Сабина Мартин

Маска

Днем слепа сова, ночью — заяц, но кого ослепила жажда мести, тот не видит ничего ни днем, ни ночью.

Индийская поговорка

Глава 1

Засада

Июнь 1325 года

Де Брюс потрепал Беса по шее. Черный конь тихонько фыркнул и забил копытом.

— Спокойно, мой хороший. Уже недолго осталось. Скоро ты сможешь насладиться чудесным зрелищем, которому нет равных. Правда, поиграть тебе не удастся. Ты слишком дорог мне, нельзя позволить, чтобы тебя ранили в бою. Сам понимаешь.

Конь тряхнул гривой.

Де Брюс кивнул Адаму, своему новому оруженосцу. Мальчишка стоял немного в стороне, заглядывая в ущелье.

— Бес понимает меня лучше всех, верно?

— Вы, как всегда, правы, господин, — склонил голову оруженосец.

Де Брюс приподнял брови.

— Если держишь знамя по ветру, следи, чтобы однажды буря не порвала его в клочья, — хмыкнул он.

Мальчик лукаво улыбнулся.

— Когда грянет буря, нужно свернуть знамя. Кто противится ей, того подхватит и унесет ветер.

Де Брюс засмеялся. Если свернуть знамя, его могут втоптать в грязь, и юный шутник довольно быстро это поймет. Мужчина достал из седельной сумки морковку и протянул Бесу. Конь осторожно взял угощение с латной перчатки.

Потянувшись, де Брюс удовлетворенно вздохнул и повернулся к Адаму. Мальчик, щурясь, вглядывался в лес.

— Да, смотри-смотри. Ничего ты не увидишь. Они и сами заметят засаду, только когда попадут в ловушку. Буря грянет так быстро, что у них не будет времени спрятать свои знамена. Ничего от них не останется. Как хорошо, что люди так глупы, да? А теперь помоги мне.

Адам поставил перед лошадью небольшой деревянный табурет, подвел своего господина и помог ему взобраться на подставку. Де Брюс ухватился левой рукой за луку, а правой — за само седло и при помощи Адама уселся верхом на коня. Бес шагнул в сторону, чтобы удержать равновесие: всадник и его доспехи весили около двухсот пятидесяти фунтов и даже для такого породистого боевого коня, как Бес, нести эту тяжесть было нелегко.

— Молодец, хороший мой. — Де Брюс с любовью потрепал коня по холке.

Он не собирался вступать в бой, но решил не рисковать и надеть доспехи: всегда нужно опасаться шального арбалетного болта, копья или секиры. Кроме того, обстоятельства могут сложиться непредвиденным образом и ему придется сражаться. В этом случае чем прочнее доспех, тем лучше. Правда, тогда он сменит коня. Нельзя подвергать Беса опасности.

Адам проверил поножи своего господина и седельные ремни Беса и покрепче затянул подпруги, чтобы седло не съехало вперед. Ущелье было глубоким, и если де Брюс упадет туда с лошади, то, скорее всего, погибнет.

— Спасибо, Адам, — сказал де Брюс. — Ты, как всегда, отлично выполняешь свою работу. Когда-нибудь и ты будешь восседать на таком скакуне и получишь собственного оруженосца. Я уверен в этом.

«Если, конечно, не останешься таким же неженкой, который бледнеет, когда кому-то вырывают язык», — подумал де Брюс. Он никогда не сделал бы Адама своим оруженосцем, но у него не было выбора. Герцог Эберхард, его сюзерен, попросил взять Адама в обучение и обходиться с ним помягче. А просьба сюзерена — приказ. Теперь же Эберхард умер и опекуном Адама стал племянник герцога, Ульрих III, а значит, через пять лет, когда мальчику исполнится двадцать один год, Адам станет рыцарем, и неважно, проявит он боевую доблесть или нет.

Де Брюс поморщился. На коже выступил пот, капли катились по спине, собирались под мышками, стекали по затылку. Даже руки вспотели. День только начался, но воздух дрожал от зноя, и в доспехах рыцарь чувствовал себя, будто в печи. К счастью, бой продлится недолго.

— Хорошо. — Де Брюс расправил плечи. — Давай сделаем невозможное.

Увидев, что Адам перекрестил его, рыцарь рассмеялся.

— Мой дорогой друг, если бы Господь не благоволил ко мне, я давно уже был бы мертв. А теперь вперед, добыча ждет!

* * *

Мелисанда беспокойно поерзала на неудобном сиденье. Вначале она еще пыталась приспособиться к движениям быка, который тянул повозку, но быстро отказалась от этой затеи. Дорога была неровной, и, чтобы не свалиться, ей приходилось цепляться за сундук с одеждой, на котором она сидела. Когда одно колесо, огромное, как мельничный жернов, попадало в выбоину, второе поднималось. Конрад, отец Мелисанды, настоял на том, чтобы отвезти семью домой, — в этой неудобной повозке. А Беата, мать Мелисанды, позаботилась о том, чтобы дочь надела мерзкое льняное платье, висевшее на девочке мешком. Сейчас Мелисанда была похожа на крестьянского мальчишку-заморыша. Кожаные сапоги девочка сняла, потому что в них было слишком жарко. Единственной вещью, которая указывала на то, что Мелисанда на самом деле дочь богатого купца, представительница всеми уважаемого семейства Вильгельмисов, была серебряная заколка, красовавшаяся в ее огненно-рыжих волосах.

Мелисанде казалось, что поездка продолжается несколько дней, хотя они выехали только этим утром и отсюда было совсем недалеко до Эсслингена, где их семья жила в большом доме у рыночной площади. Но девочка вот уже в который раз спросила у матери, когда же они приедут.

— На закате мы будем дома, — терпеливо ответила Беата, поглаживая по голове Гертруду, младшую дочь.

Та могла спать где угодно и когда угодно. Глядя на сестренку, Мелисанда поморщилась. Даже в грозу, когда гремел гром и все в доме тряслись от страха, Гертруда спокойно спала в своей кроватке.

Мелисанде было скучно. Ей хотелось хоть чем-то себя занять. Она могла бы заняться вышиванием или почитать что-нибудь, но при такой тряске ничего не получится. Не успеет она сделать стежок, как раз десять уколется иголкой. А буквы начнут прыгать перед глазами и ее только затошнит, так что о приключениях благородного рыцаря Парцифаля и подвигах Гавана придется почитать позже. Да и писать тут тоже не получится, а ведь она могла бы перевести псалом, который ей задал магистр. Псалмы… Какая скука! Мелисанде намного больше нравились истории о рыцарях и драконах. Гаван — вот герой, который ей по вкусу. Какой он отважный! И удалой! Ах, если бы и в жизни повстречать такого рыцаря. А вместо этого приходилось переписывать Пятикнижие и учить наизусть псалмы. Что ж, как бы то ни было, папа и мама ею гордились. За успехи в латыни, счете и письме родители иногда разрешали ей тренироваться в стрельбе из лука. Другим девочкам это было запрещено, и родители просили Мелисанду никому не рассказывать о своих тренировках.

Повозку снова тряхнуло. Девочка схватилась за борт телеги. Если так пойдет и дальше, она неделю сидеть не сможет. Мелисанда спрыгнула с сундука и отодвинула тент, который соорудил отец, чтобы защитить мать от солнца. Беата с огромным животом и набухшей грудью выглядела довольно мило. Она сильно набрала в весе с тех пор, как у нее в животике появился новый малыш. Даже ее лицо округлилось. Отец говорил, что родится мальчик, но мама только молча улыбалась.

Мелисанда прищурилась на солнце. Прямо перед ней скакал воин в доспехах. Доспехи позвякивали, солнечные лучи отражались от полированного металла. Казалось, этот воин способен одолеть любого противника. Его конь был сильным, как бык, фыркал, будто дракон, и постоянно оглядывался, точно искал достойного соперника. В правой руке мужчина сжимал копье, а в левой — заряженный арбалет. На спине у него висел двуручный меч[1] — ударом такого меча можно было разрубить человека надвое. Если, конечно, хватит сил на то, чтобы поднять это оружие. Когда-то Мелисанде посчастливилось подержать в руках такой меч. Она едва смогла приподнять клинок над землей, а уж о том, чтобы замахнуться, не могло быть и речи. Дядя показал ей, как орудовать мечом: подхватил его, будто соломинку, и разрубил свиную тушу. Мама тогда покраснела от злости и пригрозила мужу своей сестры всеми муками ада, если только он осмелится учудить что-то подобное еще раз. Папа же оставался спокоен. Он отвел маму в сторону и, улыбаясь, тихо поговорил с ней. Но, похоже, маме удалось отстоять свое мнение: папа и дядя после этого отмалчивались пару дней, хмуро переглядываясь. Это было два года назад, и с тех пор Мелисанде не разрешали прикасаться к подобному оружию.

— Если я поймаю тебя с мечом, то отправлю в монастырь. Понятно? — Мама тогда угрожающе ткнула в нее пальцем.

Да, Мелисанде было понятно. И она не нарушала материнский запрет, потому что Беата всегда выполняла свои угрозы.

Опять звякнули доспехи. Наемник развернулся в седле и посмотрел вдаль. Отец, ехавший позади каравана, крикнул, что все в порядке. Повернувшись, всадник увидел выглядывавшую из-под тента Мелисанду. А девочке только того и требовалось: она тут же набросилась на него с вопросами:

— Вы кто? Я вас еще никогда не видела. Вы издалека? Вы так же отважны, как благородный Гаван? Вы уже много драконов убили? Еще остались рыцари, которых вы не вызывали на поединок?

Наемник и глазом не моргнул.

— Меня зовут Зигфрид фон Рабенштайн. Мой родовой замок в двух неделях езды отсюда. Нет, я еще не убивал драконов, потому что их не существует. А рыцарей столько, что всех их не вызовешь на поединок.

— Зачем вы здесь?

— Меня попросил об этом ваш отец.

Мелисанда высунулась из телеги, посмотрела вперед и назад и принялась считать. Насколько она могла судить, караван сопровождали десять всадников в полных доспехах. Так много еще никогда не было. Кроме того, впереди и сзади шли десять пехотинцев с копьями и даже мечами. Из-за того, что дорога была узкой, им пришлось выстроиться в колонну по три. Слева и справа раскинулся густой лес.

Мелисанда обожала рыцарей, хотя брат говорил ей, что бывают рыцари, которых уважать не за что. Обедневшие рыцари зачастую становились грабителями и нападали на караваны купцов, убивали паломников, чтобы забрать их вещи. Рудгер был старше Мелисанды на три года, ему недавно исполнилось шестнадцать. Раньше они часто сидели на чердаке среди рулонов ткани, которой торговал их отец, и играли вырезанными из дерева фигурками рыцарей, разрабатывая план боя или осады вражеского замка. Рудгер постоянно поддразнивал сестренку, говоря, что она должна была родиться мальчиком, но произошла какая-то досадная ошибка и на свет появилась девочка. Мелисанда очень любила брата, и ей нравилось проводить с ним время. Правда, теперь у Рудгера не было времени на игры, потому что он с утра до вечера помогал отцу в работе. Иногда они уезжали на несколько недель, присоединяясь к другим купцам. Какие удивительные истории рассказывал Рудгер по возвращении! Через два-три года ему предстояло жениться и переехать с женой на север. Но Мелисанда не хотела даже думать об этом. Рудгеру придется уехать… Это было ужасно. Однако до тех пор оставалось еще много времени, и оно будет тянуться целую вечность. Почти как эта поездка.

Прежде чем Мелисанда успела засыпать Зигфрида новыми вопросами, мать призвала ее к порядку.

— Мелисанда! Вернись под тент! Не пристало девочке заговаривать с рыцарем.

— Да, мама.

И Мелисанда неохотно заняла свое место на сундуке.

* * *

Рудгер ехал рядом с отцом.

— Вскоре мы въедем в ущелье. Это единственное место, где он может нанести удар.

Конрад Вильгельмис кивнул.

— Он победит, только если соберет двести всадников. А такого даже де Брюс себе позволить не может. — Он тряхнул пышной гривой рыжевато-каштановых волос и, улыбнувшись, продолжил: — Наши разведчики ничего не обнаружили. Там никого нет. — Конрад указал на возвышавшиеся впереди скалы.

Рудгер нахмурился.

— У меня странное чувство, словно там что-то есть, но я не вижу этого.

— Это страх, вызванный опасностью. — Конрад опустил руку ему на плечо. — Там нет ничего, о чем стоило бы беспокоиться, сынок. Но хорошо, что ты осознаешь свой страх. Только так ты сможешь принять верное решение в критический момент.

— Конечно, ты прав, отец.

Рудгер развернул коня и вновь пристроился в конце каравана.

Отец нашел правильные слова, чтобы объяснить юноше его состояние, и все же у Рудгера по спине бегали мурашки. В точности так, как в тот день, когда на него внезапно напал медведь. Зверь подкрался к парню незаметно, но он успел обернуться и нанести удар. Рудгер всегда предчувствовал опасность. Вот и сейчас. Больше всего ему хотелось попросить отца вернуться, но это было бессмысленно. «Нужно взять себя в руки, — подумал юноша. — Разведчики ничего не обнаружили, значит, все в порядке».

* * *

Мелисанда вздохнула. Рудгеру хорошо, ему можно скакать верхом. А ей приходится убивать время в этой узкой крытой телеге.

— Почему с нами столько охраны, мам? — спросила она, хотя знала ответ.

— Лес густой, в нем затаились разбойники, а нам нужно от них защититься, ты же знаешь.

Мелисанда уже хотела что-то сказать, но вовремя сдержалась, иначе она выдала бы себя. Пару дней назад девочка случайно подслушала разговор родителей.

Они стояли в коридоре и шептались, но Мелисанде все было слышно из комнаты. Дверь была приоткрыта, и девочка даже видела отца и мать.

— Я ему не доверяю, — тихо сказал Конрад, сжав кулаки.

— На такое не осмелится даже Оттмар де Брюс, — возразила Беата. — Ты выдумываешь. Кроме того, он ведь понимает, что мы не виноваты. Каждый знает, что это была самозащита. Наемники дорого стоят, очень дорого. Где ты возьмешь деньги? Ты тратишь все наши сбережения на это безумие. Если продолжится засуха, золото понадобится для покупки еды и корма для скота. Я и так чувствую себя пленницей: никуда не могу пойти без охраны. — Мать покачала головой. — Это пустое расточительство. Нам не нужно столько наемников. Он никогда не осмелится…

— Ты его не знаешь. Оттмар де Брюс совсем сошел с ума. Никто не верит в его обвинения, это правда. Но ему и не нужно, чтобы в них кто-то верил. Достаточно того, что верит он сам. Я не хочу потерять тебя или кого-то из моих детей. Я этого не вынесу. Вы мне дороже всего золота мира. И если он действительно настолько безумен, что нападет на нас… Что ж, эти мужчины — отличные воины, они справятся с любым противником. — Отец взял мать за руки.

Она прижалась к нему.

— Никто не способен победить всех врагов, и ты это знаешь, — прошептала она.

— Может быть, и так. Но у де Брюса нет ни морали, ни веры. И это делает его слабым. А Господь на стороне правых.

Мелисанда знала своего отца и всегда понимала, что он имеет в виду на самом деле. Эта его фраза про Господа означала только одно: «Ах, если бы только так было».

— Он не осмелится, никогда… — повысила голос мать, и он эхом отразился от стен.

— Де Брюс способен на все. Он обвиняет меня в преступлении, которого я не совершал, — прошипел отец, отстраняясь от Беаты. — Наши семьи враждуют уже несколько поколений. И почему? Потому что де Брюсы — жадные мошенники.

— Не все, Конрад, не все. Ты это знаешь не хуже меня. Гернот не должен был погибнуть. Он был всего лишь мальчишкой.

Мелисанда увидела, как отец прищурился. Прежде чем он успел выйти из себя, мать коснулась пальцем его губ.

— Ты считаешь, что я могу променять его жизнь на твою? — улыбнулась она.

И Конрад расслабился.

— Но подумай о деде де Брюса, — продолжила Беата. — Он пытался примирить наши семейства. И почему это ему не удалось? Потому что твой отец не поступился ни на шаг. И теперь мы все расплачиваемся за это. Ужасно.

Конрад Вильгельмис поморщился.

— Может быть, ты и права, однако не мы начали эту вражду. Все так, как оно есть, и, пока жив Оттмар де Брюс, нам не будет покоя. Ты же знаешь, как он жесток, как обращается со своими людьми. Пару недель назад он до смерти забил слугу плетьми только потому, что несчастный осмелился ему возразить. Но мы готовы. Если он нападет на нас, то пожалеет об этом. А теперь пойдем. Праздник начинается.

Помедлив, отец вздохнул и нежно погладил мать по щеке.

— Беата, ты великолепна. И я люблю тебя. А все остальное неважно.

Мелисанда чуть не рассмеялась, когда они бросились друг другу в объятия и принялись целоваться. Боже, разве можно так облизывать друг друга, точно щенки? Но еще долго после того, как они ушли во двор праздновать свадьбу, слова Беаты наполняли ее душу страхом.

* * *

Де Брюс выехал из ущелья, когда убедился, что замел все следы. Остановившись в тени дерева, он притаился и, словно кошка, выслеживающая мышь, стал ждать. Адам воспользовался передышкой, чтобы потренироваться в обращении с мечом, время от времени отвлекаясь на то, чтобы принести своему господину разбавленного родниковой водой вина.

Терпение — добродетель рыцаря. Когда наступает подходящий момент, нужно действовать решительно и без промедления. Упустил момент — опять жди. Полчаса[2] могут решить исход боя, мгновение — жизнь или смерть в поединке.

Ждать — значит контролировать свои чувства. Это высокое искусство, и де Брюс владел им в совершенстве. За это он был благодарен своему отцу — тот выбил из него плаксивость, изнеженность, слабость. Вначале было трудно, но с годами де Брюс осознал преимущества, которые получает человек, способный управлять собственными эмоциями.

Одиннадцать месяцев прошло с тех пор, как Конрад Вильгельмис убил Гернота, его единственного сына. Этот подлый убийца не дал мальчику времени для честного боя. Де Брюс был уверен, что Вильгельмис подкупил свидетелей, и те поклялись, что Гернот обнажил меч первым. Суд оправдал Конрада. Но де Брюс знал, что Гернот не осмелился бы действовать против его приказа: «Никогда не нападай ни на кого из Вильгельмисов, если тебя не прикрывает другой воин. Никогда не нападай ни на кого из Вильгельмисов при свидетелях. Никогда не нападай ни на кого из Вильгельмисов спереди».

Конрад Вильгельмис, этот жалкий тип, был трусом и не принял его вызов на поединок. Если бы он вступил в честный бой, то смог бы спасти свою семью. Наверное.

Оттмар де Брюс облизнулся. Он уже давно предвкушал особое наслаждение в ожидании расправы с Вильгельмисами. Он представлял, как будет забавляться с его дочерью Мелисандой. Все было готово. Вскоре эта чудесная девчушка — еще незрелая красотка — забьется в его руках.

* * *

Мелисанду одолевала скука.

«Вечером, на закате», — мысленно повторяла она.

Девочка вздохнула. Что ж, придется ждать еще много часов. Стояло лето, и солнце садилось поздно. Обычно Мелисанду это радовало, потому что она могла дольше оставаться на улице, играть, гулять в лесу, гоняться с луком за зайцами. Правда, до сих пор ей не удалось подстрелить ни одного. Эти зверьки были слишком быстрыми, а стрелы, точно зачарованные, летели мимо.

Рудгер всегда смеялся, когда она рассказывала ему о своих неудачах. Он способен был попасть в зайца с одного выстрела. И неудивительно. Он же тренировался по нескольку часов в день, пользовался каждым свободным моментом, когда ему не нужно было корпеть над книгами или помогать отцу. Рудгеру вообще хорошо жилось: приключения, путешествия… Он уже побывал во многих городах. Кельн. Трир. Лукка. Венеция. В последний раз они с отцом уехали на два месяца, в то время как Мелисанда, оставшаяся дома, должна была учиться шить и готовить. Рудгер уже был настоящим мужчиной. Он мог идти туда, куда ему хотелось, и делать то, что нравится, а Мелисанду всегда кто-то сопровождал.

В будущем она хотела стать столь же свободной, как и Рудгер. Впрочем, надо признать, ей жилось довольно неплохо. Вспомнить хотя бы Герит, дочь торговца специями Антониса. Бедняжка! Ей даже верхом не разрешали ездить, не говоря уже о стрельбе из лука. Ей приходилось целый день работать по дому, помогая матери. Будто она служанка какая-то.

От сильного толчка Мелисанда свалилась с сундука. Свернувшись калачиком на дне телеги, девочка потирала ушибленную руку. Беата стукнулась о бок телеги и застонала, схватившись за живот. Гертруда что-то пробормотала во сне.

Повозка остановилась.

Мелисанда услышала, как ругнулся отец.

— Вы что, с ума сошли? Не заметили выбоину? Хотите убить мою жену и ребенка? Следите за дорогой, а то вам придется искать другую работу!

Тент отодвинулся в сторону, и Конрад, забравшись в повозку, присел рядом с женой.

— Все в порядке, ангел мой?

Беата слабо улыбнулась.

— Тебе не стоит ругаться. И не называй меня ангелом. Лучше постарайся, чтобы мы поскорее приехали домой. Не хочу провести ночь в этой развалюхе.

В ответ Конрад осторожно опустил ладонь ей на живот.

— С ребенком все в порядке?

Беата убрала его руку.

— Да. А теперь скажи слугам, чтобы поторапливались. Мне нужна ванна, моя кровать и покой.

Мелисанда воспользовалась подвернувшейся возможностью.

— Пап, можно к тебе на лошадь? Я буду сидеть тихо-тихо. — Она мило улыбнулась.

Обычно такой улыбки хватало, чтобы растопить сердце отца, но только не в этот раз.

— Ты, — он ткнул в нее пальцем, — и твоя младшая сестра останетесь здесь. Присмотрите за матерью. Вы, блошки, снаружи будете только мешать мне.

— Ну па-ап… — надулась Мелисанда.

Конрад глубоко вздохнул и чмокнул дочь в щеку.

— Нам нужно спешить, — мягко произнес он. — А завтра мы с тобой покатаемся верхом. Только ты и я. Обещаю. Что скажешь, Мел? Ты же моя принцессочка.

Мелисанда бросилась отцу на шею и расцеловала его. Рассмеявшись, мужчина осторожно отстранился. Тент отодвинулся, отец выбрался наружу, а Мелисанда свернулась в клубочек у ног матери и закрыла глаза. Она вспоминала свадьбу, вкусную еду, музыку, веселые танцы. Лицо невесты, которая выглядела скорее испуганной, чем довольной. Свадьба длилась четыре дня. Интересно, а какой будет ее свадьба? И ее жених? Хотелось бы, чтобы он был рыцарем, таким же красивым и чудесным, как благородный Гаван…

Мир перед глазами Мелисанды поплыл, и вскоре она уснула.

* * *

Конрад вскочил на коня. До ущелья оставалось всего полмили, но он не отдавал приказ каравану продолжать путь. Мужчина быстро подозвал к себе фон Рабенштайна, и они галопом поскакали в голову каравана, мимо тяжело груженных телег, заставленных кладью, мимо пехотинцев, чьи покрытые шрамами лица свидетельствовали как о множестве битв, в которых им пришлось принимать участие, так и о полученных ранах.

Конрад осадил коня.

— Я хочу сам взглянуть на ущелье.

Рабенштайн кивнул.

— Как скажете. Но разведчики все уже осмотрели.

— Значит, я осмотрю еще раз, даже если они перевернули каждый камень. Разве можно быть уверенным, что там не притаилась гадюка? Поедемте! — Конрад пустил коня шагом, внимательно оглядываясь по сторонам.

Рабенштайн последовал за ним.

— Могу я задать вам вопрос?

Конрад кивнул, не отрывая взгляда от стен ущелья.

— Вы купец, но, тем не менее, хорошо разбираетесь в военном деле. Ваш сын — отличный воин, да и вы сами превосходно обращаетесь с мечом. Небольшая армия, которую вы собрали, готова к бою, среди них не какие-то жалкие наемники, а люди с отменной репутацией. Выбор оружия и доспехов сделал бы честь иному полководцу. Как вам это удалось?

Конрад мрачно улыбнулся.

— Вот уже много поколений длится вражда между нашей семьей и де Брюсами. Мой прапрадед был не купцом, а солдатом. Но поскольку он не был рыцарем по рождению, ему пришлось честным трудом добиваться того, что иным даровано судьбой. Он дослужился до командира роты, солдаты уважали и любили его. Он ходил с Ричардом Львиное Сердце в бой с Саладином и одержал победу в битве под Акрой. И все же мой прапрадед не вернулся домой с Востока. Один из де Брюсов нанес ему коварный удар в спину, чтобы забрать себе добычу. Как вы понимаете, в дальнейшем вражда между семьями стала неизбежной. Чтобы защититься от де Брюсов, все мужчины в нашей семье обучаются военному искусству, такова традиция. Кроме того, я — капитан стражи при гильдии торговцев тканями. Некоторые предпочитают откупиться, лишь бы не служить солдатом. Я считаю это недостойным.

— Понимаю, — кивнул Рабенштайн.

Они проехали дальше в ущелье. Вокруг возвышались отвесные скалы.

Беата хотела убедить Конрада обогнуть ущелье, но тогда им пришлось бы подниматься по крутому склону, что было бы неудобно для каравана и опасно для беременной. А еще так де Брюс получил бы преимущество во времени и смог бы устроить им засаду.

Конрад остановился, спешился и указал на странную отметину на песке.

— Похоже, тут кто-то заметал следы.

Рабенштайн присмотрелся внимательнее.

— Мне кажется, какой-то хищник тащил свою добычу в логово. Вот, посмотрите. — Он продемонстрировал Конраду круглые отпечатки на песке. — Это след от медвежьих лап. А вон там кровь.

Конрад кивнул.

— Да, мне уже мерещится всякое. Вы правы. И все же давайте доедем до конца ущелья.

Рабенштайн пришпорил коня, и Конрад, запрыгнув в седло, поскакал за ним.

— Вы считаете меня трусом, Рабенштайн?

Рыцарь ухмыльнулся.

— Нисколько. Напротив. Должен признать, я бы на вашем месте не поехал на эту свадьбу.

Конрад покачал головой.

— Это означало бы признать поражение перед де Брюсом. Ни за что. Он не должен меня ограничивать. Оглянитесь. Вы не замечаете ничего подозрительного?

— Замечаю.

— Что же? — опешил Конрад.

— Подозрительно то, что все слишком уж спокойно. Нам стоило бы послать разведчиков на скалы.

— Хорошо, — согласился Конрад. — Я прикажу трем всадникам скакать наверх. Но вы ведь сами говорили, что опасность угрожает нам при выезде из ущелья, а не внутри него.

— Верно. Враг может напасть на нас из леса, но выезд из ущелья находится в семи выстрелах из лука от кромки леса. Даже в галопе мне понадобится столько же времени, чтобы доскакать от леса до ущелья, сколько нужно шагом, чтобы проехать по самому ущелью. Я проверял.

— Ну вот видите. Давайте возвращаться. Нужно сказать нашим спутникам, что опасности нет.

* * *

Раймунд насвистывал веселую песенку. В такой жаркий день он предпочел бы позагорать на солнце и насладиться бездельем. Но долг зовет — еще нужно собрать тимьяна. Мать-и-мачехи и тысячелистника он нашел уже достаточно.

Он вышел из-за деревьев на склон горы, прикрыл глаза рукой от солнца и осмотрелся. На краю ущелья мужчина разглядел трех всадников, стоявших к нему спиной. У Раймунда был глаз как у орла, он мог различить множество деталей, которые остались бы скрытыми для другого человека. У этих всадников не было ни гербов, ни знаков отличий, что не предвещало ничего хорошего. В последнее время в округе завелись раубриттеры[3], готовые шутки ради отрубить голову такому бедняге, как он.

Раймунд отошел в тень деревьев, чтобы скрыться от взглядов чужаков. Что бы там ни высматривали эти незнакомцы, они не были готовы к нападению со спины. Если бы Раймунд задумал недоброе, он мог бы подкрасться к ним ползком по траве и убить всех троих. Они даже не поняли бы, что происходит. Итак, в первого бросить топор. Сразу вскочить и застрелить из лука второго. И, прежде чем третий успеет обнажить меч, наброситься на него и перерезать горло.

Раймунд не жалел о том, что долго служил наемником. Возможно, он так бы и остался наемником, если бы однажды сам Господь не подал ему верный знак: пришло время вернуться домой и заняться ремеслом отца. Однажды Раймунд с несколькими солдатами попал в засаду и понял, что за их жизнь никто и гроша ломаного не даст. Тогда он поклялся Богу, что сразу же вернется в Эсслинген, если только Господь пощадит его и соратников. В тот же момент подоспело неожиданное подкрепление и отряд Раймунда был спасен.

За те годы он многое узнал о людях. И не только об их душах, но и о телах: что скрыто под кожей, что в животе, что в голове. Жилы, кости, кровь, вены, внутренности, мозг — чего он только не повидал! Некоторым он сумел спасти жизнь, других избавил от страданий перед смертью, опоив их снимающими боль настойками. Мужчины, нападавшие на села, насиловавшие женщин, убивавшие мужчин, сжигавшие стариков заживо, вызывали в нем отвращение. Он не хотел принимать в этом участия, и потому многие считали его слабаком. Но когда им, раненым, метавшимся в горячке, доводилось взглянуть в лицо смерти, Раймунд становился их лучшим другом. А друзья, как известно, помогают друг другу.

Отогнав от себя эти мысли, Раймунд задумался о том, как же пробраться к зарослям тимьяна незамеченным. Он прошел по краю леса, сделав крюк, и вскоре добрался до небольшой рощицы прямо над ущельем. Всадники по-прежнему стояли к нему спиной. Их отделяло от Раймунда около шестисот шагов, но они его не видели и не слышали.

Раймунд опустился на четвереньки и пополз вперед, к зарослям тимьяна, когда услышал арбалетный выстрел и прижался к земле. Всадники попадали с лошадей почти одновременно, и Раймунд увидел, как их лошадей оседлали другие мужчины, удивительно похожие на павших. Двоих из этих всадников Раймунд знал: прихвостни Оттмара де Брюса. Мужчина сильнее прижался к земле. Если его сейчас заметят, смерти ему не миновать.

Словно из-под земли вокруг появлялось все больше солдат, которые прятались в траве и теперь беззвучно поднимали арбалеты. Один из всадников поскакал к обрыву и подал условный знак.

Раймунд стал свидетелем коварного нападения из засады! Наверняка жертвой станет семья Вильгельмисов. Раймунд знал историю вражды де Брюсов и Вильгельмисов. По крайней мере, в эту вражду верил Гернот де Брюс, юный сорвиголова, который в возрасте восьми лет в припадке ярости убил человека, но из-за вмешательства графа Оттмара де Брюса избежал справедливого наказания за свое преступление. Де Брюсу закон был не писан, он сам создавал законы и строго их придерживался. Смерть Гернота, его единственного сына, стала для Оттмара страшным ударом. Он поклялся отомстить тому, кто убил его ребенка. Раймунд не видел поединка, в котором погиб Гернот, но, по слухам, Гернот напал первым, и Конрад Вильгельмис убил его. Конраду потребовалось всего десять ударов, и Гернот, весь окровавленный, повалился на землю, а в следующее мгновение его глаза остекленели. Нашлись свидетели случившегося, и все говорили одно и то же: «Это был честный бой. Самозащита. Конрад отвернулся, когда Гернот обнажил свой меч».

Раймунд знал Конрада Вильгельмиса и считал его суровым и набожным человеком. Он всегда держал слово, и потому подписанные им бумаги стоили больше, чем заверенный королевской печатью приказ. Но в этой истории с Гернотом Конрад допустил роковую ошибку. Достаточно было разоружить мальчишку и унизить его.

Раймунд нащупал на поясе кинжал и обратил свой взгляд на другую сторону ущелья. Там тоже убили и подменили разведчиков, их место заняли всадники с арбалетами. Раймунду пришлось отдать де Брюсу должное: план был великолепен. По всей вероятности, стрелки́ выкопали окопы в земле и спрятались в них.

Он осторожно оглянулся.

Ловушка, расставленная де Брюсом, была идеальна, и сомнений, что она сработает в любой момент, не оставалось. Никто из тех, кто ехал сейчас по ущелью, не выберется оттуда живым. Раймунд прекрасно понимал, как будут действовать стрелки́. Вначале они уберут всадников в доспехах — тут помогут арбалеты и мощные луки. Потом — обстреляют пехотинцев. Того же, кто выживет после обстрела, добьют в ближнем бою. И Раймунд ничего не мог с этим сделать.

— Господи, Ты справедлив. — Мужчина сложил руки в молитве. — Прими души несчастных, что падут в этой битве. Да войдут они в Царствие Твое.

Лучники и арбалетчики выбрались из окопов и принялись за работу. Раймунд молча молился, слыша доносившиеся из ущелья крики. Затем он беззвучно пополз к опушке леса. Он увидел уже достаточно. А тимьян есть и на полянке неподалеку. Мужчина осторожно перебирался из одного укрытия в другое.

* * *

Мелисанда вскинулась от сна, услышав крик. Телега дернулась и остановилась. Опять ухаб на дороге?

На мгновение вокруг воцарилась тишина, а потом девочка услышала знакомый звук: свист, а за ним — приглушенный вскрик. Тент скользнул в сторону, и в повозку упал Зигфрид фон Рабенштайн. Мелисанда потрясенно смотрела на него: из шеи рыцаря торчал арбалетный болт, глаза широко распахнулись в агонии, из горла била кровь, руки и ноги подергивались, точно Зигфрида одержал злой дух. Дернувшись в последний раз, рыцарь умер.

Теперь крики звучали уже повсюду, на караван обрушился град арбалетных болтов. Кто-то отдавал приказы, лошади испуганно ржали. Мелисанда оглянулась. Мать, побледнев от ужаса, притянула к себе младшую дочь. Они вжались в проем между сундуком и бочкой. Беата дрожала, Гертруда тихонько хныкала спросонья.

— Он действительно на это решился, — прошептала Беата. — Господи, смилуйся над нами. — Женщина сложила руки в молитве.

Еще один крик.

Гертруда, вздрогнув, разревелась во весь голос. Болты и стрелы пролетали над повозкой, косили людей слева и справа. В Мелисанду, Гертруду и Беату они не попадали, арбалетчики и лучники, казалось, не стреляли в повозку. Свист снарядов длился так долго, что Мелисанда не выдержала и осторожно выглянула из-за бочки. Увиденное испугало ее до смерти.

Караван остановился в ущелье. По обеим сторонам дороги возвышались отвесные скалы. Волов убили, как и слугу, правившего ими. Вокруг повозки сгрудились наемники, прикрывавшиеся щитами от стрел и болтов. Судя по тому, как часто летели смертоносные снаряды, в траве над ущельем укрылось не меньше двух дюжин стрелков.

Шум битвы стал громче. Мелисанда испуганно огляделась вокруг. Где отец? Где Рудгер?

С двух сторон на наемников набросились какие-то вооруженные люди. Мелисанда сглотнула. Сердце так часто билось у нее в груди, что девочке стало плохо.

Вон папа! Он стоял во втором ряду обороны и выпускал в противников стрелу за стрелой.

* * *

Рудгер и Конрад успели поднять щиты и потому избежали мгновенной смерти. Почти треть людей уже пала, из десяти рыцарей выжило всего трое: кто-то отвлекся на разговор или просто не услышал приказ Конрада: «Поднять щиты!»

Рыцари в тяжелых доспехах падали с лошадей, точно спелые плоды с ветки. На такое нападение никто не рассчитывал. Повозки были укреплены железными пластинами, у каравана было много щитов, но сработал эффект неожиданности. Тем не менее предусмотрительность Конрада и вложенные в защиту каравана деньги оправдали себя. Вильгельмис приказал укрепить щиты, чтобы они могли выдержать попадание из арбалета. Без этой дополнительной брони ни один человек не пережил бы первую волну атаки.

Когда град арбалетных болтов прекратился, Конрад осторожно посмотрел вверх. Стрелки́ отступили, но на голову и хвост каравана напали мечники.

— Первый ряд, поднять щиты! — крикнул Конрад. — Второй ряд, луки к бою!

Он сам передал щит соседу, взял лук и принялся выпускать стрелу за стрелой в приближавшихся пехотинцев. Те тоже прикрывались щитами, но то один, то другой падали: стрелы находили брешь в их защите.

Вскоре колчан Конрада опустел, да и арбалетных болтов осталось немного. Краем глаза он видел, как сражается его сын, и, невзирая на страх, ощутил прилив гордости: Рудгер стрелял спокойно, почти невозмутимо. Он тоже израсходовал последнюю стрелу, отбросил лук и схватился за меч.

Конрад коснулся его руки:

— Рудгер, сынок, я горжусь тобой. Иди, защити своих мать и сестер. Не медли. Я догоню тебя.

Парень побежал к голове каравана. Двое наемников заняли его место и обрушили двуручные мечи на противников. Атака врагов захлебнулась, и в сердце Конрада зародилась надежда.

* * *

Мелисанда выдохнула. Вскоре отец сотрет в порошок всех врагов и привлечет к ответственности зачинщика этого нападения.

И тут град стрел возобновился. Лучники подобрались поближе и отстреливали одного противника за другим. Люди уже не могли защищаться от стрел, поскольку щиты остались за линией сражения. Мелисанда обвела взглядом поле боя, и ей почудилось, что она парит над ним, как бывает во сне. Беата пыталась вернуть ее в укрытие, но Мелисанда не могла отвести глаз от происходящего вокруг. Почему папа и Рудгер не здесь, почему они не могут сбежать? Нет, тут же поправила себя Мелисанда. Ну она и дуреха. Конечно, они не могут сбежать. Они ведь попали в ловушку. Они с Рудгером часто обсуждали тактические преимущества такого плана: застать врага в ущелье, блокировать с двух сторон наемниками, устроившими засаду в лесу — в траве, на деревьях, в ложбинках. Убить разведчиков и заменить своими людьми, ведь с большого расстояния никто не заметит подмену. А потом обстрелять из луков и арбалетов. Так даже небольшой отряд мог уничтожить целую армию противника. Вздрогнув, Мелисанда сложила руки перед грудью и горячо взмолилась:

— Господи, прошу Тебя, не дай моему отцу, маме, сестре и брату погибнуть. Мы не сделали ничего плохого. Пожалуйста-пожалуйста, я больше никогда не буду пропускать священную мессу и говорить плохое об отце Никодимии.

Крики раненых становились все громче и отчаяннее. Мелисанда, не в силах удержаться, вновь выглянула наружу. Обстрел опять прекратился, похоже, лучники израсходовали все свои стрелы, но все больше мечников нападали на охрану каравана. Отец и выжившие наемники выстроились фалангой и с помощью копий и двуручных мечей удерживали врагов на расстоянии. Повсюду лежали раненые, вопившие от боли, от крови земля стала алой. Мелисанда никогда не думала, что в человеке так много крови. Она увидела одного из слуг, старика, который уже не мог сражаться. Он работал у них в доме управляющим, и Мелисанда любила его как дедушку. Из груди старика торчали стрелы, но он был еще жив. Его губы дрожали, руки были сложены в молитве.

Не раздумывая и не обращая внимания на испуганные крики матери, Мелисанда спрыгнула с повозки. Подбежав к старику, она взяла его за руку. Кровь струилась из его ран.

— Я здесь, мастер Альбрехт, не бойтесь.

Он открыл глаза и улыбнулся.

— Мелисанда… — слабым голосом произнес он, но его лицо тут же стало серьезным. — Вы должны бежать, — прошептал он. — Немедленно. Мелисанда, берите мать и младшую сестру и бегите. В большом сундуке на повозке лежит кошель[4] с золотыми монетами. Возьмите его и повяжите на пояс. Скорее. Иначе вы все погибнете.

Мелисанда крепче сжала его руку.

— Но куда нам бежать?

Управляющий закашлялся, из уголка его рта потекла кровь.

— Пройдите туда, — обессилевшей рукой он указал на заросли кустов прямо за повозкой. — Там, за кустом можжевельника, есть тропа наверх. Идите, Мелисанда, скорее! — Глаза старика закатились, тело обмякло.

Слезы выступили у девочки на глазах, но теперь она хотя бы знала, что делать. Парой прыжков преодолев расстояние до повозки, она достала кошель из сундука, спрятала его под платьем и потянула мать за рукав. Беата все так же сидела за бочкой, прижимая к себе Гертруду.

— Мы должны бежать, немедленно! Мастер Альбрехт мертв. Но он сказал мне, как выбраться отсюда.

Беата застонала, прижимая ладонь к животу.

— Только не сейчас, — охнула она. — Только не сейчас.

— Нет, мама. Прошу тебя, пойдем! Ты должна выжить! Подумай о нем! — Мелисанда указала на живот матери. В голосе девочки слышалось отчаяние, слезы катились по ее щекам.

Краем глаза она увидела, как один из охранников упал на землю от ударов сразу двух противников и лихорадочно пытался уклониться от их смертоносных клинков. Вначале враги отрубили ему руку, а потом ударили мечом в живот. Он дернулся и замер.

Беата попыталась подняться, но силы оставили ее. Мелисанда хотела поддержать мать, однако у нее ничего не получилось. Девочка оглянулась. Каждый был занят только собой. Оставшиеся мужчины, которые еще могли сражаться, ожесточенно сопротивлялись, давая отпор превосходящим силам врага, остальные были либо мертвы, либо тяжело ранены. Отец еще орудовал мечом, защищая хвост каравана, но и ему пришлось отступить на несколько метров. В голове каравана дела обстояли не лучше. Шаг за шагом защитники отступали, хотя и противник нес значительные потери.

Мелисанда тщетно искала Рудгера. Рядом с отцом его не было, она вообще не видела брата. Неужели он погиб? От этой мысли она чуть не потеряла сознание, но сумела взять себя в руки. У нее есть своя задача, нужно спасти маму, Гертруду и еще нерожденного ребенка.

Повернувшись к матери, она потрясла ее за плечо и крикнула:

— Нам нужно уходить! Ты понимаешь? Нам нужно как можно скорее уйти отсюда. Вставай! Ну же, мама!

Но Беата не реагировала.

Мелисанда, помедлив, отпустила матери пощечину.

Это сработало. Встряхнувшись, Беата тяжело поднялась — медленно, слишком медленно. Гертруда тоже вскочила на ноги. Мелисанда помогла им выбраться из повозки. Телега накренилась, Беата потеряла равновесие и упала. Мелисанда попыталась поймать ее, но поняла, что ей с этим не справиться.

Тут кто-то подоспел на помощь. Сердце Мелисанды затрепетало от радости. Рудгер! Он был жив!

Лицо парня заливала кровь, на левой руке зияла рана, но Рудгеру это, похоже, не мешало.

— Нам нужно уйти отсюда, — спокойно произнес он. — Отец задержит врагов, пока мы не будем в безопасности, а потом догонит нас. Мы убили многих из них. Этих солдат наняли за звонкую монету, и они готовы на все, но когда дело доходит до крови, наемники поджимают хвост от страха. Еще немного — и они пустятся наутек.

По выражению его лица было ясно, что Рудгер лжет.

Они с Мелисандой подхватили мать с двух сторон, и Рудгер взял на руки Гертруду. Малышка уже не рыдала, только тихонько хныкала. Она зажала уши руками и с ужасом смотрела на происходящее вокруг.

Шум битвы эхом отражался от скал, многократно усиливаясь. Звон мечей болью отдавался в ушах.

Всего пара шагов — и они добрались до зарослей можжевельника. Раздвинув ветви, Мелисанда действительно увидела узкую тропинку, ведущую вверх по склону. Девочка оглянулась. Враги почти вплотную приблизились к каравану. Первая линия обороны вот-вот будет прорвана, вторая еще стояла. Отцу и его охранникам даже удалось закрепиться. Но им это не поможет. Если враги пройдут через первую линию обороны, спасения не будет.

Какой-то отблеск на мгновение ослепил Мелисанду. Прикрыв глаза, она посмотрела вверх. На скале она увидела всадника на черном как смоль коне. Он спокойно наблюдал за ходом битвы. Она узнала его герб, его доспехи, его коня. Оттмар де Брюс.

Склон, отделявший его от Мелисанды и ее семьи, растянулся на сотню шагов. Казалось, де Брюс смотрит на нее с насмешкой. Он готов был поймать ее, но не торопился. Мелисанду прошиб озноб, когда она увидела, как де Брюс величественно повернул коня и медленно поскакал прочь.

* * *

Де Брюс пустил Беса шагом. Его радовало, что задуманный им план сработал даже в мельчайших деталях. Он приказал своим людям не убивать ни Мелисанду, ни ее мать, ни сестру. Он рассчитывал на то, что Рудгер, Конрад или кто-то из охраны поспешит им на помощь, и потому поставил на склоне в начале тропинки трех солдат. Они должны были пропустить женщин и убить их сопровождающих. Де Брюс улыбнулся. Караван не случайно остановили именно в этом месте. Только когда жертва убегает, охота доставляет удовольствие.

