали необходимую провизию, а остальные носили мешки на судно. Одних чуреков, или лепешек, пришлось брать три полновесных мешка. Привыкли русские все кушать с хлебушком, в крайнем случае – с сухарями. А еще были крупы и овощи – частью сушеные, частью свежие.

Все уложили в трюмы поплотнее.

– У тебя сколько денег осталось? – спросил Пафнутий Михаила.

– Да, считай, одни медяки – с татарами расплатиться, да за постой судна у причала.

– У меня тако же. Сроду не бывало, чтобы калита была пуста. Завтра отплываем, чего тут проедаться?

После завтрака отплыли.

Уже в последний момент на причал вышли Мирза с сыном – каждый нес по мешку сушеного винограда.

– Возьмите, это подарок.

– Это что?

Мирза открыл мешок.

– Изюм! Сладкий, как нектар, которым угощают гурии. На память! Счастливого пути и попутного ветра!

От причала отошли на веслах, подняли парус. Впереди шла ладья Пафнутия.

Михаил запустил руку в мешок с дареным изюмом и сунул несколько виноградинок в рот. И в самом деле, изюм был очень сладкий и без косточек. Такой он ел в первый раз.

– Угощайтесь!

Команда потянулась к мешку. Все пробовали, восхищались. Некоторые брали по пригоршне по второму разу.

Однако Михаил заметил, что выкупленная им пленница даже не шевельнулась в ответ на приглашение.

– Маша, а ты что сидишь в стороне? Угощайся!

– Как скажешь, господин, – Маша послушно взяла горсточку изюма. – Спасибо, господин.

– Не называй меня господином.

– А как же?

– Ну, как и другие зовут. Или хозяином, или Михаилом – как тебе больше нравится.

– Хорошо, хозяин.

Вид у девушки был печальный.

– А почему глаза грустные, Маша? Домой ведь идем!

Девушка отвернулась, и плечи ее мелко задрожали.

– Маша, ты чего сырость разводишь?

– Это вы домой плывете – а я?

– Ты благодари Господа, что на Русь идешь, что не у басурманов осталась. А уж в Москве разберемся.

– Так вы в Москву путь держите?

– В Москву.

Маша так и осталась сидеть на корме, недалеко от Михаила.

На ночь они подошли к берегу, но не приставали – бросили якорь в полусотне метров от земли. Перекусили лепешками и изюмом. Запасов пресной воды оставалось на два дня, до Волги не дотянуть, и Михаил решил на следующей ночевке искать ручей или речку.

Ночью Маша легла рядом с Михаилом. Он уже стал засыпать, когда она обняла его.

– Ты разве не хочешь меня, господин?

– Я уже говорил – не называй меня господином. Меня Михаилом зовут. И выбрось дурь из головы, давай-ка лучше спать.

Михаил уснул, а утром обнаружил Машу, прижавшуюся к его спине.

Они поели всухомятку и подняли парус.

Мимо бежали чужие берега. Михаил заметил знакомую рыбацкую деревушку, где он встретил перса и впервые заговорил на фарси.

– Эй! На ладье! К берегу!

Пафнутий услышал, повернул влево.

Они пристали к берегу. Если есть деревня или другой населенный пункт – значит, есть пресная вода – река, ручей, озеро. Однако Михаил распорядился на всякий случай приготовить оружие: кто знает, что у жителей на уме?

Его встретили мальчишки, вежливо поздоровались. Михаил ответил. Потом попросил позвать взрослых.

Пришли два загорелых до черноты рыбака.

Михаил приложил руку к груди, поклонился.

– Чего хочешь, чужеземец?

– Воды набрать.

– Бери сколько хочешь, ручей совсем рядом. Аллах создал воду для всех.

С обоих судов сошли по два человека и стали носить бадейками воду в бронзовые емкости на носу – своего рода цистерны для питьевой воды. Воду приходилось менять, даже если ее не всю израсходовали – она элементарно протухала через неделю.

Заполнили баки, сами напились вволю и двинулись дальше.

Насколько помнил Михаил, дальше должен был быть Дербент, а за ним – удобная для стоянки бухта.

До древней крепости плыли три дня. Когда показались дома из камня, взяли мористее. Кому сейчас принадлежит крепость, неясно, но друзей там точно быть не должно.

Словно в подтверждение, бабахнул выстрел. Ядро шлепнулось в воду со значительным, метров в сто, недолетом.

Михаил впервые в этом времени слышал звук пушки – так же, как и его команда.

Григорий завертел головой.

– Не пойму, вроде гром вдалеке, а на небе ни облачка.

– То пушка была, Гриша. Приспособление такое, каменные ядра кидает – ну как праща. Только громыхает при этом.

– А! Значит, от берега подальше держаться надо.

Михаил как держал курс, так и продолжал его держать за ладьей. Слишком далеко они от пушки, а пушкари из допотопного орудия в подвижную цель не попадут.

Они переночевали в уже знакомой бухте, где прятались от песчаной бури. Впереди – казачий острог. Там надо заночевать перед Хаджи-Тарханом.

Шли целый день. Вдали иногда виднелись рыбачьи лодки. Подойти бы, ведь в Каспии осетры водятся, здоровенные, что твои бревна. Икры в это время года у них нет, но вкусного мяса даже одной такой рыбины двум командам хватило бы на целый день.

К вечеру показались очертания казачьего острога – частокол бревенчатого забора, вышка смотровая над воротами.

Оба судна подошли к жиденькому, в два бревна причалу, ошвартовались. Купцы направились к острогу.

– Пафнутий, – насторожился Михаил, – что-то караульного не видать.

– Во-во, совсем службу запустили! – поддакнул Пафнутий.

Они подошли к воротам, кулаками постучали по створкам.

Долго не было никакого шевеления, потом из-за ворот послышался слабый голос:

– Кто такие?

– Купцы мы, были у вас на пути в Персию. Мы еще сала вам давали. Открывайте!

Некоторое время за воротами стояла непонятная тишина.

– Не случилось ли у них чего? – насторожился Михаил.

– Может, башибузуки какие-нибудь напали? – встревожился Пафнутий. – Эй, ты где там?

– Шли бы вы, купцы, отсюда куда подальше, – раздался наконец голос из-за ворот.

– Почто обиду держишь, прочь гонишь? – не выдержал и рассердился Пафнутий. – Разве мы обидели вас чем?

– Оспа у нас, мор большой. Только двое и уцелели. Господом-богом прошу, уходите!

Михаил и Пафнутий разом отшатнулись от ворот. Пафнутий даже руки о рубаху обтер, как будто это могло помочь.

– Так вот что у них случилось! Беда!

– Эй, купцы, вы еще здесь? – снова раздался голос из-за ворот.

– Здесь.

– Идите от причала в море, прямо по курсу будет остров Чечень, там и заночуете. Там не живет никто, безопасно.

– Спасибо, желаем выздороветь, – оба купца едва ли не бегом бросились к кораблям.

– Что случилось-то, почему не открыли? – недоумевала команда на ушкуе.

– Мор у них там, померли почти все.

– Ох, беда какая!

– Отходим!

Судно быстро развернули.

– Идем прямо в море!

Подняли парус, и Михаил приказал сесть на весла. Солнце одним краем уже коснулось земли, еще немного – и стемнеет, в море мимо острова промахнуться ничего не стоит. Да и велик, высок ли остров – кто знает? Только казаки, но ведь у них уже не спросишь.

Остров заметили. Возвышался он над водой невысоко, был обширен.

Пристали в удобной бухте. Видно, в ней спасались от штормов или просто ночевали другие суда, поскольку на берегу было вкопано бревно для веревок, видны следы костров.

Команды высадились на берег, когда солнце уже почти село, а небо стало сереть.

– Ищите дрова, плавни – все, что может гореть. Костер разведем.

Команды разбрелись по ближней части острова. Дров, конечно, здесь не было, но плавней на берегу нашли достаточно. Горели они хорошим жаром, долго, почти не давая дыма.

На треногу поставили котел, и Григорий сказал:

– Вот пусть баба кулеш и варит, хоть какая-то польза от нее будет, – похоже, он невольницу невзлюбил.

А Маша была не против. Она сварила такую похлебку – пальчики оближешь.

Похлебку съели быстро, выскребли котел до дна. Михаил вручил Маше запасную деревянную ложку, которую когда-то дали ему, – теперь он всегда имел на судне несколько штук в запасе.

Утром девушка снова кашеварила, а Михаил послал команду собирать плавни.

Подошел Пафнутий:

– Чего команду мучаешь?

– Пусть плавней в запас наберут. Пройдем Хаджи-Тархан – дальше степи пойдут, на чем костер разводить?

– Ох я старый дурень!

Пафнутий ушел к ладье и отправил свою команду за плавнями. Потеряли час времени, зато на носу судна лежали две хорошие вязанки – на два костра для приготовления еды хватит.

Девушка слегка освоилась, привыкла к команде. Сначала она явно побаивалась – все-таки пять мужиков, а она одна. Заласкают до смерти! Однако ни хозяин, ни команда не требовали их ублажать, да и готовить у нее получалось лучше, чем у Митяя или Афанасия.

Когда команды уложили в трюм котел и поднялись на борт – каждая на свое судно, неожиданно с ладьи спрыгнул Пафнутий и подошел к Михаилу.

– Как двигаться будем? Может, сначала на острог, на закат, а потом – вдоль берега?

– Предлагаю сразу на полночь идти, к Полярной звезде – аккурат к устью Волги и выйдем.

Пафнутий колебался.

– Ладно, иди первым.

Море было пустынным – ни лодок, ни кораблей. А может, оно и к лучшему? Друзей здесь у них нет, и каждый встречный захочет взять добычу.

Шли под парусом день, два, три, не опуская парус на ночь и только выставляя на носу впередсмотрящих, чтобы на мель не наскочить.

Ночное плавание здорово ускорило их движение.

На четвертый день Михаил стал периодически опускать руку за борт и облизывать пальцы.

– Хозяин, ты чего? Пресная вода еще осталась, – вскинулся Григорий.

– Волга рядом. С каждым разом вода все более пресная, верным путем идем. Вот что: промахнуться мы немного можем, ставь на нос кого поглазастее. Скоро берег быть должен.

К вечеру Митяй вскричал:

– Хозяин, землю вижу! Вон она, землица-то!

– Чего орешь? Не глухой, слышу.

Однако Михаил не только слышал Митяя, но и видел – справа надвигались тучи. Он помнил, сколько песка нес ветер. Успеть бы в Волгу войти. Что случится раньше – наступит темнота или их накроет пыльное облако и буря? Да еще вход в рукав надо успеть найти.

– Левее держи! – закричал Митяй. – Там постройки видны!

По мере приближения стали видны крепостные стены и каменные башни, а рядом с крепостью они увидели реку.

Михаил направил судно на стремнину реки.

Боковой ветер усиливался, наклонял ушкуй.

Маша обеими руками вцепилась в борт.

– Всем на весла! – скомандовал Михаил. – Оп-та! Оп-та!

Ладья сзади не отставала. Там тоже поняли грозящую опасность – ветер уже стал швырять в лицо пригоршни пыли.

Начала подниматься волна, бившая в скулу и норовившая сбить ушкуй с курса.

С последними лучами солнца ушкуй вошел в Волгу.

Рыбацкие лодки и небольшие суда стояли привязанные у причала, их раскачивало. Надо было продвигаться по реке, уходя подальше от города и шторма. На реке ветер еще ощущался, но волн, как на море, не было. Правда, резко упал ход.

Волга – река мощная, она тормозила суда течением, которого не было в море. Но пока были силы у гребцов и немного помогал ветер, суда упрямо шли вперед.

К сожалению, прямой парус, в отличие от косого, не работал при боковом ветре.

Когда гребцы выдохлись, Михаил приказал спустить парус и стал править к берегу.

Нос ушкуя ткнулся в камни, потревожив рыбу. Крупная рыбина звучно ударила хвостом по воде, обдав всех брызгами.

Маша вздрогнула.

– Водяной!

– Осетр, наверное, – рыба такая. Все, команде отдыхать.

Гребцы без сил повалились на палубу. Михаил улегся на подаренную овечью шкуру – вторую он отдал девушке. На ней спать было мягче, да и не так прохладно. Вода в реке холодная, в камышах довольно промозгло.

К утру ветер стих, но стало холодно. Ветер с туркменских пустынь гнал теплый воздух, а когда он перестал дуть, с севера пришел холод. По русским меркам небольшой – не зима, чай. По ощущениям Михаила – градуса два тепла. Но после теплой Персии разница была весьма ощутимой, все мерзли.

Из трюма были извлечены на свет божий армяки – нечто вроде длиннополых пиджаков или плащей. Гребцы натянули их на себя, но тут же начали чихать, кашлять, тереть покрасневшие глаза: перцовая пыль, скопившаяся в трюме, пропитала одежду.

– Выбейте армяки как следует, только встаньте под ветер, чтобы на судно не несло, – посоветовал Михаил.

Гребцы принялись выбивать о мачту свою одежду, и стало немного легче.

Продираться к берегу через камыши не стали – решили отплыть и найти место поудобнее.

Отчалили. Волга несла с верховий всякий мусор. По воде плыли ветки, коряги, вывороченные с корнями деревья, несло полупритопленную лодку, иногда мелькало какое-то тряпье.

– В верховьях наводнение, снег да лед тают. Вишь, мусор несет, – заметил Григорий. – Как бы какая-нибудь коряга в борт не угодила – вмиг потонем. Пусть баба на нос сядет, впередсмотрящей – все польза будет.

– Пусть.

Маша уселась на носу судна, подостлав под себя овечью шкуру. Во вторую шкуру она закуталась. Михаил корил себя за то, что не купил ей теплой одежды, – как-то в теплых краях о холоде не думалось. А ведь им подниматься по реке, и еще сомнительно, что там будет теплее. У него у самого был тонкий кафтан, продуваемый на ветру. Но что делать, сам виноват.

Шли под веслами – ветер был слаб и не надувал парус.

К полудню встали у пологого песчаного берега – гребцам надо было немного отдохнуть, горячего покушать.

Из найденного на острове Чечень плавня развели костер и приготовили кушанье непонятное, поскольку в рис добавили сушеного мяса и изюма – все сытнее и разнообразнее. Но, несмотря на непривычный вкус, съели все подчистую. А потом, вымыв и отдраив песком котел, заварили в нем сыто – в кипящую воду насыпали сухофруктов, и получилось что-то вроде компота. Все зачерпывали кружками из котла этот компот и, обжигаясь и дуя, пили. Горячее сыто хорошо пилось и согревало изнутри.

Понравилось жечь костер из плавня – он горел жарко, а главное – без дыма.

Корабелы видели, как вдали пронеслись верховые. Заметь они дым – мигом примчались бы узнать, кто такие.

Поев, отправились в путь. Маша освоилась в роли впередсмотрящей и периодически кричала:

– Коряга плывет!

И Михаил поворачивал судно то влево, то вправо, уклоняясь от грозящей опасности.

Поскольку мусор несло ближе к стремнине, они держались ближе к берегу, но и там были свои проблемы – топляки. Бревно, набрав за долгое путешествие воды, притапливалось, и сверху, с корабля его заметно не было. Обычно такие топляки течением прибивало к берегам. Жители степей каждую весну выходили на поиски таких топляков, обследуя берега. Дерево в степях стоило дорого и шло в первую очередь на строительство, ну а уж щепки – в печь.

От долгого пребывания в воде некоторые породы деревьев, например, дуб, только крепче и лучше становились – в них не заводились жучки-древоточцы. И стояли строения из мореного дуба не по одной сотне лет.

Вечером встали на ночевку у правого берега – на левом безраздельно господствовала Орда. Развели костер, поужинали и улеглись спать, выставив караульного. Ночью проснулись от его криков. Все повскакивали:

– Чего случилось?

– Вода прибывает!

И впрямь – вода в реке поднялась и затопила место вечернего кострища.

Митяй заскочил в воду и едва успел схватить и забросить на ушкуй котел, оставленный на треноге. Не уследил бы караульный – остались бы без котла и горячей пищи. А без горячего плохо, на зачерствевших лепешках брюхо болеть будет.

Григорий вздохнул:

– У нас уже снег тает, а может – и растаял весь, коли вода в реке прибыла.

Мусора на воде было много, но льдин не было видно. Или они успели растаять, пока многокилометровый путь до низовьев Волги проделали?

На следующий день шли с осторожностью. Река широко разлилась, и было непонятно – идут суда по реке или по разливу ее. Не наткнуться бы на бугор, скрытый под водой, или того хуже – на дерево. Старались держаться посередине.

За полдень Маша закричала:

– Ой, на нос что-то большое несет!

Все кинулись на нос. По стремнине на них надвигался плот. Не иначе, пользуясь большой водой, плотогоны гнали с верховьев Камы или даже Вятки плот на продажу. Дерево, особенно строевой, с ровным стволом лес, купят задорого и в Сарае, и в Хаджи-Тархане.

На плоту возвышалась убогая постройка из жердей. На носу и в хвосте плота орудовали здоровенными рулевыми веслами плотогоны. Плот был из нескольких слоев бревен, длинный, тяжелый, и потому плохо управлялся. Настигнет такая махина их кораблик – разметает в щепы или под себя подомнет.

Оба судна ушли в сторону. С плота кричали плотогоны:

– Берегись! Бойся!

Да уж, такого плавучего монстра следовало бояться. Плот, перевязанный канатами, на ходу шевелил бревнами, как живое существо. Плотогоны почти выплясывали, удерживая на нем равновесие. Попадет нога между бревен – раздробит.

– Нелегко хлебушек им достается, – посочувствовал Григорий.

Михаил только головой покачал.

Ветра не было уже два дня, и приходилось идти на веслах. А течение, хоть и незаметное на глаз, сопротивлялось, пыталось снести судно назад. Гребцы к вечеру падали от усталости, ныла спина и руки, а пройти удавалось всего десяток верст.

Следующим днем на берегу показалось несколько всадников. Они что-то кричали, размахивая мохнатыми малахаями.

– Гриш, чего они хотят?

– Да кто их, басурман, знает?

Всадники выпустили в сторону судов несколько стрел из луков. Но дистанция была велика, и стрелы падали в воду, не долетев.

Но для Михаила это был сигнал. Пошли обжитые земли – булгарские или башкирские, и на ночевках следовало соблюдать осторожность. Немного выручало их то, что вес у товара был небольшой. Трюм был забит мешками под завязку, но ушкуй и ладья стояли высоко, на веслах идти было легче.

Наконец поднялся ровный попутный ветер. Паруса туго надулись, повлекли суда вперед, и гребцы получили возможность передохнуть.

Ветер дул еще несколько дней, за которые суда успели пройти башкирские и булгарские земли. Но если Булгара особенно опасаться не следовало после фактического разгрома войсками Тамерлана, а затем и похода русских под началом Федора Пестрого, то башкиры пошаливали. В целом они выражали свою дружбу и приязнь русским княжествам, но при удобном случае были не прочь и поразбойничать.

Хуже было другое – впереди ненавистные земли Казанского ханства.

До усмирения Казанского ханства Иваном Грозным татары вели себя нагло, заносчиво, регулярно совершали набеги на русские земли; да и не только на русские – на земли всех соседей. Ханство процветало на грабежах, разбое и подневольном труде полоняников.

Через седмицу они подошли к цепи через Волгу. Время шло к закату, день был ветреный, холодный, промозглый. Тем не менее ждать долго не пришлось. Проходящих судов по случаю холодов и весны было мало, и татарские мытари маялись от безделья.

К ушкую причалила лодка, двое татар взобрались на борт и деловито прошествовали к трюму.

Митяй распахнул люк.

Один из татар спустился, но почти тут же выскочил назад, не пробыв в трюме и минуты. Он ничего не мог сказать, только чихал, кашлял, плевался и тер глаза.

Второй татарин злобно ощерился:

– Урус, пряности везешь? Предупреждать надо! С тебя десять денег!

Деваться было некуда, и Михаил заплатил тамгу.

Татары перелезли на ладью, стоявшую борт о борт к ушкую. Собрав деньги и там, они отчалили.

Цепь, перегораживавшую реку, приспустили, и суда благополучно прошли.

Михаил перевел дух. Татары могли позариться на груз и задержать их, выдумав предлог. А разве им докажешь правоту? Но теперь – только вперед, самая напряженная и опасная часть пути уже позади. Следующим крупным городом был уже Нижний Новгород, русская земля.

На воде стали встречаться небольшие льдины, а на берегах с обеих сторон виднелись островки нерастаявшего снега. Пожалуй, если бы купцы вернулись дней на десять раньше, они вполне могли бы не пройти из-за льда.

Настроение команды поднималось. Казалось, скоро конец пути, можно будет по-человечески поесть, поспать в постели, в тепле, сходить в баню, надеть чистую одежду.

Наверное, расслабились они, и беда пришла неожиданно.

Ладья шла первой, а ушкуй Михаила – в сотне аршин сзади. Маша, как всегда, сидела на носу. Девушка уже облюбовала это место, привыкла к парням из команды и не дичилась, как в первые дни.

Все шло, как обычно. Митяй и Афанасий, сидя у мачты, играли в кости. Григорий с Михаилом на корме у рулевого весла обсуждали, стоит ли заходить на Макарьевскую ярмарку за продуктами, или они все-таки дотянут до Москвы.

Внезапно впереди раздался сильный глухой удар. Закричав от испуга, вскочила Маша. Корабелы бросились на нос судна и к бортам. Картина, которую они увидели, ужаснула их.

Идущая впереди ладья явно наткнулась на топляк, так как вокруг нее на воде не было заметно ничего. Однако она стала крениться на левый борт, потом на нос. Стало ясно, что судно продержится на воде недолго.

С палубы ладьи в воду посыпались люди.

– Опустить парус! Весла за борт! Подходим к ладье! – Михаил среагировал быстро.

Если ладье суждено утонуть, он ее не спасет, но людей из воды вытащить вполне можно. Течением их сносило к приближающемуся ушкую.

Первый из гребцов ладьи ухватился за опущенное весло, и двое гребцов ушкуя втянули его на борт.

– Топляк, язви его в душу! – выругался спасенный – с него ручьями текла ледяная вода.

– Одежду снимай и выжми, – посоветовал Григорий.

Все стояли у бортов, пытаясь подать весла тонущим. Вытащили второго, потом третьего гребца с ладьи. Мимо в воде проплыли несколько войлочных шапок, потом котел с ладьи. В воде барахтались еще несколько человек.

– За весла! Надо подойти ближе!

Михаил высматривал Пафнутия. Но люди били руками по воде, поднимая брызги, и разглядеть что-то было невозможно. Да и какая разница – гребец в воде или купец? Надо было спасать всех.

Ладья между тем кренилась на борт все сильнее, и было слышно, как журчит вода, врываясь в ее корпус.

С ушкуя протянули весло еще одному человеку, втянули его на борт – это был один из гребцов.

Михаил стал беспокоиться – на воде была видна голова только одного человека.

– Давай сюда, хватайся за весло! – кричали ему ушкуйники.

Но человек нелепо взмахнул руками и ушел под воду.

– Утоп… – растерянно сказал кто-то.

– Водяной к себе утащил! – заметил другой.

Все перекрестились.

Ладья уже легла на борт. Чувствовалось, что держится она на воде последние мгновения.

Из распахнутого люка ее вдруг вывалился в воду человек.

– Пафнутий! – сразу опознал его по одежде Михаил. – Сюда плыви! – крикнул он в надежде, что Пафнутий услышит его. – Мы здесь, поможем!

Пафнутий греб одной рукой, держа во второй небольшой мешочек. Он ухватился рукой за протянутое весло.

– Да брось ты мешочек, утопнешь! – кричали ему с борта.

Купец перебросил мешочек через борт ушкуя, на палубу. При падении на доски мешочек звякнул.

– Тьфу! Нет чтобы самому спасаться – так он деньги спасал, – бросил кто-то в сердцах.

– У тебя-то спасать нечего, только о себе и думаешь, – ответил ему Григорий.

Купца подтянули к борту. Одной рукой он вцепился в весло, другую поднял вверх, и его тут же втащили на ушкуй.

С одежды Пафнутия ручьями стекала ледяная волжская вода. Он повернулся лицом к реке.

На глазах у всех ладья моментально ушла под воду, пустив на прощание большой воздушный пузырь.

Некоторое время все молчали, пребывая в шоке. Увиденное казалось страшным сном. Только что оба судна шли по курсу, все было хорошо и ничто не предвещало трагедии. И вот только одно судно на плаву, а люди едва спаслись, да и то не все. Если бы ушкуя поблизости не было, никто не смог бы выжить в ледяной воде – ведь до берега в любую сторону было далеко, едва ли не верста.

Первым пришел в себя Пафнутий:

– Наши все здесь? – Он обвел глазами мужиков, столпившихся на палубе. – Павел где? А, вот он! А Маркел? Где Маркел? А Савелий, Амвросий?

Спасенные с ладьи только разводили руками.

Стали осматривать речную гладь вокруг, надеясь, что гребцов могло снести течением – нигде, никого… Покричали для собственного спокойствия. Не получив ответа, спасенные стали раздеваться и отжимать одежду – запасной сухой одежды на ушкуе не было.

На судне сразу стало тесно – ведь команда увеличилась более чем вдвое.

Пафнутий долго стоял, глядя на воду, в которой исчезла его ладья с товаром. Лицо купца было мокрым – то ли от воды, то ли от слез. И людей, с которыми он плавал многие годы, было жалко. Троих гребцов недосчитались. Вроде все на виду были – когда только успели утонуть? Михаил, как и его команда, видели только одного – как он ушел под воду.

– Поднять парус! Маша, смотри внимательно!

Ушкуй двинулся вперед.

Как только Михаил увидел на берегу подходящее место, он направил судно туда: надо было развести костер и высушить у спасенных одежду. Было прохладно, и в мокрой одежде немудрено простудиться и заболеть. Кроме того, на костре надо было вскипятить воду в котле, сделать сыто или узвар и напоить людей горячим.

Пафнутий сидел на корме, у ног Михаила, прислонившись спиной к борту и обхватив голову руками. Он стонал, скрежетал зубами: слишком велики были для него потери, в одно мгновение он потерял судно, товар и трех человек из команды. Удар был очень сильный, не каждый после такого оправится.

– Ты чего в трюм полез, Пафнутий? За деньгами?

– За ними, проклятыми! Я сразу после удара понял, что судну конец. А у меня там деньги были на черный день припасены, решил хоть их спасти.

– Жизнь-то дороже, мог вместе с ладьей утонуть.

– А без денег какая жизнь? Коробейником на торгу иголки продавать?

– Пафнутий, у тебя же есть дом, семья! Жизнь ведь не кончилась. Вон какие-то деньги из ладьи спас. Встанешь еще на ноги.

– Думаешь?

– Просто уверен. Часть прибыли от продажи перца я тебе отдам. Глядишь, все наладится еще.

Пафнутий поднял голову.

– Под какой процент деньги дашь?

– Да ни под какой!

В глазах у Пафнутия появилась надежда.

Ушкуй ткнулся носом в береговой песок. Люди высыпали на берег, стали рубить сухостой и разводить костры. На одном, поменьше, повесили котлы для сыта, на другом – поодаль, побольше – на вбитых в землю кольях развесили для просушки одежду. От нее сразу пошел пар. Вокруг костра приплясывали голые мужики из команды Пафнутия. Зрелище было впечатляющим – как танцы аборигенов в далекой глуши. Но никому не было смешно – люди только что избежали гибели.

Вскипела вода в котле, в нее сбросили остатки сухофруктов. Затем горячим узваром поили сначала попавших в беду, потом пили сами.

Когда котел опустел, решили сварить кулеш. Дело шло к вечеру, и надо было кормить людей. Учитывая, что котел не был рассчитан на увеличившееся количество едоков, кулеш пришлось варить дважды.

