Евгений Сухов

Бросок на выстрел

© Сухов Е., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Глава 1

Мой триумф, или Звонок от Ивана Ивановича

Моя последняя передача о групповом отравлении жителей Измайлово и окончании расследования этого дела с приложением диктофонной записи, сделанной мной у Ларисы, была настолько эффектной, что затмила мой прошлогодний успех, когда я нашел и изобличил убийцу популярного актера Игоря Санина.

Звонков в нашу телекомпанию, как в день показа, так и на следующий день, было, кажется, более двухсот. Конечно, позвонили почти все «остро отравившиеся», с которыми я свел знакомство (дело касалось непосредственно их, а потому они просмотрели все три передачи моей программы «Загадочные отравления в Измайлово: местная эпидемия или злой умысел?»). Наверное, позвонил бы и мой приятель, старик Храмов, если бы остался в живых, поскольку мы с ним как-то по-дружески сошлись, и, кажется, он мне всерьез симпатизировал, чего нельзя сказать о подавляющем большинстве жителей на нашей планете, и произнес бы гневную речь, типа: «Молодец, парень! Так их, гадских сволочей! Мамоне поклоняются, больше видеть ничего не хотят! Выводи, парень, их всех на чистую воду…»

Лиза Масянина, новая сотрудница нашей телекомпании, посаженная шефом отвечать на звонки зрителей, время от времени, когда мы с ней встречались по работе, докладывала мне об этих звонках, порой подробно пересказывая их содержание.

– Вам опять звонили, Аристарх Африканыч, – говорила она, восторженно глядя мне в глаза. – Мужчина, представившийся Валерием Яковлевичем Колчановским, благодарил вас за ваш профессионализм и смелость, а некто просто Геша просил передать, что с кем, с кем, а с вами он бы дерябнул граммов по пятьсот «белоголовой». А вот Никанор Перов позвонил буквально пятнадцать минут назад и сказал, что с таким человеком, как вы, можно идти в разведку.

– Спасибо, – ответил я, избегая смотреть в светящиеся восторгом глаза Лизы Масяниной, или Маси, как прозвали новенькую корреспондентку в нашей телекомпании.

– Вам звонил еще некто Марс Рафкатович, – продолжала Мася. – Он сказал, что «итэ атравительниса Ларисэ настаящая билят». Он что, азербайджанец?

– Он татарин, – слегка улыбнулся я Лизе. Непосредственные девушки мне всегда нравились, есть у меня такая слабость (никак не могу изжить). Они просто умиляют, отчего-то возникает желание их приласкать, шептать им разные слова… Впрочем, о своем умении нравиться такие девушки прекрасно осведомлены и пользуются этим в полной мере, заманивая мужчин в расставленные сети. Природа у них такая…

– А что такое по-татарски «билят»? – столь же непосредственно спросила Мася, поставив меня в довольно неловкое положение.

– Это не совсем по-татарски, – немного подумав, ответил я. – Это по-русски, но, так сказать, с татарским акцентом…

Мася задумалась, а потом до нее дошло:

– А‑а, он имел в виду девушку легкого поведения самого низкого пошиба, которая всем, кто ни попросит, охотно и за малую цену разрешает себя…

– Да, именно такую девушку он и имел в виду, – прервал я добродушную Масю, опасаясь услышать из ее прекрасных уст нечто непотребное.

Бойкая сорокалетняя женщина Маша из женской палаты измайловской клинической больницы на Верхней Первомайской и Эмилия Карловна Кешнер, также отравившаяся молочными продуктами из магазина «Изобилие» на Измайловском бульваре (но к врачам обращаться не пожелавшая), звонили в редакцию несколько раз, пока не вышли на меня напрямую, чего и добивались. Маша хвалила меня, говорила, какой я молодец, что нашел эту «подлюку», травившую людей, и что если бы таких, как я, было бы больше, то и жизнь наша стала бы чище и лучше.

– Спасибо, но вы мне льстите, – мягко ответил я, соображая, какую бы подобрать причину поуважительнее, чтобы побыстрее отделаться.

– Отнюдь, она ведь… – произнесла Маша с жаром, употребив затем словечко, совсем ей не свойственное, и заключила наш разговор словами: – В общем, я вас очень уважаю и горжусь, что с вами знакома. И даже немножечко люблю, – добавила она многообещающе.

Как реагировать на признание, я определенно не знал. Ну, право, нельзя же воспользоваться беззащитностью женщины!

– Спасибо, – выдавил я. – Честное слово, от души.

– И это все? – Кажется, она даже немного обиделась.

Эмилия Карловна говорила много дольше. Сначала рассказала мне, что совсем выздоровела и теперь с опаской будет относиться ко всему молочному, потом спросила о моих планах на ближайшее десятилетие, но таковых у меня не наблюдалось. А затем повторила свое приглашение заходить к ней без стеснения «если что», сказанное еще тогда, когда мы со Степой были у нее на квартире и брали интервью. Я, конечно, поблагодарил славную даму за приглашение и ответил, что, «если что», непременно ее навещу. Без стеснения…

И тотчас о ней забыл.

И еще один звонок, но совсем из иной «оперы». К телефону просили именно меня, я находился рядом, поэтому и взял трубку. Мужской голос взволнованно потребовал конкретно Аристарха Русакова. Когда я сказал, что это я и внимательно его слушаю, голос произнес:

– В овражке на Лесопильщиковом пустыре прямо напротив Сокольнического мелькомбината лежит труп. Когда он был человеком, то есть живым… его звали Василий Анатольевич Леваков. Ему двадцать восемь лет, он работал водителем в компании «Бечет». Вам, надо полагать, это будет интересно…

– Простите, а кто говорит? – спросил я, невольно удивляясь звонку.

– Иван Иваныч Иванов, – зычно ответил голос.

– А почему вы звоните мне, а не в полицию?

– В полицию, надо полагать, позвоните уже вы, – услышал я в ответ. – Когда обнаружите труп.

– Это чтобы меня записали в подозреваемые? – поинтересовался я с большой долей сарказма, продолжая надеяться, что сказанное всего-то глуповатый розыгрыш. Бывает, еще и не такое по телефону услышишь.

– Ну что вы! – Кажется, человек на том конце провода даже усмехнулся. – Подставлять вас никто не собирается. Тем более такого замечательного репортера. О вас весь город говорит!

– А почему вы звоните именно мне? – не унимался я.

– А потому, что вы специализируетесь на подобных случаях, – ответил мне человек, представившийся Иван Иванычем Ивановым. – И у вас неплохо получается раскрывать преступления и отыскивать преступников.

– И вы хотите, чтобы это преступление было раскрыто именно мной?

– Я хочу, чтобы это преступление было просто раскрыто. У вас это получается очень хорошо. Вот и все, надо полагать…

– Иван Иваныч, погодите, погодите, – торопливо произнес я, чувствуя, что человек на том конце провода сейчас завершит разговор. – А что вы можете еще сказать об этом Левакове? Вы его знаете?

– Больше ничего, – ответил господин Иванов. – Что хотел, я все сказал. Желаю удачи…

Связь прервалась. Я положил трубку и какое-то время смотрел на телефонный аппарат. Интересное кино получается… Такого со мной еще не бывало. Впрочем, с человеком все когда-нибудь случается впервые. Надо полагать…

Я вздохнул, поднялся и потопал к шефу.

– Разрешите, Гаврила Спиридонович?

– Да, проходи, – краем глаза взглянул на меня шеф и снова углубился в ворох бумаг. Что это были за листки, я, естественно, не знал, но, судя по его сосредоточенному взляду, они являлись носителями весьма важной информации.

– Мне тут позвонили, – начал я.

– И? – не поднимая головы, спросил шеф.

– И сообщили, что на Лесопильщиковом пустыре прямо напротив Сокольнического мелькомбината в овражке лежит труп некоего Василия Анатольевича Левакова, двадцативосьмилетнего водителя компании «Бечет», – сказал я таким бесцветным тоном, как будто речь шла о чем-то несущественном и маловажном. Да и заглянул-то случайно, только потому, что мимо проходил.

Гаврила Спиридонович резко поднял голову и посмотрел мне в глаза. В них он прочел мою неуемную готовность мчаться сломя голову по первому приказу шефа хоть к горизонту, хоть за его линию, сметая на своем пути все преграды (и ведь не ошибся!), и обнаружил истый верноподданнический блеск (вот здесь можно было и поспорить).

– Кто позвонил? – вежливо отведя взор, поинтересовался шеф.

– Иван Иванович, – просто ответил я.

– А кто это – Иван Иванович?

– Понятия не имею. Он так представился: Иванов Иван Иванович.

– Ясно, – констатировал шеф. – Стало быть, очередной аноним. Они всегда так представляются.

– Возможно, что и аноним, – согласился я с выводом шефа. – Но мне почему-то показалось, что он не врет.

– Интуиция, стало быть?

– Ага.

– И почему показалось?

– Не знаю. Почему-то…

– Ясно. И что ты от меня хочешь?

– Степу и машину со Степанычем, – быстро проговорил я. – Хочу все же сгонять на этот Лесопильщиков пустырь. Если трупа там нет, снимем со Степой передачу об этом пустыре. О нем много разных слухов ходит… Там ведь раньше кладбище заброшенное было. Призраки, и все такое.

– Хорошо, сгоняй, – немного подумав, ответил шеф, не решаясь смотреть мне в глаза.

– Спасибо, – лучезарно улыбнулся я.

На том и порешили…

Глава 2

Тайны Лесопильщикова пустыря, или Матренино проклятье

О Лесопильщиковом пустыре и правда ходило много слухов. Находился этот пустырь между двумя железнодорожными путями, по которым перегоняли в отстойники пустые составы. Пути сходились клином в один железнодорожный путь, и получался треугольник, с двух сторон ограниченный этими самыми путями, а с третьей стороны упирающийся в какие-то наполовину заброшенные мастерские, огороженные кирпичным забором.

Со стороны Сокольнического мелькомбината проехать на пустырь не представлялось возможным, поэтому наш водитель Степаныч повернул с улицы Небрунова обратно на улицу Русакова, затем пересек Лесопильщиков переулок и въехал в узкую улочку, застроенную двухэтажными каменными и деревянными домами, кажется, брошенными или вот-вот собирающимися таковыми стать.

Проехав до конца улочки, мы уперлись в бетонный израненный забор с торчащей во все стороны арматурой. Вдоль него шла узкая дорога, и мы поехали по ней в надежде найти где-нибудь ворота. Ворот не было, зато метров через двести вдруг обнаружилось, что две бетонные секции в заборе напрочь отсутствовали, давая возможность проехать на пустырь. Степаныч повернул налево, въехал на пустырь и метров через сто встал, поскольку дальше шел бурьян высотой по грудь, а что было под ним – неизвестно.

– Все, приехали, – безрадостно объявил он и заглушил мотор. Мы со Степой вылезли, ступив на землю пустыря и озираясь по сторонам с некоторой опаской…

Пустырем он стал не так уж и давно. В конце шестидесятых прошлого столетия, когда еще не было ветки от Казанского вокзала в Николаевский отстойник, здесь стояли двухэтажные деревянные бараки, порой попадавшиеся нам на глаза, когда мы ехали сюда от Лесопильщикова переулка. Был здесь пивной павильон, где собирался рабочий люд после трудовой смены на Мелькомбинате № 1 имени наркома торговли и организатора продразверстки Александра Дмитриевича Цюрупы.

Еще раньше, задолго до революции, здесь находилась механическая паровая пилорама и дровяные склады и жили торговцы лесом. Отсюда и такое название ближайшего переулка – Лесопильщиков.

В 1915 году здесь зверски убили местную дурочку Феклушу, девушку шестнадцати лет, безобидную и ущербную умом, никому и никогда не причинившую зла. Напротив, она всем приветливо улыбалась, а мужчинам дарила симпатичные веночки на голову, сплетенные ею из ромашек. Убили ее страшно: ей выкололи глаза, отрезали груди, перед этим изнасиловав, в том числе и в извращенной форме. Труп Феклуши нашли в овражке на Сокольническом поле недалеко от вальцевой мельницы ржаного помола Товарищества «Антон Эрлангер и К°», с которой (мельницы) и началась история Мелькомбината № 1. Убийц не нашли, и несчастная мать Феклуши по имени Матрена прокляла и это место, и его жителей.

С тех пор место это стало нечистивым. Несколько пожаров, случившихся в том же пятнадцатом году, дотла спалили дровяные склады. Через год взорвалась паровая машина пилорамы. Затем безвестно пропал лесоторговец Фома Астров, что владел пилорамой на паях с гильдейным купцом-лесоторговцем Иваном Стахеевым, человеком богатым, слывшим «мильонщиком».

В июле 1917‑го у Стахеева скоропостижно скончалась жена Агния, два месяца спустя холера прибрала всех его шестерых дочерей, после чего он лишился ума и был отправлен в Скорбный дом на Матросской Тишине, где полвека назад провел почти половину жизни известный по всей России прорицатель и блаженный Иван Корейша. Все лесопильное дело перешло в руки сына Ивана Стахеева, Козьмы Ивановича. Но когда зимой восемнадцатого года его пришли арестовывать большевики за связь с белогвардейским подпольем, при обыске не нашли ни единого серебряного рублика, не говоря уж о золоте. Так родилась городская легенда о кладе, спрятанном якобы в одном из подвалов дома Ивана Стахеева. А летом того же года дом со всеми хозяйственными постройками сгорел.

Местные жители не раз пытались отыскать «клад Стахеева». Перекопали почти всю его усадьбу, вдоль и поперек облазили подвалы, что находились под усадебными постройками и до которых в те времена еще можно было добраться, – ничего, пусто.

В конце пятидесятых трое местных пацанов, наслушавшись дедовских рассказов о «кладе», умудрились раскопать вход в один из стахеевских подвалов. Двоих пацанов завалило, и они задохнулись, не добравшись до выхода какой-то метр, а третьему мальчишке повезло – как-то удалось выбраться. Когда он, с дикими глазами, вернулся домой, в его кулаке, перепачканном глиной, был зажат серебряный рубль царской чеканки. Однако добиться у него, что с ними случилось, не удалось. Мальчишка лишился рассудка и потерял дар речи, а волосы на макушке подернулись сединой. При каждом упоминании о произошедшем он начинал неистово и по-звериному выть, высовывал язык, ерошил волосы и, приставив к вискам кулаки, вытягивал вперед указательные пальцы, изображая рога. Поместили его в конце концов в тот же Дом скорби на Матросской Тишине, в которой лет десять назад тихо помер бывший гильдейный купец Иван Стахеев.

Похожая история произошла уже в конце семидесятых. Двое мужиков, знакомые с местной легендой и живущие неподалеку, всерьез занялись поисками стахеевского клада. Лесопильщиков пустырь в те времена представлял собою площадь с двумя-тремя полуразвалившимися домами-бараками, в которых доживали свой век несколько доисторических старух, еще девчонками бегавших смотреть на торжества в Москве по случаю празднования трехсотлетия Дома Романовых. Строиться здесь больше никто не собирался, поскольку близкое соседство с железнодорожными ветками счастья в жизни отнюдь не прибавляло.

Государство тоже не собиралось приводить пустырь в божеский вид, потому что место для жилья сделалось крайне непригодным. Правда, в семьдесят пятом году здесь началось было строительство какого-то ангара, и даже потянули к нему коммуникации, но когда ангар возвели под крышу, он взял, да и рассыпался как карточный домик, а опоры линий электропередач буквально осели в землю, оставив на поверхности лишь полуметровые концы. Более того, невесть куда пропал сторож Гавриил Михеев, которому было вменено охранять объект от посягательств со стороны жителей улиц Русакова, Небрунова и Лесопильщикова переулка. Последний раз его видели идущим по насыпи по направлению к Казанскому вокзалу и распевающим псалмы. А когда кто-либо из прохожих попадался навстречу, он задиристо высовывал язык, зло ерошил волосы и указательными пальцами изображал у висков рога.

Примерно в то же время на Лесопильщиковом пустыре исчез девятилетний мальчик Петюня, пришедший сюда в поисках сбежавшей козы, поскольку пустырь зарос по пояс травой и животине было чем тут полакомиться. Милиция Петюню искала два дня, весь пустырь прочесали до квадратного сантиметра, но ни Петюни, ни его бездыханного тела так и не нашли. Говорили, что всему виной проклятье Матрены, которое по-прежнему действует на это место, именно вследствие проклятия и превратившееся в пустырь. Тогда же впервые прозвучало, правда, не вслух, а шепотом, загадочное и не очень понятное в те времена слово «аномалия».

Появление этого словечка, привязанного к Лесопильщикову пустырю, было вызвано тем, что бетонные плиты, которые остались после разрушения ангара, стали самопроизвольно двигаться в сторону Лесопильщикова переулка, оставляя за собой явно видимый и глубокий след в земле. А вот следов транспорта, к которому можно было бы прицепить эти плиты, тракторных или колесных, не наблюдалось. Их попросту не было. Загадка! И все это в центре Москвы, менее чем в полутора часах ходьбы от Кремля и в километре с небольшим (а по прямой и того меньше) от Садового кольца и трех вокзалов.

Пополз слух, что Матренино проклятье, столь долго висевшее над Лесопильщиковым пустырем, вызвало возникновение в этом месте некой аномальной зоны, в которой исчезают люди, а предметы, весом во многие килограммы и даже тонны, двигаются сами собой, наподобие знаменитых ползущих камней в калифорнийской Долине Смерти.

Дабы пресечь подобные слухи, власти Москвы первым делом расселили оставшихся старух в новостройки на тогдашние окраины города. Затем навезли сюда горы разного строительного хлама и мусора с других столичных строек, бросили на пустырь мощнейшую строительную технику, расколотили остатки построек, сохранившихся с царских времен, и бульдозерами закатали обломки в землю, выровняв и уплотнив срединную часть Лесопильщикова пустыря до каменной твердости. Нетронутыми остались лишь овраги да часть территории со стороны Новой Переверзевской улицы. Произведя эти обширные работы, власти успокоились, посчитав, что очистили место и от проклятия, и от разного рода аномалий.

Однако не тут-то было…

Эти двое мужиков, Геннадий Хазин и Семен Прасолов, знающие местную легенду и, очевидно, неплохо приготовившиеся, в семьдесят девятом году всерьез занялись поисками стахеевского клада. У них даже имелся план пустыря, на котором была обозначена усадьба Ивана Стахеева со всеми ее постройками, в точности оказавшаяся под закатанным в землю мусором. Это обстоятельство их совершенно не смутило и не остановило. Они принялись рыть место, где, по плану, стоял дом Стахеева. Земля, спрессованная до плотности бетона, да еще вперемешку со щебнем, битым кирпичом, кусками бетона и обломками арматуры, поддавалась скверно, но они вгрызались в нее с упрямством горняков, рассчитывающих докопаться до угленосных толщ. Конечно, если бы у Хазина и Прасолова не было бы в этом деле интереса, им бы ни за что не сладить с таким неподатливым грунтом. Но ими двигали мощнейшие чувства, известные едва ли не со времен Адама, – жажда наживы и любопытство! Именно такая смесь заставляла авантюристов прошедших столетий и нынешних кладоискателей отправляться на поиски сокровищ за тысячи километров от родного дома, подчас безо всякой надежды на успех, или, напрягая пытливый, подчас гениальный ум, изобретать вечный двигатель. А вдруг все-таки получится!..

Наконец мужики-копатели добрались до стахеевских подвалов. Потолки их были сводчатые, выложенные крепкими кирпичами. И внешне строение выглядело как в кино, где непременно фигурировал какой-нибудь разрушенный замок или графские развалины.

Они обследовали весь подвал, но клада не отыскали. И когда уже не осталось никакой надежды, вдруг обнаружился то ли вход, то ли ниша, заложенная кирпичом. Они разобрали кирпичи, и там действительно оказался небольшой вход с тупиком, заканчивающийся капитальной стеной. У этой стены стояли несколько бочек, бок одной из них был расколот, а рядом лежала груда серебряных николаевских рублей…

Что было дальше, мужики уже не помнили. Последнее, что им удалось запомнить, так это шипение, похожее на то, какое издает баллончик с газом, когда его закачивают в сифон с водой, делая газированную воду.

А потом у них начались галлюцинации: из стены тупика, толщиной минимум в полметра, вышли лохматые чудища с рогами и стали дышать на них смрадом, скалясь и громко гогоча. Один из мужчин, Семен Прасолов, вообще, по его собственным словам, вышел из себя и стал наблюдать откуда-то сверху за самим собой и своим товарищем. А чудища все прибывали и прибывали, выходя из каменных стен подвала, будто состоящих из облаков. Геннадий Хазин бросился наутек, крича что-то неразборчивое и несвязное. Этот крик услышал Прасолов. На мгновение он пришел в себя, схватил горсть серебряных рублей, что лежали возле расколотой или рассохшейся бочки, и тоже кинулся бежать.

Когда он выбрался наверх, Хазина нигде не было. Геннадий так и не пришел домой. Пропал. Последними его, очевидно, видели рабочие из ближайших мастерских, расположившиеся на территории пустыря, чтобы в тиши и подалее от начальства выпить водочки и закусить ее килькой пряного посола. Они рассказывали потом пожилому следователю, что вел это дело, будто бы какой-то мужик с всклокоченными и стоймя стоявшими волосами (не иначе как от ужаса) с диким ревом вдруг выскочил буквально из-под земли и бросился бежать в их сторону. Когда он пробегал мимо них с высунутым языком, то приставил к вискам сжатые в кулаки ладони с выставленными вперед указательными пальцами, словно изображал рога. Этот ополоумевший мужик тотчас пропал, как если бы его не было вовсе. С тех пор Хазина никто больше не видел.

А Семен Прасолов пришел домой с дикими глазами, запорошенными кирпичной пылью волосами и с зажатым в кулаке серебряным рублем царской чеканки. Было похоже на то, что какая-то сила, находящаяся в стахеевском подвале и охранявшая клад гильдейного купца-лесоторговца, забирает ум искателей клада и одаривает их за это одним-единственным серебряным рублем.

Прасолов и правда лишился ума. Бессвязно рассказав домашним и соседям, что произошло с ним и Генкой Хазиным, он окончательно впал в беспамятство, перестал кого-либо узнавать и был отправлен в тот же Скорбный дом на Матросской Тишине, носивший название уже не Преображенского Желтого дома, а психиатрической клинической больницы № 3 имени Владимира Алексеевича Гиляровского.

В начале девяностых на Лесопильщиковом пустыре снова стали прокладывать коммуникации для какого-то нового строительства, однако распад Советского Союза и прочие прескверные события, происходившие в стране в тот период, не дали завершить это строительство. Оно было заморожено на неопределенный срок, что местные старожилы опять незамедлительно списали на Матренино проклятье.

Так и жил Лесопильщиков пустырь своей особой жизнью, отличной от жизни столичного города. Вокруг пустыря, или, как называли его некоторые журналисты, любящие покопаться в тайнах и пощекотать нервы своих читателей, «Лесопильщиковой аномальной зоны» и «Московского мистического треугольника», вырос забор. Но это, скорее всего, не пустырь отгородился от города, а город отмежевался от странного и ненужного ему места. Этот пустырь даже как бы не был Москвой, хотя входил в самый дальний конец Красносельского района и граничил с Басманным и Сокольническим районами. Он явно не желал принадлежать городу, выламывался из него, как некий чужеродный элемент, который существует сам по себе. «Московский мистический треугольник» был некой нежилой зоной в самом центре Москвы, в котором опасались останавливаться на ночлег даже бомжи. Сюда даже не свозили мусор, поскольку на пустырь не просто было проехать, равно как и пройти.

Вот на какую землю, невольно зябко поежившись, ступили мы со Степой…

А разросшийся бурьян и правда был местами по самую грудь. Ладно, что хоть к оврагам близ забора, которым Сокольнический мелькомбинат огородился от Лесопильщикова пустыря, вела тропинка. Справа и слева от нее бурьян был изрядно примят, казалось, что тут тащили что-то тяжелое. Я нес треногу, а Степа снимал на камеру происходящее с плеча. Все снимал: и как мы ехали сюда, свернув с улицы Русакова, и как добрались, и как вышли, и диковатую панораму пустыря, и наше бодрое шествие по тропинке. Признаться, аномального я ничего не чувствовал: стрелки часов не крутились в обратном направлении, шнурки на ботинках самопроизвольно не развязывались, камера у Степы работала исправно и не вырубалась сама по себе. Все как обычно… Правда, одно странное обстоятельство я все же заприметил: небо над пустырем как-то быстро менялось. Облака над ним проплывали не медленно, что неизменно в обычных условиях и едва заметно для глаза, а буквально проносились над головой, как бывает лишь в ускоренной съемке, словно хотели побыстрее миновать злополучное место.

А вот и сам овраг, начинавшийся возле железнодорожной ветки, что выходила с территории мелькомбината и вела в никуда – в заросли бурьяна и травы. Мы подошли к его краю, но на дне ничего не обнаружили. Спустившись в овраг, глубина которого не превышала полтора человеческих роста, пошли по его дну и скоро наткнулись на большой холщовый мешок. Он был прикрыт ветками, бурьяном и травой, выдернутыми из склонов. Крови под мешком не наблюдалось, и это говорило о том, что если в мешке труп, то убили его не здесь и даже не на пустыре, а в каком-то ином месте.

– Ты снял это? – спросил я Степу.

– Снял, – ответил оператор глуховатым голосом.

– Тогда сейчас снимай меня и следи за моими действиями, – приказал я и, подойдя к мешку, старательно очистил его от травы и ветвей.

Мешок в двух местах был замотан широким белым скотчем. Скорее всего, если в нем, конечно, находился труп, скотч шел по линии груди и ног. Верх мешка был завязан обычной веревкой. Поскольку на веревке и скотче могли оставаться отпечатки пальцев преступников, я не решился развязывать мешок и попросил у Степы ножик, который он всегда носил с собой. Оттянув холстину, сделал широкую прорезь примерно там, где должна была, по моему мнению, находиться голова, и когда растянул прорезанные края мешка, то отпрянул от неожиданности – одновременно и на меня, и сквозь меня смотрели глаза, в которых застыли ужас и боль. Потом я увидел лицо, сплошь в синяках и кровоподтеках. У трупа в нескольких местах была пробита голова. Надо полагать, человека, что перестал им быть и теперь находился в мешке, долго били чем-то тяжелым, пока не забили насмерть.

Я уступил место Степе, давая ему снять все, что увидел сам. Потом, когда он направил камеру на меня, встал на дно овражка рядом с трупом и, взяв в руки микрофон, набрал номер полиции:

– Але? Здравствуйте. Это полиция?

– Да, полиция. Слушаем вас, – отозвался мужской заинтересованный голос.

– Меня зовут Аристарх Русаков. Только что, – я посмотрел на часы, – в одиннадцать часов сорок пять минут, сегодня, двадцать восьмого августа две тысячи четырнадцатого года, мной обнаружен труп мужчины…

– Простите, как, вы сказали, вас зовут? Аристарх Русаков?

– Да, меня зовут Аристарх Русаков. Я сотрудник телекомпании «Авокадо»…

– Может, это шутка такая?

– Нет, это не шутка… Простите, вы будете слушать дальше?

– Слушаю вас.

– Спасибо. Труп находится, – продолжил я, – на территории Лесопильщикова пустыря, в овраге со стороны забора, огораживающего мелькомбинат…

– Обождите, это около Сокольнического мелькомбината?

– Да, около Сокольнического мелькомбината…

– Там, где пустырь?

– Да. Именно так… Труп лежит на дне оврага в мешке, замотанном скотчем…

– Вы скотч трогали? – Голос прозвучал несколько взволнованно. – Развязывали мешок?

– Нет, не трогали…

– Простите, еще раз хотел уточнить, вас зовут Русаков Аристарх?

– Да, Русаков Аристарх…

– Прошу вас, не уходите с места преступления. Сейчас подъедет следственно-оперативная группа.

– Нет, не уйду…

– Только дождитесь. А то знаете, как бывает…

– Я знаю. Не беспокойтесь, я вас дождусь…

Я вырубил связь и стал смотреть прямо в камеру. У меня созрел синхрон для первой передачи программы, посвященной еще одной тайне Лесопильщикова пустыря…

– Сегодня к нам в редакцию поступил звонок, – начал я свое вступительное слово. – Неизвестный, представившись Ивановым Иваном Ивановичем, пожелал разговаривать только со мной. Когда я взял трубку, этот господин, убедившись, что с ним разговариваю именно я, сообщил, что в одном из оврагов Лесопильщикова пустыря, что около Сокольнического мелькомбината, лежит криминальный труп. Более того, господин Иванов сообщил, что убитый – это Леваков Василий Анатольевич, двадцати восьми лет, работавший водителем в компании «Бечет». На мой вопрос, почему он позвонил мне, а не в полицию, господин, представившийся Ивановым, сказал, что предоставляет мне право самому позвонить в полицию, когда я обнаружу труп. Как вы видели, это я уже сделал. Мою просьбу рассказать побольше об убитом Иван Иванович либо не смог, либо не захотел удовлетворить и отключился, пожелав нам всем удачи. На розыгрыш или явную ложь это не походило, поэтому мы с оператором Степаном немедленно отправились на Лесопильщиков пустырь и, как видите, в овраге близ забора, огораживающего территорию мелькомбината, обнаружили указанный звонившим труп. Похоже, что человека, тело которого сейчас находится в мешке, забили до смерти. Что случилось с этим человеком, почему это произошло и кто повинен в смерти Василия Анатольевича Левакова – об этом и будет наше новое журналистское расследование…

Сказав заключительные слова, я замолчал и посмотрел на Степу. Тот одобрительно кивнул и выключил камеру.

Глава 3

Как меня допрашивал старший опер Фролов, или У каждого российского гражданина есть прямой долг и нравственная обязанность

Полиция приехала минут через сорок (они, очевидно, тоже изрядно поплутали, пока, наконец, отыскали въезд на пустырь). Сначала мы услышали гул приближающегося двигателя, потом он вдруг смолк, и следом громко хлопнула автомобильная дверца, далее послышались обрывки разговора, и затем показались трое полицейских, шумно пробирающихся через траву. Они шли гуськом друг за другом и с подозрением посматривали в нашу сторону.

– Это вы звонили? – спросил меня старший лейтенант, шедший впереди.

– Я.

– И что? – посмотрел на меня старлей. – Где труп?

– А вот он, – указал я на мешок, лежащий на дне оврага.

– Что это?

– Мешок.

– Я вижу, что мешок, – хмыкнув, сказал полицейский. – И что дальше?

– А дальше то, что в мешке находится труп.

Старший лейтенант, стараясь не перепачкать брючины, спустился в овражек, подошел к мешку и раздвинул разрезанные мною края. На него, как ранее на меня, глянул невидящим взором покойник.

– И правда труп, – без единой эмоции произнес старший лейтенант, видно, на своем веку насмотрелся их предостаточно. – Значит, это вы его обнаружили? – снова посмотрел он на меня и перевел взгляд на Степу, переминающегося с ноги на ногу.

– Мы, – ответил я.

– Интересно было бы услышать, а что вы тут делали… на месте преступления?

– Снимали передачу про тайны Лесопильщикова пустыря, – уверенно ответил я. – Вот и наткнулись.

– Наткнулись, значит, – недоверчиво повторил старший лейтенант. – Ну-ну…

– Да, – подтвердил я. – Увидели тропинку, пошли по ней, вышли к оврагу и обнаружили на самом дне подозрительный мешок. А когда ближе подошли, оказалось, что в мешке – труп.

– И сразу позвонили в полицию? – ехидно спросил старший лейтенант.

– Ага, сразу, – кивнул я для убедительности и посмотрел на старшего лейтенанта чистым, будто бы колодезный родник, взором. Кажется, старлею даже стало немного неловко от моего взгляда, на чем, собственно, и строился расчет…

– Паша, вызывай следственно-оперативную группу и медэксперта, – обернулся в сторону молодого лейтенанта старлей. – Здесь натуральный криминальный труп. – А потом снова обратился ко мне: – Ну, а теперь давайте по честности, ребята: что вы тут делали? Сюда ж никто не ходит. Даже бомжи. Боятся!

– Наш телеканал решил сделать про Лесопильщиков пустырь передачу, – охотно начал отвечать я. – Он ведь полон неразгаданных тайн, этот весьма странный пустырь. Знаете, Матренино проклятье, которое висит над этим местом; клад купца-лесоторговца Стахеева, сведший с ума нескольких его искателей, таинственные исчезновения людей… Ну, прямо как Бермудский треугольник. А еще сами собой разваливающиеся постройки, причем совсем недавно возведенные, уход под землю линий электропередач… Может, под Лесопильщиковым пустырем имеются некие карстовые пустоты или высохшая подземная река? А такой геологический феномен, как самодвижущиеся бетонные плиты весом в несколько тонн? И все это – в самом центре Москвы! Зрители нашего телеканала, несомненно, заинтересуются.

– А как называется ваш телеканал? – покосился на Степу с камерой старший лейтенант.

– Наш телеканал называется «Авокадо».

– Почему именно «Авокадо»? – удивился полицейский офицер. – Вы на базаре, что ли, работаете?

– К базару мы никакого отношения не имеем. Это название придумал наш шеф, – ответил я, как обычно всегда отвечал, когда кто-либо интересовался названием нашего телеканала. – А объясняется оно следующим образом. Наши передачи, как и сам этот фрукт – авокадо, экзотически вкусны для восприятия, полезны для ориентации в жизненном пространстве и тонизируют, иным образом, не дают расслабиться в гонке за удовольствиями и достатком, чтобы вас не обошли на повороте завистники и конкуренты.

Старший лейтенант быстро сморгнул и отвернулся, очевидно, пытаясь переварить мои слова. Молодой лейтенант смотрел на меня во все глаза, как будто я по меньшей мере был Познером, а вместо хмурого сержанта, что стоял поодаль, на нас со Степой смотрело темным зрачком дуло его автомата «АКСУ».

Наконец подъехали два оперативника в джинсах и рубашках с короткими рукавами и женщина-медэксперт в форме старшего лейтенанта полиции. Она тотчас принялась за осмотр трупа, который ей помогли высвободить из мешка опера. Младший из них стал что-то за ней записывать, старший же подошел к старлею, негромко переговорил с ним, поглядывая на нас, после чего оба лейтенанта, старший и молодой, и хмурый сержант с укороченным «калашниковым» наперевес молчком отбыли, как бы передав нас со Степой с рук на руки руководителю следственно-оперативной группы.

– Так, значит, это вы обнаружили труп? – обратился он непосредственно ко мне.

– Я, – коротко ответил я.

– Вы что-нибудь тут трогали?

– Нет, только разрезали мешок, чтобы убедиться, что в нем действительно труп.

– Получается, что на мешке могут быть ваши отпечатки пальцев, – констатировал следователь.

– Только в районе прорези, когда я брался за края…

– Ваше имя, – безапелляционным тоном начал допрос старший группы, расположив у себя на колене папку с листком бумаги.

– А ваше? – в свою очередь, спросил я.

– Сначала вы, а то будет нечестно, ведь я же первый спросил, – без малейшего намека на шутку произнес следователь.

– Меня зовут Аристарх Русаков. Я – сотрудник телекомпании «Авокадо».

– Что, и такая у нас есть? – вскинул брови старший опер.

– Есть. Вещаем на Москву и область.

– Кто бы мог подумать… Ну, а меня зовут Игорь Николаевич Фролов, – представился мужчина. – Я – старший следователь ОВД «Красносельский». Кстати, вы не назвали своего отчества.

– А это обязательно?

– Обязательно, – спокойно подтвердил Игорь Николаевич.

– Африканыч, – сказал я.

– Как? – переспросил Фролов.

– Африканыч, – повторил я.

– Надеюсь, это не шутка?

– Ни в коей мере!

– Так что же, выходит, вашего отца звали Африкан? – с любопытством посмотрел на меня Игорь Николаевич.

– Ну, а чему вы так удивляетесь? Простое русское имя… Причем старинное.

– Понял, – произнес старший следователь. – Итак, Аристарх Африканыч, какая такая нужда занесла вас сюда с вашим оператором?

– Любопытство, – не задумываясь, ответил я. – Простое человеческое любопытство.

– Ну, а это ваше простое человеческое любопытство… чем-то или кем-то все же было вызвано, или я ошибаюсь? Не надуло же его сквозняком.

– Вы правы, – кивнул я. – Любопытство было вызвано звонком некоего Ивана Ивановича Иванова, сообщившего мне, что на Лесопильщиковом пустыре в овраге близ Сокольнического мелькомбината лежит криминальный труп.

– Вот это уже интересно. Во сколько он вам звонил?

– В одиннадцатом часу.

– Ага… И вы вот так поверили ему и помчались через весь город на этот пустырь, бросив все свои неотложные репортерские дела? – недоверчиво посмотрел на меня Фролов.

– Да, поверил.

– Почему?

– Я вообще человек очень доверчивый… А потом, он был весьма убедителен, – ясным взором посмотрел я на старшего следователя. – К тому же этот Иван Иванович назвал имя убитого – Василий Анатольевич Леваков, работавший водителем в фирме «Бечет».

– Так, значит, убитый – это Василий Анатольевич Леваков? – переспросил меня Фролов, занеся имя убитого в протокол.

– Так сказал тот, кто звонил, – пожал я плечами.

– Маша! Марья Алексеевна! – обратился Фролов к медэксперту.

– Да, Игорь Николаевич, – отозвалась женщина.

– Вы осмотрели тело?