Он уже хотел пришпорить Беса, когда услышал взволнованные крики. К нему подбежал запыхавшийся капитан наемников, склонил голову и, тяжело дыша, произнес:

— Атака на хвост каравана может захлебнуться, мой господин. Конрад Вильгельмис и два его рыцаря убили уже двенадцать человек.

Де Брюс не мог поверить своим ушам. Должно быть, этот Вильгельмис заключил сделку с дьяволом! Иначе как бы он справился с превосходящими силами противника? Но де Брюс не верил в дьявола.

— Отправьте лучников в ущелье, — приказал он. — А потом позовите моего капитана стражи, Эберхарда фон Закингена. Он должен положить конец этой игре. И запомните, я со всех трусов шкуру живьем сдеру!

Де Брюс почувствовал, как в нем закипает ярость: случилось невозможное — ему придется вступить в бой, не сменив коня. Проклиная слабаков, он развернул Беса. Как они могли отступить перед этим торгашом?! Пришпорив коня, граф понесся вниз. Хорошо, что он позаботился о доспехах и для себя, и для Беса.

Навстречу ему уже бежали его пехотинцы. В их широко распахнутых глазах плескался страх. Первому из бегущих де Брюс на скаку отрубил голову. Остальные в ужасе остановились.

Де Брюс поднял окровавленный меч и издал победоносный клич. Солдаты, сменив луки и арбалеты на мечи и щиты, снова бросились в ущелье. Пехотинцы тоже развернулись, чтобы продолжить бой.

Де Брюс не знал, что подвигло их на это — страх перед ним или же они взбодрились, увидев подкрепление. Теперь это не имело значения. Они потеряли драгоценное время. Слишком много времени. Должно быть, его добыча уже на гребне скалы. Если он не поторопится, Вильгельмис и его охранники добегут до леса, а там найти их будет непросто. Они не должны сбежать!

* * *

«Де Брюсу известно об этой тропе! — поняла Мелисанда. — Но он еще далеко, ему нужно проехать ущелье. Мы справимся. Мы должны справиться».

Она упрямо шла вперед, подгоняя Рудгера.

— Де Брюс хочет поймать нас! — крикнула девочка.

Они бегом поднялись по крутому склону, поддерживая Беату. Каждый шаг отдавался болью, Гертруда плакала. Остановившись на вершине, все, кроме Рудгера, были на пределе своих сил. Он оглянулся и посмотрел вниз, а потом протянул Мелисанде кинжал.

— Возьми. Когда я не смогу сражаться, это придется делать тебе.

— Но ты ведь пойдешь с нами, Рудгер?! Ты не можешь оставить нас здесь одних.

— Я прикрою ваше отступление. Линия обороны прорвана, бой идет вокруг телег. За нами погнались трое мужчин. Может быть, они нас поджидали, я не знаю. Я убью их, а потом догоню вас. Иди, сестренка. Мы непременно увидимся. Если не в этом мире, то на небесах.

Беата обняла сына, слезы лились по ее щекам. Рудгер высвободился из материнских объятий и мягко подтолкнул Беату вперед.

— Бегите скорее. Спасайтесь. Иначе все было зря.

* * *

Рудгер посмотрел вслед матери и сестрам, а затем встал на колени, сложил руки и начал молиться. Он услышал, как звякнуло оружие врага. Мужчины, поднимавшиеся по склону, тоже запыхались. Рудгер едва-едва приподнял веки, ровно настолько, чтобы увидеть противников. Он все еще молился.

Мужчины, тяжело дыша, остановились. Первый указал на Рудгера.

— Потрясающе. Он понял, что сейчас умрет, и просит Бога простить ему грехи.

Остальные рассмеялись, обнажив мечи. Рудгер подпустил их поближе, а потом молниеносно рванулся вперед. Он очутился между врагами, и те даже не успели понять, что происходит. Юноша обнажил меч и с разворота взрезал горло первому врагу. Тот с хрипом повалился на землю. Двое других отпрянули.

— Ах ты, мерзкая мелкая тварь! Да я тебя на куски разрублю! — крикнул один из противников.

Они в ярости набросились на юношу. Рудгеру удавалось парировать их удары, но он чувствовал, как силы покидают его. Враги оттеснили парня к кустам, но тут один из людей де Брюса споткнулся. Рудгер мгновенно воспользовался моментом: сделав выпад, он всадил врагу клинок в грудь. Однако лезвие застряло между пластинами доспеха. Парень поставил ногу на грудь врагу, потянул за рукоять и в этот миг почувствовал, как меч третьего противника вонзился ему в бок. Тогда он голой ладонью схватился за лезвие, удерживая его в своем теле, второй же рукой сумел высвободить свой меч и всадить врагу в бок.

Рудгер покачнулся. Он знал, что сейчас умрет, но в то же время понимал, что его смерть не будет напрасной. Мать и сестры наверняка успели уйти. И только это имело значение.

Юноша отпустил клинок врага и еще успел увидеть, как исказилось от боли лицо противника. А потом смерть забрала его.

* * *

Мелисанда, Беата и Гертруда бежали по открытой вершине холма к лесу. Деревья укроют их, защитят. Еще миг — и они очутились под спасительной сенью ветвей. Мелисанда, стараясь дышать помедленнее, прислушалась, но ничего, кроме шума крови у себя в голове, не услышала. И вдруг страх сковал ее тело: до слуха девочки донесся топот копыт. Де Брюс! Мелисанда покрепче сжала рукоять клинка. Она защитит мать и сестру, пускай это и будет стоить ей жизни.

Отдохнув немного, Мелисанда потащила мать дальше. Та держалась за живот и плакала не переставая. А вот Гертруда утихла, ее глаза словно остекленели. Малышка двигалась машинально, точно тряпичная кукла.

А лес все не кончался, с ветки на ветку перелетали птицы, каркали вороны. В какой-то момент — Мелисанда утратила чувство времени — они выбрались на поляну. И замерли. В центре поляны стоял один из воинов де Брюса. Он сжимал в руке окровавленный меч. Меч Рудгера!

Мужчина двинулся им навстречу, взвешивая оружие на ладони.

— Ваш сын хорошо сражался, этого у него не отнять. Я не думал, что у Вильгельмиса может быть хоть толика отваги. Возможно, вас утешит мысль, что он погиб как настоящий воин. — Мужчина облизнул губы. — Жаль, что ваши дочери еще так малы, а вы беременны. Омерзительно. — Покачав головой, он усмехнулся. — С вами не позабавишься.

Мелисанде хотелось броситься на землю и больше никогда не вставать. Рудгер погиб! В это невозможно поверить. Невозможно! Рудгер был самым смелым и сильным воином в мире. Кроме папы, конечно. Наверное, этот человек лжет. Но почему же тогда у него меч Рудгера?

Какой-то звук отвлек девочку от горестных мыслей. Исполненный боли стон. Беата пошатнулась. Она едва держалась на ногах. Мелисанда подхватила ее. Так, нужно взять себя в руки. Нельзя сдаваться. Если не ради себя, то ради мамы, Гертруды, нерожденного ребенка.

Мелисанда глубоко вдохнула. Даже в такой ситуации нельзя утратить здравый смысл. Убийца Рудгера, должно быть, догнал их в лесу и устроил им засаду на этой поляне. А из-за густой листвы они не заметили его раньше. Но… почему он так странно разговаривает? Будто слишком много вина выпил.

А потом Мелисанда увидела, как из-под его куртки сочится кровь. Наверное, Рудгер ранил его. Что же делать? Напасть на врага? Нет. Похоже, он все еще полон сил. Ей нужно подпустить его поближе и всадить ему кинжал прямо в сердце. Это единственная возможность противостоять врагу.

— Вы жалкий трус! — дрожащим голосом воскликнула девочка. — Со сколькими людьми вы напали на моего брата? Вас, я уверена, было с десяток, не меньше, иначе он всех вас разделал бы в пух и прах. — Мелисанда ткнула себя пальцем в грудь. — А теперь вы собираетесь напасть на двух девчонок и беременную женщину. Браво, благородный рыцарь! Вы делаете честь своему сословию.

Мужчина покраснел.

— Ах ты, мелкая дрянная чертовка, мерзкая тварь! Я вырежу ребенка из чрева твоей матери, твою сестру прибью гвоздями к дереву, а тебе вырву сердце и заставлю его съесть. — Он сделал пару шагов по направлению к ней и пошатнулся.

Глаза мужчины лихорадочно блестели, рука с мечом повисла плетью.

И Мелисанда приняла решение. Она рванулась вперед, прямо к нему, но в последний момент сделала крюк и увидела, с каким промедлением противник отреагировал на это. Враг с трудом поднял меч, но прежде чем он успел нанести удар, Мелисанда уже пронеслась мимо.

Девочка показала ему язык.

— Мой брат и тебя отправит в ад. Ты умрешь, трус! И Господь покарает тебя. Гореть тебе в геене огненной со всеми безбожниками, которые напали на нас. Молись за спасение своей души, молись!

Ее страх сменился безграничной яростью. Разбежавшись, девочка в прыжке всадила ему кинжал в грудь. Словно сраженный молнией, рыцарь упал на землю, увлекая Мелисанду за собой.

Она перекатилась на бок, вскочила и побежала обратно, к матери и сестре. Беата, прислонившись к стволу дерева, сидела с закрытыми глазами. Женщина тяжело дышала. Гертруда, присевшая на корточки рядом с ней, тихо плакала.

— Нам нужно идти дальше, мама, — взмолилась Мелисанда.

Но Беата не двигалась. Затем ее веки затрепетали и она медленно открыла глаза. Слабая улыбка заиграла на ее губах, на лбу проступили капельки пота.

Она протянула руку. На ее пальцах была кровь.

— Мама… — Мелисанда лишилась дара речи.

Губы Беаты приоткрылись.

— В меня попали арбалетным болтом… Еще тогда, в повозке… — Она застонала.

Сердце Мелисанды сжалось от охватившего ее ужаса.

— Ты должна пообещать мне… — Женщина застонала. — Пообещай мне!..

Мелисанда молча кивнула.

— Убегай. Беги как можно скорее. Спаси свою сестру. Защити ее от этого чудовища. Ты сделаешь это?

— Да, мама. Сделаю.

Мелисанда встала перед матерью на колени.

Беата кивнула.

— И еще кое-что, доченька. Ты должна пообещать мне еще кое-что. Ты должна поклясться мне… Поклясться жизнью…

Мелисанда сжала руку матери. Ладонь Беаты была холодной как лед.

— Оттмар де Брюс должен умереть. Пообещай мне, что ты не успокоишься, пока он не умрет. А ты… ты должна жить. Ты не должна погибнуть.

Мелисанда кивнула. У нее пересохло во рту, точно туда насыпали горсть песка.

— Обещаю, мама. Клянусь тебе. Богом клянусь. Де Брюс умрет. А я буду жить.

У Беаты не осталось сил даже на улыбку.

— Молодец, малышка. Мы еще увидимся. Я уже вижу врата рая. И они в точности такие, как говорил отец Никодимий. Свет, сколько света… — Голова Беаты поникла.

Мелисанда почувствовала, как ее тело охватывает дрожь, а потом в груди зародилась теплая волна, прокатившаяся по всему телу. Она дошла до ее головы, прочистила мысли. Гертруда. Нужно спасти сестру.

Мелисанда закрыла матери глаза, взяла Гертруду за руку и потащила прочь. Но девочка начала вырываться, пинать старшую сестру, кричать:

— Я не пойду с тобой! Я останусь здесь! Отпусти меня!

Мелисанда дрожащим от волнения голосом воскликнула:

— Гертруда, мама умерла! Тебе нельзя оставаться здесь. Нам нужно уходить. Скорее!

Но малышка продолжала отбиваться:

— Нет, нет, отпусти меня!

Мелисанда испуганно оглянулась. Пока все было тихо. Не слышно треска веток в подлеске, не видно блестящих доспехов врагов. Она осторожно погладила сестру по голове.

— Ты слышала, что сказала мама? — мягко спросила она. — Нам нужно идти дальше. А мама отдохнет и догонит нас. Нам нельзя оставаться здесь. Ты должна слушаться маму, ты же знаешь.

Гертруда подняла голову, посмотрела Мелисанде в глаза и кивнула. Потом она медленно, бесконечно медленно встала, в последний раз растерянно взглянула на мертвую мать и позволила Мелисанде увести себя.

Они быстро побежали через полянку. Влажная трава остудила натертые ноги.

Мелисанда вновь беспокойно оглянулась. На другой стороне поляны начинались густые заросли, там де Брюсу будет не так-то просто найти их. И ему придется спешиться. В такой чаще ни один всадник не проедет. Еще пара шагов — и они убегут.

Она слишком поздно услышала свист стрелы. Тельце Гертруды обмякло, и Мелисанда в ужасе посмотрела на нее. Сестренка упала в траву. Стрела, пробив ее худенькую спину, вонзилась в сердце.

А на другой стороне поляны Оттмар де Брюс опустил лук. Он ловко спешился и встал рядом со своим черным скакуном, уперев руки в бока. А потом расхохотался.

Мелисанда прыгнула в заросли.

Смех де Брюса оборвался.

— Прячься-прячься, сучка. Ты что, думаешь, сможешь убежать от меня? Никто не посмеет тебе помочь, потому что тогда умрет сам. Род Вильгельмисов сегодня оборвется. Оборвется навсегда. Ты не хочешь выйти и сразиться со мной? Нет? Тогда смотри. Смотри, какой властью и силой я обладаю. Даже Господь не помешает мне воплотить мои намерения.

Он схватил мертвую Беату за подол платья и потащил ее в центр поляны. Там он бросил ее в траву, обнажил меч и вспорол женщине живот. Одним движением он достал младенца, а потом перерезал пуповину и поднял над головой окровавленное тельце. Ребенок пытался дышать, но его крик был очень слабым.

— Ну и где же твой Бог? Ни тебе молний, ни потопа. Ничего. Власть принадлежит тому, кто готов взять ее в свои руки. — Де Брюс уставился туда, где в подлеске спряталась Мелисанда. — Я дам тебе шанс. Ты храбрая девочка. Я видел, как ты зарезала этого идиота.

Он положил меч на землю и отошел на край поляны. Совершенно спокойно рыцарь взял стрелу, замахнулся и пригвоздил младенца к дереву. Тот даже не вскрикнул, только судороги прошли по его крохотному тельцу.

Де Брюс обернулся.

— Ну что, рыжая ведьма? Иди сюда! Я жду, пока ты возьмешь мой меч. Ты ведь хочешь убить меня, правда? Я убил твою сестру. И твоего младшего братика. Да, это был мальчик. Это был твой брат. — Он указал на дерево. — Разве это не ужасно? Он не был крещен! Твой брат умер некрещеным и поэтому не попадет на небо.

Мелисанду стошнило. Ее трясло, будто она все еще ехала в той ужасной телеге, подскакивавшей на каждом ухабе. Краем глаза она наблюдала за де Брюсом, который гордо, точно петух, вышагивал по поляне. У нее действительно был шанс, небольшой, но был. Стоило попробовать. Одноручный меч идеально подходил для ближнего боя. Она сумеет им орудовать. Мелисанда обещала матери, что спасет свою сестренку. И не сдержала слово. Но она пообещала матери кое-что еще. Она поклялась убить де Брюса. Нельзя подвести маму во второй раз. Да, ей представилась удачная возможность. К тому же вряд ли ей удастся еще когда-нибудь подобраться к нему настолько близко, когда он будет не вооружен. Девочка закрыла глаза и представила себе, как все будет: она выпрыгнет из кустов, помчится к мечу, подлетит к де Брюсу и выполнит финт перед тем, как добежит до него. Но ведь именно на это он и рассчитывал. Он видел, как она только что провела этот обманный маневр. Значит, нужно будет притвориться, будто она собирается сделать финт, а потом всадить ему меч в горло. Забрало де Брюса было поднято, шея открыта, а доспех делал его неуклюжим.

— Что такое? Неужели ты так же труслива, как и твой отец? — крикнул де Брюс. — Ты видела, как он пытался сбежать? Хотел пробиться сквозь наши ряды со своими смехотворными наемничками и сбежать. Такие вы все, Вильгельмисы. Вы трусливые, жадные и слабые.

— Вы лжете! — Голос Мелисанды дрожал.

Де Брюс рассмеялся.

— Что ж, тогда докажи мне обратное, Мелисанда Вильгельмис!

Мелисанда поднялась на колени и сложила руки в молитвенном жесте. Ее охватило странное спокойствие. Что ей теперь терять?

— Господи, — произнесла девочка, — наверное, вскоре я войду в Царствие Твое. И повстречаю там мою семью. Прошу Тебя, прости мне все мои грехи и прими меня к Себе. Я надеюсь, Ты понимаешь, что я не могу оставить это чудовище в живых. Я принесла священную клятву и не имею права ее нарушить.

Мелисанда поцеловала крест, висевший у нее на груди на цепочке, медленно поднялась и уже хотела броситься в бой, но… не смогла. Кто-то схватил ее за пояс, чья-то рука зажала ей рот. Не успела девочка опомниться, как ее подняли и понесли прочь.

Незнакомец пробирался с ней сквозь заросли, а Мелисанда отчаянно отбивалась, пытаясь вырваться, но тщетно. Ее словно связали прочными путами, и она могла только брыкаться, пока кто-то нес ее, тихо ступая по мягкой лесной земле. Ветки били ей в лицо, стволы деревьев возникали и пропадали, Мелисанда слышала лишь хруст ветвей под ногами незнакомца и его тяжелое дыхание.

В какой-то момент Мелисанда сдалась. Сопротивляться было бессмысленно — этот человек обладал невероятной силой. Но когда-нибудь он остановится, и будет лучше, если Мелисанда сумеет сохранить остатки сил и решимости.

Наконец его шаг замедлился и мужчина, запыхавшись, остановился.

Он поставил Мелисанду на землю, но руки не убрал.

— Тут мы пока что в безопасности, — буркнул он. Голос незнакомца был низким и очень хриплым.

Этот огромный, похожий на медведя человек унес ее от Оттмара де Брюса, словно тряпичную куклу. Он помешал ей убить графа. Но что ему нужно?

— Послушайте меня внимательно! — Незнакомец пристально посмотрел на Мелисанду.

Она видела его серовато-голубые глаза, кустистые брови.

Девочка кивнула.

— Сейчас я уберу руку от вашего рта. Вы обещаете мне не кричать?

Мелисанда опять кивнула.

— Хорошо. Я расцениваю этот ответ как «да».

Он медленно убрал руку. Девочка глубоко вдохнула, ожидая, что будет дальше. Она едва сдерживала страх.

— Вы воспитанная молодая девушка, и я полагаюсь на ваше слово. Сейчас я уберу вторую руку. Вы обещаете, что не станете убегать от меня?

Мелисанда, не медля ни секунды, кивнула. Какой смысл сопротивляться? Этот тип намного сильнее ее, и без оружия ей нечего ему противопоставить. Кроме того, Мелисанде почему-то казалось, что этот мужчина ей не враг. В первый момент она решила, что он один из солдат де Брюса, решивший разыграть какую-то свою карту. Но теперь в ее душу закрались сомнения. Ни один из прихвостней де Брюса не осмелился бы увести добычу из-под носа своего господина и тем самым накликать на себя его гнев. К тому же незнакомец говорил приветливо, даже почтительно.

Когда он убрал вторую руку, у Мелисанды подогнулись колени и незнакомец поспешно подхватил ее.

— Как вы? — обеспокоенно спросил он. — Вы не ранены?

Мелисанда прислонилась к стволу дерева, закрыла глаза — они горели огнем — и провела ладонью по волосам. Заколку она потеряла.

— Со мной вы в безопасности, Мелисанда Вильгельмис. — Его слова, наполненные сочувствием, согревали, утешали, придавали мужества.

А потом Мелисанда испуганно вскинулась.

— Вы знаете мое имя?

Она удивленно посмотрела на своего спасителя. Угловатое лицо и голый череп показались ей смутно знакомыми. Она уже где-то видела его. Но где?

— Кто же в Эсслингене не знает вас? Да и вы, наверное, уже поняли, кто перед вами.

Мелисанда сглотнула. Она вспомнила, где видела этого человека. Всего раз в жизни.

Девочка инстинктивно отпрянула.

— Нет… — в ужасе прошептала она.

— Мне это нравится не больше, чем вам, Мелисанда. Бог возложил на меня тяжкое бремя, швырнув вас к моим ногам.

— Но… Но… Вы же… — Мелисанда запнулась.

— Я — городской палач Эсслингена. Да, это я.

Мелисанда чуть не вскрикнула от страха. Из всех горожан палач считался самым дурным человеком, кроме разве что еретиков и убийц. Она не знала его имени, но помнила, где он живет: прямо у внешней крепостной стены города, вдали от всех пристойных горожан. Городской совет выделил ему дом. Дом палача. Никто другой не смог бы жить там, дом был проклят, испорчен. Наверное, в нем царила чудовищная грязь. Мало того, что этот мужчина бил плетью прелюбодеев, отрубал руки ворам и вешал грешников. Под крышей своего дома он готовил из крови обезглавленных преступников колдовские зелья, а пальцы казненных продавал как амулеты для исцеления.

Мелисанду опять затрясло. Этот мужчина прикоснулся к ней. Девочку бросило в холод. Теперь она осквернена и ей никогда не очиститься.

Палач скрестил руки на груди.

— Думаете, я демон какой-то? Да, я прикоснулся к вам. Но если бы не я, вы сейчас были бы мертвы.

— Возможно, так было бы лучше, — пробормотала Мелисанда.

— Вот как? Если хотите, можете вернуться к де Брюсу. И он убьет вас… Так же, как он убил всю вашу семью.

— Мой отец еще жив!

Палач отвел глаза.

— Нет. Я сам видел, как он погиб. Погиб как герой, правда. Он сражался… Признаться, мне никогда прежде не доводилось видеть, чтобы воины так сражались. Он убил дюжину противников и многих ранил. Враг чуть не сдался. Вы можете гордиться своим отцом.

— Нет!

От горя и отчаяния Мелисанда чуть не потеряла сознание. Она вскочила, сжала кулаки и в полный голос крикнула:

— Нет!!!

Палач побледнел.

— Тихо, девочка! Вы накличете на нас солдат де Брюса.

Мелисанда испуганно зажала рот рукой. Она вспомнила отца, его улыбку. Вспомнила мать, ласковое прикосновение руки, когда она гладила ее по голове. Вспомнила брата и сестру и представила, как они машут ей, зовут, говорят, что они скоро, очень скоро встретятся.

Нужно выполнить то, что уготовано ей Господом, пусть для этого и придется принять помощь палача.

Девочка решительно посмотрела на своего спасителя.

— Как вас зовут?

— Раймунд Магнус.

— Вы не родственник Альберта Магнуса?

Впрочем, это невозможно. Альберт Магнус был великим ученым, чародеем. Он не мог быть из рода палачей.

— Кто бы это ни был, я никакого Альберта Магнуса не знаю. Моего отца звали Раймунд, как и отца его отца. У меня был брат, Томас, но он давно умер. В нашей семье нет никого по имени Альберт, я последний из своего рода.

— Альберт Магнус был великим человеком. — Мелисанда расправила плечи. — Мой прадед когда-то встречался с ним.

Раймунд махнул рукой.

— Тихо! — прошипел он.

Не говоря больше ни слова, он схватил Мелисанду за руку и потащил за собой.

Теперь и она услышала топот копыт и стук: всадники прорубали себе путь сквозь заросли. Они приближались с той стороны, где лес был не таким густым.

Мелисанда бежала рядом с Раймундом, словно ласка. В какой-то момент она попыталась вырваться, но Магнус крепко держал ее за руку.

— Не глупите! Знаете ли, не очень-то хочется, чтобы из-за вас мне перерезали глотку, — прошептал он, когда они остановились, чтобы отдышаться и прислушаться.

Мелисанда пристыженно опустила голову. Она вспотела, пот ручьем тек по ее спине. Топот затих. Может быть, преследователи сейчас тоже прислушиваются. Наверное, они уже догнали их и устроили засаду, чтобы поймать свою добычу.

— Это не дело для такого человека, как я, — простонал Раймунд Магнус. — Ну да ничего не поделаешь. Нам нужно бежать дальше. Мы почти на месте.

— Куда мы направляемся?

— Туда, где де Брюсу никогда нас не найти. Разве что он сам дьявол. А теперь пойдемте.

Он перешел на легкий бег, но двигаться в таких густых зарослях было нелегко. Временами приходилось опускаться на четвереньки, чтобы проползти под упавшим деревом: недавно тут бушевала гроза, землю завалило ветками и деревьями, скошенными сильным ветром, точно сухие травинки. Да, продвигаться было трудно, но Мелисанда понимала, что преследователям хотя бы пришлось оставить лошадей. И все же они слышали, как люди де Брюса упорно идут по их следу.

У Мелисанды горели легкие, кололо в боку, точно ее ранила стрела, но Раймунд неумолимо тянул ее дальше.

Лес стал реже, и мягкая почва сменилась камнями. Тут беглецы уже не оставляли следов. Мелисанда взглянула вперед.

Нет, это невозможно! Они зашли в тупик! Слева и справа возвышались скалы, а в конце долины путь преграждала каменная стена. Из этой ловушки не выбраться, а охотники вот-вот настигнут их и расстреляют из арбалетов, точно крольчат. Что…

Но прежде чем Мелисанда успела додумать эту мысль до конца, Раймунд потянул ее в сторону, схватился за один из валунов, и тот словно по волшебству откатился в сторону, открыв проем.

Еще миг — и они очутились в темном коридоре. Раймунд поставил камень на место, и теперь Мелисанда поняла, что волшебство тут ни при чем. Снаружи этот валун казался непоколебимой твердыней, но на самом деле был круглым, как колесо, и легко двигался в выбитом в земле желобке. Приложив немного усилий, его можно было откатить в сторону и протиснуться в пещеру. Послышался звук, похожий на скрежет задвигающегося засова, и Раймунд с облегчением вздохнул.

— Вот теперь мы можем немного отдохнуть.

Мелисанда ничего не видела. Все звуки внешнего мира исчезли.

Девочка медленно опустилась на землю и устроилась на каком-то уступе. Она слышала, как тяжело дышит Раймунд.

— Здесь мы в безопасности. Никто, кроме меня, а теперь и вас, не знает об этой пещере. Когда-то мой отец показал ее мне, а ему — его отец. Это наше укрытие. До сегодняшнего дня я им ни разу не пользовался. Но я часто прихожу сюда и забочусь о том, чтобы все было наготове. Сейчас я немного передохну и покину вас — мне нужно возвращаться в город. Кое-кто нуждается в моих услугах.

В темноте послышался стук огнива, во все стороны полетели искры, и в следующий миг вспыхнуло пламя. Загоревшийся факел осветил грубые черты палача.

— Вам нужно казнить кого-то?

Раймунд тихо засмеялся, но выражение его глаз не изменилось.

— Нет. Напротив. Если на то будет воля Божья, я спасу одному человеку жизнь. — Он сунул руку под накидку и вытащил пучок травы. — Видите?

Мелисанда кивнула. Сейчас она различала все вокруг, хотя цвета были немного приглушенными, с каким-то серым оттенком.

— Это листья мать-и-мачехи и тысячелистника. Я отправился собирать их в лес. Собственно, мне еще нужен тимьян. А он растет на поляне, где… — Мужчина прикусил нижнюю губу. — Вы знаете, чем хороши эти растения?

Мелисанда покачала головой.

— Ими можно снять нагноение. Мастер Генрих, пивовар, колол дрова и поранил ногу топором. Если я не помогу ему, он умрет или потеряет ногу.

— Вы… — Мелисанда нахмурилась. — Вы лечите людей? Как мастер-медикус?[5] Вам это разрешено?

— Мне плевать на то, разрешено мне это или нет. Мастер Генрих умолял меня помочь. А лекарь, выхаживавший его, просто взял деньги и ничем не помог. Нога загноилась еще больше. Этот врачеватель заявил, что рана должна гноиться. Какая глупость! Гной — сок преисподней, и если не побороть его, то увидишь дьявола быстрее, чем прочитаешь «Отче наш».

Мелисанда перекрестилась. А потом, задрав подбородок, решительно произнесла:

— Неужели вы полагаете, что я останусь здесь? В одиночестве? В этой дыре? Я требую, чтобы вы незамедлительно отвели меня в ратушу Эсслингена к представителям городского совета, чтобы я могла выдвинуть обвинение против графа де Брюса. Он убил мою семью.

— Вы говорите как взрослая, это удивительно для вашего возраста. Но выдвинуть обвинение против де Брюса… Как вы собираетесь это сделать? У вас нет ни свидетелей, ни доказательств — ничего, что помогло бы вам обосновать обвинения. Жители Эсслингена посчитают, что на вашу семью напали разбойники, раубриттеры, которых тут так много. Вот и все.

— Вы — мой свидетель.

Раймунд задумчиво покачал головой.

— Нет, я не собираюсь класть голову на собственную плаху. Если бы я свидетельствовал против де Брюса, то он нашел бы с десяток человек, которые выдвинули бы мне встречные обвинения. И меня приговорили бы к смерти. Де Брюс — граф. Его власть велика. И вам придется смириться с тем, что это злодеяние сойдет ему с рук. А еще вы должны смириться с тем, что вас тоже больше нет. Вы мертвы. Как и ваша семья. Вам больше нельзя показываться в Эсслингене. Прихвостни де Брюса сразу же схватят вас и довершат начатое. — Палач прищурился. — Несомненно, де Брюс назначил большую награду за вашу голову. Я мог бы выдать вас и забрать эти деньги себе. — Он сунул траву в карман и навис над Мелисандой. — Вообще-то, неплохая мысль. По крайней мере, так я от вас избавлюсь.

Девочка замерла от ужаса. Правой рукой она нащупала на полу пещеры камень, намереваясь в случае чего ударить им палача в висок. Она не знала, говорит он серьезно или шутит.

Раймунд отвернулся и пошел вглубь пещеры.

— Пойдемте, — позвал он. — Это, право же, не смешно. Если бы граф де Брюс заговорил со мной, я не сказал бы даже о том, как обстоят дела с погодой.

Мелисанда последовала за ним по узкому коридору. Отблески факела играли на каменных стенах, пугая летучих мышей. Магнусу приходилось пригибаться, чтобы не задеть головой потолок, Мелисанда же могла идти выпрямившись. Наконец они свернули направо — и перед ними открылась круглая пещера высотой в два человеческих роста.

Раймунд факелом поджег лампаду, и на стенах заплясали тени.

Мелисанда была потрясена, увидев стол, два табурета, соломенную лежанку, очаг, котелок над ним и бочку с водой.

— Вода чистая?

— Попробуйте. В глубине пещеры бьет родник.

Раймунд зачерпнул ковшом воды и протянул девочке.

Мелисанда сделала пару жадных глотков. Вода была великолепна на вкус.

Девочка задумалась. Да, ей посчастливилось выжить в этой бойне. Но она всегда будет помнить о данной клятве и заставит де Брюса заплатить за содеянное. Раймунд Магнус прав: ей нужно быть осторожной, тщательно все спланировать, а главное — остаться в живых.

— Я останусь здесь, пока все не поверят в то, что я умерла, — решила Мелисанда. Резким движением она вытащила из-под платья кошель и протянула Раймунду. — Вот, возьмите. Тут достаточно денег, чтобы хватило мне на пропитание.

Раймунд взвесил кошель на ладони, развязал его и присвистнул.

— Солидная сумма. Нам нужно сохранить эти деньги, чтобы вы воспользовались ими, когда придет время.

— Вы их не возьмете?

— Зачем? Я мог бы прожить на них долгое время, но что мне с того? Я все равно не смог бы покинуть город и начать новую жизнь, потому что и в другом селении люди не стали бы относиться ко мне с уважением. Скорее всего, за мной послали бы стражников, поймали и обвинили в воровстве. Откуда еще у меня взялось бы столько золота, если бы я его не украл? Нет, Мелисанда. Мое место — в Эсслингене, в доме палача. Господь ясно дал мне это понять много лет назад, и я не откажусь от моего предназначения. Город платит за мои услуги, и платит хорошо. Я нужен людям.

Мелисанда не понимала этого человека. Он рисковал жизнью, чтобы спасти ее. А теперь отказывается от денег.

— Так почему же вы помогли мне?

— Потому что об этом меня просил Господь. Я уже сказал. Бог швырнул вас мне под ноги. Но теперь довольно разговоров. Мне нужно уходить. Мастер Генрих не должен умереть. Он мой друг. Мой единственный друг, — с горечью добавил Раймунд. — Завтра я вернусь и принесу вам еды. До того времени вам придется потерпеть.

Он протянул ей сверток с хлебом.

— Спасибо, мастер Раймунд. Этого будет достаточно. Мне не хочется есть.

Палач уже собрался уходить, когда Мелисанда удержала его.

— Спасибо. Спасибо вам за помощь.

Девочка протянула ему руку, и палач с улыбкой пожал ее. В свете лампады глаза Раймунда, казалось, заблестели от выступивших слез. Впрочем, Мелисанде, наверное, это почудилось.

— И не думайте о том, чтобы выбраться из пещеры, — предупредил он. — Второй вход далеко от ущелья, где на вас напали, но он всего в полумиле от городских ворот Эсслингена. А люди де Брюса уже ищут вас повсюду.

Затем он направился по коридору с другой стороны пещеры, и вскоре тьма поглотила его.

Мелисанда еще долго слышала эхо шагов. Потом издалека донесся шорох и все затихло.

Вместе с тишиной, объявшей девочку, вернулись воспоминания об ужасах этого дня.

Лицо матери, искаженное болью, смертельная рана в ее боку… Гертруда, лежащая на земле с пробитым стрелой сердцем. Маленький братик, пригвожденный к дереву. Окровавленный меч, когда-то принадлежавший Рудгеру, ее чудесному брату, сражавшемуся так же отважно, как благородный рыцарь Гаван.

Мелисанда долго сидела, не двигаясь и слушая биение своего сердца и шум крови в ушах. Затем она улеглась на матрас — солома пахла свежестью и чистотой. Укрывшись одеялом, девочка закрыла глаза. Наверное, все это лишь сон. Чудовищный кошмар. И скоро она проснется. У нее болело горло, сводило желудок.

А потом Мелисанда заплакала.

Глава 2

Клятва

Ночь окутала землю тьмой, и Раймунд возблагодарил Бога за то, что луна не скрылась за тучами и освещала ему дорогу. Случались ночи, когда на улице не было видно ни зги, когда каждый шаг мог обернуться смертью.

До наступления тьмы он прятался в лесу, наблюдая за перемещением солдат де Брюса. Сейчас лес казался ему опасным, враждебным. Прежде такого не было. Мужчина вздрагивал от каждого шороха, когда осторожно переходил от одного овражка к другому.

Конечно, можно было остаться в пещере и подождать, пока не сгустятся сумерки, но на это ему не хватило духу. Что ему делать с маленькой испуганной девочкой? Он не умел обращаться с детьми, а с детьми богачей — тем более. Кроме того, Раймунду вдруг стало страшно. Только в пещере он до конца осознал, какую опасность навлек на себя столь безрассудным поступком. Пойти против воли Оттмара де Брюса — это же безумие какое-то! С таким же успехом можно было вызвать на честный бой самого дьявола.

Раймунд собирался отправиться в Эсслинген, но решил перед этим проверить, не осталось ли в ущелье выживших. Он не мог просто так бросить их там, хотя мастер Генрих действительно нуждался в его помощи. Раньше ему часто удавалось спасать тех, кто был ранен во время боя, или хотя бы облегчить страдания умирающих — Раймунд дарил обреченным быструю и легкую смерть, избавляя их от мук.

Медленно и осторожно он полз к ущелью, иногда останавливался, прислушивался, а затем двигался дальше. Ночной ветер доносил до него какие-то звуки: рычание, шорохи, вой. Спустившись пониже, он выбрал место, откуда открывался вид на все ущелье. Как оказалось, эти звуки издавали медведь и стая волков. Звери собрались у трупов. Медведь встал на задние лапы, скаля зубы и рыча. Волки прижимались к земле, их клыки блестели в лунном свете. Стая была напугана, но не собиралась спасаться бегством.

Раймунд невольно улыбнулся. Еды тут хватило бы на всех, но никто не мог насытиться, потому что соперники мешали друг другу. «Мы, люди, ничуть не лучше», — подумал Магнус.

Словно прочитав его мысли, звери разошлись по разным краям ущелья. Медведь впился зубами в мертвую лошадь, вырвал кусок мяса и принялся жевать, опасливо оглядываясь. Волки начали рвать тело наемника. Они глотали куски мертвечины, не жуя.

Раймунд оглянулся, высматривая выживших, но никого не обнаружил. Души этих несчастных будут страдать, блуждая в междумирье без надежды на спасение, — ведь их тела не были похоронены должным образом.

— Господи, — перекрестился Раймунд, — прими к себе праведников, а грешников отправь в ад.

Он уже собрался уходить, когда кое-что заметил. Волки собрались у кучки тел — там было десять или двенадцать павших. И все это были люди де Брюса. Магнус вспомнил битву: армия де Брюса состояла из наемников и его замковой стражи, лучших бойцов, преданных ему до конца. Он пересчитал погибших.

И вдруг понял: де Брюс приказал убить тех наемников, которые пережили бой. Так ему не нужно было платить им за услуги, к тому же теперь они не смогли бы свидетельствовать против него. Кроме того, с него снимались подозрения. Павших из стражи де Брюса тут не было. Его приспешники забрали тела своих людей, все их оружие и стрелы, уничтожив доказательства своего присутствия на поле боя. А убитых наемников они переодели, поэтому казалось, что это люди Фридриха фон Кроненбурга, зловещего раубриттера. На трупах были его знаки отличия, а по всему полю боя де Брюс приказал разбросать его же знамена. Жители Эсслингена, конечно, поверят, что именно этот рыцарь, ставший разбойником, напал на караван купца. Может быть, они даже устроят охоту на его людей и в ярости сровняют Кроненбург, родовое имение Фридриха, с землей. Де Брюс, сделав козлом отпущения фон Кроненбурга, избавился еще от одного своего противника. Этот мерзавец действительно обладает талантом интригана. И все же де Брюс не добился своей главной цели: ему не удалось извести род Вильгельмисов. А все потому, что он, Раймунд Магнус, ничтожнейший из всех людей, палач, помешал самому бургграфу. При мысли об этом Раймунда на мгновение охватила радость, но затем его вновь сковал страх. Он вспомнил о своей накидке. Что, если де Брюс видел ее на поляне? Магнус не мог вернуться в город в таком виде.

Раймунд задумался. Сюда люди де Брюса больше не придут — слишком велика опасность, что их заметят, и тогда все обманные маневры потеряют смысл. Сейчас эта долина смерти была самым безопасным местом в округе.

С этой мыслью, теперь уже не колеблясь, Раймунд спустился в ущелье, сложил ветки и привычным ловким движением разжег костер. Волки и медведь недовольно отпрянули.

Когда пламя разгорелось, мужчина бросил свою накидку в огонь и с грустью смотрел, как она горит. Эта накидка сослужила ему добрую службу: он ходил в ней, когда хотел, чтобы его не узнали. Собственно, это было строго запрещено. По закону Раймунду полагалось надевать яркую одежду и зелено-красно-голубой платок всякий раз, когда он выходил из дома. Благодаря этому каждый встречный знал, с кем имеет дело, и мог позаботиться о том, чтобы случайно не коснуться палача. Но иногда Раймунд предпочитал, чтобы никто не мог его узнать. Людей в темных шерстяных накидках было много. Эту ему подарил монах-францисканец, которого Магнус избавил от зубной боли. Поэтому де Брюс мог принять его за монаха и предупредить своих людей, чтобы те задержали францисканца на подходе к городу.

Шерсть горела быстро, отблески костра играли на лицах мертвых, и казалось, будто несчастные все еще дергаются в агонии.

Когда погасла последняя искра, Раймунд поднялся. Тут ему делать больше нечего. Пусть другие позаботятся о телах, ему же нужно укрыться от де Брюса и не привлекать к себе внимания. Теперь перед ним стоит важная задача — защитить эту маленькую девочку. Правда, пока Магнус понятия не имел, как ему это сделать.

* * *

Кувшин упал на каменные плиты и разбился вдребезги. За ним полетел поднос, на пол посыпались жареные цыплята. Псы де Брюса с жадностью набросились на нежданное угощение.

Эберхард фон Закинген втянул голову в плечи. При сложившихся обстоятельствах он больше ничего предпринять не мог. Если ему повезет, ярость его сюзерена угаснет так же быстро, как разгорелась.

— Зачем, во имя Бога Всемогущего, я держу вас на службе? Вы только тратите мое время и мои деньги! — бесновался де Брюс. — Не могла же эта мелкая тварь улететь!

Эберхард фон Закинген стоял перед графом, преклонив колено. Он осмелился чуть приподнять голову и взглянуть на де Брюса. Граф, скрестив руки на груди, сидел на своем роскошном троне, забросив ногу на подлокотник. Этому трону позавидовал бы иной король — он был высечен из мрамора и украшен затейливой лепкой, изображавшей сцены охоты и сражения из жизни де Брюса.

— Что такое, язык отсох? Или память потеряли? Почему эта жалкая крыса сбежала от целой толпы охотников?

Фон Закинген еще немного поднял голову. Де Брюс развалился на троне, точно пьяный крестьянин. Но это впечатление было обманчивым. В черных глазах де Брюса светился острый ум, ничто не могло укрыться от его внимания. И он был опасен. Эберхард фон Закинген вспомнил, как его предшественник, норманн Фроде Хонуссен, точно так же стоял однажды перед де Брюсом на коленях. Граф обвинил его в том, что вассал ведет какие-то темные делишки на стороне. Конечно, Хонуссен отбросил эти обвинения. Более того, он заявил, что у де Брюса нет никаких доказательств и тот просто не хочет платить ему. Так была допущена роковая ошибка.

У де Брюса действительно не имелось доказательств, зато он великолепно умел обращаться с оружием. Де Брюс нанес удар так быстро, что даже закаленный в многочисленных битвах Хонуссен не успел ничего предпринять.

— Господин, — осторожно начал Эберхард фон Закинген. — Кто-то помог ей. Девчонка ни за что не смогла бы сбежать одна. Мы не нашли ее следов, зато видели на земле отпечатки ног какого-то мужчины. Видимо, он поднял девчонку на руки и унес. Еще мы нашли вот это… — Он протянул сюзерену серебряную заколку, которую Мелисанда потеряла в лесу.

Увидев, как де Брюс помрачнел, Эберхард фон Закинген затаил дыхание. Они много часов прочесывали лес, но на выходе из долины следы терялись, вокруг возвышались скалы, а на камнях следов не остается. Да, они перевернули каждый валун, искали пещеру, но там не было ничего, кроме голых серых склонов.

— Да, вы правы. — Голос де Брюса смягчился. Граф потер подбородок. — Я кое-что заметил в зарослях, когда девчонка там спряталась. Я уверен, что она собиралась выйти на поляну, но кто-то удержал ее. Я видел сутану монаха. Да. Это была монашеская накидка. — Де Брюс закрыл глаза, глубокая складка пролегла между его бровей. — Францисканец, — продолжил он. — Да, точно. Эти набожные святоши постоянно суют нос не в свое дело. Терпеть не могу это отродье.

Что ж, Эберхард фон Закинген готов был с легкостью в это поверить. Де Брюс стал бы лакомой добычей для любого инквизитора, а францисканцы были неумолимы в преследовании еретиков. Но де Брюс не был дураком. Он регулярно ходил на исповедь и не скупился на пожертвования, всегда давал приют в своем замке нищенствующим монахам, кормил их и обеспечивал припасами в дорогу. Кроме того, он построил на дороге, ведущей от замка к тракту, часовню, прославившуюся великолепной статуей Богоматери. Вот уже три года фон Закинген находился на службе у де Брюса, став вассалом графа, как только его произвели в рыцари. Граф забрал его к себе в замок и щедро платил за работу. До этой резни семейства Вильгельмисов фон Закингену не приходилось сталкиваться с какими-либо трудностями. Да, де Брюс был человеком суровым, часто несдержанным и несправедливым. Но кто из нобилитета[6] не таков? И все же сегодня де Брюс предстал перед своим вассалом в неожиданном свете. В нем горела ненависть, чистая, яркая ненависть, способная испепелить все на своем пути. И это было опасно. Как для его людей, так и для него самого. Эта проклятая чертовка сбежала. Ну и что? Кому до этого дело? Она не могла выдвинуть обвинение де Брюсу, поскольку обратиться в суд имели право только люди его сословия — графы и герцоги. И обвинение должны были поддержать по меньшей мере семь благородных особ. Девчонке никогда не заручиться такой поддержкой, потому что большинство благородных придерживались тех же методов, что и де Брюс, дабы удержать власть в своих руках.