Насытившись, все улеглись спать на палубе ушкуя – на земле спать было невозможно: холодная землица-то, влажная.

Палубы едва хватило на всех. От каждой команды выделили по караульному. Земли здесь были чужие – то ли татарские, то ли мордовские, и приходилось остерегаться.

Завтрак утром тоже растянули. Не хватало кружек, ложек – даже с учетом того, что Михаил достал запасные деревянные. Но никто не был в обиде, понимая положение.

Тронулись в путь. Ветер был слабым и порывистым, и парус то надувался, то безвольно обвисал. Зато гребли по очереди – то команда ушкуя, то ладьи, и кораблик продвигался быстро. Да и вода в реке начала спадать, плывущего мусора попадалось меньше.

Бывшая пленница так и сидела впереди, упреждая об опасности.

– Гляди-ко, девка пригодилась, – заметил Пафнутий.

– Ладная, – согласился Михаил.

– Оценил ночью достоинства?

– Не довелось еще.

– Эх, зря.

– Успею.

Через пять дней они подошли к Макарьевской ярмарке. Теперь приставать было просто необходимо – не хватало продуктов, ложек, кружек, надо было прикупить одежды и две пары сапог. Двое из гребцов ладьи сбросили в воде сапоги, чтобы не утонуть. И девушку, невольницу бывшую, надо было приодеть. Она молчала, не просила ничего, но Михаил-то видел – холодно ей в ее скудной одежонке с чужого плеча, в тряпичных тапочках.

Пафнутий на торгу за свои деньги из спасенного мешочка купил сапоги для своих людей, а провизию покупал Михаил – судно-то его.

Вторым заходом на ярмарку купили котел побольше, десяток глиняных кружек и ложки. И только потом Михаил отправился на торг вместе с Машей.

В первую очередь выбирали для нее обувь. Подобрали женские кожаные полусапожки по ноге, потом платок. А уж потом – пару нижних рубах, сарафан, поневу с поясом и короткий суконный жупан – не шубу же ей покупать? Себе же Михаил приобрел вотолу: вроде плаща без рукавов с застежкой у шеи – из грубой, плотной ткани. Она хорошо защищала от ветра и холода. Для караульного, для его защиты от ночного холода взял армяк – подобие пальто на подкладке из ваты.

С охапкой одежды они заявились на ушкуй.

Маша шла довольная, одетая в обновки. Григорий глянул на нее искоса.

– Ты, хозяин, одел ее, ровно супружницу законную.

– Не завидуй. Кто о ней заботиться должен? Я же вот для караульного армяк купил, хотя караульный мне вроде бы не холоп. Для команды стараюсь.

Армяк примеряли на себя все гребцы ушкуя.

Простояли на причале у ярмарки два дня. Наелись свежего хлеба, пирогов с собою в дорогу взяли – лепешки пресные уж съели давно. За пять месяцев, которые они были в походе, по хлебушку соскучились. Большой каравай команды вмиг съели всухомятку да похваливали. А Михаил еще и сала соленого добрый шмат купил. Хлебушек свежий да с ломтем сала – куда как вкусно и сытно.

Наелись люди на ярмарке от пуза. Михаил денег не жалел: натерпелись команды за поход, но не подвели, а потому – заслужили.

Последнюю ночь купцы решили переночевать у причала ярмарки, а завтра, позавтракав свежими пирогами, отплыть. После скудной и однообразной еды в походе уж очень хотелось себя побаловать.

Ночью же случилось неприятное происшествие.

Михаил проснулся от возни и сдавленного писка. В темноте было не понять, что происходит. Он вскочил на ноги, толкнул Пафнутия и кинулся к мачте, где происходила возня.

Картина, которую они увидели, была отвратительна – двое из команды ладьи пытались снасильничать Машу. Один зажал ей рот и придавил к палубе, другой задирал подол сарафана и исподней рубахи. Маша изо всех сил отбивалась ногами.

Насильники так увлеклись, что не заметили, как к ним подобрался Михаил. Он с ходу влепил кулаком в ухо одному, ударил ногой по лицу второго.

Не ожидавший удара кулаком, один свалился за борт, в воду. Второй взвыл и выплюнул с кровью выбитые зубы.

Пафнутий, на глазах у которого все и произошло, взъярился:

– Ах вы, скоты последние! Михаил вас из воды спас, приютил, обогрел, кормил… Вы же черной неблагодарностью отплатили!

Он принялся лупцевать кулаком оставшегося на борту, потом ударом сбил его на палубу и принялся бить ногами. От шума ударов и воплей вся команда проснулась и с недоумением смотрела на происходящее.

Пафнутий, выместив злость, схватил гребца за шиворот, поднял и столкнул за борт.

– Чтобы глаза мои вас обоих больше не видели!

– А что случилось-то? – поинтересовались гребцы.

– Рабыню Михаила пытались ссильничать.

– За это и утопить можно.

Взбудораженные происшествием гребцы долго ворочались, пытаясь уснуть. Обидеть чужого раба – нанести обиду хозяину.

Маша же перебралась к Михаилу. Во время плавания она всегда спала рядом, но после того, как затонула ладья, на корме спал Пафнутий. Корма считалась на корабле местом более достойным – на нос во время плавания залетают брызги, бывает мокро.

Утром они отплыли, даже не позавтракав, – с поредевшей командой и в неважном настроении.

В полдень встали у облюбованного Пафнутием еще в прежних походах места. Развели костер и принялись варить похлебку, благо припасов теперь хватало.

Вдруг Григорий сказал:

– Гля, мужики, что творится!

Вниз по Волге один за одним шли новгородские суда – ушкуи, насады, ладьи.

– Куда это они?

С одного из ушкуев, как будто бы услышав, закричали:

– Айда на Орду, Сарай грабить! Присоединяйтесь!

Михаил и Пафнутий переглянулись: нет уж, с них хватит.

Меж тем мимо шли корабли всяческих размеров.

– Сколько же их?

Григорий ответил, когда мимо прошло последнее судно:

– Семь десятков насчитал.

– Удачи вам, новгородцы! – пожелал вслед Пафнутий.

Известное дело, враг моего врага – мой друг. Не знал в тот момент Михаил, что ушкуйники из Великого Новгорода успешно проведут дерзкий набег на Орду. Пользуясь тем, что войско ордынское ушло с походом на Рязань и Москву, они напали на Сарай, столицу ордынскую. Разграбили и подожгли город, взяли богатые трофеи и даже пленили нескольких дочерей ханских. Город-то по степным обычаям даже не был окружен крепостной стеной. Степняки надеялись, что неприятель, кто бы он ни был, убоится их грозной силы да мести. Однако не иссякли в душах русских азарт, жажда мести и славы вкупе с девизом «грабь награбленное».

Забегая вперед, можно сказать, что до штурма и осады Москвы в этот год дело не дошло. С 29 июля по 1 августа татары штурмовали слабо защищенный Алексин. Воеводы Петр Челяднин и Семен Беклемишев организовали отпор. Все защитники полегли, татары сожгли город дотла, однако пройти дальше Оки им не удалось.

Князь Василий Михайлович Верейский и брат Ивана III Юрий Васильевич с войском сорвали переправу татар через Оку. Нашествие татар закончилось провалом.

Дальше плавание прошло без происшествий, и через три недели ушкуй уже входил в Москву.

Поскольку дело было к вечеру, Михаил оставил на судне двух караульных, а сам с Григорием, Машей и Афанасием направился к своему дому. Пафнутий со своей командой шел вместе с ним – все равно по пути.

Они открыли двери: из темных прохладных сеней пахнуло нежилым помещением. И везде – пыль. Дом явно требовал уборки.

– Ой, господи! – Маша чихнула. – Сколько пыли, и паутина есть.

Михаил критически осмотрел сени.

– Я завтра займусь торгом, а ты займешься домом.

Но Михаил поспешил с ответом. В первую очередь следовало заняться домом – убраться, протопить печи, завезти продукты. Но если уборка ложилась на Машу, то колоть дрова и топить печи – дело мужское. Значит, нужны постоянные работники!

– Григорий, завтра с Афанасием займись домом. Надо дров наколоть, печи протопить. А за труды даю по два пула каждому.

– О! За деньги, да если еще не за веслом сидеть – это мы запросто!

И продуктов в доме нет совсем. Значит, надо кухарку нанимать. Не хочется брать незнакомого человека с улицы, но, видимо, придется.

Однако наутро Михаил поступил проще. Он зашел на постоялый двор – на кухню, где хлопотали кухарка и два ее помощника. С ходу оценив, что на кухне чистота, порядок и пахнет вкусно, он решил не церемониться.

– Тебе, господин хороший, чего? – Кухарка подняла голову от стола, на котором разделывала курицу.

– Сколько тебе хозяин платит?

– Пул в неделю. Столуюсь и живу у него. А что?

– Переходи ко мне, вдвое больше платить буду.

– Не могу, у меня здесь муж половым служит.

– Так я и его беру. Работник мне нужен – дров в дом наколоть, печи протопить, продукты привезти.

– Ой! – кухарка приложила ладони к щекам. – Иван, Иван! Поди сюда!

На кухню с грозным видом вбежал Иван, думая, что жену обижают.

– Вот человек хороший предлагает работать у него.

– Обоим?

– Обоим, обоим! И платить будет вдвое!

– Чего раздумывать? Мы согласны!

– Тогда идем, дом вам покажу.

– Нам бы вещички собрать, да и с хозяином поговорить надо.

Михаилу пришлось немного подождать, у пары и вещей-то было – один узел.

Спустя некоторое время он привел их в свой дом и показал отведенную для них комнату – она находилась рядом с кухней.

– Тебя как звать? – обратился он к кухарке.

– Агриппина. А мужа – Иван.

– Про Ивана я уже слышал. Вот что, Ваня. Я домой после долгого путешествия вернулся, а в доме – ни крошки. Надо тебе на торг сходить. Набери продуктов побольше, только смотри, чтобы не порченые они были. И телегу найми. Вот тебе деньги.

Обалдевший от неожиданного предложения Иван сжал в кулаке монеты.

– Так чего брать?

– Жене пока готовить не из чего, потому пусть с тобой идет, она подскажет.

Пара удалилась. А в доме уже вовсю орудовал Григорий. Он затопил печи, Афанасий же колол во дворе дрова.

«Повозку, лошадь и кучера еще надо. Советовал же мне Пафнутий еще до отплытия, а то все сам да сам», – подумал Михаил.

Он зашел на постоялый двор на набережной, поел сам и взял с собой пирогов. На ушкуе угостил пирогами Митяя и Костю.

– Гриша с Афоней у меня дома делами заняты, придется вам до вечера на ушкуе побыть.

– Да мы не против, не перетрудимся, – согласились те.

Только далеко за полдень Михаил попал на торг. Пафнутий уже дожидался его в своей лавке.

– Спишь долго, Михаил.

– Здравствуй, купец. Не сплю я, кухарку с мужем ее нанял: холодно в доме и есть нечего.

– Понятно. Ты как перцем распорядиться хочешь?

– Ты домашним сказал о ладье? – вопросом на вопрос ответил Михаил.

Купец потупил голову.

– Пришлось. Моя весь день выла, как будто не ладья утопла, а я сам. Кричит – по миру пойдем…

– Давай вот что сделаем, Пафнутий. Я перец тебе в лавку перевезу – своей-то у меня нет. Ты его продашь, а за труды четверть заберешь себе.

– Много! Нечестно это…

– Помнишь, я на ушкуе, уже после того, как ладья утопла, деньгами тебе помочь обещал? Вот и выполняю свое обещание.

– Быстро отдать долг не смогу, – сказал купец.

– Я тебе не в долг даю. Идея с перцем твоя, компанию ты мне составил – один бы я не пошел. Так что, считаю, это будет честно. Если, конечно, ты в каждом походе судно топить не будешь! – пошутил Михаил.

– Есть же на свете такие люди, Господи! – неожиданно встал на колени купец. – Спасибо тебе, голубчик!

– Что ты, Пафнутий! Встань немедля, не позорь себя и меня! Вспомни заповеди Господни – помогай ближнему своему.

Купец поднялся с колен, истово перекрестился.

– Не беспокойся, Михаил! Все продам и по чести разделю – Господь тому свидетель!

Михаил нанял две подводы и оставшееся до вечера время перевозил перец в лавку к Пафнутию. Вывез из трюма все, забив лабаз купца под завязку.

– Пафнутий, я завтра домом заниматься буду, так что ты уж извини, помогать не приду…

– Ради бога, – отозвался купец. – Хоть три дня!

Михаил вернулся к ушкую и дал Митяю денег.

– Сходите по очереди на постоялый двор, поешьте горяченького.

Глава 7. Италия

Хлопоты с домом одним днем и в самом деле не обошлись. Когда Михаил вечером заявился домой с торга, от Пафнутия, он уже в сенях почувствовал аппетитный запах. Желудок сразу заныл, рот наполнился слюной. Немудрено – кроме пирогов утром, он больше ничего не ел.

Из кухни тут же выскочил Иван.

– Хозяин пришел, мое почтение! Изволишь стол накрыть?

Михаил усмехнулся.

– Изволю!

– На сколько человек?

– На всех.

Конечно, не по чину купцу сидеть с гребцами, а тем более с рабыней, за столом. Но если они на ушкуе вместе несли тяготы походной жизни, спали рядышком и ели из одного котла, то почему сейчас им нельзя покушать за одним столом? Другое дело, когда гости придут, равные с ним по чину, – тогда обида гостям будет, ежели рабыня за один стол с ними сядет.

– Заждались, хозяин, стол уже накрыт. Сейчас горяченького принесем.

Михаил вымыл руки и прошел в трапезную.

На большом столе, у торца, где во всех домах всегда было хозяйское место, стоял столовый прибор – из боярской посуды. Рядом – большой кувшин. Михаил принюхался: в кувшине было яблочное вино.

Иван почти торжественно распахнул дверь, и в трапезную вплыла Агриппина, несшая на подносе большой пирог и рядом, на блюде, – кучу пирожков поменьше. Она еще дважды сходила на кухню – принесла тройную уху в медной кастрюле и жареную курицу.

– Зовите всех и сами садитесь.

– Да мы уже сыты, – ответила Агриппина. – На кухне, пока готовишь, одно попробуешь, другое – вроде и наелась.

– Сегодня мой первый обед в новом доме, и я хочу не только поесть, но и поговорить. Я думаю, вам тоже есть что сказать. Так что несите кружки, тарелки. Иван, кликни людей.

– Это я мигом.

Иван и в самом деле был расторопным от природы. Впрочем, в половые тугодумов и медлительных не берут, не держатся они на бойком месте.

Гребцы, Маша и Иван с кухаркой зашли в трапезную и встали в сторонке.

– Что это вы, други, застеснялись? Садитесь за стол, отобедаем, поговорим.

– Это можно, а то у меня живот к спине прирос! – Митяй уселся на лавку первым и тут же получил подзатыльник от Григория.

– Старших сначала пропустить надо. Тебя, что, родители не учили?

Все расселись. Михаил перекрестился и взялся за ложку, тем самым подав сигнал для остальных. Люди тоже осенили себя крестным знамением и взялись за ложки.

Ели в полном молчании, потому что проголодались за день, да и разговаривать за едой было дурным тоном.

К удивлению Михаила и радости Агриппины, съели все. Конечно, мужики в расцвете лет, здоровые, и метут все, как мельницы.

Выпили по кружке вина, яблочного сидра.

– Вот теперь и поговорить можно, – отставил пустую кружку Михаил. – Начнем по порядку. Маша, ты отвечаешь за чистоту в доме – полы помыть, белье постирать и все такое. Какие-то просьбы, вопросы есть?

– Вроде нет.

– Комнату себе облюбовала?

– Да, хозяин.

– Вот и славно, я тебя не держу.

Маша поклонилась и вышла.

– Иван и Агриппина, что с кухней?

– С кухней-то все хорошо, хозяин, и печь не дымит – с водой вот только плохо.

– Поясни.

– Колодец частично обвалился, надо сруб ремонтировать. Сегодня воду для приготовления пищи от соседей таскал бадейкой.

– Не дело это – в доме все свое должно быть. Григорий! Возьмешься с людьми колодец поправить?

– Ежели бревна для ремонта будут, чего не взяться?

– Иван, ты в сарае либо в дровянике бревен не видал?

– Не успел обойти.

– Так, Григорий, завтра на торгу купи бревно или два – сколько надо по размеру.

– Мы же не донесем.

– Так довезете! Наймите подводу! Держи деньги, – Михаил отсчитал монеты. – Хватит?

– Должно.

– И вот еще что. Мне в дом надобен ездовой или возничий – с лошадью и повозкой. Не на один раз – на постоянную работу, с жильем и харчами. Есть у кого знакомые?

– Ой, батюшки! Есть! – едва не закричала Агриппина. – Племяш у меня возле торга обретается, кому что отвезти-привезти. И лошадь у него есть, и повозка.

– Пусть завтра с утречка Иван его сюда привезет. Коли сговоримся, как раз Григорию бревна и привезет.

Иван кивнул.

– Понял.

– Гриша, еще бы людей на ушкуе подменить, второй день пошел, как они там. Пошли кого-нибудь одного – да у тебя здесь только Афоня. А тех двоих сюда приведи, колодцем с тобой займутся. На ушкуе пряностей уже нет, все на лабаз к Пафнутию свезли, так что охранять надо только судно.

– Сделаю.

На следующий день все завертелось-закрутилось. Если бы Михаил или челядь его жили в доме постоянно, не пришлось бы решать столько дел сразу.

Три дня не отпускали Михаила домашние хлопоты. Оказалось, что и сарай надо ремонтировать – крыша текла, и конюшню. Ездовой Степан, крестьянин из Подмосковья, молодой и серьезный парень, сначала выгребал из конюшни слежавшийся навоз, потом ремонтировал стойла. Затем наступила очередь менять ворота на каретном сарае, и все требовало денег и личного пригляда.

Григорий с командой, так же как Иван и Степан, были мужики деревенские, топор в руках сызмальства держать умели. И в деревнях все строили сами – дома, сараи, рыли колодцы. Потому здесь, в купеческом доме, работа была им знакома, и делали они ее на совесть, тем более что Михаил оплачивал ее сразу после завершения.

Следующим днем он пошел на торг. Надо было проведать Пафнутия, а то даже неудобно – бросил компаньона. К тому же за домашними хлопотами стояли расходы и были нужны деньги.

Купец встретил его как родного брата, обнял, едва не прослезился.

– Доброго здоровья, Михаил. Вроде живем по соседству, а три дня не виделись.

– Хлопот по дому много. Колодец обвалился, крыша у сарая потекла. Пока людей нанял, пока материалы нашел – закрутился. Ты уж прости.

– Бог простит, а мне тебя прощать не за что.

– Как торговля идет?

– Бойко, нешто не видно?

И в самом деле, к лавке все время подходили люди.

– А кто у тебя торгует?

– Сынок.

Пафнутий наклонился к уху Михаила.

– Веришь ли, первый день едва выстоял. Кашляю, чихаю, все тело чешется. Пришлось одежу стирать и самому в бане мыться. Перец проклятый везде лезет, спасу нет! Который день по мешку, а то и по два продаю. За зиму никто из купцов перец не привозил, мы первые. Очень вовремя подгадали! Глядишь – скоро все распродадим.

– Славно! Пафнутий, мне бы отчет и деньги.

– А как же! Обязательно! Деньги счет любят!

Дух в лавке витал своеобразный – как легкий туман. И сын купца, и покупатели чихали, но терпели. Пристрастился уже народ к перцу. С ним и кушанье острее, и не портится дольше – особенно мясо и сало.

Михаил достал свою восковую табличку с записями, хотя товар помнил: сорок девять мешков перца молотого, один мешок перца «горошком» и еще по мешку имбиря, шафрана, мускатного ореха и ванили.

Вдвоем они пересчитали оставшиеся в лабазе мешки, и все проданные мешки Михаил умножил на розничную цену.

Пафнутий следил за расчетами внимательно – купеческое дело требовало аккуратности и не любило поспешности. Михаил доверял Пафнутию, но если бы он не считал мешки и прибыль, он лишился бы уважения купца – к деньгам в купеческой среде относились серьезно.

Когда суммы на бумаге и в наличии у Пафнутия сошлись, он облегченно вздохнул.

Михаил отсчитал четверть выручки и рукой сдвинул деньги в сторону Пафнутия.

– Забирай!

Купцу очень хотелось взять, но мужик он был совестливый, нынешним торговцам не чета.

– Многовато, Михаил.

– Бери, уговор дороже денег. Меня за язык никто не тянул.

Купец с облегчением сгреб деньги в калиту.

– Знаешь, Михаил, а ведь мы расходы на покупку пряностей уже отбили.

– Не может быть!

Михаил посмотрел в записи. Точно!

– Если так дело пойдет, я себе новое судно куплю.

– Не убоишься плавать?

– А как семью кормить? Я ведь другого ничего не умею. Дед мой и отец купцами были, а я сына учу, ему дело передам. Завсегда так было! У разбойника сын священником не будет!

– Ладно. Сам управишься или помочь?

– Товар не тяжелый, не медь и не соль – не перетрудимся. Только уж больно едучий.

– Ну, тут уж ничего не поделаешь.

Михаил снова окунулся в домашние дела. Дом требовал внимания, тем более что к зиме Михаил хотел привести его в полный порядок. Вот сделает он ходки две-три, пока тепло, а зимой отдыхать будет в тепле, сытости и уюте.

Однако опыта поддержания большого дома, как, впрочем, и маленького, у Михаила не было. Были деньги и желание привести свою собственность в надлежащий вид.

Он дал задание возничему Степану купить дров на зиму. Дом большой, на кухне даже летом плита топится, и все это требует гору дров. А еще Маша попросила купить одеяла и подушки.

– Ну, это ты уж сама. Можешь вон Митяя взять или Афанасия, чтобы самой тяжести не таскать. Они тебе покажут, где торг, это недалеко. И бери самое лучшее. Держи деньги, – Михаил высыпал в ладонь девушки монеты.

– Не боишься, что убегу? – неожиданно спросила Маша.

– Нет. Хотела бы – давно бы сбежала, в доме охраны нет. Ты в деревне жила?

Девушка кивнула.

– В тепле да уюте небось не жила и разносолов-пирогов, что Агриппина готовит, не ела?

– Мы небогато жили. – Маша потупилась.

– Зимой реки льдом покроются – судно на прикол поставлю. Тогда можно к твоим родителям на санях съездить, погостить-повидать.

– Правда? – глаза Маши заблестели.

– Я тебя когда-нибудь обманывал или обижал?

– Нет.

– Тогда верь.

– А вдруг я провинюсь нечаянно, ты осерчаешь и меня другому хозяину продашь?

– А ты не шкодничай. И кроме того, я тебя у перса выкупил, чтобы на родину вернуть. Ты не рабыня, ты прислуга.

– И жалованье платить будешь?

– Как всем. А я разве не сказал?

– Не помню.

– Ну, теперь ты все знаешь. Медный пул в неделю, харчи и крыша над головой. И еще одежда.

– Поверить своему счастью не могу! – Маша крутанулась на одной ноге и убежала.

Иван и Степан оказались рукастыми. Они находили себе работу сами: то двери поправить, то петли поменять, то печь глиной подмазать – дымит по щелям, проклятая! А Михаил хоть и был погружен в домашние дела, но хлопоты эти были приятные, и, кроме того, не было состояния постоянной настороженности, ожидания очередной пакости от природы или недругов. Он завертелся, отъелся на домашних харчах и спохватился, когда в комнату постучался Пафнутий.

– Можно в гости? – прокричал он.

– О! Пафнутий! Рад видеть! Проходи, гостем будешь! Агриппина, гость у меня, накрой на стол.

– Да я на чуть-чуть, – смутился Пафнутий, – не хочу от дела отрывать.

– Э, нет! Ты в первый раз у меня в гостях. Все дела и дела, а ведь мы соседи и компаньоны.

– Оно так.

Войдя в трапезную, купец перекрестился на образа в углу.

– Садись. Как дела, как семья?

– Слава богу, все хорошо. Пришел обрадовать тебя. Перец и другие пряности продал, все подчистую вымели.

– Не может быть! Всего-то десять дней прошло!

– Вот те крест! Я деньги принес.

Пафнутий торжественно вытащил из-за пазухи увесистый мешочек и положил его на стол. Мешок звякнул монетами.

– Ну, коли так – придется считать.

Михаил быстро подбил итоги, пересчитал деньги. Четвертую часть сразу сгреб в мешочек Пафнутия.

– Мы в расчете. За работу спасибо. Одному бы мне не управиться и с домом, и с торговлей.

– Михаил! – Купец обнял Михаила и пустил растроганную слезу. – Я ведь думал – коробейничать придется, а погляди, сколько прибыли получили. Сам-десять, не меньше! А представь себе, что ладью с перцем я до Москвы довел?!

– Судьба.

– Да, – покачал головой Пафнутий. – А я не жалею.

– О чем?

– О ладье. Зато у меня друг верный появился, а ведь сейчас и на родню не всегда надежа есть. Такие знакомцы дорогого стоят.

В дверь заглянула кухарка.

– Нести?

– Неси, заждались.

– Так я третий раз захожу. Вы заняты, отвлекать не стала.

– Молодец! И выпить чего-нибудь не забудь…

Кухарка расстаралась. Пряженцы с разной начинкой, да суточные щи, да каша гречневая с убоиной, да караси со сметаной… А еще – кувшин с вином. Обычно подавали пиво или стоялый мед, реже – сидр.

Михаил разлил вино по кружкам, понюхал. Запах был превосходный.

– Агриппина, ты где вино взяла?

– На торгу сегодня купила. Мой бывший хозяин на торгу у немца этого завсегда вино брал для важных постояльцев.

– Удружила! Ну, Пафнутий, за успешное окончание первого совместного дела!

Купцы чокнулись, выпили. Пафнутий по традиции кружку вверх дном перевернул – показать, что зла не держит.

– Вкусное вино, – одобрил Пафнутий. – Только не немецкое оно, я ихнее рейнское знаю. Это вино фряги делали или италийцы. Узнаю вкус, пил как-то такое. Надо будет своей кухарке сказать, пусть купит.

Они выпили еще по кружке. Вино, приятное на вкус, оказалось забористым. Лица у обоих раскраснелись.

– Ты что, Михаил, дальше делать думаешь?

Пафнутий принялся грызть карасиков, причем делал это так аппетитно, что и Михаил положил себе на тарелку карася.

– Ты знаешь, Пафнутий, уж больно рискованно за перцем ходить. Прибыльно, не скрою. Только такую же прибыль можно и на другом получить.

Пафнутий застыл с куском рыбы во рту, весь обратившись во внимание. И Михаил рассказал, как он на Ладоге помог отбиться от разбойников немцу из Ростока и как торговал венецианским стеклом.

– И что? – шепотом спросил Пафнутий.

– Вот на нем я и поднялся хорошо.

Забыв прожевать кусок, купец прикрыл глаза. С рыбой во рту он выглядел уморительно. Но потом, словно опомнившись и придя в себя, он открыл глаза, прожевал и проглотил рыбу.

– Слыхал я про стекло, дорогое оно и хрупкое. Да и корабль надо морской, ушкуй для морей дальних мелок, штормов может не выдержать.

– Так у немца на дне трюма солома настелена была, и каждое изделие в плетеной ивовой корзине, да еще и кучками соломы обложено.

– Вот немчура! – Пафнутий хлопнул себя по бедру. – А ведь немцы каждый пфенниг считать умеют. И раз возят, значит, прибыль изрядная. За три моря везти за сам-два никто не будет. Знать бы еще, где эта Венеция? Немчура же не скажет.

– Я знаю.

Пафнутий застыл с открытым ртом.

– Не перестаю тебе удивляться, Михаил. То на фарси в Персии заговорил, то знает, где Венеция. А чего молчал-то?

– А ты меня спрашивал?