– Да, – последовал ответ.

– Что вы предварительно можете сказать о нем?

– Убийство, – не раздумывая, произнесла медэксперт. – На теле имеются множественные раны и обширные гематомы; явно сломано несколько ребер, голова пробита в нескольких местах тупыми предметами, причем раны эти очень тяжелые. По всей вероятности, они и явились причиной смерти. Этого человека попросту забили до смерти, но он, судя по разбитым костяшкам пальцев, отчаянно сопротивлялся…

– А документы или бумаги, подтверждающие его личность, имеются? – поинтересовался Игорь Николаевич.

– Ничего нет. Его карманы совершенно пустые.

– А когда наступила смерть?

– Точно сказать не могу, – ответила старший лейтенант.

– Ну, хотя бы так, навскидку, – настаивал Игорь Николаевич.

– Ну, если навскидку, сутки он тут точно лежит.

– Спасибо, Маша, – поблагодарил ее Фролов.

– Пожалуйста, – отозвалась она, продолжая колдовать над трупом.

– А этот ваш Иван Иванович звонил на сотовый или рабочий телефон? – снова обратился ко мне следователь.

– На рабочий телефон нашей телекомпании, – сказал я.

– А голос у него… какой был?

– Что вы имеете в виду?

– Какие в нем были интонации? Взволнованные или спокойные?

– Он был немного взволнованный, но вообще – спокойный, – ответил я.

– А как вы думаете, судя по голосу, сколько говорившему может быть лет?

– Гм, – глубокомысленно отреагировал я, крепко задумавшись. Какой хороший вопрос задал мне господин старший оперуполномоченный. И почему я еще тогда, когда слышал этот голос, не задался таким же вопросом? Вот что значит профессионал! Теперь надо вспоминать. Итак, его голос. Каким он был? И я стал рассуждать вслух: – Говорил не подросток, это точно. Голос был ровным, без эдаких срывающихся истеричных ноток, свойственных не устоявшимся еще личностям… Он не был резким и слишком громким, то есть человек либо поборол эмоции, вызванные решением позвонить и сообщить о трупе, либо умело их скрывал, а значит, способен достаточно хорошо владеть собой. Скорее всего, ему за тридцать. Молодость скрывать эмоции не умеет… – резюмировал я. – Голос не был быстрым и напористым… И не был тихим и робким… Стало быть, этот человек умеет взвешивать свои поступки, рассудителен и довольно решителен, но без отчаяния. Возможно, ему даже лет под сорок или немного больше… Произносил он фразы четко, речь его хорошо поставлена, выходит, он достаточно образован и наверняка имеет за плечами высшее образование. Еще этот Иван Иванович имеет, скорее всего, гуманитарный склад ума, и за его плечами либо исторический, либо филологический, либо еще какой-нибудь подобный факультет…

– Почему вы так решили? – покосился на меня старший следователь.

– Я вовсе не решил, я только предположил… Этот Иван Иванович сказал такую фразу: «Когда он был человеком, его звали Василий Анатольевич Леваков». В ней, как мне кажется, имеется некий философский подход. Чувствуете: «Когда он был человеком»?

– Да, чувствую, – раздумчиво произнес Игорь Николаевич, впервые с любопытством взглянув на меня. – Пожалуй, что вы и правы… А вы что-то можете добавить? – посмотрел Фролов на Степу.

– Нет, – бесцветно ответил тот.

– Я еще могу добавить немного, – сказал я. – Чуть не забыл… Так вот, при разговоре этот Иван Иванович Иванов часто вставляет словосочетание «надо полагать». Надо полагать, его сообщение будет мне интересно… Надо полагать, я сообщу в полицию сам, когда обнаружу труп… Вам, наверное, такая особенность его речи будет интересна…

– Наверное, – задумчиво кивнул следователь. – Что ж, хо-ро-шо. А вы, стало быть, и есть тот самый Русаков?

– В смысле? – удивленно посмотрел я на Фролова.

– В смысле, тот самый, который раскрыл убийство актера Игоря Панина в прошлом году и нашел отравительницу почти тридцати жителей Измайлово – в этом, – пояснил Игорь Николаевич.

– Все эти преступления раскрыли следователи Главного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации, а я лишь вел параллельное журналистское расследование по заданию своей редакции и на добровольной основе помогал следственным органам отыскивать и изобличать преступников.

– У вас это здорово получалось. Вы весьма интересная и знаменитая личность. У нас в отделении только о вас и говорят.

– Вы преувеличиваете.

– Вот только непонятно, как вы все время впереди следственных органов находились. У вас есть какие-то свои оперативные источники?

– Вовсе нет, мне просто где-то повезло. А потом, помогать правоохранительным органам в их нелегкой и крайне полезной работе есть прямой долг и нравственная обязанность каждого российского гражданина, уважающего закон и правопорядок, – отчеканил я и посмотрел прямо в глаза Фролову.

Старший оперуполномоченный хмыкнул и снова глянул на меня с любопытством, даже большим, нежели в первый раз.

Поверил ли он в мои пафосные фразы? Сомневаюсь. Следователи – народ тертый, еще и не таких «златоустов» видывали!

Затем последовала еще пара-тройка малозначащих вопросов, после чего Игорь Николаевич произнес:

– Что ж, не смею вас больше задерживать, господин Русаков.

– Спасибо. И до свидания.

– Именно, «до свидания», – подчеркнул Фролов. – Мне почему-то кажется, что мы с вами еще увидимся…

Я лучезарно улыбнулся ему, расписался под протоколом допроса, удостоверив, что с моих слов все записано верно, и мы со Степой, обремененные грузом пережитого, потопали обратно.

– Что, выключать камеру? – спросил он меня.

– А ты что, все время держал ее включенной? – удивленно посмотрел я на своего помощника.

– Да, как обычно, – ответил Степа и добавил: – Ты же не давал команды ее выключать.

– Не давал, – согласился я, поскольку у нас с оператором Степой Залихватским (такая у него фамилия видная) была давняя договоренность. А именно: если я говорю ему: «не снимай», «выключи камеру», «выруби» или нечто подобное, он демонстративно выключает камеру, а потом начинает возиться в кофре, словно чего-то разыскивая, а сам же между тем включает камеру и незаметно направляет объектив на моего собеседника и снимает действия, разворачивающиеся рядом со мной. А вот взгляд в его глаза и небольшой утвердительный кивок означал для Степы сигнал, что и правда надо выключить камеру и перестать снимать. Таким образом, мои передачи, в которых я вел журналистское расследование, всегда были во многом документальны и приобретали дополнительную динамику, где присутствовала настоящая интрига с нешуточным накалом…

– Ты молодец, – искренне похвалил я Степу.

На что он скромно, что было ему весьма свойственно, ответил:

– Я знаю…

Глава 4

Дороги, которые нас выбирают, или Что мне грядущий день готовит?

– Привет, Володь, это я, – сказал я в трубку как можно душевнее.

– Ну, – не очень радушно произнес Коробов.

– Скажи, я помог тебе изобличить эту Ларису, отравительницу без малого трех десятков жителей района Измайлово? – начал я издалека.

– Ну, помог, – неохотно отозвался Коробов.

– Я даже где-то рисковал собственной жизнью, придя к ней домой, верно?

– И такое было, – согласился Володька.

– Вы ведь исследовали ту чашку, в которой был чай, предназначенный для меня?

– Ну исследовали, и что?

– И обнаружили в ней сакситоксин, верно? – продолжал я ходить кругами вокруг старшего следователя Главного следственного управления по городу Москве.

– Верно, верно, – недовольно буркнул Володька. – Чего ты все-таки от меня хочешь-то, Старый?

– Вы несколько неправильно поставили вопрос, товарищ майор юстиции, – хмыкнул я. – Вам бы следовало сформулировать его примерно таким образом: «Что вам надо, дорогой друг? В чем у вас случилась нужда? Говорите, уважаемый Аристарх Африканыч, мы обязательно вам поможем… Быть может, всем управлением сразу!»

– Да говори уже, Старый, чего тебе надо-то? – нетерпеливо буркнул Володька, но таким тоном, что мне стало понятно: то, что я попрошу, он непременно сделает.

– Мне надо узнать все о некоем Василии Анатольевиче Левакове, двадцати восьми лет от роду, водителе компании «Бечет». Ну, и о самой этой компании немного: кто ее учредители, кто руководители, чем эта фирма занимается и все ли у нее ровно с соблюдением законов и отчислением налогов в государственную казну, – сказал я ровным голосом.

– Это все? – язвительно поинтересовался Коробов. – А кто убил президента Кеннеди, ты узнать не хочешь?

– На данный момент – нет, – на полном серьезе ответил я. – Не было заказа на это расследование. Пусть это пока остается для меня загадкой… Так когда ожидать результатов по моим вопросам?

– Вечером, – последовал ответ Володьки. – Часиков эдак в семь-восемь я к тебе заеду. Думаю, не на все, но на некоторые интересующие тебя вопросы, пожалуй, отвечу…

– Отлично, буду ждать, – коротко бросил я и нажал отбой…

Надо сказать, что за свои тридцать лет я не сильно разобрался в жизни, хотя таковые попытки нередко предпринимал… Зачем она мне дана, кто я в ней, есть ли у меня какая-то особая миссия, которую я должен исполнить, – всего этого я как не постигнул, так, возможно, никогда и не узнаю. Но у меня отчего-то было убеждение, что все это я знать должен. Непременно…

Увы, чем больше у меня за плечами накапливалось прожитых лет, тем меньше я что-либо понимал в жизни.

Вот такая заковырка получается…

Правда, я твердо знал, чего я в этой жизни не хочу и никогда не буду делать, а некоторые вещи понял четко и сразу: к примеру, тот, кто ищет приключений на собственную задницу, непременно их находит. Это в том числе и про меня, поскольку никто не тянул меня в это дело с трупом в овражке Лесопильщикова пустыря…

Ну разве нельзя было попросту сделать передачу о тайнах пустыря, начиная с Матрениного проклятья и клада гильдейного купца Ивана Стахеева, и закончить еще одной тайной – трупом человека по имени Василий Анатольевич Леваков? Трансляция и так получилась бы интересной и весьма насыщенной и, вне всякого сомнения, привлекла бы огромную аудиторию, чего от меня и ждали. И я сполна оправдал бы эти ожидания руководства без особых затрат: временных, материальных и душевных. Так нет же, мне надо было обязательно втянуться в расследование убийства этого неизвестного мне Василия Левакова и попытаться докопаться до истины.

А зачем она мне, эта правда, если разобраться поконкретнее?

Кто мне этот Вася Леваков? Брат, сват, хороший друг, школьный товарищ, просто знакомый?

Отнюдь. Он мне никто. И живым я его ни разу не видел. Тогда зачем мне потребовалось бросать все свои насущные дела и начинать заниматься его убийством? А может, он был настолько паршивым человеком, что туда ему и дорога!

Может, мне это нужно для того, чтобы раскопать истину?

Тогда возникает следующий вопрос: а где она зарыта, эта истина? И в какую оболочку заключена?

Дело в том, что по-другому поступить я просто не мог: не мы выбираем дороги, а дороги выбирают нас… Да, еще кто-то сказал, что истина – это Бог. А Его познать рядовому смертному невозможно…

Володька пришел около восьми вечера. Голодный и злой (скверное сочетание). Он принес с собой несколько листков бумаги, отпечатанных на принтере.

– На, здесь все, что ты просил. Или почти все. Больше ни о чем меня не спрашивай. И дай, пожалуйста, пожрать.

Я собрал Володьке закусь, пожарил картошку с лучком, достал из холодильника непочатую бутылку благородной «Белуги» (с некоторых пор я предпочитаю пить только ее) и все это принес в комнату, поскольку кухня располагала только к общению, а моя гостиная – и к общению, и к отдыху. А отдохнуть и расслабиться старшему следователю Главного следственного управления по городу Москве майору юстиции Владимиру Ивановичу Коробову, похоже, ох, как было необходимо.

– Ну, давай по «соточке», – предложил я.

– Я за рулем, – объявил Володька.

– Знаю, поэтому больше предлагать не буду. Сто граммов, хорошая закуска, отдохновение тела и души – это все будет не во вред, а токмо на пользу. Давай, друг!

Мы выпили, закусили и усиленно принялись за картошку.

Возможно, что в приготовлении некоторых блюд я кулинар посредственный, но вот картошка у меня всегда получается знатная. И сейчас я тоже не оплошал: она вышла с золотистой корочкой, хрустящая снаружи и мягкая внутри, прямо тающая во рту. А все потому, что я не валю картошку на сковороду горкой, а делаю максимум всего два ряда, чтобы можно было несколько раз перевернуть. И режу я ее не дольками или кругляшками, а толстенькими полосками. Причем прожариваю так, что все стороны этой толстенькой полоски, даже боковые, покрываются у меня вышеуказанной корочкой.

Через минут сорок Володьку отпустило. Он размяк, раздобрел, на щеках проступил румянец, откинулся на спинку дивана и блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь навалившимся покоем.

– Ну что, лучше стало? – спросил я.

– Значительно, – подтвердил Володька. – А то весь день на нервах.

– А что случилось-то у вас такого, что ты приперся злющий, как некормленый тигр? – поинтересовался я.

– Да ты знаешь, ничего особенного и не случилось, а вымотался – до последнего. Теперь у нас все время так… Какая-то текучка идет, но зато столько сил отнимает, что порой просто с ног валишься.

– Это не очень хорошо, – констатировал я.

– Не очень, – согласился со мной Володька.

Мы немного помолчали.

– Ну, давай, колись: зачем тебе понадобились данные об этом Василии Анатольевиче Левакове и фирме «Бечет»? – после небольшой паузы снова заговорил Коробов.

– Чего ты вдруг заинтересовался? – посмотрел я на него. – Дело-то, похоже, рядовое.

– Возможно… – хмыкнул Володька. – Но я же для чего-то старался, поэтому должен знать подробности.

– Отдыхай, знай.

– Да я уж и отдохнул вроде, – заявил Володька. Он и правда выглядел посвежевшим и отдохнувшим. – Рассказывай мне все с самого начала и по порядку.

– Хорошо, – сдался я, хотя, видит бог, не хотел грузить своего друга своими проблемами. – Так вот… После завершения цикла передач, посвященных расследованию группового отравления жителей Измайлово и изобличению отравительницы Ларисы, на мое имя стало поступать много разных звонков. Звонили отравившиеся, с которыми я познакомился в ходе расследования, просто жители Измайлово, телезрители из других районов и прочие неравнодушные московские граждане. Словом, звонков было много, хороших и, как говорится, разных… В числе прочих был один весьма любопытный звоночек… Тот, кто звонил, потребовал конкретно меня. Я принял этот звонок, и человек на том конце провода сообщил буквально следующее: в овраге на Лесопильщиковом пустыре, что против Сокольнического мелькомбината, лежит криминальный труп. Когда труп еще был человеком – а именно так сказал звонивший, – его звали Василием Анатольевичем Леваковым. Ему, мол, двадцать восемь лет, и он, когда был живой, работал водителем в компании «Бечет». Вам, дескать, как человеку, специализирующемуся на подобного рода случаях и их расследованиях, это будет, надо полагать, непременно интересно…

– Ты попросил его представиться? – спросил Володька.

– Да, – ответил я.

– И что он сказал?

– Он сказал, что его зовут Иван Иванович Иванов, – выделил я интонацией фамилию, имя и отчество.

– Понятно, – сказал Володька. – Продолжай.

– Тогда я его спросил, почему он звонит именно мне, а не в полицию, – продолжил я. – На что он мне вполне резонно заявил, что, когда я обнаружу труп, сам и позвоню в полицию…

– Он что, подставить тебя хотел, что ли? – предположил Коробов.

– Не думаю, – в задумчивости произнес я. – Точнее, не думаю так сейчас, потому что уже знаю, что труп пролежал там сутки, – добавил я. – А тогда у меня тоже проскочила такая мыслишка. Но Иван Иванович Иванов ответил, что не собирается меня подставлять и устраивать какие-либо неприятности, а просто хочет, чтобы преступление это было раскрыто. Что у меня, по его мнению, получается совсем даже неплохо…

– Выходит, труп действительно лежал в том овражке, – скорее констатировал, чем спросил Володька.

– Лежал, – ответил я. – Теперь, наверное, если это действительно Леваков, а не кто-нибудь иной, его труп лежит на столе патологоанатома, который уже вскрыл его, дабы определить точное время смерти и ее конкретную причину. Вот такие дела…

– С кем ты туда поехал?

– С моим оператором. Взяли у шефа машину и двинули на этот пустырь, овеянный столькими тайнами и легендами. Решили, если не найдем труп, так хоть снимем передачу про этот полный загадок Лесопильщиков пустырь, благо рассказать о нем нашим любопытным телезрителям есть чего… Ну, дошли до овражка, про который говорил Иван Иванович, и обнаружили мешок, замотанный в двух местах скотчем. Я вспорол немного мешковину, чтобы убедиться, что в мешке действительно труп, и увидел разбитое лицо мужчины и глаза, наполненные болью и ужасом. Его, похоже, забили до смерти.

– Это вы зря, – заметил Володька. – В смысле, зря мешок разрезали. Отпечатки пальцев оставили…

– А мы больше ничего не трогали, – ответил я. – А про то, что на разрезе мешковины могут быть мои отпечатки пальцев, я полицейским сказал…

– Значит, ты вызвал наряд…

– Конечно, вызвал. Приехали трое полицейских, опросили нас, увидели труп и вызвали следственно-оперативную группу и судмедэксперта. Те подъехали, следак тотчас меня допросил. А еще краем уха я услышал от медэксперта, что убийство произошло не ранее, чем сутки назад, что Леваков, похоже, отчаянно сопротивлялся и что на его теле живого места нет – так его жестоко били. Сломали ребра, пробили тупым предметом в нескольких местах голову… От этого он, наверное, и умер. А потом засунули тело в мешок, замотали руки-ноги скотчем, привезли на пустырь и бросили в овраг, забросав мешок ветками, бурьяном и травой.

– Кто тебя допрашивал? – поинтересовался Володька.

– Старший опер или следователь, я так и не понял, Игорь Николаевич Фролов ОВД «Красносельский», – ответил я.

– Не знаю такого, – раздумчиво произнес Коробов. – А ты рассказал ему, что этот убитый – Леваков Василий Анатольевич, что работал он водителем в фирме «Бечет», что ему двадцать восемь лет?

– Рассказал и, конечно, предупредил, что эту информацию я получил от некоего Ивана Ивановича Иванова, звонившего в нашу телекомпанию и сообщившего мне о трупе и его местонахождении. Да и как я мог не сказать, Володь? Это ведь мой долг. Как гражданина, и вообще… Утаивание информации от следствия – это не мой стиль…

– Ага, не твой, – покосился на меня Володька. – Рассказывай эти сказки кому-нибудь другому…

– Ты что хочешь этим сказать? – сделал я недовольное лицо. – Что я от тебя когда-нибудь утаивал информацию?

– А что – разве нет? – криво усмехнулся Коробов.

– Нет, – твердо произнес я. – Никогда! А если я тебе вру, то пусть меня покарают органы НКВД по всей строгости советских законов и социальной справедливости, а все мое имущество и накопления передадут в сиротские дома и дома престарелых…

– Хватит заливать, краснобай ты эдакий, проехали, – примирительно, усмехнулся Коробов. – И что ты думаешь делать?

– Сначала ознакомлюсь с информацией, что ты мне принес, – бросил я взгляд на бумаги, – а потом решу, какие следственно-розыскные мероприятия мне надлежит провести. Побеседую с родственниками Левакова, схожу в офис этой компании «Бечет»… По ходу дела видно будет.

– Ну-ну, – как-то загадочно проговорил Володька. – Если станет горячо – обращайся.

– Вот за это спасибо, – искренне поблагодарил я друга. – А сами-то вы в управлении не хотите это дело в разработку взять?

– Знаешь, дел у нас и без того хватает, – посмурнел Володька, – только успевай разгребать.

– Понял вас… Вопросов больше не имею, – кивнул я и тут же задал новый вопрос: – Может, останешься у меня?

– А можно? – встрепенулся Володька (похоже, он ждал этого вопроса). – А то уж больно неохота вставать, идти куда-то, тем более после такого славного ужина… Знаешь, разомлел.

– Ну, а чего нельзя-то? – удивился я. – Оставайся, конечно. Вон валетом на диване ляжем, и порядок.

– Ну, мало ли… Может, твоя Ирина придет, неловко как-то.

– Не придет, – теперь уже посмурнел я. – Да и не уверен я теперь, что она – моя.

– Что, все так паршиво? – посочувствовал Володька.

– Ну, не то чтобы паршиво, но как-то не так, как хотелось бы. Не убедительно, что ли.

Мне бы хотелось, чтобы наши отношения с Ириной носили иной характер. Чтобы она считала себя моей невестой без всяких сослагательных: «а если вдруг» или «а что, если»… И чтобы я верил, что она моя единственная, и знал, что она думает таким же образом и считает меня своим женихом. Чтобы наши отношения как-то развивались, еще более укреплялись. Но ее устраивало то, что мы имеем на данный момент, то есть когда позволяет время – мы встречаемся, спим друг с другом, вместе ходим куда-то отдыхать, общаемся… А когда времени нет, воспринимаем эту данность совершенно обыденно. Правда, с существенной оговоркой, что остаемся уверенными друг в друге и в том, что, когда позволит время, мы снова будем вместе.

Это плохо?

Пожалуй, нет. Но мне этого было мало. С ней…

Ирине же нужны были отношения ровные, достигшие какого-то определенного уровня, где все было спокойно и тихо, как в океанской бухте: ни гроз тебе, ни штормов. И точка. Дальше идти она не желала, поэтому так и отреагировала на мое предложение пожениться. Правда, однажды она все же пришла ко мне и сказала, что надо поговорить. И мы поговорили. Без упреков, взаимных обвинений, всплесков эмоций, какие нередко возникают между любящими людьми. Ровно и спокойно, как она и хотела и как у нее вполне получилось. И у меня получилось. Для вида… Она сказала, что хотела бы вернуть отношения, которые сложились между нами до размолвки, но вместе с тем недосказанностью, возникшей в разговоре, дала понять, что двигаться дальше не собирается.

Женщинам вообще свойственна недосказанность, нередко воспринимаемая мужчинами как небольшая ложь, которая, в свою очередь, приводит к серьезному обману. А вот последнего я не заслуживал.

Конечно, всего этого я Володьке не рассказал: делиться переживаниями по поводу личной жизни у нас в привычку не вошло. Но по грусти в моих глазах, по интонации голоса он все понял и не стал больше расспрашивать.

Мы выпили еще по стопарю «Белуги», закусили и улеглись спать. Володька тотчас уснул и засопел, как ребенок, а я еще долго лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок. И спроси меня вдруг, о чем я думаю, я бы, наверное, не нашелся что ответить… Возможно, думалось обо всем сразу.

Когда я проснулся, Володьки уже не было. Я поднялся, почистил зубы, умылся и прошел на кухню. Чайник был слегка теплым. Значит, Володька пил кофе или чай. И помыл за собой чашку. Он большой аккуратист: качество, не очень любимое в мужчинах женщинами, но очень полезное для дела, которое Коробов выбрал главным в своей жизни. Собственно, аккуратность полезна для любого дела…

Попив кофейку, я принялся за принесенные вчера Володькой бумаги. Три из них касались человека по имени Василий Анатольевич Леваков. Я принялся читать первую…

Имя: Леваков Василий Анатольевич.

Национальность: Русский.

Год и дата рождения: 11 мая 1986 г.

Место рождения: г. Москва.

Семейное положение: не женат.

Прописка: г. Москва, Южный АО, Западное Бирюлево, Востряковский проезд, дом 3, корпус 2, квартира 6.

Родственники:

отец – Леваков Анатолий Иванович, погиб

в результате автокатастрофы в 2005 году;

мать – Левакова Наталья Андреевна, погибла

в результате автокатастрофы в 2005 году;

братья: Иван, 2004 года рождения;

сестры: Инна, 1991 года рождения.

Образование: средняя общеобразовательная школа № 559, ныне школа № 1242…

На втором и третьем листке была вкратце описана деятельность Василия Анатольевича с две тысячи пятого года и по сей день.

У Левакова имелось две судимости…

В возрасте 19 лет он был задержан оперативными сотрудниками с поличным при угоне автомобиля марки «Форд». На вопрос, зачем он это сделал, ответил, что захотел покататься и произвести впечатление на любимую девушку. Вину свою полностью признал, что в дальнейшем было учтено судебным разбирательством. Было заведено уголовное дело по статье 166 УК РФ, часть 1, то есть неправомерное завладение автомобилем без цели хищения. Судебный процесс состоялся в середине января 2006 года. Учитывая отсутствие судимостей и наличие на иждивении у Левакова несовершеннолетней сестры и маленького брата, суд счел возможным применить наказание, не связанное с лишением свободы, и вынес решение: два года условно.

В 2009 году, через год после погашения судимости, Леваков, в составе преступной группы (так называемой «бригады Гугенота»), посягнул на самое святое, что было в Западном Бирюлево: склады Покровской плодоовощной базы. Причем в то время, когда базой, входившей в состав АО «Новые Черемушки», уже давно владел семейно-мафиозный клан выходцев из Дагестана. А бывший генеральный директор базы Галина Васильевна Падальцына (как ее прежде называли – «Железная Галина»), добровольно или принудительно передав свои акции дагестанским джигитам, растворилась в неизвестном направлении, причем вездесущий МУР и по сей день не может отыскать ее следов. А может, и не очень старается…

Гугенот с бригадой из шести человек, проникнув на территорию плодоовощной базы, совершили разбойное нападение на одно из складских помещений, но вывезли из него не петрушку и помидоры, а две груженные под завязку еврофуры пятизвездочного дагестанского коньяка, то ли контрабандного, то ли самопального, что в магазинах стоит немногим более четырехсот рублей. Если учесть, что в каждой фуре стояло по полторы тысячи ящиков вместимостью по двадцать бутылок (а это тридцать тысяч бутылок на фуру), то выходит, бригада Гугенота разжилась шестьюдесятью тысячами бутылок коньяка на сумму двадцать четыре миллиона рублей. Весь коньяк они рассовали ровно за половину стоимости по магазинам, то есть за двенадцать с чем-то там миллионов. Каковые и положили себе на карман, отстегнув, как и положено, известную долю в общак местному «смотрящему».

Это дерзкое нападение, а по сути, вызов кавказскому криминалу, прочно обосновавшемуся в Москве, едва не вызвало криминальную войну в российской столице. Всем было известно, кто за этим стоял, однако руководство Покровской плодоовощной базы сделало вид, что ничего не произошло, сор из избы выносить не стало, и уголовного дела по факту хищения двух фур коньяка заведено не было. Сходка авторитетов, состоявшаяся ровно через десять дней после налета на плодовощебазу, как-то урегулировала ситуацию, и войны между московскими «семьями» не произошло. На Гугенота же навесили штраф, который он, видимо, и не собирался выплачивать. Казалось, все улеглось, ан нет. Через пару недель после хищения фур на продаже неучтенного дагестанского коньяка погорел магазин «Цимус» на Варшавке. Следом за ним прокурорской проверке подверглись магазины в Чертаново, два из которых – «Вино, водка, коньяк» и «Горючка» – также попались на продаже «левого» дагестанского коньяка. Кто-то из допрашиваемых на дознаниях «раскололся» и показал на братков из бригады Гугенота. Дескать, под угрозой крупных неприятностей они заставили принять «паленый» коньячок. В итоге все непосредственные участники кражи, кроме самого Гугенота, на которого никто из арестованной братвы показаний не дал, были привлечены к уголовной ответственности по статье 158 УК РФ, часть 4, то бишь совершение воровских действий в особо крупных размерах организованной преступной группой. По ней же и был вынесен судебный приговор, по которому Вася Леваков получил шесть лет лишения свободы в колонии общего режима.

С начала прошлого года Леваков, освободившись по УДО, в поле зрения правоохранительных органов не попадал и ни в каких преступных группировках не состоял. Через два месяца по освобождению он устроился водителем в крупную компанию «Бечет». Через полгода стал уже возить исполнительного директора «Бечета» Геннадия Викторовича Ионенко и вот уже год является его личным водителем…

Я отложил бумаги. Как будто бы ничего особенного. Случается и такое, что, отбыв наказание, люди берутся за ум и завязывают с криминальным прошлым. Похоже, Леваков уже почти два года является самым что ни на есть законопослушным гражданином. Может, за то, что он завязал, его и убили бывшие дружки? Тогда почему не сразу по выходу из заключения? Почему ждали без малого два года? Или они все это время слезно уговаривали Левакова вернуться к Гугеноту?

Что-то здесь не вяжется.

Листок о компании «Бечет» был один. И имел следующее содержание…

Компания «Бечет» – крупное московское агенство недвижимости. Основано в 1995 году Колупаевым Олегом Дмитриевичем, 1962 года рождения, и Дунаевым Станиславом Николаевичем, 1966 года рождения.

Генеральный директор агентства – О. Д. Колупаев.

Председатель совета директоров – С. Н. Дунаев.

Агентство имеет 16 филиальных отделений по Москве и 2 региональных представительства в Подмосковье. Комиссионные – от 3 до 6 процентов. Спектр риелторских услуг самый широкий:

– обмен, покупка, аренда и продажа квартир, домов, коттеджей, таунхаусов, коммерческой недвижимости, земельных площадей и участков;

– оценка недвижимости;

– создание загородных жилых комплексов.

Согласно оценкам экспертов и статистическим данным, доля компании «Бечет» на риелторском рынке Москвы превышает 12 процентов; на рынке операций с загородной недвижимостью – около 6 процентов; на рынке операций с недвижимостью коммерческой – 7 процентов; на рынке аренды жилья – 8,5 процента. Количество осуществленных сделок и операций насчитывает несколько десятков тысяч.

В активе компании «Бечет» – 4 реализованных и введенных в эксплуатацию загородных поселка и 2 жилых комплекса в стадии активного строительства и продаж: «Подмосковная Швейцария» и «Дачный». Еще три загородных жилых комплекса находится на стадии проектирования.

Компания «Бечет» – член таких профессиональных объединений, как Российская гильдия риелторов и Московская ассоциация риелторов.

Центральный офис компании находится: ул. Щербаковская, дом 3, строение 3…

Что ж, весьма неплохо. Можно даже сказать, солидно.

По крайней мере, я буду знать, куда пойду и с кем буду иметь дело. А вот общение с руководством риелторской компании «Бечет» надлежало начинать со звонка.

Что я и сделал…

– Алло, здравствуйте. Это главный офис компании «Бечет»?

– Да, здравствуйте. Чем можем помочь? – ответил мне приятный женский голос.

– Мне нужно помочь встретиться с исполнительным директором вашей компании Геннадием Викторовичем Ионенко, – сказал я. – Вы можете меня с ним соединить?

– Представьтесь, пожалуйста, – последовало вместо ответа.

– Да, конечно, – произнес я весьма охотно. – Меня зовут Аристарх Русаков. Я корреспондент телекомпании «Авокадо».

– А какой вопрос у вас имеется к Геннадию Викторовичу? – поинтересовался голос.

– Мне бы хотелось поговорить с господином Ионенко по поводу убийства его личного водителя Василия Анатольевича Левакова.

– Простите, но я не могу вас с ним сейчас соединить, – после недолгого молчания ответили мне.

– Почему? Он не хочет разговаривать на данную тему? Он чего-то боится? Что-то знает об этом убийстве, но пытается скрыть?

– Да что вы такое говорите! – Возмущению в голосе говорившей не было границ.

– А что такое? – с нотками удивления в голосе спросил я.

– Геннадий Викторович просто… просто сейчас очень занят, – ответили мне.

– А когда освободится?

– Не знаю, – последовал ответ уже с заметными нотками раздражения.

– Хорошо, – произнес я ровным голосом. – Я могу записаться к нему на прием?

– Он сегодня не принимает.

– Запишите меня тогда на понедельник, – невозмутимо предложил я. – Если, конечно, господин Ионенко и в самом деле не боится говорить на эту тему и ему нечего скрывать от правоохранительных органов и нескольких миллионов москвичей и жителей московской области, что смотрят наш телеканал. Его отказ встретиться со мной и ответить на некоторые вопросы может быть расценен редакцией как нежелание и даже боязнь говорить на тему убийства его личного шофера, о чем непременно узнают телезрители нашего канала. Вы уж ему об этом скажите, пожалуйста…

Последовала затяжная пауза, в течение которой представительница компании либо советовалась со своим начальством, как со мной поступить, либо думала об этом самостоятельно, что, похоже, давалось ей с трудом. Наконец она произнесла холодным тоном:

– Геннадий Викторович примет вас в понедельник в двенадцать тридцать. До свидания.

Связь оборвалась, но я был вполне удовлетворен. Значит, с исполнительным директором компании «Бечет» господином Ионенко я встречаюсь в понедельник первого сентября. А до этого мне надо сходить к Леваковым. Завтра 30 августа – суббота. Значит, и сестра и брат, скорее всего, будут находиться дома. И вообще, суббота для визитов – день самый благоприятный. Мне кажется, что суббота как-то веселее и праздничнее тяжеловесного воскресенья, в котором голова зачастую занята думами о предстоящем понедельнике. Со всеми его проблемами…

Интересно, что приготовит мне день грядущий?

Глава 5

Тяжелый вечер пятницы, или Знакомство с Леваковыми

Вечер пятницы – замечательный вечер. В том случае, когда он проходит после напряженной трудовой недели с выполнением всего задуманного, когда тебя дома ждут и когда есть интересные или хотя бы какие-нибудь планы на выходные. Напряжение спадает, ты отдыхаешь телом и душой, и предвкушение приятных событий, коими будут наполнены выходные дни, обволакивает спокойной радостью и благожелательным отношением ко всему, что тебя окружает.

Прекрасное состояние!

Прошедшая неделя выдалась достаточно напряженной. Но всего, что я планировал, исполнить не удалось. Конечно, наши замыслы почти всегда подлежат корректированию со стороны высших сил, и с этим ничего не поделаешь. Но с отменой задуманного пятничный вечер обещал быть уже не столь желанным, да и до умиротворения ему было далековато. Кроме того, меня дома никто не ждал, и планов на выходные, кроме посещения сестры и младшего брата погибшего водителя Левакова в субботу, у меня тоже не имелось. Это немного печалило и вызывало скорбные раздумья…

Конечно, меня могла бы ждать дома Ирина. Однако после нашего последнего разговора с ней мы не виделись, а пара звонков, сделанных нами друг другу, содержали ни к чему не обязывающие фразы типа «Как дела?» и «Что нового?». И банальные ответы, что нового ничего нет, а дела идут по-прежнему. Только вот было непонятно, как идут эти дела: по-прежнему хорошо или по-прежнему скверно?

От навалившихся разом дум на душе стало паршивенько, как будто я совершил какую-то ошибку, которую нельзя исправить, и теперь буду мучиться этим до скончания века.

А может, позвонить?

Но для чего? Просто поговорить на тему… э‑э‑э… А на какую тему, собственно, поговорить-то? Снова начинать разборки касательно наших отношений?

Но Ирина мне ясно дала понять, что отношения, сложившиеся между нами, ее вполне устраивают. А на большее она «не готова».

И все же я позвоню…

– Привет!

– Привет! – ответила мне Ирина с некоторым удивлением.

– Чем занимаешься? – поинтересовался я.

– Да так, ничем особенным.

– Может, встретимся? Сходим куда-нибудь?

– Не сегодня, – не сразу последовал ответ.

– С отцом виделась? – неожиданно для себя спросил я.

– Да, – коротко ответила Ирина.

– Как он?

– Нормально…

Что ж, ответ, достойный вопроса…

– Как ты смотришь на то, чтобы вместе провести выходные? – задал я наконец-то более-менее дельный вопрос.

– А ты этого хочешь? – вяло спросила Ирина. – Мне кажется, что в последнее время ты как-то холодно стал ко мне относиться.

Вот те раз! Это я‑то стал к ней холодно относиться?! Умеют же женщины перевернуть все с ног на голову…

– А мне кажется, что это ты стала относиться ко мне холодно, – заявил я, приглушив нотки обиды в голосе.

– Я отношусь к тебе по-прежнему.

– По-прежнему – это как? – быстро спросил я.

– Это очень хорошо, – тотчас последовал ответ.

– И это все? Очень хорошо – и на этом все?

– Нет, не все, – сказала Ирина. – Еще ты мне очень дорог.

– Дорог… – Кажется, я был до краев наполнен сарказмом. – А раньше ты говорила, что любишь меня.

– Я и сейчас тебя люблю.

– Но замуж за меня не хочешь… – не преминул вставить я, хотя и знал, что это лишнее.

– Мы уже об этом говорили. Зачем пилить опилки?

– Я что-то не понимаю, как это: любить человека, но не хотеть выходить за него замуж? Так разве бывает?

– Бывает, как видишь, – с усмешкой ответила Ирина. – И я не сказала, что не хочу за тебя замуж. Я сказала – рано. Это абсолютно разные вещи…

– Но… – попытался было я возразить, однако она меня опередила:

– Ну что тебя не устраивает? То, что нет печати в паспорте?

– Да при чем тут печать! – снова попытался возразить я, и опять мне не дали договорить.

– При том, что эта печать делает любящих людей собственниками друг друга, – пылко проговорила Ирина. – И все. Уже не надо ничего доказывать…

– Чего именно доказывать не надо?