Зачем де Брюс вообще отпустил девочку? Что это за игры? Фон Закинген не знал. Он только знал, что детей нельзя недооценивать. Когда он подростком служил оруженосцем, его чуть не убил маленький мальчик. Отряд, в котором был тогда юный Эберхард, напал на деревню. Мальчик рыдал над телом матери, и фон Закинген опустил меч: он хотел пощадить ребенка, хотя это и противоречило всем доводам рассудка.

Он опустился на колено, чтобы утешить мальчика. И ребенок всадил ему нож под ребра. Неглубоко, но достаточно, чтобы Эберхард мог умереть, если бы его рану вовремя не обработали. Он задушил мальчишку одной рукой и потерял сознание. Боевые товарищи нашли его и выходили, он выздоровел, но иногда ему хотелось, чтобы в тот день он погиб. Насмешки преследовали его, как стая голодных волков.

— Нам нужно оставаться настороже, — продолжил де Брюс. — Фон Закинген! Отправьте своих людей на поиски. Выставите часовых вдоль всех дорог в Эсслинген. Отправьте патрули в лес. Сплетите сеть, и мы поймаем дерзкую беглянку. Если кто-то спросит, говорите, что мы делаем все, что в наших силах, дабы найти единственную выжившую в резне в ущелье. Конечно, речь об этом можно вести только после того, как жители Эсслингена сами поймут, что девочки нет среди убитых. Вам все ясно?

Эберхард опустил голову.

— Как прикажете, господин.

Он уже собрался уходить, но де Брюс вскочил с трона и приказал ему остаться.

— Присаживайтесь, капитан. И простите мой грубый тон.

Фон Закинген, опешив, опустился на деревянный табурет.

Де Брюс опять уселся на трон, удобно устроившись на обитом медвежьим мехом сиденье. Опустив руку на плечо Эберхарда, он сказал:

— Вы мой лучший воин. Ваша победа над Вильгельмисом достойна уважения. Вы отправили этого мерзавца прямиком в преисподнюю.

«Победить этого уставшего в бою человека было несложно», — подумал Эберхард. Он не захотел бы встретиться с Вильгельмисом в честном поединке, когда тот был полон сил. Купец пользовался какой-то странной техникой боя на мечах и, возможно, был способен выйти даже против самого де Брюса. После целого часа сражения у него хватило сил убить двух наемников одним ударом.

— А с францисканцами нужно действовать осторожно, как вы понимаете, — вкрадчиво произнес де Брюс. — Вы в последнее время встречали в округе новых монахов?

— Сам я не встречал, господин, но мне рассказывали о францисканце, который остановился в Эсслингене. Говорят, он высокий и худощавый. Вашего возраста, господин.

— Вам известно, что ему тут нужно?

— Францисканцы хотят расширить монастырь в Эсслингене, построить крыло здания до Бочарного переулка. По слухам, тот монах привез аббату планы строительства. Еще говорят, что этим займется какой-то знаменитый зодчий. Кроме того, мне рассказывали, что францисканцы собираются устроить в городе суд инквизиции, чтобы освободить всю округу от еретиков.

Де Брюс сплюнул.

— Эти создания — худшие из тварей, населяющих нашу землю. Но что поделаешь, приходится мириться с их присутствием. Выясните, не связан ли этот слуга Господа с исчезновением девчонки. Если так, пригласите его на глоток вина в наш винный погреб. Выберите самый темный, самый укромный уголок. И если он пропадет в пути, то это будет весьма прискорбно. Дело рук вальденсов[7], несомненно.

— Да, господин.

Фон Закинген кивнул. Разделаться с францисканцем — приятная задача. А свалить вину на вальденсов — еще лучше. Вот уж настоящие еретики. Им, как и инквизиторам, место в преисподней.

— Отлично. Тогда за работу! Я жду от вас результатов.

Махнув рукой, де Брюс отпустил своего капитана стражи.

Фон Закинген широким шагом прошел по залу и вскоре очутился на мосту, соединявшем замок с небольшим плато, где сейчас велось строительство. Тут полным ходом шло сооружение новых крепостных стен. Давно пора. Замок в таком состоянии не смог бы долго выдерживать осаду, поскольку из всех строений только главное здание замка было в достаточной степени защищено. Де Брюс сразу понял это, когда отец Ульриха, Эберхард, предоставил ему в лен полуразрушенный замок Адлербург на горе неподалеку от селения Айха. Но тогда у де Брюса не было денег, чтобы восстановить замок.

Солнце за день разогрело замковые стены, и теперь от камней исходило приятное тепло. Фон Закинген снял доспехи и сбросил куртку, обнажив покрытый шрамами мускулистый торс. Он подошел к колодцу, достал ведро воды и вылил себе на голову, смывая пот, пыль и кровь врагов.

Какое-то время он наслаждался вечерней прохладой и легким ветерком, ласкавшим его кожу, затем оделся и прошел по круглой площадке диаметром около сотни шагов, где целый день кипела работа: площадку предстояло защитить стеной. Тут построят две сторожевые башни, ворота, ров, склад для зерна, арсенал, кузницу, конюшню и два свинарника. После строительства надежно будет защищен и источник, а значит, замок сможет выдержать долгую осаду. Голодать люди могли по нескольку недель, но уже через три дня без воды любое сопротивление было бы сломлено: люди сходили с ума или умирали.

Люди фон Закингена развалились под каштаном, в лунном свете их лица казались белыми. При появлении капитана замковая стража вскочила на ноги.

— Нам нужно еще раз перевернуть каждый камень, посмотреть под каждым кустом, каждой травинкой. Мы выставим часовых. Будем расспрашивать людей. И не забывайте, что мы ищем Мелисанду Вильгельмис, чтобы спасти ее. Но об этом можно будет говорить только после того, когда новость о несчастье дойдет до Эсслингена. Нам нужно привести девчонку к Оттмару де Брюсу. Целой и невредимой. Вам понятно? Граф вне себя от ярости. Витикунд, ты сегодня руководишь поисками. Оставьте свои доспехи, щиты и тяжелое оружие. Вам надо быть быстрыми, чтобы поймать маленькую чертовку. — Фон Закинген угрожающе поднял палец. — И не смейте возвращаться, пока не найдете ее. Горе вам, если хоть волос упадет с ее головы. Возьмите провизии на неделю. Выступайте немедленно, ночь сегодня светлая. Солдаты, я на вас рассчитываю!

Стражники ударили кулаками по щитам.

Фон Закинген знал, что они приложат все усилия. Его подопечные были преданы ему и беспрекословно исполняли его приказы.

— Приведи мне моего коня! — велел он своему оруженосцу.

Мальчик поспешно подвел к нему двух лошадей.

— Я поскачу один, — покачав головой, произнес Эберхард. — Мне нужно в Эсслинген. Послезавтра я присоединюсь к вам.

* * *

Мелисанда не знала, день сейчас или ночь. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как палач оставил ее здесь. Не знала, вернется ли он. Может быть, Раймунд решил выдать ее. Или оставить тут умирать от голода.

Она так устала, что сразу провалилась в беспокойный сон, от которого несколько раз вскидывалась в холодном поту, и тогда приходили воспоминания об ужасной битве. Но девочка больше не могла плакать. Боль притупилась, как и ненависть. Все чувства угасли, погребенные где-то в глубине души. Тело будто онемело, казалось тяжелым. Мелисанде хотелось солнца, свежего воздуха. Хотелось искупаться в реке.

Раймунд запретил ей выходить из пещеры. Но сколько еще ей ждать? Не могли же люди де Брюса искать ее вечно! Прошло так много времени. Несколько дней. Или недель. Нет, это невозможно, ей так только кажется.

Мелисанда набрала немного воды, сделала глоток и поняла, что она застоялась. Хлеб пах отвратительно, девочка поморщилась и бросила его в огонь. Перед ней лежал небольшой камешек с острыми краями. Она подняла его, сжала в руке, а потом изо всех сил швырнула в стену.

Раймунд — всего лишь палач. Глупый палач, который не умеет ни читать, ни писать. Почему она должна слушаться его? Ее родители погибли. Нет никого, кто мог бы ей указывать. Ненадолго выйти на солнце, вдохнуть свежего воздуха… Она не глупее де Брюса, никто ее не увидит, и, прежде чем палач вернется, она уже будет сидеть тут, у костра.

Мелисанда отправилась в путь. Она прошла по коридору, в котором скрылся Раймунд. Слабый свет костра падал туда, но уже через пару метров проход сворачивал налево. Мелисанду окружила тьма. Девочка медленно опустилась на четвереньки и поползла вперед. Она чувствовала себя грязной — и не только из-за того, что выпачкалась в грязи. Ей пришлось убить человека, его кровь была на ее одежде. А еще она коснулась палача… И она не смогла сдержать обещания, данного умирающей матери. Гертруда погибла. Все погибли.

Нужно сосредоточиться на пути, нельзя позволить отчаянию проникнуть в душу.

Упираясь правой рукой в землю, она ощупывала левой пол впереди себя, пытаясь найти преграды или выбоины. Если путь был свободен, Мелисанда подтягивала сначала одно колено, потом второе. Опереться — ощупать пол — подползти.

Мелисанда заставляла себя дышать размеренно. Она не боялась закрытых помещений. Напротив, дома она часто забиралась в сундуки или пыталась спрятаться за шкафом, который отец привез с севера. Это было странное сооружение: три сундука, поставленные друг на друга, с дверцами впереди и без крышки сверху. Однажды Мелисанда чуть не перевернула этот шкаф, чем так напугала маму, что та отпустила девочке пощечину. Щека потом горела целый день. О, сейчас Мелисанда многое отдала бы за то, чтобы получить взбучку от матери!

Девочка протянула руку вперед и застыла как громом пораженная. Она коснулась чего-то влажного и холодного. И оно шевелилось! Жаба? Ящерица?

Она слышала о живущих во тьме существах, исполнителях воли дьявола. Когда-то мастера-пекаря Кунца нашли мертвым, а на его груди сидела жирная жаба. Мастера похоронили, а над злобной жабой провели судебный процесс, приговорили ее к смерти и прилюдно повесили.

Мелисанда сделала глубокий вдох и осторожно поползла вперед, всматриваясь в темноту. Когда от напряжения у нее заболели глаза, она остановилась и зажмурилась. Постепенно боль в глазах утихла. «Нужно ползти, зажмурившись, — поняла девочка. — Все равно тут ничего не видно». Опереться — ощупать пол — подползти. Опереться — ощупать пол — подползти. Снова и снова. Спустя, казалось, вечность, Мелисанда добралась до конца туннеля. Она осторожно поднялась и принялась ощупывать камень, преграждавший ей путь. Вскоре она нашла засов, такой же, как и с другой стороны. Девочка открыла тайный проход, но сдвинуть с места камень было нелегко: вначале он не поддавался. Похоже, палач обладал сверхъестественной силой, раз сумел отодвинуть этот валун. Может быть, то, что о нем говорят люди, правда? Мелисанда поднатужилась, изо всех сил толкнула камень, и он сдвинулся. В пещеру хлынул лунный свет. Девочка просунула руки в образовавшийся проем. Она стояла в тени, ей не приходилось даже щуриться, чтобы привыкнуть к свету. В лицо пахнуло теплым свежим воздухом. Еще немного, совсем немного. Вскоре ей удалось отодвинуть камень настолько, что она смогла выбраться наружу. Глубоко вдохнув, она вернула камень на место, и он легко поддался. Мелисанда была свободна. Наконец-то.

Оглядевшись по сторонам, девочка обнаружила, что путь ей преграждают ветки: все вокруг было покрыто густым кустарником. Чтобы пробраться сквозь заросли, скрывавшие потайной вход в пещеру от любопытных взглядов, ей пришлось встать на четвереньки. Но затем она выпрямилась и, пройдя пару шагов, оказалась на краю обрыва. Внизу раскинулась долина, в водах Неккара отражалась луна, свежий летний ветерок пах цветами.

По щеке Мелисанды скатилась слеза: девочке вдруг открылась красота реки, луны, леса. Ее тело, душу, разум наполнила животворящая сила.

— Господи, Отец Небесный, ничто не может превзойти Твое творение. На все воля Твоя. Ты мой пастырь, не дай мне сбиться с пути. Твоя доброта безгранична, мудрость непостижима. Ты был всегда и будешь всегда. Дай мне сил и мудрости все сделать правильно. И передай моим близким, которых Ты забрал к себе, что все будет хорошо. — Мелисанда сама выдумала слова молитвы, и ей это понравилось. Молитва не походила на те, что она читала прежде.

Сев на землю и поджав ноги, она посмотрела вверх. Среди крон деревьев блестели звезды.

— Скажи мне, как поступить. Должна ли я убить Оттмара де Брюса, как хотела моя мама? Или мне послушать Раймунда? Или вообще сбежать из Эсслингена? Господи, прошу, подай мне знак!

Мелисанда принялась считать удары сердца. Она решила, что, если Господь не подаст ей знак до трехсотого удара, нужно будет сделать этот выбор самостоятельно.

Когда она досчитала до ста восьмидесяти шести, в пяти локтях от нее пробежал заяц. Заметив девочку, он остановился, встал на задние лапки и замер. А потом, будто что-то спугнуло его, помчался прочь, вниз по склону холма.

В тот же миг Мелисанда услышала крик. Ей почудилось, что это демон обрушился с неба, настолько огромна была ночная птица, больше самой Мелисанды. От ее крика у девочки волосы встали дыбом. Смертоносная птица обернулась совой — ее глаза горели желтым, как сера в преисподней, откуда она выбралась.

Да, это знак! Нужно было лишь разгадать эту загадку. Что же хотел сказать ей Всевышний? Заяц мог спастись, только спрятавшись в норе. Ему нужно было вернуться на вершину холма, где земля была ровной и его длинные лапы могли дать ему преимущество. Только так он сумеет спастись от врага. Спускаясь в долину, он обрекал себя на смерть. Как говорил Давид: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя»[8].

О да, Мелисанда умела толковать знамения, ее учила этому мама. Девочка вздохнула. Господь говорил с ней ясно и отчетливо. Сегодня ночью она была этим зайцем, и ей нужно было скрыться от де Брюса и его приспешников, а потом, когда наступит время, стать посланником смерти, сбросить убийцу в ад.

Мелисанда почувствовала, как ее душу наполняют спокойствие и уверенность. Она была не одна. Господь говорил с нею.

Но что это?! Еще какой-то звук. Хруст ветки, фырканье.

Это не волк. И не медведь. Эти звуки издавал хищник пострашнее — человек.

Нужно вернуться в пещеру!

Мелисанда поспешно проползла между кустами, встала и попыталась отодвинуть камень. Однако он не шелохнулся. Девочка в отчаянии прижалась к шероховатой поверхности валуна, пытаясь сдвинуть его своим весом, но ничего не получалось. Все ее усилия оказались тщетны. Ну почему она ничем не подперла камень? Впрочем, теперь думать об этом было поздно.

Если ей не повезет, то вскоре охотники увезут ее прочь, подстрелив, как зайца.

Хрустнула еще одна ветка. Шаги приближались. Слышался тихий звон оружия.

— Проклятая девчонка! Из-за этой дряни приходится таскаться тут по ночам, — ворчал один солдат.

— Да, я тоже предпочел бы завалиться в постельку с какой-нибудь бабенкой, чем лазить по кустам, — ответил другой.

Стража Оттмара де Брюса! Они искали ее!

— Господи, помоги мне! — беззвучно взмолилась Мелисанда.

Но на этот раз Господь не ответил ей. Как она могла быть такой легкомысленной? Как могла уйти из пещеры? Родители часто ругали ее за непослушание, говорили, как важно выполнять указания взрослых. Мелисанда не понимала этого, теперь же в полной мере осознала правоту родителей.

Девочка прислушалась. Наемники приближались. Ночь была очень теплой, но Мелисанду прошиб озноб. Бежать ей было некуда, она была одна, без оружия. Легкая добыча для головорезов де Брюса.

Где-то неподалеку прокричала сова, словно напоминая Мелисанде о ее глупости.

Девочка еще раз попыталась откатить камень, но он остался недвижим. Она подумала о зайце.

И тут вспомнила о втором входе в пещеру. Нужно его найти. Да, вход-то был в другом месте, а тут выход. Значит, там сдвинуть камень будет проще.

Мелисанда понятия не имела, в какую сторону ей следует идти. В пещере она полностью утратила ощущение пространства и направления. Девочка лихорадочно думала. Уходя с той полянки, они все время двигались на запад — солнце светило им в лицо. Да, они шли тогда к верхнему концу долины. Если найти ту полянку, она сориентируется. Мелисанде захотелось вскочить, побежать прочь. Но нужно было сохранять спокойствие.

Она прижалась к земле, сковырнула несколько комочков, вымазала себе лицо, чтобы оно не белело в лунном свете. Голоса становились все громче. Девочка затаилась в кустах и задержала дыхание. От услышанного у нее кровь застыла в жилах.

— Вот найдем девчонку, и я с ней позабавлюсь. Иначе де Брюс убьет ее, а нам останется только смотреть на это, — сказал первый солдат, говоривший немного с хрипотцой.

— Ты хочешь, чтобы граф отрезал твою драгоценнейшую часть тела и сунул тебе в рот? Девчонка нужна ему целой и невредимой. Кроме того, награду за нее отдадут только в том случае, если на ней не будет ни царапины. Ты слышал, что сказал фон Закинген? Если ты ее хоть пальцем тронешь, я тебя убью. Так я тебя хоть от кастрации спасу. Ну ты и осел, дружище.

Хрипун что-то проворчал в ответ, и Мелисанда не разобрала, согласился он со своим товарищем или нет. Впрочем, особого значения это не имело.

— Мы ее все равно не найдем, — сказал хрипун. — Можешь забыть о награде. Фон Закинген и не ждет от нас успешных поисков. В этих лесах можно спрятать целую армию, и ты ее не заметишь, пока тебе стрела в живот не вонзится.

Второй солдат заржал, как конь.

— Дурень ты, дурень. Ну конечно, мы ее найдем. Нужно только искать. Должна же она есть и пить. В одиночку она не протянет и пары дней. Фон Закинген объезжает все постоялые дворы в округе. Ей негде спрятаться. А теперь вперед. Давай, шевели задницей! На поляне часовые, в ущелье тоже. По всей долине часовые, там и мышь не проскочит. Она, считай, уже мертва.

Мелисанде хотелось закопаться в землю и больше никогда света белого не видеть. Ночь была теплой, но от земли исходил холод, и девочка почувствовала, что замерзла. От страха, отчаяния и слабости Мелисанда дрожала всем телом. А потом случилось непредвиденное: ей мучительно захотелось чихнуть. Мелисанда сдавила нос указательным и большим пальцем и задержала дыхание. Но природу не обманешь. В следующее мгновение тишина ночи огласилась громогласным чихом.

* * *

Раймунд Магнус спокойно добрался до Эсслингена. Дорогу ему освещала луна. В лесу он никого не повстречал и благодарил за это Бога. Даже без накидки францисканца он не хотел бы попасться в лапы молодчиков де Брюса. Серели предрассветные сумерки, вскоре над крышами Эсслингена взойдет солнце и жители города будут изнывать от мучительного зноя. Несколько колодцев в городе уже пересохли, а жара все не спадала.

Перед Раймундом возвышались юго-восточные ворота Эсслингена, к ним направлялись все, кто собирался переправиться через Неккар. Ворота защищали мост Плинзау, ведущий в основную часть города, и хорошо охранялись. В этот ранний час они, конечно, были еще закрыты.

Раймунд подошел поближе, и его тут же окликнули:

— Стой! Кто идет?

Хотя луна светила довольно ярко, Раймунд не смог разглядеть лицо стражника, зато узнал его по голосу. Это был Клаус, юноша из Бойтау, северной части города, раскинувшейся у замка. Мимо Клауса и мышь не прошмыгнет. Разве что у этой мыши будет при себе крепко набитый кошель. У Раймунда денег на подкуп стражника не было, зато он мог войти в любые ворота Эсслингена, когда его душе заблагорассудится: у палача имелась подорожная от городского совета, позволявшая ему выходить из города во всякое время дня и ночи. В конце концов, по роду службы ему приходилось собирать различные целебные травы, а некоторые из них можно было собирать только в полнолуние, иначе приготовленные из них отвары не действовали.

— Это я, мастер-палач. Как ваши дела, драгоценный господин Клаус? — Раймунд ухмыльнулся.

Бедный Клаус! Хоть бы он не очень испугался. Встретить палача ночью — событие не из радостных. Кара Божья, да и только. Что чирей на мягком месте.

— Слава Богу. Ничто меня не беспокоило, пока не пришлось ради вас открывать ворота. Почему бы вам не побыть до рассвета в лесу?

— Действительно, почему бы и нет? Тогда у меня было бы много времени, чтобы поразмыслить, не навести ли на вас порчу.

— Ладно-ладно. — Клаус повернулся к другим стражникам: — Открыть ворота!

Ругаясь и ворча, стражники принялись снимать с ворот тяжелые засовы. Затем они приоткрыли левую створку, впуская Раймунда в город.

— Спасибо, господа. Обещаю вам быструю и безболезненную смерть, если когда-нибудь попадете ко мне на плаху.

Стражники перекрестились, а Клаус в сердцах сплюнул.

Раймунд торопливо пошел дальше. Перед мостом Плинзау протянулся одноименный квартал города. Тут в крошечных хижинах жили бедняки. Слева от ворот, за мостом, раскинулся конный рынок, а за ним, рядом с крепостной стеной, стоял дом палача. Неподалеку жили и его подручные. Но сегодня путь вел Раймунда не домой.

Палач без промедления пересек мост — там тоже были ворота, однако они закрывались только в военное время. Неподалеку от городской бани ему повстречался стражник, но тот предпочел не обращать внимания на раннего прохожего. Аромат мыла и эфирных масел, доносившийся из бани, перебивал вонь загрязненной сточными водами реки. Раймунду очень хотелось бы понежиться в баньке, но это было невозможно. После его визита к работавшим там красавицам-банщицам здание пришлось бы снести или предоставить палачу в исключительное пользование.

Раймунд шел к мастеру Генриху. Пару лет назад пивовар купил роскошный особняк — такими обычно владели только люди благородного происхождения. Дела у Генриха шли отлично, он варил великолепное пиво, которое хорошо продавалось не только в Эсслингене, но и за его пределами. В особняке, построенном из камня, имелось пять этажей, а стены были толщиной футов восемь. По сути, это строение представляло собой башню, из него можно было отразить атаку целой армии штутгартцев. Но от гангрены в ноге Генриха мог спасти только один человек — палач, которому никто не подавал руки.

Раймунд свернул на улицу Молочников.

Мастер Антон, плотник, громко бранил своих подмастерьев:

— И это вы называете работой? Да вы посмотрите на этот раствор, лентяи! В нем же комки! А солома вообще сухая! Мне нужно вас всех взашей гнать, бездельники! Ну-ка поднажмите, а то об оплате придется забыть!

Нерадивые работники втянули головы в плечи и принялись энергичнее мешать раствор. Мастер Антон приказал установить факелы: он опаздывал с выполнением заказа и потому работал даже ночью. Сейчас его подопечные замешивали глину для нового фахверкового здания, а для такой работы дневной свет не требовался. Люди устали, но мастер Антон все равно подгонял их.

На этой и других улицах постепенно появлялись новые дома или перестраивались старые. Эсслинген процветал. Раймунду тоже не приходилось жаловаться на нехватку работы: вместе с богатством в Эсслинген пришли и искатели легкой наживы и бандиты. Вот и сегодня вечером ему нужно будет сходить к Шелькопфскую башню, в которой находилась городская тюрьма: стражники задержали какого-то мужчину, обвиненного в воровстве. Якобы он украл мешок муки. Пока что вор не промолвил и слова, но Раймунд не сомневался, что ему не понадобится много времени, чтобы развязать воришке язык.

Он свернул направо, в Соломенный переулок, и вскоре подошел к башне у переулка Босых.

Магнус подал условный знак: три коротких и три долгих стука в дверь. В прочных воротах сразу открылось смотровое окошко, и Раймунд увидел Гильтруду, служанку Генриха. Загрохотал засов, и Раймунд очутился в прохладном коридоре. Тут вкусно пахло копченым мясом, так что у Раймунда едва не потекли слюнки. В животе заурчало. Он со вчерашнего дня ничего не ел.

Гильтруда ничего не сказала, только молча указала на лестницу.

Раймунд поднялся на верхний этаж, где находилась спальня мастера Генриха. У кровати больного стояла темноволосая женщина, супруга Генриха Матильда, которая была намного младше своего мужа. Увидев палача, она побледнела и поспешно перекрестилась.

Мастер Генрих всплеснул руками.

— Прекрати, женщина! Проклятье, он же пришел сюда не для того, чтобы отрубить мне голову!

Матильда перекрестилась еще раз.

— Господи, помоги мне в час беды…

Отмахнувшись от нее, Генрих обратился к своему гостю:

— Проходите, Раймунд Магнус. Не обращайте внимания на мою жену. Вы пришли поздно, но я с нетерпением ждал вас. И я ценю то, что ради меня вы не ложились спать этой ночью. Надеюсь, вы собрали нужные травы, чтобы поставить меня, старого осла, на ноги.

— Тут все, что мне нужно. — Раймунд показал ему сверток. — Спасибо за ваше гостеприимство, мастер Генрих.

Он вежливо кивнул Матильде, но та в ответ лишь продолжила молиться.

Больной со стоном сел в постели.

— Жена, принеси пива. Темного, да покрепче. Оно нам понадобится, не так ли?

Раймунд кивнул.

— И принесите кипяток, чистую льняную ткань и полкружки крепкого вина. Кроме того, мне понадобится мыло.

— Слышала, жена? Поторопись. Или хочешь похоронить меня уже сегодня?

— Боже мой, нет! — Матильда вот уже в который раз перекрестилась. — Я быстро.

И она выбежала из комнаты.

Раймунд развернул сверток, достал ступку и пестик и принялся толочь собранные травы в кашицу. По комнате распространился горьковатый аромат. Кроме кровати тут стояли только сундук и стул, но на стенах висели ковры — знак того, что владелец дома был человеком весьма зажиточным.

— Если бы я знал, что Матильда набожнее монашек-бегинок, францисканок и доминиканок, набожнее любого босоногого монаха[9], я бы не торопился с женитьбой. Но она у меня красавица и, хотя не оставляет четки даже в постели, от исполнения супружеского долга не отказывается. Только вот крестится все время… — Запнувшись, Генрих закрыл глаза и сморщился от боли. Какое-то время он молчал, стиснув зубы, а потом тяжело вздохнул. — Даже в постели крестится, да так быстро, что я и пальцем пошевелить не успеваю. А это что-то да значит. Надеюсь, мои усилия не пропадут даром и она вскоре понесет. Проклятье! — Он схватился за ногу, но Раймунд оттолкнул его руку.

— Вы у меня еще попрыгаете, мастер Генрих. Если на то будет воля Божья.

Пивовар скривился в гримасе, давая Раймунду понять, что у Господа вполне могут быть причины помучить его подольше.

— Давайте посмотрим. — Магнус развернул грязную заскорузлую повязку и бросил ее на пол.

Рана растянулась от середины икры до колена.

— Вы хотели отрубить себе ногу?

— Проклятое топорище сломалось, а я только топор заточил. Он мне в ногу вошел, как нож в масло. Вначале я не почувствовал боли и…

— И вы затянули рану грязной тряпкой, — закончил за него Раймунд.

Мастер Генрих кивнул.

— На следующее утро поболело немного и прошло. Но через пару часов боль вернулась, и я уж подумал, что умру. А потом боль опять отступила. Вот так, приступами, и болит. Иногда я едва чувствую ногу, а иногда будто кузнец меня молотом бьет, словно не нога у меня, а наковальня.

— А мастер-хирург[10] сказал вам, что рана должна гноиться, — с горечью произнес Раймунд. — И не просто сказал, а еще и плату с вас потребовал. Хотя с тем же успехом мог бы сразу везти вас на кладбище. Вам еще повезло, Господь благоволит к вам. Я видел людей, которые после такого ранения умирали уже на следующий день. Особенно если неправильно обработали рану, как вы. Гной — сок дьявола, он сжирает тело изнутри, убивая человека.

Прибежала жена Генриха, а за ней — служанка. Раймунд взял у нее кружку пива и передал больному, а потом и сам выпил. Ему сразу стало лучше. Затем он полил рану вином. Генрих дернулся.

— Сейчас будет больно. Вы готовы?

Мрачно кивнув, пивовар сунул в рот деревяшку.

— Ну уж точно не хуже, чем удар штутгартским мечом, — пробормотал он.

Раймунд взял нож, окунул его в кипяток, потом в вино. Быстрым движением он сделал четыре надреза, очистив края раны. Больной застонал.

Чистой тряпкой, смоченной вином, Магнус вытер желтый гной, сочившийся из раны, проверил кашицу из травы, удовлетворенно кивнул и смазал ею рану. Затем Раймунд положил сверху компресс из пропитанной вином тряпицы и крепко перевязал ногу, чтобы края раны сошлись.

У мастера Генриха выступил пот на лбу. Его жена молилась, перебирая четки. Ее пальцы двигались быстро-быстро.

Раймунд осмотрел результат своего труда, вновь кивнул, сложил руки и произнес молитву:

— Господи, Ты решаешь, кому жить, а кому умереть. Прости своего недостойного раба, что действует из любви к ближнему своему и не ставит Твое решение под сомнение. Дай мастеру Генриху выжить или забери его в Царствие Твое. Аминь.

Пациенту эта молитва явно не понравилась: он поморщился и помотал головой. Матильда же замолчала и, испугавшись такого своего поведения, продолжила молиться.

— Обращайте внимание на ощущения в ноге, — сказал Раймунд. — За день боль должна пройти, останется только легкое покалывание. Я зайду к вам завтра. Если повезет, то Господь не призовет вас к себе.

— Очень надеюсь на это. — Выплюнув деревяшку, мастер Генрих криво улыбнулся и откинулся на подушку. — Жена, принеси мне пива. Если сегодня мне доведется предстать перед Господом, я хочу быть в отличном расположении духа.

Матильда, в последний раз перекрестившись, сошла вниз по лестнице.

Мастер Генрих повернулся к Раймунду и вытащил из-под подушки золотую монету.

— Благодарю вас. Возьмите. Вы это заслужили.

Монета поблескивала на мозолистой ладони Генриха. Целое состояние.

— Вы сами знаете, что это слишком много.

Генрих улыбнулся. Его лицо раскраснелось от лихорадки.

— Раймунд, вы вгоняете меня в краску. Как иначе мне отплатить вам? Не будьте дураком. Берите. Вам эти деньги когда-нибудь понадобятся.

Подумав немного, Магнус взял монету.

— Я отложу ее на будущее.

Мастер Генрих улыбнулся.

— Это правильно.

Раймунд поправил подушку и уложил своего пациента поудобнее. Пивовар закрыл глаза и мгновенно уснул.

В комнату вошла Матильда. Увидев, что муж спит, она поставила кружку с пивом рядом с кроватью.

Раймунд попытался перехватить ее взгляд, но женщина опустила голову. Генрих говорил правду: она была очень красива. Не худая, но и не толстушка, личико как у ангела, хотя и чересчур бледное. Но в этой хорошенькой головке каждый день шла борьба между долгом перед своим супругом и набожностью. Собственно, по словам Генриха, она хотела пойти в монастырь, но отец пожелал выдать ее замуж, и она не стала противиться его воле.

Вздохнув, Раймунд собрал свои вещи, прихватив все, к чему прикасался голыми руками, и молча вышел из комнаты.

* * *

Громкий звук пронзил тишину леса. Мелисанда замерла. Она готова была сорваться с места, перебежать в другое укрытие.

Один из мужчин повернул голову в ее сторону.

«Ну же, вперед! — подумала Мелисанда. — Вставай, беги, беги!»

Но тело отказывалось ей служить.

Солдат, который говорил не так хрипло, зажал нос.

— Ах ты свинья! — фыркнул он, подтрунивая над товарищем.

— Это не я! — возмутился хрипун.

— Ну конечно, ты. Ты постоянно так делаешь. Ты даже в воде газы пускаешь.

— Но на этот раз это был не я! Честно. Ты же знаешь, я никогда не отрицаю, если что…

Но его приятель, почесывая промежность, только отмахнулся.

Мелисанда ушам своим не поверила. Солдаты так напились, что не отличали один звук от другого. Они вообще не подумали, что тут может быть кто-то еще. Но опасность пока не миновала. Кто-то из них мог догадаться, что означает этот звук.

Мелисанда, затаившись, ждала, и только сердце громко стучало у нее в груди. Она надеялась, что стражники вспомнят о своем задании и уйдут. Не могли же они оставаться тут вечно.

Уже забрезжил рассвет. Скоро солнце осветит укрытие Мелисанды и ее заметят.

Но оба стражника стояли на месте как вкопанные. Мелисанда не только их видела, но и чуяла исходящий от них запах. Они воняли, как свиньи. Неудивительно, что они не могли отличить газы от запаха тела. Это обстоятельство ее и спасло. И если раньше девочку мучило острое желание чихнуть, то теперь она сдерживала смех. Газы, которые никто так и не пустил, спасли ей жизнь! Мелисанде пришлось прикусить язык, чтобы не расхохотаться.

Наконец стражники сдвинулись с места. Хрипун поправил лук, второй солдат осмотрел свой меч.

«Мой брат легко бы с ними справился», — подумала Мелисанда, и ей стало не до смеха. На глаза навернулись слезы, но девочка сумела взять себя в руки.

— За эту мелкую дрянь де Брюс обещал пять фунтов геллеров, — продолжил разговор лучник. — За такие деньги и поработать не грех. Но деньги дадут, только если привести ее целехонькой.

— Ну вот видишь. — Второй солдат сунул меч в ножны и упер руки в бока. — Наконец-то ты понял. Хоть немного мозгов в башке твоей дырявой осталось. Пойдем, нечего тут торчать.

— Да, но сначала нужно выпить.

Послышался плеск, скрипнула пробка бурдюка, и вино полилось в глотку солдата.

— Проклятье, а хорошее винцо. Жаль, что так мало.

— Хватит болтать, давай сюда. — Мечник протянул руку за бурдюком.

Но лучник отступил на шаг и расхохотался.

— Что, перехотелось меня дурнем обзывать? Скажи «пожалуйста», и я еще подумаю, дать тебе вино или нет.

— Как это?

Ловким движением мечник вырвал у товарища бурдюк, а второй рукой выхватил нож и приставил к его горлу. Не сводя глаз с приятеля, он выпил все до последней капли. Только после этого он вернул лучнику бурдюк и убрал нож.

— В следующий раз не станешь рассусоливать, ясненько?

Повесив бурдюк на пояс, лучник медленно повернулся к приятелю спиной. Тот довольно ухмыльнулся и последовал за оскорбленным товарищем. Вскоре их шаги затихли.

Мелисанда глубоко вздохнула. Еще никогда в жизни она так не уставала. Девочка все еще лежала на земле, прислушиваясь к ночным звукам. Запах чернозема успокаивал, хотелось просто закрыть глаза и больше ничего не видеть, не слышать, не чувствовать. А еще ей хотелось кричать. Кричать, кричать, кричать. Спать и кричать. Одновременно. Но ни того, ни другого делать было нельзя. Пока что. Заяц и сова. Этой ночью знамение прочно запечатлелось в ее душе.

Девочка на четвереньках выползла из кустов и проверила, не угрожает ли ей опасность. Но вокруг никого не было. Не хрустнула ни одна ветка, вонь солдат больше не портила предрассветный воздух. Подул легкий ветерок, ночные звери умолкли. Мелисанда встала, подняла правую руку и повторила свою клятву. Затем девочка бросилась бежать.

* * *

Раймунд остановился неподалеку от бани. Из церквей, расположенных на разных улицах города, доносился колокольный звон, собирая горожан на лауды[11]. Сейчас монахи просыпались, обращаясь к Господу: «Дай уста, Господь, чтоб воспеть я смог красоту Твою». Иногда Раймунд подходил к какой-нибудь из церквей и украдкой слушал молитву монахов и священников: ему нельзя было входить в храм. Только по воскресеньям палачу разрешалось ходить на мессу в городскую церковь Священномученика Дионисия, где ему отводилось место в нише у входа, — там никто не мог случайно прикоснуться к нему. Раймунд невольно задумался о Мелисанде. Что теперь будет с девочкой? Она была умницей. Сильная, сообразительная, хорошенькая. Как Эслин, его любимая супруга. Он потерял Эслин такой же летней ночью, как эта. Семь лет назад. Она покинула его и забрала его первенца. А он ничего не мог поделать. Казалось, крики Эслин не давали взойти солнцу, не пели птицы, глухо звенел колокол к заутрене. Эслин истекла кровью у него на руках. И только один человек в городе помог ему — мастер Генрих. Никто ничего не узнал об этом, иначе пивовара вышвырнули бы из гильдии. Генрих галопом помчался в Беркхайм, по полям Фильдерна, ночью, чтобы привезти оттуда повитуху, — повитуха из Эсслингена отказалась принимать роды. Но когда Генрих привез старушку, было слишком поздно. Эслин уже умерла, как умер и их сын, которого она рожала в таких муках.

На следующее утро Раймунд спросил мастера Генриха, почему тот помог ему и решился иметь дело с таким, как он. И Генрих ответил:

— Раймунд, так завещал нам Господь. Христос сказал: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне. Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне»[12]. Почитайте Библию.

Раймунд только покачал головой.

— Я едва умею читать и писать. И не понимаю латинский язык.

Тогда мастер Генрих загадочно улыбнулся. А через пару дней пригласил Раймунда к себе домой. Там он отвел Магнуса в тайный кабинет и показал ему свою Библию — собрание книг, свитков и документов. И все они были написаны не на латыни, а на немецком.

— Один францисканец из герцогства Австрия перевел Священное Писание на наш язык, — объяснил мастер Генрих. — Никто не знает, как его звали, и только посвященным известно о его работе. Эти записи — самое дорогое, что у меня есть. Истинное слово Божье. Во всем мире нет ничего мудрее. А церковники лгут нам, вам известно об этом?

Раймунд перекрестился, потрясенно глядя на Генриха. Тот же рассмеялся и показал ему книгу.

— Я буду читать вам. Каждую неделю по паре страниц, когда у нас найдется свободное время. И если после этого вы не согласитесь со мной, я образумлюсь.

Мастер Генрих оказался прав. Слова Библии были самым прекрасным, что Раймунду когда-либо доводилось слышать. Они утешали. Дарили надежду. Говорили о любви и истине.

Когда Генрих пару недель спустя прочел последнюю строку, Раймунд задумался о том, как некоторые люди могут не верить в Бога. Он сидел рядом с Генрихом, уставившись на стену, и думал, думал, думал. Он не мог понять, почему Господь не карает тех, кто искажает слово Его.

Скрип колес и фырканье лошадей вернули Раймунда к реальности. Взошло солнце, позолотив лучами крыши домов. Как быстро наступил день! Теперь ворота были открыты и он мог выбраться из города и навестить Мелисанду. Но перед этим еще предстояло поработать. Его подмастерья ждали указаний. Нужно было отправить их в нижний Бойтау убрать с улицы дохлую лошадь и двух собак. Им понадобятся повозка, тросы и инструменты. Пожалуй, с лошади еще можно будет содрать шкуру. Это принесет Раймунду пару пфеннигов. Палач торопливо перешел через мост. Город постепенно просыпался. Из печных труб поднимался дымок, по улицам угрюмо сновали невыспавшиеся горожане. От некоторых несло похуже, чем от мертвечины, которую собирали подручные Раймунда. Спешили на рынок крестьянки, тащившие корзинки с яйцами, фруктами и овощами. Многие прохожие настолько погрузились в собственные мысли, что не замечали Раймунда, а если и узнавали его, то отводили глаза. У ворот перед мостом образовалась пробка из повозок, телег, людей и животных. Желающих пройти было так много, что стражник пропускал их по нескольку, чтобы движение по узкому мосту не застопорилось, вызвав панику.

Но когда к мосту подошел Раймунд, толпа удивительным образом расступилась, давая ему пройти, и палачу не пришлось медлить перед мостом или воротами.

Подручные сидели перед своим домиком, но вскочили, едва заметив Раймунда.

— В Бойтау вас ждет работа, — сообщил он. — Кляча и пара собак. Разберитесь с ними и начинайте чистить уборные. Ну же, поторапливайтесь!

Когда они ушли, Магнус зашел в свой дом. Из сундука он вытащил грязную белую котт[13] и темную накидку с капюшоном, какую обычно носят крестьяне.

Сложив все это, он перевязал сверток поясом. Прежде чем выйти из дома, Раймунд убедился в том, что вокруг никого нет, и только тогда отправился в путь.

Никем не замеченный, Магнус покинул город. Пройдя по тракту в сторону Штутгарта, он свернул в кусты, развязал сверток и переоделся. Теперь никто не обратит на него внимания — сейчас на полях Фильдерна трудилось много крестьян.

В лесу царила приятная прохлада. Спокойно добравшись до кривого дуба, служившего ему указателем, палач свернул с тропинки. До ущелья было довольно далеко, но Магнус понимал, что люди де Брюса рыскают тут в поисках своей добычи, и потому последний отрезок пути преодолел на корточках. Старый трюк. Так он мог быть незаметным и в любой момент вскочить, чтобы вступить в бой. К тому же ему легче было обозревать окрестности, чем если бы он двигался на четвереньках или змеей полз в траве. Без каких-либо помех Раймунд добрался до кустарника, скрывавшего вход в пещеру. Он уже хотел выпрямиться, когда замер на месте. Обломанные ветки. Свежие. Конечно, тут мог пройти и какой-нибудь ночной зверь. Или же сам Раймунд повел себя неуклюже, когда выходил отсюда. Обычно он старался не оставлять следов, но вчера его захватили мысли о событиях того дня, о битве, Мелисанде и проблеме, которая на него свалилась.

Вздохнув, Раймунд раздвинул ветки, нашел припасенный на этот случай железный прут и сунул его в потайную щель между камнем и скалой. Орудуя прутом как рычагом, он отодвинул камень в сторону, забрался в проход и установил камень на место. Теперь снаружи не открыть этот вход, разве что кто-то знает тайный механизм.

Раймунд немного постоял на месте, дожидаясь, чтобы глаза привыкли к темноте, а потом прошел по коридору, тщательно считая шаги. Через некоторое время Магнус опять остановился. Сейчас он уже должен был увидеть отблески костра.

Ничего.

Он прислушался.

Ничего.

Раймунд приказал себе успокоиться. Вероятно, от переутомления девочка уснула, вот и не заметила, как костер погас. Он вновь двинулся вперед, считая шаги. Теперь Раймунд должен был очутиться где-то в центре пещеры. Он протянул руку к соломенной лежанке, уже зная, что Мелисанды там нет. В полной тишине пещеры он бы услышал ее дыхание.

Куда же подевалась эта девчонка? Неужели кто-то… Раймунд в очередной раз призвал себя к спокойствию. Достав огниво, он зажег факел и внимательно осмотрелся.

Мелисанда не могла уйти далеко. Костер догорел, но пепел был еще теплым. Может быть, люди де Брюса нашли это укрытие? Увидели, как он с девочкой скрылся в скале? Обнаружили механизм? И Мелисанда уже мертва?

Нет. Раймунд опять одернул себя. Он не должен так думать. Наверное, девчушка просто не усидела в пещере и вышла в лес. Какая глупость! Если де Брюс поймает Мелисанду там, ее ждет верная смерть. А он потеряет свое укрытие.

Раймунд еще раз осмотрел пещеру. Нужно было сохранять спокойствие, чего бы это ни стоило. Он должен найти девочку. И должен подумать о самом себе. Указывало ли что-то на его причастность к ее исчезновению?

Нет.

Раймунд задумался. Вряд ли Мелисанда была столь глупа, что выбралась наружу с той стороны, с которой они зашли в пещеру. И все же Раймунд подошел к входу и проверил, на месте ли веточка. Он всегда укладывал тонкую ветку на камень, когда входил в укрытие. Вот и сейчас ветка была на месте. Никто не пользовался этим входом. Значит, она выбралась через ход с другой стороны.

Раймунд едва слышно ругнулся. Вот дурочка! Сбежала, и теперь они оба в опасности.

* * *

Фон Закинген снял легкие доспехи и спрятал их под ветками и листвой. Затем он переоделся в наряд купца — эту одежду капитан всегда держал наготове в тайнике неподалеку от города. В Эсслингене никто, кроме его человека, не мог сказать, кто он на самом деле. А фон Закинген уже изучил этот город как свои пять пальцев. Он не раз бывал здесь, и горожане охотно делились с ним всеми интересными сплетнями.

Невзирая на яркий лунный свет, ему потребовалась целая ночь, чтобы добраться сюда из Адлербурга, — он не хотел ехать через ущелье и, сделав крюк, добрался до Айха, а оттуда поехал по дороге вдоль Неккара.

Городские ворота давно были открыты, на улицах царила суета.

Фон Закинген направился в таверну «У черного медведя», где его обычно дожидался осведомитель. Владельцу таверны принадлежал и постоялый двор «У колодца», где останавливались зажиточные господа. Тарелки там всегда были чистые, а вино подавали в фаянсовых бокалах.