– Верно. Давай вот что сделаем. Продавай свой ушкуй, деньги пополам сложим и возьмем что-нибудь побольше. Твоя команда и мои люди, должны управиться. Купим стекляшки эти, а прибыль – пополам! – загорелся Пафнутий. – Ну, идет?

– Так ушкуй – не перец, – попытался охладить его запал Михаил, – быстро не продашь.

– Это я на себя беру. Давеча купец знакомый спрашивал, не продаст ли кто ладью? Вот я ему и помогу.

Пафнутий хихикнул пьяненько.

– Давай за это дело выпьем, – предложил он.

Они выпили еще.

– А ты сам-то в руках эти стекляшки держал?

– А как же – продавать и не держать?

– На самом деле красивые?

– Ага. А спрашиваешь почему?

– Дочь на выданье. Шестнадцать ей уже, приданое надо.

– Я себе оконные стекла возьму.

– Это как?

– Сейчас в окнах слюда стоит. Свет-то она пропускает, но не видно через нее ничего.

– Не видать – так на крыльцо выйди, всего делов-то!

– Э, нет! Стекло – это, брат…

Михаил замешкался, подыскивая слово:

– Круто! Вот! Как у Великого князя будет, а то и лучше.

– Я тоже хочу.

– Купишь.

Они досидели допоздна, уговорив за беседой кувшинчик вина. В сумерках Иван отвел Пафнутия домой. Купец буянил немного, порывался пойти на торг, но Иван и супружница купеческая уговорили его отдохнуть.

Утром Михаил пошел на ушкуй и забрал с него все вещи – даже овечьи шкуры, а также предупредил Григория, чтобы и он ничего на ушкуе не оставлял.

Григорий опечалился.

– Продавать ушкуй решил? – догадался он. – Жаль, справное судно, крепкое. А мы как же?

– Новое судно будет, больше этого. За три моря на нем пойдем. Команда из вас да из пафнутьевских будет, с ладьи которые.

– То дело!

И Григорий ушел на ушкуй. А вернулся уже с Митяем и личными вещами.

– Пафнутий пришел с покупателем, ушкуй нахваливал. Судно-то и в самом деле крепкое, краснеть за него не придется.

– Чем закончилось?

– Продал купец судно, деньги получил. Мы видаками были.

Такой скорости Михаил не ожидал.

Ближе к вечеру пришел Пафнутий. Он был слегка навеселе, довольный, рот до ушей.

– Вот твой ушкуй, Михаил! – Купец бросил на стол кошель с монетами. – Завтра пойду приглядывать судно побольше.

– Только без меня не бери, я сам хочу посмотреть. И Григория возьму, он в судах понимает.

– Мой старший в команде, Игнат, не хуже твоего Григория в судах разбирается, – обиделся купец.

– Одна голова хорошо, а две – лучше. За серьезное дело беремся, тут без обид должно быть. Представь – недосмотрим, упустим чего-нибудь – в море течь начнется. Это не река, к берегу для ремонта не пристанешь. И стоит судно много.

– Много, – уныло согласился купец. – Тогда завтра с утра идем?

– Договорились, – Михаилу интересно было посмотреть корабль.

Судно оказалось большой, так называемой морской ладьей длиной около двадцати метров и пяти метров шириной – с обширным трюмом, съемной мачтой и одним прямым парусом. С правой стороны на корме было рулевое весло.

Игнат и Григорий тщательно облазили и осмотрели корабль. Серьезных изъянов они не нашли. Были небольшие недостатки, требующие мелкого ремонта, – ну так судно рабочее.

Купцы ударили по рукам, Михаил и Пафнутий внесли задаток. Григорий и Игнат привели команды, и судно решили опробовать на плаву.

Управлялась ладья, несмотря на внушительные размеры, легко, хорошо слушалась руля и под парусом бежало резво.

– Завтра же отдаем деньги, и судно наше.

В дальнейшем оказалось, что судно добротное и обладает отличной мореходностью. Для судовой команды на корме было помещение – не то что на ушкуе, где все располагались на палубе, открытые дождю и ветрам.

Купцы начали собирать сведения – что лучше взять, какие товары, чтобы не идти впустую. Новгородцы и псковичи, плававшие на Балтике, в один голос брать товары не советовали.

– Не пропустит Ганза, только головную боль наживете.

– А проскочить? Мы же в ихние порты заходить не собираемся.

– У них специальные корабли по морю ходят – защита от разбойников. И досмотр всех кораблей делают. Так что лучше не рискуйте.

Решили послушать совета опытных людей. Купили ивовые корзины, привезли с полей копну прошлогодней соломы – осталось только закупить провизию. Поскольку провизия в Европе стоила дорого – та же мука раза в три дороже московской, набрали припасов побольше, чтобы не тратиться. В принципе и судно, и команда к выходу были готовы. С отплытием решили не тянуть, надеясь к зиме, к ледоставу, вернуться.

Михаил вручил Ивану деньги на питание, содержание дома на полгода вперед и дал всей челяди, пока немногочисленной, наказы.

Маша стала проситься взять ее с собой.

– Ты что, сдурела? – возмутился Михаил. – Опасно это, да и команда не любит, когда женщина на корабле. По поверьям – это к несчастью. На реке и то ладья утонула, а на море все значительно серьезнее. Нет, не возьму. На тебе дом. Представь, я приеду, а дома пыльно, холодно и неуютно. Не возьму, и не проси.

Рано утром оба купца уже были на корабле. Сразу же и отчалили от стенки.

Через две недели они добрались до Балтики. И Пафнутий, и Михаил дальше Ладоги не заходили, и теперь им все было внове.

Через Неву выбрались в Финский залив. Михаил с любопытством смотрел на берега. Только через двести с лишним лет стараниями Петра на берегах Невы возникнут город и крепости – Петропавловская, Кронштадт. А пока это курляндские земли.

Карт с собой купцы не имели, поэтому шли, не теряя берегов из виду. На носу сидел впередсмотрящий, на рулевом весле – поочередно Игнат и Григорий.

Впереди показался шедший попутно корабль – немецкий когг. Он явно был тяжело гружен, зарываясь носом в небольшую волну.

– Держись за ним. Немец Балтику должен знать, сам на мель не сядет, и мы за ним опасные места обойдем. Только близко не подходи, за разбойников примут.

Так они шли два дня, день и ночь. На третий день показался идущий наперерез корабль.

Остановили сначала «немца», но быстро отпустили и направились к ладье купцов.

Как и предупредили новгородцы, это было военное судно Ганзейского союза. С него перебросили на ладью две «кошки» с веревками, сцепив суда.

На ладью тут же перебрались с десяток воинственных кнехтов. Затем, не спеша, с чувством собственного достоинства – их начальник.

– Чье судно, куда следует, что за груз? – сразу осведомился он на немецком языке.

К своему удивлению, Михаил его понял. Но после того, как он неожиданно для себя заговорил на фарси, он уже не был так поражен.

– Владельцы мы – два компаньона. Груза на борту не имеем, – так же на немецком ответил он.

– Проверить трюм! – резко крикнул офицер кнехтам.

Наемники полезли в трюм и вытащили пустую ивовую корзину.

– В трюме только пустые корзины! – растерянно произнес кнехт.

– Хорошо смотрели?

– Обыскали все.

– На корабль! – скомандовал он кнехтам. – Удачного плавания! В Венецию, за стеклом? – спросил он напоследок.

– Как вы догадались?

Офицер самодовольно улыбнулся.

– Я служу Ганзе уже двадцать лет и вижу купцов насквозь – меня не проведешь.

Фредде-когг, как называли такие охранные суда Ганзы, отошел.

– Чего ему надо было, Михаил? – спросил Пафнутий.

– Грузом интересовался – так у нас его нет.

– Слава тебе господи, уберег! А если бы мы товар везли?

– Не знаю, может быть, в Росток или Любек привели. А там бы пошлину взяли. Не любят в Ганзе конкурентов.

– Это да!

Не знали в тот момент купцы, что пустой трюм выручит их еще раз. Через неделю, когда они добрались до Датских островов, их судно было остановлено военным кораблем. Из портов его торчали пушечные стволы. Именно в этом году король Дании Христиан I, будучи в затруднительном финансовом положении, не нашел ничего лучшего, как брать пошлину за проход торговых судов. Причем запросы у Христиана были чрезмерными – за две тонны груза пошлина составляла пять с половиной марок золотом. Фактически пошлина превышала стоимость товара, и возить грузы стало невыгодно. Перевозка грузов морем замерла. Решение датского короля стало началом краха Ганзейского союза.

Из Руси через Великий Новгород, через ганзейских купцов вывозились воск и пушнина, выделанные кожи, лен и пенька. На Русь из Европы поставляли сукно, вина, бархат, цветные металлы, сельдь, оружие, стекло.

И теперь, едва ладья купцов вошла в пролив Каттегат, как наперерез ей ринулись сразу два небольших военных судна. Они остановили ладью, забрались на борт и с торжеством в голосе, предвкушая получение пошлины, осведомились, сколько и какого груза везут купцы.

– Трюм пуст, господа! – объявил Михаил. – Можете обследовать и убедиться.

Даны кинулись в трюм и вернулись с кислыми лицами.

– Можете следовать дальше.

Михаил захохотал им в лицо.

– Чего они хотели? – спросил Пафнутий.

– А чего они всегда и везде хотят? Денег! Но трюм пуст, и поживиться им не удалось.

Судовая команда развеселилась.

Они обошли вдоль берега Данию, потом Голландию – на те времена сильную морскую державу, соперничающую на море с Испанией и Британией. Потянулись берега Франции.

С каждым днем становилось теплее, и судовая команда, обливаясь потом, ходила в одних портах и без рубах. То и дело в разных направлениях сновали корабли.

– Долго еще? – чуть ли не каждую минуту спрашивал Пафнутий.

– Полагаю, две трети пути мы уже прошли.

– Далековато забрались. Не бывал я допрежь в этих краях. У них что же, зимы не бывает?

– Бывает. Только мягкая она, как у нас осень.

– И откуда ты все это знаешь? – изумлялся Пафнутий.

Обогнули Францию, Португалию, Испанию и повернули налево. Изменились вид и вкус воды – входили в Средиземное море. Далеко у горизонта виднелась земля.

– Италия? – с надеждой спросил Пафнутий.

– Нет, Африка.

– Не слыхал о таких землях.

– Ну как же: Ливия, Египет, Карфаген когда-то был.

– Слова непонятные баешь. Да и сам ты непонятный какой-то. Страны разные знаешь, а говоришь – не бывал в них никогда. И болтаешь с иноземцами, как толмач.

– Ты же о Персии знал, хоть и никогда в ней не был. И меня в поход за перцем подбил.

– Это да, в этом ты прав. Просто наши купцы сюда не ходят.

– Будут ходить, Пафнутий! Как разнюхают, что здесь товар хороший есть, обязательно пойдут.

– А Ганза, а даны?

– Сюда ведь можно не только морем добраться, а еще и посуху. Только сам понимаешь, путь долгий, да обоз и груза меньше возьмет, чем судно.

– И растрясти товар можно, опять же убыток.

– Верно.

С правой стороны к ним под косым парусом приближалось небольшое судно – марокканская фелюка. Когда она подошла поближе, Михаил увидел вооруженных людей. Да ведь это же пираты!

– Разбойники! – поднял он тревогу. – Все к оружию! Поднять парус!

В первую секунду все оторопели, потом быстро подняли приспущенный парус. Насколько помнил Михаил, Средиземное море у берегов изобиловало скалами, и потому судно шло медленно. Теперь же предстояло рисковать.

– Григорий, держи прямо!

– Слушаюсь, хозяин!

Все члены команды похватали оружие. Митяй, Афанасий и Костя взяли в руки боевые топоры, сам Михаил зарядил арбалет. У людей из бывшей команды ладьи оружие было разномастным. У Ильи сабля, у двоих – пики на манер казачьих, у одного – боевая булава с шипами на железном шаре. Устрашающе выглядел Словута, здоровенный мужик. Обнаженный по пояс, играя мускулами, он перекидывал из руки в руку рукоять огромной секиры. И где только он ее раздобыл?

Разбойники на фелюке стали размахивать руками, приказывая спустить парус и остановиться. «Ага, так мы вас и послушались! – подумал Михаил. – Не хватало только судно потерять и сгнить в плену в Африке!»

Михаил положил ложе арбалета на борт, прицелился и спустил тетиву. Арбалет глухо щелкнул, и его болт вошел в грудь пирату, стоящему на носу фелюки, – держась левой рукой за снасти, он размахивал правой рукой с зажатой в ней саблей. Получив болт, пират рухнул в воду.

Увидев гибель товарища, пираты в ярости взвыли. Они потеряли человека, еще не начав бой.

Михаил понял, что, если пираты одержат победу, в плен не возьмут никого, всех вырежут. Он зарядил арбалет. Давненько не практиковался, почитай – год.

Для устойчивости Михаил снова уложил арбалет на борт. Теперь надо целиться в рулевого. На судне, особенно небольшом, рулевой, или иначе – кормчий, часто оказывается владельцем судна или предводителем. Вот его и надо убрать.

Михаилу мешал косой парус на фелюке. Он то надувался, то слегка опадал. Улучив момент, когда парус опадет и откроет верхнюю половину тела кормчего, Михаил нажал на спуск.

До пиратов было метров семьдесят, и болт имел еще достаточную убойную силу. Куда он угодил, Михаил не увидел, потому что парус в очередной раз раздулся и заслонил разбойника. Но фелюка вильнула в сторону, и пираты бросились к корме.

– А, сволочи! Не нравится! – закричал Михаил. Он зарядил арбалет снова.

Фелюка приближалась. С нее на борт забросили «кошку» с веревкой, но Митяй перерубил ее топором.

Готовясь к абордажу, пираты толпились на палубе и размахивали оружием.

Меж тем Михаил прицелился и уложил еще одного.

Но суда неумолимо сближались. Фелюка была быстроходной, поскольку косой парус ей помогал лучше, чем прямой парус – ладье. «Надо ставить косой парус на носу! Вот выберемся из передряги, и займусь!» – подумал Михаил.

Пираты швырнули на ладью сразу две «кошки». Веревку одной перерубили тут же, но за вторую пираты подтянули свое судно вплотную к борту ладьи.

Когда между бортами было небольшое – с метр – водное пространство, пираты стали перепрыгивать на борт ладьи. Делали они это ловко, как обезьяны, видно, практики хватало.

Михаил успел зарядить арбалет еще раз, когда члены команды сошлись лицом к лицу и начали биться с пиратами.

Словута своей секирой разрубил одного пирата почти пополам, забрызгавшись кровью. Тут же, повернувшись, снес голову другому. Еще двоих накололи на пики люди Пафнутия. Афанасий, отбивая атаки боевым топором, замешкался. Получив удар саблей в бок, он завалился на палубу и выпустил из рук оружие.

Но пиратов было больше, и опыта у них хватало. Только, видимо, они еще не сталкивались с русскими. Купцы из других стран предпочитали отдать разбойникам груз, сохраняя свои жизни, и из плена их потом выкупали родственники. Наши же дрались не на жизнь, а на смерть.

Вот один из пиратов занес кривую саблю над Митяем, но Михаил всадил ему болт в голову.

Весь бой шел на небольшом участке палубы. Доски, уже обильно политые кровью, были скользкими.

Пираты были обнажены до пояса, босиком, рожи просто зверские. Но русских такими не испугать.

Митяй ударил пирата топором по ноге. Тот взвыл и махнул саблей, распоров Митяю кожу на груди.

Заряжать арбалет было некогда. Михаил бросился к дерущимся, подхватил боевой топор Афанасия и ударил им марокканца в грудь. Лезвие вошло по рукоять, хрустнули кости. Пират закатил глаза и обмяк. А Михаил дергал топор за рукоять и не мог выдернуть его.

Однако слева уже угрожающе размахивал короткой абордажной саблей другой пират.

От одного удара Михаил ушел, присев под саблей – клинок прошел над самой головой. Михаил шарил глазами вокруг себя, ища оружие. Но пират вдруг захрипел и начал падать на Михаила – не нападать, а прямо-таки валиться. За ним стоял Пафнутий с длинным, «боярским», ножом в руке.

Михаил стряхнул с себя тело убитого и вытащил из его руки саблю.

Бой еще шел, но пиратов уже теснили к борту.

С фелюки на борт ладьи прыгнул еще один разбойник. Зажав в зубах саблю, руками он схватился за борт. Михаил был рядом и ударил пирата саблей по голове. Тот выронил оружие и спиной вперед упал на палубу фелюки. В это время Пафнутий ножом старательно резал веревку от «кошки», удерживающую пиратское суденышко возле ладьи.

Вот пиратов осталось только трое. Один струсил и прыгнул на палубу фелюки. За ним прыгнул разгоряченный боем Словута. Он ударил пирата по плечу секирой, развалив его до пояса, и в исступлении стал крушить все вокруг. Перерубил ванты, стал рубить мачту… Защищать фелюку было некому.

Предвидя бесславный конец, один из пиратов, еще остававшихся на ладье, прыгнул в воду и, бросив оружие, поплыл. Второй швырнул саблю на палубу и поднял руки. Но один из людей Пафнутия ударил его саблей в живот и столкнул тело в воду. Этот пират был последним. Ни одного живого разбойника больше не осталось, только трупы.

Люди, еще не полностью отошедшие после схватки, тяжело дышали, когда прозвучал голос Пафнутия:

– Мертвяков за борт! Смыть кровь с палубы! – скомандовал он.

Четверо из команды стали сбрасывать трупы пиратов за борт, двое морской водой из деревянной бадейки смывали кровь.

– А с нашими убитыми чего делать?

Таких убитых оказалось трое: Афанасий из команды Михаила и двое пафнутьевских.

Купец посмотрел на Михаила. У себя на родине они хоронили убитых в земле. А как быть здесь, на море?

– По морскому обычаю покойника зашивали в саван, клали туда пушечное ядро или камень и под молитву опускали в воду.

– Ах ты, беда какая! – всплеснул руками Пафнутий. – Где же тяжесть взять?

– Да фелюка разбойничья рядом! Парус ихний на саван пойдет, а там, глядишь – и тяжесть найдется.

Они сорвали с реев парус и разрезали его ножом. Зашили тела в плотную ткань, положив к ногам камни – на фелюке они были вместо якорей.

Илья, как знавший все молитвы, читал заупокойную.

Тела опустили в воду.

– Чего с фелюкой делать будем? Сжечь ее? – спросил Григорий.

– На буксир возьмем, трофей знатный. Продадим в первом же порту – все деньги будут.

Фелюку принайтовали канатом к корме ладьи, подняли парус. Ход ладьи упал – все-таки судно на буксире.

Первым же портом по левому борту оказалась Картахена.

Они подошли к причалу, ошвартовались и заодно решили набрать пресной воды. Она еще была в цистерне, но приобрела неприятный запах.

Едва они ошвартовались, подошел портовый чиновник. Вопреки обыкновению, он не полез на ладью, а походил у фелюки, внимательно ее разглядывая, потом с пирса спросил:

– Имеете товар для продажи?

– Нет, мы бы хотели набрать свежей пресной воды да еще продать вот это трофейное судно.

Чиновник покачал головой и, не истребовав денег, что было уж совсем странно, ушел.

– Пафнутий, что-то не так, – глядя ему вслед, произнес Михаил.

– Почему? – Пафнутий поскреб под мышками и зевнул.

– Испанец не взял деньги за постой судна. Он больше пялился на разбойничью фелюку, а потом вообще ушел.

– Мало ли, может, у человека дела.

На причале стали собираться люди. Они подходили к фелюке, заглядывали через ее борт и переговаривались.

Через час народу собралось много. Теперь и Пафнутий забеспокоился:

– Михаил, может, мы зря сюда зашли? Чего-то здесь нечисто. Спроси, в чем дело?

По трапу Михаил спустился на причал.

– Нравится судно? – Он указал на фелюку.

От него шарахнулись, как от чумного.

– Мы хотели бы набрать чистой воды и уйти. Мы торговые гости и не сделаем вам ничего дурного. Вы меня понимаете? Нам нужна вода.

На причале было уже сотни две горожан.

Вдали раздался шум, и люди расступились, дав дорогу группе богато одетых испанцев. На них были камзолы с золотой вышивкой, короткие темно-зеленые штанишки. Из-под белоснежных жабо на грудь свисали массивные золотые цепи. На головах – смешные головные уборы, напоминающие береты с перьями.

«У них что, праздник сегодня? – подумал Михаил. – Но тогда они должны быть на городской площади, где играет музыка, пляшут танцоры и скоморохи, где пьют вино и веселятся. Может быть, нас с кем-то попутали?» Ничего более логичного он придумать не мог.

Процессия остановилась у ладьи. Пафнутий толкнул Михаила локтем в бок.

– Они что, так гостей встречают?

– Не знаю.

От важных лиц вперед выступил седобородый испанец. Он приложил руку к груди и слегка шаркнул ногой.

– Приветствуем на нашей благословенной земле гостей!

Михаил и Пафнутий поклонились.

– Кто вы и куда держите путь?

– Мы – торговые гости из далекой Московии, иногда называемой Гардарикой. А зашли в ваш город за пресной водой.

– Я вижу, вы удивлены приемом?

– Да, господин.

– Можете называть меня дон Педро. Не расскажете ли, каким образом у вас на буксире оказалось это судно?

– Охотно, дон Педро. На этом судне на нас напали пираты. Мы выдержали жаркий бой, и часть наших людей, к великому сожалению, геройски погибла. Мы их похоронили по морскому обычаю.

Важные господа переглянулись.

– Торговые гости из далекой Московии, видимо, впервые в наших местах?

– Так и есть, дон Педро.

– Тогда вы еще просто не знаете, что эта фелюка принадлежит свирепому марокканскому разбойнику по прозвищу Хромой Селим. Он хитер и удачлив, а судно его быстроходно. Не один год он грабил наши суда и брал в плен наших купцов, отпуская их за большой выкуп. Где теперь Хромой Селим и его люди?

– Кормят рыб. Мы убили их всех и сбросили тела в море. Фелюку же взяли как трофей, привели ее на буксире и хотели бы продать.

– У вас ее никто не купит. Даже сейчас на ее палубе кровь. Она вся в крови наших людей, по самую верхушку мачты. Еще два года назад купцы нашего города решили учредить приз в двадцать золотых дублонов тому, кто избавит нас от этого разбойника.

– У Испании много военных судов, сильный флот. Неужели один разбойник со своей шайкой не мог быть уничтожен?

– Королю не до нас, его флот ведет другие войны. Мы благодарим вас! – При этих словах важные люди поклонились, а через секунду перед командой ладьи склонились и простые горожане.

Михаил едва успевал переводить на русский язык все то, что говорил дон Педро. От услышанного команда ладьи просто остолбенела.

– Кланяйся! – Пафнутий ладонью надавил Михаилу на спину, и они оба отвесили горожанам ответный поклон. За ними поклоном на поклон ответила команда ладьи.

– Кто капитан или владелец судна? – продолжал между тем дон Педро.

– Мы с ним компаньоны, судно наше, – Михаил указал на Пафнутия.

– Приглашаем вас на праздничный обед.

– Мы не против.

На городской площади, у костела, быстро соорудили для гостей и важных городских лиц стол. Для остальных горожан выкатили из купеческих запасов несколько бочек вина. Выбив днища, его разливали по кружкам всем желающим. Когда стемнело, зажгли множество факелов, и начались танцы.

– Весело тут у них! – заметил подвыпивший Пафнутий. – И вино хорошее, мне понравилось. Давай купим бочонок.

– О делах завтра.

Слегка опьяневших купцов с почестями проводили до ладьи и торжественно вручили шелковый кошель с деньгами.

Купцы взошли на ладью, подошли к корме и увидели, что фелюки за кормой не было.

Пафнутия аж перекосило.

– А где разбойничье судно? Прозевали, растяпы?!

Илья пожал плечами.

– Пришли люди гишпанского обличья, на лодке, отвязали фелюку и увели.

– Куда?

– Да вон она, в центре гавани стоит.

И правда, фелюка стояла посреди бухты. От нее отчалила лодка, и в этот момент фелюка вспыхнула. Ее явно облили горючим составом – маслом или жиром, потому что загорелась она вся, от кормы до носа.

Люди на берегу радостно закричали, засвистели.

Понятное дело, фелюку хотели уничтожить, чтобы обводы ее не мелькали на море, чтобы из памяти людской вытравился Хромой Селим и его злодейский корабль.

Утром на повозке прибыл водовоз. Из огромной, литров на триста, бочки заправили водой цистерну. И, что было особенно приятно, не взяли денег.

Едва водовоз успел убраться, как на повозке приехал купец, один из вчерашних.

– Жалую гостям торговым бочку вина из своего виноградника. Пейте и вспоминайте славных жителей Картахены.

Пафнутий на радостях расцеловал купца.

Бочку по трапу вкатили на ладью и опустили в трюм.

– Пафнутий, отплывать пора. Картахена – еще не Италия.

– Все равно рядом.

До ближайшего итальянского порта шли еще неделю.

– Ты гляди, Михаил! Вода-то какая! Чистая, ажно до дна видно, и бирюзовая. Доселе думал – так только в сказках бывает. Жить здесь, наверное, хорошо, не то что у нас. Наша вода – как свинец, полгода холодно. И вино вкусное, пил бы да пил.

– Сопьешься и не заметишь, – не удержался Михаил.

– Да оно слабенькое, как пиво.

Первым портом была Генуя. И вот тут-то оказалось, что надо обогнуть весь «Итальянский сапог», чтобы добраться до Венеции. Напрямую, по дороге, было бы куда как ближе, но пришлось обходить.

Шли вблизи берегов и только днем. Опасность представляли многочисленные островки, подводные скалы, которые иногда замечались едва ли не в последний момент. Благо ладья – судно маневренное, хотя и так шли в половину паруса, не поднимая его полностью.

Светило солнце, журчала теплая вода за бортом, летали чайки, и ветер доносил с берега незнакомые будоражащие запахи каких-то трав. Идиллия!

Они обошли южную оконечность Италии, попав в Адриатику. Казалось бы, вода в море должна быть везде одинаковой – ан нет. Разница была и в цвете воды и во вкусе.

Мимо ладьи проплывали живописные берега с горами, поросшими лесом, небольшие городки. На водной глади виднелись лодки рыбаков.

– Интересно, что у них тут за рыба? Вкусна ли? – подошел Пафнутий.

– Давай подойдем и купим.

– А готовить? На такой жаре она до вечера пропадет.

– Не хочешь сейчас, так вечером можно зайти в какой-нибудь порт или пристать к рыбацкой деревушке. Думаю, там и готовую рыбу купить можно. Почищенную, скажем, или соленую.

– На обратном пути обязательно зайдем, – буркнул купец.

Несколько раз они подходили к рыбакам или заходили в порты – узнать, далеко ли до Венеции. Ведь карт, как и навигационных приборов, у них не было.

И все-таки настал день, когда ладья была пришвартована к причалам Венеции. Время было полуденное, и купцы сразу сошли на берег. Их сразу же окружили венецианцы, предлагая лодки.

– Зачем нам лодки? – удивился Пафнутий. – По морю ходить – ладья есть.

Но Михаил согласился. Венеция большей частью стояла на сваях, была изрезана каналами, и передвигаться на ней удобнее именно на лодках.

Когда купцы уселись, лодочник взялся за весла.

– Куда сеньоры желают?

– Где стеклянные изделия продают – вазы, зеркала.

– О, я знаю где, доверьтесь мне.

Вместо улиц в городке были каналы с грязной водой. Лодочник уверенно гнал лодку, налегая на весла.

– Пафнутий, и как бы ты добирался пешком?

– Откуда мне было знать?

Лодочник подогнал лодку к маленьким мосткам.

– Сеньоры, с вас один сольди.