– Любовь. Исчезает необходимость доказывать, что ты любишь меня, а я люблю тебя, понимаешь?

Конечно, я понимал, о чем она говорит. Умом понимал, но не сердцем. Внутри меня все же сидел червячок сомнения, который время от времени задиристо поднимал голову и задавался вопросом: может, имеются еще какие-то причины не выходить за меня замуж? А может, она выжидает, когда появится некто затмевающий меня по всем параметрам, некто, с кем она бросится в любовь, как в омут головой, и никакие печати в паспорте уже не помешают им быть вместе? Но пока этого «некто» не видать. Зато есть я. И если этот «некто» так и не объявится, то я – наилучший вариант…

Мое молчание Ирина восприняла как обиду.

– Сегодня я действительно не могу, – сказала она мягко. – У нас с мамой… есть неотложные дела.

– Как скажешь. А завтра? У меня будет одно дело, после чего я свободен. Или в воскресенье?

– Я пока не знаю. Я позвоню…

– Хорошо.

Вот и поговорили…

Леваковы жили в первом подъезде на втором этаже панельной брежневской девятиэтажки, которые лет сорок назад стали вырастать в «рабочих» районах Москвы, разбавляя собою малогабаритные невзрачные хрущевки. Дом этот стоял наискосок от автобусной остановки, а напротив нее находилось трехэтажное здание средней школы № 1242, в которой учился покойный Вася Леваков и где, скорее всего, учились его сестра Инна и брат Иван. А что, удобно: прошел через двор – и уже в школе. Ни дорог ребенку не нужно переходить, ни перекрестков…

Я нарочно не звонил сестре Левакова и не договаривался о своем визите, поскольку отказать во встрече в телефонном разговоре всегда легче, чем вживую, глядя прямо в глаза. Конечно, если речь идет об адекватном нормальном человеке, а не о наглом индивидууме, презирающем поголовно всех людей, кроме себя любимого. Надеюсь, что Инна Левакова не из таких…

Я надавил на кнопку дверного звонка.

Тишина.

Я надавил еще…

– Вам кого? – послышалось за моей спиной.

Я обернулся и увидел невысокую девушку с пухленькими щечками, какие бывают у большинства детей нежного возраста. Глаза у нее тоже были детскими, хотя все остальное принадлежало уже вполне зрелой девушке, достигшей возраста двадцати двух – двадцати трех лет. В руке она держала пакет, очевидно, с только что купленными продуктами. Оно и понятно: в семье Леваковых Инна являлась главной хозяйкой…

– Вы – Инна Левакова? – в свою очередь, поинтересовался я.

– Да, – ответила девушка.

– Тогда мне вас, – с улыбкой сказал я, отступив в сторону и пропуская девушку к двери квартиры.

– Вы из полиции? – строго посмотрела на меня Инна.

– Нет. Я – журналист и хотел бы…

– Вы по поводу смерти моего брата? – нахмурилась Инна, не дав мне закончить фразы.

– Да, – ответил я. – Я – сотрудник телекомпании «Авокадо» и занимаюсь расследованием гибели вашего брата Василия.

– Простите, но я уже все рассказала следователю, который ведет это дело, и больше ничего не хочу говорить… на эту тему, – сглотнув ком в горле, произнесла девушка.

– Я вас понимаю. Но дело в том, что это… я нашел тело вашего брата на Лесопильщиковом пустыре…

– Вы? – Она недоверчиво посмотрела на меня, потом открыла дверь и, немного подумав, пропустила меня вперед: – Проходите.

– Спасибо, – сказал я, заходя в небольшую прихожую.

– А как это получилось, что Васю… нашли вы?

– Дело в том, что к нам в редакцию телеканала в прошлый четверг позвонил неизвестный, – обернулся я к девушке. – Этот неизвестный представился Иваном Ивановичем Ивановым, потребовал к телефону именно меня и в разговоре сообщил, что ваш брат, простите, – тут я немного запнулся, – убит и тело его лежит в одном из оврагов Лесопильщикова пустыря. Я поехал на пустырь и правда обнаружил тело, после чего вызвал полицию. Как видите, я не выискивал каких-то «жареных» фактов, никого не выслеживал, никому не навязывался. Так получилось, что… это дело само нашло меня, и я, помимо воли, оказался втянутым в расследование, поэтому уже не могу дать задний ход и представить все так, будто то, что случилось, меня никак не касается. Вы понимаете?

– Правда, что все так и было, как вы говорите? – вопросом на вопрос ответила Инна.

– Да.

– Проходите на кухню, – сказала она, видя, что я топчусь на месте. – Обувь снимать не надо, я все равно буду скоро убираться.

– Спасибо, – кивнул я и прошел на кухню.

Обстановка в квартире была обычная, по всему видно, что живут Леваковы не богато. Впрочем, в Западном Бирюлево мало кто может похвастать хорошим доходом.

– Вы не против, если я включу диктофон?

– Можете, – просто ответила Инна. – Следователь мои показания тоже записывал на диктофон.

– А протокол он что, не вел?

– Вел и протокол.

– Ну, я протокол не буду вести, – улыбнулся я. – Мы просто побеседуем, хорошо?

– Хорошо, – пожала плечами Инна. – Чай будете?

– С удовольствием.

Я давно заметил, что разговор лучше складывается, когда параллельно имеется еще какое-нибудь занятие. Например, чаепитие. Беседа за чаепитием ведется непринужденнее, как бы между прочим. И проходит она легче, и собеседник становится более разговорчивым и искренним, что ли. Ведь главным занятием все же является чаепитие, а разговор – это всего лишь приложение к этому занятию…

Например, года три назад я никак не мог разговорить пожилую даму, трижды бабушку, касательно двух якобы работниц социальной сферы, которые эту пожилую даму пытались облапошить и у которых с этим ни черта не вышло. Слова у этой дамы невозможно было вытянуть. За чаем она немного размякла, разговорилась и назвала приметы этих «работниц» и их возраст. А когда она принялась вязать для одного из внуков шерстяные носочки, то ее было уже не остановить, и отвечала она на мои вопросы более чем подробно. А все благодаря вязанию, то есть делу, разговор при котором являлся лишь сопровождающим фактором, а потому велся в более непринужденной форме. Поэтому, когда интервьюируемый предлагает мне выпить чаю или кофе, я никогда не отказываюсь, ибо для дела это всегда полезно…

Инна разлила по чашкам чай, выставила печенье, которое только что купила, и выжидающе стала на меня посматривать. Похоже, она смирилась с потерей брата, хотя что именно творилось у нее внутри – о том можно было лишь догадываться…

– Простите, что я задеваю самое больное, – начал я. – Вас уже вызывали на опознание?

– Да, вчера, – ответила Инна и опустила голову.

– И вы признали… ну, что это ваш брат? – вынужден был спросить я, поскольку этот Иван Иванович, что мне звонил, мог, например, ошибиться или, мягко говоря, сказать неправду.

– Да, это мой брат. Его что, кто-то забил до смерти?

– Похоже на то, – не стал я изворачиваться и врать девушке. – Поэтому найти, кто это сделал, и наказать их – это сейчас самое главное. Вы ведь тоже не хотите, чтобы те, кто сделал такое с вашим братом, остались безнаказанными?

– Не хочу, – твердо произнесла Инна. – Вася… он был хорошим человеком. И заботился… о нас с Ваней…

Она горестно всхлипнула и закрыла лицо руками. Наступила скорбная пауза. Что делать, я не знал, и просто погладил девушку по плечу.

– Это Гугенот его убил, – не убирая ладони с лица, прошептала Инна.

– Гугенот? – переспросил я. – Этот местный авторитет?

– Да.

– Почему вы так думаете? – спросил я.

– Потому что Вася порвал с ним и с теми делами, какими раньше занимался, – ответила девушка. – Завязал, как он сам говорил. И сделал это ради нас с Ваней.

– А как давно он порвал с… бандой Гугенота и преступной деятельностью?

– В прошлом году, как только освободился условно-досрочно, – ответила Инна. – Гугенот дважды приходил к нам, скандалил с Васей, требовал отдать долг…

– Какой долг?

– Я задавала Васе такой же вопрос, и он ответил, что никому ничего не должен…

– Этот Гугенот… Он что, угрожал Василию расправой? – сделал я небольшой глоток из чашки.

– Конечно, угрожал, – кивнула девушка. – Когда Гугенот позвал его на новое дело, Вася наотрез отказался, и Гугенот сказал тогда, что он еще пожалеет об этом.

– Понятно. А где живет этот Гугенот?

– Я не знаю, – ответила Инна. – Но он все время сидит со своими дружками в кафе-баре на Востряковском проезде.

– А как называется этот бар?

– «Марыся».

Я откусил печенинку и сделал еще глоток.

– Ваш брат… Он ведь устроился водителем в компанию «Бечет», правильно?

– Да, Васе повезло. – Инна попыталась улыбнуться, но из этого у нее ничего не получилось. – Устроиться на работу после освобождения из тюрьмы не так-то просто, особенно на хорошую работу.

– А он считал, что работать водителем – хорошая работа?

– Да, он так считал, – твердо ответила Инна. – Он любил возиться с машинами, еще с детства увлекался автомобилями, даже починил дедову «Волгу», на которой разбились наши родители. Несколько лет он ее собирал, покрасить вот только не успел, его посадили. А в прошлом году, летом, он ее покрасил и полностью довел до ума, даже оленя на капот установил, как при деде было. А ведь все говорили, что автомобиль восстановлению не подлежит…

– Так это та еще «Волга», которая с оленем на капоте? – удивился я. – «Двадцать первая»?

– Василий говорил, что она шестьдесят первого года выпуска.

– Здорово! – натурально восхитился я. – И он что, на ней ездил на работу? – спросил я.

– Нет, он на ней редко выезжал, – сказала Инна. – Берег ее. Ну, разве что на выходные ее брал. И только если надо было меня куда-нибудь отвезти или Ванечку.

– А сейчас где эта «Волга»? – спросил я.

– Я не знаю, – ответила Инна.

– То есть? – не понял я. – Ваш брат пропал вместе с машиной?

– Да, – кивнула девушка.

– А вы можете рассказать мне все по порядку? Когда вы последний раз видели брата? – задал я вопрос, без которого было не обойтись.

– Во вторник, – ответила Инна. – Он пришел с работы, а потом ему кто-то позвонил, и он уехал на нашей «Волге».

– Кто звонил, вы, значит, не в курсе?

– Нет.

– А содержание разговора знаете? Может, вы его случайно как-то услышали?

– Только обрывки его фраз. Я ведь не особо прислушивалась. И вообще, мне поначалу показалось, что ему звонила девушка…

– У него была девушка? – как-то само собой выскочило у меня. – И как ее зовут?

– Наташа. Как звали и нашу маму…

– А фамилию ее вы знаете? – посмотрел я на девушку.

– Наташа… Наташа… – в задумчивости промолвила Инна. – А! Челнокова!

– А где она живет?

– Я не знаю, где она живет, Вася об этом никогда не говорил, а я и не расспрашивала. Они с братом работают вместе. – Она вдруг запнулась и поправилась, опустив взгляд: – Работали…

– Понял. А ее фотографии у вас, случайно, нет?

– Нет, – ответила Инна. – Была фотка, где Вася вместе с ней… Они оба улыбаются… Вася носил ее в своем бумажнике. Но ведь при нем… мне сказали, ничего не нашли.

– Простите, Инна, можете припомнить, какие обрывки фраз вы слышали из того телефонного разговора во вторник вечером? – решил я перевести разговор в иное русло.

– Ну, он поднял трубку… – не сразу начала вспоминать Инна. – Его, наверное, спросили, занят он или нет, потому что он сказал, что не занят. Потом он какое-то время отвечал односложно: «да», «нет», «да». А затем сказал: «Хорошо, я подъеду». И уехал.

– А вот вы сказали, что поначалу вам показалось, будто брату звонит его девушка Наташа…

– Да, потому что он вроде бы обрадовался, – сказала Инна.

– А потом что? – спросил я.

– А потом сделался мрачным и задумчивым. Я его видела таким последний раз почти неделю назад, в воскресенье двадцать четвертого, когда он вернулся с охоты.

– Он разве был у вас охотником? – удивился я.

– Нет, это его начальники охотники. Большие любители, все трое…

– «Все трое» – это кто? – попросил я уточнить.

– Ну, их главный босс Олег Дмитриевич Колупаев, потом еще Станислав Николаевич Дунаев, он на их фирме является председателем директорского совета, и исполнительный директор Геннадий Викторович Ионенко, у которого Вася работал личным водителем, – пояснила Инна и добавила: – Вася с ними часто на охоту ездил, в смысле, возил их всех. В прошлом году они несколько раз охотиться ездили, раза три – это точно. Ну, и Вася, наверное, вместе с ними охотился…

– И куда они обычно ездят? – спросил я.

– В прошлом году они все время ездили охотиться на кабанов и лосей в Серпуховское охотхозяйство, – ответила Инна, припоминая. – А в этом году, поскольку охоту на кабанов в Московской области запретили до первого ноября, они поехали куда-то под Малоярославец в Калужскую область. Вася говорил, что это километрах в ста десяти от московской кольцевой дороги по Киевскому шоссе…

– И вернулся ваш брат с охоты мрачный, – напомнил я Инне.

– Да, – кивнула она.

– А вы у него спрашивали – почему?

– Спрашивала, а он сказал, что просто устал.

– Но вы ему не поверили, так? – догадался я.

– Да, не поверила, – посмотрела на меня Инна. – Но допытываться не стала. У него всегда так: захочет – сам скажет, а не захочет – все равно ничего от него не добьешься.

– Понятно. А скажите, Инна, он был доволен своей работой?

– Мне кажется, да, – немного подумав, ответила девушка. – Вася вообще-то никогда и ни на что не жаловался, даже когда маленьким был. Такой стойкий оловянный солдатик. – Она снова всхлипнула, и я был вынужден немного помолчать, но через минуту снова заговорил:

– Хорошо, давайте продолжим. Итак, ваш брат пришел во вторник с работы, потом ему кто-то позвонил, а скорее всего его куда-то вызвали, он собрался и уехал на «Волге». Что было потом?

– И все, – ответила Инна и судорожно вздохнула. – Больше я его живым уже не видела…

– А вы не пытались ему позвонить, – спросил я, – ну, когда он вовремя не вернулся?

– Как же не пыталась, конечно, пыталась. Но его телефон был отключен.

– А было с ним раньше такое, чтобы он не ночевал дома? – поинтересовался я.

– Было несколько раз, – ответила Инна. – Но он всегда предупреждал, что не придет…

– Хорошо, что вы делали дальше? – спросил я.

– Утром в среду часов в десять я позвонила на работу, но мне сказали, что Вася на работу не вышел, – растерянно посмотрела на меня Инна. – И телефон его по-прежнему не отвечал…

– Стоп, – прервал я девушку. – А что, с работы разве не звонили и не интересовались, почему ваш брат не появился? Ведь он же своего шефа на работу не привез. Как его, э…

– Геннадия Викторовича, – подсказала Инна.

– Ну да, Геннадия Викторовича, – кивнул я.

– Мне не звонили, – ответила Инна. – Ну, может, они на телефон Васе звонили…

– Да, может, – согласился я.

– А потом я пошла в полицию, – продолжила Инна. – Это уже после обеда было. Сказала, что пропал брат. Поехал, мол, вчера вечером на машине и не вернулся. Заявление о пропаже брата у меня не приняли, но спросили, как его зовут и какой марки у него машина. Я ответила. Мне сказали, что никаких ДТП с участием «двадцать первой» «Волги» не было, и посоветовали обзвонить все больницы. И прийти к ним через день, если Вася, конечно, не вернется.

– И вы, значит, стали звонить… – покачал я головой.

– Да, я всю среду и половину четверга обзванивала больницы и даже морги, но Васи нигде не было. А где-то около четырех дня в четверг мне позвонили из «Красносельского» ОВД и попросили подойти. Там мне сказали, что на Лесопильщиковом пустыре обнаружен труп, предположительно моего брата, и попросили опознать труп…

– А где «Волга»? – спросил я.

– Они ничего про нее не сказали, – ответила Инна.

– А когда вас допрашивали, вы сказали, что брат уехал на машине?

– Да, сказала, – кивнула головой девушка. – Следователь обещал, что ее будут искать.

Щелкнула замком входная дверь.

– Ваня пришел, – посмотрела на меня Инна. Она выпрямила плечи, приосанилась и даже посветлела лицом, очевидно, чтобы не показать младшему брату свою растерянность и скорбь.

– Здравствуйте. – Ваня прошел на кухню и поздоровался со мной. – Вы следователь?

– Нет, – ответил я.

– А кто?

– Меня зовут Аристарх Русаков. Я – телевизионный журналист и работаю в телекомпании «Авокадо».

– А вы поможете найти тех, кто убил Васю? – в упор посмотрел на меня Ваня. – Мне ведь только десять лет, и я не могу сам их найти, чтобы отомстить…

Соврать, глядя в глаза мальчику, потерявшему старшего брата, который был ему где-то отцом, а до этого потерявшему своих родителей, было равносильно тому, что ограбить, скажем, слепую старушку или пнуть беззащитного котенка.

Я был на это не способен, поэтому сказал то, что думал:

– Я как раз и пришел для того, чтобы помочь их найти и наказать. Я постараюсь…

Почувствовав, что мальчуган ждал от меня других слов, поспешно добавил:

– Я сделаю все, чтобы найти тех, кто убил твоего брата.

Ваня удовлетворенно улыбнулся и ушел в свою комнату.

– А вы учитесь, работаете? – спросил я Инну.

– Работаю, – как-то кисло усмехнулась она. – Аппаратчицей на Востряковском колбасном заводе. Если я не буду работать, нам с Ваней нечего будет есть.

Я понимающе кивнул. Настоящая дружная семья. Если и Вася был такой же, как Инна и Ваня, то его убийц стоило найти и наказать. Ведь хорошие и достойные люди, в числе которых я видел и себя, всегда должны заступаться за таких же хороших и достойных. А иначе у нас наступит полный швах…

Я попрощался с Инной, дав ей свой телефонный номер и взяв обещание, что она позвонит, «если что». Выйдя из подъезда, прошел несколько шагов и, подняв голову, оглянулся, увидел в кухонном окне квартиры Леваковых два лица – Инны и Вани. Я помахал им рукой и двинулся дальше, чувствуя спиной, как они провожают меня взглядами, до того самого момента, пока полностью не скрылся из виду…

Глава 6

Кафе-бар «Марыся», или Визит в «офис» Федора Николаевича Гугенотова

Репортера кормят ноги. Почти в буквальном смысле. Поэтому ноги у журналиста-корреспондента должны быть сильными и выносливыми. Я на свои ноги не жаловался, поскольку отсутствие личного авто приучило меня ходить пешком на весьма значительные расстояния.

Востряковский проезд только назывался «проездом». На самом деле это была длинная улица, являющаяся как бы продолжением Харьковского проезда, только под иным названием. Кафе-бар «Марыся» находился в 16‑этажной одноподъездной панельной башне со стороны фасада. Раньше, в начале девяностых годов, это была заурядная пивнушка, где по утрам и в дневные часы похмелялись алкаши, а по вечерам тянула пиво местная братва. Когда лихие девяностые закончились и настали беспросветные двухтысячные, пивнушка сменила вывеску с «Пиво‑воды» на «Пивной бар». Теперь здесь, кроме пива, можно было выпить водки или вина и закусить конфеткой или мини-бутербродом, состоящим из куска потрескавшего серого хлеба с долькой ржавой селедки или со скрюченной пластинкой пересохшего сыра. Публика была прежняя, атмосфера тоже мало изменилась, нередки были драки, поэтому добропорядочные жители башни, не состоящие в лиге братвы, алкашей и выпивох, обходили пивнушку стороной.

В начале десятых годов нынешнего века пивнушка подверглась облагораживающему ремонту, заимела какой-никакой интерьер, нормальные и более-менее опрятные столики со стульями, барную стойку с хромированными ободками, бархатные шторы и пару кабинетов с мягкими диванами за бархатными занавесями, отделяющими кабинеты от общего зала. А над входом в бар появилась новая неоновая рекламная вывеска:

«Кафе-бар МАРЫСЯ»

Кафе-бар продолжали посещать, по старой привычке, заматеревшие и ставшие уже мужиками в возрасте бывшие бойцы из братвы (конечно, те, кто дожил) и жители прилегающих домов. Здесь недорого и довольно сносно кормили, а для «своих завсегдатаев» имелся даже балычок, дичь, нежная телятинка, черная икорка и набор дорогих коньяков и виски. Имелись даже настоящие гаванские сигары и элитные сигареты «More» из Калифорнии по цене семь сотен рубликов за пачку.

Один из кабинетов кафе-бара «Марыся» всегда занимал Гугенот. Легальным бизнесом он так и не обзавелся, а потому настоящим офисом не располагал и использовал в качестве штаб-квартиры кафе-бар на Востряковском проезде. В кабинете за бархатными шторами завтракал, принимал деловых людей и знакомых авторитетов, общался, решал-обмозговывал с ними разные дела, а то и делишки, обедал плотно, снова решал «темы» уже текущего характера со своими приближенными, ужинал… Словом, проводил здесь все свое время. Кажется, у него была семья, но кроме его приближенных никто не знал ни его супругу, ни как ее зовут, ни есть ли у него дети и сколько их.

Когда я вошел в кафе, Гугенот был «у себя» в кабинете.

Бармен за стойкой на мой вопрос: «Скажите, пожалуйста, а господин Гугенот здесь?» – не стал оглядываться или чего-то там темнить, а попросту ответил безо всяких интонаций:

– Да, здесь, – и продолжил невозмутимо вытирать вафельным полотенцем фужеры, доводя их до идеальной чистоты.

– А вы не подскажете, где здесь? – вежливо допытывался я.

– У себя, – невозмутимо ответил бармен.

– У себя – это где? – спросил я, поскольку на тот момент еще не знал, что «у себя» – значит, в кабинете за бархатными занавесями.

– Вон в том кабинете, – указал подбородком бармен на наполовину раздвинутые бархатные занавеси, что позволяло видеть только деревянный стол мореного дуба да чьи-то колени.

– Спасибо, – поблагодарил я бармена и не преминул тотчас задать ему еще один вопрос: – Простите, а господина Гугенота как по-нормальному зовут?

– Федя, ну, в смысле, Федор Николаевич Гугенотов, – ответил он.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил я и направился к раздвинутым занавесям кабинета Федора Николаевича.

Вот оно что! А я‑то гадал, отчего у авторитета такое необычное «погоняло» – «Гугенот». Прямо откуда-то из истории Франции взято. А ларчик-то просто открывался: это у него фамилия такая… Но и фамилия, однако, прелюбопытная. Давались фамилии на Руси часто по принадлежности к ремеслу, прозвищу или роду, так неужели в роду Феди, простого московского парня из рабочего района, имелись французы? Неужели в авторитете с «погонялом» Гугенот течет капля крови (да нет, пожалуй, с четверть стакана накапает) французского средневекового дворянина или зажиточного горожанина середины шестнадцатого века?

А что, это вполне возможно. Ведь после Французской революции Москву буквально наводнили бежавшие из-под ножа гильотины дворяне-французы, пристроившиеся в российской столице на воинские и чиновные должности и образовавшие многочисленный цех воспитателей и учителей отпрысков дворян российских изящных фамилий. Мода была тогда такая в дворянских и именитых купеческих семьях: иметь в качестве гувернера какого-нибудь французика из Бордо, который бы учил недорослей и юных девиц «обхождению», французскому языку, а без него тогда было никак, музицированию и танцам.

Среди них были люди и с руками, например, основатель династии Фаберже.

За занавесью велся приглушенный разговор, не рассчитанный на чужое ухо, и я, как человек вполне воспитанный и тактичный (именно так я думаю о себе), подойдя к кабинету, негромко кашлянул в кулак.

Занавесь раздвинулась шире, и на меня вопросительно уставился большой, почти черный глаз. Второй глаз был стеклянный и, естественно, видеть меня не мог. Потом показалось все лицо сорокалетнего мужчины с тяжелой челюстью. Мужчина несколько секунд продолжал разглядывать меня одним оком, а потом спросил:

– Тебе чего, любезный?

– Мне бы с господином Гугенотовым повидаться, товарищ, – в тон мужчине ответил я. – А лучше – поговорить.

– О чем будет базар?

– Убийство Василия Анатольевича Левакова, – отчеканил я и посмотрел в единственный глаз мужчины с тяжелой челюстью своим незамутненно-ясным взором.

– Ты что, еще один следак? – спросил меня одноглазый.

– Совсем нет, – ответил я, догадавшись, что до меня Гугенота уже допрашивал следователь.

– А кто ты?

– Я – тележурналист. Зовут меня Аристарх Русаков. Я веду журналистское расследование убийства Василия Левакова.

– Знаешь что, журналист, – посмотрел на меня как-то уж очень «по-доброму» одноглазый. – Ступай-ка ты…

– Погоди-ка, – раздался тихий голос из глубины кабинета. – Пусть войдет.

Одноглазый слегка мотнул головой и раздвинул занавески.

– Проходи, присаживайся. – Загорелый мужчина сорока с небольшим лет с легкой проседью на висках сделал приглашающий жест рукой, указывая на мягкий диван напротив себя. Я прошел к окну и сел. После чего сел и одноглазый, отрезав меня от выхода.

– Угощайся, – произнес Гугенот, указав на стол с закусками и фруктами. – Выпьешь?

– Нет, спасибо, – ответил я, но из вежливости отщипнул от грозди черного винограда ягодку и отправил ее в рот.

– Как, говоришь, тебя кличут? – посмотрел на меня Гугенот острым и цепким взглядом. Он был спокоен, как бывает спокоен лев, который знает свою силу. Впрочем, такое спокойствие означало еще готовность в любой момент показать свою мощь и дать отпор на любое посягательство его свободы. Еще такое спокойствие означало, что лучше не рыпаться и не пытаться узнать, насколько силен этот лев…

– Меня зовут Аристарх Русаков. Я – корреспондент телеканала «Авокадо».

– А «ксива» у тебя имеется? – спросил одноглазый, и я охотно продемонстрировал ему свое удостоверение сотрудника телекомпании «Авокадо».

– И что ты хочешь знать? – спросил Гугенот, после того как внимательно прочитал документ.

– Я хочу знать, причастны ли вы к смерти Василия Левакова и где вы были вечером и ночью в прошедший вторник? – сказал я и прямо посмотрел в глаза Гугеноту.

– А ты наглец, – со скрытой угрозой произнес он, спокойно приняв мой взгляд.

– Есть немного, – чистосердечно признался я. – Издержки профессии.

– Вот скажи мне, а зачем это тебе надо знать? Есть менты, это их дело. Ты-то здесь с какого боку?

– Очень хороший вопрос, – заметил я и продолжил: – Дело в том, что это я обнаружил труп Левакова на Лесопильщиковом пустыре. Труп был в мешке, обмотанном скотчем, и лежал на дне оврага, что рядом с забором Сокольнического мелькомбината. Мне пришлось вызвать наряд полиции, потом приехала следственно-оперативная бригада с медэкспертом, ну и… как-то все это закрутилось. Так получилось, что я изначально оказался в этом деле, а поскольку я криминальный репортер, то выйти мне из этого дела теперь возможно только с раскрытием его и обнаружением убийцы.

– Ты сам, что ли, будешь его искать? – спросил Гугенот.

– Да, – просто ответил я.

– А могешь?

– Говорят, у меня это хорошо получается, – неопределенно пожал я плечами.

– А менты в таком случае чем будут заниматься? – задал вполне резонный вопрос авторитет.

– Тоже искать, – без тени сомнения ответил я, – работа у них такая. Только они по-своему будут это делать.

Гугенот промолчал, налил себе стопку водки и выпил ее одним махом. Кинув в рот виноградинку, раздавил ее во рту, колюче посмотрел на меня, после чего спросил:

– А что ты делал на том пустыре? Только не говори, что пришел туда поссать.

– И не буду… Передачу хотел снять про пустырь, – ответил я почти правду. – Вы, наверное, слышали, что Лесопильщиков пустырь весьма загадочное место. Про легенды, наверное, слышали, про купеческие клады с золотыми и серебряными монетами, про исчезновение людей…

– Нечего соваться, куда не надо, тогда и пропадать никто не будет, – резонно заметил Гугенот.

– Это да, – согласился я, – но все же этот пустырь – место загадочное и удивительное.

Гугенот снова помолчал, а потом негромко произнес:

– Нет…

– Что – «нет»? – не понял я.

– Я не «мочил»[1] Левого. У нас с ним все уже стало ровно.

– Когда? – быстро спросил я.

– Во вторник вечером. Когда я забрал его лайбу[2].

– «Волгу», что ли? – задал я уточняющий вопрос.

– Разумеется, «Волгу», а что же еще? – немного удивленно посмотрел на меня Гугенот. – Или ты думаешь, что у него целый автопарк, что ли? А потом, машина у него раритетная, мне нравится…

– А когда вас… ну, допрашивали, вы сказали про это? – поинтересовался я.

– Про что про это? – хмуро переспросил Гугенот.

– Про то, что забрали у Левакова «Волгу» в качестве долга?

– А откуда ты про долг-то знаешь?

– Наверное, это ему сестра Левого нашептала, – встрял в разговор одноглазый.

– Да, мне рассказала об этом сестра Василия. Ведь вы говорили Левакову, что за ним имеется долг?

– Говорил, – кивнул Гугенот.

– А он отвечал, что ничего вам не должен, так? – спросил я.

– Ну и че с того? Мы его «грели», когда он был на зоне. А он вышел и сказал, что завязал. Это как-то не по понятиям. Вот я у него и забрал «Волгу». А долги его аннулировал.

– Так вы сказали следователю, что «Волга» у вас? – повторил я свой вопрос, на который пока не получил ответа.

– А тебе-то что за дело? – недобро посмотрел на меня Гугенот.

– Это важно, – ответил я. – Если у вас, после того как вы забрали у Левакова машину, не осталось к нему претензий, значит, у вас не было и мотивов его убивать.

– Не-е, мотива уже не было, – согласился Гугенот. – А следаку про «Волгу» я ничего не сказал.

– Почему?

– Слушай, а с какого это я тебе должен отвечать? Ты мне брат? Сват? Или кореш какой?

– Но вы же согласились со мной поговорить, – вполне резонно заметил я. – Да и не убудет от вас…

– Ты базар-то фильтруй, – уперся в меня взглядом одноглазый.

– Я говорю все как есть. И в моих словах нет ничего оскорбительного.

– Еще бы оно было, – хмыкнул он.

– А зачем тебе надо было знать про «Волгу»? – спросил меня Гугенот. – Чтобы следакам накапать[3]?

– Я уже вам говорил: у них своя свадьба, у меня – своя. Ничего капать следователям, ведущим это дело, я не собираюсь. Тем более информацию, которую вы мне сообщили конфиденциально. Я веду собственное расследование этого дела, и мне важно все, что так или иначе с ним связано.

Гугенот неопределенно мотнул головой, налил еще стопку водки и выпил. Потом поднял на меня глаза и спросил:

– Ну че, все, что ли?

– Почти, – дружески улыбнулся я. – Последний вопрос: следователь допрашивал вас в четверг или вчера?

– Вчера, – ответил Гугенот.

– Он приезжал к вам домой?

– Да.

– А почему он вас не задержал? Про «Волгу» вы ему ничего не сказали, значит, по его мнению, у вас имелся мотив, чтобы Левакова уб… чтобы причинить ему неприятности. К тому же вы ему угрожали при свидетелях, то есть при его сестре…

– После твоего «последнего» вопроса ты мне еще два задал, – заметил Гугенот.

– Простите, но один вопрос просто вытекает из другого, – ответил я оправдывающимся тоном. – Но это точно последние вопросы, Федор Николаевич…

– Никому я не угрожал, – скривился в усмешке Гугенот. – Это не в моих правилах. Тем более при свидетелях… И если бы я хотел замоч… причинить Левому неприятности, я бы их ему причинил без всяких угроз. Причем даже его не коснулся бы… И алиби у меня было бы железное… Так что сестренка Левого поганку гонит[4], когда сказала, что я наезжал на ее брата с угрозами. А то, что Левый долги свои отрабатывать не захотел и за ним зябок[5] остался, так что, я этому радоваться был должен, что ли?! Мы его с пацанами без малого четыре года «грели» в академии[6], едва ли не каждое воскресенье к нему ездили, а когда он вышел, то ручкой нам помахал: все, дескать, братва, я завязываю! Ему что, овацию за это нужно было устраивать? Рассчитайся со всеми, верни долги – и только тогда можешь быть свободен. Если бы я этого не сделал, меня пацаны просто не поняли бы. Это было бы натуральное кидалово!

– Да! – поддакнул шефу одноглазый. – Мы его что, за это благодарить должны?

– А то, что меня менты не повязали, – снова криво усмехнулся Гугенот, – так поначалу ведь и повязали, и в отдел привезли, но через два часа отпустили. Не через три часа, заметь, а уже через два…

– Я понял… А почему? – спросил я, отрывая еще одну виноградинку от кисти.

– Потому что у меня адвокат путевый. И алиби на вечер вторника у меня имеется настоящее, железобетонное…

– Понятно. А что, Леваков вам «Волгу» просто так отдал? Все-таки он сам ее восстанавливал, она ведь еще родителям его принадлежала. Что-то как-то не совсем вяжется.

– А ты дотошный, – добродушно заметил Гугенот и добавил раздумчиво, разглядывая меня: – Может, и получится у тебя докопаться и узнать, кто же Левого «замочил».

– Спасибо, – сказал я, сочтя слова Гугенота за комплимент.

– Не говори мне «спасибо», – скривился авторитет так, словно откусил от лимона. – Говори: благодарю.

– Благодарю, – поправился я.

– Мне как-то и самому его жаль. В целом он вполне правильный босяк был… Вот если бы не этот его «косяк» с перевоспитанием… А Леваков лайбу мне не отдавал, – ответил-таки на мой вопрос Гугенот.

– То есть? – не понял я.

– Я сам ее забрал.

– А что на это сказал Леваков?

– Ничего, – усмехнулся авторитет. – Его там не было.

– А где же он был? – задал я довольно глупый вопрос и получил соответствующий ответ:

– Этого я не ведаю…

– То есть вы увидели, что стоит «Волга» Левакова, а его рядом нет, и просто так ее забрали?

– Ага, – ответил Гугенот. – Только не просто так, а за зябок… Хочу тебе напомнить, ведь от «грева»-то он не отказался, когда на киче был, значит, понимать должен, что бесплатный сыр – только в мышеловке.

– А когда вы ее забрали?

– Вечером, во вторник, – ответил Гугенот. – Это я тебе уже говорил.

– Значит, в день убийства, – задумавшись, произнес я. И осторожно спросил: – А где она стояла?

– На Верхней Красносельской улице, недалеко от улицы Гаврикова и Третьего Транспортного кольца…

– А поточнее можно? Возле какого дома она стояла, номер этого дома, если помните, конечно…

– Тачка Левого стояла недалеко от оранжевого трехэтажного особняка с арочным входом. Номер дома не знаю, да там он единственный такой, – весьма подробно ответил Гугенот и уже нетерпеливо посмотрел на меня: дескать, все, братан, завязывай со своим интервью, пора тебе уматывать отсюда подобру-поздорову.

Красноречивый взгляд авторитета я понял хорошо, поэтому быстро поднялся с места и произнес:

– Благодарю вас, Федор Николаевич, от лица всей нашей редакции. – Затем перевел взгляд на одноглазого и добавил: – И вас благодарю, дорогой товарищ.

Он хмыкнул, встал и вышел из-за стола, пропуская меня. Я сделал несколько шагов и уже у занавески, отделяющей кабинет Гугенота от общего зала кафе, оглянулся и произнес:

– До свидания, господа.

Затем вышел из кабинета, подошел к барной стойке, попросил бармена налить сто граммов «Белуги» и принял их без закуски. После чего вышел на воздух. Если таковым, конечно, можно назвать то, что мы в нашем городе пускаем в свои легкие…

Глава 7

Когда время останавливается, или Этого женщины не прощают

Куда я отправился после визита в «офис» господина Гугенотова? Конечно, домой. Устал чертовски! Посещения сестры Левакова и общения с Гугенотом и его одноглазым товарищем в кафе-баре «Марыся» для субботнего дня было вполне предостаточно. Теперь оставалось переговорить с Ионенко, шефом Василия Левакова, и найти Наташу Челнокову, которая, как сказала мне Инна Левакова, была девушкой ее брата. Но здесь была еще одна загвоздка. Инна сказала, что эта Наташа, «кажется», была девушкой Левакова. Вполне могло быть, что Леваков считал ее своей девушкой, а вот она могла и не считать его своим парнем…

А Гугенот – фигура интересная, надо признать. Он словно застыл вместе со своим одноглазым приспешником в девяностых годах, когда власть на улицах находилась в руках братвы. У них тогда не было ничего, кроме желания делать все, что им заблагорассудится. Для них не существовало авторитетов, кроме воров (да и власти тогда не было особой), а ментов и прочие государственные структуры они просто игнорировали.

Вырвавшись из-под родительской опеки и мгновенно позабыв про заветы советской морали (часто во многом надуманные и неискренние), они жили больше инстинктами. Никто из них не желал служить одряхлевшему государству, продолжавшему разрушаться и потерявшему былое могущество.