Фон Закинген спокойно прошел через Верхние ворота. Тот, кто хотел въехать в город с повозкой, должен был показать, что везет. Некоторых в Эсслинген не пускали — например, из-за того, что испортился товар или в городе было слишком много торговцев, продававших то же самое. Но одинокий всадник без клади стражу не интересовал.

Спешившись перед таверной «У черного медведя», фон Закинген передал коня подбежавшему слуге и направился ко входу. Служанка открыла ему дверь, сделала книксен и соблазнительно улыбнулась, но фон Закингену было не до флирта. Девушка подвела его к столику у окна и поставила перед ним кувшин вина и деревянную кружку. Эберхард попробовал угощение. Трактирщик знал свое дело — вино было изумительным, в нем чувствовался привкус гвоздики и тмина[14].

Рыцарь оглянулся. Кроме него в таверне сидели еще четыре человека: седой старик опустил голову на столешницу и беззвучно спал, неподалеку завтракали двое широкоплечих парней, наверное поденщики, нанявшиеся для строительных работ. А в углу, прислонившись спиной к столбу, сидел Дитрих по прозвищу Лис. Его осведомитель.

Закинген перехватил взгляд доносчика, и Дитрих тут же занял место за его столиком.

Служанка принесла им вторую кружку.

— Чего изволите, господа?

— Принеси нам хлеба с сыром, — ответил фон Закинген. — Сыр прекрасно сочетается с красным вином.

Девушка присела в книксене и отправилась выполнять заказ.

Фон Закинген, кивнув, перевел взгляд на Лиса. Как и всегда при встрече с ним, Эберхард подумал о том, откуда у этого парня шрам, тянувшийся через все лицо. Пока что Дитрих не пожелал раскрыть свою тайну, и фон Закинген не собирался докучать ему расспросами на этот счет.

— Я слышал о монахе, который недавно приехал в Эсслинген, — начал он. — Что вы можете рассказать о нем?

— Вы имеете в виду францисканца? — Голос у Лиса был глубоким и чуть хрипловатым. — Что именно вам нужно узнать?

— Уезжал ли он вчера из города? Может быть, искал еретиков среди крестьян?

Дитрих прищурился.

— Вчера какой-то францисканец действительно выезжал в Фильдерн. Думаю, как раз тот, о котором мы говорим. По слухам, он вернулся в монастырь поздно.

— Ночью, значит… — Фон Закинген потер заросший щетиной подбородок.

Служанка поставила сыр и хлеб на стол и отошла.

— Говорят, он был не в себе. Что-то нес о каком-то явлении, — продолжил Лис.

— А о девушке ничего не говорил?

— Говорил, мол, явилась ему сама Дева Мария и он уберег ее от вальденсов.

— Выпейте, Дитрих. — Фон Закинген осушил свою кружку и налил еще.

Он был доволен. Картина постепенно вырисовывалась. Судя по всему, монах пытался скрыть правду, вот и придумал эту историю о явлении Девы Марии.

— Он в монастыре?

Дитрих, хмыкнув, кивнул. Он выпил вина, и Закинген тут же налил ему еще.

— Но сегодня монах собирается ехать в Штутгарт, а оттуда — в Нюрнберг. Его задача — написать о том, есть ли в округе еретики. — Лицо Дитриха оставалось невозмутимым.

— И как? Есть тут у нас еретики?

— Полагаю, да. Как и в любом свободном городе.

— Как же зовут этого набожного человека?

— В монастыре братья называют его Евсевий. Он полагается на помощь Божью, поскольку собирается ехать один.

Фон Закинген поднял правую бровь.

— Похоже, Господь сегодня на моей стороне.

Он достал из кошеля монету и протянул ее Лису.

— Благодарю вас. Если у брата Евсевия будет то, что я ищу, то вы получите еще. Держите ушки на макушке.

* * *

— Ах ты, говнюк! — кричал извозчик. — А ну, пошел вон! Освободи дорогу!

Спрятавшаяся за валуном Мелисанда наблюдала за перепалкой. Она прошла по лесу к Неккару, зная, что вдоль берега тянется дорога. Девочка не могла пока понять, в какой стороне Эсслинген, и потому решила подождать, не появятся ли направляющиеся в город путники. Дорога была такой узкой, что две телеги едва ли могли разминуться.

— Я тебе покажу! — надсаживался второй извозчик, потрясая кулаками. — Нет, ну вы посмотрите, как он доски сложил! Ах ты, паскуда! Придурок!

Первый налился кровью.

— Это ты, сукин сын, меня еще и придурком обзывать будешь?! Пустобрех заполошный! Сейчас как вмажу!

Они одновременно спрыгнули с телег и набросились друг на друга.

Отличная возможность!

Мелисанда, пригнувшись, подбежала к груженной ящиками и бочками повозке и забралась внутрь. Она уже некоторое время слушала их перебранку и выяснила, что владелец этой повозки направлялся в Плинзау. Вскоре она нашла то, что искала: пустой ящик. Девочка залезла внутрь и, свернувшись калачиком, замерла.

Кулачный бой закончился довольно быстро — подоспели другие торопившиеся в город перевозчики, разняли драчунов и уложили доски так, чтобы телеги могли разминуться. Вскоре оба двинулись в путь, выкрикивая друг другу вслед все ругательства, какие только могли вспомнить.

Мелисанда неспроста не залезла в бочку: они стояли в передней части повозки и их наверняка должны были выгрузить в первую очередь. Но если удача не отвернется от нее, перевозчик позволит себе пропустить кружечку-другую винца в перерыве и только потом займется пустыми ящиками.

Повозка катилась по дороге, и на каждом ухабе Мелисанда билась головой о крышку. Это напомнило ей о вчерашней поездке. Вчерашней? Ей казалось, что все это было так давно, будто в другой жизни. Жизни, в которой она была дочерью богатого купца и не волновалась ни о чем, кроме как о младшей сестренке, следовавшей за ней по пятам, да о псалмах, заданных учителем.

Слезы навернулись ей на глаза. Что бы она ни отдала за урок латыни! Или за то, чтобы еще раз услышать нытье Гертруды: «Ты куда, Мел? Возьми меня с собой. Я тоже хочу в лес!»

* * *

Фон Закинген легко выследил брата Евсевия на дороге в Штутгарт. В пути он обогнал телегу, извозчик которой проклинал всех и вся, не скупясь на ругательства. Судя по доносившимся до него обрывкам брани, фон Закинген понял, что этому бедняге чем-то не угодили торговцы древесиной.

Францисканец медленно шел вдоль реки. В правой руке он сжимал посох, а на спине нес заплечную сумку.

Фон Закинген спешился и взял коня под уздцы.

— Могу я пройтись с вами, брат?

— Конечно, прошу вас. — Монах явно обрадовался.

Завоевать доверие францисканца оказалось легче, чем ожидал Эберхард. Евсевий тут же принялся рассказывать о монастырской жизни — мол, это нелегко, но только так открывается путь к Господу. Говорил он и о тяжких испытаниях, выпадающих на долю человека, о том, что сумел справиться со всеми искушениями.

— Всеми! — несколько раз подчеркнул Евсевий. — Всеми!

Фон Закинген сразу понял, что совесть этого человека нечиста. Теперь нужно было узнать, что же гнетет столь говорливого святошу.

— Богоугодная жизнь полна лишений, — с пониманием произнес он. — А сатана неустанно искушает нас.

— Именно. — Францисканец перекрестился.

— Особенно часто дьявол является нам в образе женщины, — продолжил Эберхард.

Он протянул монаху бурдюк с вином, и у того быстро развязался язык.

— Благородный господин, как хорошо, что вы все понимаете. Вы человек справедливый, это сразу видно.

Фон Закинген тепло улыбнулся, кивнул и опустил ладонь на плечо церковника.

— Ну, мы ведь оба мужчины, верно? Разве не сам Господь указывал нам повелевать женщинами, существами слабыми и по природе своей греховными?

— Истинно так, аминь.

— И разве люди Божьи не несут в этом смысле особую ответственность?

— Как мудры ваши слова. Может быть, и вы раньше были монахом, но вернулись к мирской жизни?

— Вы угадали, брат. — Фон Закинген солгал не моргнув глазом. Он сжал узкое плечо монаха. — Меня звали тогда брат Фома, и Господь послал мне суровые испытания, проверяя мою веру раз за разом. Однажды… — Эберхард запнулся. — Нет, вы станете презирать меня.

Евсевий мягко улыбнулся и взял фон Закингена за руку.

— Ни в коем случае. Милость Господа безгранична. Расскажите мне!

— Она была так молода… Так невинна… Так чиста…

Евсевий побелел и нервно сглотнул.

— Вот видите? Я стал вам омерзителен, — с грустью произнес Эберхард и, отступив на шаг, отвернулся.

Но монах опустил руки ему на плечи и сказал:

— Я вас так понимаю… Правда.

Фон Закинген медленно обернулся. Ему даже удалось выжать из себя слезу.

— Я вам не верю. Вы просто хотите утешить меня.

Евсевий глубоко вздохнул.

— Иногда пути Господни неисповедимы. Послушайте же мой рассказ. Вчера я шел неподалеку от ущелья, погруженный в молитву. И тут мой путь пересекла юная дева. Она была в смятении, чуть не сбила меня с ног. Я поддержал ее, ибо девушка была слаба в ногах и едва не падала. Мы присели, чтобы она могла отдышаться. Ее теплое нежное тело дрожало, девушка цеплялась за меня, рыдая. Я утешал ее, гладил ее рыжие волосы. Ей это понравилось. Она перестала дрожать, и я ощутил прикосновение ее груди. Женственность только расцвела в ней. И тут явилась мне Богородица Мария и сказала, чтобы я взял эту деву, ибо того хочет Господь. Что же мне было делать?

— Господь — пастырь наш.

Монах перекрестился.

— Истинно так. — Он кашлянул. — Та девица знала, что должна покориться слуге Божьему, и приняла свою судьбу. Но затем вдруг начала вырываться. Ну что тут скажешь? Там лежал камень, сам Господь возложил его туда, ибо он всеведущ и всемогущ.

— Аминь, — пробормотал фон Закинген, стараясь сдержать смех.

Как легко оказалось вырвать у этого простака признание!

— Аминь, — повторил за ним монах.

— Вы похоронили ее?

Глаза Евсевия блестели, словно от жара.

— Да. Никто не должен узнать, где она погребена. Ее душа уже отправилась в ад. Ужасно!

— Ужасно. Та девица, должно быть, была ведьмой. Иначе как бы она посмела воспротивиться воле Божьей? Вы ведь сказали, что она была рыжей, так? Значит, она служила дьяволу, в этом нет никаких сомнений. Я восхищен крепостью вашей веры и вашей отвагой.

Евсевий вздрогнул.

— Во имя Господа Всемогущего, вы правы. Эта девица наверняка была ведьмой! — согласился он.

Голос монаха дрогнул, вино уже давало о себе знать.

— Нужно сжечь ее! Сжечь ее тело!

— Именно. Так тому и быть. Прошу вас, позвольте мне помочь вам. И благодарю вас. — Фон Закинген обнял Евсевия, и монах удивленно, но не без удовольствия обнял его в ответ. — Вы избавили меня от тяжких угрызений совести. Ведь мы с вами так похожи.

Его сердце выскакивало из груди. Неудивительно, что они не нашли Мелисанду Вильгельмис!

* * *

Мелисанда насторожилась. Повозка остановилась. Послышались какие-то голоса, кто-то забрался в телегу, скрипнуло дерево.

Девочка вжалась в ящик. «Ну же, они должны вначале разгрузить бочки».

— А что там сзади, в ящиках? — грубо осведомился кто-то.

— Ящики пусты, туда я должен сложить товары для моего господина.

— Пусты, говоришь? — Шаги приблизились.

Мелисанда задержала дыхание. Они остановились перед городскими воротами Эсслингена. Почему она не подумала об этом? Невзирая на летний зной, девочку зазнобило. Ну почему она не осталась в той пещере?! Как она могла так сглупить?!

Но тут кто-то громко крикнул:

— Эй, вон он! Держи вора!

Мелисанда оцепенела. Снаружи, похоже, поднялась суматоха. Повозку качнуло, взвизгнула женщина. Очевидно, какого-то воришку поймали на горячем.

Мелисанда осторожно подняла голову. Что, если это шанс сбежать? Но прежде чем она успела снять крышку с ящика и выглянуть наружу, повозка покатилась дальше. Кучер воспользовался подвернувшейся возможностью и продолжил свой путь. Может быть, он сам указал на кого-то и обвинил беднягу в воровстве, чтобы отвлечь стражника. Наверное, в повозке все же находилось что-то, что не должны были найти. Если бы этот парень знал, что везет не только какой-то запрещенный товар, но и девочку, за чью голову обещана награда!

Они неслись по городу на полном ходу. Мелисанда билась головой о крышку ящика, но не решалась устроиться поудобнее.

Наконец повозка остановилась, опять заскрипело дерево, бочки покатились на землю. Кто-то отдавал приказы, кто-то ворчал себе под нос. У Мелисанды зашкаливал пульс. Скоро все закончится.

Через некоторое время голоса затихли. Вокруг воцарилась тишина.

Подождав немного, Мелисанда приподняла крышку ящика. Все бочки уже убрали, в повозке осталось всего несколько ящиков. Вокруг бродили куры. Во дворе не было ни души. Из дома доносился приглушенный разговор.

Мелисанда потерла ноги, чувствуя, как они занемели. Опираясь на руки, она попыталась выбраться из ящика, но тут же упала. После долгой поездки девочка не смогла устоять на ногах.

Но Мелисанда не сдалась и предприняла вторую попытку. На этот раз ей удалось выскользнуть из повозки. Поспешно оглядевшись по сторонам, она шмыгнула к воротам. Вокруг Плинзау тянулись поля, на которых крестьяне выращивали пшеницу. Испуганным зверьком Мелисанда метнулась за ворота постоялого двора и спряталась среди колосьев. Вокруг, на кромке полей, виднелись сараи и сеновалы.

Как хорошо, что Мелисанда в свое время любила гулять по городу. Она знала Эсслинген как свои пять пальцев. До Шельцторских ворот, неподалеку от которых стоял дом палача, оставалась лишь пара сотен шагов. Ворота открывали во время работы конного рынка. Раз в месяц со всей округи в Эсслинген съезжались торговцы и ржание лошадей было слышно на другом берегу Неккара. Но сегодня лошадьми не торговали и у Шельцтора было тихо.

Мелисанда увидела дом палача издалека. Это оказалась вовсе не полуразрушенная хижина, как предполагала девочка, а массивное здание, которому позавидовал бы даже зажиточный горожанин. Наклонные балки фахверка прекрасно сохранились и в сочетании с каменным основанием дома придавали строению достойный вид. Гонтовая крыша могла выдержать и затяжные ливни, и снегопад. Подойдя поближе, Мелисанда поняла, что тут пахнет вовсе не мертвечиной, как она боялась, а травами. Слева и справа от дома раскинулся сад, густо заросший разными растениями. Мелисанда разглядела кервель, лук, укроп, золотарник и мяту. Она осторожно подобралась поближе. Ставни и дверь были закрыты. Девочка подергала дверную ручку. Безрезультатно.

Она поспешно шмыгнула за дом и вжалась в стену. Вон он, черный ход. Она осторожно толкнула дверь, но та была заперта. Мелисанда в отчаянии оглянулась. Она проделала такой долгий путь, но не могла войти в дом! Может быть, ей удастся забраться внутрь через окно?

И вдруг чья-то рука легла ей на плечо, а вторая зажала рот.

— Так, пришло время избавиться от Мелисанды Вильгельмис!

* * *

Фон Закинген всмотрелся в лицо девочки. Вернее, в то, что от этого лица осталось. Он никогда не видел Мелисанду Вильгельмис, но если бы и был знаком с ней, не смог бы определить, она это или нет. От ударов монаха лицо девочки превратилось в кровавое месиво: сломанный нос, разбитые губы. Девочке было не больше тринадцати. Очень худенькая, с огненно-рыжими волосами, покрытыми слоем грязи. Фон Закинген осмотрел ее руки, но так и не понял, есть ли на них мозоли, как полагалось крестьянским девицам, или же это руки купеческой дочки, нежные и ухоженные. Кожа на руках была счесана, в ранки набилась земля. Грязь покрывала ее тело, но Эберхард разглядел кровоподтеки у нее на руках и ногах. На бедрах засохла кровь. Набожный церковник сильно избил девочку. И не только.

— Я соберу хворост для костра. Мы сожжем ее, а потом развеем прах по ветру, — торжественно объявил Евсевий. — Так эта ведьма больше не причинит людям вреда.

Фон Закинген хотел помочь ему собирать ветки, но монах отказался.

— Благодарю вас, друг мой, но это моя задача. Отдохните. Вы и так оказали мне огромную услугу.

— Как скажете.

Эберхард улегся в тени дуба и стал ждать. Вскоре монах насобирал целую гору хвороста. Подготовив все для костра, он, запыхавшись, остановился.

— Отлично. — С улыбкой на лице фон Закинген встал.

Обнажив свой меч, рыцарь отрубил потрясенному монаху голову, забрал у него из сумки документы, а потом уложил тело на дрова и развел костер, следя за тем, чтобы пламя не перекинулось на лес. Обугленные останки он не трогал. Может быть, поджаренный монах придется лесным зверям больше по вкусу, чем простой крестьянин? Фон Закинген покачал головой. Едва ли. Звери были мудрыми созданиями, они распознали бы лживую сущность этого церковника быстрее, чем люди. Глупцов так легко было обмануть парой набожных изречений и монашеской сутаной.

Фон Закинген завернул труп девочки в попону, уложил свою ношу на седло и повел беспокойно прядущую ушами лошадь в поводу, заметая длинной веткой следы.

* * *

Мелисанда не сопротивлялась. Она знала, что ей не вырваться из этой железной хватки. Да она и не возражала. От облегчения, которое она испытала, ей хотелось броситься палачу на шею. Но Раймунд Магнус, похоже, был не очень-то рад ее видеть.

Грубо схватив девочку за руку, он потащил ее за собой.

— Скорее в дом! И набрось капюшон. Мы оба можем погибнуть только из-за того, что ты оказалась такой непослушной дурехой!

Втащив ее на крыльцо, палач снял с пояса ключ. Беззвучно открылся замок, и дверь распахнулась.

Втолкнув Мелисанду внутрь, Раймунд захлопнул за собой дверь, прошел в комнату и открыл ставни.

Девочка с любопытством огляделась. Темные доски пола, почерневший от копоти потолок и старые балки, которые, казалось, поддерживали эту крышу с самого начала времен, впитывая солнечный свет. В центре комнаты возвышалась толстая несущая балка, настолько широкая, что Мелисанда могла бы спрятаться за ней. Справа, судя по всему, был вход в спальню, занавешенный тканью, а рядом с ним висел странный меч — он не сужался к острию, а закруглялся.

— Это меч для казни? — прошептала девочка.

— Именно он. И мне очень хочется опробовать его на тебе. — Раймунд сжал ее руки. — Мелисанда Вильгельмис, если ты еще раз не сделаешь так, как я тебе говорю, я сам брошу тебя в Неккар и позабочусь о том, чтобы ты никогда не всплыла на поверхность. Груз будет достаточно тяжелым, поверь мне. Я серьезно. Ты ничего не знаешь о жизни!

Выражение его лица испугало Мелисанду. Серо-голубые глаза блестели, как сталь меча, губы растянулись в тонкую линию. Он так крепко сжал ее руку, что у Мелисанды мелькнула мысль о том, что ее кости вот-вот сломаются.

— Я больше никогда не ослушаюсь вас, — пробормотала она.

Но Раймунд ее не отпускал.

— Поклянись. Клянись душой своего покойного отца, Конрада Вильгельмиса. Клянись душой своей покойной матери, Беаты Вильгельмис.

Эти слова обрушивались на нее, как девятихвостая плеть на спину приговоренного. Девочке хотелось сбежать, умчаться прочь от этого ужасного человека, от этих страшных глаз, способных наводить порчу. Вон из этого дома смерти.

Но Раймунд все не отпускал ее.

— Клянись душой своей покойной сестры, Гертруды Вильгельмис. Клянись душой своего покойного брата, Рудгера Вильгельмиса. Клянись! Немедленно!

Наконец его голос отзвенел, в доме повисла пугающая тишина.

Магнус разжал хватку, и Мелисанда отшатнулась. Она еще никогда не слышала, чтобы кто-то говорил столь холодно и жестоко, как Раймунд-палач. Но ей больше некуда было податься. Никто больше не защитит дочь из вырезанной семьи, которой уготована смерть. Никто не защитит девочку, за которой охотится безжалостный граф. Потрясенная до глубины души, Мелисанда подняла правую руку.

— Я, Мелисанда Вильгельмис… — Она запнулась.

— Дальше, — прорычал Раймунд, протянув к ней руку, словно собирался ударить.

— Клянусь душой своего покойного отца, Конрада Вильгельмиса… — Мелисанду охватила тоска, голос дрогнул.

Но Раймунд не спускал с нее взгляда.

— Клянусь душой моей покойной матери, Беаты Вильгельмис. Клянусь душой моей покойной сестры, Гертруды Вильгельмис. Клянусь душой моего покойного брата, Рудгера Вильгельмиса. Клянусь душой моего покойного брата, умершего без имени. Клянусь, что больше никогда не ослушаюсь вас, Раймунд Магнус. И вновь клянусь, что убью Оттмара де Брюса, уничтожившего мою семью. — Девочка всхлипнула. — И да поможет мне Господь.

Лицо Раймунда смягчилось.

— Хорошо, Мелисанда. Хорошо. Ты должна попрощаться с ними. Ты должна помнить, что увидишь их только в загробной жизни. Если ты не поймешь этого, тебе не обрести покоя. — Он нежно погладил девочку по голове и вытер слезы на ее щеках. — Иди сюда, посмотрим на меч.

Они подошли к балке, и Раймунд показал ей серебристое лезвие, переливавшееся, точно в нем текла вода.

— Видишь? Видишь, как блестит? Этот меч передавали в моей семье из поколения в поколение. Его создал кузнец-норманн. Этот северянин работал над мечом несколько месяцев. Он утверждал, что сам Один помогал ему. Ты знаешь, кто такой Один?

Мелисанда покачала головой и медленно провела кончиком пальца по лезвию. Клинок был удивительно гладким. Отблески света на мече действовали на нее успокаивающе.

— Осторожно. Можно лишиться пальца. Нерта очень опасна.

— Нерта?

— Так зовут этот меч.

— Так звали твою жену?

Лицо Раймунда дрогнуло.

— Нет. Хотя ей подошло бы это имя. Богиня Нерта заботилась о мире и справедливости среди людей. Это языческая легенда. — Он смущенно улыбнулся. — Ты же знаешь легенды северян? Любишь предания и саги?

— Да. Больше всего мне нравятся сказания о рыцарях. — Девочка встала на цыпочки и дотронулась до рукояти меча.

От прикосновения у нее мурашки побежали по спине.

И вдруг перед ее внутренним взором вспыхнула яркая и отчетливая картина: де Брюс стоит перед ней на коленях, его глаза завязаны, а она заносит Нерту у него над головой.

Нерта подарит ей покой, когда голова этого чудовища скатится ей под ноги, точно гнилое яблоко.

Мелисанда закрыла глаза. Образ все больше захватывал ее мысли. Меч поднимался и опускался, голова катилась и катилась, толпа ликовала, а она становилась свободной.

Словно издалека до нее донесся голос Раймунда:

— Что с тобой, малышка?

Она очнулась от грез.

— Чтобы отрубить голову этим мечом, нужны годы тренировок, — сказал Раймунд. — Нужно упражняться каждый день. Нужны сила, скорость и решимость. Некоторые приговоренные в последний момент дергаются. Тогда нужно перенаправить лезвие. Тебе хочется собственноручно отрубить Оттмару де Брюсу голову, да?

Мелисанда кивнула.

— Забудь об этом. Тебе его не победить. А мечом для казни может пользоваться только мужчина. К тому же осквернивший себя работой палача. Так говорит закон.

* * *

Де Брюс вращал моргенштерн[15] над головой. Он нанес удар, и доска, заменявшая щит, рассыпалась в щепки.

— Очень хорошо, господин! — Оружейник подошел поближе. — Но в бою не следует так долго вращать моргенштерн. Это очень утомительно и дает противнику время, чтобы отреагировать. Удар должен быть молниеносным.

Де Брюс мрачно кивнул. Ему принесли новую доску, и рыцарь принял атакующую стойку. Оружейник отошел в сторону и, выждав, вскинул руку. Моргенштерн дернулся вверх, де Брюс резко повернулся и с разворота ударил по доске. Мальчик-оруженосец, подбежав, собрал щепки.

— Великолепно, — похвалил оружейник. — Именно так. Хотите поупражняться в защите от атак моргенштерном?

— Да, — кивнул запыхавшийся де Брюс.

Пока он тренировался, не было времени подумать о его провале, о мелкой дряни, ускользнувшей у него из рук.

Де Брюс как раз надел щит, когда от ворот послышался голос стражника:

— Господин! Фон Закинген вернулся. Он что-то привез.

Де Брюс немедленно отбросил щит, сорвал шлем с головы и побежал к своему капитану стражи.

— Я хочу услышать только одну новость! — воскликнул он.

Фон Закинген спрыгнул с коня, снял с седла сверток и положил его на землю.

— К сожалению, брат Евсевий нашел ее раньше нас. Похоже, он неплохо с ней развлекся. Жаль только, что от лица почти ничего не осталось. — Он указал на кровавый груз на земле. — Но это, несомненно, она. Монах рассказал мне о том, что случилось. Все сходится.

Де Брюс потер подбородок, почесал в затылке, пнул труп.

— Это может быть она… — задумчиво пробормотал он. — Цвет волос подходит. Рост. Возраст. И одета она была в какие-то обноски. Да, это может быть она. Может! Но что, если это не она?

Фон Закинген промолчал.

А де Брюс задумался. Если это Мелисанда Вильгельмис, то он может не волноваться. Он добился своего. Но откуда же эти сомнения? Убитая девчонка очень походит на дочку Вильгельмиса. Какова вероятность того, что в один и тот же день в одном лесу заблудились две рыжие девчонки? Граф покачал головой.

— Хорошо. Отличная работа, фон Закинген. Как и всегда. — Он указал на труп. — Сожгите и смелите кости. Пускай от нее ничего не останется.

Двое слуг поспешили выполнить его приказ. Де Брюс задумчиво проследил, как они уносят труп. Рыжие волосы тянулись по земле, взметая пыль.

Граф прикусил нижнюю губу. В животе у него урчало, точно он проглотил камень.

Он раздраженно повернулся к фон Закингену:

— Вы уверены, что это она? Тогда скажите мне, почему у меня такое странное ощущение в желудке?

Капитан кашлянул.

— Странное ощущение? Возможно, вы голодны, господин?

Де Брюс расхохотался.

— Дорогой мой! — Он хлопнул фон Закингена по плечу. — Иногда ответ проще, чем предполагаешь. Давайте устроим праздник в честь великого свершения. Пора навестить мой винный погреб. Думаю, меня мучает не голод, а жажда.

* * *

Раймунд опустил руку на плечо Мелисанды.

— Ты не можешь оставаться тут. Тогда тебе пришлось бы сидеть дома целыми днями. И ночью тоже. Никто не должен узнать о тебе, иначе уже через два дня де Брюс будет здесь, а я не смогу защитить тебя. Это не жизнь. Ни для тебя, ни для меня. Я найду кого-нибудь, кто позаботится о тебе. Кого-нибудь подальше отсюда, где тебя никто не знает. Деньги у тебя есть, и я дам тебе еще. Через два-три года ты сможешь выйти замуж. Ты найдешь себе чудесного супруга, и тебе уже не нужно будет бояться де Брюса. Мелисанда?..

Девочка сидела перед камином, вороша пепел кочергой. Ее взгляд остекленел.

С таким же успехом Раймунд мог бы говорить со стеной. Тем не менее он был уверен, что она слышала каждое его слово.

— А теперь я приготовлю что-нибудь поесть, — продолжил Магнус, думая, что Мелисанду нужно чем-нибудь занять. — Будь добра, помоги мне.

Девочка не шелохнулась.

— Мелисанда!

Но она не отвечала. Раймунд вздохнул. Наверное, нужно оставить Мелисанду в покое, по крайней мере пока. Вкусный обед вернет ее к жизни. Может быть, тогда она поймет, как для нее будет лучше.

Подбросив хвороста в камин, он уложил сверху дрова и развел огонь. Потом порезал лук и фенхель и принес из кладовой кусок копченого мяса. Вскоре в доме вкусно запахло супом. На лбу у Раймунда выступил пот. Оставив суп довариваться, мужчина оглянулся. Мелисанда все еще сидела без движения. Делая вид, что он не обращает на нее внимания, Раймунд переоделся и сложил крестьянский наряд в сундук. Затем он снял со стены вторую ложку, которой обычно пользовалась Эслин, и, положив ее на стол, снова продолжил возиться с супом.

Все это время он не спускал с Мелисанды глаз. Девочка, не поднимая головы, смотрела в огонь. Подойдя поближе, он осторожно опустил ладонь ей на плечо.

— Обед готов, Мелисанда. Ты должна поесть. Тебе нужны силы.

Она не ответила. Раймунд задумался. Наклонившись к ней, он прошептал ей на ухо:

— Тебе нужны силы, если ты хочешь победить де Брюса. Ты должна поесть. Ради твоей цели.

Он налил суп в миски, разломил хлеб, наполнил два бокала разбавленным вином и сел за стол. Только когда Раймунд взял себе добавку, Мелисанда присоединилась к нему и принялась есть. По ее лицу было непонятно, пришелся ли ей по вкусу приготовленный им суп и замечает ли она вообще, что ест.

Раймунд вздохнул. Во всяком случае, ее не стошнило.

Он убрал со стола.

Мелисанду, похоже, ничего не интересовало. Может быть, он слишком надавил на нее? Она потеряла всю свою семью, сама чуть не погибла. В военных походах Раймунду доводилось видеть детей, сидевших на обочине дороги. Они ничего не ели и не пили, ничего не делали. Просто сидели там. Как собака, чей хозяин погиб.

Но Мелисанда справится. Через пару дней она вновь будет улыбаться, а когда ее примет новая семья, где-нибудь подальше от Эсслингена, девочка обо всем забудет.

Раймунд указал на дверь рядом с печкой, которая вела в спальню.

— Спать будешь там. Ложись-ка прямо сейчас, чтобы тебя никто не увидел. Вдруг кто-нибудь заглянет в окно? А мне нужно на работу. Стражники поймали одного воришку, и я должен уговорить его сказать правду.

Он налил себе вина и выпил его залпом.

— Возможно, мне придется задержаться. К тому же я должен сегодня еще кое-что уладить. Не зажигай ни свечу, ни лампаду, когда стемнеет! Поняла?

Мелисанда кивнула.

— И помни о данной тобой клятве. Если ты снова ослушаешься меня, мы оба погибнем. Ты это понимаешь?

Она опять кивнула.

— Вот и хорошо.

Раймунд взял сумку со всем необходимым: после допроса нужно будет обработать раны вора, поэтому он прихватил целебную мазь, очищенную свиную кишку и несколько полосок выстиранной льняной ткани.

Когда Раймунд вышел из дома, по земле уже протянулись длинные тени. Он прошел через Внутренний мост. Тут еще толпилось много людей. Мимо проехала телега, груженная хлебом, и хотя Магнус был сыт, он с наслаждением вдохнул аппетитный запах.

Палач шел с низко опущенной головой. Он не хотел видеть лица прохожих, замечать проступившее в их чертах выражение — страх, отвращение, ужас. Иногда у него возникало желание подвесить кого-нибудь из этих идиотов на дыбе, чтобы внушить им хоть немного уважения.

Вскоре он подобрался к Шелькопфской башне и громко потребовал, чтобы ему открыли. Дверь тюрьмы отворилась, и наружу выглянул низенький толстый человечек. Это был член городского совета Конрад Земпах, запыхавшийся от подъема по витой лестнице. Рядом с ним Раймунд увидел судью Хеннера Лангкопа. Орлиный нос и суровое выражение лица этого господина обычно вселяли страх в сердца преступников.

— Хорошо, что ты наконец-то пришел, палач, — поприветствовал его Лангкоп. — Надеюсь, нам не придется больше ждать. Мало того, что этот бездельник украл мальтер [16] муки, принадлежавшей уважаемому господину Яну Шлепперу, он еще отказывается признать свое преступление! Его видели на хуторе Шлеппера, а у него дома нашли мешок с мукой и черпак, которым он раскладывал муку по мешочкам поменьше. Думаю, мешки и черпак он тоже украл.

Раймунд кивнул.

— Не тревожьтесь, господа. Вскоре он обо всем вспомнит. Я с удовольствием освежу его память.

— Если он признается, нужно будет сразу же отрубить ему левую руку. Так он запомнит, что нельзя брать чужое. — Конрад Земпах упер руки в бока. — Второй судья, Эндерс фон Фильдерн, вскоре будет здесь, и мы сможем вынести приговор. — Толстяк оглянулся. — А где писарь? — рявкнул он, и у Раймунда зазвенело в ушах.

Хеннер поморщился.

— Он уже внизу, в пыточной.

Раймунд пошел вниз по лестнице, два стражника последовали за ним. Вскоре они очутились в подвале. Справа находились камеры, а рядом была устроена пыточная, представлявшая собой помещение длиной в пятнадцать и шириной в двадцать шагов. Здесь Раймунд держал свои инструменты. На стене напротив входа висели разнообразные клещи, чтобы каждый преступник, входя сюда, знал, что его ожидает. Блестела недавно смазанная дыба. Дополняли картину жом для пальцев, разрыватель груди и две «груши», предназначенные для растягивания мышц. На полочках лежало все необходимое для того, чтобы после пыток привести преступника в чувство, иначе он не смог бы признать свое преступление или хотя бы подписать признание. Особенно Раймунд гордился растяжкой, с помощью которой мог вправлять кости при открытых переломах.

Вор уже сидел на железном стуле — довольно дорогом и внушающем страх: его украшали шипы, металлические кольца, которыми можно было закрепить руки и ноги допрашиваемого, а в сиденье было предусмотрено отверстие, куда палач мог просунуть острые железные прутья.

Раймунд сразу узнал бедолагу. Нищий дурачок, пару месяцев назад поселившийся в городе. И никогда ему не стать теперь настоящим горожанином в Эсслингене. И дело было не только в его бедности. Несчастному отрубят руку и навсегда выгонят из города. Если он не умрет от голода, культя может нагноиться, ведь Раймунд обрабатывал рану всего раз, после приведения приговора в действие. Магнус вспомнил, что случилось с этим человеком. По слухам, в пожаре погибла вся его семья и только он выжил. Но ему не хватило сил, чтобы управиться с хутором, и потому у него отобрали землю и передали ее другому.

— Как тебя зовут? — спросил Раймунд, подходя ближе.

Преступника била крупная дрожь, и он не мог вымолвить ни слова.

— Нам известно, что его имя — Юлий, сын Вольфганга. Он свободный крестьянин, проживавший ранее под Эсслингеном, — послышался из угла голос писаря.

— Юлий, сын Вольфганга, — начал Конрад Земпах, — отвечай, ты ли украл у Яна Шеппера мешок муки, чтобы продать ее и обогатиться?

У преступника все еще стучали зубы, с его губ слетел то ли стон, то ли всхлип.

Раймунд повернулся к Лангкопу:

— Господин, может быть, мне немного успокоить его, чтобы он хотя бы мог говорить?

— Да-да, — кивнул судья. — Дайте ему ваш эликсир, но побыстрее. Уже вечереет, а у нас есть дела поважнее, чем возиться с каким-то жалким воришкой.

— Спасибо, господин. — Раймунд вытащил из кошеля глиняный пузырек, подошел к Юлию и, схватив беднягу за челюсть, влил ему в рот пару капель.

Преступник не мог повернуть голову — ее удерживала металлическая петля. Ему пришлось проглотить. Через минуту дрожь утихла.

— Юлий, сын Вольфганга, — повторил Конрад Земпах, — отвечай, ты ли украл у Яна Шеппера мешок муки, чтобы продать ее и обогатиться?

— Ян Шеппер… Я не знаю никакого Яна Шеппера… — запинаясь, произнес обвиняемый.

Даже в тусклом свете факелов Раймунд разглядел, что лицо Конрада Земпаха налилось кровью. Толстяк потянулся к металлическому пруту, но Лангкоп остановил его.

— Не стоит его бить, Земпах. От этого у нас будут одни неприятности, вы же знаете.

Член совета опустил оружие.

Раймунд много лет знал этого мужчину. Он отличался чрезвычайной вспыльчивостью, и говаривали, что он никого, кроме себя, не любит. Но к Раймунду он всегда хорошо относился, даже проявлял щедрость. Так, недавно Земпах выступил на городском совете с предложением повысить Раймунду жалованье.

— Откуда у тебя мука?! — взревел Земпах. — Говори, иначе мастер-палач тебе покажет!

— Да я этот мешок на дороге подобрал, там никого рядом не было, вот я и взял его.

— Ты лжешь! Есть свидетели, видевшие, как ты удаляешься от хутора Шеппера с мешком муки на плечах! — надсаживаясь, кричал Земпах. — Сознавайся в содеянном!

Но Юлий лишь повесил голову и расплакался.

— Раймунд, пыточных дел мастер и палач Эсслингена, исполни свой долг. — От предвкушения в глазах Земпаха вспыхнула радость.

Раймунд поклонился и снял со стены массивные щипцы длиной в руку. Он опустил их на жаровню и раздул огонь.

Металл тут же покраснел, точно щеки Земпаха. Взяв орудие, палач сунул его Юлию под нос. Лицо обвиняемого исказилось от ужаса.

— Если ты скажешь правду, я отложу щипцы и не причиню тебе боли.

Юлий закрыл глаза.

Раймунд знал таких людей. Только почувствовав боль, они понимали, что все обстоит серьезно. Раймунд кивнул одному из стражников, и тот засунул в рот обвиняемому кляп.

— Ты сам так захотел. Да смилостивится над тобой Господь.

Щипцы впились в левую руку упрямца. Послышалось шипение, взметнулось облачко дыма, запахло жженой плотью.

Глаза Юлия чуть не выскочили из глазниц, каждая мышца в его теле напряглась, но крика не было слышно из-за кляпа.

Тем временем пришел третий судья, Эндерс фон Фильдерн. Это был широкоплечий седовласый мужчина с добродушным лицом.

Раймунд положил щипцы на жаровню и осмотрел нанесенное ранение. Очень болезненное, но если этот парень выживет — что было бы чудом, — он сможет пользоваться рукой. Поставив вместо кисти железный крюк, он будет выполнять простые полевые работы и зарабатывать себе на хлеб.

По лицу обвиняемого струйками катился пот, на пол капала моча. Раймунд знал, что дальнейшие пытки не понадобятся. Юлий был готов.

Стражник вытащил из его рта кляп, и с губ обвиняемого сорвался стон, а затем плач.

Судьи и палач ждали.

— Да, я сознаюсь, — произнес Юлий. — Я взял на мельнице мешок муки, но только потому, что мне нечего было есть.

Перо писаря царапало по пергаменту.

Раймунд высвободил правую, здоровую, руку вора. Писарь протянул ему перо, и Юлий поставил под документом три крестика. Напряжение спало — дело было закрыто.

Судья Лангкоп вынес приговор и подписал документ. Поставили свои подписи и Земпах с фон Фильдерном.

Юлий разрыдался.

— Ну почему вы не казните меня сразу? Что мне делать без руки? Да еще и за пределами города? Мне ведь даже милостыню никто не подаст!

Стражник опять заткнул ему рот кляпом.

Раймунд привязал левую руку вора, готовясь отрубить ее. Приговор был не очень суровым, ему могли бы отрубить и правую руку. Магнус наложил Юлию жгут на предплечье, чтобы избежать сильной кровопотери. Затем он выбрал тяжелый топор — им он мог отрубить кисть, не повредив лучевую кость.

Примерившись, палач нанес удар. Кисть вора осталась на подставке. Казалось, что она все еще связана с рукой, но кровь свидетельствовала о другом.

Юлий дернулся и обмяк.

— Перевяжите его и уложите на стол, — приказал Раймунд.

Стражники бросились выполнять его указания, а трое судей, кивнув палачу, покинули подвал. Их работа была выполнена, остальное их не интересовало.

Раймунд сунул Юлию подставку под ноги и открыл ему рот. Приговоренного не вырвало. На жаровне Раймунд раскалил свой нож и прижег все вены, а потом тремя ловкими движениями отделил кожу над запястьем от мышц, натянул ее на культю и, обмазав рану целебной мазью, перевязал свиной кишкой. Потом он снял жгут. Кровь сквозь повязку так и не просочилась. Хорошо. Теперь стражники могли выставить Юлия из города.

После того как двое мужчин вытащили несчастного из пыточной, Раймунд погасил огонь в жаровне и убрал в подвале. Сейчас ему хотелось отправиться в трактир «Кабан» и пропустить там пару кружек пива. Деньги за свою работу он получал в конце месяца. Пять грошей[17]. Хорошая плата за хорошую работу. Юлий поплатился за свой грех, все продлилось не больше часа. Кисть вора палач обещал одному из стражников — она якобы защищала дом от ограблений. За это стражник будет должен ему.

«Кабан» находился в сотне шагов отсюда. Уже сгустились сумерки, городские ворота закрыли.

Раймунд вошел в трактир. Тут пахло жарким, потом и похотью. Палач сел в углу, где находился его столик, который никто никогда не занимал. Служанка поставила перед ним терпкое пиво. Хорошенькие девушки суетились, бегая по залу, убирали пустые кружки, подливали вино, приносили еду и позволяли посетителям флиртовать с ними. Раймунд решил, что неплохо бы в ближайшие дни заглянуть к Апполонии, одной из немногих шлюх, не брезговавших палачом. Раймунд мог бы вынудить проституток заниматься с ним сексом — в конце концов, он был назначен городом управляющим борделем и заботился о том, чтобы там все было в порядке. Раймунд передавал от мадам городу столько денег, сколько было положено. Но он никого не собирался принуждать. Напротив, Магнус чувствовал свою ответственность за вверенных ему в попечение девушек и пытался защитить их от грубых клиентов. Как-то он сломал одному мужчине обе руки — тот до полусмерти избил одну из девушек, Магдалену. Против пары царапин Раймунд не возражал, да и на синяк-другой готов был закрыть глаза. Но если шлюха не могла работать целую неделю и ее приходилось выхаживать, это было уже слишком.

Возле стойки трактирщика стояли мастер Якоб, Антон и Вильгельм. По мастеру сразу было видно, каким ремеслом он занимается: от мраморной пыли, покрывавшей его волосы тонким слоем, казалось, что он седой. У его рабочих при себе были долото, рубанки и свитки пергамента с начерченными планами строительства. Раймунд в этом ничего не понимал. Он умел считать — настолько, чтобы его не обманули. Но как высчитать ширину балки, чтобы она удержала потолок, — это для него было не понятнее псалмов на латыни, которые он бездумно повторял в церкви, не осознавая их смысла.

Эти трое пили вино, болтали о работе — похоже, у них все спорилось. Они сходились на том, что молодежь уж нынче не та, что во времена их юности все было иначе, что цены растут и на следующий год нужно будет брать больше денег за работу, чтобы не голодать. И, конечно, о том, что аристократы, как и сто лет назад, пытаются лишить гильдии с таким трудом отвоеванных прав и с этим надо что-то делать.

Раймунд отпил пива. Каждый глоток дарил ему ощущение покоя, размытые образы, кружившие в его сознании, сменились приятным туманом.

Но тут распахнулась дверь, ударившись о стену. На пороге стоял Маркс Бергштайн, ткач. Запыхавшись, он отфыркивался, как боевой конь. Затем он огляделся, метнулся к стойке трактирщика и, стукнув кулаком по столу, что-то зашептал. Но все слышали, что он говорит: разговоры в трактире утихли, посетители замерли, даже служанки будто остолбенели.

В этом городе Маркса знали все, а уж в трактире и подавно. Он был уважаемым горожанином, достойным представителем своей гильдии, который в будущем мог стать главой цеха.

— Вина!

Трактирщик поставил кружку на стол и налил ткачу вина. Не дождавшись, пока мужчина наполнит ее до краев, Маркс схватил кружку и осушил одним глотком.

— Все погибли. Все. — Так до сих пор и не отдышавшись, повторял Маркс.

Все, кроме Раймунда, медленно встали и собрались у стойки. Магнус не понимал, почему до сих пор не звонит колокол. Маркс, должно быть, обнаружил следы резни, устроенной де Брюсом, и сообщил городскому совету. Или он вначале побежал сюда?

В тот же миг зазвонил колокол в церкви Священномученика Дионисия. Один удар, еще один. Другие колокола подхватили этот звон. Люди, глазевшие на Маркса, выбежали из трактира, а ткач выпил еще кружку вина.