Бог его знает, сколько это будет? Михаил достал из кошелька маленькую серебряную монету.

– Сгодится?

– Это много.

– Тогда стой здесь, мы потом поедем в другие места.

В этом районе располагалось несколько мастерских, но готовых изделий было мало, им показали образцы и сказали стоимость. Причем если в одной мастерской делали зеркала, то в другой – стеклянную посуду: стаканы и кружки, похожие на современные пивные. Пришлось договариваться о крупном заказе, вносить задаток. Но уходило драгоценное время, поскольку ремесленники просили на изготовление месяц.

– Как бы к зиме не прийти. Вот будет нелепица, если мы с грузом вмерзнем в лед где-нибудь на Онежском озере.

– М-да.

Это Италия не знала морозов, а на Руси в некоторых районах уже в конце октября лед сковывает реки. Год на год не приходится.

Италии как единой страны тогда еще не было. Многие города, вроде Венеции, Милана, Генуи, Флоренции, были самостоятельными, имели своих князей или королей и зачастую – свои деньги. Впрочем, и на Руси были отдельные княжества, как и в Германии – земли, где были свои курфюрсты.

Так, на лодке они объездили практически все мастерские и почти везде оставили заказы. Мастерские были маломощные, труд ручной, тяжелый, все время в жаре от стеклоплавильных печей. Зато ни одно изделие не походило на другое, и каждое было красиво.

Михаил заказал для своего дома и для продажи листовое стекло для окон. Правда, размеры листов были невелики, с локоть в длину и ширину, что предопределяло наличие переплетов в раме, если окно было большим. И стоило стекло изрядно, хотя местами имело искажения и включения.

Глава 8. Леонардо

Поскольку сидеть на месте целый месяц в ожидании исполнения заказа было слишком тягостно, Михаил решил попутешествовать по Италии. Пафнутий сопровождать его отказался.

– Чего деньги зря переводить? Здесь тепло, вино отменное, и на постоялый двор тратиться не надо – можно жить на судне.

– Как знаешь, Пафнутий. Я через месяц буду.

Михаил решил побывать в разных городах. Еще в той жизни он мечтал побывать в Париже, посетить Лувр и Версаль, Вечный город, а еще увидеть Мадрид. До Рима далековато, но некоторые города осмотреть можно. Еще бы, когда в другой раз представится такая возможность? Тем более прошедшие века и войны разрушили многие творения великих зодчих, художников, мыслителей. Увидеть все своими глазами, пощупать, а может, и купить для дома небольшую картину или статую – это ли не везение, это ли не удача? Да, быть может, это – лучшие моменты жизни! Все лучше, чем дышать испарениями венецианских каналов, которые использовались жителями не только как водные дороги, но еще и в качестве сточных. Однако же сухопутная дорога из Венеции была, а также почтовая станция, где имелись лошади и дилижансы.

С минимумом личных вещей в кожаном узле Михаил сел на дилижанс до ближайшего города – Падуи. Еще со времен Священной Римской империи сохранились прямые, мощенные булыжником дороги с указателями. Таким дорогам не страшен дождь или снег, и ездить по ним можно в любую погоду, не то что на Руси. Строились эти дороги для быстрой переброски войск к границам империи, строились рабами – основательно, на века.

Колеса у дилижанса были высокие, выше человеческого роста, сам кузов подвешен на ремнях; сиденья из кожи и набиты сухой морской травой. В общем, всем двенадцати пассажирам ехать было мягко и удобно. Вот только если в Венеции на Михаила не обращали внимания – в порту бывают люди из разных стран и к необычному или экзотическому виду их привыкли, то в дилижансе он смотрелся странно. Выделялся одеждой, бросалась в глаза борода – как мужчине на Руси без бороды? Нет солидности, бритыми только немцы ходят.

В итальянских герцогствах или королевствах мужчины тоже брились. Это повелось еще с Древнего Рима. Не брились тогда только варвары, и потому на Михаила косились с плохо скрытым презрением.

Он решил первым делом по прибытии в Падую побриться и сменить одежду. Тогда вполне сойдет за своего – говорит-то он чисто, без акцента.

Кучера меняли лошадей на каждой почтовой станции – на Руси они назывались ямы. Причем делали это сноровисто и быстро.

К вечеру дилижанс, преодолев полсотни километров, уже въезжал в Падую. Пассажиры, разобрав багаж, который везли на крыше, разбрелись, а Михаил, спросив дорогу до ближайшего постоялого двора, отправился туда. Сняв номер, он выспался, а утром позавтракал жареной рыбой, запил ее прекрасным тосканским вином и отправился к цирюльнику. Там он постригся, побрился и не узнал себя в зеркале – настолько изменился, помолодев на несколько лет. Единственно – кожа на месте бывшей бороды выделялась более светлым оттенком.

От цирюльника он сразу направился на рынок, чтобы одеться по здешней моде, как и подобает купцу – рубашка, жилетка, коротенькие, едва ниже колена штанишки. В завершение всего Михаил купил себе бархатный берет. Туфли только оставил свои, немного разношенные, но еще дебелые – они не натирали ноги. Было немного непривычно, но теперь на него никто не обращал внимания.

И Михаил почувствовал себя туристом. С удовольствием, не спеша, он осмотрел Кафедральный собор, Капеллу Скровальи с фресками Джотто и скульптурой Девы Марии с младенцем работы Джованни Пизано, полюбовался базиликой Святого Антония Падуанского, где хранились мощи святого, – базилика входила в число четырех церквей, являющихся собственностью Ватикана. Что любопытно, перед входом в базилику стояла конная статуя с полководцем Эразмом да Нарни по прозвищу Гаттамелата работы Донателло. Только Михаил так и не понял, при чем здесь полководец и мощи Антония.

На ознакомление с достопримечательностями города ушло два дня. Михаил устал так, как не уставал уже давно, – особенно ноги. На корабле много не походишь, вот отсутствие тренировок и сказывалось.

Вечер он посвятил итальянской кухне, воздав должное винам. Легкие, приятные на вкус, они будоражили кровь.

А утром с легким сердцем и приятными воспоминаниями Михаил сел на дилижанс, идущий в Феррару.

До этого города пришлось добираться два дня.

Феррара, центр герцогства земли Эмилия-Романья, где властвовал правящий дом д’Эсте, а конкретно – герцог Эрколе I и его жена Элеонора Арагонская.

Город был окружен крепостными стенами и имел трое городских ворот. После Падуи он производил мрачноватое впечатление – здесь на ремесленников, крестьян и мастеровых смотрели с презрением, называя их собаками. Значение имели лишь люди, вхожие во дворец герцогства, – оруженосцы, стольники, сенешали, писцы, псари, шуты, музыканты и карлики.

Хозяин постоялого двора каким-то шестым чувством угадал в Михаиле иностранца. Скорее всего, этому способствовало отсутствие у Михаила жестикуляции, так свойственной итальянцам. Это народ темпераментный, и во время разговора они постоянно сопровождают свою речь жестами.

Хозяин предупредил Михаила:

– Сеньор, если вам доведется встретиться в городе с людьми герцога, перейдите на другую сторону улицы – дольше проживете.

– Неужели все так серьезно?

– О! Герцог строг и скор на расправу. Его суд за нанесенные и вымышленные обиды его людям может приговорить к четвертованию или ослепить.

– Какой ужас! – не выдержал Михаил.

– Да-да, сеньор, отнеситесь к моим словам со вниманием, мне бы не хотелось видеть вас висящим на площади с пеньковым галстуком на шее.

– Спасибо.

Собственно, в Ферраре Михаил хотел посмотреть лишь на университет, основанный в 1391 году и связанный с именами Парацельса, Савонаролы и Коперника. И потому утром, после завтрака, узнав дорогу, он не спеша отправился туда.

Светило солнце, дул легкий ветерок – стояла погода, просто созданная для прогулок. Узкие, извилистые улицы города вели Михаила к университету, когда из-за поворота вылетела кавалькада всадников. Они заняли всю узкую улицу.

Михаил прижался спиной к стене. Рядом открылась дверь, и чья-то рука буквально втянула его в дом за ворот рубашки. Тут же простучали копыта коней, перед лицом мелькнуло брюхо лошади, нога в стремени.

– Спасибо! – Михаил повернулся. Перед ним стоял высокий жилистый итальянец.

– Ты, наверное, чужестранец, хоть одежда на тебе и наша.

– Да. А как вы узнали?

– При встрече с дворянами ближнего окружения герцога положено снимать головной убор и кланяться.

– Они появились так быстро! К тому же я не знал местных обычаев.

– Лучше бы тебе, незнакомец, уехать из этого проклятого города!

– Спасибо за совет!

Михаил шагнул на улицу. Настроение испортилось. Но это было еще не все.

Он успел пройти только полквартала, отвлекся на здание интересной постройки, как впереди послышались шум и женский вскрик. Какой-то мужчина в странном колпаке ударом ноги перевернул тележку с фруктами, которую везла пожилая женщина. Мало того, этот грубиян и задира стал топтать ногами виноград, груши и яблоки. При этом он хохотал и отпускал нелепые шутки.

Жители выглядывали из окон, но никто не вступился за синьору.

Михаил подошел, помог женщине подняться с колен, поставил на колеса перевернутую тележку.

Обидчик женщины заорал:

– Собака! Как ты смеешь!

– Кто ты такой, невежа, и почему меня оскорбляешь?

– Я шут самого герцога! На колени, холоп!

Такого обращения Михаил не стерпел. Коротким и сильным ударом он врезал шуту в подбородок, отправив того в нокаут. Шут шлепнулся спиной на раздавленные им же фрукты, а жители, наблюдавшие за происходящим из окон, закричали «Браво!» и зааплодировали; кто-то выбежал из дома и стал помогать собирать фрукты.

Один из помощников толкнул Михаила:

– Побыстрее убирайся отсюда! Сейчас этот подонок очнется и позовет городскую стражу!

Михаил счел за благо воспользоваться советом. Он даже не просто покинул улицу, а направился к почтовой станции и сел в готовый отправиться дилижанс.

Михаилу здорово повезло – он успел покинуть этот негостеприимный город до того, как его начали искать. А уже ночью он прибыл в Болонью, кулинарную столицу Италии, родину соуса «болоньезе», тортеллини, колбас «мортаделла» и «сальсича». Как можно было миновать его транзитом?

Он задержался в городе на два дня, воздав должное изысканным кушаньям. Особенно ему понравились колбасы и ветчина.

Потом – двухдневная езда до Прато, область Тоскана, с ее великолепными винами. Да, итальянцы знают толк в вине и еде – он убедился в этом еще раз. Пришлось и здесь задержаться на два дня. Как можно быть в Прато и не посетить палаццо Альберти, где находились картины Караваджо, Беллини и Линки?

Наконец-то он добрался до Флоренции – конечной цели своего путешествия. Да, по Италии можно путешествовать долго, здесь почти каждый город – памятник под открытым небом. Во многих городах родились, жили и творили великие мастера – художники, скульпторы, архитекторы, поэты.

Город стоял на реке Арно и был столицей одноименной провинции, которой управлял род герцогов Медичи, вошедший в историю отравлениями соперников или просто неугодных. Когда сюда приехал Михаил, провинцией управлял Лоренцо Медичи, прозванный Лоренцо Великолепным за покровительство художникам и артистам, собирательство скульптур, картин. Причем все это выставлялось в галерее Уффици, для обозрения простым людом.

Здесь Михаил решил побыть подольше, полюбоваться собором Санта-Мария дель Фьоре, палаццо Веккьо, Питти, площадью Святой Троицы. Ну и, само собой, посетить художественную галерею.

Михаил обосновался на постоялом дворе, почти рядом с площадью Всех Святых, в центре городка. По нынешним меркам он был совсем невелик – из центра до окраины можно было дойти пешком менее чем за полчаса.

Первый день Михаил просто бродил по городу и любовался архитектурой. Изысканные дворцы и виллы богатых людей поражали воображение. Двадцать первый век создал хай-тек, нечто холодно-бездушное. Здесь же правили бал округлые линии окон, яркие краски, роскошная лепнина и скульптуры.

Михаил вздохнул. Пожалуй, его современники умнее, обладают большими знаниями, летают в космос, но создать равное тому, что он видит, не могут. Для того чтобы создать столь прекрасные творения, надо, чтобы Господь дал человеку душу романтика, а за спиной стояла Муза. Ну и еще талант, несомненно.

Отдав дань ознакомлению с городом, наутро Михаил отправился в галерею Уффици. К его удивлению, вход был бесплатным, но посетителей было мало.

Самый роскошный зал был отдан картинам Сандро Боттичелли по прозвищу «бочоночек». Настоящее имя художника – Алессандро да Марианно ди Ванни ди Амедео Фалипеппи, уроженец Флоренции.

В галерее было выставлено десять картин – от «Мадонны с младенцем и ангелами» до «Поклонения волхвов».

Двое мужчин неслышно возились в углу зала, вешая на стену еще одну картину. Завершив работу, они отошли, оценили – не криво ли висит?

Михаил подошел. Картина называлась «Возвращение Юдифи». Он полюбовался – работы Боттичелли ему всегда нравились.

Картина поблескивала свежими красками, на ней еще не было кракелюров – таких мелких трещинок, характерных для старых картин, как и слегка потускневших красок.

– Нравится? – спросил Михаила один из рабочих.

– Да, очень, – Михаил был предельно искренен.

Один из рабочих, чуть старше Михаила, кучерявый и довольно худощавый, удовлетворенно кивнул и вышел.

– Синьор, вы польстили мастеру, – сказал второй рабочий.

– Какому мастеру? – удивился Михаил.

– Так это же был сам Алессандро, его все в городе знают.

Михаил был поражен и удивлен. Только что он стоял рядом и разговаривал с самим Боттичелли и не понял этого, не узнал великого художника. Ему стало неудобно.

– Но ведь у него прозвище «бочоночек», а мастер худой, – попытался оправдаться он.

– Это его так братья в детстве прозвали. На днях он закончил эту картину, показал ее герцогу. Ею любовалась вся придворная знать.

В других залах стояли скульптуры и картины других, менее знаменитых живописцев.

Михаил был слегка разочарован. Он надеялся посмотреть картины Леонардо да Винчи, но их не было. Нет, общее впечатление от увиденного в галерее было сильным, а от встречи с Боттичелли он пребывал в легком шоке. Проклятая память подвела – он считал, что Леонардо творил именно в это время.

Время в галерее пролетело незаметно, и, когда он вышел, солнце уже клонилось к горизонту. Михаил изрядно проголодался и решил зайти в местную харчевню.

Уставленный деревянными столами довольно обширный прямоугольный зал с низким потолком был почти полон.

Михаил нашел место в углу, сделал заказ. Едва он приступил к трапезе, пропустив перед этим стаканчик вина из кувшина, в зал вошли несколько молодых людей. Оглядев зал, который уже был полон, один из них подошел к Михаилу и вежливо спросил разрешения присесть за его стол.

– Мы могли бы, синьор, пройти в другое место, но здесь самая лучшая фритта во Флоренции.

– Я не против, присоединяйтесь.

Молодой человек махнул рукой, и компания из шести человек уселась за столом. Они заказали фрукты, фритту и вино.

Михаилу стало интересно – что это за фритта такая?

Принесли вино, фрукты и овечий сыр.

Молодые люди выпили, закусили сыром.

– Леонардо, ты бы сыграл на лире, а я бы спел – все было бы веселее.

– Ну что же, я не против.

Молодой человек, лет двадцати от роду, с миловидным лицом и длинными волосами, взял в руки инструмент. Михаилу стало любопытно, как звучит лира. На картинах он видел ее не раз, но картина не дает представления о звучании инструмента.

Леонардо закрыл глаза и тронул пальцами струны. Нежные звуки наполнили зал. Почти сразу стало тихо, голоса посетителей смолкли. Другой молодой человек, Микаэле, запел. Голос у него был звонкий, слух хороший, песня трогала за душу. Посетители подхватили припев, видимо, песню знали.

Когда песня закончилась, все закричали «браво!» и зааплодировали. Молодые люди, по виду студенты, аплодисменты приняли как должное.

– Микаэле, ты должен приобрести могущественного покровителя – вроде Чезаре Борджиа. С таким голосом прозябать в нищете – это позор.

– Я сейчас должен выучиться. Мастер Верроккьо мной доволен, говорит, я делаю успехи.

– Леонардо тоже делает успехи в живописи, но играет на лире превосходно! И хоть он уже вступил в гильдию святого Луки, я думаю, что ему надо серьезно заняться музыкой, найти хорошего учителя.

Когда прозвучали слова о живописи, о мастерской Верроккьо, в голове у Михаила как будто бы что-то щелкнуло, сложился пазл. Ну он и простофиля, просто дурак набитый! Он был в галерее Уффици, любовался полотнами Боттичелли, не обнаружил полотен Леонардо и разочаровался. А Леонардо – вот он, рядом сидит, на лире играет. Просто он не учел, не вспомнил, что Леонардо еще молод, у него еще все впереди и сейчас он только начинает творить. И у этого молодого парня действительно еще все впереди: фрески, картины, технические изобретения, наконец, слава и признание!

Он все-таки решил перестраховаться:

– Простите, Леонардо – из селения Анкиано, близ Винчи?

– Конечно, это знают все его знакомые!

– И отец его – Пьеро?

– Само собой, – ухмыльнулся Микаэле. – А вы-то кто?

– Чужеземец из Гардарики.

Микаэле окинул взглядом Михаила:

– Для чужеземца вы слишком хорошо говорите на итальянском, да и одежда на вас наша. А где это – Гардарика?

– Далеко на севере, за многими морями, где много снега и бывают холода. Иногда ее называют Московией.

Молодые люди слушали его со вниманием, уж слишком экзотично это звучало: Московия, Гардарика, снег. В этих благословенных краях, где температура в январе не опускается ниже плюс шестнадцати, о снеге только слышали, а о Московии – вообще ничего.

– И чем же вы занимаетесь?

– В данное время любуюсь вашим городом.

– Да, Флоренция – один из лучших городов! Вы не прогадали, синьор!

– Расскажите нам о Московии, – неожиданно попросил Леонардо, в его глазах Михаил увидел неподдельный интерес. Он пересел поближе.

Михаил обратил внимание, что Леонардо перебросил лиру в правую руку и пощипывал струны левой. Ну да, конечно же, Леонардо – амбидекстер – то есть человек, одинаково хорошо владеющий и правой и левой рукой. И еще вспомнилось, что все записи в дневниках он вел в зеркальном отображении, писал справа налево, как пишут мусульмане на арабском.

Михаил стал рассказывать о Руси, о ее народе. Увлекшись, стал говорить о привычках, одежде, традициях.

Молодые люди смолкли, они даже перестали пить вино и слушали раскрыв рты.

– Занятная страна! Жаль только, далеко.

– Далеко, – подтвердил Михаил, – мы добирались на судне два месяца.

– О, святая Мария! И вас привлекли красоты нашего города?

– Не только. Судно мое стоит в Венеции, ждет выполнения заказа на стекло.

– Так вы купец? Что-то я не видел, чтобы наши купцы интересовались красотами. По-моему, им ближе товар, и, кроме денег, их ничего больше не интересует.

– Я не всегда был купцом, жизнь заставила. Я инженер, и, кроме того, немного прорицатель, – схитрил Михаил.

– Не может быть! Я в прорицания не верю! – заявил Леонардо.

– Попробую вас разубедить. Дайте вашу руку.

Леонардо протянул Михаилу правую руку со следами краски под ногтями.

– Вы вступили в гильдию художников святого Луки.

– Какое же это прорицание, если Микаэле говорил об этом за столом?

– Разве он называл сумму в тридцать два сольди?

– Нет, но вы могли об этом знать.

– Хорошо, согласен. Но откуда мне знать, если мы только что познакомились, что Леонардо сейчас работает с Верроккьо над заказом фрески «Крещение Христа»? Он расписывает одного из ангелов.

За столом повисла тишина. Сам Леонардо выглядел смущенным и растерянным.

– А расскажите про меня, – попросил Микаэле.

– Не могу, только про одного человека.

– Тогда расскажите о его будущем, – Микаэле ткнул пальцем в сторону Леонардо, – а мы посмеемся.

– Не над чем смеяться будет. Сейчас Леонардо начал наброски картины «Мадонна с вазой».

Леонардо покраснел и кивнул головой.

– Потом будет неприятность, связанная с именем Сольтарелли, и Леонардо ненадолго попадет в тюрьму. Но все кончится хорошо, он будет служить архитектором и военным инженером у Чезаре Борджиа.

– И это все?

– Я не могу сразу всего рассказать, это требует слишком много сил и займет много времени.

– Жаль. Давайте выпьем за знакомство.

– С удовольствием. Меня тоже зовут Микаэле, а по-русски – Михаил.

Разлили вино по кружкам, чокнулись и выпили.

Леонардо наклонился к Михаилу, шепнул:

– Мы можем увидеться завтра наедине?

– Днем, здесь же – устроит?

Леонардо кивнул.

Михаил доел свой ужин, попрощался с молодыми людьми и отправился отдыхать.

В комнате он долго крутился на постели. Он встретился с Леонардо да Винчи! С ума сойти! И пусть он пока молод, не знаменит и неизвестен даже в своей Флоренции, но у него великое будущее. И завтра им предстоит новая встреча наедине. Что ему можно сказать и о чем умолчать?

Михаил попытался припомнить все, что он знал о жизни Леонардо.

Мозг наш – штука интересная. Когда требуется, из каких-то закоулков выползают, извлекаются кусочки знаний, которые до того мирно хранились невостребованными. Кажется, и не знал до нужного момента, что помнил нужное. Ведь Леонардо не только великий художник и музыкант, но и искусный инженер. Его колесцовым замком к оружию пользовались до XVIII века включительно. Он был дорог в производстве, но был значительно более удобным, чем фитильный запал, который мог подвести в сырую погоду. А парашют, прожектор, двухлинзовый телескоп, катапульта, велосипед, танк, переносной мост для армии? А идея свободного полета, а его аппарат вертикального взлета и посадки, прообраз вертолета? Ему не хватало идеи мотора, все изобретения Леонардо базировались на мускульной силе человека.

Дух Леонардо тянулся к знаниям, мозг жадно поглощал учение о работе с металлами, его влекли черчение, скульптура, моделирование. Наверное, не было отрасли человеческого знания, которая не привлекала бы великого итальянца. Но говорить ли ему об этом? Или пусть идет своим чередом – ведь от судьбы не уйдешь? Он и без Михаила останется в памяти потомков на века, а может быть, и на тысячелетия. Скажи он ему не то, и ход истории, великие творения Леонардо могут стать не такими. Велик груз ответственности.

Михаил не мог уснуть почти до утра, однако встал с хорошим настроением, с ощущением душевного подъема. Люди этого времени просто не могут оценить величие гения, живущего рядом с ними. С другой стороны – откуда им знать? Ведь Леонардо еще молод, и все его творения впереди.

Михаил с аппетитом поел и выпил кружку легкого тосканского вина. Что-то пристрастился он в Италии к вину за трапезой, но здесь это в порядке вещей, и алкоголиком никто не стал. «Надо было вчера указать более точное время встречи», – укорил себя Михаил.

Он погулял немного по городу и зашел во вчерашнюю харчевню. Время было полуденное, и вскоре сюда начал собираться народ.

Михаил занял вчерашнее место.

Вскоре появился Леонардо.

– Здравствуй, Микаэле! Я не слишком долго заставил себя ждать?

– Не слишком. Садись. Чем тебя угостить?

– Вином, сыром и тартеллини.

– Может быть, мясом, рыбой?

– Я это не ем.

– Хорошо.

Михаил сделал заказ. Он не знал, а может быть, и забыл, что Леонардо вегетарианец.

Пока ждали закуски, выпили по кружке вина. Было видно, что Леонардо не терпелось поговорить, но надо было соблюдать некоторые принятые в обществе приличия. Начать серьезный разговор сразу, без прелюдий, считалось невежеством.

– Как идет работа над заказом? – поинтересовался Михаил.

– Понемногу. И мне кажется, что ангел, которого я пишу, получается лучше, чем у учителя.

– Не слишком смелое заявление для ученика?

Леонардо смутился.

– Я могу провести вас в церковь, показать фреску. Правда, до окончания работы еще далеко.

– Да, я бы с удовольствием посмотрел.

– Вы многое вчера сказали верно. Я верю, что вы видите будущее, – ведь о начатой картине «Мадонна с вазой» никто не знал, даже мои друзья. Я никому ее не показывал. Что сулит мне мое будущее? – Леонардо протянул Михаилу руку. Господи, Михаил уже и забыл, что вчера предсказывал по руке, как хиромант. Он вгляделся в линии на ладони.

– Тебя ждет великое будущее, Леонардо. Будут трудности, но ты их преодолеешь. Тобою будут созданы многие великие полотна и фрески, которыми будут любоваться люди многие десятилетия и даже века спустя после твоей смерти.

– А когда я умру? – перебил его Леонардо.

– К сожалению, мы все не вечны. Уйдешь и ты. Но будет это очень не скоро. Ты станешь близким другом французского короля, будешь жить в Кло-Люсе, близ Амбуаза, королевского замка, и умрешь в окружении учеников в возрасте шестидесяти семи лет.

– У меня еще много времени, – неожиданно твердым голосом сказал Леонардо.

– Это так, – согласился Михаил.

– Насколько я помню, вы говорили об учениках. Стало быть, детей у меня не будет?

– Ты проницателен, Леонардо.

– Вы инженер, Микаэле?

– У тебя хорошая память, – Михаил и сам не заметил, как стал называть Леонардо на «ты». Он чувствовал себя многоопытнее этого итальянского паренька, хотя был старше его ненамного.

В это время в харчевню ввалилась вчерашняя компания молодых людей.

– Вот ты где, Леонардо! А мы тебя ищем по всему городу, – с порога закричали они.

– Нам не дадут поговорить, – быстро произнес Леонардо. – Встретимся здесь же завтра в полдень.

– Согласен, – так же быстро, не раздумывая, ответил Михаил.

Они выпили вина, и Михаил откланялся. Микаэле попытался его задержать.

– Сегодня моя очередь узнать будущее, – разочарованно протянул он.

– В другой раз, парень, – отшутился Михаил. – У тебя хорошая карма.

– Что? – не понял Микаэле. – Какая карма?

Но Михаил уже вышел. Из окружающих Леонардо парней никто не сможет даже приблизиться к его гению – так зачем же попусту тратить на них время?

Он вновь прогулялся по городу, потом пообедал – по времени это был ранний ужин – и завалился спать: сказывалась бессонная ночь.

Зато утром он встал бодрый, полный сил. Главное, что он заинтересовал Леонардо – ведь тот сам предложил встретиться вновь. И Михаилу было интересно пообщаться с будущим гением Возрождения – кто из его современников может похвастаться общением с ним? Эх, видеокамеру бы сюда – записать их общение и показать потом друзьям! Вот только будет ли для него это «потом»?

В полдень следующего дня он входил в знакомую харчевню – там за столом его уже дожидался Леонардо.

Едва увидев Михаила, он вскочил и бросился ему навстречу. Поздоровавшись, сказал:

– Микаэле, идемте со мной.

Они пришли в церковь, где Леонардо помогал учителю Верроккьо расписывать фрески.

– Смотрите, – показал Леонардо Михаилу, – вот этого ангела расписывал я, а вот этого – мой учитель.

Михаил залюбовался. Фрески еще не были закончены полностью, но фигуры ангелов были готовы. Ангел Леонардо был выписан не рукой подмастерья – в том, как он был написан, чувствовался талант большого мастера. Рядом с ним ангел Верроккьо выглядел работой ученика.

– Ну как? – Леонардо явно не терпелось узнать мнение Михаила.

– Не могу придраться, работа великолепна, – не стал кривить душой Михаил.

– Я обещал показать вам мою работу, и теперь можно идти пить вино. Хотя… – Леонардо замешкался.