Они не хотели иметь ничего общего с так называемым обществом, состоявшем в большинстве своем из сборища трусливой псевдоинтеллигенции. Братки хотели служить только себе, взяв за основу закон блатной субкультуры. А если и подчинялись, так только ломовой силе, способной переломить хребет. Каждый из них понимал, что входил в серьезный конфликт с государством, но именно чувство опасности и возбуждало, поднимало самооценку. Бесконечные разборки с конкурирующими бригадами стали нормой жизни, некой игрой на выживание, как в фильмах про бандитов и гангстеров, которые они запоем просматривали, бездумно подражая надуманным героям.

Они считались завидными женихами, у них были деньги, связи. Их ставили в пример как успешных самодостаточных людей, знающих, что они хотят получить от жизни. На них равнялось целое поколение. И едва ли не каждый подросток мечтал оказаться в братках… А в результате целые аллеи центральных городских кладбищ были заполнены бесшабашными пацанами, не пожелавшими жить уныло и закончившими свой земной путь так же разудало, как боевики в гангстерских фильмах.

Кому повезло выжить и перебраться в двухтысячные, уже научились ценить заработанное, поскольку теперь не сила, а деньги давали власть и признание. Деньги приобрели иное качество: оказывается, на них можно было покупать не только дорогое бухло, но еще и яхты, заводы, дорогую недвижимость, но главным образом они были нужны затем, чтобы чеканить новое бабло, в еще больших количествах, и преумножать власть и силу…

На первый план понемногу стали выходить образованность, умение красиво говорить, практичный и изворотливый ум. И самые пронырливые из них, сумевшие легализовать криминальные накопления, сделались очень состоятельными людьми, во владении которых оказались заводы, рудники, пароходы, газеты, телевидение…

Они обзавелись семьями, заделались чадолюбивыми родителями, им уже было что терять. Браткам новой формации, пусть при галстуках и в дорогих костюмах, пришлось принять навязываемые временем правила игры, а именно, делиться с властью…

Гугенот новых правил игры не принял, равно как и его одноглазый друг с тяжелой челюстью. Они так и застряли где-то в середине девяностых годов прошлого столетия со своими неизменными воровскими понятиями.

«Ну да бог с ними!» – невольно перевел я дух.

Гугенот, похоже, не врет. Западло ему врать, тем более мне. Кто я для него такой? Фраер мелкий. Левакова с «погонялом» «Левый» он, скорее всего, не убивал. Просто забрал у него «Волгу» и посчитал, что справедливо вернул долг. И на этом дело замялось. Останься Леваков жив, Гугенот руки ему при встрече не подал бы, но и не стал бы хвататься за кусок арматуры, чтобы размозжить череп. Ибо – не по понятиям.

А с этой «Волгой» получается весьма интересно. Гугенот увидел ее возле какого-то особнячка на Верхней Красносельской улице. Это Красносельский район, Центральный административный округ. А Лесопильщиков пустырь? Тоже Красносельский район. Причем улица Верхняя Красносельская от улицы Русакова всего-то в полутора кварталах. От улицы Русакова до Лесопильщиковой улицы квартал. А эта Лесопильщикова улица упирается в одноименный пустырь. Каково это? Неужели простое совпадение? Не думаю. Надо будет выяснить про этот особнячок, возле которого Гугенот обнаружил «Волгу» Левакова…

А что делал на Верхней Красносельской улице глубоким вечером Василий Леваков, когда Федор Николаевич Гугенотов забирал его раритетную лайбу? И кто звонил ему во вторник, когда он вернулся с работы? В его, как выясняется, последний вечер в жизни?

Человек всегда один. Даже если кто-нибудь находится рядом. А если рядом никого нет, то одиночество становится обыкновенной привычкой. Иногда – скверной. Портится характер, человек становится нелюдимым, боится заводить новые знакомства и избегает старых. Единственный выход, чтобы не тронуться умом, – это отыскать для себя интересного собеседника. Вот только беда в том, что этот интересный собеседник и есть ты сам. Но в таком случае это означает, что ты уже малость свихнулся.

Меня одиночество, собственно, никогда не беспокоило и не угнетало. Занятие я себе всегда находил, так что особо переживать по этому поводу необходимости у меня не возникало. Но иногда так остро хотелось почувствовать возле себя кого-нибудь такого, кому я был бы очень нужен. Действительно нужен, без всяких натяжек и обиняков. Кто бы любил меня и нуждался во мне. И чтобы я тоже нуждался в нем.

До нашего разговора с Ириной насчет свадьбы мне казалось, что она как раз и есть тот самый человек. Нас многое связывало, и то, что мы были вместе почти полтора года, уже говорило о многом. Но после того как она отказалась выходить за меня замуж, я впал в большие сомнения относительно нашего совместного будущего. Ирина осторожничает со мной, значит, где-то не доверяет. Себе или мне – не важно. Напрашивается вывод: нет у нее ко мне такой любви, чтобы броситься в нее, как в омут головой, и лишь одни круги по воде… Получается, что не особенно я ей и нужен.

Лучше быть одному, чем рядом с человеком, в котором не уверен.

В нашу первую встречу, когда я расследовал нашумевшее убийство знаменитого актера Игоря Санина и позвонил в ее квартиру, она мне понравилась, но внутри меня ничего не екнуло. Мир не остановился, все выглядело обыкновенно. Я чувствовал, что нравлюсь ей; она хотела, чтобы я остался, но где гарантия того, что ей тогда просто не стало скучно? К тому же я настолько был увлечен раскрытием убийства Санина, что не обратил внимания на ее закамуфлированное желание остаться со мной наедине. Такого пренебрежения слабый пол обычно не прощает. И если бы не новая встреча в институте неврологии имени Кожевникова при МГУ, на той самой злополучной конференции, когда отравили заведующего экспериментальной лабораторией Фокина, то наши пути с Ириной больше никогда бы не пересеклись. Но судьба распорядилась иначе, и провидение вновь свело нас, что было не случайно, поскольку просто так, без какого-то скрытого или явного умысла, в нашей жизни ничего не происходит…

Интересно, а охлаждение в наших отношениях – это тоже имеет какой-то далеко идущий смысл?

Не хочется думать об этом, но, возможно, наши отношения с Ириной просто себя исчерпали. Придется смириться с новой для себя реальностью. Хотя мне очень этого не хочется…

Глава 8

Непростой разговор с господином Ионенко

В воскресенье я проснулся поздно, в первом часу. Голова была тяжелой и ватной, как всегда случается, когда я пересплю. Мысли в ней совершенно не ворочались и, возникнув, застывали где-то на полпути до их осознания. Если у вас есть желание увидеть настоящего полудурка, причем безо всяких натяжек, то вам следует просто заглянуть ко мне в квартиру и посмотреть на меня, бесцельно шляющегося по комнате и временами приседающего на диван в надежде хоть как-то собраться с мыслями и сосредоточиться.

Туман в голове рассеялся где-то ближе к девяти часам вечера. Что я делал до этого – помнил с трудом. Кажется, смотрел телевизор (что я редко делаю), но что в нем мелькало, я совершенно не помнил. А потом пелена как-то растворилась, я сделался бодрым и деятельным человеком, прогнав нагромождение магнитных бурь, мешающих жить, и составил план на завтрашний день:

1. Поговорить с шефом Левакова Геннадием Викторовичем Ионенко, исполнительным директором «Бечета».

2. Найти Наташу Челнокову и побеседовать с ней.

3. Попытаться узнать, кто звонил мне, представившись Иваном Ивановичем Ивановым.

4. Попытаться узнать, кто звонил Василию Левакову и, очевидно, вызвал его или назначил ему встречу, после чего Леваков уехал из дома на своей «Волге», чтобы уже никогда не вернуться.

5. Разузнать, что это за особняк, у которого стояла «Волга» Левакова, когда ее обнаружил проезжающий мимо Гугенот.

Словом, планов было громадье, как выразился некогда в своих стихах забытый сегодня поэт. Незаслуженно забытый…

Потом я попытался спрогнозировать наш разговор с Ионенко, но после первых фраз так ничего и не придумал, поскольку не имел представления о том, как он поведет себя в разговоре со мной. В общем, я ложился спать, не удовлетворенный ни собой, ни всем воскресным днем в целом. А мне всегда очень жаль, когда дни проходят впустую. После таких вот дней кажется, что я что-то потерял. Наверное, так оно и было…

Уснул я только во втором часу, но, несмотря на это, проснулся рано.

Поскольку вчерашний день не удался, сегодня надлежит постараться, чтобы день опять не оказался пустым…

Я вышел на «Семеновской», когда стрелки на часах показывали четверть первого, и вошел в дом-башню без единого балкона, построенного лет сорок назад и напоминающего внешним видом общежитие. После развала Советского Союза, когда предприятие, каковому принадлежало общежитие, стало дышать на ладан и отказалось от содержания общаги, дом перешел на баланс города, в частности, в район Соколиная Гора. Городу содержать общагу тоже было ни к чему, да и время настало такое, что все обязанности по содержанию домов стали валить на самих жителей, делая их собственниками квартир, а еще части придомовой территории, подвалов, чердаков и всех коммуникаций. А вот на общежитие это правило не распространялось: наплодить столько собственников крохотных пенальчиков‑комнат, которые бы приобрели права, а с ними и возможность качать эти права, властям было не интересно. Поскольку живущий на птичьих правах предпочитает молчать в тряпочку, а имеющий хоть какие-то человеческие права, пусть и не соблюдаемые, а лишь прописанные на бумаге, станет качать права и при желании может наделать большого шума. А чиновники гласности побаиваются.

Прошло какое-то время, и общага опустела. Кто-то съехал, потеряв на обанкротившемся предприятии работу, кого-то выселили на улицу, поскольку никаких прав на занимающую площадь они не имели. А потом (а может, и много раньше) у дома появился новый собственник – некая компания «Преображение», состоящая из нескольких физических лиц, которые, скинувшись, купили дом у города и занялись его реконструкцией. Комнатенки-пеналы были превращены в офисные помещения, заработал лифт, дом получил название «Бизнес-центр», и его площади стали сдаваться фирмой «Преображение» в аренду под офисы различным компаниям и организациям. Общага превратилась в доходный дом, а скорее, в доходное предприятие, приносящее весьма значительную прибыль организаторам. К тому времени как я вошел в единственный подъезд дома, в нем располагались три с лишним десятка компаний, арендующих офисы. В том числе и риелторская компания «Бечет».

Располагалась она на пятом этаже и снимала весь этаж под названием «Офис 501». Охраннику на входе я показал свое удостоверение и прошел в холл, из которого начинался длинный коридор. Дойдя до двери с табличкой «Исполнительный директор Г. В. Ионенко», я сдержанно постучался. Не получив ответа, открыл дверь и вошел.

– Здравствуйте, – громко поздоровался я с премиленькой секретаршей. Но ответа не получил. Занятая какими-то бумагами, она даже не подняла на меня глаз. – Здравствуйте! – снова громко повторил я (точнее, едва ли не закричал).

Секретарша вздрогнула и, резко подняв аккуратную головку, почти прошипела:

– Вы чего здесь кричите! Я вам не глухая…

– А мне показалось, что вы плохо слышите, – произнес я, слепив невинное и простодушное лицо.

– Чего вам? – последовал вопрос недовольным тоном.

– Мне к господину Ионенко.

– Вам назначено?

– Конечно. Назначено в пятницу, когда я вам звонил. Вы же мне и сказали прийти к половине первого, – ответил я.

– Вы Аристарх Русаков, телекомпания «Авокадо»? – посмотрев в компьютер, уточнила секретарша.

– Да, это я.

– Геннадия Викторовича нет. Он на совещании, – сухо обронила секретарша и вновь погрузилась в бумаги.

– И что мне прикажете делать? – спросил я.

Ответа не последовало.

– Что мне прикажете делать? – переспросил я снова довольно громко.

Секретарша зло посмотрела на меня и пожала плечами:

– Ждите…

Геннадий Викторович Ионенко пришел, когда на часах было без десяти час. Опоздав к назначенному времени на двадцать минут. Не извинившись за опоздание и не поздоровавшись, он мельком бросил на меня взгляд и прошел в свой кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. Тот еще типаж!

– Вы, пожалуйста, доложите своему шефу, что я пришел, – попросил я секретаршу.

– Не учите меня, – огрызнулась она. – Я сама знаю, что мне следует делать.

Собрав в стопку какие-то бумаги, она встала со своего места и, не постучав, прошла в кабинет шефа. Выйдя оттуда минут через пять, села на свое место, стала неспешно перекладывать какие-то бумажки на столе, явно затягивая время, и только после этого нехотя произнесла:

– Проходите, вас ждут.

– Спасибо, – сказал я и, поднявшись, подошел к двери Ионенко. Стукнув для приличия пару раз в дверной косяк, глуховато отозвавшийся, открыл дверь и произнес: – Разрешите?

– Проходите, – раздалось в ответ.

Я, решительно переступив порог, сразу представился:

– Меня зовут Аристарх Русаков. Вы мне назначали встречу на…

– Я помню, помню, – не поднимая глаз, не дал мне договорить исполнительный директор. – Простите, что заставил вас ждать, но когда вызывает начальство, то, сами понимаете, надо к нему идти. Как говорится, тут не до разговоров…

– Да, я понимаю, – участливо произнес я. – Можно присесть?

– Да, конечно, – поднял, наконец, голову Ионенко и указал ладонью на кресло возле стола: – Присаживайтесь.

– Спасибо, – ответил я и достал диктофон: – Вы не против?

– Нет, это же ваша работа, – покосившись на диктофон, произнес Геннадий Викторович. – Что ж, спрашивайте.

Это «что ж, спрашивайте» исполнительный директор произнес тоном приговоренного к повешению, и у меня не осталось никаких сомнений в том, что его отлучка по вызову начальства была связана именно с моим предстоящим появлением и что он не только «готов» отвечать, но даже отрепетировал свои ответы. Это меня немного обескуражило, и я решил кардинально отступить от своего первоначального плана беседы с Ионенко и малость поимпровизировать.

– Ну, во‑первых, хочу поблагодарить вас за то, что вы позвонили мне тогда в четверг, – начал я свою импровизацию. – Вы поступили совершенно правильно. Любой российский гражданин, став, пусть и не по своей воле, свидетелем тяжкого преступления, обязан проявить сознательность и объявить о свершившемся преступлении…

Геннадий Викторович быстро сморгнул и удивленно посмотрел на меня. Не знаю, сыграно было удивление или оно действительно имело место, но все было вполне достоверно.

– Вы о чем это сейчас говорите? – недоуменно спросил он.

– Как о чем? О вашем четверговом звонке, – пояснил я.

– Кому? – Его удивлению, кажется, не было границ (в нем явно умер Станиславский).

– Мне, – удивленно ответил я, стараясь не переиграть.

– Когда? – снова спросил он, заморгав глазами.

Я опять ответил, с еще большим чувством:

– В прошлый четверг. Неужели подзабыли?

– Я вам не звонил, – преодолев замешательство, произнес Геннадий Викторович. – Я и вашего телефона-то не знаю. Собственно, и к чему он мне?

– Да? – пристально посмотрел я на него.

– Разумеется, – ответил он.

Так или иначе, но с толку господин Ионенко был сбит. И я решил брать быка за рога:

– Ну, значит, я все-таки ошибся. А вашему водителю Левакову вы зачем звонили во вторник вечером?

– И Левакову я не звонил, – ответил Геннадий Викторович и добавил: – По крайней мере, во вторник вечером.

– А когда звонили?

– Да я уж и не помню, – пожав плечами, ответил Ионенко.

– То есть когда вы звонили своему водителю последний раз, вы не помните, – констатировал я тоном школьного учителя. – А когда вы его видели последний раз – это вы помните?

– Вот это помню. Это было во вторник двадцать шестого августа, – как по заученному, проговорил Ионенко.

– А в котором часу?

– Вечером, когда Василий отвозил меня домой…

– А точнее?

– В седьмом часу вечера. Он привез меня домой, и я его отпустил.

– А когда он за вами обычно заезжал, чтобы отвезти на службу? – поинтересовался я.

– Всегда в четверть девятого. Это было незыблемое правило, и мне совсем ни к чему было ему звонить и предупреждать об этом.

– Понятно, – кивнул я. – А скажите, вы ничего не заметили в поведении или состоянии вашего водителя Левакова в прошедший вторник? Ну, может, он нервничал, был подавлен, зол, к примеру, или, наоборот, весел… То есть не было ли чего-то необычного в его поведении?

– Все было как всегда. – Геннадий Викторович сделал вид, будто припоминает события вторника, хотя следователь наверняка задавал ему такой же вопрос, и он на него уже отвечал, причем так же, как теперь мне. Вообще, в его поведении было нечто настораживающее, хотя, если бы меня сейчас спросили, откуда у меня появилось такое ощущение и на чем оно основано, я ничего вразумительного ответить бы не смог… Его можно назвать шестым чувством.

– А как о человеке вы можете что-нибудь сказать о Василии Левакове? – попросил я.

– Конечно. Василий был очень исполнительным и обязательным, на него всегда и во всем можно было положиться…

– Это все? – с удивлением посмотрел я на исполнительного директора риелторского агентства.

– Ну, что еще… Семью свою он еще очень любил, – не сразу произнес Ионенко. – В смысле, сестру и брата.

– И мог сделать для них все, что угодно?

– Ну, не знаю, о чем вы говорите, – не сразу ответил Геннадий Викторович. – И потом, откуда мне, собственно, знать, мог Леваков сделать для своей семьи все, что угодно, или не мог? В конце концов, он был простым…

– …водителем, а вы исполнительным директором крупной компании, и точек соприкосновения, кроме служебных, у вас было мало… – закончил я вместо Ионенко последнюю фразу. – Так?

– Примерно так, – сдержанно согласился со мной Геннадий Викторович.

– А вас не смущало, что он сидел за разбой?

– Нет, не смущало, – ответил Ионенко, как мне показалось, с некоторым вызовом. – Оступиться раз в жизни может всякий…

– Леваков оступался дважды, – произнес я как бы между прочим.

– Ну и что? Все мы люди, мало ли что в жизни может произойти…

– В смысле, человеки? – добавил я и вопросительно посмотрел на исполнительного директора.

– Что? – не понял моей последней фразы Ионенко.

– Ничего, это я так, – сказал я как можно добродушнее. – В общем, мне ясно…

– Да что вам, собственно, ясно? – кинул на меня не очень приветливый взгляд Ионенко.

– Мне ясны ваши ответы, господин Ионенко, – пояснил я. – Они очень и очень убедительны…

– Это потому, что мне нечего скрывать, – сказал Геннадий Викторович и, облегченно выдохнув, добавил: – Ни от следствия, ни от прессы. Значит, на этом мы можем закончить?

– А вас уже допрашивали? – поинтересовался я, будто не расслышав его последней фразы.

– Конечно, – ответил Геннадий Викторович. – И я с удовольствием рассказал все, что знал.

– Я так и понял, – сказал я. И продолжил разговор дальше, несмотря на то что Геннадий Викторович Ионенко уже выказывал нетерпение и хотел как можно скорее завершить нашу беседу: – У Василия Левакова ведь была девушка? Наташей, кажется, ее зовут…

– Я о ней ничего не знаю, – как-то слишком поспешно отреагировал исполнительный директор агентства.

– Ну как же, – с удивлением посмотрел я на него, – она работает в вашей фирме. Ну, вспомните: Наташа Челнокова…

– Ах, Челнокова. Да, я ее знаю. Ну, как знаю, – поправился Геннадий Викторович. – Знаю, что есть у нас такая сотрудница… Вот и все!

Зачем он сделал вид, что якобы вспомнил Челнокову? Не очень артистично получилось, весьма настораживающий фактор. А не означает ли это, что Ионенко знает Наташу больше, нежели хочет мне представить?..

– А какую должность она у вас занимает?

– Она работает у нас ведущим специалистом.

– И что она у вас ведет?

– На ней аренда квартир и нежилых помещений в Москве, – как-то нехотя произнес Ионенко.

– И с ней можно поговорить?

– К сожалению, нет.

– А что так?

– Она неожиданно уехала.

– Как это – уехала? Когда? – быстро спросил я.

– Ну, так… Взяла отпуск и уехала, – как мне показалось, с легкой насмешкой ответил Геннадий Викторович.

– А разве сезон отпусков еще не закончился? – удивился я.

– Закончился. Но она взяла административный отпуск, по семейным обстоятельствам… Не стану же я чинить препятствия.

– И куда она уехала?

– Не знаю… Кажется, к своим родным в Чебоксары или в Мамадаш – точно не скажу, я не очень силен в географии.

– И вы, конечно, не знаете ее номер сотового телефона, – скорее не спросил, а констатировал я.

– Конечно, не знаю, – ответил Геннадий Викторович, – к чему он мне?

– А у вашей секретарши я могу узнать номер? – поинтересовался я.

– Вы можете узнать у моей секретарши только ее рабочий телефон, – произнес Ионенко. – Давать посторонним людям номера наших клиентов и наших сотрудников строго запрещено. Такое правило. Этому правилу подчинены и многие другие организации… Вам, наверное, должно быть это известно… Как журналисту.

Ладно, этот раунд остался за тобой, господин исполнительный директор. Тогда проведем заключительный… В нокаут такого скользкого типа не отправишь, но вот по очкам следует попытаться выиграть.

– Скажите, а вот на охоту… он всегда с вами ездил? – неожиданно для Ионенко спросил я. От меня не ускользнуло, как глубокая тень быстро пробежала по его лицу, а на правом виске усиленно забилась синяя жилочка.

– Ну, он же был моим водителем… – неопределенно и не сразу ответил Геннадий Викторович. – Если я просил, он мне не отказывал.

– А зачем он вам был нужен на таком… интимно-дружеском мероприятии, как охота? – задал я следующий вопрос. – Совсем недавно, несколько минут назад, вы мне дали понять, что Леваков был лишь водителем, а вы – исполнительным директором крупной компании… И точек соприкосновения, помимо служебных, у вас с ним было крайне мало. – Я пытливо заглянул Ионенко в лицо, но с его взглядом не встретился. – То есть у вас своя компания, у него – своя… И вдруг – он с вами едет на охоту, причем не один раз, где у вас собственный круг общения.

– Откуда у вас такие сведения? – спросил Геннадий Викторович, так и не посмотрев мне в глаза.

– Я ведь журналист, вы не забыли? – ответил я с легкой улыбкой. – И у меня много собственных источников информации, которые, к сожалению, я не могу вам назвать, поскольку веду журналистское расследование убийства вашего водителя Василия Анатольевича Левакова. Но могу вас заверить, – добавил я, – что сведения, которыми я располагаю, получены из достоверного и проверенного источника.

Ионенко, наконец, взглянул на меня и хмыкнул:

– Он использовался как обслуга. Ну, принеси-унеси, сделай, подай, помой посуду, разожги костер… Обслуга, в общем… Вы понимаете, о чем я? А еще, знаете, на охоте иногда выпивают.

– Да вы что? – делано удивился я.

– Да, представьте себе, – ухмыльнулся Геннадий Викторович. – И я бы даже сказал – не иногда, а весьма часто…

– Вынужден согласиться с вами.

– Вынуждены? То есть в принципе вы не хотите со мной соглашаться, но приходится?

– Ну, где-то так, – не сразу ответил я.

– Только не пойму, к чему все эти ваши вопросы? Вы что, подозреваете меня в чем-то? – вдруг посуровел исполнительный директор.

– Да упаси бог! – округлил я глаза. – Я не следователь и такой прерогативы, как подозревать кого-то, не имею. У меня просто есть свое частное мнение… Так вы, простите, сказали, что на охоте часто выпивают. Значит, вы брали Левакова с собой, чтобы не садиться за руль выпившим?

– Нет, просто по утрам я всегда чувствую себя не самым лучшим образом… – сказал Геннадий Викторович, скорбно поджав подбородок. – Даже если накануне выпил всего-то две рюмки. Потом целый день хожу разбитым! Организм у меня такой…

– Бывает, – констатировал я. – И последний вопрос: а на охоту вы с кем ездите?

– С Олегом Дмитриевичем и Станиславом Николаевичем, – немного помедлив, сказал Ионенко.

– Это с учредителями вашей компании? – задал я вопрос, который можно было и не задавать. – С генеральным директором и председателем совета директоров?

– Именно, – ответил Геннадий Викторович и посмотрел на часы: – Простите, у меня мало времени. Нужно работать!

– Понимаю, – кивнул я, вставая с кресла. – Спасибо, что уделили мне внимание.

– Пожалуйста. Для прессы мы всегда открыты.

– И это правильно, – ответил я и выключил диктофон.

Так закончился мой разговор с Геннадием Викторовичем Ионенко. Непростой разговор, следует признать. И наводящий на многие размышления…

Глава 9

Особняк на Верхней Красносельской, или Как меня поначалу уничижал шеф, а потом внимательно и уважительно слушал

После разговора с исполнительным директором риелторской компании «Бечет» я впал в глубокие раздумья.

Что предпринимать дальше?

Поговорить с господами генеральным директором агентства Олегом Дмитриевичем Колупаевым и председателем совета директоров Станиславом Николаевичем Дунаевым?

Но что это даст?

Нового от них я вряд ли что узнаю. Левакова они знали еще меньше, нежели Ионенко. Зачем им знать какого-то водилу? Ну, моет кастрюли, и ладно… Добьюсь я аудиенции, предположим, у генерального директора. Приду к нему…

Я. Здравствуйте. Я – Аристарх Русаков. Представляю телеканал «Авокадо». Веду журналистское расследование по поводу убийства Василия Левакова.

КОЛУПАЕВ. Это кто?

Я. Ваш водитель.

КОЛУПАЕВ (удивленно). Мой?

Я. Нет, не лично ваш. Леваков был водителем у вашего исполнительного директора Ионенко.

КОЛУПАЕВ. А‑а… Ну, может быть…

Я. Вы что-нибудь можете сказать о Левакове?

КОЛУПАЕВ. Нет.

Я. Совсем?

КОЛУПАЕВ. Ну, что там сказать? Костер быстро разжигал.

Я. Но вы ведь слышали, что его убили?

КОЛУПАЕВ. Да, слышал. Каждый день практически я слышу, что кого-нибудь убивают… Что делать? Таков наш несовершенный мир.

Я. А мне казалось, что вы могли бы его знать ближе, поскольку он вместе с вами ездил на охоту, и не раз.

КОЛУПАЕВ. Я бы не сказал «ездил вместе с нами»…

Я. А как бы вы сказали?

КОЛУПАЕВ. Я бы сказал, что он возил одного из нас. Иначе, водку я с ним не пил. Табель о рангах никто не отменял.

Я. Понял. А кроме водительской, Василий Леваков исполнял еще какие-либо функции?

КОЛУПАЕВ. Ну, так, унеси-принеси…

Я. То есть он, по существу, исполнял еще функции лакея?

КОЛУПАЕВ. Можно и так сказать…

Я. Что, и на этом все?

КОЛУПАЕВ. Все. Простите, меня ждут дела.

Я. Спасибо за столь содержательную беседу…

КОЛУПАЕВ (насмешливо). Не за что. Обращайтесь…

Я (с иронией). Непременно…

Вот так примерно прошла бы наша беседа с Олегом Дмитриевичем Колупаевым. Это при условии, конечно, что он еще согласится со мной говорить… Наверняка они все трое договорились, как следует отвечать на вопросы.

Найти эту Наташу? Было бы весьма неплохо.

Но вот только как?

Хорошо бы узнать ее телефон и позвонить ей для начала. Да, и еще надо как-то узнать, кто звонил Левакову вечером во вторник. Стало быть, надо попросить об этом Володьку Коробова.

Надо посмотреть и на этот особнячок, возле которого Гугенот обнаружил «Волгу» Левакова и экспроприировал ее за долги, и постараться узнать, что это за дом, кому принадлежит и почему Леваков приехал именно к нему? И какого рожна он там делал?

Кстати, а следак, что ведет это дело, знает о том, что «Волгу» забрал Гугенот, или ее продолжают искать?

Вопросов целая тетрадь… Что ж, начнем потихоньку искать на них ответы…

Этот оранжевый особнячок, возле которого стояла «Волга» Левакова, оказался очень симпатичным. Нашел я его сразу, как только прошел от метро «Красносельская» на северо-запад параллельно Третьему транспортному кольцу. Особняк был, как и сказал Гугенот, «один там такой». Дом имел три этажа и крыльцо под аркой. Оба входа – центральный и запасной – были намертво заколочены.

Я походил вокруг, записал адрес и поехал на студию, поскольку появляться время от времени на работе было моей прямой обязанностью. Как это всегда и случалось, когда я вдруг объявлялся на своем рабочем месте, я нос к носу столкнулся с шефом.

– Я вас приветствую, шеф, – бодро поздоровался я.

– Простите? – округлил глаза Гаврила Спиридонович.

– Приветствую вас! – повторил я.

– Ну, здравствуйте. – Шеф нехотя пожал мою руку, которую я держал протянутой, как мне казалось, уже целую минуту. – Сообщите, пожалуйста, цель вашего визита, гражданин.

– Я здесь работаю вообще-то, – нагловато так заявил я.

– Разве? – несказанно удивился шеф. – Что-то я не помню такого работника. Всех, кто действительно работает, я знаю лично, а вас – ну никак не припомню…

Суть этого представления я, конечно, понял. Шеф недвусмысленно давал мне понять, что он крайне недоволен моим нечастым появлением на службе. Но я ведь не сижу в кресле сложа руки и уставившись в телевизор. И не лежу на диване, время от времени поплевывая в потолок. Журналиста, как известно, ноги кормят: я расследую убийство.

Я так и сказал шефу:

– Если вам интересно знать, то я расследую убийство.

– И как идет ваше расследование? – с нескрываемой иронией спросил шеф.

– Благополучно, – заверил я его. – Мною опрошены сестра убитого Василия Анатольевича Левакова Инна, его непосредственный начальник, которого он возил, господин исполнительный директор Ионенко и первый подозреваемый, некто Гугенот, один из авторитетов района.

– Как? – переспросил шеф.

– Гугенот.

– Это что, кличка, что ли, такая?

– Клички у собак, – резонно и со знанием дела заметил я. – А Гугенот – это погоняло.

– Гм, – неопределенно произнес шеф. – Но вы, Аристарх Африканович (а шеф меня ре-е‑едко называл по имени-отчеству), как уехали на прошлой неделе на Лесопильщиков пустырь, так более на работе и не появлялись. Позвонить-то хотя бы можно было?

– Можно, – согласился я. – Запамятовал я, шеф. Приношу свои искренние и неизбывные сожаления.

– Вот только кланяться не надо, – слегка отстранился Гаврила Спиридонович.

– Как скажете…

– Какие у тебя там сожаления? – переспросил вдруг шеф.

– Неизбывные, – повторил я.

– Чего?

– Они же несказанные и безграничные. И, несомненно, искренние…

– Ну, ты и нахал! За мной! – негромко произнес шеф и повернулся ко мне спиной.

Я пристроился лбом к нему в затылок и, подлаживаясь под шаг шефа, затопал за ним по длинному коридору, энергично размахивая руками, тем самым собирая изумленные взгляды сотрудников, попадавшихся нам навстречу. Так мы и протопали бравыми солдатиками до его кабинета. Подобным образом вести себя с шефом никто из сотрудников телекомпании не отваживался…

Как бы мое баловство боком не вышло.

Когда мы вошли в кабинет, шеф устроился за свой стол и указал подбородком на стул: дескать, присаживайся и рассказывай, и уставился на меня своими внимательными крупными глазами.

И я начал рассказывать…

Как мы со Степой приехали на этот Лесопильщиков пустырь, как нашли мешок с трупом, как я вызвал полицию и давал показания сначала полицейскому наряду, а затем старшему оперативно-следственной группы.

О Володьке Коробове и его помощи касательно компании «Бечет» и личности Василия Левакова я благоразумно умолчал, зато в красках и деталях рассказал о своем визите в дом Леваковых и о своем разговоре с Инной Леваковой.

Еще в больших красках и деталях рассказал о своем посещении «офиса» Гугенота в кафе-баре «Марыся». О том, что Гугенот и его одноглазый товарищ с массивной челюстью словно повылезали из девяностых годов и что время для них двоих будто бы остановилось. О фене, которую они часто вставляли в разговор, об их ужимках, жестах, мимике (о том, что Гугенот забрал «Волгу» Левакова, я пока тоже умолчал)…

– И что, этот Гугенот вот так просто с тобой разговаривал? – удивленно посмотрел на меня шеф.

– А что тут такого? Со мной генеральные директора, популярные артисты, генерал-майоры и первые замы министров так просто разговаривают… Чего Гугеноту бояться-то? Уж не меня ли? – усмехнулся я.

– А ты сам? – снова посмотрел на меня шеф, теперь, как мне показалось, довольно уважительно.

– Чего – сам? – не понял я, увлеченный своим рассказом.

– Сам побаивался этого Гугенота? Он же как-никак самый настоящий бандит…

– Настоящий, – согласился я.

– И что?

– Не особо как-то, – ответил я. – Поначалу мандраж, конечно, был. Но это всегда в новом деле так… А потом, что они могли со мной сделать? И зачем? Разве только послать подальше… Я был с ними вежлив, уважителен, лишнего не болтал. Меня, собственно, и посылать-то не за что было. Они просто могли не захотеть со мной разговаривать с самого начала и не пустить меня в кабинет кафе-бара… Мне даже показалось, что им интересно было побеседовать с тележурналистом.

– И что ты вынес из этого разговора?

– Честно?

– Хотелось бы, – хмыкнул Гаврила Спиридонович. – Все-таки ты зарплату у меня получаешь.

– Вот умеете вы, шеф, подковырнуть!

– Придется потерпеть.

– Так вот, ни Гугенот, ни его одноглазый товарищ, несмотря на имеющийся у них мотив, к смерти Левакова никакого отношения не имеют, – уверенно заговорил я. – Да и у Гугенота, похоже, имеется на вторник железное алиби. В смысле – настоящее… Хотя Гугенот с его одноглазым товарищем и были злые на Левакова, что тот не пожелал отрабатывать грев, но, отобрав у Левакова «Волгу», посчитали, что долг погашен…

– Значит, подозреваемых у тебя пока нет, – скорее констатировал, нежели спросил шеф.

– Нет, – подумав, ответил я. – Хотя, как мне показалось, этот исполнительный директор Ионенко темнит со мной и явно что-то скрывает. Однако мотива замочить Левакова у Геннадия Викторовича тоже никакого нет. Или я пока о таковом ничего не ведаю… – Тут я немного подумал и добавил: – К тому же во вторник вечером Левакова вызывал не его шеф.

– С чего ты решил?

– Потому что Леваков поехал на вызов не на служебной машине, а на своей «Волге», которую он брал редко и только в случае крайней нужды, причем сугубо по личным или семейным делам. Вполне возможно, что вечером во вторник ему звонила его девушка по имени Наташа Челнокова, с которой они вместе работают. Вернее, в одной компании. Но ее звонок – это пока только мои предположения…

– И какие твои дальнейшие действия? – незамедлительно поинтересовался шеф.

– Постараюсь выведать максимум информации про тот оранжевый особняк на Верхней Красносельской, – ответил я. – Еще хотелось бы поговорить с этой девушкой Левакова, Наташей Челноковой. Для начала по телефону… Хочу прояснить, кто все-таки позвонил Левакову, после чего он мгновенно сорвался из дома и поехал к этому особняку на Верхней Красносельской улице. Ну а потом, когда что-нибудь узнаю, буду действовать по обстоятельствам, – добавил я и посмотрел на шефа честными и ясными глазами.

– Гм, любопытно, – произнес он и задумался. Потом сказал: – Дело медийное, но и опасное, на мой взгляд. Может, подключишь своего знакомого из Главного следственного управления?

– Может, – согласился я. – Пока я еще не решил…

– Ладно, – заключил шеф. – Занимайся своим расследованием. Только не зарывайся особенно и не рискуй… Не стоят они все этого.

Я согласно кивнул: и правда, не стоят. Но что он имел в виду под «они все», Гаврила Спиридонович уточнять не стал…

В «моем» кабинете, как обычно, никого не было. Я включил свой компьютер, вошел в Интернет и набрал адрес дома. И вот что я вычитал…

Каталог коммерческой недвижимости – Особняк на Верхней Красносельской улице – Аренда особняка 595 кв. м

Операция – аренда

Тип недвижимости – особняки

Метро – «Красносельская»

Удаленность – 9 мин. пешком

Класс недвижимости – В

Планировка – смешанная

Отдельный вход – есть

Площадь – 595 кв. м

Арендная ставка – $ 550 с НДС

Стоимость в месяц – $ 27 271

Телефония, Интернет, уборка, коммунальные платежи – оплачиваются дополнительно

Парковка – есть

Отдельно стоящий 3‑этажный особняк площадью 595 кв. м в ЦАО Москвы в Красносельском районе на Верхней Красносельской улице расположен в 9 минутах ходьбы от станции метро «Красносельская». Находится на первой линии домов. Подъезд к особняку осуществляется с Третьего транспортного кольца и Краснопрудной улицы.

Здание имеет центральный вход со стороны улицы и запасной вход со двора. Двор огорожен и имеет парковочную стоянку на 6 автомашин. Установлено видеонаблюдение. Внешний вид здания: привлекательный, фасад оранжевого цвета. Летом этого года были произведены косметический ремонт фасада и облагораживание прилегающей к особняку территории.

Окна первого этажа забраны чугунными коваными решетками. Площадь первого этажа включает 8 кабинетов, санузел, серверную комнату и комнату для размещения и отдыха охраны и водителей.