— Кто погиб? — негромко спросил Раймунд, не поднимая головы.

Маркс опустил кружку, вытер рот и повернулся к Магнусу:

— Ох, Боже правый… Вильгельмисы. Вся семья. И все, кто ехал с ними… Солдаты, рыцари, извозчики, слуги — все. На них напали в ущелье неподалеку от Фильдерна. Должно быть, сам дьявол приложил к этому руку. Они вырезали у Беаты Вильгельмис дитя из чрева. — Маркс перекрестился.

Раймунд похолодел. Должно быть, люди де Брюса отнесли тело Беаты к другим жертвам в ущелье. Значит, они вернулись на место преступления. Неужели никто не заметил исчезновения Мелисанды?

— Вы уверены в том, что погибли все?

Магнус тут же пожалел о своем вопросе. Он был задан не тем тоном. Не подобострастно, как полагается человеку его положения, а требовательно, точно на дознании.

Глаза Маркса опасно блеснули.

— А тебе какое дело, палач? Как ты смеешь так говорить со мной? Я и без того сказал слишком много. Мне пора. — Маркс бросил на стол монетку и выбежал из трактира.

Раймунд медленно встал, кивнул трактирщику и вышел в переулок. Толпа понесла его к ступеням церкви, где надсаживался глашатай. Колокола уже отзвенели, и на улицах нарастал гул встревоженных горожан.

Глашатай подул в трубу, и из толпы вышел глава городского совета, Иоганн Ремзер. Мужчина хмурился, тяжелая золотая цепь на груди раскачивалась из стороны в сторону, будто подчеркивая его возмущение.

Глашатай расправил плечи.

— Граждане Эсслингена! Послушайте, что вам скажет глава городского совета! — Поклонившись, парень отступил на шаг.

— Граждане Эсслингена! — Слова Ремзера эхом отразились от стен домов.

Такой бас можно было услышать от настоящего громилы, а не от толстенького коротышки с пухлыми щечками и свиными глазками.

— Свершилось страшное злодейство. В истории нашего почтенного города еще не случалось ничего подобного. Убита семья всеми уважаемого горожанина Эсслингена, торговца тканями Конрада Вильгельмиса. Убиты все, кто сопровождал их в пути. Караван подстерегли в ущелье у Фильдерна и перебили людей, точно скот.

Ремзер подождал, пока шум в толпе утихнет. Когда воцарилась тишина, он продолжил:

— Я приказал провести расследование, чтобы выяснить, кто же покрыл наш город таким позором. Все мужчины в городе, у которых есть лошади и оружие, готовьтесь. Мы выезжаем через час.

Крики в толпе стали громче.

— Это вюртембержцы! Они же в прошлом году у нас хутора грабили!

Кто-то уже начал потрясать кулаками:

— Нужно идти войной на Вюртемберг! Зададим им жару! Разве нам не хватит сил, чтобы раз и навсегда отстоять свои границы?

Толпа, ликуя, поддержала его, но Ремзер вскинул руки.

— Поверьте, мне тоже этого хотелось бы. Может быть, когда-нибудь мы и одолеем вюртембержцев. Но пока что мы не уверены, что это они совершили сие чудовищное преступление. Рано объявлять войну. На наших землях царит мир, и мы не имеем права нарушать мирный договор без уважительной причины. Не сомневайтесь, если выяснится, что вюртембержцы как-то связаны с убийством Вильгельмисов, мы немедленно выступим против них. И если будет доказана их вина, никто не придет Вюртембергу на помощь.

Раймунд невольно почувствовал уважение к Ремзеру. Это был умный и решительный человек, умевший управлять толпой. Конечно, горожане не обнаружат в ущелье ничего, что свидетельствовало бы против их заклятых врагов. В результате расследования выяснится, что на Вильгельмисов напали банды раубриттера Фридриха фон Кроненбурга. Кроненбург, родовое имение рыцаря-разбойника, сожгут, и спустя какое-то время уже никому не будет дела до этого убийства.

Вновь послышался сигнал трубы. Все слова были сказаны, настало время действовать. И только Раймунду было нечего делать. Обозленные горожане установят дозорных возле ущелья, соберут трупы, зашьют их в полотняные мешки. На следующее утро за телами приедут повозки. Мертвых преступников тут же и повесят — их не предадут погребению, и тела будут висеть в петлях, пока не разложатся.

В память о жертвах проведут поминальную службу и похоронят их в тени церкви Священномученика Дионисия. Сумеют ли стражники прочитать следы? Дойдут ли до поляны? Сделают ли правильные выводы? Едва ли. Они даже не заметили, что одного трупа не хватает.

Опьянение от пива развеялось, и Раймунд почувствовал, как его охватывает страх. Ничего подобного он уже давно не ощущал. Особый страх — страх за другого человека. Он боялся за Мелисанду. Нужно будет поскорее увезти ее из города.

* * *

Оттмар де Брюс, поднявшись на вершину башни, думал об истории брата Евсевия. Ему она нравилась, ведь этот случай подтверждал его правоту: все монахи были лицемерами. После мессы бегают к шлюхам, развлекаются с ними, а потом проповедуют воздержание и богобоязнь.

Осушив бокал, граф швырнул его вниз. Стекло разлетелось на мелкие осколки, испугав стражников. Оттмар сжал кулаки. Даже вино не помогало унять боль в его душе. Де Брюс и сам не знал, откуда эта боль взялась. Понимал лишь, что она медленно, но верно сводит его с ума. Только в битве, в бою эта боль отступала, умолкала на некоторое время. Но в такие вечера, теплые, будто созданные для того, чтобы наслаждаться жизнью, боль переполняла душу де Брюса.

Мужчина достал кинжал, закатил рукав котты и провел на коже очередную линию. Из раны выступила кровь, капли покатились по старым и свежим шрамам. Оттмар глубоко вздохнул, почувствовав облегчение, которое пульсировало в его жилах. Боль утихла на несколько часов.

— Где же ты? — спросил он.

Но никто ему не ответил. Он и не ждал этого. Никто не ответит, была ли девчонка, привезенная его капитаном, Мелисандой Вильгельмис. Оттмар не сомневался в честности фон Закингена. Капитан был истинным рыцарем и солгал бы только в том случае, если бы его жизнь висела на волоске. Он нашел девочку, похожую на Мелисанду Вильгельмис. Она была в то время в том месте. Она вполне могла быть Мелисандой Вильгельмис. А могла и не быть.

Де Брюс прислушался к своим ощущениям. Боль угасла, но тревога осталась. Мелисанда Вильгельмис не умерла. Она была жива и находилась где-то там, за стенами замка. Оттмар достал из кармана серебряную заколку. Нельзя терять бдительность. Никогда. Пока он собственными руками не отправит проклятую мерзавку в ад.

* * *

Вот уже несколько часов Мелисанда не спала. Она не задернула занавеску, заменявшую дверь в спальню, и смотрела на меч. Лезвие поблескивало в лунном свете. Девочка вслушивалась в тишину. Раньше она не задумывалась о том, что на расстоянии выстрела[18] от ее дома все пахло, выглядело и звучало как-то иначе.

В их доме витали запахи свежего хлеба, дорогой ткани, которой торговал отец, пряностей, хранившихся в каморке. Но больше всего Мелисанде нравился запах розового масла, которым мама натиралась на ночь.

В доме палача тоже приятно пахло: травами, подвешенными под потолком, сваренным Раймундом супом, копченым мясом и сухими дровами. Мелисанда глубоко вдохнула, и у нее возникло странное ощущение, которому вначале она не смогла подобрать название. Утешение. Да, она ощущала утешение.

Сквозь щели в ставнях пробивались лучики лунного света, игравшие на стальном лезвии меча. Мелисанда попыталась закрыть глаза и уснуть, но перед ее внутренним взором тут же предстало ущелье: кровь, раненые, печаль в глазах матери, стрела в сердечке Гертруды. Осторожно встав с кровати, девочка налила себе вина и залпом выпила его. Мысли тут же спутались. Она вернулась в спальню, забралась под одеяло и вдохнула аромат свежего сена. Но сон все не шел.

Раймунд был таким чистюлей. Почти как ее мама. Она сводила с ума всех слуг, заставляя их постоянно убирать, подметать, мыть.

Луна медленно катилась по небу, меч все поблескивал.

Мелисанда услышала, как ключ проворачивается в замке, и поспешно перевернулась на бок. Раймунд старался войти в дом тихо, но наделал столько шума, будто по комнате проскакал табун лошадей. Шаркая, он вошел в спальню девочки. Погладил Мелисанду по голове, поправил одеяло.

Мелисанда уловила исходивший от него запах пива.

— Мелисанда Вильгельмис, Богом клянусь, жизнью клянусь… Я буду защищать тебя, как родную дочь.

Он еще раз погладил девочку по голове и вышел из спальни. Вскоре послышался оглушительный храп.

Глава 3

Пыточных дел мастерица

Июнь 1330 года

Раймунд в зеленом камзоле походил на графа. Он был такой статный. Лучшего отца невесты и представить себе нельзя. Мелисанда гордилась Раймундом. На ней было темно-красное платье, сшитое на заказ. Оно подчеркивало яркое золото ее волос. Сегодня лучший день ее жизни. Сегодня она выходит замуж.

Перед церковью уже ждали жених и его семья. Адальберт Брайтхаупт, первый сын почтенного главы гильдии ткачей Фридриха Брайтхаупта, был чудесным человеком, добрым и верным. А главное, он любил ее. И Мелисанда любила его. В полнолуние он просил ее руки. Он рассыпал перед ней розовые лепестки, два музыканта спели балладу о благородном рыцаре Адальберте, завоевавшем ее сердце. На самом деле ему не пришлось завоевывать ее — Мелисанда полюбила его с первого взгляда. Едва увидев его черные глаза, она почувствовала любовь к нему. Истинную любовь, невинную и чистую, как январский снег.

И вот теперь они стояли на помосте перед церковью.

На венчание собрались все — городской совет, главы гильдий, почтенные семьи города. Еще никогда в Эсслингене не играли такую пышную свадьбу: мастер Брайтхаупт не хотел, чтобы его упрекнули в скаредности. Мелисанда улыбнулась будущим свекру и свекрови, и они ответили ей теплыми улыбками.

Их с Адальбертом связали священными узами брака, и Раймунд со слезами на глазах передал свое дитя новоиспеченному супругу. Зазвенели колокола церкви Священномученика Дионисия, толпа возликовала, молодоженов забросали лепестками цветов.

Мелисанда, точно королева, прошла к карете. Они направлялись к старому домику в Фильдерне. Адальберт пожелал провести первую брачную ночь со своей возлюбленной Мелисандой там, где у них прошло первое тайное свидание. Его отец рассмеялся, узнав о желании сына, и обставил простой деревянный домик, как настоящий дворец: ковры на стенах, дубовая кровать, украшенная искусной резьбой. Символы в изголовье кровати должны были принести молодой семье любовь и здоровое потомство.

Гости, сопровождавшие молодоженов до деревянного домика, вернулись в город.

Они остались одни, и Мелисанда утонула в черных глазах мужа. Он заключил ее в объятия и стал покрывать поцелуями. Мелисанда не сомневалась, что этой ночью будет зачат их старший сын.

Вдруг раздался треск, дверь слетела с петель, и в домик ворвались вооруженные люди. Глаза Адальберта расширились от ужаса.

Мелисанда увидела фигуру в черном — точно сам дьявол явился к ней из преисподней. Оттмар де Брюс.

— Мои поздравления молодым! — расхохотался он и одним ударом обезглавил Адальберта.

Мелисанда не могла кричать. Ее горло судорожно сжалось, девушка бросилась на тело супруга, ее слезы смешались с его кровью.

А потом воцарилась тишина. И тьма.

Тело Адальберта, еще теплое, исчезло. Осталось только влажное от ее пота одеяло.

Девушка осторожно приподнялась на кровати. Де Брюс исчез, как и Адальберт. Тут никого не было. Да и сама она находилась не в хижине в Фильдерне. Она была дома.

Дрожа, Мелисанда встала с кровати и отодвинула занавеску в сторону. Сердце все еще колотилось в груди как сумасшедшее, но обрывки сна постепенно тускнели, забывались, уступали место яви.

Сквозь ставни в комнату проникал серый предутренний свет. Меч палача висел на своем месте и привычно поблескивал. Все было, как и прежде.

— Это всего лишь сон, — пробормотала Мелисанда. — Глупый, очень глупый сон.

Она подошла к балке и посмотрела на Нерту. Вот уже пять лет она молилась тут каждое утро, и ее молитва неизменно заканчивалась словами: «Господи, придай мне сил, чтобы по справедливости воздать убийце моей семьи».

Помолившись, Мелисанда отдернула занавеску, прикрывавшую вход в комнату Раймунда. Рот мужчины был открыт, ресницы подрагивали. Мелисанда вздохнула. Вот уже восемнадцать месяцев Раймунд не вставал с кровати. Зимой он пошел рубить дрова и упал как подкошенный. Вначале Мелисанда подумала, что он умер, но сердце продолжало биться, пусть и слабо. Магнус выжил. Он пришел в себя только через две недели и с тех пор не мог говорить. Только бессмысленное бормотание слетало с его губ. По его глазам Мелисанда поняла, что приемный отец не сошел с ума, как сын мельника Гертфрида, — мальчик тогда бился головой о стену, пока не погиб.

Осознав, что Раймунд онемел, Мелисанда протянула ему дощечку и мел. Но Магнус не мог пошевелить рукой. Он вообще не мог двигаться, лишь чуть-чуть поворачивал голову.

Мелисанда в отчаянии взмолилась Богу, и Всевышний, сжалившись над ней, вернул больному левую руку.

Раймунд открыл глаза, улыбнулся приемной дочери и написал на табличке то же самое, что и каждый день: «Освободи меня».

И Мелисанда, как всегда, ответила:

— Я не могу. Прости меня.

Она вымыла отца, сменила простыни и платяной подгузник, который сооружала, чтобы Раймунд не испачкал всю кровать. Затем она помассировала ему руки и ноги и перевернула на бок. Семь раз в день она его переворачивала и смазывала пролежни, чтобы он не сгнил живьем. В больнице Святой Катарины Мелисанда видела лежачих больных, спина которых полностью покрылась пролежнями. С Раймундом такого не должно было случиться.

Сегодня Мелисанду ждал необычный день: в городе должна была пройти публичная казнь. Это была не первая ее казнь, но и не каждый день приходилось выполнять такую работу. Вот уже пять лет прошло с тех пор, как Мелисанда играла роль Мельхиора, немого подмастерья мастера-палача Раймунда Магнуса. После удара Раймунд был прикован к постели, и Мелисанда стала городским палачом Эсслингена. Четыре недели назад, в Вальпургиеву ночь, стражники задержали мужчину, который изнасиловал женщину и перерезал ей горло. Он еще держал нож в руках и с его одежды стекала кровь, когда его арестовали. Убийца вопил, точно свинья, вырываясь из хватки стражников, которые волокли его прочь от места преступления: мол, это не он ее убил, он только пришел, а она уже была мертва.

Мелисанде потребовалось пять минут, чтобы выбить из него признание. Она отвела его в подвал и показала пыточные инструменты, которыми воспользуется, чтобы развязать ему язык. На табличке она нарисовала, как вырвет ему ногти.

Писарь едва успевал записывать его признание.

Казнь назначили на сегодня, и в город стекались любопытные: в округе давно уже никого не казнили, а тут речь шла о состоятельном горожанине.

Мелисанда приготовила кашу с медом и свежей мятой. Лето выдалось дождливое, и травы в саду пышно разрослись. Стол она давно уже переставила в спальню Раймунда и удлинила столешницу, чтобы отец мог дотянуться до миски с едой здоровой рукой.

Он сунул ложку в кашу, вытер тыльную сторону ложки о край миски, поднес еду ко рту и, проглотив, потянулся за следующей порцией.

Пока Раймунд завтракал, Мелисанда готовилась к казни. Она надела шнуровку, скрывавшую ее истинный пол. Правда, скрывать было особо нечего — у некоторых мужчин груди были больше, чем у нее. И все же она крепко затянула грудь, так что теперь ее тело казалось плоским, как доска. Пройдясь по комнате, девушка проверила, ничего ли ей не жмет. Шнуровка сидела идеально. Затем она набросила наряд палача: крупные зеленые, красные и синие квадраты на ткани давали любому понять, каким делом она занимается. На голову Мелисанда надела черный капюшон из блестящего шелка.

Раймунд улыбнулся ей.

— Сегодня будет казнь, — шепнула Мелисанда. — Людвиг Минтроп, насильник, помнишь? Он сознался еще в трех преступлениях. Вскоре он предстанет перед Господом.

В глазах Раймунда читался вопрос.

— Почему его не четвертуют и не повесят? У него нашлись влиятельные друзья. Мне приказали дать ему обезболивающую настойку, чтобы он не мучился. Но его все равно не похоронят. Обезглавленное тело повесят, и оно будет качаться в петле, пока не превратится в скелет.

Раймунд, помрачнев, кивнул. Мелисанда знала, о чем он думает. Обезглавливание — несправедливое наказание для Минтропа. Ему нужно было отрезать его мужское достоинство и бросить на съедение собакам, а потом четвертовать. Однако для важных шишек закон не писан. Впрочем, Минтропа все равно ждет преисподняя. Каждому известно, что чем больше человек мучается перед смертью, тем легче ему в загробном мире.

Иногда подобные мысли пугали Мелисанду. Она вспоминала о своем детстве, о том, как росла дочерью богатого купца и даже не могла предположить, что когда-нибудь будет зарабатывать себе на хлеб подобным ремеслом. Юная Мелисанда Вильгельмис видела только светлую сторону жизни, только счастливых, сытых и благополучных людей. Конечно, она знала, что у жизни есть и темная сторона, что люди страдают от болезней и горестей, что они умирают. Однажды она даже присутствовала при казни. Но все те ужасные вещи не имели к ней никакого отношения. Ни к ней, ни к ее жизни, ни к ее семье.

Закрывая глаза, Мелисанда иногда позволяла себе на пару мгновений вновь стать маленькой девочкой, так не любившей переводить псалмы с латыни, украдкой бегавшей в лес на охоту и мечтавшей о благородном рыцаре Гаване. В последнее время Гаван в ее мечтах все чаще походил на красавца Адальберта Брайтхаупта. Несколько месяцев назад она увидела сына главы гильдии на судебном разбирательстве, и с тех пор не проходило и дня, чтобы она не думала о нем.

За последние пять лет Мелисанда успела привыкнуть к своей судьбе и никогда не жаловалась. Мысли о мести придавали ей сил, но после встречи с Адальбертом все изменилось. Ей вновь захотелось стать девушкой, красивой и любимой. Захотелось оставить в прошлом личину одинокого мальчишки, которого все презирали за его грязную работу. Она представляла себе, как вновь становится Мелисандой, носит женскую одежду, наслаждается восхищенными взглядами Адальберта. Втайне от Раймунда она даже сшила себе платье и иногда, когда отец крепко спал, наряжалась и любовалась своим отражением в лезвии меча. Она даже воображала, как Адальберт приглашает ее на танец, и кружила по комнате.

Ах, если бы он только увидел ее такой! Мелисанда была уверена, что любовь сразу же вспыхнула бы в душе Адальберта.

Из комнаты Раймунда донесся какой-то звук, и Мелисанда вернулась к яви. Убрав завтрак, она вымыла посуду и все расставила по своим местам, а потом подошла к приемному отцу — в сердце девушки он занял место ее близких.

— Я вернусь сразу после казни, — прошептала она. — И почитаю тебе Библию, которую нам дал мастер Генрих.

* * *

Вендель Фюгер набрал пригоршню земли и принюхался, растирая комья в пальцах. Затем он удовлетворенно кивнул. Лето будет урожайным: оно было не очень сухим, но и без проливных дождей. Гроздья винограда наливались соком, так что вино получится не слишком сладким, но и не кислым. Этот виноград двадцать три года назад, вскоре после рождения сына, посадил отец Венделя. Лозы уходили корнями глубоко в землю. Стояло раннее утро. На листьях блестела роса, солнце только поднялось над горизонтом.

Вендель потянулся. Неподалеку белел замок Ахальм, всегда напоминавший жителям Ройтлингена о том, что прямо за городскими воротами простираются вражеские земли. Замок принадлежал Вюртембергу, как и носившая его имя гора. Низ склона покрывали виноградники. Некоторые из них принадлежали семье Венделя. У них были звучные названия: Зоммерхальде, Лихтенберг, Зюдлаген. Виноград был сладким, даже когда лето выдавалось холодным и дождливым. Один из лучших виноградников отец Венделя, Эрхард Фюгер, купил только в прошлом году: старик Амманн продал принадлежавший его семье виноградник под названием Аммандль из-за долгов. Когда-то семья Амманна была очень влиятельной, но он любил кутить и промотал все деньги. К тому же у него было семь дочерей и за всех нужно было давать приданое. Эрхард Фюгер предложил старику достойную цену, и тот, стиснув зубы, согласился: Амманн был дворянином и ему претило продавать свою землю простому купцу, пусть цена и была хороша. Фюгер состоял в гильдии виноторговцев, в которую входили трактирщики и люди, занимавшиеся перевозками вина. У него был свой маленький трактир, но основную прибыль Фюгер имел от продажи вина. Вино он получал с собственных виноградников, где работали нанятые им виноградари, и покупал в других городах. Семья Фюгера была очень зажиточной, их винный погреб никогда не пустовал, и они даже обзавелись собственным виноградным прессом, установленным рядом с их домом у Верхних ворот.

Вендель был единственным наследником своего отца и гордился тем, что не только стал удачливым торговцем, но и разделял страсть к виноделию, как его отец. Он не раз доказывал свое мастерство, искусно управляясь с неуступчивыми покупателями. Несомненно, особенно удачной представлялась его сделка с тремя эсслингенскими трактирами, в которых в ближайшие годы будут подавать только вино Фюгера, — за такую привилегию он немного снизил для них цены. Да, прибыль будет не такой высокой, как от продажи вина в собственном трактире, но он займет достойное место среди виноторговцев. За такое отец Венделя вообще отказался бы от прибыли: очень уж ему хотелось обвести вокруг пальца эсслингенских виноделов. Вендель этого не понимал. Какой смысл ссориться с кем-то? При первой же возможности обиженный тобой человек тебе отомстит. И круговорот мести никогда не завершится. Вендель тряхнул гривой каштановых волос, поприветствовал своих работников, поднимавшихся по узкой тропинке к винограднику Зоммерхальде, вскочил на коня и направился в город. Там его уже ждал караван. Он несколько недель предвкушал эту поездку — вначале в Адлербург, затем в Эсслинген. Оттмар де Брюс заказал у него десять бочек белого вина из винограда траминер, трактирщики Эсслингена — столько же. Двадцать бочек, пять повозок, десять опытных наемников для охраны каравана.

Вендель не любил носить оружие, но, учитывая трудности пути, выбора у него не было. Он подумал об Оттмаре де Брюсе — поговаривали, будто этот граф оружия как раз не гнушается и славится умением обращаться с мечом. Ходили слухи, что в Адлербурге творятся всякие бесчинства, но де Брюса это не заботит, он не особенно старается, дабы в его землях царили мир и покой. Однако Вендель не слушал злые языки. Оттмар де Брюс был хорошим покупателем: он много заказывал и всегда вовремя платил. А главное, де Брюс, как и Вендель, любил песни и игры. Граф наслаждался жизнью и обожал праздники. Да, он был грубоват и его шуточки не стоило слушать монахам, детям и молодым девицам. Но именно это и нравилось Венделю — хоть ненадолго свернуть с пути добродетели. Ровно настолько, чтобы не прогневить Господа.

— Но! — воскликнул Вендель, подгоняя коня.

Стражники у ворот помахали ему рукой, и Вендель замедлил ход, чтобы ненароком кого-нибудь не задеть. Он проехал по улице Лавочников, здороваясь с горожанами, свернул налево и, остановившись перед своим домом, спешился.

Навстречу ему вышел отец.

— Вино в этом году будет отличным, папа! — воскликнул юноша.

— Если не будет ранних заморозков. — Эдхард Фюгер всмотрелся в голубое небо, будто мог увидеть там знак, подсказывающий, какой будет погода этой осенью.

— Ах, отец, зачем говорить о заморозках таким чудесным летним деньком!

Эдхард улыбнулся, но его лицо тут же вновь приняло серьезное выражение. Он взял сына под руку и повел к прессу. Под навесом было тихо, тяжелые балки источали кисловатый запах виноградного сока, пропитавшего дерево.

— Сынок, прежде чем ты отправишься в путь, я хочу с тобой поговорить, — начал Эдхард. — Я очень горжусь тобой. Любой отец гордился бы тобой.

Вендель покраснел, но тут ему в голову пришла мысль о том, что отец, похоже, собрался обсудить с ним что-то неприятное.

— Тебе уже двадцать три года. Я в твоем возрасте…

Все, Вендель уже догадался, о чем пойдет речь. Ну конечно. Дети.

— …давно был женат, а твоя супруга уже родила тебе пятерых детей, — продолжил за отца Вендель.

— Из которых выжил только один, — вздохнул Эдхард. — Господь послал мне суровое испытание, но и вознаградил честь по чести.

Вендель мысленно застонал. Кажется, на этот раз отец действительно говорил серьезно. В отличие от отцов его друзей, Эдхард Фюгер не скупился на теплые слова, хотя и любил поворчать. Но так много похвалы за один раз?

— Не стану ходить вокруг да около. Я нашел тебе невесту! Ей шестнадцать, она хорошенькая, скромная, а главное — за нее в приданое дают виноградник Вагенрит, что на юго-западном склоне холма Эхенценберг. Отличный выбор.

Вендель сразу понял, о ком идет речь. Девушку звали Ангелина, и ее имя полностью соответствовало ее сущности. Конечно, она стала бы для него хорошей супругой. Но Вендель не хотел жениться на винограднике. Не хотел жениться на ангеле. Ему не нужна была покорная и скромная жена. Он мечтал о браке по любви, как в стихах, которые он иногда читал. Ему вспомнились строки из одной книги: «Соловей, спой моей возлюбленной, благородной моей королеве! Сердце мое сгорает от любви к ней, сладострастное тело ее манит меня».

Да, Вендель мечтал о вечной любви. Он знал, что стоит только влюбиться — и ты больше не сможешь думать ни о ком другом. Но девушек, способных разжечь любовь в его сердце, Вендель еще не встречал.

— Отец, я знаю, что мне пора жениться. И Ангелина — чудесная девушка. Но я не думаю, что мы с ней будем счастливы. Я не люблю ее.

Глаза Эрхарда потемнели.

— Время вышло, сын. Вот уже четыре года ты отвергаешь одну невесту за другой. Довольно! Я уже договорился с ее отцом. Когда мы соберем урожай и вино будет разлито по бочкам, сыграем свадьбу. И ты не пожалеешь. В конце концов, ты женишься на самой красивой девушке в Ройтлингене.

Вендель потупился. Отец проявил терпение, достойное уважения, любой другой на его месте давно бы уже обвенчал сына. Он даже спорил с женой — та давно мечтала, чтобы их сын женился. Пришло время. Нельзя быть таким неблагодарным. Вздохнув, Вендель поднял голову и взглянул на отца.

— Ты прав, папа.

Лицо Эрхарда дрогнуло, затем его губы расплылись в широкой улыбке.

— То есть… ты согласен?

Вендель сглотнул. Отец казался таким счастливым. Глядя на сияющее лицо Эрхарда, он не посмел ему отказать.

— Как бы я мог противиться твоей воле? И Ангелина действительно чудесная девушка. Я непременно полюблю ее, когда мы поженимся. Как ты полюбил маму.

Вендель чуть не задохнулся, когда отец сжал его в объятиях. «До свадьбы еще полгода, — подумал юноша. — Мерно несет свои воды река Эхац, да и время течет не быстрее».

* * *

Улыбнувшись, Раймунд погладил Мелисанду по голове. Девушка поцеловала отца в лоб, сняла меч палача с крючка и отправилась в путь. У дома уже собралась малышня — дети с гиканьем шли за пыточных дел мастером. Как и всегда, им нравилось проверять себя на смелость. Кто отважится подойти к палачу ближе всего? Кто дерзнет взглянуть ему в глаза? Кто решится заговорить с ним?

Но в это воскресенье сорванцы вели себя прилично. Будто стая собак, увязавшаяся за столь пугающей фигурой в пестром наряде, они по очереди то обгоняли палача, то отставали от него.

Мелисанда уже давно привыкла к этому. Вначале она пыталась отгонять их, но дети были на удивление увертливыми. Кроме того, законом палачу запрещалось прикасаться к ним — за нарушение пришлось бы платить. Поэтому обычно она забавлялась тем, что время от времени останавливалась или, напротив, начинала идти быстрее, и малышня с визгом разбегалась, а потом возвращалась вновь. Но сегодня девушке было не до игр. Вскоре ей придется отрубить человеку голову, а это непросто. Конечно, мерзавец заслуживал такого наказания. И все же одобрять убийство и совершать убийство — две разные вещи. К тому же от нее ждали чистой работы. Голова должна была покатиться по эшафоту после первого же удара. В противном случае палач мог лишиться не только репутации, но и — если толпа будет не в лучшем настроении — собственной головы.

Городской совет перенес суд на рыночную площадь. Зал судебных заседаний не смог бы вместить всех желающих.

На площади собрались все двенадцать судей. Невзирая на жару, они были одеты в плотные пурпурные мантии.

В воздухе чувствовалась влажность, и Мелисанда подумала, что сегодня будет гроза.

Минтроп сидел в тюрьме в Шелькопфской башне под охраной четырех стражников. Они с готовностью отступили в сторону, как только Мельхиор подошел к тюрьме. Один из них открыл перед палачом дубовую дверь, остальные потупились, пряча глаза. В нос Мелисанде ударила вонь — пахло страхом и испражнениями.

Ключник кивнул ей, прошел к тяжелой двери, обитой железом, и, погремев связкой ключей, впустил палача в темницу.

Минтроп, вскочив, вжался в стену, будто хотел проломить ее. Но каменные стены тюрьмы могло разрушить разве что землетрясение. Взгляд его глаз, расширившихся от ужаса, остановился на Мелисанде.

Она достала из сумки чашу и табличку с заранее приготовленной надписью «Выпей» и протянула Минтропу.

Минтроп разрыдался, упал на соломенную подстилку и накрыл голову руками.

Мелисанда повернулась к стражнику, и тот схватил приговоренного. Минтроп не стал сопротивляться, и Мелисанда влила ему сонное зелье в рот. Вскоре убийца расслабился, на его лице заиграла блаженная улыбка.

«Ты этого не заслуживаешь, — подумала Мелисанда. — Твоим жертвам приходилось выносить все в полном сознании». Но затем она опомнилась. Нельзя плохо думать о том, кому предстоит встреча с Создателем. Его судьба — уже не в руках людей.

Она задумчиво посмотрела на искаженное жутковатой улыбкой лицо Минтропа. Мелисанда надеялась, что правильно рассчитала дозу зелья, — перед судом убийца должен был повторить свои показания, чтобы приговор зачитали всем собравшимся.

Она кивнула стражнику, и тот поднял обмякшее тело преступника.

Когда они вышли из подвала, Мелисанда окатила Минтропа холодной водой и стала ждать. Вскоре взгляд убийцы прояснился. Минтроп был готов к казни. Он будет все понимать, но при этом ничто не сможет напугать его. Преступник поднялся на ноги, его шатнуло, но он пошел без посторонней помощи.

«Хорошо, — подумала Мелисанда. — Начало положено».

Стражники усадили Минтропа в повозку и заковали его в цепи. В переулке перед башней собралась целая толпа. Горожане кричали и бранились, швыряя в Минтропа экскрементами и гнилыми овощами. Стражники старались держаться от повозки подальше, чтобы в них случайно не попали. Мелисанда шла шагах в десяти за повозкой, но, в отличие от стражников, ей не приходилось беспокоиться: толпа сама расступалась при приближении палача.

Процессия медленно двигалась по переулкам. Хотя рыночная площадь была совсем недалеко, путь к ней казался бесконечным. На площади со стороны больницы Святой Катарины соорудили трибуну, на которой расселись судьи. Вокруг выстроились две дюжины стражников. Писарь держал перо наготове.

Председатель, Куниберт фон Энгерн, развернул пергамент.

— Людвиг Минтроп, сын почтенного Йорга Минтропа, вы обвиняетесь в изнасиловании и убийстве Клары, дочери Хенна, торговца тканями. Вы обвиняетесь в изнасиловании и убийстве Анны, супруги Фридлейна, начальника монетного двора. Вы обвиняетесь в изнасиловании и убийстве Кунигунды, акушерки Эсслингена. Вы обвиняетесь в изнасиловании и убийстве Евы, дочери Оберлина, столяра. Вы сознаетесь в своих преступлениях?

Минтроп молчал, удивленно уставившись на фон Энгерна. Мелисанда прикусила губу. Она трижды проверила, сколько налила зелья! Этого не может быть!

Фон Энгерн нетерпеливо махнул рукой, капли пота блеснули на его лбу. Один из стражников ударил обвиняемого в бок.

Минтроп вздрогнул.

— Я во всем сознаюсь, — пробормотал он. А потом искра сознания блеснула в его глазах. — Я воздал этим бабенкам по заслугам. Они сами виноваты. Похотливые развратные шлюхи, вот они кто!

— Придержите язык, Минтроп! — рявкнул фон Энгерн.

И снова стражник ударил его, на этот раз в живот. Минтроп согнулся от боли и замолчал.

Куниберт фон Энгерн поднялся.

— Людвиг Минтроп, вы признаны виновным в изнасиловании и убийстве этих женщин и приговариваетесь к казни через обезглавливание.

Толпа возликовала.

— Голову с плеч! — кричали люди, и их голоса эхом отражались от стен домов. — Отправь его в преисподнюю, палач!

* * *

Оттмар де Брюс поднял руку, приказывая своим стражникам остановиться. Все молчали, и только слышно было, как тихо пофыркивают лошади.

Де Брюс помедлил, затем повернулся к своим людям.

— Мы будем ждать здесь, — объявил он. — Отсюда открывается отличный вид на эшафот. Мы все увидим, а нас даже не заметят.

Спешившись, он подошел к кромке леса и окинул взглядом долину Неккара.

— Какая красота! — ухмыльнувшись, воскликнул граф. — Я буду наслаждаться каждым мгновением этой казни. А какой у нас палач! Если то, что говорят об этом парне, правда, то я надолго запомню этот день. — Он расхохотался. — Подайте мне вина! Где вино? В конце концов, сегодня нам предстоит отличное зрелище.

Фон Закинген протянул ему бокал. Отхлебнув немного вина, де Брюс вытер губы.

— Ну же, палач, — пробормотал он. — Выйди на свет божий. Когда ты выполнишь свой долг и толпа зевак разойдется, нас с тобой ждет разговор с глазу на глаз. Только ты и я.

* * *

Минтропа вновь завели в повозку, и Мелисанда пошла во главе процессии. Они направлялись к эшафоту, оборудованному за городскими воротами. За палачом следовали судьи. Присоединились к процессии и церковники: священники и монахи несли кресты и непрерывно молились. За ними ехала повозка, окруженная стражниками. Благодаря зелью приговоренный, казалось, не понимал, что его ждет.

В толпе царило оживление. Кто-то пел и танцевал, музыканты наигрывали веселые мелодии. Выйдя из Плинзау, процессия пересекла мост и остановилась на другом берегу Неккара, на холме неподалеку от тракта. Место для эшафота выбрали отменное: оно было видно издалека, так что каждый путник мог засвидетельствовать, что в Эсслингене царят закон и порядок.

Тут построили трибуны, а рядом возвели виселицу.

Дворяне и зажиточные купцы заняли самые лучшие места вокруг эшафота. Они не торопились.

А вот Минтроп уже начал нервничать. Похоже, действие зелья постепенно слабело.

Пришло время положить всему конец.

Мелисанда подала стражникам знак, и те, толкнув приговоренного, поставили его на колени.

Куниберт фон Энгерн махнул красным платком, и над толпой — тут собралось не меньше тысячи человек — воцарилось молчание.

Мелисанда обвела взглядом трибуны, и вдруг ее сердце замерло. На одной из трибун сидел Адальберт, его черные глаза блестели под копной русых волос, на губах играла улыбка. Девушка оцепенела. Ей вспомнился сегодняшний сон: Адальберт ведет свою невесту Мелисанду в маленькую хижину на полях Фильдерна. Адальберт покрывает ее тело нежными поцелуями. Сон и явь слились воедино, и Мелисанде почудилось, что Адальберт улыбается ей.

— Голову с плеч!

— Не спи, Мельхиор!

Мелисанда испуганно вздрогнула, сжав меч в руке. Как долго она простояла вот так? Как долго смотрела на Адальберта? Он и вправду улыбнулся ей?

У девушки задрожали руки. Палачу нельзя ни на кого таращиться. Многие верили, что взгляд палача приносит несчастье. Что, если ее обвинят в попытке наслать на Адальберта порчу?

— Голову с плеч!

Шум толпы стал громче. Мелисанда заметила, как Куниберт фон Энгерн что-то прошептал другому судье.

Она должна сделать то, что от нее ждут.

«Спокойствие. Сосредоточься на долге».

Мелисанда закрыла глаза. «Я Мельхиор, палач, а не Мелисанда, влюбленная в человека, который никогда не должен узнать о ее любви».

Лицо Мелисанды окаменело, Нерта приятно грела руку.

Она подошла к приговоренному, сунула ему под нос табличку — по традиции палач должен был попросить прощения за свой поступок.

Затем она завязала убийце глаза и отошла на шаг. В следующее мгновение Мелисанда замахнулась и с разворота нанесла удар.

Тонкая шея Минтропа даже не замедлила движения клинка. Меч вошел в плоть, как нож в масло. Удар был точным и выверенным. С хлюпающим звуком голова отделилась от туловища, покатилась по эшафоту и замерла, устремив глаза в небо. Кровь била фонтаном. Толпа загудела, затем люди начали хлопать в ладоши и кричать.

Мелисанда жестом приказала стражникам подвесить труп Минтропа на виселице, а голову насадила на железный шип. Труп источал чудовищную вонь: в момент смерти мочевой пузырь и кишечник опорожнились — как и всегда бывает, когда человек предстает перед Судьей Небесным.

Люди с трибун начали расходиться, да и толпа поредела, спеша на площадь, где должно было состояться празднество с песнями и плясками. Теперь уже никто не обращал внимания на палача: тот выполнил свой долг и вновь доказал, что знает свое дело.

Все позабыли о кратком мгновении, когда Мельхиор, замечтавшись, уставился на трибуны, будто заметил там то, чего никто другой не увидел.

Мелисанда с облегчением вздохнула. Теперь можно было отправиться домой, к Раймунду, и выпить кружку-другую пива, чтобы позабыть об ужасах казни, страхе смерти и убийстве, а главное — об опасности, которой она сама себя подвергла, когда замечталась.

Мелисанда окинула взглядом предгрозовое небо: сизые тучи уже сгустились, готовые положить конец зною. Пора было идти домой.

Повернувшись, девушка оцепенела. Конь, доспехи, лицо.

Оттмар де Брюс улыбался. Наверное, кроме него так мог бы улыбаться только сам сатана.

Мелисанда затаила дыхание. Во сне граф приходил к ней каждую неделю, но наяву после резни в ущелье она его не видела. Да, пару раз она издалека наблюдала за его свитой, въезжавшей в город, но де Брюс еще не представал перед ней так близко. С того самого дня на поляне. Горло Мелисанды болезненно сжалось. Неужели де Брюс видел казнь? Неужели он ее узнал? В тот краткий миг, когда она любовалась Адальбертом, он узнал в ней девочку, за которой гонялся уже пять лет?

А ее меч лежал у виселицы, до него не дотянуться. Если бы Мелисанда захотела убить графа прямо сейчас, ей пришлось бы драться голыми руками.

Де Брюс снял со спины двуручный меч и соскочил с лошади. Он по-прежнему улыбался — точно так же, как в тот миг, когда вспорол живот ее матери.

Мелисанда, растерявшись, не могла сдвинуться с места. Де Брюс подошел ближе и занес меч над головой.

* * *

Раймунд испуганно вскинулся ото сна и открыл глаза. Левая рука подрагивала, сердце бешено колотилось, будто он только что сбежал от банды разбойников.

В открытое окно виднелось затянутое темными тучами небо. Было уже далеко за полдень, а Мелисанда до сих пор не вернулась. Казнь не могла продолжаться так долго. Неужели она допустила ошибку и неправильно провела удар?

Но ведь они столько тренировались! В те дни Раймунд часто впадал в отчаяние, не веря, что эта нежная девчушка сможет управляться с мечом палача, и раз за разом задавался вопросами: сможет ли она рубить преступникам головы? сумеет ли обезглавить убийцу одним-единственным ударом? Этого требовали судьи, народ и закон.

— Не глупи, — сказал он себе. — Она всему научилась. Меч стал продолжением ее руки. Наверное, пошла в трактир, чтобы отогнать демонов. Ты ведь и сам так всегда поступал после казни.

Раймунд закрыл глаза и погрузился в воспоминания — обычно он делал это, когда ненависть к собственному телу становилась невыносимой. Он был заперт в худшей из тюрем. И за что только Господь покарал его? Или это испытание? Раймунд не знал.

В тот день, когда тело отказало ему, стоял мороз. Наступил январь, зима мертвой хваткой сжала город, снега намело пару метров. Той зимой умерли многие горожане — старые и больные. Раймунд шел по переулку, чувствуя, что с его телом что-то не так. И дело было вовсе не в холоде. Руки и ноги казались чужими, будто не желали повиноваться ему. Раймунд думал, что скоро умрет, и волновался за Мелисанду. Как она справится без него? Но все вышло наоборот: судьба посмеялась над его опасениями и теперь Раймунд не смог бы выжить без своей приемной дочери.

За год до этого он повесил мужчину, обвиненного в убийстве, которого тот не совершал. Может быть, причина в этом? Может, Бог решил покарать палача? Но Раймунду не в чем было себя упрекнуть. Он лишь выполнял приказы городского совета. Суд приговорил громилу — он был на голову выше Раймунда — к казни через повешение. Он сознался, Раймунду даже не пришлось его пытать. Нашлись и свидетели его преступления. Все, как положено. Колоссальный вес этого великана заставил Раймунда провести в раздумьях не одну бессонную ночь. Что, если веревка порвется? Или, того хуже, рухнет виселица?

Раймунд тогда трижды ходил к мастеру, изготовлявшему веревку, чтобы убедиться в ее прочности. Да и виселицу он сам проверил — повесил на ней издохшую лошадь, чтобы посмотреть, не развалится ли деревянная конструкция. Если бы на казни что-то пошло не так, Раймунд навлек бы на себя опасность. На себя и на Мелисанду. Тогда девочке было пятнадцать, она еще не готова была занять его место. В город привезли бы другого палача, и что бы тогда делал Мельхиор?

Почувствовав влагу в промежности, он заплакал от стыда, вновь проклиная собственную беспомощность.

Раймунд всегда гордился своим телом, сильным и мускулистым. Своей выдержкой и силой. От этого ничего не осталось. Он превратился в жалкого старика, который ходил под себя, точно младенец.

И вновь Раймунд погрузился в воспоминания. Он думал о тех временах, когда Мелисанда только поселилась у него дома. После первого вечера она больше не разговаривала, будто у нее вырезали язык. И все же девочка понимала, что ее жизнь зависит от того, насколько точно она будет выполнять его указания. Она целые дни проводила в своей спальне, когда Раймунд уходил из дома. Так прошла неделя. К счастью, никто ничего не заметил. Магнус вел себя так же, как и всегда, не изменяя своим привычкам, но, тем не менее, ему все время казалось, что за ним следят. От каждого встречного он ждал судьбоносного вопроса: «Кого ты прячешь в своем доме?» Едва завидев в городе людей де Брюса, Раймунд впадал в панику, его бросало в жар, а ноги дрожали так сильно, что он едва мог идти.

Так продолжаться не могло. Нужно было принять какое-то решение. Но какое? Господь поручил ему заботиться о Мелисанде Вильгельмис, и тут уж ничего не поделаешь. Может быть, отправить ее в Ройтлинген? Там у него был знакомый мастер в гильдии, когда-то пообещавший оказать ему услугу. Но это не решение. Ройтлинген находился слишком близко к Эсслингену, там сразу заметят новую девочку с ярко-рыжей копной. Де Брюс будет в восторге.

Нет, Мелисанду нужно увезти куда-нибудь подальше. На север. Или к мадьярам. Этот народ отличается воинственностью, но им нужны трудолюбивые люди. Среди мадьяров Мелисанда найдет себе хорошего мужа. Она была красива, а приданое заставит позабыть о ее происхождении. Но как же ему отвезти Мелисанду к мадьярам? Он не мог сопроводить ее сам. Раймунд не имел права бросить Эсслинген на пару месяцев. Ему вообще нельзя было надолго покидать город. Может быть, отправить ее с караваном? Но нет, купцы любопытнее рыночных торговок, они станут задавать слишком много вопросов.