– Нам не дадут поговорить твои друзья? – догадался Михаил.

– Именно так. И дома тоже.

– Тогда идем ко мне, на постоялый двор, – предложил Михаил.

– А это удобно?

– Вполне.

Они пришли на постоялый двор, заказали у хозяина кувшин вина и закуски в номер. По крайней мере, тут им никто не сможет помешать.

Михаил чувствовал, что Леонардо тянется к нему, да и сам он испытывал добрые, теплые чувства к этому итальянцу. А еще – уважение. Этот человек силой своего ума и таланта сумел войти в историю человечества навеки, прославив себя и свою страну.

Слуга принес кувшин вина и закуски.

Немного выпив и перекусив, они начали беседу. Первым заговорил Леонардо.

– Вы знаете, Микаэле, меня в этом мире привлекают многие ремесла, искусства и знания. Мне хочется заняться всем, но я понимаю, что нельзя объять необъятное. Однако я чувствую силы и желание попробовать себя в разных ипостасях.

– Молодости свойственны такие порывы.

– Вы так говорите, как будто намного старше меня.

– Тело лишь видимая оболочка, оно всего-навсего вместилище души. А душа бессмертна, – уклонился от ответа Михаил.

– Воистину, ответ мудреца или священника! – пришел в восторг Леонардо. – Вы верующий?

– Да. Я христианин, как и ты, только не католик, а православный. И давай не будем трогать теологию – я не философ и не священник. Мне нравятся твои художественные работы и фрески, но я инженер, и мое призвание – механика.

– О, как мне это близко и интересно! Постойте, Микаэле, вы сказали – мои работы и фрески? Но вы ведь видели только одного ангела на фреске, а сказали во множественном числе.

– Потом будут еще.

Леонардо посмотрел недоверчиво.

– Если бы вы не пили вина и не ели, я бы подумал, что ко мне спустился сам Господь или мой ангел.

– Ты ошибаешься, Леонардо. Я человек из плоти и крови, и могу доказать это. Вот сейчас уколю себя иглой или ножом, и выступит кровь – так же, как и у тебя.

– Не надо, я верю. И все же чувствую – вы не такой, как другие люди, как мои друзья, как жители Флоренции.

– Конечно, не такой, – согласился Михаил, – я из другой страны.

– Нет, я не то хотел сказать. У вас другой склад ума, и я чувствую, что вы говорите мне лишь малую часть того, что знаете.

– А разве ты сам открывался друзьям до дна?

– Не во всех вопросах, – был вынужден признать Леонардо. – Да, разумом я понимаю, что вы чужестранец, у вас другие традиции, другое воспитание и образование – этого только глупец не поймет. Но я чувствую не разумом – интуицией, наверное, или душой – я даже не знаю, как правильно объяснить, что вы не такой, как другие люди.

– Я объяснял тебе, Леонардо, – я человек просто из другой страны.

– Ладно, не будем спорить, – неожиданно легко согласился Леонардо. – Меня давно привлекает механика. Если вы инженер, я бы хотел получить у вас консультацию.

Он пошарил глазами по комнате.

– Бумаги нет. Я живу недалеко, позвольте отлучиться ненадолго?

– Конечно.

Леонардо порывисто вскочил и вышел из комнаты.

«А ведь действительно, – подумал Михаил, – его ум, как хороший компьютер, способен делать выводы». Ведь чуть не раскусил его, Михаила, что он не тот, за кого себя выдает. А признаваться, что он человек из другого времени, Михаил не хотел – как-то воспримет Леонардо такое признание? Может донести в церковь о ненормальном чужестранце, но, скорее всего, начнет расспрашивать о будущем мире. Однако готов ли его мозг воспринять такую информацию? К тому же он может не удержаться и поделиться услышанным с друзьями. А те – дети своего времени, с узким кругозором и скудными знаниями, они могут поднять Леонардо на смех. Нет, открываться нельзя!

Леонардо вернулся быстро, держа в руках тонкую картонную папку с длинными тесемками. Достав оттуда листы бумаги, он выложил их на стол со словами:

– Мне проще и быстрее нарисовать, чем объяснять словами.

Леонардо рисовал углем – вроде толстого грифеля. Сделав набросок, он отступил в сторону.

Михаил подошел, пригляделся. Так это же прожектор с линзой! Вот светильник в ящике, на одной стороне – круглое отверстие с линзой.

– Это осветительный прибор, дающий луч света, – сказал Михаил.

– Верно! – удивился Леонардо. – У вас в стране уже есть такие?

– В Московии нет.

Леонардо покачал головой, перевернул лист и сделал новый эскиз.

Михаил наблюдал за появляющимися на бумаге линиями и сразу же, когда стал понятен замысел, хотя эскиз и не был еще завершен, сказал:

– Это телескоп с двумя линзами. Он помогает видеть далеко, но главное – не в перевернутом виде. И с двумя линзами увеличение больше. А можно поставить четыре, но только попасть в фокус.

– Да, именно так!

У Леонардо покраснело лицо, и он внимательно посмотрел на Михаила.

– Продолжай, – лишь коротко ответил тот.

И Леонардо снова взялся за уголь. В этот раз он рисовал дольше, но линии на бумаге делал уверенно, одним движением.

– Колесцовый замок для аркебузы – для поджигания пороха вместо фитиля, – заключил Михаил.

Леонардо уселся на стул, но потом вскочил и забегал по комнате. Он бросал на Михаила взгляды, то полные удивления, то негодующие, то пытливые. Выражение его карих глаз менялось ежесекундно.

– Не может быть! – вдруг воскликнул он. – Никто не видел моих эскизов, я никому их не показывал и никому пока не говорил. Как вы могли узнать?

Михаил взял уголек из руки Леонардо и нарисовал колесо.

– Это что?

– Колесо.

– А это? – Михаил нарисовал дом.

– Дом.

– Ты ведь не знал мою задумку, но сразу угадал – вот и я так же. Я же механик! Любая техническая вещь мне понятна.

Леонардо вроде бы успокоился, но все-таки с сомнением спросил:

– Колесо и дом можно увидеть везде, догадаться нетрудно. Но я набросал эскизы тех приспособлений, которых никто не видел.

– Глядя на твои эскизы, я догадался. Это ведь не так сложно, ты убедился сам.

Леонардо воспрял духом, схватил уголек и набросал эскиз танка. Это не был танк в привычном смысле слова, скорее – движущаяся повозка, прикрытая сверху листами железа с бойницами для стрельбы из лука. Находящиеся внутри воины передвигали ее сами. Фактически – небольшая передвижная крепость.

Михаил задумку понял, но раскритиковал:

– Стоит колесу попасть в яму, как все остановится.

– Воины, находящиеся внутри, могут приподнять ее и перенести.

– Но тогда и чужие воины, враги, могут приподнять ее и перевернуть, а затем перебить защитников. Или поджечь снизу факелами или греческим огнем.

– Это правда, – согласился Леонардо и набросал еще один эскиз.

Михаил присмотрелся. На бумаге был изображен большого размера винт, скорее – шнек.

– Орнитоптер?

– Точно! Но этого не может быть! Я давно наблюдаю за птицами, за их свободным полетом. Человек лишен крыльев, но если ему их дать, он тоже сможет летать. Это так прекрасно!

Михаил молча начал складывать из листка бумаги самолетик. Обычный бумажный самолетик, который в детстве делал каждый мальчишка. Леонардо внимательно следил за его руками, не понимая, что тот делает.

Когда самолетик был готов, Михаил покрутил им перед лицом Леонардо, отошел в угол и запустил. Самолетик описал полукруг, взмыл к потолку и мягко приземлился.

– Можно мне? – Леонардо был возбужден.

– Валяй!

Итальянец схватил бумажный самолетик и неловко кинул. Самолетик пролетел от окна до двери. Леонардо поднял его и стал разглядывать.

– Если сделать эту штуку большой, она сможет нести человека?

– При определенных условиях сможет.

– При каких? – глаза Леонардо горели азартом.

– Как ты понял, бумажный самолетик держат в воздухе вот эти крылья. Они опираются на воздух, и чем больше скорость, тем лучше опора, – попытался примитивно ответить Михаил. – А условия такие: можно столкнуть самолетик с возвышенности, и он будет парить. А можно заставить его взлететь с земли, разогнав натянутым жгутом из скрученных воловьих жил – такие применяются в катапультах для метания камней.

– Я понял главное – принцип! Как я вам благодарен! Наверное, страна, имеющая таких механиков, как вы, богата и процветающа!

– Не все так просто, Леонардо! Мало изобрести и даже сделать и испытать свой аппарат. Надо, чтобы он оказался нужен, необходим в данный момент. Опередишь время, и никто не обратит на него внимания, опоздаешь – тебя опередят другие. Изобретения получают дорогу в жизнь, когда они жизненно необходимы, когда пришло их время.

– Как правильно вы сказали! Вы не только механик, вы философ!

– Ты забыл – я еще и купец, мне скоро надо быть в Венеции и с товаром вернуться домой.

– Проклятье! Я только нашел человека, близкого мне по духу, ниспосланного мне самим Богом – и нам предстоит расстаться! Это невыносимо!

– Увы, Леонардо! Вся жизнь состоит из находок и потерь!

В дверь постучали.

– Войдите! – отозвался Михаил.

Вошел слуга.

– Можно ли мне забрать пустую посуду? Время уже позднее.

Михаил и Леонардо дружно повернули головы к окну. Солнце краешком диска уже коснулось горы на западе, да и в комнате было не так светло. За разговорами они не заметили, как пролетел день.

– Да, конечно.

– Так кувшин наполовину полон.

– Разлей по кружкам, мы допьем.

Слуга, прихватив почти нетронутую закуску и пустой кувшин, вышел.

– Предлагаю тост за наше приятное знакомство, – поднял кружку Леонардо. – Я заинтригован вашими знаниями.

– С удовольствием!

Чокнувшись кружками, они выпили.

– Микаэле, мне неудобно: я отнял у вас целый день и оставил голодным.

– Не беспокойся, мне приятно было с тобой общаться. Приходи завтра, если пожелаешь.

– Завтра не могу – надо показаться в церкви. Мой учитель Верроккьо и так уже злится, говорит, что я лентяй и пропадаю неизвестно где. Но я впервые встречаюсь с механиком, и мне интересно. А можно мне забрать с собой эту бумажную птицу?

– Конечно, бумага же твоя.

Леонардо, извиняясь за столь поздний уход, собрал листы бумаги и сложил их в папку. Бережно прижав к груди бумажный самолетик, он вышел.

Хм, как странно устроена жизнь. В душе Михаил преклонялся перед гением этого парня. С ним будут водить дружбу монархи, его картины будут выставляться в музеях, к его фрескам будут водить туристов, и имя Леонардо не будет покрыто забвением и пылью веков. А он пьет с ним вино, ест сыр и виноград, запросто беседует и даже удивил сегодня бумажным самолетиком. Неизвестно, кем считает Леонардо Михаила – механиком, предсказателем, чудаковатым чужеземцем, но им взаимно интересно друг с другом. Хотя какие-то подозрения у Леонардо есть, только неясно, в чем они заключаются. Может быть, он видит в нем чужеземного шпиона?

Михаил выспался, утром хорошо поел и отправился бродить по городу. В конце концов, надо осмотреть архитектуру, мосты. Как это ни прискорбно, но скоро, всего через несколько дней, ему придется уезжать.

На площади собрался народ. Слышались восторженные крики, аплодисменты, играла флейта.

Михаил протиснулся вперед.

Выступали бродячие артисты. Ходил по натянутому канату канатоходец, выступала изящная и гибкая танцовщица. Потом заиграла шарманка, и обезьянка, сидя на плече у шарманщика, стала вынимать для желающих из ящика записки с предсказаниями. Потом запела девушка. Голос у нее был звонкий, чистый и сильный.

Итальянские песни всегда нравились Михаилу: напевные, мелодичные – не то что у немцев; под их песни только маршировать. И язык немецкий грубый, на нем только команды солдатам отдавать.

Михаил и сам не заметил, как вместе со всеми стал подпевать припев. Сидящий рядом с ним синьор в богатых одеждах – бархатной малиновой курточке, таком же берете с золотой брошью на нем и темно-зеленых штанах – тоже подпевал. Но когда песня закончилась и вышел фокусник, он недовольно сморщил нос.

Фокусник сначала довольно ловко жонглировал кольцами, а потом стал показывать немудрящие фокусы. Получалось у него не очень, и публика стала негодующе свистеть.

Михаил знал один немудрящий фокус, которому его научил приятель в институте. Показывать его можно было везде и без предварительной подготовки. Заключался он в исчезновении монеты и появлении ее из самых неожиданных мест – изо рта, из уха. Михаил сначала долго тренировался, чтобы фокус получался без сучка без задоринки.

Он повернулся к синьору, стоящему рядом:

– Вы не одолжите мне один сольди? Я вам его тут же верну.

Богатенький синьор скривился, но монету из кошелька вытащил.

Михаил взял ее пальцами, сделал несколько пассов и показал пустую ладонь. Потом хлопнул себя по уху и достал монету из другого уха.

Глаза богатенького синьора округлились от удивления, а стоящая рядом с ним женщина, вероятно, жена, взвизгнула от восторга.

– Еще!

Михаил покрутил монету в пальцах, а затем она исчезла – он показал пустую ладонь. Протянув руку к шляпке женщины, он снял монету с поля шляпы и вернул синьору.

Стоящие рядом люди зааплодировали, закричали «браво!».

– Синьор, вот так делают фокусы.

– Вы из этих? – кивком головы синьор показал на артистов.

– Нет, я торговый гость, чужестранец.

– О! Я думал, что вы итальянец, у вас такое чистое произношение!

– Вы мне льстите, всего доброго, – Михаил отвесил легкий поклон и ушел с площади.

Он не спеша шел по набережной, разглядывая мосты. Были они арочные, красивые, каждый с неповторимой архитектурой. А в Москве мосты пока деревянные, Питера же и вовсе еще не существует.

Вернувшись к вечеру на постоялый двор, он славно поужинал и спросил у хозяина, не интересовался ли им кто.

– Нет, синьор, – ответствовал хозяин.

Наверное, у Леонардо дела, должен же он зарабатывать на жизнь.

Так же прошел еще один день.

На третий день Михаил сам пошел в церковь, где Леонардо показывал ему незаконченные фрески с ангелом. К своему удивлению, он увидел там богатенького синьора, которому показывал на площади фокусы с монетой.

– Добрый день, синьор!

– А, фокусник! Здравствуйте.

В этот раз синьор был одет в заляпанный красками халат и выглядел, как маляр.

– Я бы хотел увидеть Леонардо.

– Я бы сам хотел видеть этого бездельника! Увы, уже три дня он не показывается мне на глаза. Позвольте представиться: Верроккьо, владелец мастерской и наставник этого оболтуса.

– Микаэле, торговый гость. Впрочем, я, по-моему, уже представлялся. А где он может быть?

– У него сто дорог, а у меня одна – откуда мне знать? Скорее всего где-нибудь пьет вино с друзьями. Выгнал бы я его, но у мальчика талант, а он дается Богом! Да вы посмотрите на его ангела! – Верроккьо ткнул пальцем в сторону фрески.

Михаил уже видел творения Леонардо и рядом с ним – ангела Верроккьо. Леонардовский ангел выглядел явно лучше. Но и Христос, написанный учителем, тоже смотрелся великолепно.

– Вы не поверите, но этот ленивый оболтус скоро превзойдет в живописи меня! Меня, Верроккьо, картины которого висели уже в галерее Уффици и на стенах дворца герцогов Медичи, когда Леонардо еще только родился!

– Мне кажется, вы слишком требовательны к нему, синьор Верроккьо. У парня талант, причем не только живописца – у него задатки талантливого механика и инженера. Он мечется, ищет свое место в жизни.

– Зачем? Он его нашел! – Верроккьо снова указал кистью на фрески. – Сам святой Лука, я уверен, будет в восхищении от его фресок.

– Прощайте, – Михаил откланялся.

Для учителя Леонардо его ученик в первую очередь – художник.

Михаил не смог встретиться с Леонардо ни в этот день, ни на следующий.

Меж тем пришла пора уезжать. Пока он доберется до Венеции, будет в самый раз, месяц. И уезжать, не повидавшись, не поговорив с Леонардо, обидно, но он сам где-то скрывается. Наверное, избегает общения с Михаилом. Хотя он и в церкви не появляется, учитель его тоже не видел.

Михаил расспросил хозяина постоялого двора, как добраться до Венеции, минуя Феррару, – не хотелось рисковать, проезжая этот город.

– А зачем вам вообще ехать через Феррару? Местные жители едут до Римини, что на побережье, а потом морским путем – в Венецию.

– Будет ли из Римини попутное судно?

– О, синьор, да в Венецию несколько раз в день идут корабли. А коли монеты звенят в кошеле, так можно нанять парусную лодку. Вмиг домчит – правда, если погода будет хорошая.

– Спасибо за совет.

Михаил расплатился за постой, собрал скромные пожитки и направился к почтовой станции, которая располагалась на окраине. Он уже подходил к ней, когда сзади донеслись крики:

– Синьор Микаэле! Синьор, подождите!

Михаил остановился, обернулся. Его догонял Леонардо. В руке его болталась картонная папка, а сам Леонардо запыхался от быстрого бега.

– Успел, – улыбнулся он.

– Добрый день, Леонардо! Куда же ты пропал? Я даже искал тебя – не хотелось уезжать, не попрощавшись.

– Как жаль, что вы уезжаете! Я хотел подарить вам картину на память.

Леонардо достал из папки небольшую, размером в тетрадный лист, картину в плоской простенькой раме и протянул ее Михаилу.

– Это вам с благодарностью, на память.

Михаил повернул к себе картину лицевой стороной. На ней был он сам. Картина была выписана мастерски, лицо как живое, с каким-то одухотворенным выражением. И одежда его – та, которая сейчас на нем.

– Не судите строго, Микаэле, у меня было мало времени, и писал я по памяти.

– Спасибо, Леонардо.

Михаил растрогался, обнял Леонардо.

– Желаю тебе удачи, Леонардо. У тебя все будет хорошо, это я тебе как ясновидящий говорю, как предсказатель будущего.

– Благодарю вас, Микаэле. И вам удачной дороги. Если будете снова во Флоренции, обязательно зайдите. Здесь у вас появился друг.

Пассажиры стали садиться в дилижанс. Сел и Михаил, помахав Леонардо на прощание.

Глава 9. Путь домой

В дилижансе Михаил достал из-за пазухи картину Леонардо, полюбовался. Нет, не собой любимым, а мастерством Леонардо. Очень точно было выписано лицо, причем художник очень верно отразил внутреннее состояние Михаила.

Купец спрятал картину на груди, под курточку. Пожалуй, это самое ценное его приобретение в Италии, причем неожиданное. Стекло что – товар, пусть и дорогой. Продаст он его, выручит деньги – и все. А картина руки самого Леонардо! Ею его потомки будут любоваться.

Михаил поймал себя на мысли, что потомков – в смысле детей – у него пока нет. И семьи нет, не женат он. Есть дом с прислугой, корабль, дело, которое его кормит, а семьи нет, как нет и любимой женщины. Выходит – не многого он достиг в этом времени. А впрочем – и в своем тоже. Рядовой инженер – без квартиры, положения и семьи.

Пожалуй, его достаток и положение в Москве сейчас даже предпочтительней: у него деньги, они предполагают свободу действий, и в этом есть своя прелесть. Он может заняться одним делом или другим, не ощущая жесткого временного регламента – к восьми на работу, перерыв на обед, едва ли не ежедневные планерки и еженедельные совещания.

Но и рисков неизмеримо больше. Не прогадаешь с товаром, так пираты на море настигнут или свои разбойники ограбить или убить могут, а хуже того – татары. Те могут и в плен угнать. Вот уж с чем не ожидал столкнуться Михаил в своей жизни, так это с рабством. Дикость какая-то!

Он добрался до портового городка Римини и не стал дожидаться попутного судна, а нанял парусную лодку. В порту таких было много, за деньги их владельцы могли доставить желающих в любой город Италии или Греции на побережье – ведь Адриатическое море теплое, и штормы здесь редки.

На исходе второго дня впереди показалась Венеция.

– Прибыли, синьор!

– Давай вот к тому судну!

– Как скажете, синьор!

Лодка пришвартовалась к борту их с Пафнутием судна. Тот был на борту и увидел Михаила.

– Заждались! – радостно закричал он. – Товар-то уже готов, вчера на судно весь день свозили. Ну, здравствуй!

Он обнял Михаила и с чувством похлопал его по спине.

– Рад видеть тебя в добром здравии. Чего узнал-увидел?

– Города посмотрел, а приобрел – вот, – и Михаил достал из-за отворота курточки портрет работы Леонардо.

– О, парсуна! – так на Руси назывались картины. – Ты гляди, как на тебя похож!

– Так это же я и есть!

– Я себе тоже такую хочу.

– Уже не получится – ехать далеко.

– Жалко, я бы в трапезной повесил. Погоди-ка, а если мастера этого с собой в Москву взять? Сколько скажет – заплатим!

– Он фрески в церкви расписывает, не согласится.

– Жаль, уел ты меня! У нас тоже парсуны не во всех княжеских домах есть.

Михаил поздоровался со всеми членами команды – как будто домой вернулся. Все лица знакомы, язык родной. Однако на него косились: лицо бритое, одежда чужая.

Пафнутий высказался:

– Ты чего так вырядился?

– А ты хотел бы, чтобы на меня там пальцем показывали? Не заметил разве, что местные одеваются не так и лица бреют?

– Венеция – город портовый. Какого только обличья людей здесь нет, и никто не удивляется. Вон даже басурмане ходят в халатах и тюрбанах на головах.

– Я был в глубине страны, там бы на меня как на варвара смотрели. Мне это надо?

– Может, и вправду так надо?

– Пойдем в трюм, товар покажешь.

Они спустились в трюм. Он и в самом деле был уставлен корзинами со стеклянными изделиями. Михаил вытащил вазу, полюбовался ею и вернул на место.

Уже стали выбираться по трапу на палубу, как Пафнутий спросил его:

– А варвар – это кто?

– Как тебе сказать? Ну, почти дикий, необразованный человек.

– Ага, понял. Так нас там и вправду такими считают?

– В глазах итальянцев, да и многих других народов мы так и выглядим. Они ведь всерьез думают, что у нас медведи по улицам ходят.

– Нет у нас такого! – возмутился Пафнутий.

– И ходим мы в шкурах, как древние люди.

– Не шкуры это, а меха! Потому как холодно у нас! К тому же это красиво. Вон у них зима, а тепло. Пусть бы они у нас походили зимой в таких коротких портах, как на тебе! Тьфу, срамота!

– Не плюйся. Уйдем из Италии – я переоденусь. А в этом платье мне с местными общаться проще, за своего принимают. Продукты и воду на обратный путь взяли?

– Еще несколько ден назад.

– Славно.

Михаил задумался.

– О чем думаешь, Михаил?

– Каким путем назад возвращаться будем?

– А чего думать? Каким сюда шли.

– Там даны, пошлину взять могут.

– Ночью проскочим.

– Ты же фарватера не знаешь. Ну, проще – расположения отмелей, скал подводных.

– Это да.

– Есть три пути назад.

– Да? Про то не ведаю. Ну-ка, поясни.

– Один, самый близкий, – через пролив Босфор, в Черное море, а оттуда – по Днепру вверх. Но Константинополь турки взяли, переименовали его в Истамбул, пролив цепью железной перегородили. Не знаю, пропустят ли? Даже если пройдем, платить придется. Второй путь ты уже знаешь – мы им сюда пришли.

– А третий?

– Северный. Огибаем северные страны и приходим в Холмогоры. Оттуда – по Двине да по рекам до Москвы.

– Далеко, наверное? – Пафнутий почесал затылок.

– И дальше, а главное – холоднее. Моря там суровые, шторма частые.

– М-да, у нас ведь зима сейчас. А главное – у команды теплой одежды нет.

– Про какую одежду ты говоришь, Пафнутий? Там сейчас все льдом сковано, какое плавание?

– Так ведь пока дойдем, потеплеет небось.

– Тогда остается прежним путем идти. К тому времени и Нева, и Ладога, и Онега ото льда очистятся.

– Решено. Когда отплываем?

– А чего тянуть? Только проедаться здесь будем. Завтра поутру и отчалим.

– Договорились. Я бы еще бочонок вина прихватил – привык к местному вину.

– До вечера время есть, купи.

Михаил сошел на берег. В порту было несколько лавок, где продавались товары для моряков. В них было все, что требовалось мореходам: просмоленные канаты, пеньковые веревки, тали, гвозди. Были там и продукты – копченые окорока, сушеное мясо, крупы, соленая и вяленая рыба, сухофрукты и, непременно, вино. Из разных провинций, в разных емкостях – от оплетенных кувшинов до здоровенных бочек.

Михаил попробовал вина на вкус, выбрал бочонок тосканского на пять ведер и трехведерный бочонок довольно приятного на вкус вина из Неаполя. Не удержался, чтобы не купить почти мешок копченой рыбы. Золотистая, просвечивающая на солнце, истекающая жирком, она сводила с ума непередаваемым запахом. Разве удержишься?

Михаил рассчитался, и прислуга лавочника на тележке отвезла покупки прямо к кораблю.

Пафнутий рыбку учуял сразу.

– Дай попробовать.

– Бери, не жалко.

Купец взял рыбку, очистил, вцепился в мясо зубами, прожевал.

– М-м-м! Вкуснотища! Ты где брал?

– Вон там, в лавке – на голубой вывеске парусник нарисован.

– Пойду-ка и я куплю.

Чтобы не дразнить команду, Михаил раздал всем по рыбине, и мешок сразу наполовину похудел.

Мужики расправились с рыбой довольно быстро.

– Да, умеют же коптить!

– У нас не хуже, места знать надо!

– Не скажи, здесь рыба другая – ты у нас такую видел? То-то!

Вернулся Пафнутий. Прислуга толкала за ним тележку. Обычно прижимистый купец на этот раз купил два мешка разной рыбы и два копченых окорока.

– Будет чем в плавании побаловаться, не все сухари с солониной есть.

Утром, едва рассвело, они позавтракали окороком со свежим хлебом и запили все это винцом. Пафнутий вздохнул:

– Каждый день бы так есть, да денег не напасешься.

– Итальянская провизия скоро закончится, а вспоминать долго будешь. И купил бы, да негде.

Они оттолкнулись от причала веслами и осторожно вышли на середину бухты. Паруса поднимать опасались – вокруг шастали лодки рыбаков и мелких торговцев, не подмять бы их под себя.

Плыть по Адриатике было одно удовольствие. Спокойное море, теплая вода, легкий попутный ветер, и никаких разбойников, коими кишели воды Средиземного моря. За порядком вокруг берегов Италии следил флот генуэзцев. У них были торговые колонии, и товар везли морем. Торговый флот большой, требовались защита и охрана. Но сейчас – просто отдых.

Оба купца возлежали на палубе, не спеша попивали винцо и наслаждались видами близких берегов.

– Вот как ни смотрю, Михаил, у них то горы, то вода, как в Венеции. Откуда хлеб берут да виноград?

– Ну, виноград и на склонах гор хорошо растет. Немного полей под пшеницу есть в самой Италии, в глубине. Много пшеницы и сарацинского зерна везут из других стран. У итальянцев даже суда специальные есть, зерновозы называются. Только они не в мешках возят, как мы, а в амфорах больших.

– Это что такое?

– Кувшины большие, ведер на двадцать-тридцать.

– Ого! И откуда ты все это знаешь?

– Так я же по Италии целый месяц ездил, насмотрелся.

– Ну да, ну да. А я сиднем просидел, даже Венецию толком не посмотрел. Кругом эти каналы. Пешком не пойдешь, а на лодке дорого.

Михаил достал портрет, подаренный Леонардо, полюбовался.