Лестница на этажи расположена по центру здания.

Второй этаж включает 6 кабинетов, куда входят кабинет руководителя с комнатой отдыха, санузлом и душевой кабиной.

Третий этаж включает 8 кабинетов различной вместимости.

В доме имеется подвал, где оборудованы кухня и столовая.

Во всех офисных помещениях летом 2014 года произведен качественный ремонт.

Все офисные помещения имеют функциональную кабинетную планировку, приточно-вытяжную вентиляцию и снабжены сплит-системами кондиционирования воздуха.

Данная коммерческая недвижимость полностью соответствует классу В.

Прямая аренда. Собственник недвижимости – риелторское агентство «Бечет»».

Вот оно что, этот особняк, сдаваемый в аренду компанией «Бечет», принадлежит учредителям компании Колупаеву и Дунаеву! Это они собственники оранжевого особняка. Вот только почему Леваков был вызван именно к этому особняку? Кто его вызвал? И для какой цели?

Впрочем, зачем, уже понятно.

Для того чтобы убить…

Глава 10

Вещий сон в квадрате, или Ее нет и не будет

– Привет, – напрягая все свое дружелюбие, произнес я.

– Привет, – буднично буркнул Володька Коробов.

– Мне нужна распечатка звонков на телефон Леваковых, – перешел я сразу к делу.

– А больше тебе ничего не нужно? – ехидно спросил Володька.

– Вернее, мне нужно знать, с какого телефона был совершен звонок на квартиру Леваковых вечером в прошлый вторник, – проигнорировал я ехидное замечание друга.

– Ну и каким образом я тебе устрою такой подарок? – услышал я вопрос уже не столько друга, сколько майора юстиции Владимира Ивановича Коробова.

– А вы что, не взяли это дело в свое производство? – удивленно поинтересовался я.

– Не взяли, – ответил Коробов.

– Понимаю… Ведь убили простого водителя, причем с уголовным прошлым. Вот если бы грохнули депутата или даже одного из учредителей этой риелторской компании, а то самого исполнительного директора Ионенко, которого возил Леваков, тогда совершенно другой расклад. Дело было бы в вашей юрисдикции…

– Не надо так, – сухо произнес Коробов.

– Ладно, не буду. Так как насчет номера телефона, по которому вечером во вторник звонили на квартиру Леваковых, после чего он был зверски убит, упакован в мешок и отвезен в овражек Лесопильщикова пустыря? Сделаешь? Мне очень нужно, Володь…

– Постараюсь, – не сразу услышал я ответ.

– Когда ты мне дашь знать? – спросил я.

– Теперь уже завтра. Где-то во второй половине дня, – ответил Володька. – Знаешь, у меня ведь тоже не все так просто. Тоже есть начальство, которое пожестче твоего будет.

– Я буду твоим должником, – заметил я.

– Естественно, куда ты денешься, – сказал старший следователь Владимир Коробов и вырубил связь.

Положив трубку, я задумался. То, что Ионенко мне много чего недоговорил и в чем-то серьезно замешан, я уже догадался. Но вот в чем он замешан?

А если предположить, что он совершил какое-то преступление, о котором знал Леваков? Возможно, водитель стал шантажировать Ионенко, и тот его незамедлительно убрал. Но без сообщников здесь не обошлось, поскольку Левакову во вторник вечером звонил не он, а, скорее всего, Наташа. Ведь отчего-то сестре Левакова Инне показалось, что брату звонила девушка? Но, спрашивается, Челнокова-то тут с какого боку?

Ах, как мне надо с ней поговорить! Блин, скоро ли позвонит Володька?

И как только я так подумал – раздался звонок.

– Слушаю, – сказал я.

– Привет. Что делаешь?

Эта была Ирина.

Голос ее был бодрым и жизнерадостным, как будто мы не виделись всего-то несколько часов. Ну, максимум день! Она вела себя так, словно между нами не было пропасти в ширину Ниагарского водопада. Женщины странные создания, как они могут так искусно играть? Возможно, что это природа наделила их такими качествами, играющими роль некой защиты. Каждая из них, когда ей особенно нужно, даже не обладая даром талантливой актирисы, способна так задурить голову нашему брату, что он и через тридцать лет не поймет, где правда, а где скрывалась кривда. Недоговорить, скрыть свои чувства, очаровать и обольстить – это для прекрасного пола и вовсе пустяк, которым они пользуются так же часто, как вечерней косметикой.

– Привет, – не сразу ответил я. – Ничего не делаю. Думаю просто…

– О чем?

– И ты еще сомневаешься? Конечно же, о тебе.

Возникла некоторая пауза, после которой негромко прозвучало:

– Слышать мне это приятно.

– Просто сказал как есть.

– Ты не на работе? – поинтересовалась Ирина.

– Нет, дома, – ответил я.

– А о чем ты еще думаешь? – задала она новый вопрос.

– О чем еще… А еще думаю о новом деле, – признался я.

– Оно интересное?

Звонок Ирины меня порадовал, а еще он был неожиданным. В глубине души я ожидал от него большего. Мне хотелось услышать от нее, что она скучает, хочет со мной встретиться, оживить наши увядающие отношения, но вместо этого она задавала вопросы, на которые у меня не было точного ответа.

– Ну, дело… какое-то… непонятное, я бы сказал, – ответил я, подумав.

– Ничего, ты с ним справишься, – заверила меня Ирина.

– Думаешь?

– Ага.

Затем наступило гнетущее молчание. Нам обоим было чем поделиться, но никто из нас не спешил делать шаг навстречу, ожидая его от другого.

– Ну, ладно, я просто хотела узнать, что у тебя все в порядке, – произнесла, наконец, Ирина.

– У меня все в порядке, спасибо, – ответил я.

– Тогда – до связи?

– До связи.

На этом разговор закончился, оставив осадок недосказанности и разочарования…

Володька, как и обещал, позвонил во второй половине дня (он вообще парень пунктуальный).

– Привет, это я, – произнес он.

– А это я, – ответил я другу.

– Я узнал то, что ты просил, – отрапортовал Володька.

– В твоих способностях я никогда не сомневался, – польстил я старшему следователю Главного следственного управления. – Просто так майора не дают.

– Это ты верно заметил, – буркнул Володька. И назвал номер, с которого вечером во вторник звонили Левакову.

– Чей это телефон? – спросил я.

– А у тебя есть какие-нибудь предположения? – поинтересовался Коробов.

– Предположения есть, – ответил я.

– Интересно услышать, – хмыкнул старший следователь.

– Например, то, что ему звонила девушка.

– Вы мыслите в правильном направлении, господин Русаков, – немного разочарованно произнес Коробов. – Этот номер принадлежит Наталье Челноковой, одна тысяча девяностого года рождения, незамужней, сотруднице риелторского агентства «Бечет»…

– Та-а‑ак… – протянул я и замолчал.

– Ну что, помог я тебе? – спросил Коробов.

– Еще как, – сказал я. – И одновременно поставил меня в тупик.

– Из тупиков ты умеешь выбираться.

– Только и делаю, что выбираюсь из тупиков, – улыбнулся я.

– Которые сам же себе устраиваешь, – заметил Коробов. – У вас еще будут какие-нибудь пожелания?

– Пока нет, – ответил я.

– Тогда отбой? – спросил старший следователь.

– Отбой.

– Главное следственное управления всегда к твоим услугам.

Я невольно хмыкнул на ехидство своего друга, но, похоже, он этого не услышал – в трубке зазвучали короткие гудки.

Мда-а‑а… Значит, во вторник вечером Наталья вызывает Левакова… Он приезжает на своей «Волге»… Его кто-то встречает, после чего Василия Левакова забивают до смерти… В чем причина?

Знала ли Челнокова, для чего вызывала Левакова? И что это за девушки такие пошли, что вызывают на свидание своих парней, после чего их зверски убивают?

Возможно, это было вовсе и не свидание. Ведь встреча была назначена возле особняка, сдаваемого в аренду фирмой «Бечет», где вполне могло происходить какое-то производственное мероприятие. Девушку могли использовать втемную, а потом отправить куда-то под благовидным предлогом. Остается открытым вопрос, кто именно попросил Челнокову вызвать Левакова. И первый в списке кандидатов Ионенко – ее непосредственный начальник.

Судя по побоям на теле Левакова, убийц как минимум двое. Причем они были весьма крепкими, раз сумели справиться с Леваковым, который никак не слыл «домашним мальчиком». Не исключено, что нападение было неожиданным. Сначала они просто сбили его с ног, а потом просто добивали.

Остается открытым вопрос – кто эти убийцы? Напрашивается вывод, что их нанял Ионенко. Но в таком случае почему он так по-глупому подставился? Ведь особняк, принадлежащий компании «Бечет», находится всего лишь в нескольких метрах от места встречи. Следователи не могут не обратить внимание на эту особенность. Проще было бы заманить Левакова куда-нибудь в безлюдные посадки на окраине Москвы и там, вдали от людских глаз, тюкнуть его по темечку. А еще лучше – на самом Лесопильщиковом пустыре.

Здесь присутствует один существенный момент: Геннадий Викторович – единица не самостоятельная. Он исполнительный директор риелторской компании, напрямую подчиняющийся генеральному директору Олегу Дмитриевичу Колупаеву. Кроме того, есть еще председатель совета директоров господин Дунаев, по должности и статусу также выше Ионенко. Без ведома этих двух товарищей Ионенко вряд ли осмелится взвалить на себя какую-то ответственность.

В таком случае получается, что и Колупаев, и Дунаев замешаны в убийстве Левакова. А почему нет? Но чем таким Василий Леваков помешал начальству риелторского агентства «Бечет»? Может, узнал о каких-то махинациях руководителей компании и стал их шантажировать? Но ведь Леваков с криминалом завязал, о чем не побоялся заявить Гугеноту, и отказался от предложенного дела, прекрасно осознавая, что Гугенот числит за ним долг. Да и со своим начальством, которое может его подставить и посадить за решетку, спорить и тягаться было Василию Левакову ни к чему – ведь на нем лежала ответственность за сестру и брата. И работой своей он дорожил.

Все-таки здесь что-то не так.

Но вот что именно?

Чем же таким может быть опасен для главных руководителей компании «Бечет» обыкновенный водила, в обязанности которого входила обслуга исполнительного директора, да еще «принеси-унеси»…

Погоди-ка, погоди-ка… А откуда всплыло это выражение «принеси-унеси»?

Ага, его сказал Геннадий Викторович Ионенко, когда беседовал со мной и я задал ему вопрос, зачем генеральный директор, председатель совета директоров и исполнительный директор компании «Бечет» брали Левакова с собой на охоту. Может, что-то случилось на той охоте в калужских лесах под Малоярославцем? Ведь не случайно же сестра Левакова Инна упомянула в разговоре со мной, что вернулся Вася с охоты в воскресенье четвертого августа мрачным и задумчивым, каким она его после возвращения из колонии ни разу не видела. Остается принять как версию то, что Левакова могли убить из-за последней охоты. Из чего следует, что про эту охоту следует разузнать поподробнее. Но это немного позже, а сейчас надо позвонить Наташе Челноковой…

– Але… Здравствуйте, – набрал я сообщенный Володькой номер. – Это Наталья Челнокова?

– Нет, – услышал я в ответ. И связь оборвалась.

Я позвонил снова:

– Простите, это Наталья Челнокова?

– Я же сказала – нет…

И связь опять оборвалась. Мне ничего не оставалось, как опять набрать уже запомнившийся мне номер.

– Простите, не бросайте трубку, пожалуйста, – быстро сказал я, как только произошло соединение.

– Что вам?

– Мне нужна Наталья Челнокова. Могу я с ней поговорить?

Меня не спросили, кто я, зачем мне Наталья, просто недружелюбно ответили:

– Нет.

– Почему?

– Нет ее.

– А где она?

– Вы разве не поняли, ее нет.

– Ну, а когда появится? – поинтересовался я как можно более благожелательно, поскольку на том конце провода – я это чувствовал – готовы были снова оборвать связь. И услышал ответ:

– Никогда. Она умерла.

Сообщение оглушило, и я тихо проговорил:

– Соболезную… Простите, а когда она умерла?

– В пятницу вечером, – ответила мне женщина на том конце и всхлипнула.

– Как это случилось?

– Несчастный случай, – снова всхлипнули в трубке. – Ее сбила машина. Насмерть… Водитель с места происшествия скрылся… Не помог… Не отвез в больницу, не вызвал «Скорую помощь». А она, как нам сказали, была еще жива, ее можно было спасти. Когда посторонние люди, что оказались поблизости, вызвали «Скорую», было уже поздно, Наташа умерла по дороге в больницу…

– Простите, – повторил я и отрубил связь.

На душе сделалось прескверно, словно я оказался повинен в смерти девушки. Но виноват я, конечно же, не был. Виноваты были те, кто заставил ее позвонить Василию Левакову и вызвать его к этому зловещему особняку на Верхней Красносельской улице, чтобы впоследствии убить. Сработали весьма оперативно: после того как девушка уехала в Чебоксары, они нашли исполнителя и устроили наезд со смертельным исходом. На первый взгляд, банальный случай: мало ли у нас людей гибнет на дорогах? Статистика утверждает, что около тридцати тысяч человек…

Девушка погибла, следы заметены. Теперь уже никогда не узнать, по чьему поручению звонила Левакову Челнокова. Но найти этих людей нужно, чтобы не оставлять безнаказанными два убийства…

Что же такого произошло, что в течение одного дня погибли сразу два человека, связанные с риелторским агентством «Бечет»?

Глава 11

Байки Егеря Семенова, или Привычки людей и кабанов

Я никогда не умел просить за себя. За других – всегда пожалуйста! В этом случае мог быть весьма настойчив, даже где-то приставуч, не в меру занудлив, но своего добивался. Просить за себя я стеснялся и практически никогда этого не делал. Но вот просить у шефа командировку в Калужскую область под Малоярославец для себя, оператора Степы и нашего водителя Степаныча мне все же пришлось. Шеф согласился далеко не сразу, так что мне пришлось проявить разумную настойчивость. И еще пришлось попросить его позвонить в охотхозяйство, где мы намеревались провести съемки, и договориться о том, чтобы нас достойно приняли и не стали чинить препятствий.

И выпросил ведь!

Конечно, я аргументированно обосновал, что предстоящая командировка нам необходима, потому как может помочь в раскрытии этого крайне запутанного дела об убийстве водителя риелторской компании «Бечет» Василия Левакова. Да и не слишком уж и далеко находилось это охотхозяйство «Ильичевское», всего-то в ста десяти километрах от московской кольцевой дороги по Киевскому шоссе.

Выехали мы на следующий день поутру. Приехав на место, устроились в охотничьем домике под названием «С добычей» весьма комфортабельно. И начали снимать. Нам повезло, что кроме нас там больше никого не было.

– На выходные понаедут, – сказал егерь Семенов. – Еще не протолкнетесь!

Вообще, Иван Николаевич Семенов рассказал нам много интересного: про охотничьи тропы, повадки животных, курьезные истории, что случались за годы его службы егерем с две тысячи первого года.

– А расскажите нам какую-нибудь историю, – глянул я на Степу, что означало незаметно включить камеру. – Ну, скажем, из последних, что случилась с каким-нибудь из ваших клиентов.

– К нам ведь не только охотники приезжают, но и рыбаки, – начал Иван Николаевич, немного подумав. – У нас ведь озера, болота, протоки. Красота! Уток и селезней – немерено. И рыбы много, особенно в лесных озерах. Ну так вот. Прошлым летом приезжали большие начальники с Калуги. Привезли какого-то крупного пузатого начальника из Зальцбурга, который приехал на австрийский завод «Мако Фурнитура», что несколько лет назад открыли в Калуге для производства оконной фурнитуры. Хотели склонить толстяка австрияка, чтобы он продал нашим какой-то там пакет акций ихней компании «Мако», и решили прельстить его рыбалкой, поскольку узнали, что австрияк этот был большим любителем рыбной ловли, а его заветной мечтой было самому поймать крупного сома или непосредственно участвовать в его ловле. Эту мечту австрияка калужские начальники попросили меня исполнить. И деньги посулили неплохие. Уж очень им нужно было умаслить этого Фабиана Варнацки…

– Это понятно, – заметил я. – Начальники устраивают австрияку рыбалку на сома, ублажают его, а он им подмахивает контракт на приобретение акций своей компании. И все довольны.

– Именно так, – усмехнулся в вислые усы Иван Николаевич и продолжил: – В общем, задача передо мной стояла непростая. Рыбы в наших озерах предостаточно. Тут и щука, и сазан, и окунь. Лосось даже имеется, коли шибко повезет. Но ведь им крупного сома подавай. И тут я вспомнил про одного деда из села Ильичево, рыбаря знатного, знающего про рыбу и рыбаловку все. Пошел к нему. Так, мол, и так, говорю, помоги, дед Захар. Задача у меня стоит – предоставить ловлю на сома, да чтоб крупного. Где, мол, такие водятся? Тот долго думал, а потом говорит, есть, дескать, в нашем лесу одно озеро с омутом глубоким. Там в коряжнике Терентий и живет…

– Терентий – это сом? – уточнил я.

– Ага, – ответил Иван Николаевич. – Так дед Захар сома звал. Говорит, он в том озере лет пятьдесят уже проживает. И на поверхность только по ночам выходит, а весь день в яме лежит, спит. И взять его, дескать, очень непросто будет, снасть нужна особая. Словом, уговорил я деда Захара мне помочь, и начал он снасть на Терентия готовить. Взял веревку с палец толщиной, привязал к ней крюк с ладонь, на якорь прогулочной лодки похожий, потом достал двустволку, сходил куда-то ненадолго и вернулся с двумя воронами…

– А вороны зачем? – удивился я.

– Это наживка, – пояснил Иван Николаевич. – Заместо червяка.

Мы со Степой переглянулись, а Семенов продолжал:

– В качестве грузила дед приладил два кирпича, а вместо поплавка принес камеру от «Нивы». Когда снасть была готова, мы с дедом отправились в охотхозяйство, где нас уже заждались. Взяли надувную весельную лодку, набрали продуктов и поехали: дед Захар, я, Фабиан Варнацки этот и двое начальников, что с ним приехали. Ехали часа четыре. Приехали на место: тихое озеро-заводь с омутом аккурат посередке. Ну, надули лодку, дед достал снасть, которую австрияк долго разглядывал, цокая языком и удивляясь, а потом мы с дедом поплыли на середину озера и бросили снасть в воду…

«Wie wird es weiter gehen?»[7] – спросил Варнацки, когда мы возвернулись с озера. «Будем наблюдать», – ответил дед Захар, непонятно каким образом поняв, о чем спросил австрияк…

Весь вечер и часть ночи мы смотрели за камерой. Потом уснули. А когда проснулись, ее на месте уже не было.

«Guten morgen»[8], – поздоровался с нами австрияк, протирая глаза, и, заметив, что камеры нет на месте, воскликнул, указывая пальцем на середину озера: «Wo hat der schwimmer?»[9]

Мы все посмотрели туда, куда указывал его палец. Камеры нигде не было видно. Мы с дедом и австрияком сели в лодку и стали ее искать. Нашли только часа через полтора метрах в десяти от южного берега озера. Когда подплыли к камере, Варнацки наклонился, ухватился за нее, чтобы подтянуть к себе, и моментально вылетел из лодки, как пробка из бутылки с шампанским…

– Неужели сом? – догадался я.

– Он, – кивнул Иван Николаевич. – Попался Терентий. Так дед Захар нам и сказал. А потом мы все открыли от удивления рты: сом принялся таскать австрияка по всему озеру, как в кино про большую акулу – помните? – а тот, крепко вцепившись в камеру, только дико таращил глаза и орал что-то на своем языке. Мы едва поспевали за ним на лодке, вовсю налегая на весла. Когда сом притомился таскать за собой тушу австрияка, мы подплыли к нему, и дед сказал: «Отцепляйся».

«Was Sie sagen?»[10] – спросил австрияк, вылупив глаза и мертво держась за камеру. «Отцепляйся, тебе говорю», – повторил дед. Тот ни черта не понял, и мы с дедом отцепили руки австрияка от камеры и втащили в лодку. «Was es war?»[11] – спросил толстяк, приходя в себя. «Was, was, – передразнил его дед. – Сом это был…»

Дед Захар тем временем привязал к камере веревку, которую взял с собой, а другой ее конец закрепил на лодочной корме, и мы погребли к берегу. Там отвязали веревку от лодки, прикрепили ее к нашей «Ниве» и вытащили сома на берег…

– Здоровенным, небось, оказался Терентий? – с интересом спросил я.

– Не то слово, – ответил польщенный вниманием Иван Николаевич. – Когда мы замерили сома, длина его оказалась два метра семнадцать сантиметров. И весил он сто пятнадцать килограммов. Башка огромная, за ней – сразу брюхо пузатое, хвост мощный. Словом, настоящий зверь! Варнацки прямо скакал вокруг него, а потом все стали фотографироваться вместе с сомом. Надо полагать, австрияк после такой рыбалки подписал все нужные тем начальникам документы…

– Хороша история, – произнес я. – Забавная.

– Да уж, – согласился Иван Николаевич. – Но я ведь егерь, больше по охоте специализируюсь. Прошлой зимой была еще интересная история. Есть у меня знакомый. Имени не скажу, чтобы в конфуз его не ввести. Он каждый год приезжает, на зайца ходит. Приезжает в пятницу вечером. Выходит поутру в субботу и к вечеру пару-тройку зайцев завсегда приносит. Ночует и утром в воскресенье уезжает. Так вот, приехал он, как обычно, в пятницу. Надел лыжи, пошел. Почти сразу, как он мне тогда рассказывал, взял след. Скидочка, вторая, восьмерка… Заяц, значит, наследил. А потом след обрывался на бугорке. Не иначе под снег заяц ушел. Мой знакомый снял ружье, ступил на бугорок. Сейчас, дескать, заяц из-под снега выскочит, он его и возьмет. Шаг, еще полшажка. И тут чует, под носом правой лыжи шевелится что-то. Знакомый еще полшажка сделал, заяц под самой лыжей оказался, вылезти не может. Охотник присел, стал под снегом шарить, намереваясь схватить зайца руками. Коснулся его даже. Заяц бьется, а из-под лыжи выскочить не может: вот-вот сейчас мой знакомый его схватит. Однако косой как-то изловчился, нашел свободное пространство между лыж да как выпрыгнет. И аккурат вдарил тушкою своей охотнику меж ног. Да так, что тот взвыл на весь лес. В глазах все потемнело, на бок свалился, скрючился. Когда боль отошла, зайца, конечно, и в помине не было. А охотник назад повернул. Ни с чем, естественно. Этот заяц всю охоту охотиться отбил вместе с… сами понимаете чем. Как вернулся – водку стал пить. С расстройства и такого конфуза. Захмелев, рассказал мне, что с ним приключилось. Так и ходил все это время враскорячку. Такая вот история. Хе-хе!..

– А несчастные случаи бывали? – спросил я, пытаясь взять егеря «на пушку».

– Да не припомню что-то, – не сразу ответил Иван Николаевич, глядя мимо меня.

– Ну как же? – попытался я поймать его взгляд. – В позапрошлые выходные. К вам еще из Москвы тогда группа мужчин приезжала. Начальники из одной риелторской компании. С водителем.

– А, это когда один охотник пропал? – поддался-таки на мою провокацию Семенов.

– Точно! – обрадованно поддакнул я, поскольку попал в самую точку. Признаться, на такое везение я и не рассчитывал. Впрочем, везет тем, кто движется к поставленной цели…

– Ну, так это еще не факт, что произошел какой-то несчастный случай, – не очень твердо произнес Иван Николаевич.

– А вы расскажите все же, как это произошло? – попросил я осторожно.

– А камера работает? – посмотрел Семенов на Степу.

– Вы хотите, чтобы мы ее выключили?

– Да, – уже твердо сказал Иван Николаевич.

– Хорошо, – согласился я. – Степа, выключи камеру.

Степа кивнул, демонстративно выключил камеру и стал шарить в кофре, старательно делая вид, будто что-то ищет. Когда Иван Николаевич отвел от Степы взгляд, мой оператор незаметно включил камеру и продолжил что-то искать в кофре, напустив на себя деловой вид. Так у нас со Степой было давно заведено: мой приказ выключить камеру означал лишь выключение ее на время. Если же надлежало и правда выключить камеру, я просто кивал ему…

– Расскажите, Иван Николаевич, – повторил я егерю свою просьбу.

– Ну, что рассказывать, – произнес Семенов. – Тот, что пропал, приехал в четверг. А группа из Москвы – в пятницу вечером…

– А как звали охотника, что пропал?

– Сергей Степанович Востриков, – ответил Иван Николаевич. – Я его знал. Опытный охотник…

– А тех, что приехали из Москвы?

– Главного из них звали Олегом Дмитриевичем. Своего второго товарища он называл Стас. Третьего звали не то Григорием, не то Геннадием…

– Геннадием Викторовичем, – подсказал я егерю.

– Да, верно, – кивнул Иван Николаевич. – А водителя, что их привез, звали Васей. Они ко мне приехали впервые, но, судя по их экипировке, на охоту они ездили не в первый раз. Сказали, что обычно ездят в Серпуховское охотхозяйство, но в этом году охоту на кабанов там запретили до ноября, а в нашей области – не запретили. Вот они и приехали ко мне…

– Значит, они приехали охотиться на кабана? – задал я уточняющий вопрос.

– Да, – просто ответил Иван Николаевич.

– А тот охотник, ну, Востриков? Он на кого приехал охотиться?

– Тоже на кабана, – сказал Семенов. – У нас местность болотистая, кустистая. Кабаны это любят…

– Понятно. Дальше, пожалуйста.

– Ну, он, Востриков Сергей Степанович, ушел в пятницу. В ночь, как всегда. А москвичи – в субботу на рассвете. Вечером они вернулись. А Востриков – не вернулся…

– И что, вы не обеспокоились этим фактом? – спросил я.

– Тогда – еще нет, – ответил Иван Николаевич. – Востриков уходил и на два, и на три дня. Беспокоиться я начал в воскресенье вечером. А в понедельник отправился искать.

– И не нашли его?

– Нет, не нашел.

– И что вы предприняли дальше?

– Ну, что: отправился на село к участковому и заявил о пропаже человека, – ответил Иван Николаевич. – Он приехал, искали с ним вместе, не нашли. Потом приезжал чуть ли не взвод полицейских. Прочесали весь лес, все охотничьи тропы, но Вострикова так и не нашли. Никаких следов. После чего поиски были прекращены…

– Ясно… А они виделись, ну, Востриков с москвичами? – нейтральным голосом спро-сил я.

– Нет, – ответил Иван Николаевич. – Я же говорю, он ушел в ночь, а москвичи – на рассвете.

– А они ушли втроем или вчетвером? Водитель Василий был с ними?

– С ними был, только без ружья.

– Ну, а когда москвичи вернулись, как они себя вели? – поинтересовался я. – Веселились или, напротив, были озабоченные, хмурые?

– Ну, а чего им веселиться, коли ничего не добыли? – посмотрел на меня Иван Николаевич. – Выглядели усталыми, разговаривали мало. В общем, остались недовольны охотой.

– А куда они ходили, вы знаете? – спро-сил я.

– Нет, мне они показались опытными охотниками. Я им поначалу все же предложил свои услуги, но они отказались. Сами, дескать, с усами. Справимся, мол, и без провожатых, – ответил егерь.

– А Востриков? – задал я новый вопрос. – Он куда ходил?

– К Афонькиной протоке, где в прошлом году он здоровенного вепря взял. Там болотисто очень, кусты высокие, камыш густой растет. Аккурат кабанье место…

– А где она, эта Афонькина протока?

– Километра четыре отсюда, – сказал Иван Николаевич.

– Проведете нас? – попросил я. – Мы заплатим, как положено.

– Отчего же не провести, проведу, – ответил Семенов. – Что, прямо сегодня пойдем? Или, может, завтра с утреца?

– Давайте завтра. Как только рассветет, так и выйдем.

– Как скажете, – произнес Иван Николаевич. – Вот, устраивайтесь в охотничьем домике. Там все условия. Ночевка стоит полторы тысячи с носа. Устроит?

– Вполне.

– Ужин в восемь…

Иван Николаевич жил один. Правда, по должности имелся еще помощник егеря, но я его не видел.

Когда мы со Степой расположились в доме, мне пришла в голову мысль, что не зря все-таки людей тянет на охоту и рыбалку. Это ведь сегодня не столько промысел, сколько возможность побывать на природе, слиться с ней на время, потешить еще не совсем отмерший инстинкт добытчика, заложенный в мужчине самой матушкой-природой. Вот людей и тянет на реки, озера и в леса. Да и приобретение дач и загородных домов – из той же оперы. Ибо город только забирает силы, а природа их дает…

Когда мне удавалось иногда выбраться к кому-нибудь на дачу, настоящую, где-нибудь в лесу, подле большого пруда или полноводной реки, я всегда чувствовал себя так, словно вернулся домой. Словно все то, что оставалось у меня позади, в городе, было ненастощим, надуманным. Ритм жизни подле таких мест как-то заметно замедлялся, время тоже переставало мчаться с немыслимой быстротой, напряжение куда-то пропадало, и душа наполнялась желанным покоем. Еще день-два, и меня переставали донимать комары, я становился частью природы, своим среди деревьев, травы, неба и даже роев мошкары. Голову наполняли исключительно «правильные» мысли, в речах появлялась мудрость, которой мне всегда крайне недоставало в городе. Наверное, нечто подобное происходит и с другими людьми, поэтому и бросают они на выходные свои городские квартиры и нескончаемым потоком машин устремляются на природу за город, в свои и чужие сады и дачи.

Успокоение я почувствовал уже вечером, когда, плотно отужинав, мы со Степой сидели под навесом летней кухни и дружно молчали. А в нескольких метрах от нас темнел лес, полный загадок и звуков, которых никогда не услышать в городе.

Даже трудно сказать, о чем я думал этим вечером. Как-то обо всем сразу и вместе с тем ни о чем. Но над всем этим отчетливо висело желание: хорошо бы бросить все и поселиться на опушке леса в домике с печью или камином. Ходить на охоту и рыбалку, добывая себе таким образом пищу. Никуда не торопиться и не мельтешить, обеспечивая для себя жизненные блага, которые по большому счету ничего и не стоят по сравнению с этим душевным покоем, который охватывает тебя, когда ты смотришь на реку или пламя костра и слушаешь ночные звуки и дыхание леса…

Я не помнил, как уснул. А когда в шесть утра нас со Степой разбудил Иван Николаевич, сказав, что пора бы собираться в лес и что чай уже стынет, я чувствовал себя каким-то обновленным, отдохнувшим и невероятно спокойным, словно за плечами был месячный отпуск, а не всего-то единственная ночь, проведенная в тиши…

Мы съели по толстому бутерброду с большим куском мяса, выпили по кружке чая и отправились к Афонькиной протоке. Лес уже пробудился ото сна и жил своей обычной жизнью: шелестел верхушками деревьев, похрустывал под нашими ногами сухими ветками, звонко отзывался дробным стуком дятла, деловито отыскивающего в коре деревьев жучков‑паучков.

Мы шли гуськом: впереди егерь Семенов, за ним я, за мной – оператор Степа. Время от времени он включал камеру и снимал наши затылки, тропу и лес. Ибо дело свое знал…

Шли мы молча. Да и о чем говорить? Так и прошли все эти километры до Афонькиной протоки, что соединяла два небольших болотистых озерка, куда, по сведениям Ивана Николаевича, и отправился в пятницу пропавший охотник Сергей Степанович Востриков.

– Ну вот… Пришли, – объявил Семенов, снимая с плеча рюкзак. – Вот она, Афонькина протока.

– А почему протока называется Афонькиной? – поинтересовался я.

– Здесь в пятидесятые годы прошлого века пропал сельский дурачок Афоня, которого местные жители звали Афонькой.

– То есть как пропал? – спросил я. – И не нашли?

– Да темная вышла история, – задумчиво произнес Семенов. – Мне мать рассказывала, что пошел он как-то в лес грибы собирать и не вернулся. Три дня его всем селом искали. И вот у этой самой протоки нашли его корзинку, полную мухоморов и поганок. И следы. Его и еще чьих-то босых ног. Очень больших. Надо полагать, и человек был крупный. Из сельчан ни у кого такой огромной стопы не было. Весь берег протоки был в следах Афоньки и этих босых ног. Как будто Афонька бежал от кого-то, а этот, с большими стопами, гнался за ним. У самой воды следы обрывались. И все. Ни Афоньки, ни этого босого. Так вот Афонька и пропал. А к протоке его имя прицепилось. Теперь она уже официально зовется Афонькиной. На карту занесена.

– Интересно, – произнес я. – Выходит, этот босой Афоньку с собой куда-то утащил?

– Ничего больше не известно, – отозвался Иван Николаевич. – Говорю же, темная история… Обратных следов ведь не нашли. Искали по берегам, вниз и вверх по реке, нигде ничего!

– А скажите, – задал я новый вопрос, – охота на кабанов… Она как происходит?

– Да по-разному случается, – ответил егерь. – Например, Востриков выходил охотиться на ночь, когда у кабанов самая кормежка. Знал, где они кормятся, устраивал лежку, ждал, когда придет стадо, медленно и осторожно подходил к нему с подветренной стороны, пользуясь шумом, который они производят, когда кормятся, и стрелял.

– А что за ружье у него было?

– Карабин «Сайга» с оптикой.

– Серьезное оружие, – заметил я.

– Это да, – кивнул Семенов.

– А у москвичей какое оружие было?

– У них тоже было отличное оружие. У их старшего имелся самозарядный карабин «Беркут», а двое остальных имели самозарядные «винчестеры», – ответил Иван Николаевич. – Эти предпочитали, как я понял, скрадывать зверя на лежках, днем, когда кабаны спят. В это время к ним можно подойти метров на двадцать…

– А как определить, кабанье это место или нет? – поинтересовался я.

– Это просто, – посмотрел на меня егерь, как мне показалось, со снисхождением. Потом огляделся и поманил меня к одинокой ели. Когда мы подошли, он спросил: – Что вы видите?

– Ничего, – ответил я, осматривая дерево.

– Вы не туда смотрите, – заметил мне егерь. – Вниз смотрите, на землю.

Я опустил взгляд: у корней ели почва была изрыта.

– Это кабаны?

– Так точно.

– Значит, Востриков охотился на жирующего зверя, а москвичи – на спящего? – уточнил я.

– Да, – не раздумывая, ответил Иван Николаевич.

– А где кабаны предпочитают спать?

– Ну, к примеру, вон там они могут устроить себе лежку, – указал егерь на заболоченную и заросшую невысоким кустарником низину недалеко от протоки.

– А откуда их можно взять?

– Ну, скажем, вон из тех зарослей орешника, – произнес Иван Николаевич, указал на кусты метрах в тридцати от низины.

Я прошел к кустам, спрятался за ними, а потом осторожно отвел ветви и стал смотреть в сторону низины. Она просматривалась почти вся, и если бы в моей видимости оказался кабан, его вполне возможно было подстрелить даже мне, не говоря уж об опытном охотнике.

Потом я увидел, как один из невысоких кустов, что росли на низине, шелохнулся. Потом шелохнулся другой куст, третий. В кустах определенно что-то двигалось. Я перевел взгляд в сторону этого движения и увидел сосну с большим дуплом на уровне человеческого роста. Подойдя ближе, я обратил внимание на изрытую вокруг нее землю и, подозвав Ивана Николаевича, спросил:

– Это тоже изрыли кабаны?

– Да, больше некому, – ответил егерь.

– А зачем они роют землю?

– Логовища себе устраивают или пищу так добывают. Здесь, похоже, зверь добывал себе пищу.

– Какую именно? – поинтересовался я.

– Клубни корней, грызунов, червей, улиток, падаль всякую…

Я немного постоял у изрытого места, осматривая землю, а потом спросил егеря:

– А нож у вас есть?

– Конечно, – удивившись, ответил Иван Николаевич и показал мне большой охотничий нож: – Как же без него в лесу?

– Можно? – попросил я.

– Пожалуйста.

Я взял протянутый мне нож, вынул его из ножен и вонзил в землю. На одно мгновение мне показалось, что грунт под ножом плотный, как и во всем лесу, но ведь за столько времени, да еще под дождями, земля могла и уплотниться, верно?

Я мельком глянул на Степу, смотревшего на меня широко раскрытыми глазами, убедился, что камера работает, и принялся рыть. Сначала делал ножом большие борозды, а потом выгребал землю руками. Иван Николаевич какое-то время молча наблюдал за моими действиями, а потом, не выдержав, спросил:

– Вы это зачем?

– Хочу проверить одну свою догадку, – ответил я, не вдаваясь в подробности и продолжая копать.

Рыл я довольно долго. Сбоку от меня уже образовалась весьма большая горка выбранной земли, как вдруг нож егеря обо что-то глухо звякнул. Я снова глянул на Степу, вернее, на его камеру, заметил зеленый глазок, указывающий на то, что камера работает, отложил нож и стал аккуратно разгребать землю. Еще через пару минут пред нашими взорами сначала показался оптический прицел, затем ствол и, наконец, все ружье…

– Это «Сайга»… Карабин Вострикова… – удивленно произнес Иван Николаевич.