Раймунд потерял сон, раздумывая о будущем Мелисанды, и надеялся только на Господа, который мог послать ему знак.

Но шли дни, а Магнус так и не нашел решения своей проблемы. А потом однажды он обнаружил у себя в кошеле незнакомую монетку. Глядя на непривычную чеканку, он понял, как спрятать Мелисанду, не отправляя ее прочь. И как решить проблему со своим преемником. Где лучше всего прятать необычную монетку? В набитом золотом кошеле!

На следующий день он отправился в ратушу и обратился к городскому совету за разрешением поселить в своем доме племянника. Раймунд сказал, что родители ребенка — мальчика по имени Мельхиор — погибли от нападения разбойников и бедняге некуда податься. Ему напомнили о том, что тогда Мельхиору придется стать палачом.

— Это не проблема, — заявил Раймунд. — Отец Мельхиора тоже был палачом. Семейное дело, понимаете ли. Но… есть еще одна сложность… — Он неуверенно покрутил в руках гугель[19].

Раймунду хотелось сбежать. Он никогда в жизни так не лгал. Что, если его ложь раскроется? Нет, об этом думать было нельзя.

— Все бумаги моего племянника потерялись во время нападения разбойников.

Глава совета небрежно отмахнулся.

— Ничего страшного.

И Раймунд, вздохнув, продолжил:

— Мальчик немой, зато обучен грамоте.

Члены городского совета прыснули.

— Отличная новость! — воскликнул Конрад Земпах. — Немой палач! Чего же еще желать? Приведи его в ратушу, мы подготовим для него новые бумаги. Пускай живет у тебя. Научи его всему, что умеешь, чтобы наш город и в будущем славился лучшим палачом в этих землях. Но теперь о повышении оклада говорить не приходится, ты же понимаешь?

— Конечно.

Раймунд поклонился, вышел из ратуши и направился в трактир. Ему срочно нужно было выпить большую кружку пива. Сердце выскакивало у него из груди. В бою он не раз смотрел смерти в глаза, страх всегда отступал, стоило ему почуять запах крови. Но здесь, перед наиболее влиятельными людьми этого города, он словно оказался на Страшном суде.

Две недели спустя Раймунд остриг Мелисанде голову, одел ее в поношенные штаны и старую сорочку и отвел в ратушу. Члены городского совета с удивлением взглянули на будущего заплечных дел мастера[20], но ничего не сказали.

Никто не усомнился в способности Раймунда сделать из этого мальчугана настоящего мастера своего дела, умелого и надежного.

Они без проволочек выдали Магнусу новые бумаги, и Мелисанда официально стала Мельхиором, племянником палача Раймунда Магнуса. А члены городского совета перешли к более важным делам.

К тому моменту Мелисанда так и не промолвила ни слова.

Заговорила она только спустя полгода. До тех пор Раймунд не знал, что происходит у нее в голове, что она чувствует, о чем думает. Когда он объяснил девочке, что теперь ей придется выдавать себя за его племянника и нужно будет научиться его ремеслу, она лишь молча посмотрела на него. Тогда Магнус даже подумал, что Мелисанда сошла с ума. Ее лицо осталось бесстрастным, ничто не выдавало каких бы то ни было чувств.

Временами Раймунд даже думал, что так будет лучше для нее. Он поручал ей простейшую работу, и Мелисанда все выполняла, точно придерживаясь его советов и указаний. Он украдкой наблюдал, как она подметает дом, как собирает травы. На ее лице все это время неизменно сохранялось невозмутимое выражение. Однажды глашатай на рыночной площади провозгласил, что теперь семья Вильгельмисов отомщена. С того дня, как в ущелье была устроена резня, прошло три месяца; Фридрих фон Кроненбург был убит в собственном замке, а его голову насадили на зубец крепостной стены. Потом в замке сожгли все, что только могло гореть. Мелисанда подняла голову. Услышав имя своего отца, она вздрогнула, но затем спокойно продолжила путь, толкая тележку с дохлыми собаками. Она дошла до дома городского живодера.

Словно тьма объяла ее душу, приглушая все проблески чувств. Но однажды вечером вернувшийся после суда Раймунд понял: девочка изменилась. Мелисанда сидела за столом, когда он вошел в дом, и у него сразу возникло неясное ощущение, что в ней что-то не так. Казалось, изменились ее осанка, взгляд, выражение лица.

— Раймунд Магнус…

От звука ее голоса он чуть не выронил сверток с инструментами.

— Я долго думала…

Магнус сел рядом с ней, от радости у него даже слезы навернулись на глаза. Словно его девочка возродилась из мертвых.

— Я останусь с тобой и научусь твоему ремеслу. Когда я стану новым палачом Эсслингена, меня будут презирать все жители этого города. Но я готова смириться с этим, ибо настанет день, когда убийца моей семьи получит по заслугам. Тогда я открою всем свое истинное имя. И буду свободна. А до того дня, Раймунд Магнус, ты станешь моей семьей. Ты храбрый, добрый и умный, и я горжусь тем, что буду твоим… племянником.

У Раймунда от волнения не нашлось слов. Он молча встал и сжал девочку в объятиях.

С того дня она старательно делала все, чему он ее учил. Магнус чувствовал, что ей это дается нелегко, но Мелисанда никогда не жаловалась. Впервые оказавшись в пыточной, где она должна была помогать ему, Мелисанда побледнела так, что ее лицо стало цвета свежевыпавшего снега, однако рука, протянувшая ему раскаленные щипцы, не дрогнула.

Она плакала всего один раз за три года до того, как его хватил удар, вынудивший Мелисанду занять должность городского палача. Тогда она помогала ему допрашивать одного мальчишку, едва ли старше ее самой. Обвиняемый убил девочку, единственную дочь богатого ювелира. До последнего вздоха он утверждал, что это был несчастный случай, что девочка упала, что он не хотел причинить ей вреда. Тем вечером Мелисанда, не промолвив ни слова, ушла с кувшином вина в свою спальню, а ночью Раймунд услышал, как она рыдает, громко, с отчаянием. У него сердце разрывалось от жалости. Но на следующее утро Мелисанда сделала вид, что ничего не произошло, и только покрасневшие глаза выдавали ее. Он никогда не говорил с ней об этом. Да и что Магнус мог сказать? Она лучше других знала, что судьба бывает несправедлива.

Наконец-то дверь распахнулась. Гроза уже отбушевала, на небе краснело предзакатное солнце, и его лучи били в окно. Раймунд услышал шаги Мелисанды, узнал ее походку.

Войдя в дом, она повесила Нерту на балку и поцеловала отца в лоб.

— Прости, что задержалась. Ты, наверное, меня уже заждался.

Раймунд сжал ее ладонь, посмотрел в лицо. Взгляд девушки горел, под глазами пролегли темные круги. Раймунд заморгал, и Мелисанда поняла его вопрос.

— Да, ты прав. Кое-что случилось. Де Брюс пришел на казнь.

Раймунд с трудом сглотнул. Ему хотелось кричать, но с его губ сорвался только хрип.

Мелисанда опустила ладонь ему на грудь.

— Граф явился неожиданно, занес меч. Он не узнал меня, иначе меня бы тут не было. И если бы эшафот не было видно из города, я бы его не упустила. Он в тот же миг предстал бы перед Творцом.

Раймунд увидел, как ее глаза на мгновение просветлели, и нахмурился.

— Ты спрашиваешь, чего он хотел? — Мелисанда горько рассмеялась. — Ты не поверишь. Он хочет научиться у меня обезглавливанию. Сказал, что видел меня за работой и его это впечатлило. И что ему все равно, с кем показываться на людях. — Девушка погладила отца по голове. — Он спросил: «Ты, должно быть, удивлен, почему я хочу иметь дело с презреннейшим из презренных?» И расхохотался.

Раймунд дважды шевельнул пальцем.

— Ответа он не дождался, — продолжила Мелисанда и принялась мыть Раймунда. — Еще де Брюс хвалился, что, мол, он не такой напыщенный слабак, как все остальные. «Мужчина ценится по его мастерству, — заявил он. — И неважно, палач он или рыцарь». Затем он спросил, знаю ли я его. В ответ я покачала головой и, когда он гордо произнес: «Я Оттмар де Брюс, бургграф Адлербурга», — я даже бровью не повела. А он улыбнулся и говорит: «Все верно. Я вижу, что ты парень гордый, отважный и умелый. Я хочу у тебя учиться. Такого удара, каким ты отрубил приговоренному голову, мне никогда не доводилось видеть».

Мелисанда перевернула Раймунда на бок. Стиснув зубы, он терпел, пока она переодевала его, мыла, меняла простыни.

— Мы договорились о тренировках. — Мелисанда произнесла это словно невзначай, будто речь шла о ничего не значащей встрече.

Но Раймунда не так-то просто было обвести вокруг пальца. Он вновь посмотрел дочери в глаза, но девушка уставилась в пустоту.

— Мы встретимся через три дня. Если бы де Брюс знал, у кого хочет учиться обращению с мечом! Но он узнает. Узнает перед смертью. Вскоре все свершится.

Раймунд вскинул руку и схватил Мелисанду за плечо. Ему хотелось закричать: «Не делай этого! Он тебя убьет, ты и дернуться не успеешь!» Но он не мог произнести ни слова.

И все же Мелисанда понимала, о чем Магнус сейчас думает.

— Я сделаю это. Я должна. Он больше никогда не подойдет ко мне так близко. Сам Господь привел его ко мне, чтобы справедливость наконец-то восторжествовала.

У Раймунда слезы выступили на глазах.

Заметив это, Мелисанда обняла его и опустила голову ему на грудь.

— Не плачь, — тихо произнесла девушка. — Я буду жить, а де Брюс умрет. Я никогда не оставлю тебя в беде, даже после его смерти. Все будет выглядеть как несчастный случай. Ты научил меня пользоваться травами. И клинок Нерты принесет де Брюсу смерть. Не потому, что этот меч острее любого другого, а потому, что благодаря травам он попадет в смертельную ловушку. Я только задену де Брюса, оставлю на его коже крошечную царапину — такое бывает в пылу битвы. От этого граф умрет уже через день, дьявол заберет его душу. Никто не узнает, от чего именно он умер.

Мелисанда выпрямилась, но Раймунда ее слова не успокоили. Он схватил дочь за руку.

— Я уже не ребенок, помнишь? — Она высвободилась, и дрожащая рука Магнуса упала на покрывало. — Я — Мельхиор, палач Эсслингена! — Посмотрев на отца, девушка потупилась. — Мне и так нелегко, Раймунд. Думаешь, я не знаю, какой опасности нас подвергну? Но я принесла клятву. Я дала слово отомстить за мою семью. У меня нет выбора. Поэтому не надо все усложнять.

* * *

Вендель как раз собирался подать сигнал к отъезду, когда к его дому подскакал рыцарь в начищенных доспехах. Гонец из Вюртемберга? Что случилось? Может быть, началась война? У Венделя похолодело в желудке. Последняя большая война закончилась двадцать лет назад, и Вендель знал о ней только по рассказам отца. Тогда жители Ройтлингена огнем и мечом прошли по этим землям, сожгли дотла город Нуртинген и разрушили два замка.

Сейчас, невзирая на царивший в этих землях мир, вюртембержский нобилитет имел серьезные претензии к свободным городам. Вюртембержцы не только взимали со свободных городов налоги[21] и подати, но и пытались вмешиваться в их внутренние дела.

Так, наместник в Ахальме управлял и Ройтлингеном, что вызывало недовольство у многих горожан. Ходили слухи, что вскоре начнется новая война.

Венделю становилось не по себе от таких мыслей. Отправиться на войну? Кошмар, да и только. Вендель не был трусом. Ни в коем случае. Он в любое время бросился бы в бой, чтобы защитить свою семью или свой город. Нет, все было намного хуже. У него была тайна, которую никто не должен узнать.

— Вы виноторговец Эрхард Фюгер? — Голос гонца оторвал его от горестных раздумий.

— Я его сын Вендель. Что вам угодно, господин?

— Вы должны отправиться в Урах. Срочно требуется ваша помощь.

Вендель, извозчики и наемники недоуменно переглянулись. Урах подчинялся Вюртембергу, городок был небольшим, зато отличался выгодным расположением: через него проходил торговый путь из Страсбурга в Ульм и многие купцы останавливались там отдохнуть. Герцог Ульрих тоже часто ездил в Урах, и потому город был хорошо защищен: его окружали мощные крепостные стены, имелось много сторожевых башен и широкий ров. Кроме того, в городе всегда квартировалось небольшое войско. Что такого могло случиться, чтобы потребовалась помощь Фюгера?

— Уважаемый господин, — подчеркнутая любезность в голосе Венделя не могла скрыть его раздражения от столь невежливого поведения вюртембержца. — Во-первых, мне хотелось бы знать, как к вам обращаться. Во-вторых, вы так и не сообщили мне, что же за беда приключилась в городе. Когда я выясню это, не сомневайтесь, я помогу вам всем, чем могу.

— Меня зовут Райнхард фон Траунштайн-Хофберг, я рыцарь на службе у герцога Вюртемберга Ульриха III.

Он вздернул подбородок, точно собирался продемонстрировать свою точеную шею, однако же она была скрыта кольчужным воротником. Невзирая на жару, его лицо не покраснело, а посерело. «Нелегко же ему расхаживать в доспехах, которые тяжелее его самого. От такого и зимой вспотеешь, — подумал Вендель. — Как же эти бедняги летом парятся!» Он тихо радовался тому, что не был рыцарем.

— Благодарю вас, господин Райнхард фон Траунштайн-Хофберг. Я рад приветствовать вас в моем доме. Могу ли я угостить вас кружкой холодного вина? Подать вам козий сыр? Кусок хлеба? Или ломоть сочной ветчины? Вы, должно быть, проголодались и хотите пить. Да и ваш конь измучен быстрой скачкой. — Вендель кивнул на роскошного скакуна. Бока коня дрожали, бедное животное взмокло от пота. — Принесите коню воды и немного овса! — приказал Вендель, и один из слуг сломя голову бросился выполнять его распоряжение. — А вы, господин? — настаивал Вендель.

— Разбавленного вина. И кусок хлеба. Этого будет достаточно.

Его желание тут же было исполнено. В дом рыцарь заходить отказался, но набросился на хлеб, как голодный пес на жаркое. Доев, он в знак благодарности слегка склонил голову.

— Как я вижу, вы отправляетесь в путь? — Он указал на повозки. — Что вы везете? Вино?

Промолчав, Вендель едва заметно кивнул.

— Отлично. Значит, отвезете его в Урах.

Вендель был рад, что его отец так и не вышел во двор. Эрхард отличался вспыльчивым нравом и после таких слов просто запихнул бы рыцаря в бочку с вином, а потом выставил бы прямо в бочке перед городскими воротами, не забыв стянуть с него доспехи, конечно. Никто не имел права приказывать, куда, когда и кому Фюгерам везти вино. Кроме гильдийного судьи и короля, разумеется. Похоже, этот рыцарь не пользовался особым расположением своего господина, иначе он служил бы не гонцом, а капитаном стражи или советником. Он, безусловно, был невоспитан, но вдруг удастся извлечь пользу из его визита?

— Почтенный фон Траунштайн-Хофберг… — Вендель чувствовал, как напряглись его люди. Они ждали, сдастся он или поставит наглеца на место. — Значит, беда в том, что вам не хватает вина, не так ли?

— Ваш острый ум поражает воображение.

И на это оскорбление Вендель не обратил внимания. Нужно было выяснить кое-что еще, прежде чем швырнуть беднягу на растерзание Эрхарду или, напротив, повиноваться его приказам.

— Да, тем я и славлюсь, благородный рыцарь. И острый ум подсказывает мне, что вы приехали сюда неспроста. Несомненно, мы не единственные виноторговцы в этих прекрасных землях. Но поймите меня правильно. Мы не только продаем вино, но и владеем виноградниками. Мы гордимся нашим вином. Я с удовольствием продам вам мое чудесное вино, ибо я убежден: вино Фюгеров достойно герцога!

Рыцарь заметно потел.

— Герцог приказал раздобыть вино из траминера Фюгеров, и никакое другое. Больше я вам ничего не скажу.

Вендель улыбнулся. Сколько тайн из-за пары бочек вина!

— Рад это слышать. Значит, как все еще подсказывает мне мой острый ум… — Вендель обвел взглядом ухмыляющихся слуг и наемников, — у вас должны быть при себе соответствующие бумаги, касающиеся вашего заказа.

Лицо рыцаря окаменело.

— Мне просто нужна пара бочек вина, вот и все.

— Простите, но я вижу сложившуюся ситуацию в несколько ином свете. — Вендель наслаждался выражением лиц своих людей.

Повернувшись, он подошел к одной из повозок и поправил тент.

Рыцарь окончательно потерял самообладание.

— Что вы себе позволяете?! Вы осмеливаетесь противиться приказу герцога Ульриха?!

Вендель резко повернулся. Терпение наемников тоже было на пределе: стража каравана схватилась за оружие. Но Вендель жестом приказал им остановиться.

— За кого вы себя принимаете? И за кого принимаете нас? — Он топнул ногой. — Эта земля принадлежит свободному городу Ройтлингену. Вы здесь гость, а не король и не император. Убирайтесь в свой Урах и сообщите герцогу Ульриху следующее: я рад, что ему нравится мое вино. Для меня это большая честь. Но если он хочет купить несколько бочек, пускай пришлет другого гонца. Кого-то, кто знает правила вежливости и умеет вести переговоры. Иначе сделка не состоится. Продать на пару бочек больше или меньше — это для меня неважно. Я ничего не теряю.

С этими словами Вендель направился к дому.

— Подождите, господин.

Вендель не останавливался.

— Прошу вас!

Вендель замер, но так и не оглянулся.

— Простите мне мою грубость. Поездка была долгой и утомительной, меня разморило от жары. Вероятно, я неудачно выразился. Герцог выказал желание купить именно это вино. Я готов заплатить вам вдвойне…

Вендель все-таки повернулся. Приняв нарочитую позу, словно трубадур, он сверкнул глазами.

— Думаете, я мошенник? Пытаюсь обмануть вас и выторговать больше золота за мое вино? Считаете меня прохвостом? Может, безбожником?!

Венделю даже стало немного жаль этого рыцаря. Но иного тот не заслуживал.

— Нет-нет… Что вы… — пролепетал фон Траунштайн-Хофберг. — Как вы могли такое подумать? Я… Я… Простите…

Вендель, вздохнув, подошел к рыцарю, опустил ему руку на плечо и заглянул в глаза.

— Герцог Ульрих не должен пострадать, потому что прислал ко мне не того человека. Но у меня есть одно условие для нашего дальнейшего сотрудничества: сделайте меня главным поставщиком вина в Урах. Ничто не порадует меня больше, чем возможность поставлять лучшее вино нашему почтенному, я бы даже сказал, глубокоуважаемому герцогу Ульриху. А чтобы не полагаться на память людскую — она, знаете ли, иногда подводит, — мы с вами подпишем договор, который вы скрепите печатью. Герцогская печать у вас ведь при себе, верно?

Райнхард фон Траунштайн-Хофберг сглотнул.

— Но вы сможете стать поставщиком графа только с осени. Ульрих связан другим договором.

Вендель нахмурился.

— Он покупает вино Фюгеров у кого-то другого?

— Именно так.

— Вот как… — Вендель задумчиво улыбнулся. — Ну что ж, это не станет для нас проблемой, мой дорогой фон Траунштайн-Хофберг. Давайте пройдем в дом и набросаем основной текст договора. Время обсудить подробности найдется потом.

Час спустя Вендель распрощался с гонцом и приказал своим слугам загрузить бочками с вином еще пару телег. С караваном до Ураха можно добраться за день. Если не делать долгих привалов, они прибудут в город с наступлением темноты. Как хорошо, что Вендель намеревался отправиться в Адлербург, имея день в запасе! Он заключит выгодную сделку в Урахе и успеет вовремя поставить вино Оттмару де Брюсу. Но где же отец? Вендель уже дал знак ехать, когда Эрхард выбежал во двор. За ним следовал парень в легких доспехах.

— Подожди, Вендель! — воскликнул Эрхард. — На два слова…

Что еще приключилось? Вздохнув, Вендель спешился.

Отец отвел его в сторону и, чуть запнувшись, обнял сына.

— Я просто хотел сказать тебе… Ну, ты и чертяка у меня!

— Ты все слышал?

— Каждое слово. Но ты же понимаешь, что Ульрих не станет подписывать этот договор, верно?

Вендель хотел было возразить, но отец перебил его:

— Это неважно. Не о том речь. Я бы запихнул нахала в бочку и прокатил по всему городу. И наши торговые связи с Урахом оборвались бы. Ты же знаешь, я сорвиголова, а этот рыцарь оказался мерзким наглецом. Но ты его по-настоящему унизил, с этим никакое купание в бочке не сравнится. Не уверен, что это было правильное решение, конечно. Фон Траунштайн-Хофберг будет ненавидеть тебя всю жизнь и отомстит при первой же возможности. Он попытается уничтожить тебя. Уничтожить нас.

Вся радость Венделя развеялась.

— Будь осторожен, — продолжал отец. — Не оставайся в Урахе один. Я пошлю с тобой Антония. Он не отойдет от тебя ни на шаг.

— Но он твой телохранитель, папа. — Вендель посмотрел на парня в доспехах, стоявшего неподалеку от Эрхарда.

Антоний был на пару лет старше Венделя, однако мускулистое тело, умные зеленые глаза и едва заметные шрамы на подбородке говорили о том, что он уже стал опытным воином.

— В Ройтлингене я в безопасности. И я не могу позволить себе потерять сына, — возразил отец. — Это плохо для торговли, ничего больше. — Он усмехнулся.

Вендель, не сдержавшись, усмехнулся тоже.

— Ну ладно. Я буду есть и пить только то, что кто-то попробует до меня. И буду осторожен. А теперь нам пора ехать, иначе мы не доберемся до Ураха до наступления ночи, а это действительно опасно.

* * *

Мелисанда провела остаток дня словно во сне. Казалось, будто она выпила четыре кружки пива за раз. А ведь она позволила себе всего кружку вина. Раймунд больше с ней не спорил, и это ее радовало. Девушка убрала в доме, снова вымыла отца и сменила простыни. Магнус на нее даже не смотрел.

Упрямец. А что он думал? Что со временем все станет хорошо? Что время лечит?

Встреча с де Брюсом доказала ей, что это не так. Одного взгляда в его холодные глаза хватило, чтобы вспомнить о кошмаре, случившемся несколько лет назад. В какой-то миг ей показалось, что все эти ужасные события произошли только вчера. Воспоминания вернулись: серьезное лицо Рудгера, когда он отослал мать и сестер прочь, последние слова мамы, худенькое тельце Гертруды, пронзенное стрелой.

Мелисанда не могла есть, ее подташнивало, поэтому она заставила себя пососать немного меда. Ее желудку это пойдет на пользу.

Она боялась, что сегодня не сможет заснуть, но провалилась в глубокий сон, едва коснулась головой подушки.

На следующее утро Мелисанда уже чувствовала себя лучше. Как и всегда, она произнесла привычные слова утренней молитвы.

— Еще три дня, — шепотом добавила она. — Три дня, и я сдержу слово. Гибель моей семьи будет отомщена.

Позаботившись о Раймунде, она отправилась в лес собирать травы. Последние две недели были жаркими и сухими, а значит, можно накопать много кореньев: в такую погоду их сила увеличивается.

Она задумала приготовить для де Брюса кое-что особенное — кокорыш. Лекари называли это растение «цветком мертвеца». Ничем неприметное растение с белыми зонтиками было очень ядовитым.

Мелисанда уже давно начала его собирать, и у нее скопился довольно большой запас кокорыша, о котором не подозревал даже Раймунд. Зонтиков хватило бы на то, чтобы убить двух быков. А главное, яд, содержащийся в растении, начинал действовать только через несколько часов, когда уже поздно было что-то предпринимать. Помогла бы только молитва.

Отвар, который Мелисанда приготовила из цветков кокорыша, был бесцветным, густым, как мед, и совершенно не опасным, если его просто коснуться.

Но если яд попадет в желудок или через царапину в кровоток… Крошечная царапина, которую такой человек, как де Брюс, даже не заметит… И все будет кончено.

Мелисанда не увидит смерти де Брюса, но зато никто ее не обвинит. Все подумают, что де Брюс отравился мясом или рыбой.

Она прошла по Беркхаймерскому тракту, ведущему вдоль Неккара вверх, к Фильдерну. По берегу реки шли, фыркая и покачивая головами, волы, тянувшие против течения речные судна. На тракте тоже было оживленно: на запряженных лошадьми телегах в город везли дрова, крестьянки несли в корзинах птицу, овощи и циновки. Торговки трещали без умолку, но, увидев Мельхиора, тут же притихали, крестились и ускоряли шаг.

По дороге в лес Мелисанда раз за разом представляла картину: вот она показывает де Брюсу обходной маневр, вот граф оступается и она подрезает его мечом, он бранится, но не наказывает Мельхиора, ведь сам виноват в этой оплошности. Они тренируются, пока граф не устает. Он бросает Мельхиору под ноги монету и уходит вместе со своей стражей.

Вскоре в городе начинают говорить о том, что граф Оттмар де Брюс последовал за своим сыном в могилу. И никто не сможет объяснить его смерть — де Брюс никогда ничего не ел и не пил без пробовальщика. На маленькую ранку, оставшуюся после тренировок, никто не обратит внимания — она не воспалится.

Агония графа продлится долго, и ни одно противоядие, ни одна настойка и даже кровопускание ему не помогут. Все подумают, что это сам Господь призвал его к себе. А волю Божью никто оспаривать не станет.

Мелисанда прошла мимо повозки с полудюжиной огромных бочек. Долина осталась позади, предстоял крутой подъем. Лошади устали, а подгонявший их извозчик совсем взмок.

Вскоре Мелисанда свернула с тракта. Отсюда к возвышенности вела узкая тропка. Ею редко пользовались, и Мелисанда не ожидала тут кого-нибудь встретить. В тенистом лесу терпко пахло смолой и царила тишина, лишь иногда покрикивали вороны.

И вдруг Мелисанда услышала топот копыт. Всадник мчался галопом. Потрясенно прислушавшись, девушка спряталась в кустах. Сейчас лошадь вылетит из-за поворота…

У Мелисанды перехватило дыхание. На черном коне сидел Адальберт. Ее Адальберт.

А потом она услышала еще кое-что. Вепри! Они неслись вслед за всадником, проламываясь сквозь лесные заросли, — целое стадо, несколько кабаних с поросятами.

Конь встал на дыбы, и Адальберт, вылетев из седла, ударился спиной о землю. Конь отскочил в сторону, чтобы не наступить на хозяина, и опять встал на дыбы. Стадо вепрей ушло, скрывшись за деревьями. Скакун, прядая ушами, остановился. Паника отступила, и он принялся хрустеть травой, как будто ничего не произошло.

Мелисанда не знала, что ей делать. Адальберт лежал на земле в десяти шагах от нее. Ему нужна была помощь. Но что, если она прикоснется к нему, а он в этот момент придет в сознание? Такое даже представить страшно. С другой стороны, если она ему не поможет, Адальберт умрет и тогда ей не будет в этой жизни прощения.

Из ранки на затылке юноши сочилась кровь. Взяв маленький камешек, Мелисанда бросила его в сторону парня. Тот не шелохнулся, хотя девушка попала ему в нос. Почему он не приходит в себя?

Перекрестившись, Мелисанда подбежала к нему и до смерти испугалась, когда Адальберт застонал. Она нерешительно остановилась, глядя на него. Какой же он красивый! Высокий лоб, пухлые губы. А глаза… Она чувствовала тепло его взгляда даже из-под смеженных век. Тихо встав перед ним на колени, девушка осторожно ощупала его затылок. Теплая кровь — его кровь — окропила ее руку.

Мелисанда дрожала, по спине бегали мурашки.

Так, голова Адальберта, к счастью, не проломлена. Уже хорошо. Она опустила ладонь ему на грудь. Сердце билось, пусть и слабо. Грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась. Руки и ноги, похоже, не сломаны.

Ангел-хранитель уберег Адальберта, но опасность еще не миновала. Нельзя было оставлять его здесь. Если он не придет в себя, то замерзнет ночью на голой земле. Или на него нападет дикий зверь — рысь, медведь, вепрь. Оставался только один выход: посадить его на коня и как-то доставить к тракту, чтобы ее при этом не увидели. Конечно, у Адальберта могли быть повреждены внутренние органы, поэтому перемещение навредит ему. Но если оставить парня здесь, ему вообще не выжить.

Позвать на помощь? Вернуться на тракт или в город?

Мелисанда покачала головой. Нет, это невозможно. Она не могла бросить Адальберта одного. Что, если на него наткнется лесной разбойник? Или по тропинке проскачет в галопе всадник?

Да, выход определенно только один. Нужно усадить Адальберта на коня.

Девушка осторожно отбросила светлый локон с его лба. Какое у него умиротворенное лицо! Не сдержавшись, Мелисанда наклонилась, закрыла глаза и поцеловала Адальберта. Его губы были мягкими — намного мягче, чем она ожидала.

Сладкое пьянящее чувство затмило собой весь мир. Все остальное не имело значения — только Адальберт и это божественное мгновение, объединившее их.

Налетел легкий ветерок, зашелестела листва, словно кто-то шептался в лесу. Веточка упала Мелисанде на плечо. Вскинувшись, девушка оглянулась. Ее лицо раскраснелось от стыда и испуга. Она вскочила и отпрянула в сторону. Господи, что она натворила! Она что, с ума сошла? А если бы кто-то шел по этой тропинке? Или Адальберт вдруг очнулся… Как она могла так поступить? Если бы он только знал, что его поцеловал палач… Какая ужасная мысль!

Но уже в следующее мгновение Мелисанда взяла себя в руки. Надо поскорее увезти отсюда Адальберта. Она поймала коня — тот безропотно позволил ей привязать его к дереву. Подняв юношу, она с большим трудом водрузила его в седло. Он был худощавым и невысоким, но весил, казалось, несколько пудов. Мелисанда знала, что бездыханное тело тяжелеет, — она убедилась в этом на собственном опыте, когда ей приходилось переносить мертвых.

В лесу хрустнула ветка, и Мелисанда чуть не позволила Адальберту опять упасть. Она прислушалась, но слышен был только шелест ветра в ветвях. Ей следовало поторапливаться. В любой момент тут мог появиться кто-нибудь.

Адальберта пришлось вначале уложить животом на седло, а потом перебросить его ногу через круп коня. Его плечи опустились к гриве скакуна. Мелисанда с трудом отдышалась, по ее лицу ручьями катился пот. Подумав, она сняла с парня пояс и связала его ноги под животом коня. Люди удивятся, увидев его в таком виде. Хоть бы они не вздумали проводить расследование!

И вдруг ей в голову пришла одна идея. Его кошель. Нужно закопать кошель где-нибудь в лесу, тогда наверняка подумают, что Адальберта ограбили, но по необъяснимой причине сохранили ему жизнь.

Готовая в любой момент нырнуть в кустарник и спрятаться, Мелисанда отвела коня Адальберта к тропинке. Направив животное в сторону тракта, она шлепнула скакуна по крупу.

— Н-но!

Тело Адальберта покачнулось в седле, но парень не упал. Мелисанда посмотрела вслед лошади, несущей на себе неподвижного всадника, и затаилась в зарослях. Вскоре она услышала крики извозчиков. Очевидно, люди на тракте заметили Адальберта.

От облегчения у Мелисанды потеплело в груди, но в следующий миг ее сердце замерло. Она больше никогда не притронется к Адальберту, не говоря уже о том, чтобы поцеловать его. Никогда больше ей не ощутить тепло его губ. Девушка оцепенела.

И во всем этом виноват Оттмар де Брюс. Мелисанда Вильгельмис могла бы выйти замуж за Адальберта, родить ему детей, прожить с ним счастливую жизнь в Эсслингене. Но Мельхиор…

Мелисанда сглотнула слезы. Близился час расплаты.

* * *

С вершины горы открывался вид на плато, где раскинулись замковые постройки Адлербурга. Вендель сразу заметил, что де Брюс наконец-то завершил строительные работы, начавшиеся пять лет назад. В лучах полуденного солнца белели толстые крепостные стены, на ветру развевался флаг графа де Брюса. Адлербург превратился в неприступный бастион, возвышавшийся на отвесной скале.

Путешествие в Урах обошлось без происшествий. В городе их приняли хорошо, накормили коней овсом, а путников — хлебом, мясом и сыром. Суетливые слуги разгрузили повозки, а камергер без проволочек заплатил за доставку. Правда, он так и не ответил на вопрос Венделя о заключении договора, сказав, что, мол, это решение может принять только герцог Ульрих, который приедет вечером следующего дня.

Вендель и его люди переночевали в городе и на рассвете выехали в Адлербург.

По дороге на них напали разбойники: какие-то мордовороты преградили каравану путь, но когда наемники приняли боевой строй и вскинули арбалеты, бандиты разбежались, точно трусливые зайцы. Люди Венделя возликовали, будто только что обратили в бегство целое войско сарацин. И все же в так и не начавшейся битве чуть не погиб человек: какой-то наемник забыл разрядить арбалет и болт вошел в дерево в паре сантиметров от головы одного из возниц. Когда прошел испуг и все вдоволь насмеялись, Вендель пообещал этому извозчику двенадцать геллеров, которые он вычтет из жалованья забывчивого наемника. Последнего, надо сказать, расстроило не столько заявление, что его заработок будет урезан, сколько насмешки товарищей, подшучивавших над ним весь остаток пути.

От Ураха они поехали вдоль Эрмса до Тунцлингена-на-Неккаре. Там они пересекли мост и продолжили двигаться по правому берегу реки. У брода рядом с Тагельвингеном проходил торговый путь на север. Сначала они ехали по тракту, потом перебрались через брод у городка Айха и направились на запад. Подъем к Адлербургу был хорошо укреплен, и на очень крутом склоне и людям, и лошадям приходилось нелегко.

Перекидной мост был опущен, ворота стояли открытыми: наверное, караван заметили издалека и решили, что проверять его не следует. Вендель поскакал вперед, и стражники, расступившись, пропустили его на плато. Вендель удивился, увидев установленную в центре площадки сцену, а также лавки и столы, стоявшие вокруг нее. Перед центральным зданием замка, отделенным от плато рвом, де Брюс приказал поставить трибуны — такие же, как для рыцарского турнира.

Вендель оглянулся. О празднике ему никто ничего не говорил.

На сцене стоял какой-то человек. Вендель прищурился, чтобы разглядеть его получше, и у него перехватило дыхание от восторга: Рихард фон Альзенбрунн! Лучший певец во всей стране. От его пения дрожали стены и сердца наполнялись радостью. Такого человека, как фон Альзенбрунн, так просто на ужин не пригласишь. Он был придворным певцом короля, а его лен был больше, чем Эсслинген и Ройтлинген, вместе взятые. Приглашение знаменитого певца стоило целое состояние.

— Закройте рот, а то птица залетит!

Застигнутый врасплох, Вендель оглянулся.

К нему направлялся Оттмар де Брюс, за ним следовали его овчарки. Он протянул молодому купцу руку.

— Вы прибыли благополучно, — подтвердил очевидное де Брюс. — Надеюсь, с вином тоже все в порядке?

Вендель поклонился.

— Конечно, граф. Люди заменимы, вино — нет.

Де Брюс громогласно расхохотался.

— Вы славный парень, Фюгер, и разбираетесь в жизни, мне это нравится. Останетесь в замке до завтра? Будьте моим гостем!

Граф уже собирался уйти, когда Вендель поднял правую руку — слегка, чтобы это не приняли за угрожающий жест.

— У меня вопрос, граф, если вы позволите.

Де Брюс промолчал, но на его лице мелькнула тень удивления. Одна из собак зарычала. Граф едва заметно кивнул. Вендель указал на сцену, и Оттмар сразу расслабился.

— О, конечно, вы наверняка хотите познакомиться с моим почетным гостем. Пойдемте, я вас представлю.

Это действительно оказался Рихард фон Альзенбрунн, Вендель не ошибся. Впрочем, певца трудно было с кем-то спутать. Он был очень высоким, больше двух метров роста, и при этом таким худым, что казалось, будто вот-вот сломается. Длинные светлые волосы певец собирал в хвост.

Вендель увидел, что Альзенбрунн держит в руках свою знаменитую арфу «Древо Ангела». Пальцы у Рихарда были длинными и тонкими, они чем-то напоминали паучьи лапки.

Де Брюс остановился у сцены. Певец тронул струны, подкрутил что-то в арфе, напел ноту, подкрутил еще, провел пальцами по струнам и удовлетворенно хмыкнул. Затем он осторожно положил инструмент в коробку из вишневого дерева, украшенную резьбой: на крышке коробки были вырезаны портреты его знаменитых предшественников: Генриха фон Майсена, Румсланта Саксонского, Вальтера фон дер Фогельвейде, Шолле, Вислава фон Рюгена и других, которых Вендель не знал.

— Чем могу помочь, граф? — Альзенбрунн потянулся, хрустя пальцами.

У Венделя мурашки побежали по коже. Даже когда Альзенбрунн не пел, его голос производил колоссальное впечатление.

— Позвольте представить вам Венделя Фюгера. Благодаря его траминеру вашему творчеству обеспечен горячий прием.

Вендель сглотнул. Что ему сказать этому знаменитейшему певцу?

Альзенбрунн, спрыгнув со сцены, пожал ему руку.

— Что вы так воззрились на меня? Ужель в лице моем узрели вы исчадье преисподней, что по ночам краснеет и растет, когда я с девкой встретиться желаю?

В глазах Венделя заплясали искорки.

— Надеюсь, вы не о своем носе говорите, господин, ибо пускай он и не мал, но определенно не исчадье преисподней.

Альзенбрунн, рассмеявшись, хлопнул Венделя по плечу.

— Отлично сказано! Вы не только торгуете превосходным вином, но и умеете играть словами. Что ж, сладостны мне ваши речи, но уверен, есть и те, кто морщится от них.

— Должен признаться, господин, что я преданный поклонник вашего творчества. Вы единственный в своем роде.

— Это уж точно. Будь в мире второй Рихард фон Альзенбрунн, Господь наслал бы на нас новый потоп.

Де Брюс кашлянул.

— Если хотите, можете продолжить разговор, но у меня много дел. — С этими словами граф направился к зданию за рвом, псы последовали за ним.

Вендель смущенно почесал в затылке.

— Господин фон Альзенбрунн, я немного удивлен, приятно удивлен, конечно, но я не знал ни о каком празднике. Могу я полюбопытствовать…

— Несомненно. Я с удовольствием расскажу вам о том, что знаю сам, тут нет никакой тайны. Де Брюс хорошо платит, и у него два повода для праздника. Во-первых, у его кормилицы Эмелины завтра день рождения, ей исполняется шестьдесят лет. На самом деле никто не знает, в какой именно день она родилась, и потому де Брюс лично выбрал день для празднества. Во-вторых, как вы, должно быть, знаете, у графа нет ни супруги, ни наследника — он потерял жену и сына много лет назад. Поэтому ему нужна новая жена. Завтра в замке будет смотр невест, и, поскольку де Брюс не любит покидать свои земли, девушки сами приедут к нему. Завтра вечером граф выберет себе невесту, и в ближайшие недели нас ждет свадьба — благодаря такой поспешности гости смогут тут задержаться. Свататься он послал Эберхарда фон Закингена, героя на полях любви и рыцаря старой школы. — Альзенбрунн усмехнулся. — Я все болтаю и болтаю, так и голоса лишиться недолго. Если я охрипну, меня выставят из замка восвояси. Что ж, всего вам доброго. Увидимся завтра, когда над Адлербургом сгустятся сумерки.

Взяв футляр с «Древом Ангела», он направился к замку. Вендель же остался у сцены. Он представлял себе, как чудесно было бы выступать перед людьми, очаровывать их своими словами, пением, игрой на арфе. Разве это не лучше, чем рубить врага мечом и колоть пикой? Не лучше, чем долгие годы развозить по стране телеги, груженные вином?

Вендель вздохнул. К сожалению, его попытки приобщиться к искусству не увенчались успехом. Однажды учитель пения отвел его в сторону — как и его отец, когда предстоял неприятный разговор, — и сообщил, что они оба зря тратят время. Мол, голос Венделя не создан для того, чтобы ублажать слух ближних.

Впрочем — при мысли об этом Вендель улыбнулся, — ему все же удалось написать несколько весьма звучных строк. Он гордился своими стихами.

Парень осторожно провел ладонью по шершавым доскам сцены. Одному Господу известно, почему он не наделил Венделя чарующим голосом, но, видимо, это и к лучшему.

Как бы то ни было, завтра вечером Вендель послушает пение великого Рихарда фон Альзенбрунна, а может быть, даже сядет с ним за один стол.

* * *

Мелисанда проснулась, когда небо только начало светлеть. Как часто бывало, она вскинулась от кошмара. А ведь сон начинался так чудесно. Ей приснился тот случай в лесу, когда Адальберт упал с коня и она его спасла. Как и в яви, она поцеловала его, почувствовала сладость его губ. Но во сне Адальберт пришел в себя и… превратился в Оттмара де Брюса. Граф схватил ее, прижал к себе, заставил поцеловать. Он целовал ее, пока она не начала задыхаться, а затем его рот начал расти, стал огромен, и Оттмар проглотил ее целиком, испуганную, дрожащую от страха и отвращения.

Помотав головой, Мелисанда попыталась отогнать от себя образы жуткого видения. Теперь она хотя бы знала, что с Адальбертом все в порядке. В «Кабане» все только и говорили о загадочном нападении на сына главы гильдии. Горожане с интересом обсуждали, кто же мог ограбить Адальберта, а потом привязать его к седлу и выпустить коня на тракт. Герой дня даже явился в трактир собственной персоной, и Мелисанда, волнуясь, вновь и вновь слушала его рассказ.

Возможно, думалось девушке, когда-нибудь она все же предстанет перед ним в своем истинном облике.

Возможно, Адальберт влюбится в нее, невзирая на все те ужасные поступки, которые она совершала, исполняя обязанности палача.

Раймунд все еще дулся, и Мелисанда молча занялась домашними делами, а затем, помыв и покормив отца, немного почитала ему. Раймунд отворачивался.

Но завтра он изменит свою точку зрения, Мелисанда была уверена в этом. Завтра он будет гордиться своей Мел, тем, как она всему научилась: и тому, как наносить удар, и тому, как готовить зелья.

— Эй, Мельхиор! Мастер-палач! — донесся до нее голос одного из стражников.

Мелисанда испугалась. Как и всегда. Несмотря на то что девушка прожила в этом доме уже много лет, она все еще боялась, что кто-то узнает ее и донесет городскому совету. В любой момент кто-то мог прийти сюда и заявить: «Это Мелисанда Вильгельмис! Я узнал ее — даже в мужском наряде. Она скрывает свой пол. Разденьте ее и убедитесь сами, что она обманула вас всех. Мы должны выдать ее де Брюсу!»

Но сегодня Мелисанда волновалась по другому поводу. А вдруг что-то случилось с Адальбертом? Может, его ранения оказались серьезнее, чем она предполагала, и он умер? Или вдруг кто-то заметил ее на Беркхаймерском тракте? А может, стражник пришел, чтобы обвинить ее в покушении на убийство?

— Эй, заплечных дел мастер! — Голос стражника стал громче.

Мелисанда подошла к двери и уперла руки в бока, как учил ее Раймунд.

— Мельхиор, поторопись. Нужно допросить одну служанку. Следуй за мной!

Мелисанда кивнула. Взяв сумку, она вышла на улицу. От облегчения, которое она испытала, ей казалось, будто у нее за спиной выросли крылья. Все было, как и всегда. Ей просто нужно допросить какую-то служанку. Наверное, эта дурочка украла пару геллеров или позволила себе полакомиться чем-то в кладовой хозяев.

Сегодня она не увидела детей, обычно бежавших за ней, но и без них приятного было мало: по дороге к тюрьме ветер донес до Мелисанды вонь скотобойни, расположенной рядом с конным рынком. Раймунд говорил ей, что со временем она привыкнет к этому запаху. Он ошибался.

В городе кипела жизнь — в летнюю жару утренние часы больше всего подходили для работы.

Мелисанда осмотрела улицы, пока они шли к Шелькопфской башне. Она была довольна работой своих подручных: им приходилось не только вычищать отхожие места, но и отмывать улицы. Городской совет уже давно принял закон, по которому горожанам не позволялось держать коров и свиней в пределах Эсслингена, кроме пригорода Плинзау и альменды[22] за Верхними воротами.

Вначале горожане были недовольны, но потом оказалось, что колеса их телег уже не вязнут в испражнениях животных, а женщины могут покрасоваться в лучших туфлях, не надевая неудобные деревянные платформы[23], и недовольство быстро угасло.

Сейчас некоторые даже ворчали, что в переулках не всегда чисто. К сожалению, избежать этого было нельзя — большинство горожан выливали содержимое ночных горшков прямо на улицу, а дворники просто не поспевали за всеми.