– На себя не налюбуешься? – не удержался Пафнутий.

– На работу.

– Купи зеркало и смотри бесплатно.

– Я за портрет не платил, это подарок.

Но Пафнутий ничего не ответил. После вина да еще на солнышке его разморило, и он уснул, испуская богатырский храп. Команда посмеивалась, но беспокоить купца не решалась.

Михаил прошел на нос судна, уселся верхом на борт. Красота! Вода под носом лазоревая, под форштевнем кипит и пенится, справа тянутся холмистые, покрытые лесом берега, чайки летают, время от времени ныряя в воду и выхватывая рыбу, солнце пригревает. А на Руси сейчас морозы трещат, снег в иных местах по грудь лежит, ветер пронизывающий. Даже не верится!

На ночь они приставали к берегу в удобных бухтах, разводили костер, варили похлебку. А на день сажали на нос впередсмотрящего – прибрежные воды изобиловали подводными скалами, и разбить судно можно было запросто. Кроме того, впередсмотрящий мог вовремя заметить и предупредить о разбойниках. Сейчас их не было, но скоро предстоит войти в Средиземное море, где на горизонте ливийские и тунисские берега видны, а оттуда только и жди напастей. Им бы только до Португалии добраться, а там уже Франция, Англия… Там спокойные воды, англичане пиратов без разговоров на реях вешают.

Самое узкое и опасное место в районе, где Средиземное море соединяется с Атлантикой. Отсюда до африканских берегов рукой подать. Карфаген хоть и разрушен римлянами давно, но жители его плавать на лодках не разучились. Когда-то флот карфагенский был самым большим, а корабли – лучшими на Средиземноморье. Правда, все это – в прошлом.

Дня через три они обогнули южную оконечность – подошву «итальянского сапога». Вода за бортом сразу изменила цвет, стала более мутной. Изменился и характер ветра. Он мог быть то попутным, а то полдня встречным, и тогда приходилось идти на веслах. Но хуже всего был ветер с юга, с африканских берегов. Он нес песок, больно секущий кожу и забивающийся в нос, уши, рот. Вся одежда становилась пыльной. И еще этот ветер приносил жару, с ним чувствовалось знойное дыхание африканских пустынь.

– Представляю, как тяжело людям в таком пекле. Там только верблюдам хорошо, – как-то сказал Михаил, разглядывая проплывающие на горизонте далекие африканские берега.

– А это кто такие? – лениво осведомился Пафнутий.

– Животные такие, с двумя горбами. Наедятся верблюжьей колючки, выпьют полбочки воды и потом могут по две недели не есть и не пить.

– Да ну! – От удивления Пафнутий даже сел на палубе, дремоту как рукой сняло. – И что же эти верблюды делают?

– Известно что: караванами ходят, грузы возят – ну как у нас лошади. По пустыне на повозке не проедешь, все грузы только на верблюдах или на лошадях перевезти можно, во вьюках. Но лошадям корм нужен, вода. В пустынях оазисы есть, как раз на длину дневного перехода. Там и вода есть, и овес для лошадей.

– Продумано, – удивился Пафнутий.

– Зато в пустынях ориентиров нет. Чуть отклонился в сторону – и все.

– Что все? – не понял Пафнутий.

– Животные от голода и жажды погибнут, пыльная буря песком засыплет. Конец каравану. Был – и нет его.

– Жуть какая! – поежился Пафнутий. – На корабле лучше!

– Кому как. Всякие там бедуины да нумидийцы – они к караванам привыкли.

На ночь причалили к берегу, поели. К Михаилу подошел Григорий.

– Хозяин, я вот что приметил. Ночью ветер нам попутный дует, а днем встречный. Может, поднимем паруса и ночью пойдем?

– А скалы и отмели?

– А мы мористее отойдем. К тому же луна полная, видно вокруг.

– Добро. Только впередсмотрящего на нос посади. И еще. Когда мы ночевали, ты видел, что суда на корме фонари зажигают? Видимо, у них положено так.

– Видел – так и на Балтике то же самое. И фонарь масляный у нас есть.

– Тогда действуй.

Команда погрузилась на судно. Двое впередсмотрящих – на носу и Григорий на рулевом весле бодрствовали, а остальные улеглись спать на палубе.

Ветер дул попутный, ровный. Надутый им парус бодро влек кораблик вперед. И спать команде было комфортно: жары нет, только вода журчит за бортом.

Далеко от берега Григорий не отходил, держался от него мили за две-три, чтобы огоньки из окон прибрежных домов были видны.

Таким образом, за ночь, без ненужных приключений они прошли довольно много. Утром оба улеглись спать, и судном управляли люди Пафнутия.

За сутки удалось пройти немногим более ста миль – дистанция очень даже приличная. Решили и дальше так же идти, приставая к берегу лишь для приготовления пищи.

Вот и сейчас они пристали в небольшой удобной бухте, где уже стоял торговый корабль. Команда развела костер, сварили кулеш, поели, а посуду снесли на судно.

От соседнего корабля, стоявшего в полсотне шагов, подошел купец в богатых, расшитых золотом одеждах. Выглядел он, как персидский шах, только тюрбана не хватало, а оказался португальцем.

– Да сопутствует вам удача! – начал он, подойдя.

– И тебе удачи, торговый гость, – поприветствовали его Пафнутий и Михаил.

– Куда путь держите?

– На Балтику.

– Слышал, но сам там не был. Вы, как я вижу, уже готовитесь к отплытию?

– Да. Мы поужинали, теперь можно и отчаливать – ветер попутный.

– Вы, наверное, в наших водах впервые?

– Угадали.

– Ночью здесь плавать опасно, разбойники всех мастей только и ждут, когда кормовой огонь покажется.

– Но мы же своими глазами видели, как у италийских берегов торговые суда ходят.

– Это на юге, у Мессины. А мы на траверзе острова Эльба. Вон он! – купец показал рукой. Но на море уже смеркалось, и остров не был виден.

– Предлагаю завтра вместе идти. Я здешние воды знаю. И не вдоль берега, а напрямую, к Корсике. Оттуда к Тулону французскому напрямую выйдем, миль пятьдесят-шестьдесят срежем.

Михаил перевел слова португальца Пафнутию. Тот уже не удивлялся, что Михаил знает язык.

– Пожалуй, можно, – секунду подумав, согласился Пафнутий. – За ночь мы все равно больше не пройдем, а здесь путь срежем.

– Мы согласны, – дал португальцу ответ Михаил. – Тогда после завтрака отплываем вместе.

Португалец явно обрадовался. Может, он от природы трусоват был, а может, уже насмотрелся на пиратов.

Морские разбойники старались без нужды купцов не убивать, а брали в плен, отпуская потом за выкупы. Ну а судно вместе с грузом становилось трофеем пиратов. Оно использовалось для торговли купцами, имеющими отношение к пиратам, или продавалось, так как торговые суда не годились для пиратских действий. Они были слишком тихоходны, зачастую с глубокой осадкой, и под веслами шли хуже – не то что пиратские галеры.

Утром, едва успев позавтракать, они вышли из бухты. Первым шло судно португальца. Он сразу отвернул от италийского берега в открытое море, строго на запад.

Уже через два-три часа вдали показалась земля. Издалека ее можно было принять за континент, настолько был велик остров.

Еще часа через три подошли на траверз острова, оставив его слева. Были видны скалистые берега, почти лишенные растительности.

А португалец шел дальше.

К полудню, когда остров уже остался позади, ветер стал стихать, и паруса безвольно обвисли.

Опасения португальца были не беспочвенны. Средиземное море в XV веке было центром пиратства. Не брезговали морским разбоем каталонцы, валлийцы и андалузцы. Были даже португальские пираты, имевшие базу на африканском побережье, в Сеуте. Но главенствовали пираты-мусульмане.

Турецкий пират греческого происхождения Хайр-ад-дин, которого прозвали Барбароссой за рыжую бороду, вместе с братом Аруфием сколотил из мелких пиратов Магриба, северного побережья Африки, большой флот. Он сразу заявил турецкому султану Сулейману Великолепному о покорности и получил звание беглейбея. Титул был довольно высокий, в Османской империи его имели всего семь человек.

Барбаросса провел первую успешную морскую кампанию, изгнав испанцев с алжирского острова Пеньон, после чего получил титул паши Алжира. Он перестроил и расширил алжирский порт, сделав его центром пиратства, корабельной базой пиратов Магриба. Когда было необходимо, Хайр-ад-дин заключал временные союзы с другими пиратами, чаще всего – сицилийскими пиратами-тамплиерами. В дальнейшем, в 1534 году, Барбаросса был назначен главным адмиралом Османской империи, завоевал Тунис.

Основу пиратского флота составляли три типа судов.

Шебека – крупное, как правило, трехмачтовое судно с косыми, называемыми латинскими парусами – за счет их судно могло двигаться при боковом ветре. Имела длину 25–35 метров, более узкий корпус, чем у каравеллы, за счет чего превосходила ее по скорости и мореходности.

Фелюга – небольшое двухмачтовое судно с очень небольшой, не более метра, осадкой. Им было удобно действовать на мелководье.

Доу – одномачтовое судно индийского типа с косым парусом. Доу имела команду до десятка человек – в отличие от шебеки, несшей на борту до сорока-пятидесяти пиратов.

Как правило, пираты в море маскировались под торговые суда разных стран, вывешивая их флаги. Только перед нападением для устрашения противника вывешивался «веселый Роджер» – черный флаг с черепом и костями. Если команда судна, атакуемого пиратами, активно сопротивлялась, пираты поднимали флаг с изображением песочных часов. Это предвещало, что команду в плен брать не будут, предстоит резня.

По причине безветрия оба судна остановились. Русским можно было бы идти на веслах, но Михаил помнил, что они договорились идти вместе, и испытывал некоторое неудобство, не желая нарушать договор и бросать португальца. Эх, славянская порядочность! Знать бы ему наперед, какой черной неблагодарностью отплатит португалец!

Суда застряли в открытом море. Сзади была едва заметна Корсика, а впереди берег не проглядывался.

Португалец был на каравелле, называемой в его стране «нау». Водоизмещением около ста тонн, она имела команду около 35–40 человек, несла две мачты и могла оснащаться прямыми или косыми парусами. При строительстве этих судов впервые использовали железные гвозди вместо деревянного крепежа, шпаклевку швов корпуса, а главное – промасливание досок корпуса сосновой смолой из северных германских земель. Из-за этого корпуса каравелл имели темный цвет.

Каравелла имела характерные очертания: высокие борта, седловатость в середине палубы. Судно обладало хорошей мореходностью и вместительностью трюма. В дальнейшем на базе каравелл стали строить военные галеасы, по размерам превышающие каравеллы и несшие три мачты, два рулевых колеса с обоих бортов и подводный таран в носовой части.

Каравелла португальца имела звучное название «Сан-Николау», что в переводе на русский означало «Святой Николай». На одной из мачт каравеллы сидел матрос, наблюдавший за морем. Он первым увидел вдалеке судно и закричал, указав рукой:

– Вижу корабль на горизонте!

Суда стояли недалеко друг от друга, и Михаил услышал это предупреждение. Он тоже взобрался на мачту и осмотрел горизонт.

Вдалеке была заметна только темная точка. Это мог быть и стоящий корабль – ведь парусов не было видно.

Но через какое-то время точка увеличилась в размерах. Это могла быть только галера – узкокорпусное судно на весельном ходу. Галера имела одну мачту, на которой при ветре поднимался парус. На таких судах использовали рабский труд. Гребцов приковывали к скамьям, и здесь они и трудились до изнеможения, и спали. Выжав из гребца все силы, через год его просто выбрасывали за борт. Редко кто выживал дольше.

Галера была судном быстроходным и приближалась быстро. Это мог быть военный корабль – французский или испанский, но мог быть и пиратский. И потому Михаил на всякий случай раздал команде оружие – топоры, секиру, а сам положил рядом с собой на корму арбалет.

На каравелле тоже не дремали: команда забегала, и вскоре на некоторых моряках заблестели кирасы и стальные шлемы, в руках появились абордажные сабли. «А португалец-то не так прост и беззащитен!» – подумал Михаил.

Судно приблизилось, и купцы увидели, что на его корме болтался странный флаг. Вот до него осталось двести метров, сто… Нос галеры целил между двух стоящих судов, и было непонятно, кого ее команда избрала своей целью – или сразу оба судна?

Когда до галеры осталось полсотни метров, на корме ее взвился черный пиратский флаг. Тут же с каравеллы донесся нестройный грохот – это моряки дали залп по галере. «Эх, – в отчаянии подумал Михаил, – что же вы поближе-то не подпустили?!»

Борт галеры прикрывал пиратов от свинцовых пуль.

Галера сразу вильнула в сторону каравеллы, и с нее метнули несколько веревок с кошками, сцепляя суда.

Пираты делали расчет на то, что аркебузы перезаряжать долго и команда беззащитна. Но они ошиблись – купец каравеллы оказался хитрым и предусмотрительным. Команда имела запасные ружья и дала залп почти в упор по пиратам, приготовившимся уже к абордажу и стоящим на бортах галеры.

Эти выстрелы по большей части не пропали даром – несколько пиратов-берберов мертвыми попадали в воду. Это были именно они – в зеленых повязках на головах, в коротких штанах, босые, с характерными бородами.

Пираты были людьми опытными, прожженными и крови не боялись. Несмотря на потери среди своих собратьев, они стали перебираться по веревкам на каравеллу, зажав в зубах ножи и короткие абордажные сабли. Завязался кровопролитный бой.

Поскольку пираты на судно русских купцов внимания не обращали, решив из-за меньших размеров оставить его на закуску, Михаил взялся за арбалет. Выцелив рулевого, он попал ему болтом прямо в грудь.

Кормчий или рулевой – второе лицо на судне после капитана. Как правило, капитан командует абордажной командой, рулевой же знает акваторию – подводные скалы, узости, удобные бухты, может хорошо определить свое местоположение по характерным приметам на берегу. И при делении трофеев получает втрое большую долю против рядового пирата.

Выстрел в рулевого из арбалета остался пока незамеченным.

Михаил зарядил второй болт. Надо было целиться наверняка, болтов оставалось всего полтора десятка.

К Михаилу подошел Пафнутий:

– Надо бы помочь португальцу. Прикончат его команду – возьмутся за нас.

– Сам об этом думаю.

Один из пиратов на галере встал на палубе спиной к Михаилу и взмахнул саблей. Похоже – не рядовой, кто-то из главарей. Михаил не упустил момент и успел выстрелить ему в спину – болт угодил между лопаток.

И только тут пираты заметили Михаила. На пиратской галере, изрыгая проклятия, взревело сразу несколько глоток.

– Пусть команда будет готова! Трое людей на левый борт – пусть подгребают к галере.

Их судно стало медленно продвигаться на веслах к судну пиратов. Те сразу забросили на кораблик пару веревок с кошками и ринулись на палубу. Вот только, видно, не встречались они раньше с русскими топорами. Им даже не дали ступить на палубу – рубили ноги, руки, разрубали ребра и суставы. Палуба и борт окрасились кровью.

Галера оказалась сразу между двумя противниками, а пираты лишились свободы маневра.

Убив и покалечив несколько пиратов, команда Михаила и Пафнутия в азарте боя ринулась на галеру. Она была ниже их судна, и прыгать на нее было удобно.

Теперь бой кипел и на галере, и на каравелле. Кто-то из команды Пафнутия бросил вниз, к рабам, топор, чтобы можно было разбить цепи или сломать замки.

Вскоре из-под палубы галеры вырвалось несколько бывших гребцов. Схватив валявшееся рядом с убитыми оружие, они вступили в бой. Дрались яростно, отчаянно, вымещая на пиратах всю накопившуюся злость.

Поднялся легкий ветерок. На каравелле пиратов прижали к борту, окружив со всех сторон. Португальские и испанские моряки были известны во всем Средиземном море как бойцы умелые и упорные.

Внезапно с каравеллы на галеру упал и разбился горшок, из которого вытекла и мгновенно воспламенилась темная жидкость.

Михаил сразу оценил степень возможной опасности. У них в трюме ивовые сухие корзины, под ними – солома. Стоит одной лишь искре попасть в трюм через щель в палубе – быть большой беде, корабль не потушить.

– Русские! На судно! – закричал он.

И его услышали. Григорий и двое его людей по веревкам бросились на судно.

На галере горело только одно место – на палубе, где разбился горшок. Но большой пожар – всего лишь вопрос времени.

Пафнутий, до этого наблюдавший за боем с кормы, тоже стал окликать своих людей.

Когда последний из них взобрался на палубу, веревки, удерживающие кошками галеру у их судна, перерубили.

– Отталкивайтесь веслами от галеры, быстрее!

А на галере уже полыхала палуба, поднимался едкий дым.

Угрозу оценили и на каравелле – обрубили веревки и стали отходить, хотя бой на палубе все еще продолжался. Правда, было уже понятно, что минуты жизни пиратов сочтены.

Неожиданно на каравелле подняли косой парус на фок-мачте, и она медленно пошла вперед. Ветер был небольшой, но боковой, с берега. Для судна Михаила он был почти бесполезен: имея прямой парус, под таким ветром если и можно идти, то только в сторону африканского берега, в лапы пиратов.

От места боя надо было убираться, и как можно быстрее. Дым на море – признак бедствия. Скоро сюда, как стервятники к падали, могут собраться пираты, а каравелла вполне могла взять на буксир корабль русских купцов и поднять все паруса.

Она их и подняла – но уходила без русских. Проклятый португалец! Ведь они, помня договор, ввязались в бой именно из-за него. Однако теперь команда португальской каравеллы трусливо уходит. А ведь если бы члены русской команды им не помогли, еще неизвестно, чем бы закончился бой, – ведь команда русских купцов оттянула на себя часть пиратов. И двоих Михаил убил лично, причем не рядовых пиратов. И вот теперь они в полусотне метров от горящей галеры.

По палубе в поисках спасения металось несколько рабов в полуистлевших набедренных повязках. Потом один из них бросился в воду и поплыл к русскому кораблю. Ему опустили весло и помогли подняться.

Примеру этого раба последовали и другие. Но двое из них недооценили свои силы или же просто не умели плавать и пошли ко дну. На корабль взобрались только трое.

– Вот что, Григорий, надо убираться отсюда. Сдается мне – сюда, на дым от галеры, скоро пираты прибудут.

– Сам такожды думаю. На весла!

И встал к рулевому колесу.

– Оп-та! Оп-та! – начал он задавать ритм команде.

Гребли истово – речь шла о жизни. Уж тут кто кого опередит – пираты или купеческая команда.

Они шли вдогон уже довольно далеко ушедшей португальской каравелле. Капитан каравеллы знал курс, а у них не было даже карты, да и моря они не знали.

Через час четверо рабов с галеры знаками попросили уступить им место у весел. Судно шло, не сбавляя ход, но каравелла была быстроходнее, и вскоре вдали виднелся лишь парус.

– Скотина! – в бессильной ярости процедил сквозь зубы Михаил. – Встречу еще раз – убью!

– Самих бы кто не убил! – буркнул Пафнутий. – Пусть наши берут запасные весла, все быстрее будет.

Они пристроили еще пару запасных весел. Григорий, стоявший на рулевом весле, следил за уходящей каравеллой.

Через пару часов она и вовсе исчезла из вида.

– Так и будем идти, таким же курсом, – сказал Григорий. – Я полагаю, португалец идет к берегу.

– Встретить бы его на ночевке, – мечтательно произнес Михаил.

– Да что ты все об этом португальце! Верить никому из них нельзя: слабый народ, всё только о себе и думают. А что с этими делать будем? – Пафнутий кивком головы указал на сидевших на веслах гребцов со сгоревшей галеры.

Михаил пожал плечами.

– Как сами захотят. Могут на берег сойти, как на ночевку встанем, могут остаться. Я думаю, в плену они лиха хлебнули и второй раз попадать в плен не захотят. А потому драться будут отчаянно, не хуже наших.

– Да, парни жилистые. Их только подкормить немного, и гребцы будут хоть куда.

Часа через два тяжелой работы ветер сменил направление и стал дуть в корму. Подняли парус, перевели дух.

– Григорий, дай новичкам пожевать что-нибудь.

– Сухарей только если да сала. Но будут ли они это есть?

– На басурманов обличьем не похожи, знать – должны. А откажутся – их дело.

Однако бывшие галерники съели и сухари, и сало. Стало быть – не мусульмане.

– Кто-нибудь из вас плавал в этих водах? – спросил Михаил.

Никто из четверки не ответил.

Михаил повторил вопрос на итальянском, потом на французском. И только когда он задал этот же вопрос на испанском, галерники оживились.

– Да, господин. До пленения мы были моряками, плавали на торговом судне и знаем эти моря.

– До берега далеко?

– Трудно сказать. Мы же на веслах работали, обзора никакого, тем более – галера часто меняла курс. Вроде Тулон должен быть недалеко.

Точно, португалец тоже называл этот французский порт. Только испанцам там лучше не появляться. Испания попеременно воевала со всеми своими соседями, и своей жестокостью и коварством восстановила против себя всех.

Вскоре вдали показался берег, а потом стали проглядываться и дома.

Один из галерников сказал:

– Господин, это точно Тулон – я знаю эти берега.

– Григорий, подойди к берегу и иди вдоль него – хватит нам уже пиратов.

– Господин, позволь спросить. Куда держит путь это судно?

– На Балтику – если знаешь, что это такое.

– Слышал, говорили моряки. Но это далеко.

– Мы можем высадить вас на испанском побережье, пойдете домой.

– Без выкупа?

– Мы же не пираты – конечно, без выкупа.

– Тогда мы вам покажем удобную бухту для стоянки, где можно набрать пресной воды.

– Вот и договорились.

Лишние, тем более незнакомые люди в судовой команде были не нужны. Языка они не знают, и что у них в головах после берберского плена – неизвестно. Вырежут ночью команду и захватят судно – такого варианта Михаил не хотел. Спасли испанцев, и слава богу!

К исходу дня они остановились на ночевку у французского берега. Развели костер, сварили кулеш. Для испанцев пища непривычная, но голод не тетка, съели все подчистую. Потом купаться полезли в море – уж больно смердело от них.

После завтрака снова двинулись в путь. Ветер был сильный, но немного под углом, и потому пришлось идти галсами. Часть пути под парусами, потом их опускали, и на веслах шли в сторону далекого берега. Получалась ломаная линия.

Один из испанцев подошел к Михаилу:

– Господин, прямые паруса – это плохо, ты сам видишь. Можно было бы идти быстрее.

– Сам вижу, – с досадой сказал Михаил.

– Если есть запасной парус, иглы и нитки, мы можем изготовить косой парус. Только еще бушприт надо и веревки – установим его на носу.

– Григорий, у нас есть холстина, нитки и иглы? Испанцы берутся сделать косой парус.

– Есть, как без этого в дальнее плавание идти?

Испанцы уселись за работу. Полдня они резали грубую холстину ножами и сшивали ее суровыми нитками.

Парус был готов только к вечеру. Пока моряки разводили на берегу костер, испанцы ушли искать подходящее прямое дерево.

– Ну все, пропал топор! – вздохнул Григорий.

– Почему?

– Да разве они вернутся?

Но испанцы вернулись. Двое из них несли на плечах прямое бревно. Они очистили его от сучьев и коры, а приспосабливали на нос уже рано утром. Потом тянули шкоты, устанавливали парус.

Михаил уже волноваться стал – время идет, а они стоят у берега.

Наконец один из испанцев подошел к нему.

– Готово, господин, можно пробовать.

Вышли в море. Ветер дул попутный, что обычно бывало до полудня. Потом он начинал менять направление и становился встречным.

Сначала они шли под обоими парусами, и ход был просто великолепный – вода кипела и пенилась у форштевня.

Григорий сбросил в воду лаг – веревку с завязанными на ней узлами для счета. Потом вытащил.

– Хозяин, ходко идем, узлов восемь-девять.

– Неплохо! – удивился Михаил. – Посмотрим, что дальше будет.

Ветер начал менять направление. Пришлось убирать прямой парус, но и под косым судно продолжало идти вперед, немного наклоняясь на левый борт. Скорость упала узлов до трех, но ведь судно сохранило ход.

Испанцы показывали команде, как управляться с косым парусом. Григорий вникал во все тонкости – ведь при ветре слева или справа парус надо было перекладывать. С таким парусом даже при встречном ветре можно было идти вперед, но только галсами.

Потом Григорий подошел к Михаилу:

– Хозяин, косой парус – отличная штука, за него одного можно было спасать испанцев. Не пойму только, почему на Руси его не используют?

– На моря почти не ходят, опыта нет. А будут ходить почаще, поймут. И упрашивать никого не придется, сами поставят.

– Верно.

Испанцы потом осмотрели корпус судна.

– Мы так корабли уже давно не делаем. У вас корпус просмоленный – это необходимо только для подводной части. А надводную лучше пропитывать маслами и древесной смолой: и судно лучше сохраняется, и ход лучше.

– Спасибо, учту, – Михаил перевел Григорию слова испанцев.

В эти времена испанцы и англичане строили лучшие корабли, одна «Великая Армада» чего стоила. Немного позже – через век-два – их превзошли голландцы.

От Тулона шли по указаниям испанцев напрямую. Оставив справа Лионский залив, вышли к испанскому берегу. Когда испанцы увидели знакомые берега, они закричали от радости.

– Патриа! Патриа!

По их лицам бежали слезы радости.

Но еще не скоро судно приблизилось и пристало к берегу у деревушки Сан-Фелиу-де-Гишалье. Они шли бы и дальше, но уже начало смеркаться.

Вечером следующего дня они были уже в Барселоне, где судно покинул первый испанец – его родной город Сарагоса лежал в глубине страны. Прощаясь, он обнял своих собратьев по несчастью, поклонился всей русской команде.

Потом неподалеку от Таррагона они зашли в живописную бухту и набрали пресной воды. Ручей стекал с горы, водопадом обрываясь в море, а вода была холодная и вкусная. Все вволю напились, искупались в теплой воде залива.

Следующий испанец сошел с борта на стоянке неподалеку от Валенсии.

Двое оставшихся о чем-то спорили на носу.

Через три дня бывший галерник сошел у Альмерии, а последний подошел к Михаилу:

– Господин, позволь мне остаться на судне.

– Но ведь мы сюда, в твои края, можем никогда не вернуться.

– Я понимаю. Моя родина недалеко, в Малаге. Но родственников у меня не осталось. И в городе… – он замялся.

– Говори как есть, я должен знать правду. Ты беглый каторжник? – спросил Михаил.

– Нет, господин! Просто я взял деньги в долг у ростовщика и, думая подзаработать, купил на них каравеллу. В первом же плавании судно с товаром захватили берберы. Теперь у меня нет судна и есть долг. Если я вернусь в город, меня посадят в долговую тюрьму. Платить за меня некому, потому и возвращаться я не вижу смысла.

– М-да, с галеры в тюрьму – перспектива не самая лучшая. Тебя как зовут?

– Раньше – дон Мигель, – испанец горько усмехнулся. – Но все осталось в прошлой жизни. На галере нас всех звали одинаково – эй, ты!

– Если есть желание, Мигель, оставайся. Но трудиться будешь, как все. И еще: трусости и предательства я не прощу.

– Хорошо, господин, меня устраивает. Может, у тебя в стране мне удастся сколотить деньжат и купить новую посудину?

– Все зависит от тебя. Григорий, у нас есть какие-нибудь запасные штаны?

– Есть рабочие.

– Отдай Мигелю, он остается в судовой команде.

У Григория от удивления едва глаза на лоб не вылезли. Но он промолчал – не его дело хозяину перечить.

Бывший галерник скинул сопревшее тряпье и тут же надел порты.

Когда проходили мимо Малаги, испанец долго не сводил взгляда с родного города, глаза его увлажнились. А через день на стоянке у Марбельи он исчез.