Мы все трое присели и стали быстро разгребать руками землю. Показался кусок плотного брезента. Это была часть плащ-палатки. Когда, очистив ее от земли, я потянул за полу плащ-палатки, брезентовый куколь раскрылся, и мы увидели то, что в нем было завернуто, – изрешеченное человеческое тело…

Глава 12

Страшная находка, или Как все произошло и что последовало дальше

– Это же Востриков! – воскликнул Иван Николаевич, когда мы полностью развернули плащ-палатку. Он какое-то время смотрел на труп, а потом перевел взгляд на меня: – Вы что, знали, что он тут лежит?

– Я не был уверен, – ответил я.

– Не были уверены? – переспросил Иван Николаевич.

– Да.

– Но… Как вам это удалось? – не сводил с меня взгляда Семенов. – Вы что, экстрасенс? Или видите сквозь землю?

– Ни то и ни другое, – поспешил заверить я егеря. – Просто… у меня хорошая интуиция.

– Хороша же у вас интуиция, ничего не скажешь, – все еще недоверчиво посматривая на меня, произнес Иван Николаевич. – Надо полагать, о нахождении Вострикова, то есть его трупа, следует немедленно сообщить в милицию. Тьфу ты, в полицию… Все никак не могу привыкнуть к этому новому названию.

– Да, надо сообщить, – согласился я.

– И нам придется их подождать.

– Придется, – снова согласился я.

Пока Иван Николаевич звонил в полицию и объяснял, где мы находимся, мы со Степой потихоньку отошли в сторонку.

– Ты все снял? – спросил я его, хотя можно было этого и не делать, ибо учить Степу было все равно, что портить…

– Все, – ответил Степа. – А ты как узнал про могилу?

– У меня хорошая интуиция, – ответил я своему оператору так же, как перед этим егерю.

– А твоя интуиция не подсказывает, кто убийцы?

– Думаю, что это мой добрый друг, исполнительный директор риелторской компании «Бечет» господин Ионенко и господа учредители означенной компании генеральный директор господин Колупаев и председатель совета директоров господин Дунаев, – с неизбывным сарказмом произнес я. – Это они превратили охотника Вострикова в дуршлаг.

– Нарочно? – снова посмотрел на меня Степа.

– Может, нарочно, а может, и нет, – произнес я в задумчивости. – Это нужно прояснить.

– А Леваков тут с какого боку? – спросил Степа.

– А Василий Леваков оказался невольным свидетелем этого убийства, – ответил я. – Ведь у него не было ружья…

– И он стал их шантажировать?

– Возможно, – нетвердо сказал я. – А может, у него взыграла совесть, и он сказал им, что пойдет в полицию и расскажет всю правду.

– И они его убили, – без всякого намека на вопрос произнес Степа.

– Да, поскольку водитель Леваков стал для этой троицы крайне опасен, – резюмировал я.

В моей голове, начиная с самого приезда Колупаева, Дунаева, Ионенко и Левакова в охотхозяйство, вдруг сама собой ясно предстала картина всего произошедшего и того, что последовало после. В деталях и с нюансами, которые, несомненно, были или могли бы случиться. Возможно, с некоторыми неточностями, что, впрочем, не имело особого значения.

Итак…

Они приехали в охотхозяйство в пятницу вечером, когда охотник Сергей Степанович Востриков уже ушел скрадывать кабана на жировке.

Заняли номера, что получше. Отужинали с водочкой и шашлыками, приготовленными Васей Леваковым. Шашлыки удались на славу, водка также сделала свое дело, и настроение у москвичей было самое благостное, какое и должно быть на отдыхе на природе.

Надо полагать, начальники Левакова его не чурались. Вася, конечно, был не их круга, всего лишь обслуга, но ездил с начальством на охоту уже не в первый раз и, собственно, не являлся для них чужаком из другого мира, секретов от Левакова никто из верхушки компании «Бечет» не держал. Да в общем-то и не было у них на охоте никаких секретов, производственную тематику в разговорах они не затрагивали, не для того приехали сюда, чтобы о проблемах на работе гутарить. Разговоры обычно заходили о женах или любовницах. Например, опять любовница Дунаева артачится и хочет новую шубку. И не простую, блин, а из баргузинского соболя ценою в восемь миллионов рублей или, на худой конец, из королевского горностая за два с половиной миллиона рубликов. А такие бабки, господа, это вам не комар чихнул…

– Да брось ты ее ко псам, – советовал другу и соратнику Олег Дмитриевич Колупаев. – Другую найдешь! Вон сколько девок красивых по Москве бегает!

На что Станислав Николаевич с резоном отвечал:

– Не могу. Знаю, что надо, а не могу. Привязался. И тянет меня к ней. Только о ней и думаю, не надо больше никого…

– Даже красотку Колли Брук? – спрашивал Колупаев, щурясь. – Или Николь Кидман?

– Даже, – вполне искренне отвечал Дунаев.

Но такие разговоры – дела привычные и среди мужчин секрета не составляющие. Любой водитель знает о своем хозяине либо все, либо почти все. И в житейских делах является чаще всего союзником. Да и чего стесняться простого водилу…

Ионенко в таких разговорах обычно отмалчивался. Это вовсе не значило, что у него не было любовницы. Была такая. И звали ее, скажем, Фаина Витальевна Авербах. Или Ливербрук. Это будет лучше, кажется. Проживала она где-нибудь в Замоскворечье, предположим, на Пятницкой – улице старинной, заповедной, с традициями и тихими спокойными двориками, помнящими владельцев доходных домов второй половины века девятнадцатого, коими застроено и по сей день Старое Замоскворечье.

Геннадий Викторович приходил к Фаине Витальевне в обговоренное времечко по пятницам, поскольку уходил с работы пораньше часика на два.

А вот в эту пятницу встреча с Фаиной Витальевной сорвалась. Из-за этой охоты, мать ее дери! Исполнительный директор был не против того, чтобы провести выходные со своим непосредственным начальством, поскольку не умел отказывать своим шефам ни в чем, так как стремился сделаться таким же начальником. И удалось! Исполнительный директор крупной компании – это не копейки по углам сшибать! В первую очередь, это большие возможности, в том числе финансовые, определенный вес в обществе… Престиж… Уважение со стороны и самоуважение изнутри… Это дорогая служебная машина с личным водителем… Еще весьма приличный оклад. И премиальные едва ли не больше основной зарплаты. Идет процент от сделок с заманчивой и вполне осуществимой перспективой в самом ближайшем будущем стать компаньоном Колупаева и Дунаева. Словом, быть в одной компании с такими ребятами – одна выгода и сущее благо. И охоту Геннадий Викторович тоже любил. Вернее, не конкретное убиение зверя, а сам процесс выслеживания добычи, погони и получения трофея. Это служило доказательством его силы и могущества. И того, что он такой же, как генеральный Олег Колупаев и председатель Стас Дунаев. По крайней мере, ничуть не хуже или мельче. И все же если бы Геннадию Викторовичу предоставили право выбирать, то исполнительный директор компании выбрал бы вместо охоты вечерок с незабвенной Фаиной Витальевной в ее теплом и уютном гнездышке. Это как-то и попривычнее, и поспокойнее… Правда, здесь следует сделать одну небольшую оговорку, что отношения с начальством после подобного выбора не замутнятся.

Способен ли Геннадий Викторович убить человека?

Пожалуй, вряд ли. Даже если его крепко прижать в подворотне.

Цапнуть за руку обидчика – это да! Но чтобы ухватить противника за глотку, на такое он не потянет. Не тот типаж. И совсем не потому, что убить человека Геннадию Викторовичу не позволяют библийские заповеди и высокие моральные принципы, которых, собственно, у него никогда и не было. А потому, что убийство, если оно будет раскрыто, означает конец его карьере и спокойной обеспеченной жизни. Чего господин Ионенко больше всего и опасается потерять…

Генеральный директор Олег Дмитриевич Колупаев был человеком иного сорта. Он просто нуждался в адреналине, который нужен был ему не как воздух, конечно, но как пища – точно! Уж такова была натура у Олега Колупаева. Он просто закисал, если в жизни переставало что-либо происходить и день настоящий был похож на предыдущий как две капли воды.

Несмотря на возраст, Олег Дмитриевич был весьма жизнедеятельным человеком. И охота была если не его страсть – фанатично преданным какому-либо делу Олег Дмитриевич никогда не был и во всем знал меру, – то, по крайней мере, необходимость. Охотиться генеральный директор Колупаев предпочитал не на уточек, селезней, тетеревов и вальдшнепов, а на зверя крупного, опасного, серьезного, с которым надо побороться, показать собственную силу. А чувствовать свое могущество – что может быть лучше для умного, самолюбивого и крепкого духом человека!

Колупаев был не просто умен, он обладал острым умом и схватывал все на лету, что для человека пятидесяти двух лет явление не такое уж и частое.

Когда в стране разрешили кооперативы, все вокруг говорили и ожидали, что это временная кампания и скоро кооперативное движение будет свернуто, как и прочие иные кампании. А Колупаев мгновенно смекнул, что разрешение открытия небольших частных предприятий будет распространяться не только на студентов, инвалидов и пенсионеров. Кто мешает выдать за учредителя кооператива своего человека или просто знакомого дедушку, а руководить делом самому, естественно, распоряжаясь всеми доходами по личному усмотрению?

Смекнул Олег Дмитриевич и то, что разрешение частной собственности – это надолго. Как минимум до следующей революции. Поскольку, заполучив частную собственность, люди уже не пожелают добровольно отдавать ее назад. А время отбирать нажитое добро, по крайней мере, отбирать его явно, уже миновало…

Конечно, нашлись люди, которые определились с возникшей ситуацией раньше Колупаева. Это были комсомольские лидеры и партийные боссы средней руки, из тех, что помоложе и пошустрее прочих. Они владели информацией, имели крепкие связи, держали нос по ветру и умели всегда использовать обстоятельства и ситуации в собственных целях. Их не учили этому на партийных и комсомольских съездах, просто ведение двойной жизни и тотальное лицемерие выработало в них соответствующие качества, которые и пригодились в нужное время.

Вылезли на свет и легализовались подпольные предприниматели-цеховики, движение которых в восьмидесятые годы приобрело весьма широкий размах. Но, так или иначе, Олег Дмитриевич был в первой сотне московских предпринимателей, открывших свое дело. Он учредил ремонтно-строительный кооператив под названием «Эра» и стал, наряду с остальными подобными фирмочками, выкачивать государственные деньги из разных предприятий и организаций. Суть его деятельности была очень проста: он приходил, скажем, в какой-нибудь научно-исследовательский институт, которых в Москве было множество, и предлагал услуги по производству ремонта.

– Но нам не нужен ремонт, – говорил ему заместитель директора института, отвечающий за хозяйственную часть.

– Нужен, – ничуть не смущаясь, отвечал Олег Дмитриевич, – ни фасад вашего здания, ни помещения не соответствуют новым веяниям времени. А ваш институт, являющийся флагманом в своей области, должен и выглядеть соответствующе. К тому же кабинеты руководителей института, в том числе и ваш, – тут он делал развернутый жест, указывающий на неказистость обстановки в кабинете руководителя, и напускал на свое лицо печальное выражение, передающееся и собеседнику, – должны работать на имидж самого института. Чтобы будь то государство, фирма или частное лицо захотели бы иметь с вами дело, – здесь Колупаев делался очень серьезным, – и были бы заинтересованы в долговременном сотрудничестве.

Потом Олег Дмитриевич ненавязчиво давал понять, что существует такое понятие, как откат. Естественно, не им придуманное, стало быть, не ему, Колупаеву, его и отменять. И предлагал десять процентов от сметной стоимости ремонта, завышенной без малого в три раза. Руководитель обычно соглашался, подписывал договор, быстренько выплачивал аванс, от которого мгновенно имел свою десятипроцентную долю, и ремонтные работы начинались. Производился косметический ремонт по цене капитального, работы по актам приемки-сдачи сдавались и подписывались заказчиком без проволочек, государственные деньги раскладывались по карманам, и все оставались довольны таким сотрудничеством. Кроме государства, которое в те времена лишь озадаченно хлопало глазами, если можно так выразиться, и теряло огромные средства практически впустую. Впрочем, руководителями реформ, направленных на опустошение государственного кармана, так и было задумано…

Через месяц-другой разговевшийся свалившимися с неба деньгами руководитель уже сам предлагал фирме Олега Колупаева произвести ремонт. Даже если в нем и не было никакой нужды. Колупаев, естественно, соглашался, предоставлял смету, где объемы работ были завышены уже раз в пять, получал аванс и отстегивал долю руководителю. Так у обеих сторон стимулировался интерес к долгосрочному сотрудничеству, продолжавшемуся до тех пор, пока у предприятия или организации-заказчика не заканчивались деньги. И таких заказчиков у кооператива Олега Дмитриевича имелось предостаточно. Помните времена, когда зарплата по полгода задерживалась и нечем было платить пенсии? В этом, вернее, в том числе и в этом, была заслуга таких вот фирм, как колупаевская «Эра».

Это было время, когда большие деньги просто валялись на земле. Весь вопрос заключался в том, кто быстрее их подберет. И Олег Дмитриевич оказался одним из самых расторопных. Но чисто буржуазная сытость его никогда не привлекала. Такой человек, как он, был бы сыт при любой власти и любом общественном строе. Колупаев стал покупать в Москве недвижимость и скупать доллары по совету своего нового приятеля Стасика Дунаева, отпрыска крупной номенклатурной шишки, владеющего информацией в государственном масштабе и умело ею пользующегося. Дунаеву-младшему нужно было прикрытие для его финансовых махинаций, не попадающих под новый уголовный кодекс, поэтому Стасик, окончив университет, пристроился уже в малом предприятии (кооперативы тогда как раз отменили, сменив их на так называемые «малые предприятия») Колупаева на должности инженера-экономиста. В уставе малого предприятия «Эра +», помимо производства ремонтно-строительных работ, был забит еще пункт, разрешающий покупку и продажу недвижимости в любой ее форме и проведение с ней коммерческих сделок.

Кстати, скупать доллары в то время было непросто. Банкам давалось указание не продавать в одни руки более ста долларов в день, поэтому приходилось проявлять находчивость, просить покупать доллары родню и знакомых и обзаводиться связями в банках. В дальнейшем, как покажет время, это направление деятельности Олега Дмитриевича позволит ему в течение нескольких дней во время дефолта девяносто восьмого года увеличить свое состояние раз в пять. Во сколько раз увеличил свое состояние Станислав Николаевич Дунаев, узнавший о дефолте загодя от своего влиятельного папаши (и шепнувший об этом Колупаеву), успешно и вовремя переведший все свои активы в доллары, остается только гадать. К тому времени они уже три года владели риелторской компанией «Бечет», имевшей по тем временам немыслимые доходы. Впрочем, доходы у «Бечета» имелись во все времена, поскольку председатель совета директоров компании Станислав Николаевич Дунаев благодаря папаше и своим связям в экономических прогнозах никогда не ошибался. И Олег Дмитриевич не раз благодарил судьбу за то, что она когда-то свела его со Стасом Дунаевым. Разумеется, без него Колупаев бы не пропал, но вот тому, что имел на сегодняшнее время, он во многом был обязан именно Дунаеву.

Станислав Николаевич, опять же каким-то непостижимым образом, помог компании (а раньше и малому предприятию) отбиться от «крыши» в лице одной из московских «бригад». Колупаев и Дунаев разово заплатили рэкетирам не столь уж и значительную сумму, после чего их никто и никогда более не беспокоил. И вся прибыль, или по крайней мере значительная ее часть, оседала в карманах обоих учредителей.

Мог бы Колупаев убить человека?

Весьма сомнительно. Он бы предпочел договориться и решить все проблемы мирным путем. Но совсем не факт, что Олег Дмитриевич не мог бы решиться на такое преступление, если бы его не прижали к стенке. Правда, тогда следовало прижать его так крепко, чтобы он не мог и трепыхнуться.

Открытым остается вопрос, кто мог поставить в такое положение столь крупную фигуру и крепкую личность? Простой водила, да еще бывший зек? Или охотник, которого Колупаев никогда не видел? Весьма и весьма сомнительно…

Станислав Николаевич Дунаев представлял собой тип деляги абсолютно капиталистического толка. Для него безвыходных ситуаций не существовало вовсе. Даже из самой скверной он мог извлечь нечто положительное, что потом использовал бы в целях личного обогащения.

Он родился в обеспеченной семье крупного московского чиновника, который к подростковому возрасту Стаса занял теплое и доходное место заместителя министра.

Как и все или почти все молодые люди его положения, Стас фарцевал дефицитными вещами, привозимыми из-за границы его папашей, спекулировал «фирмо́й», шмотками, «пластами» и прочим товаром, модным в молодежных кругах и имеющим повышенный спрос у недорослей. Не изменись общественный строй с развитого социалистического на рыночно-базарный, в конечном итоге молодой Дунаев был бы схвачен за руку правоохранительными органами и обвинен в спекуляции. Конечно, папаня бы его отмазал и не дал бы чаду сесть за решетку, но репутация обоих Дунаевых была бы подмочена. К тому же старший Дунаев, будучи коммунистом со стажем, также не отличался высокой моралью и нравственностью и не чурался такой страсти, как мздоимство, иначе попросту брал «на лапу».

Приход к власти Михаила Горбачева пришелся обоим Дунаевым весьма кстати. Дунаев‑старший стал брать взятки почти открыто, а Стасик увлекся финансовыми аферами с валютой, которые с приходом Ельцина стали вполне законными.

Потом Станислав Николаевич познакомился с Колупаевым. Разница между ними в четыре года скоро сошла на нет, поскольку оба были фигурами в нише своей деятельности значительными. Потом они и вовсе подружились, и их дружбу скрепила явная необходимость друг в друге. Стасик, на радость его родителю, перестал числиться безработным и получил сначала в кооперативе, а потом и в малом предприятии Колупаева должность инженера-экономиста, в обязанности которого входило нахождение выгодных сфер вложения денег. Это ему удавалось блестяще, и в девяносто пятом году, после реорганизации малого предприятия в риелторское агентство «Бечет», Станислав Николаевич, как равноправный партнер и учредитель, получил значительную долю в новой компании и сделался председателем совета директоров.

Пока старший Дунаев был на плаву и сливал всю нужную информацию сыну, дела «Бечета» шли блестяще. Когда же он, получив синенький орден Почета, был отправлен на заслуженный отдых, этот факт никак не сказался на деятельности компании Колупаева и Дунаева-младшего, поскольку оба за эти годы обросли собственными связями, влиянием и большими деньгами, которые, как известно, в новой России решают все. Единственной слабостью Станислава Николаевича была его жадность до денег. Конечно, он не сидел на сундуках с золотом, как скупой рыцарь, но за просто так не желал отдавать даже сотенную купюру. Впрочем, люди, тратящие попусту деньги, богатыми не бывают…

На охоту Дунаев ездил с удовольствием. Эта смена занятий и привычной обстановки была для Станислава Николаевича некой отдушиной. На охоте он отдыхал и телом, и душой, и не столько азарт охотника, сколько возможность прочистить голову и не думать о добыче денег влекла его на природу.

Стрелял он отменно, натренировавшись в свое время в тире, хотя в душе настоящим охотником себя не считал. Просто он делал хорошо все дела, за которые принимался. Среди его трофеев имелись бурый медведь, полярный волк, целое стадо кабанов, полдюжины сохатых и целые караваны уток. Лосиная и волчья морды висели у него в домашнем кабинете, между которыми находилось в рамке увеличенное цветное фото его самого в болотных сапогах, тирольской шляпе с пером и с «винчестером» в руках.

Мог бы Дунаев убить человека?

Однозначно ответить непросто. Наверное, сумел бы… Правда, только в том случае, если бы кто-либо посягнул на его деньги. Но охотник Востриков на его богатства отнюдь не претендовал. И если его убил Дунаев, то это было совершенной случайностью. Такой же случайностью, как и то, что Вострикова могли убить Колупаев или Ионенко. А вот если Леваков шантажировал Дунаева, то Станислав Николаевич вполне мог его прикончить. Но тогда при чем тут Наташа Челнокова и ее звонок Левакову? Где эта Наташа и где Дунаев – как говорят в Одессе (а может, теперь уже и не говорят), две большие разницы… Они вращаются на разных орбитах и по космическим правилам больших и малых планет просто никогда между собой не пересекаются.

А ведь Левакова могли убить все трое, если он был опасен им всем, из чего следует, что все они причастны к гибели Вострикова…

Дальше события развивались примерно так…

Откушав шашлыков, вся компания еще немного посидела в летней столовой, а потом разошлась по своим номерам, ведь вставать завтра нужно было на заре…

В моей голове пронеслись картины того, как они укладывались в свои постели. Колупаев, к примеру, мог заснуть сразу. Немного попялился в потолок Дунаев, после чего повернулся на бок и через минуту засопел. Наверное, довольно быстро заснул и Леваков, которому подниматься завтра надлежало раньше всех, ибо обслуга должна вставать до подъема своих хозяев. И только Ионенко какое-то время ворочался, сожалея, верно, о том, что лежит в кровати один, а не вместе с Фаиной Витальевной. Но вскоре заснул и он.

Они вышли на охоту на заре. Все четверо. Шли молча. Утро было хмурым, и, кажется, собирался дождик.

Шли они, как сказал им егерь, к болотистым низинам, ориентируясь по карте, также предоставленной Иваном Николаевичем.

Сверху стало немного накрапывать, но это не мешало охотникам.

Через час они сделали привал. Позавтракали припасенными продуктами, которые нес Василий Леваков, пригубили из фляжек коньяку. А потом…

Потом, когда они вышли к низине с двумя болотистыми озерками и протокой между ними, Дунаев вдруг увидел, как неподалеку зашевелились нижние ветки на одном из кустов.

– Тихо! – прошептал он и вскинул ружье.

Колупаев и Ионенко последовали его примеру.

– Там, – одними губами произнес Дунаев и указал пальцем на куст. Его ветви шевельнулись еще раз.

Он выстрелил первым. За ним начали палить Колупаев и Ионенко.

Сколько раз они выстрелили – никто не считал. Затем Дунаев поднял руку и крикнул:

– Попали, ребята!

С ружьями наперевес и громкими возгласами они бросились к шевелящемуся минуту назад кусту. Леваков сбросил рюкзак и пошел за ними. Когда они дошли до куста и обошли его, то увидели изрешеченного… нет, не кабана, а человека в камуфляже и плащ-палатке. Он бессмысленно вращал глазами и захлебывался кровью, ручьем текущей изо рта. Затем несколько раз дернулся, вытянулся и затих.

Они подошли ближе: это был охотник. Рядом с ним лежал карабин «Сайга» с оптикой…

– Твою ж мать! – тихо выругался Колупаев. – Что мы наделали? Это что ж теперь будет?

– Кирдык нам всем будет, – нервно ответил Дунаев.

А исполнительный директор Ионенко стоял ни жив ни мертв и не мог произнести ни слова. Наконец он как-то совладал с собой и промолвил:

– Надо сообщить в полицию…

Дунаев резко повернул голову в его сторону и зло произнес:

– Ты будешь сообщать?

– Но это же… случайность, – промямлил Ионенко. – Несчастный случай. Никто из нас не хотел… Мало ли что может случиться на охоте.

– Поэтому-то мы и превратили его в дуршлаг? – испепелил его строгим взглядом Дунаев. – Да на нем не меньше десятка дырок! – И добавил: – Я знаю, что будет дальше, если мы сообщим в полицию. Будет возбуждено уголовное дело, начнутся допросы, бесконечные траты на адвокатов и огромные взятки следователям и судьям (этот вопрос, похоже, волновал его сильнее прочих). И еще неизвестно, как оно все повернется. Мы все можем схлопотать по сроку. Сейчас ведь модно сажать богатых, чтобы показать всем, что наше правосудие не делает скидок на чины и социальный статус людей, преступивших закон…

– И что теперь делать? – дрожа всем телом, спросил Ионенко.

– Оставить все как есть, – после недолгого молчания ответил Станислав Николаевич.

– Ты что, предлагаешь повернуться и уйти? – глянул на своего друга Колупаев.

– Конечно, нет, – резко сказал Дунаев. – Так нам припишут еще и умышленное убийство. Да и тело найдут очень скоро. Нам надо все сделать более грамотно: охотника закопать, потом избавиться от оружия и делать вид, будто ничего не произошло…

– Это как? – вдруг подал голос Леваков.

Все обернулись в его сторону: как это они забыли, что с ними водитель исполнительного директора? Впрочем, хотя он и не стрелял, его можно сделать соучастником, если заставить его молчать…

– А вот так: помалкивать в тряпочку, – буркнул Станислав Николаевич. – Это будет лучше для всех нас.

Это решение было коллегиальным. Семейным, если можно так выразиться. Но без Левакова. Он отошел в сторону и присел, облокотившись о ствол сосны. Думы его были невеселы. Если вскроется убийство неизвестного охотника, ему, как судимому, не миновать решетки. Ведь начальники отвертятся, а он сядет, поскольку правосудие потребует жертву, и он на эту роль будет самой подходящей кандидатурой. Его еще выставят главным обвиняемым в случившемся. И все! Прощай, честная жизнь, прощайте, сестренка и братишка, здравствуй, зона…

Леваков сплюнул и с ненавистью посмотрел на трех копошащихся возле трупа мужчин, которые в поте лица рыли для убитого могилу. Это заняло минут сорок. Затем они завернули охотника в его плащ-палатку, столкнули на дно могилы и положили сверху его карабин. Дунаев повыдергал окровавленную траву, бросил ее в яму, тщательно осмотрел место, на котором лежал убитый Востриков, и, не найдя примет, по которым можно было бы определить, что здесь когда-то произошло убийство, первым принялся закапывать могилу.

– Ну, что стоите как столбы, закапывайте! – прикрикнул он на Колупаева и Ионенко, оставив без внимания присевшего у сосны Левакова.

Через четверть часа на месте могилы с телом охотника образовалось гладенькое место. Дунаев заложил его дерном, аккуратно снятым еще до начала рытья ямы, потоптался на захоронении и заставил сделать то же самое остальных. На Левакова по-прежнему никто из троицы не обращал внимания, словно его с ними и не было. Когда закопанная могила по внешнему виду перестала бросаться в глаза, Дунаев приложился к фляжке. Пил он крупными глотками, и коньяк стоимостью около двух тысяч долларов за бутылку стекал ему на подбородок. Потом он закрутил на фляжке пробку и посмотрел на Колупаева и Ионенко:

– Надеюсь, обойдемся без погребальных речей?

Левакова это покоробило, и он поднялся:

– Не надо шутить. Человек умер. Может, хороший человек…

– Это был несчастный случай, – заметил ему Ионенко.

– Теперь уже не несчастный, – ответил на это Леваков.

– Ты был с нами, когда это случилось, помнишь? – вперил взгляд в водителя Дунаев. – Значит, и ты причастен ко всему… тому, что произошло. Не забывай об этом.

Леваков промолчал.

– То-то, – произнес Станислав Николаевич и добавил: – Ну, все, что тут еще рассусоливать? Пошли… – Он еще раз придирчиво оглядел место, под которым лежал охотник Востриков. – Значит, возвращаемся. Без добычи. Не повезло, бывает. Мы даже не видели кабанов ни разу. А палили так, от нечего делать, по пивным банкам. Больше егерю ничего не говорим. Где были – точно сказать не можем, ведь мы приехали сюда впервые и здешних мест совершенно не знаем. Мы никуда не торопимся, ужинаем, пьем, ложимся отдыхать. Завтра поутру, не торопясь, уезжаем. Все. Ясно?

– Ага, – быстро произнес Ионенко.

– Да, – ответил Колупаев.

Леваков не сказал ничего. По приезду домой, как поведала мне его сестра Инна, он был мрачен и неразговорчив. И почти сразу лег спать, для виду, а сам всю ночь промучился без сна.

Ионенко лег не сразу. Он долго сидел на кухне, задумавшись.

Ему вспомнился один случай. Когда он, увезенный родителями на летний месяц к бабушке в деревню, боялся выходить на улицу из-за деревенских пацанов. И все время ходил с бабушкой за ручку, за что был прозван местной пацанвой бабушкиным сынком.

– Ты бы как-то подружился с ребятами, что ли, – сказала как-то Гене бабушка. – Они не плохие, немного хулиганистые только. Не весь же месяц тебе за мою юбку держаться…

Гена бабушкин совет воспринял буквально и на следующий день вышел на улицу один. Напустив на себя независимый вид и засунув руки в карманы, он неторопливо пошел по улице к речке, у которой обычно собирались деревенские пацаны.

Так было и на сей раз. Пятеро пацанов разного возраста, от четырех лет до девяти, сидели на берегу и бросали в реку камушки. Завидев Гену, самый старший из них присвистнул и протянул:

– Ба-а, никак, бабушкин сынок один на прогулку вышел!

– Бабушкин сынок, бабушкин сынок! – стал дразниться самый младший из пацанов.

– Я не бабушкин сынок, – ответил Гена и демонстративно выставил ногу вперед, выказывая свою смелость и независимость, хотя по спине его с самого того момента, как он вышел на улицу один, стайкой пробегали холодные мурашки.

– А чей тогда? – спросил его старший из пацанов и недобро прищурился.

– Папы и мамы, – ответил Гена.

Пацаны в голос захохотали. Правда, натурально смеялся только самый младший, а все остальные гоготали искусственно и натужно, и Гена это хорошо чувствовал.

– Ничего в этом смешного и нет, – заявил он, подождав, когда пацаны отсмеются. – Вы, что ли, не от пап и мам произошли?

Пацаны разом перестали ехидно улыбаться, и наступила тягостная тишина.

– Ты что, умник? – спросил Гену старший из пацанов.

– Нет, – ответил Гена.

– А что тогда умничаешь? Хочешь показать, что раз приехал из Москвы, значит, ты умнее нас?

– Ничего я не хочу показать, – ответил Гена и решительно добавил: – Сам ты умник.

– Что?! – уже натурально возмутился старший пацан. – Как ты меня назвал?

– Умником, – ответил Гена. И пошел на попятную (чего делать в данной ситуации не следовало бы), добавив: – А что? В этом слове нет ничего оскорбительного…

– Вот, значит, ты как, – сквозь зубы процедил тот и стал подходить к Гене. – Приехал из Москвы и обзываешься?

– Я не обзываюсь! – сорвавшимся голосом произнес испуганно Гена и получил удар в грудь. – Чего ты дерешься?

– Это я не дерусь, – заявил ему старший, – это я толкаюсь. А дерусь я вот так, – добавил он и ударил Гену кулаком в лицо.

Удар пришелся в нос, из которого тотчас хлынула кровь. Гена заплакал и побежал домой, а вслед ему раздавались крики пацанов:

– Умник! Бабушкин сынок! Девчонка!

Геннадий Викторович вздохнул и поплелся в спальню.

Почему ему вспомнился тот случай? Потому что он трус? Или потому, что нужно было думать своей головой и не слушать бабку и тогда нос остался бы цел?

Колупаев тоже уснул не сразу. Выйдя на балкон, он закурил. У него имелась в запасе пачка сигарет «Данхилл» для гостей на тот случай, если бы они вдруг искурили свои. Ну, и для себя, если бы его неожиданно посетило желание покурить.

На сей раз желание закурить было неодолимым.

Олег Дмитриевич глубоко затянулся и посмотрел на небо. Где-то далеко за высотками и линией горизонта алел закат, и было в этом что-то зловещее, что предвещало в скором времени большие неприятности.

Колупаев уже не сомневался, что белая полоса в его жизни закончилась вместе с теми выстрелами, что они произвели по кустам, за которыми находился в засаде тот изрешеченный охотник, и что случившееся – только начало чего-то более страшного и черного, что обязательно произойдет. Он теперь был как одна из тех крыс, которые, словно заколдованные, безропотно шли за гамельнским крысоловом, играющим на своей дудочке, и тонули в реке. Колупаев понимал, что надо бы свернуть, дабы не утонуть в реке жизни, но поделать уже ничего не мог: от судьбы уйти еще никому не удавалось. А закат алел кровавыми пятнами, не оставляя никакого выхода…

Станислав Николаевич Дунаев хлопнул на ночь полный стакан коньяку, полистал какой-то красочный журнал и через двадцать минут уже спал с открытым ртом. Он ни в чем не сомневался и никогда не жалел о том, что уже случилось. Да и зачем сожалеть о прошедшем? Ведь ни вернуть, ни исправить ничего нельзя. Значит, надо принимать все как есть. И жить с этим. И бороться до последнего…

С понедельника начались обычные будни. Сталкиваясь друг с другом, Дунаев, Колупаев и Ионенко избегали встречаться взглядами и не заводили разговоров ни о чем, кроме своей работы. Надежда, что никто ничего не узнает, витала над ними, с каждым прошедшим часом вселяя уверенность, что все обойдется и жизнь их потечет по прежнему руслу.

До вторника ничего не предвещало беды. Все трое фигурантов достаточно успокоились, даже трусоватый Ионенко. Поэтому именно для него, как удар ниже пояса, стал приход к нему во вторник Васи Левакова. Без разрешения и не обращая внимания на протестующую секретаршу, Леваков вошел в кабинет своего шефа, закрыл дверь и без обиняков заявил, что намерен идти в полицию.

– Я расскажу им все, как было, – сказал он. – В конце концов, это настоящий несчастный случай. Все образуется…

– Ты думаешь? – спросил Ионенко, лихорадочно соображая, как ему поступить.

– Да, я так думаю, – твердо произнес Леваков.

– Что ж… Возможно, ты и прав. Я ведь тоже места себе не нахожу с тех самых пор… как это все… случилось.

– Ну вот! – обрадовался Леваков. – Если мы расскажем все, как было, то нас наверняка не посадят.

– Думаешь? – посмотрел на водителя Геннадий Викторович.

– Уверен.

– Хорошо, – как-то слишком быстро согласился Ионенко. – А когда ты намерен идти в полицию?

– Да хоть завтра с утра!

– Хорошо, – повторил Геннадий Викторович. – Ты пока иди, а я подумаю…

Когда водитель покинул кабинет, Геннадий Викторович некоторое время сидел в раздумье. Ему вот теперь как раз и вспомнить бы про разбитый в деревне нос и про то, что жить лучше своим умом. Ан нет, посидев пару минут, он вдруг сорвался с места и отправился к Колупаеву.

– Мой водила сказал, что пойдет в полицию и все расскажет, – с ходу выпалил Ионенко, как только вошел в кабинет генерального директора.

– Тише ты, не ори так, – оборвал его Колупаев. – Закрой дверь!

Ионенко плотно прикрыл дверь, нервно прошел к директорскому столу, бессильно плюхнулся в кресло и скороговоркой без всякого выражения проговорил:

– Мой водитель Леваков только что приходил ко мне. Он сказал, что намерен идти в полицию и все там рассказать. Он считает, что, если мы во всем признаемся, нас не посадят…

Олег Дмитриевич откинулся на спинку кресла и какое-то время смотрел на Ионенко. Но видел не его, а того охотника, которого они закопали недалеко от дуплистой сосны. Очнувшись, он взял трубку и спросил:

– Ты у себя?

– Да, – ответили ему.

– Тогда мы сейчас к тебе придем, – сказал Олег Дмитриевич и поднялся из-за стола…

Дунаев приходу Колупаева и Ионенко ничуть не удивился. Когда Колупаев ему позвонил, Станислав Николаевич уже по голосу понял, что случилось то, о чем они хотели бы поскорее забыть.

– Ну? – спросил он с ходу, как только Олег Дмитриевич и Геннадий Викторович вошли в кабинет председателя совета директоров.

– Он хочет идти в полицию и все рассказать, – выпалил Ионенко.

– Он – это твой водила?

– Ага, – подтвердил Геннадий Викторович.

– Когда он собирается идти в полицию? – спросил Станислав Николаевич.

– Завтра, – ответили хором Ионенко и Колупаев.

– Тогда все нужно сделать сегодня.

– А что – все? – спросил Геннадий Викторович, бледнея и ощущая холодок между лопатками.

Дунаев промолчал…

Как убрать Левакова, придумал, скорее всего, тот же Дунаев. Возможно, вместе с Колупаевым. Это они попросили Ионенко, чтобы он, в свою очередь, попросил Наташу позвонить Левакову и вызвать его к особняку. Это не должно было вызвать у него подозрений. Ну, а там…

– А под каким предлогом я буду просить Наташу, чтобы она вызвала Левакова к особняку? – спросил Геннадий Викторович. – И зачем?

– Нам надо, чтобы позвонила именно она, – пояснил неразумному исполнительному директору Дунаев. – Она же встречается с Леваковым, и он к ней неравнодушен. Ты сам это говорил… К тому же, если твоему водиле позвонит кто-нибудь из нас, он может что-то заподозрить и попросту не прийти. А предлог… – Станислав Николаевич немного подумал: – Скажи ей, что тебе неловко дергать его в неурочный час, что ты и так его задергал по разным мелочам. Пусть она скажет Левакову, что особняк приедут смотреть клиенты и что там будет она как ведущий специалист, отвечающий за данный объект. А поскольку неизвестно, как долго объект будут смотреть клиенты, то пусть, мол, Леваков потом отвезет ее домой на машине. Когда же она придет в особняк, мы ее встретим и… отправим куда-нибудь…

– Как-то это все… шатко, – промямлил Геннадий Викторович.

– Да нам не важно, шатко это или не шатко, – отрезал Дунаев. – Нам важно, чтобы Леваков приехал…

– И что будет потом?

– Потом мы с ним поговорим и, я думаю, убедим, что ему не нужно идти в полицию, – ответил Станислав Николаевич, глядя поверх головы исполнительного директора.