Стражник провел Мелисанду к Шелькопфской башне и пропустил вперед. Открыв дубовую дверь тюрьмы, они спустились по лестнице в пыточную.

Кроме обвиняемой, здесь были только Конрад Земпах и писарь. Женщина сидела на железном стуле, опустив голову на грудь, так что казалось, будто она спала. Но Мелисанда чувствовала ее страх, видела, как дрожат ее плечи.

— Женщина! — рявкнул Земпах. — Подними голову и поздоровайся с нашим пыточных дел мастером.

Обвиняемая подчинилась и, пытаясь выполнить приказ члена совета, немного приподняла голову. Правда, с Мельхиором она так и не поздоровалась. Один глаз у нее заплыл, из ранки над бровью сочилась кровь. Ударили ее недавно. Платье топорщилось от грязи и заскорузлой крови. Женщина переводила взгляд с Земпаха на Мельхиора.

— Она убила своего ребенка! — Земпах указал на окровавленный сверток на столе.

Мелисанда осторожно развернула его и едва сдержала крик. Девушка оперлась одной ладонью на столешницу: от ужаса у нее подогнулись ноги. Она увидела перепачканное кровью тельце, крошечные руки и ноги, синее лицо, свисающую с живота пуповину.

— Она детоубийца! Задушила своего ребенка, свою плоть и кровь! — кричал Земпах, едва не захлебываясь. — Не щади ее!

В Мелисанде поднялась волна горячей злости, нежданная, точно весенняя гроза, и столь же пугающая. Она посмотрела на обвиняемую.

Должно быть, сам дьявол вселился в эту бабу. Она убила беззащитное невинное создание — как де Брюс убил ее братика. Как де Брюс.

Она положила щипцы на жаровню и, подождав, пока они накалятся, сунула их убийце под нос.

Женщина вскрикнула, ее глаза расширились от ужаса, но она не заговорила. Напротив, она попыталась порвать путы и вскочить со стула. Поняв, что ее попытки тщетны, женщина обмякла. Но это не означало, что она готова сознаться в преступлении. Напротив. Мелисанда подозревала, что выбить из нее признание будет нелегко.

«Женщины вообще легче переносят боль, чем мужчины, — подумалось ей. — Они даже могут умереть, когда рана не настолько уж серьезна. Точно звери, которые знают, что умрут, и хотят сделать это поскорее, чтобы не мучиться».

Но Мелисанда этого не позволит. Эту убийцу нужно приговорить и казнить. Если она умрет под пытками, Мелисанде придется оправдываться перед городским советом. Значит, нужно укротить свою ярость и действовать осторожно. Как учил ее Раймунд.

— Сознавайся, дрянь, и мы даруем тебе быструю смерть! — надсаживаясь, крикнул Земпах. Прозвучало это не очень убедительно, и советник решил использовать другой аргумент: — Наш немой палач — настоящий мастер своего дела, поверь мне.

Женщина молчала.

Земпах скрестил руки на груди.

— Хорошо, — сказал он. — У меня есть время. — Советник повернулся к Мелисанде. — И все полномочия городского совета. У остальных нет времени на эту проклятую бабенку. Когда я скажу им, что обвиняемая готова признать свою вину, сюда придут остальные судьи.

Кивнув, Мелисанда написала грифелем на дощечке: «Я ничем не ограничен?»

Земпах удивленно вскинул брови.

— А есть что-то еще, о чем я не знаю? — Он смачно причмокнул губами.

Женщину била крупная дрожь. Опустив голову, она разрыдалась.

Мелисанда с отвращением сглотнула. Ей не было жаль детоубийцу. Эта тварь заслуживала справедливую кару. Но предвкушение, испытываемое Земпахом от кровавого допроса, вызывало у нее омерзение.

Она вытерла табличку и написала: «1. Раскаленные клещи. 2. Жом для пальцев. 3. Крысиный шлем».

— Крысиный шлем? Звучит интересно. — Земпах потер ладони, точно перед аппетитным обедом.

Мелисанда нарисовала шлем, покрывавший всю голову. В шлеме кишели крысы.

Лицо Земпаха исказилось в злобной ухмылке.

— Не хотел бы я попасть тебе в лапы, Мельхиор. Ну да ладно. Так и поступим. Как только она заговорит, остановишься.

Мелисанда послушно склонила голову, хотя, признаться, она не преминула бы надеть такой шлем и Земпаху. Просто, чтобы посмотреть, как советник будет держаться. По крайней мере, когда речь шла о защите города, он особо не геройствовал. Откупался, чтобы не идти воевать, и платил больше, чем от него ожидали.

Она снова положила щипцы на жаровню, закатила обвиняемой рукав и провела кончиками пальцев по голой коже. Затем Мелисанда повернулась к Земпаху и сделала жест, который означал: «Как ее зовут?»

— Агнесса, — равнодушно ответил советник.

Взяв щипцы с жаровни, Мелисанда сжала ими кожу на предплечье женщины. Агнесса дернулась, но даже крик не сорвался с ее губ, она только тяжело задышала.

Мелисанда отняла щипцы, и по пыточной разлился запах жженой плоти. Почему Агнесса не кричит? С таким Мелисанда еще не сталкивалась. Обычно все начинали кричать — пускай боль и отступала довольно быстро, она была невыносимой.

Мелисанда всмотрелась в лицо женщины: страх исчез, осталось только равнодушие. Это плохо. Равнодушие — первый шаг к смерти. Похоже, Агнесса уже была на пути к вратам преисподней.

Мелисанда отложила щипцы и попросила Земпаха сделать перерыв: она опасалась, что женщина может умереть. Советник понимал, что с Мельхиором в таких вопросах лучше не спорить, и согласился.

— Останешься здесь. Мы с писарем вернемся через час.

Мелисанда подождала, пока оба мужчины выйдут. Вскоре в подвале воцарилась тишина. Тогда она наполнила кружку водой и поднесла ко рту Агнессы. Но обвиняемая упрямо сжала губы. Тихо вздохнув, Мелисанда взяла «грушу» и открыла Агнессе рот. Когда палач начал лить в горло подсудимой воду, той ничего не оставалось, как глотать.

Однако сопротивление разожгло в ней ярость, глаза злобно сверкнули.

Мелисанда удовлетворенно хмыкнула. Что ж, злость позволит Агнессе выжить. Злясь, человек не мог умереть от боли.

Она задумчиво посмотрела на кружку. Что, если она сама умрет, когда убьет де Брюса? Неужели ее ярость, которая все эти годы поддерживала в Мелисанде волю к жизни, погаснет?

Агнесса закашлялась.

— Мерзавец! — крикнула она и плюнула Мелисанде в лицо.

Не обращая на женщину внимания, Мелисанда утерлась. Она чувствовала, что теперь-то Агнессе не удастся сдержать крик. Обвиняемая опять плюнула, но на этот раз ее плевок не долетел.

— Вы, мужики, все одинаковые! — рявкнула она. — Вам нужно только удовольствие, а потом вы нас швыряете в сторону, как гнилое яблоко. Ко всему вы еще и трусы.

Осекшись, она обмякла и разрыдалась.

«Хорошо бы, если бы она оставалась в таком настроении до возвращения Земпаха», — подумала Мелисанда. Пускай эта женщина и совершила страшное преступление, Мелисанде не хотелось мучить ее больше, чем нужно. Хотя бы для того, чтобы не доставлять такое удовольствие Земпаху.

— Я никогда не сознаюсь. Никогда. А тебе я все расскажу, потому что Господь справедлив и лишил тебя голоса. К тому же твое слово ничего не стоит. Ты еще хуже того подонка, который бросил меня в беде. «Убей его! — кричал он, когда я умоляла оставить ребенка. — Убей его и не докучай мне больше, дура!» Он повторял эти слова снова и снова. — Обуреваемая яростью, страхом и отчаянием, женщина плакала навзрыд.

Но Мелисанде не было ее жаль. Агнесса согрешила, причем дважды. Вначале она отдалась мужчине, который не был ее мужем, а затем убила плод их греха. Она была бесстыдной искусительницей и детоубийцей.

Мелисанда взяла дощечку.

«Я буду пытать тебя, пока ты не сознаешься», — написала она.

Агнесса недоуменно уставилась на слова. Написанные буквы были ей, должно быть, столь же чужими, как и латынь на мессе.

Вскоре Земпах и писарь вернулись.

Мелисанда надела на обвиняемую жом для пальцев. Агнесса вскрикнула, жалобно и возмущенно. Но признаваться она не собиралась.

— Ладно, — сказал Земпах. — Неси шлем и крыс, я хочу посмотреть, как это работает.

Мелисанда повиновалась. Шлем она поставила перед Агнессой. На нем виднелись ошметки кожи — на самом деле кожа была не человеческой, а куриной, Мелисанда поручила одному из стражников купить ее как раз на такой случай.

У Агнессы от ужаса расширились глаза.

Рядом со шлемом Мелисанда поставила клетку с четырьмя крысами. Зверьки беспокойно метались по клетке и принюхивались. Их усы подергивались, черные глазки, казалось, горели от предвкушения пиршества.

— Женщина, они сожрут твое лицо! Обгрызут твой язык, полакомятся твоими аппетитными щечками. А потом спустятся по твоей глотке в желудок и начнут есть тебя изнутри.

Агнесса молчала, и Земпах кивнул. Мелисанда надела на Агнессу шлем, оставив забрало поднятым, чтобы детоубийца в любой момент могла сознаться. Она осторожно подняла первую крысу за хвост и помахала ею перед носом Агнессы. Когда она уже готова была запихнуть животное в шлем, обвиняемая сдалась.

— Да! — крикнула женщина. — Да, я это сделала.

Крысу отправили обратно в клетку.

— Что ты сделала, дура?

Земпах был вне себя от ярости. Не потому, что эта женщина убила своего ребенка, ему не было до этого дела. Нет, он злился по другой причине: уж слишком быстро она призналась, лишив его удовольствия наблюдать пытку крысами.

Мелисанде стало стыдно. Ее злость на Агнессу вдруг улетучилась, ей даже немного стало жаль обвиняемую.

— Я ничего не могла поделать, — расплакалась Агнесса. — Я этого не хотела! Не хотела!

Ее голос становился все громче.

— Чего ты не хотела? Что ты сделала? — кричал Земпах. — Отвечай, иначе тебе опять наденут шлем на голову. И он останется там до полуночи!

Надежда вспыхнула в глазах Земпаха, но ей не суждено было осуществиться.

— Начались роды. Живот заболел, и я спустилась в подвал. Было очень больно. И боль не прекращалась. Но потом показалась головка, и уже вскоре я держала на руках окровавленное тельце. Я ничего не чувствовала. Ребенок был чужим. И уродливым, как гном. Он молчал, и я подумала, что он мертв. Но потом я его тряхнула, и он вдруг заорал. Никто не должен был узнать о нем, и я умоляла его не кричать. Но он все кричал, громче и громче. И я зажала ладонью его рот. А потом он умолк…

Она набрала воздуха в легкие, чтобы продолжить, но Земпах перебил ее. Его голос эхом отдавался от стен:

— И все же тебя нашли, дьявольское отродье! Одно я тебе скажу точно: если ты посмеешь обвинить какого-нибудь почтенного мужчину в том, что он соблазнил тебя, суд приговорит тебя к долгой и мучительной смерти. Тебя похоронят заживо. Писарь! Вы все записали?

Кивнув, писарь собрал пергамент, чернильницу и перья. Его лицо оставалось совершенно невозмутимым. Склонив голову, он последовал за Земпахом. Уже у двери советник оглянулся:

— Завтра соберется суд. Проследи, чтобы с ней все было в порядке. Завтра ей предстоит тяжелый день.

* * *

Наступил вечер. Все больше гостей собиралось в замке. Бароны, графы и рыцари с супругами и свитой продолжали прибывать; нужно было ставить в конюшню лошадей, размещать повозки и угощать усталых путников едой и напитками. Многие благородные господа принарядились, на дамах были дорогие кольца, заколки для волос и брошки удивительной красоты. Некоторые женщины щеголяли в платьях с довольно откровенным вырезом, чем нарушали все устои общества. Но богачам закон не писан, они следили только за тем, чтобы не облачаться в одежду королевских цветов.

Вендель смешался с толпой и взял кружку пива: кружки несли на огромном подносе двое слуг. Пиво было пряным и прохладным.

Накануне Вендель позаботился о разгрузке бочек с вином и продегустировал свой товар с кравчим, камергером и виночерпием. Все сочли вино превосходным. Затем Вендель провел этот теплый летний вечер на свежем воздухе за игрой в кости с другими купцами, прибывшими погостить в замке. Сам хозяин не показывался, наверное, он был занят приемом нобилитета.

Вендель огляделся по сторонам. Какой же маленький этот замок! И как тут, должно быть, одиноко, когда нет такого пышного празднества. Зимой приходилось оставаться в замке безвылазно, поскольку ни одна повозка не могла проехать по заснеженному склону, а летом нельзя было просто так отправиться в трактир, баню или к друзьям. Тут не проводились ярмарки. В стенах замка гуляли сквозняки, и даже в летние погожие дни нельзя было согреться. Мрачная ледяная тюрьма. Вендель поежился. Ни за что на свете он не согласился бы жить в замке! Жить в городе намного лучше! Например, в Ройтлингене почти четыре тысячи человек, и всегда найдутся те, с кем можно поиграть в шахматы долгими зимними вечерами. А в трактирах можно повстречать купцов или паломников, готовых рассказать интереснейшие истории о своих путешествиях и перекинуться в кости на пару пфеннигов.

Прозвучали фанфары, и воцарилась тишина. Все расселись на трибунах, Вендель тоже нашел себе местечко на обитой тканью лавке. Его соседом оказался толстяк, который тут же представился: ландграф Рудигер фон Даренштайн.

На сцену вышел де Брюс. Он вел под руку пожилую женщину, которую Вендель никогда раньше не видел. Граф усадил ее на трон, какому позавидовал бы любой король, и проследил за тем, чтобы ей было удобно, — поправил подушку и поставил ее ноги на табурет. Поспешно подошел слуга и подал женщине блюдо с фруктами — свежей клубникой, вишнями, смородиной, крыжовником, яблоками. Среди них был даже один апельсин — «золотое яблоко» с берегов Средиземного моря.

Де Брюсу хотелось показать окружающим, что эта женщина очень дорога ему. И, конечно же, продемонстрировать, что деньги не играют для него никакой роли. Должно быть, это была Эмелина, его кормилица, чей день рождения и отмечали сегодня в замке.

Согласно традиции смотра невест, де Брюс уселся на простой деревянный табурет, что должно было символизировать желание графа жениться на девушке по любви, независимо от ее богатства или сословия. Именно такое желание приписывали рыцарям миннезингеры[24]. Конечно, это было лишь данью обычаю — де Брюс ни за что не женился бы на девушке другого сословия, ведь тогда ему пришлось бы поставить на карту свой лен и репутацию.

Вендель тоже даже мысли не допускал, чтобы связать себя узами брака с представительницей другого сословия. Это было бы нарушением установленного Господом порядка, а значит, грехом. Впрочем, парень задумывался о том, как можно за один вечер принять решение, которое повлияет на всю дальнейшую жизнь. Вендель вздохнул. У Оттмара де Брюса хотя бы был выбор! Он поспешно отогнал от себя мрачные мысли и, вытянув шею, стал смотреть на сцену. Вот-вот должно было начаться представление.

Наконец на помост поднялся Рихард фон Альзенбрунн. Менестрель объявил о начале праздника, представил де Брюса и его кормилицу Эмелину, поприветствовал всех благородных господ и богатых купцов. Приветственную речь он завершил словами:

— И наконец, хочу выразить свою благодарность виноторговцу Венделю Фюгеру, чье изумительное вино сегодня вечером всем нам поднимет настроение. Так выпьем же за ройтлингенское вино!

Некоторые гости подняли бокалы, другие начали аплодировать. Вендель почувствовал, что краснеет, и смущенно потупился.

Вскоре аплодисменты угасли и воцарилась тишина. Фон Альзенбрунн взял арфу и провел пальцами по струнам. Дивная мелодия поплыла над трибунами, и Вендель почувствовал, как его сердце забилось чаще.

Голос рыцаря-певца звучал все громче, звонкий, чистый, исполненный страсти:

Госпожа, позвольте же мне, если это уместно,

Обратить к вам мои слова.

Ради вас любому стоит стать лучше.

Знайте же, что вы прекрасны.

Если же вы — а я не сомневаюсь,

Что именно так и есть, —

Наделены не только красотой тела,

Но и красотой души,

То вы являете собою само совершенство.

Вендель закрыл глаза, чувствуя, как песня менестреля уносит его в другой мир. Но голос умолк слишком быстро, последовали бурные аплодисменты и восторженные возгласы.

Фон Альзенбрунн поклонился.

— Почтенная публика, досточтимые гости, от всей души благодарю вас за радушный прием. Но теперь пришло время заняться делом, не менее важным, чем услада слуха. Нам нужно выбрать невесту для графа. Благородные гостьи, поднимитесь на сцену!

Девушки одна за другой поднялись на помост, каждая представилась и рассказала немного о себе, а затем передала графу платок с вышитым именем. После застолья, танцев и песен граф поднимет над головой платок своей избранницы и тем самым даст всем собравшимся понять, кто же эта счастливица.

Вендель погрузился в раздумья: одни и те же слова невест навевали на него скуку. Все они были чисты, невинны, покорны, трудолюбивы — и так далее, и так далее. Покорны? Это качество полезно корове или псу, но не спутнице жизни. Вендель подумал о своей невесте. Разве она не такая? Покорная, услужливая, старательная… Наверное, такая же.

Вздохнув, парень потянулся за очередной кружкой пива. Он твердо решил больше не думать об этом сегодня. Как оказалось, его сосед был тонким ценителем вин и яств, более того, ландграф разбирался в миннезанге и знал не только знаменитых менестрелей, но и большую часть их песен. Они с Венделем сошлись на том, что Рихард фон Альзенбрунн был величайшим из живущих миннезингеров, а Оттмар де Брюс — настоящим покровителем искусств. Благородные господа, плохо относившиеся к де Брюсу и потому не приехавшие на праздник, ошибались: им просто не удалось разглядеть несомненные достоинства этого потрясающего человека.

Денег де Брюс действительно не пожалел. Повсюду горели факелы, потрескивал огонь в жаровнях, сцену освещали лампады и невероятно дорогие свечи из пчелиного воска.

Вендель поддался общему настроению вечера и выпил больше пива, чем следовало бы.

* * *

Мелисанда подбросила дров в камин и опять опустилась на табурет. Было уже далеко за полночь, Раймунд спал, но девушка не чувствовала усталости. Еще несколько часов — и она предстанет перед Оттмаром де Брюсом, ранит его, отомстит за свою семью.

Целый день Мелисанда провела в приготовлениях: смазала зельем меч и заучила движение, которым она собиралась «невзначай» оцарапать де Брюса. Одна-единственная царапина, неглубокая, но смертоносная. Она не должна вызвать подозрения.

Мелисанде очень хотелось высказать де Брюсу все, что накипело в душе, в тот момент, когда ему уже не будет спасения. Но этому не суждено случиться. Выдать себя было бы слишком опасно. Впрочем, Мелисанда боялась не за себя, а за Раймунда. Без нее он умрет.

Потрескивали дрова в камине, взметались вверх искры. Мелисанда закрыла глаза, наслаждаясь теплом. На ней была только белая котта, и без шнуровки девушка чувствовала себя легкой, свободной.

Еще пара часов. Пара часов.

* * *

Вендель вскинулся в холодном поту. Он лежал под столом среди обглоданных куриных костей и каких-то огрызков. Двор замка был пуст, только храпели два гостя, уснувшие под столом, как и Вендель. Антония, его телохранителя, который, вообще-то, не должен был отходить от Венделя ни на шаг, среди них не было.

Вчера Антоний сидел рядом с ним за столом. Куда же он подевался?

Вендель выбрался из-под стола и прищурился на солнце — лучи немилосердно били ему в глаза. В голове шумело. Что произошло? Когда он уснул? Вендель даже не помнил, какую девушку де Брюс выбрал себе в невесты. Неужели он уснул еще до завершения торжества?

Парень попытался вспомнить, что же произошло. Кажется, незадолго до объявления о помолвке он зачем-то спустился в винный погреб. Но не с виночерпием, а один. Зачем? Что ему там понадобилось?

Вендель осторожно выпрямился. Все тело болело, держать спину прямо было трудно. Но силы постепенно возвращались, сознание прояснялось, шум в голове стихал.

И вдруг Вендель услышал приглушенный стон, доносившийся откуда-то с конюшни.

Парень направился в ту сторону, но у него так закружилась голова, что пришлось ненадолго прислониться к стене. Придя в себя, он с любопытством уставился в щель между досками.

Вендель глазам своим не поверил: де Брюс нависал над полуголой полненькой служанкой, зажимая ей рот рукой. Девушка, раздвинув ножки, не двигалась — в отличие от де Брюса. Его движения становились все быстрее и резче, пока граф не застонал. Он обмяк и повалился на пышную грудь девушки.

Венделя затошнило — то ли от выпитого пива, то ли от увиденного. Он тихо отошел от конюшни и направился к бочке с водой, а затем с наслаждением сунул голову в прохладную воду. В часовне зазвонил колокол.

Тряхнув головой, Вендель опустился на колени и помолился.

— Я смотрю, Фюгер, вам понравилось собственное вино? — Кто-то опустил Венделю руку на плечо.

Оглянувшись, парень увидел ухмыляющегося де Брюса.

— Пиво, — прохрипел он, радуясь, что больше ничего не надо объяснять.

Де Брюс сочувственно кивнул.

— Ну что ж, тогда небольшая прогулка пойдет вам на пользу. Ваши извозчики еще спят, так что пойдемте со мной, я хочу предложить вам полюбоваться удивительнейшим зрелищем. Вы ведь не против риска?

Не дожидаясь ответа, граф потащил Венделя за собой и подвел к оседланной лошади.

Их уже ждали восемь всадников. У двоих через седло были перекинуты большие свертки. Среди ожидавших был и Антоний. Телохранитель коротко кивнул Венделю.

— В путь! — Де Брюс вскочил в седло и уже вскоре пустил скакуна галопом.

Около часа они скакали по полям и лугам. Вендель понял, что они направляются в сторону Эсслингена.

В лугах их ждал какой-то человек. Он стоял неподвижно, будто статуя, опираясь на свой меч.

У Венделя сперло дыхание. На мужчине была одежда палача, а его меч был выкован не для сражений, а для казни.

Всадники окружили заплечных дел мастера со всех сторон.

Вендель беспокойно оглянулся. Что за чертовщина тут происходит? У де Брюса не было права казнить кого-либо, а палачу, как правило, нельзя было уходить так далеко от города.

* * *

Мелисанда обвела взглядом собравшихся: стража де Брюса и двое незнакомцев. На одном был наряд гильдии виноторговцев, на втором — зеленая одежда, как у егеря. Вид у виноторговца был бледный и жалкий.

Оттмар де Брюс облачился в черную куртку и черные штаны, его грудь прикрывал легкий пластинчатый доспех. Похоже, граф не подозревал, что сегодня его ждет смерть. Напротив, он казался веселым, даже поприветствовал палача кивком.

Мелисанда, едва сдерживая волнение, поклонилась. Что ж, время настало. Теперь главное — не допустить ошибки. Она вышла из дома, едва забрезжил рассвет. Нерту девушка завернула в попону, чтобы никто не увидел, как она выносит из города меч палача. И, конечно, чтобы никто случайно не порезался отравленным клинком. Стражники у Хайлихкройцких ворот без промедления выпустили ее за городскую стену. Когда солнце показалось над горизонтом, Мелисанда уже дошла до полей Фильдерна.

Де Брюс и его свита спешились, двое стражников развернули привезенные с собой свертки. Как оказалось, там были соломенные чучела.

Мелисанда была потрясена. Де Брюс оказался не глуп, он действительно хотел научиться, как правильно рубить людям головы одним ударом.

Мелисанда занесла меч и шагнула к де Брюсу и чучелам, но четыре копья преградили ей путь.

— Не обижайся, мастер-палач, они не хотят тебе помешать, — ухмыльнулся де Брюс. — Но я человек чести, а это всегда вызывает зависть, поэтому у меня немало врагов. Они подлы и коварны, многие из них богаты. Есть те, кто даст тебе сотню фунтов серебра, не поведя бровью, только чтобы заполучить мою голову в свою коллекцию. Поэтому осторожность не помешает. Посему — отложи свой меч, возьми вот этот и покажи мне, как ты выполняешь удар. — Он бросил ей другой меч.

Поймав оружие на лету, Мелисанда взвесила клинок на ладони. Он был выкован точно так же, как и Нерта, но лезвие было тупым. Этим мечом ей даже не оцарапать де Брюса! Зато меч был великолепно скован — отличная работа, роскошный клинок. Чистое лезвие, без яда.

Девушка вздохнула, скрывая досаду. Она уже представляла себе, как де Брюс попадает в ее смертоносную ловушку, но, похоже, на сей раз ему удастся избежать этой участи. Однако ей нужно держать себя в руках, особенно сейчас. Вдруг представится возможность подменить меч? Потом, когда внимание стражи ослабеет…

Солдаты отвели копья, и Мелисанда приняла боевую стойку: она встала боком к чучелу, опираясь на левую ногу, а не на обе ноги, как это обычно делали воины. Меч она обеими руками занесла над головой, так что острие почти касалось ее спины. Потом она резким движением вынесла левую ногу в сторону и развернула корпус, вкладывая всю силу тела в удар. Меч двигался медленно, проворачиваясь, но потом резко обрушился на чучело. Соломенная голова отлетела в сторону и попала в де Брюса — граф настолько опешил, что не успел отреагировать. Мелисанда оперлась на меч, улыбнулась и обвела взглядом присутствующих. Молодой виноторговец выпучил глаза от изумления, остальные же умело скрывали свои чувства.

Де Брюс потянулся, разминаясь.

— Теперь ты понимаешь, почему я вынужден был принять меры предосторожности. Если бы ты был наемным убийцей, моя голова покатилась бы с плеч быстрее, чем кто-то из солдат успел бы что-то предпринять. Я впечатлен. Зигмунд!

Один из стражников вышел вперед.

— Ты покажешь на Зигмунде, что я должен делать, а я буду повторять его движения.

Мелисанда прикусила губу. Теперь еще и это! Даже если бы у нее был свой меч, она не добралась бы до врага. Она находилась так близко к убийце своей семьи, но не могла причинить ему вред. Даже если бы она схватила меч и попыталась прорубиться к нему, ей не удалось бы справиться с семью опытными воинами.

Девушка взмолилась: «Господи, зачем Ты прислал мне моего заклятого врага, дал мне эту возможность, а потом позволил ему избежать наказания? Сколько еще мне страдать?»

Мелисанда старалась контролировать себя. Никто не должен заметить бурю, бушевавшую в ее душе. Если де Брюс что-то заподозрит, с ней будет покончено, она погибнет прямо здесь, а ее надежда покарать де Брюса за содеянные преступления так и останется неосуществленной. Все пойдет прахом.

Спокойствие! Она должна сохранять спокойствие. Еще не все потеряно. Ей нужен только миг, один-единственный миг, когда стражники отвлекутся. И если Нерта окажется у нее в руках, она сумеет выполнить свой план.

Мелисанда начала с того, что приняла исходную стойку. Зигмунд повторил ее движения, он сразу понял, что нужно делать. Краем глаза Мелисанда видела, как де Брюс следует их примеру. Он тоже быстро учился. Но все движение в целом требовало долгих тренировок. Если поднять меч чуть выше или опустить чуть ниже, центр тяжести сместится и удар будет не таким сильным.

Они тренировались два часа, потом де Брюс потребовал сделать передышку.

Стражники закрывали от Мелисанды де Брюса, но разделили с ней обед. Очевидно, они забыли, что рядом с ними сидит палач, — как и на поле боя, здесь было важно не сословие, а умение обращаться с оружием.

Виноторговец и его спутник уселись рядом с де Брюсом и время от времени смущенно поглядывали на Мелисанду. Де Брюс хлопнул бледного парня по плечу.

— Что я вам говорил, Вендель Фюгер? Зачем нам скоморохи? Что такое лицедеи по сравнению с настоящей жизнью? Отобедать с заплечных дел мастером, не потеряв при этом головы, — вот настоящий театр!

Виноторговец закашлялся и натужно засмеялся.

— Ешьте, Фюгер, ешьте и пейте, чтобы пивной дух покинул ваше тело. — Де Брюс кивнул одному из стражников.

Тот отвлекся, посмотрев на графа, и в этот момент нож, которым он резал хлеб, соскользнул с горбушки и вошел в тело. Мужчина застонал, из ранки потекла кровь.

Мелисанда вскочила, и двое стражников тут же наставили на нее свои ножи. Она осторожно достала из-под куртки дощечку, написала на ней и показала де Брюсу, понимая, что его стража, скорее всего, неграмотна.

Граф кивнул, отошел на пару шагов и указал на раненого солдата. Кровотечение от пореза было довольно сильным. Мелисанда опустилась рядом с беднягой на колени, остановила кровотечение, наложила на рану травяную мазь от воспаления и перевязала ее чистой льняной тряпицей.

— Заплечных дел мастер! И вновь нам нужна ваша помощь! — Едва она завершила работу, де Брюс указал на Венделя Фюгера.

Юноша потерял сознание. Его спутник стоял на коленях рядом с ним и держал виноторговца за руку.

— Такое бывает, когда твой желудок непривычен к крепкому пиву, — улыбнулся де Брюс. — Вчера он осушил, должно быть, целую бочку. Такое под силу только настоящему мужчине.

Стражники засмеялись. Мелисанда поняла, что Вендель в обмороке. Но почему? Не успела девушка подумать об этом, как де Брюс уже приказал собираться. Венделя Фюгера окатили холодной водой, привели в сознание и усадили на коня.

— Я сообщу, когда буду готов к следующей тренировке! — Де Брюс бросил Мелисанде под ноги монету и вскочил в седло.

Вскоре он и его люди ускакали. И только соломенные чучела напоминали Мелисанде о том, что происходило тут час назад. Вернее, о том, что тут не произошло.

* * *

Перед домом ее ждал стражник. Он беспокойно метался туда-сюда, а его лицо словно окаменело от напряжения.

— Ну наконец-то ты пришел! — Стражник вздохнул с облегчением. — Ты должен немедленно пойти со мной. Почтенный советник Конрад Земпах ждет тебя. Дело срочное!

Мелисанде не оставалось ничего иного, кроме как повиноваться. А ведь ей так хотелось забраться в свою комнату, спрятаться под одеялом и больше никогда не вставать. День мести обернулся очередным триумфом де Брюса. По дороге домой Мелисанда думала о том, за что Господь послал ей такое испытание. Может, Бог хочет, чтобы она отказалась от своих планов? Но разве он мог пожелать, чтобы такое преступление осталось безнаказанным?

Впрочем, у Мелисанды не было времени думать об этом.

Она успела только зайти в дом, проверить, все ли в порядке с Раймундом, который спал, повесить меч на место и взять сумку с инструментами.

Перед камерой, в которой оставалась подозреваемая, туда-сюда расхаживал Конрад Земпах. Увидев Мелисанду, он принялся кричать, будто сам собирался применить к ней пытки.

— Ты посмотри, что ты натворил, подонок! Что случилось?! Что ты с ней сотворил?!

Мелисанда опешила. Она ничего не делала с этой женщиной. Вскоре после ухода Земпаха она и сама ушла из тюрьмы. Все было в порядке. Что же случилось?

Земпах подождал, буравя Мелисанду взглядом, а потом схватился за голову.

— Ты же говорить не можешь, придурок! Жалкий неумеха!

Капли слюны полетели Мелисанде в лицо. Сдерживая отвращение, она почтительно поклонилась.

— Пойдем, сам посмотришь! — С этими словами советник распахнул дверь в камеру.

Мелисанда заглянула внутрь и охнула.

Арестованная лежала в луже собственной крови. Тело было белым как мел.

Мелисанда подошла поближе. Агнесса перегрызла себе вены. На руках видны были следы зубов, зиял окровавленный рот.

— Довольно! — рявкнул Земпах. — Ты увидел все, что нужно. Завтра соберется совет. Тебе придется ответить за смерть этой мерзавки. И если советники согласятся со мной, ты испытаешь на собственной шкуре свое же искусство. Пошел прочь с глаз моих! И не вздумай бежать из города. Стражникам приказано убить тебя, если ты попытаешься покинуть город.

Мелисанда вышла на улицу. Солнце слепило ее. Девушка покачнулась. Больше всего ей хотелось лечь на землю и никогда больше не вставать. Еще утром она думала, что Оттмар де Брюс не переживет следующий день и она будет свободна. А теперь ее собственная жизнь была в опасности.

— Отец Небесный, — беззвучно прошептала Мелисанда. — Я полагаюсь на бесконечную мудрость твою, доброту твою. Прошу тебя, не оставь меня. Подумай о Раймунде. Ему не выжить без меня. Смилуйся надо мною ради него.

Она побродила по переулкам Эсслингена — города, в котором прожила восемнадцать лет. Она всегда чувствовала себя здесь в безопасности, несмотря на презрение, которое испытывала со стороны горожан из-за ее ремесла. Но сегодня привычное убежище превратилось в ловушку: ее объявили врагом. И она вдруг утратила защиту.

Мелисанда подумала об Агнессе — душа девушки вечно будет гореть в преисподней. Агнесса была в таком отчаянии, что совершила худший из смертных грехов — самоубийство. Наложить на себя руки — это еще хуже, чем убить своего новорожденного ребенка. Убийство она искупила бы казнью, но теперь ее душа потеряна.

Пошатываясь, Мелисанда дошла до трактира «Кабан» и села за свой столик. Ей не хотелось больше ни о чем думать. Утопить горе в море забвения — вот, что ей сейчас нужно. Какой-то голос на краю сознания нашептывал, что следует подумать о Раймунде. Ее приемный отец, ничего не подозревая, лежал сейчас дома в кровати и не знал, как прошла ее встреча с де Брюсом. Естественно, он с ума сходил от волнения.

Но у Мелисанды не было ни сил, ни желания рассказывать ему о своей неудаче.

Трактирщик, не дожидаясь заказа, поставил перед ней кружку пива. Мелисанда залпом осушила ее и уже через несколько минут немного расслабилась. Девушка вздохнула. Трактирщик принес ей еще пива. Приятная усталость сковала ее члены. Девушка опустила голову на руки, закрыла глаза и задремала.

Она очнулась от звучавших рядом голосов. Ей не удалось разобрать слов, но почему-то они ее растревожили. Вначале Мелисанда не поняла, о чем говорят за соседним столиком, однако туман дремоты развеялся. Навострив уши, она пыталась разобрать шепот. Наверное, люди за соседним столиком не заметили палача в темной нише. Мужчины считали, что они тут одни.

— Повезло же тебе! — сказал один из посетителей.

Остальные тихо засмеялись.

— Малышка была что надо, точно тебе говорю, — продолжил тот же мужчина.

«Какие-то придурки рассказывают о своих любовных похождениях», — подумала Мелисанда.

Но тут голос зазвучал снова, и он показался ей знакомым:

— Да уж. Груди что налитые яблочки. И всегда готова была ножки раздвинуть.

Мелисанда вздрогнула, ее бросило в жар. Этот голос принадлежал Адальберту!

— Вообще, мне ее жаль, — сказал другой.

— Да, мне будет ее не хватать, — согласился Адальберт. — Но она сама виновата. Этот ублюдок мог быть от кого угодно. Откуда мне знать, кто еще с ней позабавился. А она думала, что я на ней женюсь. Чтобы я женился на служанке! Еще и такой бесстыжей! — Он сплюнул на пол. — Но она сама решила эту проблему. Вначале убила своего ублюдка, потом наложила на себя руки. Лучше не придумаешь.

Остальные одобрительно забормотали, послышался перестук кружек.

— Тебе еще повезло, что она под пытками не назвала твое имя, — сказал незнакомец. — Конечно, этому делу не дали бы ход. Этой дряни никто бы не поверил. Кроме твоего отца, разумеется. Старина Брайтхаупт знает своего сыночка, я прав?

Адальберт фыркнул.

— Да, это худшее из того, что эта девица могла бы натворить. Отец наверняка избил бы меня до полусмерти, а потом женил бы на какой-нибудь скучной бабенке и навечно отправил работать на склад тканей. Пф-ф! Такая работа только для идиотов и бедняков!

Два его собеседника рассмеялись.

— Но я же тебя знаю, Адальберт Брайтхаупт. Ты небось уже на новую девчонку глаз положил. Не расскажешь, кто эта счастливица?

Его ответ Мелисанда уже не слышала. Она с такой силой зажала ладонями уши, как будто хотела раздавить череп.

Совсем недавно она думала, что неприятности этого дня исчерпаны и хуже быть просто не может. Она ошибалась.

Глава 4

Дерзость

Вендель Фюгер устало потянулся. День выдался долгим и утомительным. Он вместе со своими помощниками развез по трем трактирам Эсслингена по десять бочек вина. Правда, сам Вендель бочки не разгружал. Обычно он не чурался тяжелой работы, носил бочки или корзины с виноградом. Но сегодня парень едва мог держаться на ногах. Ему вообще с трудом удалось проследить за тем, чтобы все было в порядке. Бурная ночка в Адлербурге не сошла ему с рук. Голова болела, руки и ноги были точно из горячего воска. После странной тренировки с палачом и злополучного конфуза — к счастью, его спутники решили, что все дело в похмелье, — Вендель уехал из замка.

Де Брюс, правда, успел посмеяться над ним напоследок:

— Вот что бывает, если поить виноторговца крепким пивом. Он уже ничего не может пить, кроме своего вина, и после пары кружек пива падает как подкошенный.

Вендель не вполне понял его — он почти ничего не помнил из событий предыдущего дня. Тем не менее ему не хотелось портить отношения с этим могущественным человеком.

— Вы совершенно правы, уважаемый граф. Но гостя, не отведавшего вашего пива, вы сочли бы занудой. Пригласите меня на вашу свадьбу, и я постараюсь доказать вам свое умение пить.

— Вот такие речи мне по нраву, Фюгер! — воскликнул де Брюс и хлопнул парня по плечу.

Тот стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. От удара гул в голове стал еще сильнее.

— Свадьба состоится через четыре дня. Будьте моим гостем.

Теперь Вендель сидел в трактире постоялого двора «У колодца» и пил вино собственного производства — правда, с сахаром, кардамоном и имбирем. Это вино было не таким дорогим, как проданное де Брюсу, которое можно было пить без каких-либо вкусовых добавок. Дешевое вино Фюгеров подавали в трактирах, но оно было лучше, чем все остальные вина. И Вендель гордился этим. Конечно, вина Фюгеров ни в какое сравнение не шли с тосканскими или бургундскими, но знать в Вюртемберге эти вина любила.

Вендель отхлебнул еще. Он уже проголодался и с нетерпением ждал обещанную трактирщиком ветчину, якобы лучшую в Эсслингене. Антония он отправил к отцу с известием, что, мол, его сын вернется в Ройтлинген только после свадьбы графа Оттмара де Брюса. Телохранитель вначале колебался, не желая оставлять Венделя одного, но в конце концов сдался.

— Ваш отец прикажет выпороть меня плетьми, Вендель, — говорил Антоний. — Он приказал мне не отходить от вас ни на шаг.

— Чепуха, — отмахнулся Вендель. — Вы с отцом ведете себя так, будто я наследник престола. Кто захочет причинить мне вред? Ну же, езжай в Ройтлинген и скажи отцу, что я приглашен на свадьбу.

Антоний с видимым неудовольствием повиновался.

Вендель, улыбаясь, помахал ему вслед.

На самом деле он немного побаивался предстоящей свадьбы в Адлербурге. Но не потому, что опасался за свою жизнь. Нет. Он ждал, что де Брюс будет спаивать его до бессознательного состояния. И не только в день свадьбы. Празднества по случаю венчания знати длились по меньшей мере неделю — так было заведено.

Вендель вздохнул. В конце концов, отец будет им гордиться. Дружба с могущественным графом и хорошим покупателем дорого стоила, поэтому пара ночей, проведенных в пьянстве, а также их последствия станут не такой уж великой жертвой. Ну, голова поболит, и что?

— Прошу, господин. — Служанка поставила перед Венделем деревянный поднос с сочной ветчиной и хлебом. — Подлить вам вина, господин? — Девушка выразительно посмотрела на него и подняла кувшин.

Вендель пододвинул кружку в ее сторону и кивнул. Пока служанка наливала вино, он потянулся за ножом, чтобы порезать ветчину. Но кожаные ножны были пусты. Вендель удивленно осмотрел свой пояс. Кошель с деньгами, пакет с бумагами — все было на месте. Однако ножа в ножнах не было.

— Вам помочь, господин? — Служанка состроила ему глазки, обольстительно поводя бедрами. Видимо, она неверно поняла возню Венделя с поясом.

— Нет, — пробормотал парень. — Нет, ты можешь идти.

— Ну и ладно! — Обиженно вскинув подбородок, служанка развернулась и гордо направилась к соседнему столику.

Вендель снял накидку и проверил свои вещи. Ничего. Сапоги! Иногда в дороге, опасаясь столкновения с разбойниками, Вендель прятал нож в сапог, чтобы его не так просто было забрать.

Тоже ничего. Нож пропал.

Вендель тихо ругнулся. Этот нож был ему очень дорог. Не как оружие, которым можно защититься в случае опасности. Нет, это был его талисман. Нож Вендель получил в наследство от деда: искусно вырезанная ручка из дуба, на клинке выгравировано «Фюгер». Неужели он потерял нож в Адлербурге? Или в пьяном угаре хвастался им кому-то и не убрал в ножны? Или нож украли? Вендель был так пьян, что его могли бы отнести на башню Адлербурга, уложить на зубцы, а потом столкнуть вниз, а он ничего бы и не заметил. Утащить у него нож, учитывая его состояние, явно не составило труда. Но зачем воровать нож и при этом оставлять туго набитый кошель?

* * *

Мелисанда, пошатываясь, вошла в дом. Она выпила больше, чем следовало бы, но ее это не беспокоило. Может быть, уже завтра ее бросят в тюрьму, а послезавтра выведут на улицы Эсслингена, будут плевать в нее, кидать отбросы, а потом повесят. Так зачем заботиться о здоровье? Почему бы не напиться? Так хотя бы стало легче.

Она пару раз глубоко вздохнула. Что за мысли? Ее ждала не виселица. Скорее всего, ее просто выпорют. Пару плетей по голой спине. Но этого-то Мелисанда и боялась. Если ее разденут, то сразу заметят, что Мельхиор — вовсе не Мельхиор. Ее выгонят за городские ворота, а там… Там ее с распростертыми объятиями будет ждать де Брюс.

Она потерпела неудачу. Да, ей удалось убежать от заклятого врага ее семьи. Она прожила пять лет в заботе и любви приемного отца, но вот пришел и ее черед. Теперь она последует за своей семьей в могилу.

Ее ждала смерть, и не потому, что убийца ее семьи наконец-то выследил ее, не потому, что она вызвала его на дуэль и проиграла. Нет, ее ждала смерть, потому что глупая бесстыжая служанка, совращенная Адальбертом Брайтхауптом — им и никем другим, — решила наложить на себя руки, не искупив своего преступления. И в этом винили Мельхиора, заплечных дел мастера.

Адальберт. При мысли о нем Мелисанда задрожала. Его слова оставили глубокую рану в ее сердце. Его презрение к этой девушке ранило Мелисанду, будто Адальберт говорил о ней самой. Но разве пыточных дел мастер Мельхиор не был еще презреннее, чем служанка? Если Адальберт так относился к Агнессе, что он подумал бы о Мелисанде? Что сказал бы, если бы очнулся тогда в лесу? В тот миг, когда она поцеловала его?

У Мелисанды мурашки побежали по коже. Девушка невольно обхватила себя руками. Эта шлюха Агнесса была дурой. Она согрешила. Она заслужила такую судьбу. Но разве Адальберт не совершил такой же грех? А как же его вина? Разве он не должен искупить этот грех, как и служанка? Разве он хотя бы раскаивался в содеянном?

Мелисанда закрыла глаза и прислонилась к двери дома. Нет, он не раскаивался. Более того, он вообще не сознавал свою вину. И, очевидно, уже вознамерился совратить другую девушку. Как он мог?

Мелисанда оттолкнулась от двери и опустила руки. Ее била крупная дрожь. Истина была проста и чудовищна: Адальберт Брайтхаупт был плохим человеком.

Какой-то звук отвлек Мелисанду от раздумий. Раймунд тихо застонал, и Мелисанда подбежала к нему, зажгла лампаду у стола. Отец выглядел бледным, щеки ввалились. Она заметила, как он исхудал за последние недели. Что с ним будет, если она умрет? Кто станет ухаживать за прикованным к постели палачом? Даже добрый мастер Генрих не сможет помочь. Без нее Раймунд умрет.

Она почувствовала его взгляд и заставила себя улыбнуться.