Все было как всегда. Развели костер, сварили похлебку, поели. А когда укладывались спать, к Михаилу подошел Григорий.

– Хозяин, гишпанец пропал.

– Как пропал?

– Нет его нигде. Пропали штаны-то.

– Да черт с ними, со штанами. Ты посмотри, не пропало ли еще чего.

Григорий осмотрел судно.

– Да нет, все на месте.

– Ну и Господь с ним.

А утром Мигель заявился к завтраку. Его было не узнать. Он побрился, постригся, на нем были чистая рубаха и башмаки, и выглядел он не хуже русских из судовой команды – настоящий кабальеро, только шпаги не хватало. Но за широким поясом торчали ножны с ножом.

– Мигель, ты что, ограбил кого-то?

– Нет, долг небольшой получил с одного человека. Господин, прости за отлучку. Думал, если попрошусь – не отпустите.

– Больше так не делай, – только и осталось что сказать Михаилу.

Ночевали у Альхевираса, перед самым Гибралтарским проливом. Пройти самое узкое и опасное из-за пиратов место надо было днем. Но, на счастье команды, через пролив шел испанский галеон – воинское судно, и русский корабль пристроился в кильватер сзади. Испанец потом повернул влево, вдоль африканского берега, а купцы – направо, забирая на север. Они стороной обошли Кадисский пролив и до ночи успели дойти до португальских земель, заночевав у Фару. Дальше крупные города, вроде Лиссабона или Матозиньюш, проходили мимо – за стоянку у причала чиновники в портах брали приличные деньги. Стоянки у берегов не стоили ничего. Когда же требовались продукты или вода, швартовались у деревянных причалов маленьких городов, где удавалось дешево купить крупы, хлеб, свежую рыбу или овощи. Все-таки десяток человек, причем молодых, здоровых мужиков, и за день они съедали много.

По совету Мигеля от Сантандера взяли строго на север, оставив по правому борту Бискайский залив, и через четыре дня вышли к французскому Лорьяну.

Постепенно стало прохладнее, моряки стали надевать рубахи, жилеты. А уж когда прошли Английский канал, пристали в Гавре – надо было прикупить провизии и одежды. Особенно страдал теплолюбивый Мигель – ему купили суконную курточку и войлочную шапку, напоминающую еврейскую кипу.

Движение в проливе Па-де-Кале было оживленным. С севера на юг и обратно шли торговые суда, с французского и голландского берегов к английским землям шли крупные и мелкие суда. Кроме того, в прибрежных водах патрулировали английские и французские военные корабли. Прямо не пролив, а суп с клецками.

Григорию, стоявшему на рулевом весле, приходилось быть настороже. В помощь ему на носу сидел впередсмотрящий.

Мигель постепенно осваивался, изучал русский язык, но все же Михаилу приходилось служить ему переводчиком. Он сдружился с Захаром из команды Пафнутия. По-русски Мигель говорил со смешным акцентом, но, по мере языковой практики, все лучше и лучше.

Глядя на него, Пафнутий однажды спросил Михаила:

– Чего ты с ним в Москве делать будешь?

– Пусть с командой плавает. У меня задумка есть. Испанец, как я погляжу, понимает в кораблях. Пусть он небольшой корабль, вроде ладьи или даже шхуны, построит – по своему, испанскому, разумению. Я так понимаю, что испанцы да португальцы суда лучше наших делают. Сам видишь, под косым парусом судно лучше идет. А наши все за прямые паруса держатся. Нам же надо все лучшее перенимать, и чем быстрее мы будем это делать, тем легче жить будет. К тому же такой вывод делаю: возьмешь самое передовое – обгонишь конкурентов, деньгу собьешь, богаче будешь. Конечно, догонят потом, на тебя глядючи. А ты и сам на месте не стой, вперед иди.

– Эка ты размахнулся! А меня в долю возьмешь?

– Ты насчет чего?

– Сам же говорил – про Мигеля, про верфь… А я ведь даже место знаю – у моего сродственника деревня и землица есть под Ярославлем.

– Подумать надо, с Мигелем поговорить.

– Чего с ним говорить? Положить хорошее жалованье – любой согласится.

– Сначала до дома добраться надо, товар продать. Да и судно за месяц ведь не построишь. Лес нужен, доски пилить да сушить.

– Верно. Ох и глазастый ты, Михаил! А до меня насчет строительства кораблей по гишпанскому образцу и не дошло. Спасибо, надоумил. Есть у тебя хватка, только торгуешь неважно.

– Всему свое время.

Через неделю они подошли к берегу Дании. Вода изменила цвет, и из зеленовато-голубой сделалась свинцово-серой. И прохладой сильно веяло, как ветер налетал. Чувствовалось, что забрались далеко на север. Да и море само называлось Северным.

Кутаясь в курточку, Мигель спросил:

– Здесь всегда так холодно?

– Нет, только зимой. А на Руси зимой еще холоднее, снег лежит, а реки подо льдом.

– Что такое «снег»?

– Увидишь.

Через пролив Скагеррак вышли в пролив Каттегат. Впереди лежал самый неприятный участок пути: в узости между Хельсингборгом и Мальме курсировали датские военные суда, собиравшие дань с торговых судов. Всего-то сотня миль – и Балтика. Но как прорваться туда? На обоих берегах пролива народ совсем не дружественный. На датском берегу – потомки норманнов, на шведском – викингов, и все алчут денег, добычи.

Часть пролива они прошли ночью, посадив на нос двоих впередсмотрящих. Шли под одним косым парусом – с ним судно было маневреннее и могло быстро увернуться от грозящей опасности.

За ночь они прошли большую часть пролива, но рассвет застал их недалеко от Мальме. Наперерез им уже шли суда с датского берега.

Мигель подбежал к Михаилу:

– Господин, прости неразумного своего слугу. Надо опустить парус и, демонстрируя покорность, остановиться. А когда они подойдут поближе, разом поднять оба паруса. Мы так делали.

– У них же военное судно, оно более быстроходное – догонят.

– У них на когге прямые паруса, и ветер нам в борт, а у них он попутный. Если пустятся в погоню, не догонят.

– Ой, как бы худо не вышло.

– Я сам у косого паруса с Захарием встану, пусть твои у мачты не оплошают. Надо дать команду и оба паруса поднять одновременно.

– Добро, попробуем. Григорий, пусть опустят парус.

Купеческое судно остановилось. На когге тоже зарифили паруса, сбрасывая ход. Датчане подошли почти вплотную, когда Михаил решил – пора.

– Поднять паруса!

Оба паруса расправились и надулись одновременно. На когге тоже подняли паруса и стали разворачивать судно, но торговое судно уже отошло на полсотни метров, все увеличивая разрыв. Когг попытался догнать его, но ветер теперь дул не в корму, а в правый борт. Капитан когга пустил судно галсами, но только попробуй выполнить этот маневр с прямыми парусами!

От досады с когга пальнули из носовой бомбарды, но ядро шлепнулось довольно далеко от кормы преследуемых. Русская команда засвистела, заулюлюкала, показывая датчанам неприличные жесты.

Сразу за Треллеборгом они повернули налево, в пролив Хомрарне, оставив справа остров Борнхольм. Впереди открылась Балтика.

Шли строго на восток: там берег литовский, а вдоль него уже и к Финскому заливу можно выйти. Немного, конечно, потрепало на волнах, но до литовского берега добрались. Хуже получилось потом, когда достигли Финского залива. Он был забит льдом, хотя на берегах снега уже не было видно.

– Эхма, нам бы ден на десять попозже прийти, – вздохнул Пафнутий.

– Как получилось. И Нева-то рядом, однако, поди, тоже во льду.

Судно ошвартовали у берега, и целую неделю команде пришлось ждать, пока пошел лед.

Глава 10. В Пермь!

Уже когда освободился Финский залив, причем не весь, а только центральная его часть, с большими предосторожностями удалось пройти его и войти в Неву. Река была уже свободна ото льда, но разлилась и несла в мутных водах разный мусор, а главное – топляки, упавшие в воду, и полузатопленные деревья. Памятуя прошлогоднюю катастрофу, когда утонул ушкуй Пафнутия и погибла часть его людей, на нос с жердями в руках посадили двоих из команды.

Один раз судну удалось избежать столкновения. Впередсмотрящие заметили плывущее прямо на них полузатопленное дерево. Сразу предупредили Григория, тот успел немного отвернуть, а моряки оттолкнули дерево жердями. Но оно проскребло по корпусу ветвями. У многих в команде екнуло сердце, но обошлось.

Широка и быстра Нева, но коротка – всего-то сотня километров; однако шли они по ней три дня и вымотались изрядно, все время в напряжении.

Пережив вместе со всей командой стресс, связанный с опасно приблизившимся деревом-топляком, Мигель спросил у Михаила:

– Нос судна в подводной части окован ли листами меди?

– Нет, на Руси не принято.

– Зря. Тогда плывущие деревья не так страшны; и даже когда судно на мель садится, корпус остается цел, и стащить его назад легче.

Михаил ничего не ответил, но советы и замечания испанца мотал на ус.

А дальше – Ладога, Онежское озеро. Потом уже обжитые места пошли.

Мигель удивлялся:

– У вас все дома из дерева. Это же недолговечно, до первого пожара.

– Зато леса вокруг полно. Сгорит изба – на ее месте через седмицу новую ставят. Мы видели – у вас дома даже в деревнях из камня, потому как вокруг горы и камня полно, под ногами валяется. А где ты на Руси камень видел? Строят из того, что под рукой. Зато деревянные дома теплые, а каменный дом попробуй обогреть зимой, – степенно ответил ему Захар.

Через две недели они добрались до Москвы. Грязь вокруг города была непролазной, в некоторых местах только к Пасхе и подсыхала.

Едва ошвартовались у знакомого причала, как купцы тут же сошли на берег. Команда же осталась на судне: идти им было некуда – не местные, да и судно с товаром охранять надо.

Михаил заплатил команде за поход. Мигелю он отдал только половину, поскольку тот был на судне только вторую половину вояжа. Бывший раб с интересом крутил в руках невиданные им ранее монеты.

– Вот что, Мигель, идем со мной. Дом мой покажу, русской кухни отведаешь.

– Воля твоя, господин.

Оба купца в сопровождении Мигеля направились на свою улицу – дома-то напротив друг друга стояли.

Михаилу пришлось стучаться в ворота – его явно не ждали.

Калитку не спеша открыл Иван, позевывая и скребя пятерней под мышками. Увидев хозяина, он встрепенулся:

– Хозяин! С приездом!

Он вбежал в дом, закричав прислуге о возвращении хозяина.

Поднялась суета, на кухне застучала посудой жена Ивана, Агриппина. Ездовой Степан принес охапку поленьев для растопки печи. Со второго этажа примчалась бывшая рабыня Маша и стала расставлять в трапезной посуду.

– Степан, баньку истопи, помыться по-человечески хочется с дороги. Все в реке да в море купался – не мытье это. Мигель, можешь пока по дому пройти, познакомиться. А мы сейчас перекусим немного, а потом – в баню.

– Можно, я ему дом покажу? – вызвалась Маша.

– Веди.

Михаил поднялся в свою комнату. Давно он не был в своем доме! И жил-то в нем недолго, да и отвык совсем за время плавания. Сумрачновато как-то. Ну ничего, скоро слюду в окнах на стекло заменит – будет лучше, чем у некоторых князей. Почему-то вдруг вспомнился свой дом, родители – как-то они там? Тревожатся небось, ведь ни писем, ни звонков от Михаила давно уже не получали. Интересно, выбрались ли парни после переворота катамарана? И кем он теперь на заводе числится? Погибшим в результате несчастного случая? Ведь несмотря на то что тела его в реке не нашли, времени прошло много.

От внезапно нахлынувших воспоминаний вдруг остро захотелось назад, в свое время. Ну, продаст он венецианское стекло, разбогатеет – а дальше? Новые походы, часто с риском для жизни, очередная продажа товара, деньги… Понятно, деньги нужны, они позволяют есть, пить, иметь крышу над головой, дают некоторую свободу – жить, работать, отдыхать. Но приложения его уму и знаниям нет – он ведь моторы любит, небо. А судьба, как будто издеваясь над ним, на корабль его определила. Да, он выжил в чужом времени, в непривычных условиях, испытал себя на прочность в опасных приключениях, проявил себя как мужчина. Ему даже повезло встретиться с гением – кто из его современников может похвастаться этим? А на Руси Леонардо неизвестен совсем, и упомяни Михаил о нем – не поймут, о ком речь.

И вновь остро, до зубовного скрежета, захотелось вернуться. Дом, слуги, корабль – все мгновенно стало незначимым. А впрочем? Может, стоит попробовать вернуться к пещере? Получится – значит, повезло, а нет – так нет. Тогда надо будет остепеняться. Невесту себе искать, жениться, обзаводиться детьми, продолжая род Мироновых. Пуст и несчастлив дом, где не звенят детские голоса, не слышен детский смех.

Михаил утвердился во мнении, что надо продать товар, а летом организовать экспедицию на Урал. Быстрее не получится: дороги высохнуть должны, да и по теплу путешествовать комфортнее. Судно туда не пройдет, но путь к пещере он отчетливо помнил.

Дома мысленно составил план: до Нижнего добраться на судне, потом купить коней и уже верхом, по дорогам, через Хлынов отправиться в Пермь. Все равно на судне до реки Акчим не добраться. Конечно, можно судном по Каме идти, потом по Язьве-реке, но потом – все, снова пешочком. Так уж лучше сразу на конях.

Парочку-тройку людей надежных подобрать. Григорий и его люди не годятся. Моряки, речники из них неплохие, судном управлять могут – с конем управятся ли? И оружием сухопутным владеть должны: летом разбойников на дорогах полно, и топором от них отмахаться трудно.

Так, но ведь у него уже есть один! Это Мигель! Испанец многое повидал, побывал в переделках. Надо только выяснить, держится ли он в седле да владеет ли саблей или каким другим оружием.

От размышлений его отвлекла Маша.

– Хозяин, трапеза готова, изволь к столу.

– Иду. Зови остальных.

За большой стол уселись все. Одному есть тоскливо, да и не дворянин он. Это боярину за один стол с холопом сесть зазорно – так ведь в боевых походах из одного котла ели, вместе в бане мылись, а приходилось – так и спали вместе.

Расселись. Иван налил мужчинам вина из кувшина.

Михаил обвел глазами стол. И когда Агриппина только успела? Дымилась горячая уха в глиняных мисках, желтели запеченной корочкой караси, лоснилось тонко порезанное сало с аппетитными прожилками мяса, по мискам была разложена квашеная капуста, моченая антоновка с брусникой, хрусткие соленые огурцы, копченая белорыбица, а стол венчал пышный пшеничный каравай. И все это было собрано на быструю руку. Михаил мысленно похвалил себя за удачный выбор кухарки.

– Ну – с возвращением! – Михаил, как хозяин, поднял кружку.

Мужчины выпили и принялись за еду.

Мигель осторожно попробовал уху, а потом заработал ложкой.

– Немного перца не помешало бы, – невнятно проговорил он с набитым ртом, не переставая отправлять в рот ложку за ложкой.

– Возьми на столе, приправь, – спокойно посоветовал ему Михаил.

Испанец съел уху и попросил добавки.

Агриппина расцвела. Уж если чужеземец доволен, то уха и в самом деле удалась.

Выпили еще и принялись за карасей. С хрустящей корочкой, нежным и сладким мясом, мелко надрезанные со спинки, чтобы все косточки на огне истаяли, – они были превосходны.

Выпили еще по кружке, отдали дань салу и копченой белорыбице.

Мигель отвалился от стола.

– Уф! Давно так не объедался! Вкусно! У вас всегда так готовят?

– Кухарка у меня мастерица изрядная, с постоялого двора сманил. Иван, банька готова?

– Поспела, можно идти.

– Маша, чистое белье в баню мне и Мигелю, и полотенца не забудь. Иван, как помоемся, пивка холодного в баню принеси. Есть пиво-то?

– Седмицу назад варили, как чувствовали.

– Молодцы! Как помоемся – доложишь мне, как тут да что, и отчет по деньгам представишь.

– Слушаюсь.

В русской бане и парной испанец не был никогда. Он с интересом осмотрелся.

Мужчины сначала помылись, а потом зашли в парилку. Иван плеснул на горячие камни кувшин квасу. Зашипело, в лицо ударил горячий, пахнувший хлебом пар.

Иван протянул Михаилу и Мигелю войлочные шапочки.

– Надевайте и ложитесь.

Михаил с удовольствием растянулся на полке, и Иван стал охаживать его веником.

Потом подошел черед Мигеля. Однако он не выдержал и пары минут – вскочил и с воплем выскочил в моечную.

А Михаил продолжал париться. Потом обмылся в моечной и вышел в просторный предбанник. Там, обмотавшись полотенцем, уже сидел Мигель.

– Тонка кишка у чужеземца, – заметил Иван, – пара толком еще не нагнали, а он уже испекся.

– Ничего, пообвыкнется. Давай пиво!

Из жбана литров на пять Иван разлил по кружкам прохладное пиво.

– Однако пиво удачное получилось. Хмеля отменного по случаю купил.

Все трое отхлебнули пенного напитка. Пиво и в самом деле оказалось вкусным, прохладным и слегка пощипывало язык.

Мигель покачал головой:

– Зачем люди на Руси так над собой издеваются?

– Ты про парную? Кожа хорошо очищается после парной, все тело дышит, легко становится.

– Не по мне это, смыл с себя грязь – и все.

– Грязь смыть мало. Русская баня – это ритуал, традиция. Баня любую хворь выгонит.

Они посидели, поостыли, обмылись еще раз, чтобы смыть пот, и прошли в дом.

– Мигель, можешь отдыхать – Маша покажет тебе комнату. Иван, пойдем побеседуем.

Иван уже достал бересту, где были записаны все расходы. Михаилу было все равно – пулом больше, двумя меньше, но слушал он со вниманием. Прислуга должна чувствовать за собой контроль, иначе подворовывать начнут. Да и интересно было – разумно ли тратил деньги управляющий? Выходило – с умом.

– Молодец, хвалю. Дом в порядке, деньги потрачены дельно. Что по дому делать надо?

Беседовали они часа два. За полгода, что Михаила не было, управляющий обследовал дом, увидел, что и где требует ремонта. Михаил выделил ему денег, а также жалованье на всю прислугу.

– Раздай, людям деньги потребны.

– Премного благодарствую.

– И еще. Завтра стекло привезут. Штука хрупкая, выгружайте осторожнее. Надо будет слюду в окнах стеклом заменить. Найдешь толкового плотника?

– Сам справлюсь, ничего хитрого.

– Как знаешь.

Михаил прошел к себе в комнату. Время было вечернее, пора спать. Как давно он не отдыхал на нормальной кровати – с периной, подушкой! На корабле комфорта не было, зачастую приходилось спать на берегу или на палубе. Кожа на лице и руках от морской соли, ветра и солнца потемнела, задубела.

Он разделся и с удовольствием растянулся на кровати. И качки нет, к которой он уже привык.

Понемногу накатился сон.

Проснулся Михаил посреди ночи оттого, что кто-то его гладит. Сначала он хотел вскочить, но потом ощутил, что руки были нежные, женские. А поскольку женщин в доме было только две, прийти могла только Маша.

– Ты чего?

– Что ж ты, любый мой, мне не улыбнешься, к себе не позовешь? Али я уродина какая? – Маша пустила слезу.

Михаилу стало неудобно. С Иваном о делах говорил, с испанцем в бане парился, а девушке даже подарка малого из чужих стран не привез, не поговорил, слова доброго не сказал. Как есть непорядок, она же не мебель! Сразу же решил завтра на торгу подарок купить, оплошность исправить.

Были в институте у Михаила девушки, не святой был. Гулял с ними, ходил в ночные клубы, спал. Но ни одна не зацепила, не хотелось на ней жениться, завести семью, детей – к женитьбе он относился серьезно. А Маша? Сказать, что любит ее – так нет, но симпатия есть. И после вызволения ее из рабства он чувствовал ответственность за ее судьбу. И потом – запросто мог ею попользоваться, знал, что отказать она не посмеет. Но чувствовал, что это все как-то не по-людски. Девушка и так жизнью обижена, в рабство попала, насиловали ее там – сама же сказала. И уподобляться ее насильникам он не хотел, иначе и сам встал бы с ними на одну доску. Ну а коли сама пришла… он не святой.

Полгода он женщин, можно сказать, и не видел, и потому набросился на девушку, как оголодавший зверь. Хоть и устал после трудного похода, но, немного отдохнув, снова начинал ласкать Машу. И так – почти до утра. Уже утром она выскользнула из постели, слегка помятая и потрепанная, но довольная.

– Я уж думала, ты совсем меня только за прислугу держишь. Я потом простыню сменю.

А Михаил вырубился начисто.

Проснулся в полдень, когда солнце уже било в окно. Снизу, с первого этажа, были слышны голоса.

Михаил оделся, протер глаза и спустился.

В прихожей стоял Григорий, а перед ним, загораживая путь к лестнице, – слегка уже распаленный Иван.

– Я ему говорю – спит хозяин, а он – Пафнутий требует.

– Ступай, Иван. Что случилось?

– С утра Пафнутий на корабль заявился, корзины с товаром в лавку вывозить стал. Я ему говорю – погоди, моего хозяина нет.

– А он?

– Все равно возит. Не драться же мне с ним…

– Сейчас разберемся. А уж коли ты домой ко мне пришел, давай отобедаем по-человечески.

Из кухни уже доносились аппетитные запахи.

– Агриппина, подавай обедать.

В честь приезда хозяина кухарка расстаралась: и курица жареная, и рассольник, и пирожки с разной начинкой – и все с пылу с жару!

Ели втроем – Михаил, Григорий и Мигель. Потом Михаил отдал Григорию жалованье на команду.

– Все, на корабль.

У причала, возле судна, стояло несколько подвод.

– День добрый, Михаил! Я тут товар в свою лавку перевожу. С перцем мы ведь так же урядились.

– А про стекло уговора не было, – не согласился Михаил. – Товар дорогой, на торгу плохо пойдет.

– Авось! В Москве народ богатый, одних бояр сколько!

– Ну-ну! Григорий, там, в трюме, стекло оконное есть. Погрузи его со своими ребятами осторожно – и ко мне домой. Иван знает, что делать. А я на торг с Мигелем схожу.

Испанца надо было одеть по русской моде – ни запасной рубахи, ни исподнего, ни портов у него не было. Кроме того, Михаил хотел приобрести Маше подарок.

В лавках выбрали то, что понравилось Мигелю, – он явно тяготел к ярким краскам. К синим штанам Мигель выбрал зеленую рубаху. А еще взяли легкую летнюю шапку – ходить с непокрытой головой для мужчины было непотребно.

– Мигель, ты оружием каким владеешь ли?

– Абордажной саблей, шпагой.

– В поход хочу тебя взять летом.

– Я готов, господин.

– А на лошадях когда-нибудь ездил?

– Приходилось, но на корабле мне привычнее.

– Будет и корабль, будет и лошадь.

– Страна у вас огромная, хозяин, никогда бы не подумал, что такие есть.

На торгу Михаил выбрал для Маши подарок – тоненький головной обруч с височными кольцами. Обруч был из серебра, тонкой работы.

А потом направились в немецкую слободу, к знакомому оружейнику.

Штоф встретил Михаила и Мигеля, как старых знакомых – не забыл еще.

– Гутен таг!

Михаил ответил по-немецки, и хозяину это явно понравилось.

– Ну как, не подвел арбалет?

– Нет, хочу еще болтов к нему взять и Мигелю – саблю или шпагу.

– Герр, судя по имени, испанец?

– Вы угадали.

– Тогда у меня найдется для него великолепная шпага из Толедо.

Мигель услышал про Толедо и встрепенулся.

Немец вынес из задней комнаты оружие.

Мигель вытащил шпагу из ножен, осмотрел клинок. Отступив к двери, сделал несколько взмахов.

– Шпага хороша. – Он вопросительно посмотрел на Михаила.

– Тогда берем.

Михаил рассчитался с хозяином. Тот завернул покупки в холстину – ходить по городу с оружием позволялось лишь воинам. Ножи под запрет не попадали.

– Я бы к поясу подвесил, – попросил Мигель.

– В городе не положено.

Михаил поймал себя на мысли, что уже начал готовиться к летнему походу на Акчим, иначе зачем тратиться на шпагу – оружие на Руси редкое и дорогое?

От немца они отправились к Михаилу домой. С оружием ходить по городу неудобно, да и подарок Маше надо вручить.

Мигель сразу прошел в отведенную ему комнату и стал фехтовать, вспоминая подзабытые приемы.

Михаил же направился с подарком к Маше, но немного схитрил:

– Подарок вчера на корабле остался, в суете забыл я о нем. Но сегодня оплошность свою исправляю. Дарю от чистого сердца, носи!

Взвизгнув от радости, Маша бросилась Михаилу на шею и поцеловала его. Потом подбежала к зеркалу и стала примерять подарок. Покрутилась и так и эдак, помчалась к Агриппине – похвастать.

Михаил же нашел Ивана.

– Стекло привезли?

– Только что.

– Вот и славно, действуй.

– Снятую с окон слюду можно забрать?

– Бери.

Слюда стояла в богатых домах, а стекло и вовсе в княжеских да боярских. После обеда Михаил отправился на торг. Пафнутий стоял у своей лавки, выложив на прилавок перед ней несколько стеклянных кубков, ваз, кувшинов и бокалов.

– Как торговля, Пафнутий?

– Никак, – буркнул купец. – Подходят, смотрят, а как цену узнают – сразу уходят. Похоже – прогадали мы с товаром.

– Нет, Пафнутий. Говорил я тебе – на торгу брать будут плохо, сюда народ простой ходит. Надо товар боярам предложить, князьям – в богатые дворы, а лучше самые красивые вещи представить к царскому двору. Я ведь в Твери так и делал.

– Хлопотно. Да и не коробейник я – купец солидный, чтобы по дворам ходить.

– Тогда делим товар. Ты со своим стоять будешь до белых мух, а я распродамся.

– Э, погоди! А что делать-то надо?

– С людьми поговори, мальчишек найми – узнай, где бояре из богатых родов живут. За день управишься?

– За два.

– Вот через два дня и поедем.

Через два дня Пафнутий показал ему восковую табличку с восемнадцатью фамилиями.

– Не густо, что успели.

– Посмотрим.

Михаил прочитал фамилии.

– Болтин – это кто?

– Стольничий царский.

– Отлично! А Безобразов?

– Алексей Иванович? Так это же дьяк государев!

– Вот с него и начнем. Что у нас самое благолепное?

– Вон та ваза.

Пафнутий достал из ивовой корзины великолепную вазу дивной работы.

– Ее мы и продадим дьяку, причем по той цене, по которой покупали.

– Да ты что, Михаил?! Если будем продавать, за что купили, то где же прибыль?

– Дьяк государев общается с видными боярами, и он не утерпит, чтобы не рассказать им о покупке. Через три дня к тебе в лавку бояре и чиновный люд сами потянутся.

– Тогда стоимость вазы пополам.

– Договорились. Завтра же с утра и едем.

– Почему не сейчас? Весь день впереди.

– Потому как боярин на службе уже.

– А ведь верно! – Пафнутий досадливо почесал затылок.

Утром следующего дня Пафнутий и Михаил уже сидели в телеге у дома Безобразова. Беспокоить хозяина они не стали и ожидали, когда ворота откроются для выезда. Вставал боярин рано, и, едва Михаил с Пафнутием подъехали, как через четверть часа ворота распахнулись, и слуга погнал их от ворот:

– Дорогу освободите! Нашли место, где остановиться!

– Не шуми, мы к боярину.

– Он дома не принимает.

– Что за шум? – С крыльца спускался дородного вида важный боярин. Одет он был по чину, но ткань, из которой сшит кафтан, была дорогой, заморского сукна.