– И все? – спросил Геннадий Викторович.

– И все, – ответил Дунаев.

Вечером Геннадий Викторович, как и было велено, позвонил Наталье Челноковой. Он извинился за звонок, сказал, что необходимо ее присутствие, как ведущего специалиста, на одном из ее объектов, а именно, в особняке на Верхней Красносельской улице, и попросил вызвать Левакова, чтобы после осмотра особняка клиентами он отвез ее домой.

– Самому мне звонить как-то неловко, – извиняющимся тоном добавил Ионенко, – я его и так задергал по всяким поводам и без оных. А вам, я надеюсь, это сделать будет проще. Да, – спохватился Геннадий Викторович, – и не говорите, пожалуйста, что это я просил вас вызвать его. Скажите это от своего имени. Он ведь вас послушает?

– Надеюсь, – улыбнулась на том конце провода Челнокова.

– Ну, вот и славно. С нашей же стороны, со стороны руководства компании, обещаю вам, что за этот вечер вы получите отгул и сможете использовать его, вместе с другими накопившимися отгулами, в самое ближайшее время.

– А смогу я на несколько дней уехать в Чебоксары повидаться с мамой? – спросила Наталья.

– Да хоть завтра, – ответил Ионенко.

Дальше события развивались уже по придуманному Дунаевым сценарию.

Наталья позвонила Левакову и сказала ему, что ее вызывают на работу. Сколько она там задержится с клиентами, в особняке на Верхней Красносельской, – неизвестно, так что не сможет ли он, Вася, потом отвезти ее домой, к тому же они смогут немного побыть вместе?

Вася звонку обрадовался. Сказал, что, конечно, приедет. Хотя его и терзали какие-то смутные сомнения, к особняку он все же приехал на своей раритетной «Волге».

Двери особняка были открыты. Как только Леваков ступил в коридор, то получил удар битой по голове. Он устоял на ногах, обернулся и увидел оскаленное лицо Дунаева. А потом получил удар в лицо. Еще удар. И еще. Били поначалу двое: Дунаев и Колупаев, а Ионенко стоял как вкопанный и лишь моргал глазами, глядя, как генеральный директор и председатель совета директоров что есть силы колотят битами упавшего Левакова, кажется, уже потерявшего сознание. Конечно, Наташи в это время в особняке уже не было: ее отослал домой Ионенко, сказав, что она может ехать к матери в Чебоксары хоть завтра.

Дунаев и Колупаев заставили бить и Ионенко, чтобы вина в убийстве Левакова была одна на троих. Сначала он ударил несильно.

– Бей! – приказал ему Дунаев.

Ионенко ударил сильнее.

В это время мимо особняка проезжали на черном «мерсе» Гугенот и одноглазый.

– Смотри, братан, это, кажись, лайба Левого стоит, – сказал одноглазый Гугеноту.

– Где? – завертел тот головой.

– Да вон, у розового дома, – указал на «Волгу» возле особняка на Верхней Красносельской одноглазый.

– Он не розовый, а оранжевый, – заметил Гугенот.

– А‑а, один хер, – буркнул одноглазый.

Они подъехали к «Волге», походили вокруг, высматривая Левакова, но его нигде не было.

– Ну, чо, берем его тачку? – обратился к корешу Гугенот. – В счет его долга?

– А то, – хмыкнул одноглазый.

Он быстро и едва ли не ногтем вскрыл «Волгу», сел за руль и завел автомобиль.

– Давай ко мне! – крикнул ему Гугенот. И черный «мерс», а вслед за ним и «Волга» тронулись…

…Ионенко сморгнул.

– Еще бей! – прикрикнул на него Станислав Николаевич.

И тогда Геннадий Викторович ударил лежащего Левакова по голове. Он вложил в удар всю силу. Потом ударил еще и еще. И стал бить, не переставая и что-то крича. Как показалось самому хладнокровному из троих Дунаеву, исполнительный директор кричал, разбрызгивая слюну:

– Сам ты умник! Я не бабушкин сынок. Сам ты умник! Паскуда…

Его едва остановили. На лицо Геннадия Викторовича страшно было смотреть: рот его был оскален, глаза дико вращались, на висках вздулись пульсирующие вены, по подбородку на шею стекала из уголка рта жидкая струйка слюны.

– А ты, Генаша, зверь, – заметил ему Дунаев.

Теперь надлежало избавиться от трупа и машины Левакова. Но когда они вышли из особняка, «Волги» уже не было. Она исчезла…

– Что за черт, – озадаченно произнес Колупаев. – А где его машина-то?

– Нет машины, – констатировал Дунаев. – Забрал кто-то. Какие будут соображения?

– Угнали ее, что ли? – посмотрел на Дунаева Олег Дмитриевич.

– Может, и угнали, – отозвался Станислав Николаевич. – Только мне пока не ясно: на руку это нам или нет.

Они еще немного потоптались на том месте, где еще четверть часа назад стояла раритетная «Волга». А потом все вместе принялись избавляться от следов убийства…

Левакова засунули в мешок. Чтобы было удобно нести, перевязали скотчем по груди и ногам.

Труп погрузили в багажник машины Дунаева, вывезли на Лесопильщиков пустырь, что находился неподалеку, протащили волоком до ближайшего овражка и скинули его вниз.

– Надеюсь, его не скоро тут найдут, – отряхиваясь, произнес Станислав Николаевич, закидывая мешок сучьями и травой.

Колупаев и Ионенко подавленно молчали, отдирая от одежды прицепившиеся репьи.

Наташа Челнокова на следующий день уехала в Чебоксары. Она, конечно, позвонила Левакову, чтобы сказать ему об этом, но ей никто не ответил. То, что было некогда Василием Анатольевичем Леваковым двадцати восьми лет, лежало, завернутое в мешке, в овражке неподалеку от Сокольнического мелькомбината и уже не могло говорить.

«Позвоню, как приеду», – решила она. Но закрутилась и забыла. А в пятницу вечером ее сбила машина. Это устроил опять-таки Дунаев, у которого имелся в Чебоксарах дружок, чем-то обязанный Станиславу Николаевичу. Дружок этот был мастером на все руки и мог многое. Дунаев позвонил ему в среду, объяснил, что нужно сделать, за что чебоксарский приятель Станислава Николаевича запросил тридцать тысяч «зеленых». Дунаев сразу согласился и немедленно перевел десять тысяч аванса на счет, указанный чебоксарцем. Тот подсуетился и исполнил заказ уже в пятницу вечером. На угнанной старенькой «шестерке» сбил Челнокову, когда она возвращалась из магазина, после чего переехал ее, не оставив малейшей надежды выжить.

Тем же вечером Дунаев перевел исполнителю недостающую сумму. Колупаеву и Ионенко Станислав Николаевич сказал, что за устранение Челноковой он истратил пятьдесят тысяч баксов. И они отстегнули ему каждый по трети указанной суммы. Так что и в этом случае ушлый Дунаев остался с наваром…

Вот такое кино прокрутилось у меня в голове, всецело захватив мои мысли и внимание. Я даже не заметил, когда приехали полицейские.

Вот только кто из этой троицы звонил мне, представившись Иваном Ивановичем Ивановым?

А может, это звонил кто-то четвертый?

– Отвечайте, я ведь к вам обращаюсь, – услышал я над самым ухом.

– Что? – понемногу возвращался я в реальность.

– Я задал вам вопрос. – Капитан полиции не сводил с меня глаз и был настроен весьма серьезно.

– Какой? – спросил я и посмотрел на капитана полиции своими ясными чистыми глазами.

– Это вы обнаружили труп? – повторил вопрос капитан.

– Да, я.

– Ваше имя? – спросил полицейский.

– Аристарх Африканович Русаков, – представился я.

– Род занятий? – продолжал допрос полицейский, которого ничуть не смутило мое отчество. Обычно бывает наоборот… Видно, на своем веку он уже достаточно повидал и Аристархов, и Африканычей.

– Корреспондент телекомпании «Авокадо».

– И что это за компания? – недоверчиво спросил капитан.

– Компания, которая вещает для жителей Москвы и Московской области, – нехотя ответил я, поскольку догадывался, что мой ответ весьма заинтересует полицейского.

– Тогда с какой целью вы приехали в наше охотхозяйство, господин корреспондент, – последовал следующий вопрос, – если вы вещаете только для москвичей?

Хороший вопрос, однако. И что мне на него ответить? Попробую для начала что-нибудь попроще…

– Чтобы произвести съемки.

– А у себя там, в своих лесах, вы не могли произвести съемки? – задал вполне резонный вопрос капитан не без доли сарказма, который тоже был оправдан в сложившейся ситуации. – Зачем нужно было переться в такую даль, да еще в чужую область?

– Ну, это объясняется вполне просто, – ответил я. И стал лихорадочно соображать, что же мне сказать дальше такого, чтобы и правда просто объяснить, почему мы именно здесь, в Калужской, а не Московской области. Молчание мое, похоже, затянулось, и капитан пристально посмотрел на меня:

– Ну-ну, слушаю вас внимательно.

– Да говорю же, все объясняется довольно просто, – повторил я.

– Слушаю, слушаю вас, – с нескрываемой насмешкой произнес капитан полиции.

– Ну, во‑первых, – начал я, – вы не такая уж и несусветная даль. Всего-то в ста десяти километрах от московской кольцевой дороги…

– А во‑вторых? – заторопил меня капитан.

– А во‑вторых, у вас разрешена охота на кабанов, а у нас – нет.

– Вас, стало быть, интересовала охота на кабанов? – криво усмехнулся капитан полиции.

– Именно, – подтвердил я. – Как на них, кабанов то есть, охотятся, то бишь скрадывают, с каким оружием на них ходят; где эти кабаны обитают, где жируют, где спят…

– И зачем это вам? – искренне удивился капитан.

– Как зачем? – сделал я недоуменное лицо. – Чтобы снять все это и показать в эфире. Какая разница, какой лес мы будем показывать, московский или калужский. Принципы-то охоты на кабанов и там, и тут – одни… Кабан, он и в Африке кабан! Верно ведь, Иван Николаевич? – с надеждой посмотрел я на егеря.

– Верно, – поддакнул мне Семенов.

– Хорошо, – не собирался отставать от меня полицейский. – Тогда ответьте мне, господин корреспондент, откуда вы знали, где закопан труп? Вы что, здесь уже бывали?

– Нет, не бывал, – сказал я. – Мы приехали сюда впервые.

– Тогда откуда вы знали, что здесь закопан труп? – жег меня взглядом полицейский.

– Я не знал, – быстро ответил я.

– Не знали?

– Ей-богу, не знал, – повторил я.

– Но ведь это вы нашли его?

– Да, – обрадовался я. – Это я его нашел. Именно нашел…

– Шел, шел и нашел? Как гриб, стало быть, какой-то, – с большой ехидцей проговорил капитан. – Мы этого пропавшего охотника с собаками искали несколько дней, а ты вот так просто шел, шел и нашел?

– Ну да, примерно так.

– Не заговаривай мне зубы, – уже раздраженно сказал капитан. – И говори правду, иначе я тебя…

– А вы, господин капитан, постарайтесь соблюдать элементарные приличия, – перебил я полицейского, поскольку настала пора немного одернуть его. – Вы находитесь при исполнении должностных обязанностей, а не базарите со своим приятелем «за жизнь» за рюмкой водки. Забыли некоторые статьи «Закона о полиции», господин капитан? Значит, настала пора их вспомнить. И прошу впредь обращаться ко мне на «вы»…

Капитан сглотнул, но промолчал, что далось ему, похоже, с большим трудом. Румянец, появившийся на его щеках, говорил о том, что внутри его бушует торнадо, требующее выхода. Нет, я не хотел доводить полицейского до такого состояния (в принципе он сам себя довел). К тому же оно было опасно для нас со Степой, и ситуация с нами могла разрешиться далеко не в нашу пользу: мы нашли труп, но как мы его нашли? И почему мы? Нас могли задержать «до выяснения» и продержать в камере отделения максимум положенного срока, а то и более, ежели прокурор выдаст на то разрешение. А это в наши со Степой планы совсем не входило…

– Хорошо, – наконец сказал капитан. – Начнем все сначала. Итак. – Он посмотрел мне прямо в глаза: – Это вы нашли труп убитого охотника?

– Да, я.

– Как это вам удалось?

– Не знаю, – пожал я плечами.

– Но ведь вы стали копать не там, – указал капитан вправо, – не там, – указал влево, – а здесь, именно здесь, где был захоронен труп. Как это у вас получилось?

– И правда, Алексей, чего ты к ним прицепился? – подал голос егерь. – Все ж происходило на моих глазах…

– Помалкивай покуда, Иван Николаевич, – одернул его капитан. – И до тебя еще очередь дойдет.

– Какая еще очередь? – возмущенно спросил Семенов.

– Такая, – буркнул полицейский и перевел взор на меня: – Я вам задал вопрос, помните?

– Помню, – кивнул я и, в свою очередь, спросил: – Вас устроит, если я скажу, что это место рядом с дуплистой сосной подсказала мне интуиция?

– Такой ответ меня не устроит, – пытливо посмотрел на меня полицейский.

– Вот видите? – выдержал я его взгляд. – А больше мне нечего сказать…

– Ну, может, в отделении вам будет что сказать? – как бы между прочим заметил полицейский.

– И в отделении я скажу то же самое: труп был найден совершенно случайно. Наверное, все-таки сработала интуиция. Что такое интуиция? Это непосредственное постижение истины без логического анализа, основанное на воображении, чутье, проницательности. Вот это самое у меня и произошло. Дело в том, что я веду журналистское расследование одного убийства. Там, у нас, в Москве. И оно непосредственно связано с тем, что случилось в вашем охотхозяйстве, вот здесь, – указал я на захоронение.

– Вот как? – Капитан посмотрел на меня уже несколько иначе. – А что за убийство вы расследуете?

– Понимаете, сюда на охоту приезжали трое… нет, четверо мужчин, – решил я раскрыть свои карты. – Трое руководителей одной большой московской компании и их водитель. Охотились трое. Они случайно убили еще одного охотника, сидящего в засаде, приняв его за кабана, и, вместо того чтобы сообщить об этом, решили этот факт скрыть. И закопали его вот здесь, – кивнул я на могилу. – А потом узнали, что их водитель все же хочет сообщить о случившемся в полицию. Совесть его заела или еще что… Эти трое убили и его, поскольку водитель стал для них опасен. И еще одну девушку убили, которую отправили в другой город. До нахождения трупа этого охотника я не был уверен в том, о чем только что вам сказал. Теперь у меня есть и мотив убийства, и сам факт сокрытия одного преступления, которое повлекло совершение этими лицами еще двух самых тяжких преступлений, – завершил я свое признание и добавил: – Вот почему у меня и сработала интуиция на это место, ведь я был настроен его найти…

– Да, так бывает, – согласился со мной полицейский. – А вы что, раньше о своем расследовании не могли мне сообщить? У вас что, тоже имеется тайна следствия?

– Я не предполагал, что это важно для вас, – примирительно произнес я. – Ведь два последующих после первого убийства произошли не на вашей земле.

– Но первое-то произошло на моей земле, – заметил капитан, кивнув на могилу охотника Вострикова.

– Да, на вашей, – охотно признал я, поскольку париться в полицейском отделении нас со Степой отнюдь не прельщало.

Протокол допроса составили там же, возле могилы Вострикова. Капитан поговорил с кем-то по рации, пришли еще люди, стали фотографировать могилу, осматривать труп, после чего его унесли на носилках.

А мы пошли с Иваном Николаевичем назад. Пришли домой, пообедали и велели Степанычу закладывать, то есть везти нас обратно в Москву…

С егерем Семеновым попрощались тепло.

– Приезжайте, – сказал нам на прощанье Иван Николаевич.

– Уж лучше вы к нам, – неожиданно подал реплику Степа.

– А‑а, понял, – улыбнулся Семенов. – Ну, может, в следующий раз обстоятельства будут иными.

Мы пожали егерю руку и сели в машину.

– Что будем делать дальше? – спросил Степа.

– Да рождается у меня кое-какая мысль, – ответил я, – но я ее еще не совсем додумал.

– А‑а, – протянул Степа и стал смотреть в окно.

А я стал додумывать мысль.

Глава 13

Посиделки в «Мечте», или Мое предложение майору Коробову

Кафе «Мечта» больше походило на приличный ресторан. В его уютном помещении, за столиками близ окон, находилось место наших с Коробовым посиделок. Здесь мы встречались, когда хотелось откушать домашней еды, которой не существовало в наших холодильниках, испить водочки, которую можно купить далеко не во всяком магазине, поделиться друг с другом полезной информацией. Или добыть ее у другого. Чаще всего, конечно, я испытываю нужду в Володьке. Ведь у него, как у старшего следователя Главного следственного управления по городу Москве, возможностей несравненно больше. И я получаю от него то, что меня особенно интересует (естественно, в пределах дозволенного).

Случается, и Володька иногда испытывает нужду во мне. Вернее, в том, что я раскопал по тому или иному делу. Это когда наши расследования: мое, как репортера московской телекомпании «Авокадо», и его, как майора юстиции Следственного комитета Владимира Ивановича Коробова, идут параллельно. То есть когда мы занимаемся одним и тем же делом. Вот в этих случаях мы и назначаем встречу в этом кафе. Чтобы пообщаться по делу и расставить все точки над i, ну и просто поболтать…

Сегодня Володька сам вызвал меня в кафе, что случается крайне редко. Выглядел он задумчивым и мрачноватым, хотя обычно бывает просто усталым или откровенно злым. Увы, то, чем он занимается, сталкиваясь почти ежедневно с человеческой низостью, мерзостью и грязью, к бодрости и веселью не располагает…

Мы заказали ужин, а когда принесли сок и водку, для разогрева хлопнули по рюмахе, не закусывая и не запивая.

Потрескивали дрова в камине; из невидимых динамиков негромко доносилась музыка. Это был умопомрачительный блюз. Офигенные ребята Би Би Кинг и Эрик Клэптон, одни из самых что ни на есть крутых блюзменов, бацали свою нескончаемую вещь «Три часа блюза»…

Well now it’s three o’clock in the morning

And I can’t even close my eyes

Three o’clock in the morning baby

And I can’t even close my eyes

Can’t find my baby

And I can’t be satisfied…[12]

– Ты знаешь, я перестаю верить, – негромко произнес Володька.

– Во что? – спросил я.

– А во все, – просто объявил он. – Какой-то сплошной бесполезняк.

– Я так не думаю.

– Не думаешь? – Коробов даже с каким-то удивлением взглянул на меня.

– Абсоютно. И то, что делаю, я не считаю бесполезным.

– Значит, ты счастливчик…

Володька налил себе в рюмку и, не дожидаясь меня, лихо хопнул, ничуть не поморщившись. Водка, конечно, была хорошая, но крепкая. Очевидно, он просто не чувствовал сейчас ни ее градуса, ни горечи…

I’ve looked around me

And my baby she can’t be found

I’ve looked all around me, people

And my baby she can’t be found

You know if I don’t find my baby

I’m going down to the Golden Ground

That’s where the men hang out…[13]

– Ты знаешь, я вот взял за правило отвечать только за себя, – немного помолчав, сказал я. – Я должен хорошо делать свою работу, чтобы мне не было стыдно за результат и чтобы было за что себя уважать. И то, что я делаю – а случается, что и я вывожу на чистую воду всяких гадов, – отнюдь не считаю бесполезным. Это нужно и мне, и людям…

– Значит, делай свое дело и познай себя? – спросил Володька.

– Получается, что так, – согласился я. – Вот смотри, ты доказываешь виновность какого-нибудь убивца. Его сажают, мир становится чище. Кроме того, пока он сидит, он никого не убьет. Ну, если там из сокамерников своих порешит кого… Так ему за это добавят срок, и будет он сидеть до скончания своего века. Это разве не результат?

Володька помолчал немного, а потом ответил:

– Только вот убивцев, как ты говоришь… и прочей дряни меньше что-то не становится, а совсем даже наоборот.

– Это не твоя вина. Возможно, общество у нас такое… Люди за последнее время стали злые. Но переделывать человека – это не твоя прерогатива, как следователя Следственного комитета. У тебя другие задачи. Твоя работа – сажать всяких гадов, и желательно побольше, – уже вовсю разошелся я. – Вот ты и сажай их как можно больше, а самокопанием занимайся как можно меньше. Ты себя уже нашел, выбрал свое дело, очень мужское, кстати, причем выбрал сам, а значит, обдуманно. Вот и делай его хорошо, а если возможно, так еще лучше. А вопросы, на которые ответов не существует, – ими лучше не задаваться, вот где настоящий бесполезняк. Такие вопросы ведь и ко мне приходят, только я гоню их от себя. Вот и все! Нужно просто жить и работать. Другого пути не существует.

А голос, с хрипотцой и надрывом, продолжал:

Goodbye, everybody

I believe this is the end

Oh goodbye everybody

I believe this is the end

I want you to tell my baby

Tell her please please forgive me

Forgive me for my sins[14].

– Возможно, что ты и прав, – произнес Коробов. – Надо жить в ладу со своей душой и совестью, тогда и будешь чувствовать себя счастливым… Чего это я заметался, как неврастеничный закомплексованный юноша, без всякого повода? Забыли обо всем, о’кей?

– Уес, – удовлетворенно ответил я. – Забыли.

Когда принесли горячее, мы вовсю болтали о всяком разном, и Коробов уже не казался угрюмым, мрачным и пессимистичным. Действительно, дружеское слово, хорошая еда и три стопки водки буквально преображают человека. Ибо, несмотря на разные претензии к жизни, нормальному человеку от нее не так уж и много нужно. А Би Би Кинг уже с другим уважаемым мной блюзменом Джо Кокером играли блюз «Опасное настроение», и Кокер пел своим хриплым низким баритоном:

Look out baby, I’m in a dangerous mood

Look out, baby, I’m in a dangerous mood…[15]

– Как у тебя с Ириной? – вдруг спросил Володька.

– Никак.

– Но вы хоть созваниваетесь?

– Иногда, – неохотно ответил я.

– Не хочешь говорить?

– Честно признаться, не хочу.

Мы приняли еще по рюмке.

– А это дело, ну, труп на Лесопильщиковом пустыре? – спросил Коробов. – Как оно? – Володьке явно не хотелось сидеть молча…

– А вот тут подвижки имеются, и вполне определенные, – встрепенулся я.

– Тогда рассказывай, – тотчас предложил Володька. – Не спеша и по порядку…

– Ладно, слушай.

И я начал рассказывать:

– Как я тебе уже говорил, когда ты ночевал у меня, мне позвонил мужчина, представившийся Иваном Ивановичем Ивановым, и сообщил, что в овражке на Лесопильщиковом пустыре, что против Сокольнического мелькомбината, лежит труп. Это труп некоего Василия Анатольевича Левакова, водителя риелторской компании «Бечет». Я поехал к тому месту и действительно обнаружил труп. После чего позвонил в полицию, сдал труп с рук на руки оперативно-следственной бригаде из ОВД «Красносельский» и принялся, как ты знаешь, за журналистское расследование…

– Да, ты хотел начать с того, чтобы побеседовать с родственниками Левакова и наведаться в офис этой риелторской компании «Бечет», – напомнил мне Володька.

– Именно так.

– И что там?

– Я пошел домой к Леваковым и побеседовал с сестрой Василия Инной. Она работает аппаратчицей на Востряковском колбасном заводе, – добавил я. – Поначалу она не захотела со мной говорить, узнав, что я тележурналист, но когда я сказал, что это я нашел труп ее брата на Лесопильщиковом пустыре, согласилась поговорить и пригласила меня в квартиру. На мой вопрос, что она думает о брате и кто, на ее взгляд, мог так поступить с ним, Инна, ничуть не сомневаясь, ответила, что это сделал Гугенот, местный авторитет.

– Гугенот? – уставившись на меня, переспросил Коробов. – И ты что, поперся к этому динозавру?

– Не перебивай, – попросил его я. – И слушай…

Володька согласно кивнул и замолчал, а я продолжил:

– Так вот. После того как она без тени сомнения заявила, что ее брата убил Гугенот, я спросил, почему она так утверждает. И она ответила, что это месть авторитета за то, что Леваков, ранее состоящий в группировке Гугенота, выйдя из заключения, завязал с ним и братвой. Гугенот угрожал ему, дважды приходил домой к Леваковым и требовал, чтобы тот вернул долг.

Когда же позвал его на новое дело, а Леваков отказался с ним пойти, авторитет заявил ему, что он еще крепко пожалеет об этом. Вот почему Инна думала, что это именно Гугенот убил ее брата. Так она и заявила полиции, когда ее допрашивали. Кстати, у Левакова была старая «Волга», ГАЗ‑21, еще с оленем на капоте. От отца осталась. Василий ее восстановил и иногда ездил на ней. В день смерти он тоже поехал на ней и пропал вместе с «Волгой». Полиция ее пока не нашла, но я знаю, где она…

Я поднял вверх палец, призывая Володьку молчать и не задавать мне пока никаких вопросов. Он мой жест понял и вопроса касательно машины не задал…

– Так вот, – продолжил я свой рассказ. – Инна последний раз видела брата в тот злополучный вторник. Когда он пришел с работы, прошло какое-то время, и ему позвонили. Звонила девушка. Как я выяснил, ее звали Наташа Челнокова, и она работала в той же риелторской компании ведущим специалистом. Не могу утверждать точно, что она была девушкой Левакова, но они встречались и, похоже, имели друг к другу обоюдную симпатию. Содержания разговора Инна Левакова, естественно, не знает, но по всему было видно, что девушка эта куда-то вызывает Василия. Тот после телефонного разговора собрался и поехал. После этого Инна своего брата больше не видела… Да, она еще сказала, что поначалу Леваков обрадовался звонку, а потом сделался задумчивым и мрачным. Мне кажется, он в тот момент уже подозревал, что звонок этот не простой, поскольку в тот день, как я предполагаю, Василий Леваков имел некий разговор со своим шефом Геннадием Викторовичем Ионенко, исполнительным директором компании, у которого он служит водителем. И разговор этот был неприятен и даже опасен для Ионенко и еще для владельцев‑учредителей компании «Бечет», генерального директора Колупаева и председателя совета директоров Дунаева…

– Но Леваков все же поехал, – не выдержал Володька.

– Да, поехал. И там, куда его вызвали, а вызвали его в сдаваемый в аренду особняк на улице Верхней Красносельской, эти трое: Ионенко, Дунаев и Колупаев, его и избили до смерти, предварительно отослав Челнокову домой. А потом убили и саму Челнокову, в Чебоксарах, куда она приехала к матери погостить…

– Ты говоришь это так, словно у тебя есть всему этому неопровержимые доказательства, – заметил Коробов.

– Доказательства есть, – ответил я. – В смысле, улики. Только улики все косвенные. Кстати, есть и мотив.

– Какой?

– Леваков стал опасен этой троице, поскольку собирался пойти в полицию и рассказать о сокрытом ими преступлении.

– Откуда ты знаешь, что он собирался пойти в полицию? – спросил Володька и добавил не без сарказма: – Он сам тебе об этом поведал, когда ты нашел его в овражке Лесопильщикова пустыря?

– Нет.

– Что, Ионенко раскололся?

– Тоже нет.

– Тогда с какой стати ты заявляешь, что Василия Левакова убили трое руководящих и уважаемых работников крупной риелторской компании? – напустил на себя возмущение майор юстиции Коробов. – Да еще заявляешь, что они, до кучи, порешили и его подружку в другом городе, чтобы не болтала лишнего, наняв, надо полагать, местного киллера?

– Я так думаю, – ответил я, нисколько не сомневаясь.

– Думает он! – Кажется, Коробов уже не притворялся возмущенным. – Да это почти ничего! Да нет, это ничего без всяких «почти»…

– Ну, я бы так не сказал…

– А это не важно, что бы ты сказал, а что – нет, – не дал мне договорить старший следователь Главного следственного управления Коробов. – Важно лишь одно: прямых улик в том, что Левакова и Челнокову убили господа Ионенко, Дунаев и Колупаев, у тебя нет никаких…

– Зато у меня имеются прямые улики на эту троицу в том, что они сознательно скрыли совершенное преступление, – заявил я. – Непредумышленное убийство…

– Что? – недоверчиво спросил Володька.

– А то… – победительно посмотрел я на друга. – Имеется труп, закопанный ими в лесу охотхозяйства «Ильичевское», что под Малоярославцем в Калужской области. Могила находилась близ дуплистой сосенки, метрах в пяти от нее. Это я ее нашел! В трупе, который принадлежит некоему охотнику Вострикову, пули от ружей, что были у Колупаева, Дунаева и Ионенко. Они его застрелили, случайно приняв за кабана. Получается, несчастный случай, в общем. Но потом, вместо того чтобы заявить об этом, они закопали труп и скрыли это убийство. Леваков был с ними, все видел и не захотел делить с ними ответственность за это преступление.

– Он что, ездил с ними на охоту? – удивился Володька.

– Да, он их возил, – ответил я. – И использовался ими в качестве прислуги…

– Откуда знаешь? – снова спросил Володька.

– Инна мне сказала, что эти начальники всегда брали его на охоту с собой в качестве водилы и прислуги. Вот и в этот раз они его взяли. Обычно они ездят охотиться на кабанов и лосей в Серпуховское охотхозяйство, а в этом году, поскольку охоту на кабанов в Московской области запретили до первого ноября, поехали охотиться под Малоярославец в Калужскую область, в охотхозяйство Ильичевское. Это километрах в ста десяти от Московской кольцевой дороги по Киевскому шоссе. Еще Инна сказала, что Василий вернулся с охоты мрачный. Надо полагать, переживал сильно о том, что случилось. И за решетку больше не хотел, ведь у него на руках были несовершеннолетний младший брат и сестра Инна…

– Так ты говоришь, что это ты нашел труп того охотника, которого застрелили эти деятели, приняв за кабана… – сказал Володька без всякой вопросительной интонации.

– Вострикова. Да, именно я и нашел.

– И как это тебе удалось? – пристально посмотрел на меня Володька.

– Ты не поверишь, – ответил я неопределенно, – можно сказать, интуиция подсказала.

– Да ты что! Ты так и участковому сказал? Когда он тебя спросил, как ты нашел труп?

– Ага, – ответил я.

– И как он на это отреагировал? – усмехнулся Володька.

– Он в отличие от тебя мне поверил, – соврал я. – Капитан тот вообще оказался душевным и все понимающим человеком.

– А упечь тебя в кутузку этот душевный и все понимающий человек не собирался? – снова усмехнулся Володька.

– Признаюсь, собирался. Поначалу… А потом все же поверил и отпустил нас со Степой с миром. Еще и спасибо сказал, что мы нашли того пропавшего охотника Вострикова, которого они с собаками не могли отыскать…

– Угу… А с кем-нибудь из руководства компании ты разговаривал, как собирался? – немного помолчав, спросил Коробов.

– Да, перед отъездом в охотхозяйство.

– И с кем же?

– С исполнительным директором Ионенко, – ответил я.

– Поподробнее можно? – посмотрел на меня Коробов.

– Ну-у, – начал я, – мне было назначено прийти в понедельник. Я пришел в назначенное время, а его нет. Потом появился, опоздав на двадцать минут. Не сразу, но за опоздание извинился. Дескать, начальство вызывало. Пригласил в кабинет. И я с ходу решил провести разведку боем: поблагодарил его за тот звонок, что был в четверг в нашу телекомпанию мне относительно трупа Левакова в овражке Лесопильщикова пустыря…

– То есть ты подумал, что это он – Иван Иванович Иванов?

– Ничего я не подумал. Просто закинул крочок: а не он ли тот аноним, что представился Ивановым? Оказалось – не он…

– Почему? – спросил Коробов.

– Потому что он очень натурально удивился. Всегда можно отличить, когда человек удивлен искренне, а когда искусственно. Конечно, это могут не все, но кто изучал эту проблему, как ты и я, то отличить лжеца от правдоруба смогут всегда.

– Согласен, – вставил реплику Володька. – Хотя встречаются исключения…

– Так вот, – продолжил я, – когда он ответил, что не звонил мне, я спросил, звонил ли он своему водителю, то есть Левакову, во вторник вечером. Оказалось, что и Левакову он не звонил. Последний раз Ионенко видел Левакова как раз тогда, во вторник, когда Леваков привез его домой, после чего исполнительный директор водителя своего отпустил. Было это в седьмом часу вечера. Еще Ионенко сказал, что ничего необычного в поведении своего водителя он не заметил, а когда я спросил его, что за человек был Василий Леваков, Геннадий Викторович ответил, что тот отличался исполнительностью и на него всегда можно было положиться. Больше ничего особенного о Левакове Ионенко не знал, поскольку они были людьми разного круга. На мой вопрос о том, не смущало ли Ионенко то, что Леваков сидел, Геннадий Викторович ответил, что это обстоятельство его не смущало и что, дескать, оступиться может каждый… Потом я спросил, была ли у Левакова девушка, на что исполнительный директор как-то очень быстро ответил, что, кажется, была, но он о ней ничего не знает. Я напомнил ему, что она работает в их компании ведущим специалистом и зовут ее Наташа Челнокова. Геннадий Викторович сделал вид, что вспомнил, что навело меня на мысль о том, что Ионенко знал о той Наташе больше, нежели мне говорил…

– Справедливо, – заметил Володька.

– Спасибо. Так вот, я спросил, можно ли с ней поговорить. Ионенко ответил, что уехала в Чебоксары, взяв отгулы или неоплачиваемый административный отпуск. По семейным, дескать, обстоятельствам. Номера сотового, чтобы ей позвонить, он не знает. И никто здесь ее телефон не даст, поскольку сотрудникам компании это категорически запрещено…

– Ну-у, это, в общем, такое правило… – вставил Володька.

– Знаю, – кивнул я, – поэтому и отстал от него с этим вопросом и решил обратиться к тебе, помнишь?

– А то, – ответил Володька. – Ты как клещ. Уж если вцепишься, то уже не отвяжешься. Ладно, давай дальше про Ионенко.

– Ну, что дальше… – воодушевился я. – Потом я спросил про охоту, всегда ли Леваков с ними ездит. Геннадий Викторович ответил, что всегда, но было видно, что он насторожился. Конечно, теперь-то я понимаю, почему, но тогда мне оставалось только гадать… А потом Ионенко стал провоцировать меня на конфликт. Наверное, для того, чтобы иметь основания вспылить, психануть и отказаться продолжать со мной разговор. Ну, я острые углы обошел, как мог, но наш разговор на этом все равно закончился, и мы распрощались. Ни с генеральным директором Колупаевым, ни с председателем совета директоров компании Дунаевым мне поговорить не удалось, да я особо и не рвался…

– Ты звонил Челноковой? – спросил Володька.

– Да. И мне сказали, наверное, ее мама, что Наташа умерла. Ее сбила машина в пятницу вечером. Водитель с места происшествия скрылся… Я ничуть не сомневаюсь, что это было подстроено. Эта троица нашла человека, заплатила ему, и он на угнанной машине сбил Челнокову. Она умерла в «Скорой помощи», по дороге в больницу.

– Печально, – грустно констатировал Коробов.

– Да, – согласился я. – Угробили ни в чем не повинную девушку. Но это, в общем-то, понятно: после сокрытия убийства охотника Вострикова в калужских лесах, после того как они забили насмерть Василия Левакова, им уже нечего было терять. Что два трупа, что три – какая теперь разница?

– А Гугенот? Ты с ним виделся? – спросил Володька.

– Да, – ответил я. – Сразу после разговора с Инной Леваковой.

– Рассказывай, – попросил Коробов.

– Ну, это тоже отдельная история. Где его найти, мне подсказала Инна. Он, по ее словам, часто бывает в кафе-баре «Марыся», что на Востряковском проезде. У него в этом кафе-баре в отдельном кабинете типа офис…

– Ну, это ни для кого не секрет, – заметил Коробов.

– Для меня это было новостью, – заметил я и продолжил: – После разговора с Инной я пошел в это кафе. Спросил у бармена, здесь ли господин Гугенот. Бармен ответил, что у себя, в кабинете за занавеской из бархата. Еще я поинтересовался его полным именем, и бармен назвал его – Федор Николаевич Гугенотов. Ты же понимаешь, вот прихожу я к такому известному авторитету и говорю: «Привет, Гугенот! Как дела, братан?» Меня спрашивают, кто я такой и чей. Я отвечаю, дескать, я писака-журналист из телекомпании «Авокадо». Пришел-де к братану Гугеноту интервью брать. Как ты думаешь, что после этих слов со мной сделают? Правильно! Меня погонят в три шеи, а возможно, еще и в морду дадут так, что мало не покажется. Но если я обращусь к человеку уважительно, буду знать его имя-отчество, спокойно и убедительно объясню причину своего появления, то, скорее всего, и ко мне отнесутся с пониманием, кто бы там ни сидел в кабинете за бархатной занавесью. Я, собственно, так и сделал. Подошел к кабинету Гугенота и вежливо так кашлянул в кулак. Это было услышано, занавесь раздвинулась, и я увидел суровое лицо немолодого уже мужчины с тяжелой челюстью и одним стеклянным глазом. «Одноглазый» посмотрел на меня и спросил, чего мне нужно, назвав меня любезным.

– Даже так? – удивился Володька. – Эта компания не без юмора.