– Доброго утра, Алексей Иванович! – Оба купца поклонились. – Диковину заморскую дивной красоты хотим вам предложить, венецианской работы.

– Кто такие? – заинтересовался дьяк.

– Купцы московские, Михаил и Пафнутий.

– Показывайте.

Пафнутий осторожно достал из корзины вазу, повертел ее в руках. Лучи солнца упали на грани вазы и заиграли зайчиками.

Слуга от удивления застыл на месте, открыв рот.

Боярин вазой заинтересовался, подошел к телеге. Посмотрел, полюбовался.

– За сколько диковину отдадите?

– Почти задаром – рубль серебром.

Боярин хмыкнул. Ну да, понятно, богатый – он потому и богатый, что жадный.

Безобразов стал торговаться, но купцы были непреклонны:

– За что купили, за то продаем.

– Добро! Дормидонт, скажи ключнику – пусть деньги отдаст и вазу заберет. С корзиной, – помедлив долю секунды, добавил дьяк. Уже садясь в седло, спросил: – Если продаете, за что купили, то почему мне?

– Из уважения к роду и чину, – сразу ответил Михаил. – Мы только из Венеции приплыли, починаем торговать. Вот решили уважить. Лучшая ваза и первая в городе – тебе, дьяк.

– Ну ладно, – улыбнулся дьяк. – Что у вас за дело ко мне?

– Нет дела, боярин, не с челобитной мы. А коли товар понравился, скажи слуге. У меня лавка на торге, мы еще привезем: кубки, бокалы, ендовы – да много чего.

– Хитрованы, – снова улыбнулся дьяк и ускакал со двора в сопровождении двух слуг.

Ключник отдал купцам деньги и забрал вазу. А уже после обеда в лавке появились первые покупатели.

Бояре заходили важно, и Пафнутий осторожно выставлял перед ними товар. Бояре скорее всего ничего не смыслили в стекле, но надували щеки от важности и выискивали несуществующие недостатки, чтобы сбить цену. Пафнутий уступал немного – торг без споров не бывает, и до закрытия лавки удалось продать шесть предметов.

Безобразов сделал им хорошую рекламу. А дальше – как снежный ком. Бояре стали хвастать знакомым, что купили товар из самой Венеции, да не хуже, чем у дьяка Безобразова. И на следующий день уже обоим купцам пришлось стоять в лавке, обслуживая покупателей. Такого количества именитых людей высокого звания лавка не видела никогда. Сын Пафнутия подвозил с корабля все новые и новые партии товара, пока не объявил, что делает последнюю ходку.

– Как? – изумился Пафнутий.

– А вот так, двенадцать корзин всего осталось.

Заслышав о том, что редкий товар кончается, покупатели перестали торговаться, а за последние две корзины едва не учинилась драка. Лавка опустела.

– Ну вот и все, Пафнутий, а ты говорил – прогорим. Еще не всем и хватило, хоть снова в Венецию отправляйся.

– Только не в этом году, – испугался нового плавания Пафнутий, – дай дух перевести.

– Давай лучше деньги посчитаем и поделим – не оставлять же их в лавке на ночь.

– Разумеется.

Считались долго. Потом вычли, что вложили, но все равно получилась изрядная прибыль.

Пафнутий на радостях едва в пляс не пустился.

– Ни один товар допрежь такого навара не давал!

– Что с деньгами делать будешь? – поинтересовался Михаил.

– Судно себе куплю, команду найму. А если ты не против, твою половину судна выкуплю. Ну, на котором в Венецию ходили.

– А потом?

– Придумаю.

– Могу подсказать.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Пафнутий и подошел поближе.

– Я тебе говорил уже. Верфь обустрой и делай с испанцем корабли, какие в Испании делают. Смолой пропитывай, снизу медью обшивай, косые паруса ставь. Ты на таких судах вдвое быстрее оборачиваться будешь, выгоды больше.

– Это я уже понял. Ты мне лучше вот что скажи. Вот я всю жизнь торгую, ты же только начал. А видишь дальше меня! Почему так?

– Удачлив и Богу угоден.

А что Михаил еще мог ответить? Просто он знал, как пойдет история дальше, что будет нужно и востребовано.

– Сколько за морскую ладью я должен? Сейчас сразу и отдам твою долю, пока деньги здесь.

Михаил сгреб на прилавке свою часть прибыли от продажи венецианского стекла, потом кивнул Пафнутию.

– Отсчитывай за ладью.

Купец отсчитал деньги.

– Все по чести, можешь пересчитать.

– Я видел. Все, ладья твоя.

Пафнутий ухмыльнулся.

– И деньги есть, и судно. Всегда бы так.

Михаил сгреб деньги в небольшой мешок. Получилось увесисто. Зачем ему судно, если он собирается осуществить задуманное? А впрочем, и деньги тоже. Хотя нет, деньги надобны, чтобы добраться до пещеры. А если не получится – то и назад. Да и на содержание дома и прислуги на долгое время хватит.

Пока оба купца шли к своей улице, Пафнутий поинтересовался:

– Чем заниматься будешь? Судна-то у тебя нет. Сейчас лето, самое время за товаром куда-нибудь идти.

– На Урал пойду.

– Это где же такой? – Пафнутий даже остановился. Оба совместных с Михаилом похода принесли купцу немалую прибыль, и он теперь опасался прогадать. И если Михаил собирался на неведомый ему Урал, то дело, скорее всего, стоящее.

– На восход солнца, еще дальше татар, – как мог, постарался объяснить купцу Михаил.

– Татары – рискованно. Никогда не знаешь, что они выкинут. А зачем на Урал?

– Слышал я от одного человека сведущего, что железо там есть.

– Так оно и у нас есть – болотное. Кузнецы крицы куют. Только качество неважное.

– Вот именно неважное. А на Урале – руда.

– Э-э… – потерял интерес к Уралу Пафнутий. – Руда – это долго и хлопотно. Железо продавать будешь?

– Заводик построю.

Пафнутий навострил уши.

– Какой заводик? – спросил он осторожно.

– Пищали, аркебузы да бомбарды делать.

– Бесовское дело, – отрезал Пафнутий. – Не зря серой воняет, как в преисподней.

И Пафнутий окончательно потерял к Уралу интерес. А Михаил начал собирать среди купцов сведения – как лучше добраться до Урала? Вопросы его не удивляли. В тех местах купцы покупали у местных жителей отличные, едва ли не лучшие по качеству меха. Только вот места далекие, и добираться хлопотно. А если еще учесть, что на корабле приходится идти мимо татар, мимо Казани басурманской, – так и вовсе не слишком привлекательно. Обозами груз вывезти сложно: места таежные, непролазные, рек и болот полно, как и гнуса, изводившего летом и людей, и лошадей.

Но постепенно Михаил узнавал о тех краях все больше и больше.

Один из купцов поговорил с Михаилом более обстоятельно.

– Можно добраться до тех краев северным путем, но не советую.

– Ну-ка, ну-ка, поподробнее, – заинтересовался Михаил.

– Хаживал я уже как-то, годков десять назад тому. Доплыл по Сухоне до Северной Двины, дальше по правую руку Вычегда-река будет.

– Это как к Сольвычегодску?

– Именно. Ходил уже за солью?

– Доводилось.

– Потом по правому притоку – Виледи – до верховьев. А уж далее – как хочешь, можно пешком, можно на конях. Но не советую.

– Отчего?

– Гнус в тайге заедает, жилье редко встречается, зато вотяки да пермяки настроены воинственно. Не любят они чужаков на своих землях. Поймают ежели, могут своим богам в жертву принести. Нехристи они. Лучше отдать татарам тамгу и спокойно плыть по Каме.

– За совет спасибо.

Михаил был в растерянности. Выходило – путей на Каму и притоки было несколько, но ни один из них не сулил спокойствия и безопасности. И решать надо было быстрее. Пока на судне доберешься до Камы, времени много уйдет, да и от Камы до Акчима добираться столько же.

Судно Михаил решил не покупать – лишняя трата денег. Он нанял лодку с парусом – небольшую, могущую вместить четыре-пять человек и небольшую поклажу. Плыть решил с Мигелем, который дал согласие сопровождать его в поездке. Прикинул, сколько денег ему надобно, удвоил сумму – вдруг придется возвращаться домой несолоно хлебавши? Остальные деньги оставил в доме. Собрал пару узлов с провизией и одеждой. Само собой, оружие – как без него? Немного подумав, положил в узел с исподним и запасными рубахой и штанами картину Леонардо. Вроде готов. И уезжать надо, и нажитого жалко. Ведь дом и прислуга – его заслуга, его труды. С Машей попрощался, шепнул – жди. Зашел к Пафнутию, но оказалось, что тот еще вчера в Коломну уплыл – вроде заказ выгодный подвернулся. Ну, коли повезет, в Коломне и встретятся.

Наступил день отплытия. Михаил тепло попрощался с прислугой, особенно с Машей, и вместе с Мигелем уселся в телегу, на которой уже лежали приготовленные узлы. Степан довез их до пристани, где стояла нанятая лодка – хозяин ее приветствовал их поклоном.

– Доброго утречка! Погода сегодня судная, ветер попутный – сидайте.

Погрузили узлы. Мигель уселся на нос, Михаил – на скамью, оперся спиной о мачту. Тесно, лодка маленькая, но только такая протиснется потом по Язьве и ручьям. Лодочник Илья оттолкнулся веслом от причала.

– С Богом! – Все перекрестились.

Плавание было неблизким. До Коломны добрались на второй день к вечеру. Заночевали в городе – все спокойнее. И здесь Михаил узнал, что ладья с Пафнутием утром ушла вниз по Оке. Стало быть, не судьба.

Лодка ходко шла вниз по течению, подгоняемая парусом. На ночевку для безопасности приставали у деревень или городов. На лодочника надежда невелика, пожилой уже, а вдвоем от шайки лихих людей отбиться сложно.

Миновали Солотчинский монастырь, и Михаилу сразу вспомнились бой с татарами, монахи. Проплыла справа Рязань.

Через три недели они дошли до Нижнего Новгорода и на ярмарке подкупили продуктов.

Недалеко от Нижнего заканчивались русские земли и начинались враждебные русским владения черемисов, мордвы, татар. Поэтому приготовили оружие и уложили его на скамьях, прикрыв холстиной. С Мигелем почти не разговаривали, внимательно следя за берегами. Ели на ходу, всухомятку – жизнь дороже сытого брюха.

Лодочник вел лодку по середине реки, подальше от берегов.

Пришла пора, добрались и до татар. Цепь была опущена, перегораживая реку, но в середине реки она провисала, и лодка с ее маленькой осадкой прошла над цепью, не касаясь ее. Татары, взимавшие тамгу, лишь проводили их ленивыми взглядами – какой груз на маленькой лодчонке? Так и прошли мимо Казани беспрепятственно.

А потом свернули влево и поднялись в Каму. Тут пришлось тяжелее. Ветра попутного не было двое суток, встречное течение сильное, хотя они и прижимались к берегу. На середине реки, где стремнина, на веслах продвинуться не удавалось.

За эти два дня выдохлись. Гребли по очереди, меняя друг друга через полчаса, а толку было чуть, за два дня прошли едва ли двадцать верст.

А потом небо потемнело, нашли тучи, загремел гром. Пристав к левому по ходу движения берегу, они привязали лодку веревкой к дереву.

Поднялся сильный ветер, закрутило листву, и хлынул дождь.

Все трое сидели под снятым с лодки парусом, но все равно вымокли. А дождь хлестал и хлестал, как из ведра, – разверзлись хляби небесные.

Дождь шел до вечера и всю ночь. Путники подмерзли, одежда была сырая, и от воды прохладой тянуло. Зато утром выглянуло солнце, и от травы пошел густой пар, а над рекой поднялся туман. Вскоре он рассеялся, подул ветерок, и путники быстро поставили парус. Надо двигаться, на ходу обсохнешь быстрее.

Однако когда отошли уже изрядно, пристали к берегу: надо было развести костер, обсушиться и сварить похлебку – уже несколько дней все питались всухомятку, и хотелось горяченького.

Едва они поели и покидали в лодку пожитки, как из чащи леса вышли трое мужиков – то ли вотяки, то ли коми. Все они были скуластыми, с узковатыми глазами. Как понял Михаил, местные вышли на них по запаху дыма от костра.

На плохом русском один из них сказал:

– Это наша земля.

– Конечно, – ответил Михаил. – Мы обсушимся и уйдем.

Один из мужиков, по-видимому старший, сказал по-вотякски своим:

– Ты бери правого, а я – левого. Старика прикончим потом.

Михаил тут же сказал Мигелю по-испански:

– Они собираются нас убить – прямо сейчас.

– Я уже понял и готов, – отозвался Мигель.

У Михаила на поясе был только боевой нож, арбалет с болтами остался в лодке. Но даже если бы он и находился под рукой, его еще взвести надо, болт наложить. Не дали бы.

Только у Мигеля висела на поясе шпага. Из положения сидя он выхватил ее, упал на живот и из такой неудобной позы нанес сильный укол в бедро ближнего к нему мужика. Перекатившись, вскочил и, сделав классический выпад, вонзил шпагу в горло вожаку.

Поскольку вотяки готовились напасть сами, выпад Мигеля был для них полной неожиданностью. Третий вотяк не принял боя, развернулся и бросился в чащу, только кусты затрещали.

– Вы за что людей жизни лишили? – заикаясь от испуга, спросил лодочник.

– Я по-ихнему понимаю. Они готовились нас убить, а лодку забрать. Договаривались меж собой, как это лучше сделать, – объяснил Михаил.

– А, тогда другое дело, – успокоился Илья. – А то я уж грешным делом подумал, было, что душегубцы вы.

Мигель обтер шпагу об одежду убитого и бросил ее в ножны. Потом обыскал пришельцев. Естественно, ни денег, ни другого чего полезного он при них не нашел.

– Господин, почему они решили нас убить?

– Это их земля.

– Мы же не враги. Обсушились бы у костра и уплыли.

– Объясни им теперь.

– Уходить надо. Тот, кто убежал, может других привести.

Они спешно отчалили.

Когда уже отошли за полкилометра, услышали на месте схватки яростные вопли – это явились соплеменники убитых. Часть из них направилась по берегу вниз по течению реки, часть – вверх. Бежали они быстро, и вскоре их стало видно.

Вотяки тоже заметили лодку, закричали угрожающе, стали стрелять из луков и размахивать дубинами.

– Дикое племя, – заметил Мигель, – варвары.

Стрелы до лодки не долетели – лодочник предусмотрительно держался на самой середине реки.

Вотяки преследовали лодку еще два дня. Пришлось плыть и день и ночь, сменяя друг друга на корме и у рулевого весла, благо ветер был хоть и несильный, но попутный.

Устав двигаться за лодкой, вотяки отстали, а Михаил убедился в правильности выбора. Мигель был решителен, хорошо владел оружием и понимал его с полуслова. Даже парни из его команды под началом Григория не смогли бы действовать так быстро.

Михаил стал приглядываться к берегам. То справа, то слева стали появляться притоки Камы, а возле них – селения. Причем селения шли то вотякские, то русские, и распознать их можно было издалека. В русских стояли деревянные избы, а в вотякских селениях – землянки. Но рисковать лишний раз, когда конечная цель была так близка, Михаил не хотел.

Через неделю стали попадаться вроде бы знакомые, виденные им уже деревеньки.

– Илья, правь к берегу, мне в деревеньку надо.

– Чего ты в Брюхановке забыл? – недоуменно отозвался Илья. – Там четыре избы всего.

– Так ты здесь бывал? – удивился Михаил.

– Годков пять тому. Речка вон у них со смешным названием, дай бог памяти. Точно, вспомнил – Егошиха.

Михаил чуть не закричал от радости.

– Дальше Язьва-река будет, нам туда.

– И Язьву знаю.

Михаил успокоился.

Через два дня они свернули в Язьву. Река была значительно у2же Камы, ни кораблей, ни лодок на ней не было видно, а главное – течение намного спокойнее. Михаил все время на правый берег по ходу движения смотрел.

– Михаил, али пропустить чего боишься?

– Там постоялый двор с трактиром должен быть – его с реки видно.

– Не помню, – сконфузился Илья. – Мое дело реки знать, повороты да мели, а уж что там на берегу – один бог ведает, – Илья развел руками.

И все-таки Михаил высмотрел постоялый двор, не пропустил.

– О! Вот он, правь к берегу.

Они причалили, вытащили лодку наполовину из воды, сняли и уложили мачту, свернули парус.

– Пошли – переночуем, пообедаем.

– А дальше когда? – спросил Илья.

– Будешь здесь седмицу – нет, десять дней жить, за постой и еду я заплачу. Если мы с Мигелем не вернемся, можешь назад плыть. А один Мигель вернется – тогда с ним, вот тебе деньги за обратный провоз, – Михаил отсчитал десять медных пул.

Их встретил тот же слуга.

– Заходите, гости дорогие! Кушать будете или комнату снимете?

– И кушать будем, и комнату снимем.

Из-за стойки вышел хозяин. Гости в этих краях редки, только когда купцы проплывают. Как только он не разорился до сих пор?

Хозяин пригляделся к Михаилу, узнал его.

– Ты же был у меня когда-то. Литвин?

– Он самый. Нам бы поесть и три комнаты на одну ночь. А человек мой на десять дней останется здесь, нас дожидаться. Так что за харчи и за проживание я вперед плачу.

– О, мы гостям завсегда рады! Панфил, лентяй, пошевеливайся!

Но слуга уже нес рыбные пироги и пиво в жбане.

– Что кушать будем?

– Курицу жареную, нет – три курицы. А пиво и пироги ты уже принес. И на утро кашу с убоиной и пироги нам двоим в дорогу. Да яиц десяток свари.

Хозяин долго считал за стойкой, пока Панфил суетился и гремел посудой на кухне.

– Восемь медях за сегодня, две за завтрашний пирог и яйца и еще восемь вперед за десять дней – одна комната с харчами. Я правильно понял?

– Итого восемнадцать?

– Так, – хозяин был удивлен быстрым счетом Михаила.

Купец сразу отсчитал деньги. Хозяин заведения осмотрел деньги, видимо, вспомнил, как Михаил рассчитывался в прошлый раз. Не найдя изъяна, кивнул удовлетворенно, отошел.

Путники не спеша съели рыбный пирог, запивая его пивом, а тут и Панфил подоспел с жареными курами. Каждая была на оловянном блюде, исходила жаром и вызывала непреодолимый аппетит одним видом золотистой румяной корочки. А запах! Слюнки сами потекли.

Не дожидаясь, пока куры остынут, путники обеденным ножом отрезали куски, накалывали их и отправляли в рот. А чтобы не обжечься, запивали прохладным пивом. Наелись от пуза, все-таки мясо – не пустая каша.

Утром после гречневой каши с мясом хозяин завернул в чистую тряпицу пирогов и вареных яиц.

Мигель и Михаил перенесли свои вещи в комнату Ильи.

– Если не вернемся, вещи наши забери. Мы потом в Москве тебя найдем.

Михаил уже взялся за ручку двери, как вернулся к узлам и вытащил свой портрет работы Леонардо. Как он мог позабыть о нем?

Перекрестившись на иконы в красном углу, они вышли.

– Мигель, ты дорогу запоминай. Может так получиться, что обратно один пойдешь.

– У меня память хорошая, найду дорогу. А тебя что, убить могут?

– Нет, тут другое.

Они шли до полудня, потом устроили привал. Надо было подкрепиться, и пироги с рыбой до вечера пропасть могут, испортиться. Съев пироги, они запили их водой из ручья.

– Господин, ты икону взял с собой?

Михаил рассмеялся, достал портрет и протянул его Мигелю. Тот осмотрел портрет и вернул его Михаилу.

– Это же ты.

– Я.

– Работа именитого мастера. Видел я уже похожие у себя на родине. Хорошая работа, дорого стоит.

– Я не платил, это подарок. И художник превосходный, но молодой пока и неизвестный. Но у него большое будущее.

Они подошли к развилке дорог. Михаил задумался, глядя на одну тропинку – вроде он вышел отсюда. И они свернули влево.

Часа через два показалась небольшая деревня. Кажется, похожа.

Михаил подошел к крайней избе, постучал в дверь.

Вышел нечесаный, заросший волосами мужик.

– Чево надоть?

– Добрый день. Как деревня называется?

– Лаврентьев Лог.

– Спасибо.

Точно, он шел по дороге и силился вспомнить название деревни, а как мужик сказал – сразу и вспомнил. Именно так она называлась.

Вскоре они вышли к реке Акчим. В это время года она была полноводна и быстра. С легкостью она несла упавшие в нее деревья, ворочала камни у берега.

– Господин, если нам на ту сторону, то без веревки опасно.

– Нет, переходить не будем.

Они повернули влево, вверх по течению. Их катамаран несло вниз, когда он перевернулся, и Михаил тоже пошел искать парней вниз по течению. Стало быть, пещера должна быть выше. Вот только будет ли она? Он даже припомнить не может, как она выглядела в то время. Может, кустами и травою вход зарос?

Михаил поглядывал под ноги – берег был весь усеян валунами, не хватало только ногу сломать – и влево, где в полусотне шагов должен был быть вход в пещеру.

– Господин, ты что ищешь?

– Пещера здесь должна быть. Как бы не пропустить, кустами могла зарасти.

– Понял, я тоже буду искать.

Неожиданно Мигель спросил:

– А мешки-то почему не взяли?

Вопрос поставил Михаила в тупик:

– Зачем мешки?

– Небось в пещере ценное что-то лежит, иначе зачем туда идти?

В принципе вопрос был резонным. Если в пещере ничего нет, зачем ее искать? Мигель делал правильные выводы.

Первым вход в пещеру обнаружил испанец.

– Господин, в кустах темнеет что-то, я погляжу.

Шпагой он срубил несколько веток.

– Здесь пещера – только та ли?

Михаил кинулся к испанцу и, ломая кустарник, вошел в сумрачный зев. Та или не та пещера? Вот будет смешно, если неподалеку будет ТА, а он будет ночевать в этой? Ошибка будет стоить очень дорого!

Он осмотрел пещеру. Вроде бы и камень похожий недалеко от входа лежит. Был такой, он еще тогда об него запнулся.

Под слоем пыли на полу что-то синело. Михаил наклонился и поднял шариковую авторучку – его авторучку! Именно такая была у него в кармане. Потом он о ней и не вспоминал – не до того было.

Сердце у него зашлось, заколотилось от радости. Он нашел ЭТУ пещеру, он не ошибся!

Михаил вышел к Мигелю и протянул ему ручку:

– Дарю.

– Это что, господин?

– Ручка, которая пишет без чернил.

Михаил подошел к березе, надрезал ножом кору, оторвал кусок бересты и на обороте сделал несколько штрихов. К его удивлению, ручка писала исправно.

– Гляди! – Михаил поставил на бересте свою подпись. – Владей! – и протянул авторучку испанцу.

– Располагаемся здесь, только прости – ночевать в пещере я буду один.

– Сокровища? – понимающе улыбнулся Мигель. Но больше расспрашивать не стал.

А Михаил вдруг забеспокоился. А не может ли быть так, что испанец всерьез подозревает – в пещере сокрыты сокровища? Прирежет ночью, с него станется. Вроде неплохой мужик, но кто знает, что у него в голове?

Они поели вареных яиц, запили чистой и пронзительно холодной водой из реки. Начало смеркаться.

– Мигель, я иду в пещеру и прошу меня не беспокоить. Если я завтра утром не выйду, иди на постоялый двор и вместе с Ильей плыви в Москву. Дорога назад оплачена. Где мой дом, ты, надеюсь, помнишь? Как вернется Пафнутий – его дом напротив моего, откроешь верфь и будешь строить суда по испанскому облику. Деньги на открытие верфи Пафнутий даст.

– Здорово, хорошие перспективы для работы!

– И для заработка. Не век же тебе шпагой махать.

– Благодарю тебя, господин, ты все продумал. Жаль, что мы с тобой не встретились раньше. Впрочем, я и страны такой не знал, Московии.

– Спокойной ночи, Мигель.

– И тебе, хозяин. Ты с Богом решил в пещере пообщаться?

Видимо, испанца снедало любопытство.

– Ты догадлив, мой испанский друг.

– Тогда понятно, – выдохнул Мигель.

– Что понятно?

– Почему нет мешка и лопаты.

– Ты все про сокровища? Я тебя не обманывал – их здесь нет.

– Клянусь, ни один человек не сможет сегодня подойти к пещере и помешать твоему общению со Всевышним!

– Мигель, оглянись, кто здесь есть?! Ну разве только медведи.

– Я не буду спать, буду стоять на страже.

Михаил кивнул и зашел в пещеру. Волновался он так, что пересыхали губы. Улегся на голую землю. В голову лезли разные мысли. Получится или нет? Зря он тогда от пещеры ушел, дождался бы следующей ночи, глядишь – не было бы его жизни в Средневековье, не было бы рискованных походов. А может – оно и к лучшему? Незаметно его сморил сон.

Проснулся Михаил от криков, доносившихся с берега реки. Он протер глаза и полез напролом, через кусты. Неужели Мигель с кем-то выясняет отношения?

Он выбрался на берег и увидел: снизу по течению реки шли парни, с которыми он плыл на плоту, и кричали – то один, то другой.

– Михаил! Отзовись!

С души как камень упал. Он вернулся в свое время!

– Здесь я, живой! – радостно заорал он в ответ.

– Чего орешь, как оглашенный?

– Испугался вчера немного. Плот унесло, и вас с ним. Шел по берегу, пока не стемнело, ночевал в кустах. За вас переживал. Я ведь по берегу долго шел, а вас все не было видно.

– Да мы сами за плотом плыли. Потом его к берегу прибило – на другой стороне. Пока перебрались да плот на эту сторону переправили, стемнело. Ты как? Переломов нет?

– Нет, здоров.

– Погоди-ка, ты же вчера одет был в спортивный костюм и спасательный жилет. А сейчас… – Андрей подыскивал слова – …как купчишка дореволюционный.

Михаил засмеялся. Купец и есть, только все уже в прошлом.

– Ты чего, икону нашел?

– Вроде того. Только не нашел, она при мне и была – под жилетом.

– Дай посмотреть.

– Смотри.

Михаил протянул Андрею портрет в рамке.

– Старинная. Глянь, человек на портрете на тебя похож – один в один. Если бы не дата, я бы сказал, что с тебя списан.

– Дата? – Михаил был удивлен. Портрет он не раз осматривал, но каких-либо дат или даже просто чисел там точно не было.

– Смотри, – Андрей ткнул пальцем. В правом нижнем углу и в самом деле черной краской было выведено: 1474.

Он мог дать руку на отсечение, что никакой даты там раньше не было. И изображение было именно старым, краска имела микротрещины с въевшейся в них пылью веков.

– Ты чего застыл? Пошли к плоту, Славик на машине уже небось нас заждался.

– А вы здесь больше никого не видели?

Ребята засмеялись.

– А ты кого ждешь? Девушку или русалку?

Значит, Мигель остался в прошлом.

– Идемте, в самом деле, завтра надо на работу.

Он шел за парнями и молчал – слишком велико было потрясение.

Content

Юрий Корчевский
Бездна. Первые после Бога

Подводник

Глава 1. Первое погружение

Глава 2. «Весихииси»

Глава 3. Кочегар

Глава 4. U-209

Глава 5. Остров

Глава 6. Молотовск

Глава 7. «Малютка»

Глава 8. Торпедная атака

Глава 9. Госпиталь

Глава 10. Поцелованный богом

Шторм времени

Глава 1. Пещера

Глава 2. Татары

Глава 3. Москва

Глава 4. Венецианское стекло

Глава 5. Невольница

Глава 6. Опасное плавание

Глава 7. Италия

Глава 8. Леонардо

Глава 9. Путь домой

Глава 10. В Пермь!