– Именно, – ответил я. И не удержался, чтобы не добавить: – Настоящие короли всегда вежливы… Я, значит, отвечаю одноглазому, что мне, дескать, необходимо переговорить с господином Гугенотовым на тему убийства одного его знакомого по имени Василий Леваков. На его вопрос, не следак ли я, ответил, что нет, и по полной форме представился: кто я, откуда и зачем – мол, веду журналистское расследование убийства Васи Левакова. Одноглазый поначалу хотел мне вежливо отказать в аудиенции с Гугенотом, но тут вмешался сам авторитет и милосердно разрешил мне войти в его кабинет. Ему, наверное, стало любопытно. Да и не каждый день к нему приходят брать интервью… Ну, я вошел, присел, как мне было предложено, от выпивки отказался и угостился виноградом. Меня попросили показать ксиву – я показал удостоверение сотрудника телекомпании…

– Ну и какое впечатление произвел на тебя Гугенот? – спросил Коробов.

– Представительный мужчина, – усмехнулся я. – Спокоен, как могильный мрамор. Сильный. Такой, если чего задумал, никогда не отступит.

Володька хотел что-то добавить, но смолчал.

– Гугенот уточнил у меня, что я хочу конкретно знать, – продолжил я, – и я его спросил, причастен ли он к смерти Василия Левакова…

– Что, прямо так и спросил? – поразился Коробов.

– Ага, – ответил я. – Прямо так и спросил.

– Ты меня удивляешь… И что Гугенот?

– Ничего, – пожал я плечами. – Назвал меня наглецом. На что я сказал, что я вовсе не наглец, просто работа у меня такая… Вот и теперь веду журналистское расследование, поскольку так получилось, что труп Левакова обнаружил именно я, и мне больше ничего не остается, как попытаться раскрутить эти события и разобраться в них, ведь моя профессия – криминальный репортер. Гугенот, очевидно, хорошо чувствовал, когда ему врут, а когда говорят правду, поэтому честно ответил, что к смерти Левакова не имеет никакого отношения и что с некоторых пор у него с Леваковым стало все ровно, когда он забрал у него в счет долга его раритетную «Волгу». Я поинтересовался, что это был за долг такой, и Гугенот сказал, что Левакова все четыре года «грели» на зоне. А он, когда вышел, «грева» этого не отработал, что совсем не по понятиям… Вот и получился долг за ним. Когда Гугенот забрал «Волгу» Левакова, он списал ему все долги. Так что мотива убивать бывшего члена своей бригады у Гугенота не было. Кстати, «Волга» стояла около этого особняка на Верхней Красносельской, куда Наташа вызвала по телефону Левакова…

– И ты поверил, что Гугенот к смерти Левакова не причастен? – усмехнулся Коробов.

– Поверил, – признался я. – После того как авторитет забрал леваковскую «Волгу», у него и правда не было мотива убивать Василия. Да и алиби у него было на момент убийства.

– Ага, алиби, – снова усмехнулся Коробов. – Когда Левакова забивали в особняке на Верхней Красносельской, Гугенот находился поблизости, раз забрал там машину… – Володька вдруг запнулся и посмотрел на меня, расплывающегося в улыбке.

– Вот ты сам все и сказал. Когда Дунаев, Колупаев и Ионенко забивали Левакова до смерти, Гугенот находился поблизости, а не внутри особняка, стало быть, к убийству Левакова господин Гугенотов не имеет никакого отношения, он просто забрал «Волгу» и укатил к себе. А эта троица в это время добивала Левакова, потом запихивала его в мешок, после чего вывезла его на Лесопильщиков пустырь и сбросила в овражек.

– Похоже, что ты прав, – задумчиво отозвался Володька. – Но только как это доказать? Леваков мертв, Наташа Челнокова тоже мертва…

– Но мы можем доказать, что они убили охотника Вострикова и скрыли это убийство, – заметил я.

– И что это даст? Ведь отмажутся. Что это было непреднамеренное убийство, докажет даже неопытный адвокат. – Володька замолчал, а потом пристально посмотрел на меня и спросил, прищурясь: – Соображения какие-нибудь по поводу того, как эту троицу прижать, имеются, Старый?

– Кое-что имеется, – неопределенно ответил я.

– Знаешь, я что-то никак не могу понять: а почему они сразу не заявили, что подстрелили этого Вострикова? Ведь это явная случайность! Приняли за кабана, выстрелили… Никакого злого умысла… – Коробов явно недоумевал. – Может, все-таки они с Востриковым все же как-то пересекались, поссорились вечером по пьянке, а утром в лесу кровь взыграла у кого-то из них, и они порешили охотника?

– Нет, Володь, – ответил я, – они даже не знали друг друга. Когда москвичи приехали, Востриков уже ушел охотиться…

– Все равно не понимаю, – продолжал недоумевать Коробов. – Деньги у них есть, раз владеют такими особняками… Если сразу бы все открыли, никто бы их и не посадил. Практически налицо обычный несчастный случай на охоте, который происходит не в первый раз и не в последний.

– Надо полагать, они просто не захотели связываться с полицией. Адвокаты там, трата денег, до которых, по моему мнению, был очень жаден их председатель совета директоров Дунаев… Они бы очень крупно подставились. Легла бы тень на их репутацию и репутацию самой компании, за что мгновенно бы прицепились их конкуренты и наверняка раздули бы этот случай в прессе. Да мало ли что еще случилось бы…

– А возможно, и рыльце у них в пушку, вот и не захотели связываться с полицией. А вдруг полицейские копнут поглубже и найдут нестыковочки в доходах, показанных в отчетах, и доходах реальных? А это уже неуплата налогов и иные шалости, что, в свою очередь, подразумевает дополнительные неприятности.

– Так и есть, – согласился я и едва не вздрогнул от прозвучавшего над самым ухом: «Сладкое уже пора нести, господа?»

Возле стола стоял улыбающийся официант и верноподданнически смотрел то на меня, то на Володьку.

– Как ты думаешь, пора нам нести сладкое? – спросил я Коробова.

– Не знаю, – пожал плечами Володька.

– И я не знаю, – сказал я, но, видя, как официант нетерпеливо переступает с ноги на ногу, разрешил: – Хорошо, несите.

Официант буквально через несколько секунд принес заказанное нами карпаччо из ананаса с ромом и мороженым. Не блюдо – объедение! Мы даже не могли говорить, попробовав этот десерт. Потом, насытившись, откинулись на спинки диванов и какое-то время блаженствовали.

Когда первая волна блаженства от славного ужина схлынула, я сказал Володьке:

– Теперь ты по этому делу знаешь все. В связи с этим я хочу рассказать тебе, что я придумал…

С этими словами я откинулся от спинки дивана и наклонился над столом. То же самое сделал и Володька, у которого в глазах появились искорки интереса и какого-то мальчишеского озорства. Со стороны мы стали похожи на заговорщиков.

Впрочем, так оно и было…

– Ты с ума сошел! – еще не дослушав моего плана, воскликнул Володька. – Как ты себе это представляешь?

– Ну, я все подготовлю, а тебе надо будет только найти специалиста, который бы справился с сигнализацией, если она, конечно, там имеется, и открыл бы дверь, – невинным взглядом посмотрел я на него.

– Специалиста! – продолжал негодовать Володька.

– Именно, – поддакнул я.

– Но это будет незаконное вторжение в частную собственность, – заявил старший следователь Коробов. – Ты понимаешь, чем это может закончиться?

– А кто об этом узнает? – охотно парировал я. – Если у нас ничего не получится, мы так же незаметно выйдем, как и вошли. А если получится, то мы зашли как бы следом за этими господами, чтобы произвести задержание. Вот на это мероприятие у тебя должна иметься бумага, дабы задержание было на законных основаниях. К тому же, сам знаешь, победителей не судят…

– А как я тебе добуду такую бумагу, если мы даже не ведем это дело? – посмотрел на меня Володька с явным налетом беспомощности.

– Думай, майор Коробов, безвыходных ситуаций не бывает. Или что, ваша контора не желает арестовать неких троих господ за непреднамеренное убийство и его сокрытие и за два намеренных и спланированных убийства? Так это не что иное, как саботаж и пособничество криминальному элементу.

– Скажешь тоже… – Володька откинулся на спинку кресла и глубоко задумался. А я пока доел десерт. – Знаешь, с твоими авантюрами, – наконец прервал он свои раздумья, – я когда-нибудь лишусь погон.

– Не боись, – ответил я другу. – Не лишишься. Со мной ты подполковника скорее получишь, нежели без меня. Ну, а если что-то пойдет не так, тебе припишут неполное служебное несоответствие, сделают капитаном и отправят служить участковым в Марьину Рощу. Там ты встретишь новых друзей, познакомишься с замечательной женщиной с тремя судимостями, которая тебя полюбит и будет готова за тебя в огонь и воду, и наладишь деловые отношения со стариком «смотрящим»…

– Спасибо, успокоил, – буркнул Коробов, но по его выражению лица я понял, что он что-то придумал. Конечно, сейчас он не станет делиться со мной, и правильно сделает, поскольку мне знать все нюансы методов работы Главного следственного управления по городу Москве совершенно не обязательно.

Уходить из «Мечты» положительно не хотелось. Так бы и ночевали здесь! Так ведь не поймут… Самое время было закурить сигару, как это всегда делается после хорошего ужина в английских клубах. Но мы с Володькой не курили. На данный момент – к сожалению…

А из невидимых динамиков уже Рей Чарльз наяривал свою старую рок-н‑ролльную вещицу «Я нашел себе женщину»…

Well, I’ve got a woman

Way cross town

She’s good to me oh, yeah

Say. I’ve got a woman

Way cross town

She’s good to me oh, yeah

She’s here in the morning,

loving me

Yeah, she’s a kind of friend to me

She says she love me early in the morning

Just for me

Oh, yeah you know she loves me

Oh, naturally…[16]

Сигары решительно не хватало…

Глава 14

Засада в оранжевом особняке, или Господин майор, арестуйте этих клоунов!

Я всегда волнуюсь перед знаковыми событиями или перед совершенно новыми для меня делами. Не то чтобы меня колотил мандраж, но нервничаю я обстоятельно. Особенно когда это мое начинание может не принести ожидаемых результатов. Не задаюсь мыслью, что я буду предпринимать, если моя задумка не сработает, а просто делаю все, чтобы у меня получилось. Нередко это помогает.

Итак, я приступил к исполнению своего плана…

Старший следователь Коробов узнал для меня сотовый телефон господина Ионенко. И через два дня после наших посиделок в «Мечте» – а эти два дня потребовались Володьке Коробову, дабы утрясти собственные проблемы, связанные с моим планом, в Главном следственном управлении, – дождавшись девяти тридцати утра, я набрал номер исполнительного директора риелторской компании «Бечет» господина Ионенко…

– Геннадий Викторович? – вежливо поинтересовался я, когда Ионенко поднял трубку.

– Да, это я. С кем имею честь беседовать?

– Вы имеете честь беседовать с Иваном Ивановичем Ивановым, – голосом американского актера Чальза Бронсона (а это у меня получается очень хорошо) представился я именем анонима, со звонка которого в редакцию нашей телекомпании все и началось. – Хочу поставить вас в известность, господин Ионенко, что мне все известно.

– Что известно? – постарался придать удивление своему голосу Геннадий Викторович, но я все же уловил в нем нотки беспокойства и страха. – Я вас не понимаю.

– Все вы прекрасно понимаете, господин Ионенко, – резко и безапелляционно произнес я. – Убили своего водителя и думаете, что вам все сойдет с рук? Ошиба-а‑аетесь, гражданин нехороший…

– Ничего не понимаю, – как бы в сторону заметил Геннадий Викторович. – Вы, наверное, перепутали номер.

– Ладно, хорош вилять позитурой, фраерок, – решил я, что настала пора брать быка за рога. И правда, чего рассусоливать? Такие, каковых я сейчас представлял, отнюдь не многословны. – Пятьдесят косарей[17]. В евро. С носа. Уяснил, фраер?

– Простите, что вы сказали? – проблеял Ионенко (а я‑то думал, что он бросит трубку и мне придется названивать ему, причем не раз), явно струхнув.

– Я сказал, что за мое молчание в вашей мокрухе я хочу по пятьдесят тыщ евро с каждого мокрушника. Грохнули водилу вы ведь втроем? Вот и платите трое. И дружкам своим скажи, чтоб не скупились. Не то я по стольнику европейских дензнаков с каждого из вас востребую. – Я был строг и неумолим, как средневековый инквизитор.

– К‑каким дру-ужкам? – пролепетал Ионенко.

– Председателю совета директоров Стасику Дунаеву и генеральному директору вашей конторы Олежке Колупаеву, – сказал я. – Я же сказал тебе, фраер: я все ведаю про ваше мочилово. Не принесете мне лаве – стукну легавым, и тогда вас ждут: сизо, суд, тюрьма, зона… Да, еще: деньги принесете завтра в восемь часов вечера в то место, где вы трое и порешили водилу. И чтобы без выкрутасов. Понял, фраерок? Иначе вам всем – вилы.

С этими словами я, весьма довольный собой, завершил содержательный и интересный разговор. Да-а, не хотел бы я сейчас оказаться на месте господина Ионенко…

Я представил себе, как он сейчас ежится от проступившего холодного пота. И лихорадочно соображает: что делать? Проходит минута, вторая… Он хватается за телефонную трубку, потом кладет ее и стремглав покидает кабинет. Скорым шагом пересекает приемную и, когда секретарша открывает рот, чтобы что-то ему сказать, уже оставляет комнату.

«Мне сейчас звонили…» – без стука врывается Геннадий Викторович в кабинет к Олегу Дмитриевичу Колупаеву.

«Да ты что?» – шутливо спрашивает его Олег Дмитриевич. Он сегодня в хорошем расположении духа, и на его жизненном горизонте нет ни тени облачка. Он добродушно и насмешливо смотрит на Ионенко, ожидая дальнейших разъяснений.

«Мне только что позвонил кто-то, представившись Иваном Ивановичем Ивановым, – говорит Геннадий Викторович срывающимся голосом. – Он все знает про нас…»

«Что знает?» – быстро смурнеет Олег Дмитриевич.

«Все», – выдыхает Ионенко.

«Да говори ты толком, черт тебя дери!» – вскипает генеральный директор Колупаев.

«Этот, ну, кто мне позвонил, говорит, что знает, что мы… ликвидировали Левакова, – дрожащим голосом сообщает Ионенко. Слово «убили» он произнести не может, у него не поворачивается язык. – Звонивший говорит, что нам это не сойдет с рук и что он все расскажет полиции, если мы, ну, каждый из нас не отдаст ему по пятьдесят тысяч евро…»

Жизненный горизонт Олега Дмитриевича Колупаева затягивается черными грозовыми тучами. Хорошего настроения как не бывало. Не зря он чувствовал тогда, когда они закопали этого убитого ими случайно охотника, что свершившееся лишь начало большой беды…

Вместе с Геннадием Викторовичем Колупаев идет к Дунаеву. Они входят в шикарный, отделанный орехом и красным деревом кабинет председателя совета директоров.

В дорогом кресле, похожем на царский трон, Станислав Николаевич Дунаев. Он оживленно разговаривает с кем-то по телефону и довольно улыбается. Похоже, у Станислава Николаевича сегодня тоже радужное настроение, какое только всего лишь несколько минут назад было у Колупаева. «Сейчас ты перестанешь улыбаться», – думает с ненавистью и злобой Олег Дмитриевич. Ведь если бы они тогда, в охотничьем хозяйстве, сразу сообщили бы о несчастном случае с убитым охотником в полицию, сегодня ничего этого не происходило бы…

Станислав Николаевич ладонью левой руки делает приглашающий жест. Мол, проходите, ребята, садитесь, ждите. Чего в дверях толкаетесь, как не свои. Генеральный и исполнительный директора садятся в кожаные (но уже не царские) кресла близ стола Дунаева и терпеливо ждут, пока он закончит разговор. Время от времени Станислав Николаевич посматривает на серые лица соратников, и лицо его постепенно меняет выражение. Оно тоже сереет. Кажется, Дунаев догадывается, с чем к нему пришли Колупаев и Ионенко. Поэтому, закончив свой разговор по телефону, он тотчас спрашивает:

«Насколько все серьезно?»

«Серьезней некуда», – отвечает Колупаев.

«Рассказывайте», – приказывает Станислав Николаевич.

Олег Дмитриевич переводит взор на Ионенко.

«Несколько минут назад мне позвонил некто, представившийся Иваном Ивановичем Ивановым, – начинает говорить Геннадий Викторович. – Он сказал, что… относительно моего водителя Левакова он… все про нас знает, про нас троих, – повторяется Ионенко и выразительно смотрит на Дунаева. – И за свое молчание потребовал по пятьдесят тысяч евро с каждого из нас, иначе он все расскажет полиции. Деньги мы должны принести завтра в восемь часов вечера в то место, где мы порешили водилу. Это он сам так сказал, – добавляет Геннадий Викторович извиняющимся тоном. – Еще он сказал, чтобы мы ничего такого не предпринимали против него. Иначе нам – вилы…»

«Вилы?» – переспрашивает Дунаев.

«Вилы», – подтверждает Ионенко.

«Что ж, по крайней мере, мне все понятно, – старается держать себя в руках Станислав Николаевич, не выказывая особого беспокойства, и это у него, похоже, неплохо получается. – Этот Иван Иванович Иванов знает, что мы порешили водилу, знает, где это случилось. Значит, это свидетель, которого мы каким-то образом проглядели. Человеческий фактор сработал, мать его… И это крайне опасно для нас. Придется откупаться…»

«А где гарантия, Стас, что мы выплатим ему по пятьдесят тысяч и вымогатель после этого отстанет от нас? И через некоторое время снова не потребует денег? Где гарантия того, что мы у него все время не будем висеть на крючке? И где гарантия, что он, получив бабки, будет молчать?» – задает вполне резонные вопросы Олег Дмитриевич. На что Станислав Николаевич не менее резонно отвечает:

«Такой гарантии нет».

Геннадий Викторович Ионенко опять покрывается холодным потом и натурально дрожит от страха.

Колупаев темен и мрачен, как ночь в лесу.

Дунаев лихорадочно соображает…

Некоторое время вся троица мрачно сопит, изредка переглядываясь между собой.

Наконец Станислав Николаевич нарушает молчание.

«Надо его убить, – просто и без обиняков говорит он. – Встретиться с ним в особняке и, как он просит, передать ему деньги. Получив бабки, он немного успокоится и ослабит бдительность. А потом мы его убьем. И отвезем туда же, на Лесопильщиков пустырь. Ну, или за нас его убьют. По нашему приказу. Такие люди имеются на примете… Другого выхода я, признаться, не вижу. Поскольку, отдав деньги, мы не будем иметь никакой гарантии, что он не станет вымогать у нас бабки снова и снова…»

«Опять убивать?» – смотрит на Дунаева Олег Дмитриевич.

«А ты что, хочешь всю оставшуюся жизнь висеть у этого Ивана Ивановича Иванова на крючке? Я, к примеру, не собираюсь», – резко говорит Колупаеву Станислав Николаевич.

«Нет, меня на этот раз увольте», – отчаянно, но решительно выдыхает Геннадий Викторович.

Оба, и Дунаев, и Колупаев, удивленно смотрят на исполнительного директора Ионенко.

«То есть как это – увольте? – вопрошает Станислав Николаевич, высоко подняв брови. – Мы вместе замочили того охотника в калужских лесах и закопали… Потом ты вместе с нами убил своего водителя Васю Левакова… Причем бил ты его смертным боем, и даже шибче, чем били мы с Олегом Дмитриевичем. Помнишь? Мы тебя едва оттащили… Ты заплатил бабки за якобы несчастный случай в Чебоксарах с девицей твоего водилы Наташей Челноковой, то есть участвовал в заказе ее убийства. А теперь говоришь нам: увольте меня? Нет, дорогой друг, ты замазан вместе с нами одинаково. Так изволь и дерьмо хлебать наравне с нами. Сделав аборт, по волосам не плачут… Слышал такую народную поговорку?»

«Да не могу я больше. Извелся весь, ночи не сплю», – буквально молит Ионенко.

Но Дунаев неумолим:

«Все мы извелись, Геннадий Викторович, не только ты один. И чтобы впредь больше не метать икру по этому поводу, нам нужно от этого шантажиста Иванова избавиться. Раз и навсегда».

«Как, ты мыслишь, мы это сделаем?» – задает вопрос уже технического характера Колупаев. Олег Дмитриевич тоже не хочет больше никого убивать, но не видит иного выхода, кроме как побыстрее порешить вымогателя. И освободиться от тяжкого груза…

«Вот это уже другой разговор, – говорит Дунаев. – Я мыслю так… Поскольку он может наблюдать за нами, то никакой засады в особняке устроить не получится: он нас тотчас срисует и не придет. После чего снова позвонит Геннадию Николаевичу и назначит выкуп за свое молчание уже не по пятьдесят евро с носа, а, как и предупредил, по сотне. Тем более что он уверен, что мы примем его условия и будем откупаться… Значит, лучшее для нас – это не давать ему ни малейшего повода, чтобы он в нас засомневался. Надо ему показать, что мы очень напуганы, совершенно растерянны и хотим побыстрее откупиться от шантажиста, чтобы он оставил нас в покое… – Станислав Николаевич замолкает и смотрит сначала на Колупаева, потом переводит взгляд на Ионенко, а затем продолжает: – Поэтому мы приедем к особняку к восьми часам без минут, ничего не будем предпринимать, а когда он появится, отдадим ему деньги и на время останемся в особняке после того, как он выйдет…»

«Мы что, так и отпустим его?» – неожиданно задает вопрос Ионенко, который буквально за несколько минут до этого был решительно настроен против своего участия в убийстве шантажиста.

«Ты, Геннадий Викторович, не очень внимательно меня слушаешь, – отвечает Дунаев, вполне благосклонно взглянув на Ионенко. – Еще в самом начале нашего разговора я сказал, что этого Ивана Ивановича Иванова необходимо ликвидировать, и это единственный наш выход в сложившейся ситуации. Шантажист наверняка будет готов к этому, а потому будет крайне осторожен. Мы должны усыпить его бдительность, отдать ему деньги и отпустить с миром. Для видимости. А вот когда он выйдет из особняка, его тотчас завалит нанятый мной… специалист. Он же заберет деньги, которые и станут его гонораром. И с нашей проблемой навсегда будет покончено».

«А не слишком ли это жирно, сто пятьдесят тысяч евро за какого-то вымогателя?» – спрашивает Дунаева Олег Дмитриевич. Хорошо зная Станислава Николаевича, Колупаев, кажется, не исключает того, что Дунаев и тут химичит, вполне возможно такое, что «специалист» вернет-таки ему часть денег, и Станислав Николаевич снова останется с наваром.

«Я, как ты знаешь, тоже всегда против неоправданных денежных трат, – говорит Дунаев и непроизвольно отводит взгляд от Олега Дмитриевича. – Однако за наше общее спокойствие и избавление от опасного свидетеля-шантажиста, я думаю, было бы не жалко и большей суммы», – добавляет он, продолжая глядеть мимо Колупаева.

Ионенко молчит и жаждет лишь одного: чтобы поскорее все это закончилось. И когда это случится, он в ближайшую пятницу непременно отправится к незабвенной Фаине Витальевне и будет ее любить сильно и страстно, забыв обо всем неприятном…

Троица еще сидит какое-то время в кабинете Станислава Николаевича, после чего Олег Дмитриевич и Геннадий Николаевич расходятся по своим кабинетам, несколько успокоенные. А зря…

Роль мифического вымогателя должен был сыграть я. Для этого мы решили как следует осмотреть оранжевый особнячок. Человек, которого Володька пригласил с собой, в две минуты вскрыл двери, и мы вошли внутрь.

Ввиду того, что убийство Левакова произошло на первом этаже и, скорее всего, в коридоре, то засада должна была быть организована в самой ближней ко входу комнате. Это оказался кабинет охраны. Спрятаться в нем было совершенно негде, поэтому было решено расположиться в полностью меблированном офисе, одном из восьми, что были на первом этаже.

Офис вскрыли, и я уселся в кресло, очевидно, предназначенное для начальника отдела. Володька и двое крепких ребят-оперативников расселись так, чтобы их не было видно ни в окна, ни в раскрытую дверь. Еще двое ребят находились снаружи дома. Они должны были, после того как преступная троица войдет в особняк, блокировать его вход, если вдруг убивцы-руководители риелторской компании «Бечет» надумают сбежать из особняка. А двое самых умных и опытных из Главного следственного управления искали возможного киллера, который должен был, если я все прикинул правильно, замочить вымогателя, выходящего из особняка с деньгами. Взять троих убийц и специалиста-киллера в один день – это было бы несказанной удачей для Главного следственного управления и большим моим подарком его сотрудникам, участвующим в осуществлении моего плана.

Мы просидели час, перекидываясь короткими фразами. Те, что пришли с Володькой, наверное, умели ждать, не было даже слышно, как они дышат. А я волновался. То и дело выплывал неприятный вопрос: «А вдруг все пойдет как-нибудь не так?» Хотя я не представлял, что именно может пойти не так.

В половине седьмого Володьке, как руководителю группы, позвонили и сообщили, что киллера взяли. Он расположился на чердаке одного из домов, откуда хорошо просматривался вход в наш оранжевый особняк. При нем находилась крупнокалиберная винтовка «M107A1CQ-SYS», поражающая цель на расстоянии полтора километра. Специалист, похоже, был настоящий, из крупных. Коробов сказал в трубку всего два слова:

– Спасибо, хорошо.

И мы снова принялись ждать…

Я бы не сказал, что время текло медленно. Полтора часа, что оставались до восьми вечера, не показались мне вечностью, хотя, для красного словца, можно было бы и применить эту шаблонную фразу. Но нет, время шло с нормальной скоростью, и эти полтора часа закончились аккурат через девяносто минут. Ровно в восемь двери особняка открылись, и в холл вошли Дунаев, Колупаев и Ионенко собственными персонами. Они немного потоптались в коридоре, перебрасываясь между собой негромкими фразами, которые нам из офиса было не разобрать, а потом я услышал, как в дверь нашего офиса, где спрятались я с Володькой и два опера, вставляется ключ.

– Что за черт! – услышал я незнакомый голос, после чего дверь в офис распахнулась. – Почему эта дверь открыта?

– Должна быть закрыта, – это сказал уже Геннадий Викторович.

– Ну, я что, по-твоему, не могу различить, закрыта дверь или открыта? – раздраженно произнес первый голос и добавил в приказном тоне: – Проверь-ка остальные двери.

– Хорошо, Станислав Николаевич, – ответил Ионенко. Затем Дунаев вошел в комнату и включил свет. За ним в офис вошел и Олег Дмитриевич. Что ж, мне пора на сцену…

Я крутнулся на своем кресле руководителя и предстал перед двумя руководителями риелторской компании во всей красе.

– Рад приветствовать вас, господа, в моей… простите, в принадлежащей вам скромной обители, – сахарно произнес я и радушно улыбнулся. – Проходите, товарищи капиталисты. Чувствуйте себя как дома…

– Ты кто? – спросил Колупаев, в то время как Станислав Николаевич оглядывался по сторонам, выискивая, наверное, еще кого-то.

– А вы, наверное, Ивана Ивановича ждете? – еще шире улыбнулся я. – Так он не придет. Заболел он, знаете ли. Инфлюэнца…

– Все двери закрыты, Станислав Николаевич, – услышал я сначала голос Ионенко, а потом увидел и его, запыхавшегося и входящего в офис. Какое-то время он хлопал глазами, а потом спросил меня: – Это вы?!

– Я, – ответил я. – Здравствуйте, Геннадий Викторович. Как поживаете? Как чувствует себя незабвенная Фаина Витальевна?

– Какая еще Фаина Витальевна? – недоумевающе произнес Ионенко.

– Ну, та, что Ливербрук? Или все же ее фамилия Авербах, как я поначалу и предполагал?

Ионенко сморгнул.

– Ты что, знаешь его? – обратился к нему Дунаев.

– Да, это журналист… э‑э‑э…

– Телерепортер, прошу заметить, – поправил я Геннадия Викторовича, оборвав его блеяние. – И зовут меня Аристарх Русаков. Друзья же зовут меня просто Старый. Но вам, господа преступники, так звать меня нельзя, поскольку вы мне не друзья, а скорее, наоборот – враги! Кстати, господа, – сделал я вид, что вспомнил нечто важное, – вы принесли деньги? По пятьдесят тысяч евро каждый? – Я глядел на постные лица руководителей риелторской компании «Бечет» и испытывал большое удовольствие. – Чего же вы глазками-то моргаете? Неужто подзабыли? Ну, те самые, что вы должны были отдать Ивану Ивановичу Иванову за его молчание в том, что вы зверски убили, то есть забили до смерти водителя господина Ионенко Василия Левакова, отвезя его потом в мешке на Лесопильщиков пустырь и сбросив в овраг близ Сокольнического мелькомбината? Конечно, принесли, – ответил я за них, не дожидаясь ответа (которого, скорее всего, я бы так и не дождался). – Да, позвольте еще одно замечание, господа убийцы: ваш киллер, которого вы, Станислав Николаевич, наняли для того, чтобы убить Ивана Ивановича на выходе из этого особняка, сейчас, надо полагать, уже дает против вас показания в Главном следственном управлении. Дело обещает быть громким. Это я вам гарантирую!

– Это ты звонил, представившись Иваном Ивановичем Ивановым? – догадался Дунаев.

– Ага, я‑а, – довольно протянул я. – Неплохо было придумано, верно? А вы, глупые, клюнули…

– Неплохо, – согласился Дунаев, стараясь хоть как-то контролировать ситуацию. – Ну и чего ты хочешь? Денег? – в упор посмотрел он на меня.

– Ну, денег я, конечно, хочу, это входит в перечень моих желаний, – признался я. – Но не от вас, господа преступники. Тем более что за вами не только убийство Василия Левакова…

Я сделал паузу, оглядывая троицу.

Дунаев что-то лихорадочно соображал, Колупаев был явно растерян, а Ионенко дрожал как осиновый лист (здорово, конечно, сказано, жаль, что не я это придумал).

– Да, я знаю, что вы трое непреднамеренно убили в охотхозяйстве «Ильичевское» под Малоярославцем охотника Вострикова, а потом, уже намеренно, закопали его близ сосенки с дуплом, чтобы скрыть свое преступление. Знаю также, что вы заказали убийство Наташи Челноковой, вашей сотрудницы, подстроенное под несчастный случай. Так что три трупа за вами, господа руководители компании «Бечет»…

– Миллион долларов, – коротко произнес Дунаев.

– Не-а, – мотнул я головой.

– Два.

– Спасибо, нет, – ответил я.

– Три, – медленно проговорил Станислав Николаевич, и я видел, что ответ мой он уже знает.

– Хочу поблагодарить вас, господа, что все вы здесь сегодня собрались. – Последние несколько слов я почти пропел. – Да, кстати, – повернулся я всем телом к Колупаеву. – Вы, Олег Дмитриевич, можете идти. И спасибо за помощь…

– Ты?! – зыркнул на Колупаева Дунаев.

– Нет, – растерянно ответил Олег Дмитриевич. И посмотрел на меня, меняясь в лице. – Нет! – повторил он и перевел взгляд на Дунаева: – Ты что, не видишь, что он нас разводит?

– Виноват, господа преступники, – развел я руками. – И правда, я вас сегодня только и делаю, что развожу… На самом деле может идти господин Ионенко. Большое спасибо за звонок, Геннадий Викторович. Без вас у меня ничего бы не получилось…

Наступила тишина. Троица буквально была сбита с толку. Пора было заканчивать свое представление и передавать инициативу в руки ребят из Главного следственного управления. А тем временем Ионенко неловко, бочком, стал продвигаться к выходу.

– Сука! – рванувшись к нему, прошипел Дунаев.

– Простите, Геннадий Викторович, вы куда? – поинтересовался я.

– Но вы же меня отпустили, – промолвил Ионенко, пятясь от надвигающегося на него Дунаева.

– Это я так пошутил, – сказал я. – Не смог себе отказать, виноват… На самом деле у меня нет права ни отпускать вас, ни арестовывать. А вот у господина майора такое право есть. Господин майор, я закончил. Арестуйте, пожалуйста, этих клоунов…

Коробов с ребятами вышли из своих укрытий. Дунаев взвыл, выбежал из офиса и метнулся к выходу. Но едва он открыл входную дверь особняка, как двое крепких ребят перехватили его и скрутили руки за спиной.

– Ишь, какой прыткий, – сказал один из крепышей и, для профилактики, весьма ощутимо сунул Дунаеву кулаком под дых, чтобы впредь не рыпался. Пусть постоит так в глубоком поклоне, похавает ртом воздух, авось поумнеет.

– Без театрального представления ты, конечно, никак не можешь, – сделал мне выговор Коробов, когда вся троица была повязана и приготовлена к транспортировке туда, куда следует. – А если бы у кого-нибудь из них было при себе оружие? У того же Дунаева, к примеру. Рассвирепев, он вполне мог выстрелить в тебя.

– Ну, это если у него имелся бы пистолет, – парировал я Володькин выпад. – Да и зачем им оружие, раз они наняли киллера, который бы все сделал за них?

– Раз на раз не приходится, дружок, – резонно заметил Володька, с чем я вынужден был согласиться и сказать, что больше я так не буду. Володька на это только хмыкнул и ничего не ответил.

Я попрощался с ребятами и Коробовым, и они уехали. Володька предлагал меня подвезти, но я отказался. Что я, маленький? Сам, что ли, не доберусь?

Я неторопливо пошел в сторону метро и через минуту поймал себя на том, что иду и пою. Что-то вроде старой песенки, которую пела некогда неподражаемая Эдита Пьеха:

Я иду и пою, улица поет.

Светофор подмигнул: проходи вперед!

На асфальт мостовой лег зеленый свет…

Я иду сам с собой, мне шестнадцать лет…

Правда, слова были другими, только что придуманными. И мотив был иной, тоже на ходу придуманный. Но это совсем неважно – для сегодняшнего настроения самое то, что нужно.

А еще я поймал себя на том, что на душе легко и спокойно, как это часто бывает от хорошо проделанной работы. Причем сделанной настолько успешно, что никто иной лучше ее не сделает. Я не хвалюсь. Я только констатирую. Правда, я так и не выяснил, кто мне тогда позвонил и сообщил о трупе на Лесопильщиковом пустыре. Похоже, этот Иван Иванович Иванов так и останется для меня загадкой. Но это уже неважно!

Впрочем, таких загадок у меня в жизни имелось уже предостаточно.

Да и не в них суть, надо полагать… А передача получится отменная!

Сноски

1

Мочить – убивать (жарг.).

2

Лайба – автомобиль (жарг.).

3

Накапать – здесь: доложить, донести (жарг.).

4

Поганку гонит – здесь: откровенно врет (жарг.).

5

Зябок – долг, должок (жарг.).

6

В академии – здесь: на зоне (жарг.).

7

Что дальше? (нем.)

8

Доброе утро (нем.).

9

Куда запропастился поплавок? (нем.)

10

Что вы говорите? (нем.)

11

Что это было? (нем.)

12

Сейчас уже три часа ночи, а я до сих пор не могу сомкнуть глаз. Три часа ночи уже, детка, а я до сих пор не могу сомкнуть глаз. Я не могу найти тебя, детка. И никак не могу успокоиться… (англ.)

13

Я смотрю вокруг себя и не могу найти свою детку. Я осмотрел все и везде, люди, но так и не могу найти свою детку. И знаешь, если я ее не найду, то спущусь на Золотую Землю, туда, где живут люди… (англ.)

14

До свидания всем. Я верю, что это конец. О, до свидания, все. Я верю, что это конец. Я только хочу, чтобы вы передали моей детке, передали ей: пожалуйста, пожалуйста, прости меня. Прости меня за мои грехи (англ.).

15

Посмотри, детка, я в опасном настроении. Смотри, детка, я сейчас в опасном настроении… (англ.)

16

Да, я нашел себе женщину на другом конце города. Она добра и мила со мной. Да, я нашел себе женщину на другом конце города. Она добра и мила со мной, о да. По утрам она любит меня, да, она настоящий друг. Она говорит, что любит меня рано утром просто за то, что я есть. О да, знаешь, она любит меня, и это так… (англ.)

17

Косарь – тысяча (жарг.).

Content

Евгений Сухов
Бросок на выстрел

Глава 1 Мой триумф, или Звонок от Ивана Ивановича

Глава 2 Тайны Лесопильщикова пустыря, или Матренино проклятье

Глава 3 Как меня допрашивал старший опер Фролов, или У каждого российского гражданина есть прямой долг и нравственная обязанность

Глава 4 Дороги, которые нас выбирают, или Что мне грядущий день готовит?

Глава 5 Тяжелый вечер пятницы, или Знакомство с Леваковыми

Глава 6 Кафе-бар «Марыся», или Визит в «офис» Федора Николаевича Гугенотова

Глава 7 Когда время останавливается, или Этого женщины не прощают

Глава 8 Непростой разговор с господином Ионенко

Глава 9 Особняк на Верхней Красносельской, или Как меня поначалу уничижал шеф, а потом внимательно и уважительно слушал

Глава 10 Вещий сон в квадрате, или Ее нет и не будет

Глава 11 Байки Егеря Семенова, или Привычки людей и кабанов

Глава 12 Страшная находка, или Как все произошло и что последовало дальше

Глава 13 Посиделки в «Мечте», или Мое предложение майору Коробову

Глава 14 Засада в оранжевом особняке, или Господин майор, арестуйте этих клоунов!

Сноски