— Прости, что я пришла так поздно. Служанка, о которой я тебе рассказывала, Агнесса, покончила с собой. Перегрызла себе вены. Представляешь?

Она старалась говорить легко, без намека на озабоченность, но, похоже, ей это не удалось. Когда Мелисанда убрала одеяло, Раймунд схватил ее здоровой рукой.

— Что? — раздраженно пробормотала Мелисанда. — Я устала. Пожалуйста, позволь мне вымыть тебя, чтобы я могла идти спать.

Раймунд пристально посмотрел на нее. В его ясных голубых глазах пылал огонь. Точно так же он смотрел на нее в тот день, когда она без разрешения ушла из пещеры. Когда ей пришлось поклясться ему, что она его больше не ослушается.

Мелисанда опустила голову.

— Советник Земпах угрожал мне наказанием за смерть этой служанки. Он заявил, что я не должна была допустить ее самоубийство.

Она посмотрела на Раймунда. Решимость в его взгляде сменилась тревогой. И печалью. Слезы заблестели у него на глазах.

Мелисанда нежно коснулась его щеки.

— Все будет хорошо, Раймунд. Поверь мне. Я справлюсь. Мы оба справимся. Разве нам не удавалось это раньше? Мы обвели вокруг пальца Оттмара де Брюса. Уж с Конрадом Земпахом мы справимся. Он нам не навредит, поверь!

Услышав имя Оттмара де Брюса, Раймунд вздрогнул.

Ну конечно, он же не знал, чем завершилась ее встреча с графом.

— Де Брюс жив. Мне не удалось ничего сделать. — И Мелисанда вкратце рассказала ему о случившемся.

Насколько неважным это казалось теперь, по сравнению с тем, что ждет ее завтра в совете! От страха у Мелисанды сперло дыхание, ей пришлось отвернуться от Раймунда. Она сжала кулаки.

Как мужчина, она все вынесла бы с честью, не потеряв лица. Как мужчина, она чувствовала себя сильной, пускай палач и был самым презираемым горожанином в Эсслингене. Но, как женщина, она была бессильна что-либо противопоставить врагам. При мысли о том, что сотворит с ней Конрад Земпах, когда узнает, что она женщина, Мелисанда почувствовала подступившую к горлу тошноту. От страха перехватило дыхание.

Девушка поспешно принялась мыть Раймунда. Похоже, его воля была сломлена. Глядя в одну точку, он вытерпел все, выпил пару глотков разведенного водой вина и даже не отреагировал, когда она поцеловала его в лоб и пожелала спокойной ночи.

Убедившись, что все окна закрыты и заглянуть в дом невозможно, Мелисанда разделась. В полированном клинке Нерты она увидела свое отражение. Да, всем сразу станет понятно, что она женщина.

Слезы навернулись Мелисанде на глаза. Девушка посмотрела на сундук в углу комнаты. В нем она хранила свои пожитки: книгу с легендами о рыцаре Гаване, подаренную ей мастером Генрихом; бутылочку розового масла, напоминавшую о маме; одежду, в которой Мелисанда была в тот ужасный день; крестик, купленный отцом на ее крещение. В самом низу сундука лежало синее женское платье. Мелисанда сама его сшила втайне от всех. Даже Раймунд не знал о нем. Хранить его было опасно — что, если такую вещь найдут в сундуке палача? Но Мелисанда любила это платье: мягкая ткань струилась с плеч, поблескивала, словно тосканский шелк, короткие широкие рукава подчеркивали тонкие запястья, в вырезе виднелась белая котта. Иногда Мелисанда наряжалась в это платье, представляя себе, как гуляет в нем по улицам Эсслингена и все вежливо здороваются с ней, как юноши поглядывают на нее с трепетом и восхищением. Особенно Адальберт.

Нет! Мелисанда отвернулась от своего отражения в клинке. Она больше не хотела думать об Адальберте Брайтхаупте. Он этого не заслуживал.

Подбежав к сундуку, она достала платье. Нарядившись, девушка закружила по комнате, представляя себе, что танцует на свадьбе. На собственной свадьбе. В какой-то момент она вдруг почувствовала слабость, к горлу опять подступила тошнота — видимо, желудок взбунтовался против такого обращения. Ее вырвало в ведро.

Мелисанда устало опустилась на пол.

Агнесса сама положила конец своим мучениям. Эта мысль вдруг показалась Мелисанде очень привлекательной. Ведь можно взять нож… Едва ли будет больно… Теплая кровь потечет по ее рукам, и боль отступит…

* * *

Оттмар де Брюс отставил бокал, поднялся и подошел к гобелену. На ткани белели стены и башни, голубело море. Корабли завоевателей приближались со всех сторон, вооруженные до зубов воины взбирались по стенам, проникали в город. На гобелене была изображена осада Константинополя 1204 года. Город долго сдерживал врагов, но в конце концов пал, был разграблен и разрушен. Де Брюсу этот гобелен всегда напоминал о том, что нет неприступных крепостей и что всегда нужно оставаться настороже.

Он повернулся к фон Закингену, который составил ему компанию за обедом.

— И этот человек надежен?

— Я доверяю ему настолько, насколько вообще можно доверять кому-то. Я не доверил бы ему мою жизнь, но с такой задачей он справится.

Де Брюс, вздохнув, посмотрел на капитана своей стражи. Фон Закинген не был дураком и во многом походил на самого де Брюса. Они оба доверяли только себе, и в этом-то и состояла их сила. Де Брюс неспроста сделал фон Закингена своим капитаном. Тот многое знал о жизни — и о смерти. Он понимал, что быть на стороне де Брюса — выгодно. Всегда лучше быть на стороне сильного, а Оттмар де Брюс, бургграф Адлербурга, был сильнее других. И все же время от времени нужно хвалить своих подчиненных.

— Я полагаюсь на вас, Эберхард. Это очень важно для меня, вы ведь понимаете.

— На моего человека можно положиться. План прост. Мы уже подстроили ловушку и установили приманку. Добыча будет в наших руках еще на этой неделе. И все поверят в наше представление. Ведь люди такие идиоты.

Де Брюс, кивнув, задумчиво потер подбородок.

— Это станет великолепным подарком на мою свадьбу. Эта мразь поймет, что такое оскорбить Оттмара де Брюса. Хотелось бы мне посмотреть, как он будет вопить и дергаться.

Граф подошел к окну и посмотрел на стены, окружавшие замок. Ему хотелось взяться за дело самому, воткнуть раскаленные иглы в тело жертвы, надеть на него жом для пальцев, выпустить ему кишки. Но граф не был глупцом. Он понимал, что иногда лучше прибегнуть к хитрости, а не добиваться своего открыто. Он насладится муками врага издалека. Если подумать, в этом была своя прелесть. Он решал, кому жить, а кому умирать. Как Бог.

Де Брюс повернулся к капитану:

— Будет понятно, что это месть?

Фон Закинген улыбнулся.

— Будет бойня.

* * *

Раймунд Магнус тяжело дышал. Свинцовая усталость давила на него, он никак не мог уснуть. Он слышал, как Мелисанда ходит по дому, роется в сундуке, шуршит тканью. Слышал, как она танцевала, как ее вырвало, как она уснула. Он проклинал себя за то, что не в силах помочь приемной дочери. Все эти годы она была такой сильной, такой мужественной. Она делала все, что от нее требовалось. Но в глубине души Мелисанда оставалась той же маленькой девочкой, любившей побегать в лесу под Эсслингеном и мечтавшей о благородном рыцаре Гаване.

До тех пор пока Господь не приковал его к постели, Раймунд был уверен, что когда-нибудь сможет вернуть Мелисанде прежнюю жизнь. Наступит день, когда Оттмар де Брюс умрет и она будет свободна. Но теперь Раймунд превратился в калеку. Господь покарал его за что-то, и Магнус больше не мог защитить Мелисанду. Не только от Оттмара де Брюса, но и от Конрада Земпаха. Прежняя жизнь Мелисанды осталась в далеком прошлом, и теперь Магнус сам зависел от дочери. А ведь сейчас она так нуждалась в поддержке! Мелисанда старалась держать себя в руках, но Раймунд чувствовал, как сильно она переживает, ведь самоубийство той девушки чревато большими неприятностями.

Если Земпах выдвинет обвинение и совет начнет разбирательство, то дела будут плохи. Тайна Мелисанды, вероятнее всего, будет раскрыта, а значит, ее жизни угрожает опасность.

Неужели он ничего не может сделать? Нет, есть кое-кто, кому под силу помочь им. Нужно посвятить в их тайну мастера Генриха. До сих пор Раймунд не хотел втягивать в это своего единственного друга, но теперь не видел иного выхода. Ему нужна была помощь Генриха. Вернее, не ему, а Мелисанде.

Она должна пригласить Генриха сюда завтра же утром и все ему рассказать. Генрих что-нибудь придумает.

А что будет с ним, бывшим палачом, неважно. Раймунд чувствовал, что и так скоро умрет. С каждым днем ему становилось все хуже, силы покидали его. Он не доживет до следующей весны. А может быть, и до этой осени. И хорошо, считал он. Так он не будет обузой для Мелисанды. Да и его мучения прекратятся. Пришло время предстать перед Господом и получить свое.

* * *

Мелисанда глубоко вздохнула, остановившись на пороге ратуши, располагавшейся рядом с монастырем доминиканцев. Теперь ее судьба была в руках Господа. Все произошло так быстро, что Мелисанда не успела как следует подумать о случившемся и принять решение. Размышлять о том, что делать, нужно было вчера, но она потратила драгоценное время на самоедство и оплакивание несчастной любви.

Стук стражника пробудил ее от глубокого сна, в который она провалилась после мучительных раздумий. Еще не придя в себя, она встала с пола и пошла к двери. Головная боль мешала думать, и девушка уже протянула руку к двери, когда с ужасом поняла, что до сих пор одета в женское платье.

Она помчалась в свою комнату, чуть не упала, зацепившись за стул, и быстро переоделась. Раймунд поднял левую руку. Судя по его глазам, он что-то хотел сообщить ей, но у нее не было времени. Стражник и так уже долго ждал. Он в любой момент мог ворваться в дом.

— Не волнуйся, все будет хорошо, — шепнула она Магнусу и быстрым шагом направилась к двери.

Волнуясь, она вышла в предутренние сумерки и побрела за стражником по улицам Эсслингена, еще полупустым в такую рань. Мелисанда не рассчитывала, что ее вызовут к совету в самом начале дня. Ей хотелось расспросить стражника, что происходит, но все считали ее немым палачом, а значит, оставалось только молча следовать за ним.

В ратуше стражник повел ее в подвал. Но зачем? Совет обычно заседал в большом зале на верхнем этаже.

Стражник открыл какую-то дверь и жестом пригласил ее войти. Едва она выполнила его указания, как мужчина захлопнул за ней дверь, а сам остался снаружи.

Мелисанда растерянно огляделась. В подвале было темно, и девушке потребовалось какое-то время, чтобы глаза привыкли к слабому свету. В следующее мгновение она поняла, что кроме нее тут находится еще один человек. Конрад Земпах.

— Ты знаешь, что у тебя неприятности, Мельхиор?

Мелисанда кивнула.

— Меня это очень печалит. — Земпах подошел поближе и осмотрел ее с головы до ног. — Хотя ты всего лишь немой подмастерье, работаешь ты отлично. Твой дядя, Раймунд Магнус, ничуть не преувеличивал, говоря, что из тебя выйдет превосходный палач. Я очень ценю твою работу. — Он подошел еще ближе.

Мелисанда поняла, что, несмотря на столь ранний час, советник уже успел приложиться к стакану.

— И я очень хотел бы, чтобы ты и дальше работал в нашем городе. — Он гордо выпрямился. — Поэтому я решил замолвить за тебя словечко в совете.

Мелисанда нервно сглотнула. Она не знала, как реагировать на слова Земпаха и подозревала, что благодарить его еще рано.

Похоже, он угадал, о чем она думает.

— Конечно же, я жду от тебя ответной услуги. — Земпах наклонился к ней и заглянул в глаза.

Мелисанда поспешно кивнула.

— Очень хорошо, — пробормотал советник. — Очень хорошо. — Он принялся расхаживать по подвалу. — Естественно, ты думаешь, как можешь отблагодарить меня за помощь. Дело в том, что ты отвечаешь за городской бордель. А значит, можешь помочь мне. Видишь ли, у меня особые вкусы в вопросах слабого пола. — Земпах всмотрелся в лицо Мелисанды, будто пытаясь угадать, понимает ли его молодой палач.

Мелисанда выдержала этот взгляд. Неужели ей удастся отделаться так просто? Найти ему какую-то особую проститутку? И все?

— Мне нравится… пожестче, если ты понимаешь, о чем я. — Ухмыльнувшись, он облизнул губы. — Да, думаю, понимаешь. Тебе ведь тоже нравится, когда они кричат и плачут, верно?

Земпах выжидательно смотрел на нее, и Мелисанда вновь кивнула.

Ей хотелось плюнуть в него, но она держала себя в руках. Неужели он думает, что ей нравится причинять людям боль?

— Я хочу, чтобы ты привел ко мне в дом шлюху. Она должна быть молода. Лучше всего, если она будет еще девицей. А потом, когда я дам тебе знать, сможешь забрать ее. Вернее, то, что от нее останется. — Его смех эхом отражался от стен. — Но никто не должен искать ее, когда она исчезнет. Ты понял?

Мелисанда наклонила голову, чтобы Земпах не увидел выражение ее лица. Желудок болезненно сжался, в висках застучало.

— Хорошо, Мельхиор. Дай мне знать, когда найдешь для меня что-нибудь подходящее. А я пока отложу заседание совета. Если товар придется мне по вкусу, я позабочусь, чтобы твоя промашка сошла тебе с рук.

Мелисанда осторожно подняла голову и увидела, что Земпах довольно потирает руки.

— Мы с тобой можем обстряпать славное дельце, — промурлыкал Земпах. — Если ты хорошо будешь справляться со своей работой. Я знаю и других господ, готовых выложить кругленькую сумму за столь… необычное наслаждение. Кое-что и тебе обломится, палач. — Он заговорщически подмигнул, развернулся и вышел.

Мелисанда, едва сдерживая тошноту, прислонилась к холодной стене подвала.

Земпах предложил ей путь к спасению. Но цена за это была слишком высока. Ее жизнь за жизнь несчастной девочки, готовой на все ради куска хлеба и крыши над головой. Невинное дитя, которое расплатится за ошибку Мелисанды.

* * *

Вендель Фюгер открыл глаза и встал. Он молился на коленях перед роскошной иконой Богородицы с младенцем в церкви Священномученика Дионисия, прося Деву Марию даровать ему мудрость. Вчера, заметив пропажу ножа, он еще некоторое время бродил по переулкам Эсслингена, а потом провел бессонную ночь на постоялом дворе. Его мучили сомнения в правильности его поступков и решений, а также в доброжелательности графа Оттмара де Брюса. Да, ему льстило приятельское отношение графа к нему, простому виноторговцу. Но Вендель позволил себе забыть, кто такой де Брюс на самом деле. Граф, по слухам, был человеком, никогда не признававшим поражений и никогда не действовавшим без задней мысли. Столько влиятельных людей приехало на смотр невест в Адлербург! Так почему же де Брюс оказал честь именно ему, взяв на показательную тренировку с палачом? Вендель перекрестился еще раз и посмотрел на икону. Святая Богородица мягко улыбалась, в ее взгляде читалось утешение, как будто она говорила: «Не тревожься, все будет хорошо».

Как бы ему хотелось верить в это! Он слышал, что Деву Марию написали с одной жительницы Эсслингена, — художник, приехавший из Фландрии расписывать церковь Дионисия, влюбился в нее без памяти. Все считали, что женщины — глупые и слабые создания, которые легко поддаются чарам дьявола. Большинство женщин, знакомых Венделю, похоже, такими и были, но эта казалась доброй и умной. Как ему хотелось посоветоваться с ней!..

Повернувшись, он пошел к выходу из церкви. Сгустившиеся сумерки опустились на церковное кладбище, которое широко раскинулось рядом. Над ровными рядами могил витал запах смерти и разложения.

Хотя июньская ночь была теплой, Вендель плотнее укутался в накидку и, широко шагая, торопливо пошел по Церковному переулку, пока запахи бани не разогнали могильную гниль.

Ему навстречу шла небольшая группка молодых людей. Вендель отошел в сторону, пропуская парней, — похоже, они сегодня выпили лишнего. Судя по их одежде, это были сыновья зажиточных горожан. Такие юнцы могли проводить жизнь в праздности, без особых хлопот.

Парни уже почти прошли мимо, когда один из них обратил внимание на Венделя.

— Эй, а вы не тот виноторговец из Ройтлингена?

Вендель остановился и расправил плечи. Рука сама потянулась к ножнам на поясе, но затем Фюгер вспомнил, что нож пропал.

— А вы кто такой? — осведомился он.

— Моя семья уже много поколений производит вино лучше, чем вы в своем Ройтлингене.

Смерив парня взглядом, Вендель мысленно застонал. Юноше не было и шестнадцати лет — худощавый, слабый, он казался совсем еще ребенком. Его спутники были такими же молокососами. Никто из них не представлял для него серьезной угрозы.

— Я дам вам добрый совет, юноша, — спокойно произнес Вендель. — Отправляйтесь домой, проспитесь, а когда протрезвеете, помогите отцу в работе. Тогда вы узнаете о вине что-то новое и в следующий раз, когда встретите меня, будете понимать, о чем говорите.

Вендель отвернулся, оставив парней стоять в нерешительности, но не успел он сделать и пару шагов, как задира схватил его за накидку.

— Я не могу помочь отцу, — прошипел мальчишка, — потому что у него больше нет работы! Вы, провернув свои грязные делишки, лишили его покупателей! Вы преступник! Ну погодите, вы за это заплатите! Мы, виноделы Эсслингена, держимся вместе. Ноги больше вашей не будет в этом городе. А свое вино будете пить сами. Тут к нему никто и не прикоснется!

Вокруг них стали собираться зеваки. Остановившись неподалеку, они с неподдельным интересом наблюдали за происходящим.

Вендель высвободился.

— А ну-ка, уберите руки, мальчик! И попридержите язык. Радуйтесь, что я человек мирный. Не каждый мужчина, которого вы вот так будете оскорблять на улице, спустит вам с рук подобное поведение.

Но парень и на этом не успокоился. Он замахнулся, однако на этот раз Вендель был наготове и парировал удар, отведя правую руку противника в сторону, так что мальчишка провернулся вокруг своей оси. Его спутники отпрянули.

Только теперь Вендель понял, что к нему пристал Бенедикт Ренгерт, сын Йоста Ренгерта. Йост действительно был на грани разорения, но вовсе не из-за вин Фюгеров.

— Вы Бенедикт Ренгерт, верно?

— Тебе какое дело? Сукин ты сын! Мошенник! Вонючий подонок!

Вендель помедлил. Ну и что ему теперь делать? Набить мальчишке морду?

Возле них уже собралось довольно много горожан. Они ожидали продолжения представления.

Но Вендель не собирался развлекать зевак. Он сейчас открыто скажет всем, почему Йост Ренгерт потерял покупателей. И докажет, что не имеет к этому никакого отношения.

— Слушайте, люди! Этот мальчишка пьян, это сразу видно! — воскликнул он.

Толпа загудела — мол, да, видно. Бенедикт Ренгерт смутился и не нашел, что сказать. Но и уходить он не собирался.

— Действительно, его отец, Йост Ренгерт, когда-то был всеми уважаемым виноделом. А сейчас у него возникли трудности. Но в этих трудностях виноват он сам. Он не выполнял подписанные договоры, а его вино оказалось не лучшего качества. Такова правда.

Вендель вгляделся в толпу. Судя по лицам окружающих, произносить такую речь было не лучшей идеей. Если раньше толпа следила за происходящим с любопытством, то теперь люди смотрели на него с неодобрением.

Бенедикт Ренгерт набрал в легкие воздуха, собираясь дать противнику отпор.

Но Вендель решил не ввязываться в спор и шмыгнул в переулок Молочников.

Сердце бешено колотилось в груди, виноторговец тяжело дышал. Мальчишка, безусловно, был несправедлив в своих обвинениях, и все же встреча произвела на него гнетущее впечатление. Пока что никто из других виноделов Эсслингена не обижался на то, что семья Фюгеров торгует своим вином в городе. Покупателей хватало всем. Но Вендель знал, как быстро распространяются слухи. Обвинение, подобное тому, что выдвинул Бенедикт, могло настроить против Фюгеров всех горожан. А его слова едва ли принесут пользу делу, пускай Вендель и говорил правду.

* * *

Когда Мелисанда проснулась, на улице бушевал ливень. Зной последних дней наконец-то прекратился, ветер гнул траву в огороде у дома, стучал ставнями. Мелисанда выпрыгнула из кровати, оделась и, налив воды в казанок, повесила его над камином. Вскоре она развела огонь, подкинула дров и пошла в комнату Раймунда. Взглянув на приемного отца, Мелисанда испугалась. За ночь щеки Магнуса ввалились, кожа посерела, нос заострился. Девушка осторожно погладила отца по голове. Вздрогнув, больной открыл глаза, на его губах мелькнула улыбка.

Мелисанда опустила ладонь ему на лоб.

— Я рядом, Раймунд Магнус, — нежно прошептала она.

Он опустил веки, его дыхание успокоилось.

Мелисанда принесла подогретую воду и вымыла больного, затем сварила кашу с молоком и медом, но Раймунд почти ничего не съел. Его глаза горели. Он махнул рукой, давая понять, что хочет что-то сказать.

— Что такое? — спросила Мелисанда.

Раймунд опять повел рукой в воздухе. Мелисанда принесла ему дощечку.

— Ты это имеешь в виду? Хочешь что-то написать?

Раймунд взял дощечку, но сумел нарисовать только волнистые линии.

— Попробуй еще. — Мелисанда стерла линии и протянула ему дощечку.

Пот выступил у Раймунда на лбу, руки дрожали. Наблюдая за его неловкими движениями, Мелисанда чувствовала, как сердце сжимается от жалости. Семь раз он пытался что-то написать, пока Мелисанда не разобрала: «пзвгрих».

Мелисанда смотрела на надпись, пока ее не осенило:

— Ты хочешь, чтобы я позвала мастера Генриха? Да?

«Да», — жестом ответил Раймунд.

— Но он сможет прийти только вечером, когда уже будет темно, ты ведь понимаешь? Он не может войти в дом палача днем.

«Да», — последовало еще одно движение руки.

Потом Раймунд устало закрыл глаза. Он тяжело дышал.

Мелисанда понимала, что это означает. Раймунд умирает. Острая боль пронзила ее грудь, и в то же время девушка почувствовала какое-то облегчение. Что бы ни случилось, Раймунд не увидит ее мучений.

Вчера она пропустила пару кружек пива в «Кабане» и решила не принимать предложение Конрада Земпаха. Нельзя заключать сделку с этим подлецом — даже если это шанс спасти собственную жизнь. Ввязавшись в эту историю, она больше никогда не сможет освободиться. Свою вину она загладит, какую бы цену за это ни потребовали. Ей не в чем себя упрекнуть. Она уже давно работала палачом в этом городе, казнила около десятка людей, четко выполняя приказы. Все эти люди были преступниками, приговоренными к казни справедливым судом. Она выполняла свой долг, как того требовал закон. Как того требовал Господь. Но в деле Земпаха ни законы людские, ни законы Божьи не были на ее стороне. Отправить к Земпаху девочку — значит обречь ее на мучительную смерть. А это страшный грех, за который Господь отправит душу Мелисанды в ад. И она никогда больше не увидит своих родных.

* * *

Дождь шел целый день, крупные капли били в крепостные стены, ветер задувал в щели, выл в каменных коридорах. Но теперь тучи разошлись, ветер улегся, а над холмами багровым шаром зависло предзакатное солнце.

Но полюбоваться этим великолепным зрелищем не удалось — в дверь постучали, и Оттмар де Брюс раздраженно отвернулся от окна.

— Кто там? — Он сжал кулаки.

— С вами хочет поговорить госпожа Эмелина, господин. — Даже сквозь дверь было слышно, как волнуется паж. — Впустить ее?

Де Брюс прошел по комнате и распахнул дверь. Перед ним стоял Матис — мальчишка, пару недель назад ставший его оруженосцем. Очередное одолжение для очередного приятеля-графа. Матис смущенно смотрел на де Брюса. Рядом с ним, опираясь на посох, стояла согбенная годами старушка. Невзирая на почтенный возраст, в ее ясных глазах светился острый ум.

— Не сердитесь на мальчика, Оттмар, это я приказала ему побеспокоить вас, — с нажимом произнесла она.

— Он должен выполнять мои приказы, а не твои, — отрезал де Брюс. — Он ведь мой паж.

Эмелина шагнула вперед.

— Неужели вы заставите свою старенькую кормилицу стоять в продуваемом всеми ветрами коридоре? Где ваши манеры, Оттмар?

Паж спрятался у нее за спиной. Возмущенно покосившись на него, де Брюс повернулся к кормилице:

— Ты права, нянюшка. Прости меня. Входи, прошу тебя. — Он протянул ей руку, помогая войти в комнату, а потом напустился на Матиса: — А ты пошел вон, пока я не передумал!

Повторять ему не пришлось — паж бросился бежать, как будто за ним гналась стая собак.

Де Брюс подвел кормилицу к обитому кожей креслу. Солнце уже скрылось за горизонтом, но небо еще багровело, будто за холмами бушевал пожар.

Эмелина осмотрелась, скользнув взглядом по кровати с искусной резьбой и пурпурным покрывалом.

— Вскоре вы будете спать не один, Оттмар, — задумчиво произнесла она.

— Ты пришла, чтобы сообщить мне об этом? — рассмеялся граф. — Ты же не хочешь поведать мне о браке? У меня уже была супруга, как ты знаешь, а женщин было более чем достаточно. — Он налил себе вина и вопросительно поднял кувшин, но старушка покачала головой.

Де Брюс выпил вино одним глотком, подошел к кормилице и, опустившись перед ней на колени, заглянул в глаза. Она была самым добрым человеком из всех, кого он знал. И единственной, кому он всецело доверял. Да, он доверил бы Эмелине и собственную жизнь. Она была его слабостью.

Улыбнувшись, старушка взяла его за руку.

— Мой милый мальчик, видит Бог, я не собираюсь рассказывать вам о браке. Да и как бы я могла? Нет ничего, чему я могла бы научить вас. Ни тому, что касается брака, ни чему-либо другому. Вы в тысячу раз умнее и образованнее меня. — Она погладила де Брюса по щеке. — Есть только одно, о чем я знаю больше, чем вы, Оттмар де Брюс. Вы сам. Я знаю вас лучше, чем вы.

Оттмар сжал ее ладонь, улыбнулся.

— Не терпится послушать, что же ты хочешь сказать мне.

— Вы знаете, что я люблю вас, как родного сына.

Отпустив ее руку, граф встал и налил себе еще вина.

— Конечно, знаю. Ну же, не мучай меня, что у тебя на сердце?

Эмелина сложила руки на коленях.

— Могу я говорить прямо? Я не хочу, чтобы вы слепо шли навстречу собственному горю.

— Горю? — Де Брюс удивленно прищурился. — Какому горю?

Она подняла руки, будто собираясь даровать ему благословение.

— Я знаю, почему вы выбрали в жены Отилию фон Хоэнфельс.

В де Брюсе вспыхнула ярость. Он едва сдержался, чтобы не схватить Эмелину за плечи.

— Ты ведь одобрила мой выбор! — Он поджал губы.

— Да. Она красивая и здоровая девушка с отличными связями. — Эмелина заглянула ему в глаза. — И мне пришлось одобрить ваш выбор, потому что убедить вас не делать этого я бы не смогла.

Де Брюс, широко расставив ноги, скрестил руки на груди. Он тяжело дышал.

— А с чего это вдруг тебе переубеждать меня?

— Мать Беаты Вильгельмис была дочерью Гернота фон Хоэнфельса. Ваша будущая супруга — дальняя родственница вашего заклятого врага Конрада Вильгельмиса. И пусть вы отомстили ему и всей его семье за смерть вашего любимого сына, вам не удалось обрести покой. Вы одержимы Конрадом Вильгельмисом. Вернее, его дочерью Мелисандой Вильгельмис. Та бедняжка, чье тело притащил в замок фон Закинген… Вы никогда не верили в то, что это Мелисанда. Вы уверены, что Мелисанда жива. И, женясь на ее дальней родственнице, вы стремитесь быть ближе к Мелисанде. Девочке сейчас было бы восемнадцать лет, Оттмар. В точности, как Отилии, вашей невесте.

Оттмар де Брюс ударил кулаком по спинке кровати. Дерево жалобно скрипнуло.

— Она еще жива! — крикнул он, но тут же понизил голос до шепота: — Я чувствую это всеми жилами моего тела. Я не знаю, где она прячется. Не знаю, как ей удалось уйти от меня. Но когда-нибудь эта мерзавка выползет из своей норы, и тогда ей придется пожалеть о том, что она вообще родилась! — Ему вспомнилась поляна, рыжая копна в кустах. Красный туман застил ему глаза. Граф повернулся к Эмелине: — Зачем ты вскрываешь эти раны? Что я тебе такого сделал? Зачем ты мучаешь меня?

Встав, Эмелина сжала его руки.

— Я лишь хочу, чтобы вы обрели покой и чтобы этот мрачный отрезок вашей жизни наконец завершился. Завтра вы женитесь. Ваша невеста молода и красива, она родит вам много здоровых сыновей. Вы могущественный и всеми уважаемый граф. Не позвольте старой ненависти сожрать вас изнутри.

— Ха! — Де Брюс грубо оттолкнул ее.

Пожилая женщина, пошатнувшись, опустилась в кресло. Это не его Эмелина! Наверное, дух этой чертовки Мелисанды вселился в нее!

— Где она? Где Мелисанда? — рявкнул он, наклоняясь к Эмелине и хватая ее за узкие плечи. — Где?

Он замахнулся, его рука взвилась в воздух, точно орел, готовый наброситься на свою жертву.

Внезапно красный туман развеялся и граф увидел сидящую перед ним испуганную кормилицу.

— Прости меня, — пробормотал Оттмар, который сам испугался этой злобной вспышки. — Я ни за что не причинил бы тебе боль. — Слезы навернулись ему на глаза.

Почти ничего не видя из-за слез, он сжал кормилицу в объятиях, поцеловал в лоб, щеки, губы.

— Прошу тебя, прости меня.

— Милый мой мальчик, мой Оттмар… — Теперь уже и Эмелина плакала. — Мне не за что вас прощать. Мне не нужно было затевать этот глупый разговор.

Но Оттмар не позволил ей договорить. Он прижал ее хрупкое тело к груди и заплакал навзрыд.

Они долго стояли обнявшись, пока де Брюс наконец не отстранился и не подвел кормилицу к двери. Он хотел провести старушку в ее покои, но она настояла на том, что дойдет сама. Он смотрел ей вслед — как она идет по слабо освещенному коридору, опираясь на посох. Исполненная достоинства.

Когда ее шаги затихли, он закрыл дверь и вновь подошел к окну. На небе появились первые звезды.

— Нет, этот отрезок моей жизни еще не завершился, — прошептал он, обращаясь к ночной тьме. — Я дал клятву. Каждый отпрыск семейства Вильгельмисов кровью заплатит за кровь де Брюсов.

Граф поспешно достал кинжал из ножен. Какое-то время он смотрел на клинок в мерцающем свете лампады, а потом закатил рукав и сделал над шрамами еще один надрез. Боль успокаивала, приносила облегчение, как и вид свежей теплой крови.

— Оттмар де Брюс всегда выполняет свои клятвы. И он обретет покой только после того, когда погибнет последний из Вильгельмисов.

* * *

Раймунд Магнус едва слышно застонал. Он задыхался и хрипел с самого утра. Грудь под белой рубашкой — по традиции именно так надлежало одевать умирающего — поднималась и опускалась, но дыхание не было мерным.

Мелисанда в отчаянии попыталась найти священника, который бы принял у Раймунда исповедь и соборовал его, но каждый, кому она протягивала дощечку с просьбой, качал головой и отворачивался. У священника церкви Священномученика Дионисия хотя бы хватило совести притвориться, что его ждут в доме богатого купца, но когда Мелисанда написала, чтобы он приходил к Раймунду потом, священник захлопнул дверь у нее перед носом. Мелисанда знала, что у палача нет права на мессу и погребение на освященной земле, но отказывать ему в последних таинствах было несправедливо. Разве палач не работал ради всех горожан? Во имя Господа? Почему же люди настолько неблагодарны, что позволяют ему умереть без Божьего благословения?

Уставшая, она вернулась домой и, чуть не плача, рассказала Раймунду о своей неудаче. Странно, но он ничуть не расстроился. Слабо улыбнувшись, отец погладил ее по щеке. Его слабые пальцы были сухими и тонкими, как осенние травы.

Вот уже несколько часов она сидела рядом с ним, вытирала ему лоб — на коже тут же снова проступал пот — и держала его за руку. Солнце только что скрылось за городской стеной, над домом сгущались сумерки. Мелисанда настороженно вслушивалась. Мастер Генрих должен был успеть попрощаться с другом. Неужели Господь настолько жесток, что лишит Раймунда этой милости?

Она перекрестилась и вновь повернулась к отцу. Каждый вдох, наполненный болью, приносил мучения и мог стать последним. Мускулы на его лице напряглись, в глазах отразилась паника, и он, словно утопающий, схватил Мелисанду за руку. Взгляд умирающего, казалось, остекленел. Девушка ободряюще сжала его ладонь и, заглянув ему в глаза, поняла, что отец ослеп.

— Я здесь, Раймунд Магнус. — Мелисанда вложила в эти слова все тепло, на которое была способна, хотя ее сердце леденело от страха. — Все будет хорошо.

Больше говорить было нечего, поэтому они ждали вместе, слушая затихающий шум города и не теряя надежды, что мастер Генрих все же придет.

Одна свеча почти догорела, и Мелисанда зажгла другую, когда у дома послышались шаги. В дверь тихо постучали.

— Мельхиор, Раймунд, это я, Генрих.

Мелисанда подбежала к двери и впустила мастера в дом. Затем она молча провела его в комнату Раймунда. Говорить ничего было нельзя. Несмотря на то что мастер Генрих был единственным другом Раймунда, Магнус так и не посвятил его в тайну Мелисанды. «Так для Генриха будет безопаснее, — объяснял Раймунд. — Если он ничего не знает, его не смогут обвинить в соучастии. И для тебя так безопаснее, Мелисанда. Чем меньше людей знают о тебе, тем меньше шансов у де Брюса выследить тебя. Не забывай об этом». Мелисанде хотелось поговорить с мудрым мастером, спросить его совета, излить ему душу, поделиться горем. Но она дала клятву Раймунду, и эта клятва сковала ее уста. Она хотела оставить мужчин наедине, но Раймунд протянул к ней руку.

Генрих испуганно повернулся к девушке:

— Он больше ничего не видит?

Мелисанда кивнула, и, хотя мастер Генрих поспешно отвернулся, она заметила слезы, блеснувшие в его глазах.

— Раймунд, друг мой, у меня сердце разрывается, когда я думаю о том, что должен попрощаться с вами.

Раймунд не шевельнулся, но и его слепые глаза наполнились слезами. Он почти задыхался. Отпустив ладонь Мелисанды, Магнус потянулся к Генриху. Тот понял его жест и сжал руку умирающего. Раймунд коснулся губами руки Генриха, а затем опустил ладонь друга на тонкие пальцы Мелисанды.

— Не волнуйтесь, Раймунд, друг мой. Я понял, о чем вы просите меня. Не сомневайтесь, я выполню вашу просьбу. Я присмотрю за вашим племянником. Мельхиор — умный и работящий паренек. Он пробьется в жизни и без вас. А если ему понадобится помощь, я буду рядом. Вы ведь всегда помогали мне, так что положитесь на меня.

Слезы ручьями лились по впалым щекам Раймунда. Мелисанда наклонилась и прижалась щекой к его щеке.

— Я думаю, уже пора, — тихо произнес мастер Генрих, глядя на затихшего Раймунда.

Мелисанда выпрямилась. Они вместе подняли исхудалое тело палача и осторожно уложили его на пол — считалось, что так легче найти путь в загробный мир. В отблесках свечи Раймунд, казалось, парил над полом, как сухой лист.

Мелисанда встала на колени рядом с мужчиной, когда-то заменившим ей отца. Девушке хотелось утешить Раймунда, сказать ему, чтобы он не тревожился за нее, но в присутствии мастера она не могла произнести ни слова. Мелисанда нежно погладила отца по щеке, а мастер Генрих взял его за руку и громко запел молитву. Когда он умолк, воцарилась торжественная тишина и только слышался слабый хрип Раймунда.

Мастер Генрих достал из сумки пузырек и вытащил пробку. Мелисанда удивленно уставилась на него.

Пивовар улыбнулся.

— Если рядом нет священника, то соборование должен провести любой добрый христианин, чтобы душа не заблудилась в мире мертвых. Так говорил Господь.

Он капнул елеем Раймунду на лоб и прошептал знакомые Мелисанде слова: «Через это святое помазание по благостному милосердию своему да поможет тебе Господь по благодати Святого Духа. И, избавив тебя от грехов, да спасет тебя и милостиво облегчит твои страдания». Дрожь прошла по телу Раймунда. Несчастный в последний раз застонал, затем тело его обмякло.

Мелисанда бросилась к нему. Ей хотелось закричать: «Нет, нет, не оставляй и ты меня!» Но в последний момент она сдержалась. Девушка плакала, рядом тихо молился мастер Генрих. Через какое-то время Мелисанда встала, сложила руки и принялась беззвучно шевелить губами, повторяя за ним молитву.

Точно такую же молитву священники читали у смертного одра ее бабушки. Но тогда все было иначе! Совсем иначе! В комнате умершей было много людей, они плакали, пели и молились, в церкви звонили колокола. На поминках в доме Вильгельмисов побывало много гостей, все пили, ели, пели поминальные песни. Смерть ее бабушки стала заметным событием, и все в городе выразили семье свои соболезнования.

Договорив молитву, мастер Генрих склонился над телом и закрыл глаза и рот своего друга. Встав, он снял занавеску, закрывавшую крошечное окно спальни.

— Прощайте, Раймунд Магнус, — торжественно произнес он. — Да примет Господь вашу душу. — Он повернулся к Мелисанде: — Мальчик мой, ты позаботишься о дяде? Ты знаешь, что делать?

Мелисанда едва заставила себя оторваться от тела Раймунда. Она не могла сдержать слез.

Девушка молча кивнула.

Мастер Генрих подошел к ней и похлопал по плечу.

— Думаю, ты не станешь возражать, если я сам улажу все вопросы с советом, мальчик?

Мелисанда опять кивнула. Она будто оцепенела. Уже много недель Мелисанда подозревала, что Раймунд скоро умрет, но мысль о том, что она останется одна, казалась столь же далекой, как воспоминания о прежней жизни — жизни дочери богатого купца Конрада Вильгельмиса. Теперь не осталось никого, кто считал бы ее Мелисандой Вильгельмис. Ни одного человека, в присутствии которого она могла бы побыть самой собой. Отныне Мелисанда была обречена на одиночество.

* * *

В переулках Эсслингена было темно. В ночи шмыгали какие-то тени, жались к стенам, шарахались от городской стражи — в такое время не стоило попадаться стражникам на глаза. Важно было и не поскользнуться в грязи, не споткнуться о мусор, выброшенный вечером какой-то служанкой на улицу.

Из таверны «У черного медведя» в Соломенный переулок вышел парень. Похоже, сегодня он выпил лишнего.

Неизвестный, стоявший у лавки торговца тканями с того момента, как в монастыре пробили к повечерию[25], скорее слышал пьяного, чем видел.

В темноте он не мог различить его фигуры и, навострив уши, приготовил нож. Этот нож ему дали с парой серебряных монет в кожаном кошеле. Неизвестный с удовлетворением отметил, что парень идет в его сторону. Кажется, он едва держался на ногах. Наниматель не обманул его — ничего сложного не предвиделось.

Неизвестный еще раз осмотрел переулок и прислушался. Похоже, никого больше не было. Вокруг стояла тишина.

Пьяный уже дошел до лавки. Покачиваясь, он остановился, будто заподозрив что-то. На таком расстоянии он и сам мог заметить стоявшего в тени человека. Неизвестный вжался в ворота лавки и задержал дыхание.

Какое-то время было тихо, затем пьяный прислонился к стене дома и нагнулся. Его вырвало.

Неизвестный глубоко вдохнул и покрепче сжал нож. Пора! Дождавшись, когда парень выпрямится и продолжит свой путь, он беззвучно выскользнул из ниши у него за спиной, схватил беднягу левой рукой за шею, приставил нож к горлу и одним движением вспорол ему глотку. Кровь брызнула во все стороны. Хрипя, пьяный упал на колени. Убийца вовремя сделал шаг назад, чтобы не испачкаться кровью. Когда жертва упала ничком, преступник наклонился и принялся наносить удар за ударом, хотя несчастный уже умер, — но именно так ему велели сделать. От напряжения на его лице выступил пот. Запыхавшись, убийца выпрямился и вытер лоб рукавом плаща-сюрко[26].

— Пожалуй, этого хватит, — мрачно пробормотал он.

Осторожно положив нож рядом с трупом, он достал платок и вытер окровавленные руки. Затем убийца прислушался и, убедившись, что вокруг никого нет, сунул платок в сумку и пошел в сторону переулка Ткачей. Где-то в ночи заухала сова.

* * *

На небе сгустились тучи, когда Раймунд Магнус отправился в свой последний путь. Двое подручных палача, худощавых парней в лохмотьях, тащили телегу, на которой лежал труп, завернутый в кожаный саван. Лица подручных оставались невозмутимыми. За телегой, слегка пошатываясь, следовала Мелисанда. Пестрый наряд, который ей всегда приходилось носить, так не вязался с объявшей ее душу тьмой.

По небу бежали черновато-серые тучи, дул пронизывающий восточный ветер. Хотя на дворе стоял июнь, было необычно холодно. Совет в порядке исключения приказал стражникам открыть Шельцторские ворота, чтобы похоронная процессия преодолела расстояние до кладбища как можно быстрее. Прямо за городскими стенами, слева от ворот, находилось кладбище, где хоронили тех, кому не полагалось погребение по христианскому обряду: преступников, еретиков, самоубийц. И некрещеных детей.

Процессия остановилась у свежевырытой могилы. Темная земля влажно поблескивала в слабых лучах утреннего солнца, у ног Мелисанды белели чьи-то кости — фаланги пальцев.

Могилы обычно использовались для нескольких погребений — ни на церковном кладбище в городе, ни здесь, на неосвященной земле, просто не хватало места.

Двое могильщиков, опираясь на лопаты, стояли неподалеку в тени дерева и безучастно наблюдали за происходящим. А ведь даже для них похороны палача были важным событием.

Мелисанда повела взглядом вокруг — ей не хотелось смотреть в черную яму, где придется оставить Раймунда. Она всю ночь просидела рядом с ним, вымыла тело, натерла его ароматными травами, укутала в саван. Мелисанда жгла свечи — расточительно много — и тихо молилась, пока небо не посерело и в щели в ставнях не полился первый утренний свет. В своих мыслях она все время возвращалась к счастливым моментам, часам, проведенным вместе с Раймундом. Что может быть хуже смерти? Она бы еще сто лет ухаживала за отцом, только бы держать его за руку, смотреть в его добрые глаза. Но этому не суждено было случиться, и от боли в душе Мелисанда едва не утратила волю к жизни. И лишь мысль о том, что смерть принесла Раймунду облегчение, освободив его от страданий, утешала девушку.

Мастер Генрих позаботился обо всем: сообщил о случившемся совету, нанял могильщиков, принес отрез кожи, в который завернули Раймунда.

Мелисанда тихо вздохнула. Ей хотелось, чтобы мастер Генрих был сейчас рядом. Но прийти на похороны палача было безрассудным шагом даже для столь смелого человека, как он. Мастер Генрих и так рисковал многим, посетив умирающего Раймунда. Если бы покупатели узнали об этом, то у мастера Генриха все пиво в бочках прокисло бы. Никто не стал бы пить пиво пивовара, который помогал палачу.

Мелисанда попыталась отогнать от себя эти мысли. Она знала, что подручные ждут ее приказа, но не могла отвлечься от созерцания кладбища. Тут не было крестов и надгробий, как на церковном кладбище. В паре шагов слева Мелисанда увидела свежую могилу. Наверное, там похоронили Агнессу и ее ребенка.

Мелисанда поспешно отвернулась. Подручные, кивнув, сняли тело с повозки. Они хотели развернуть кожаный саван, но Мелисанда жестом остановила их. Только богатые горожане могли позволить себе хоронить мертвых в кожаном саване, а иногда даже в деревянном гробу, в котором усопших несли к месту погребения. Мелисанда была богата, пускай об этом никто и не знал. К тому же ей казалась невыносимой мысль о том, что Раймунд будет лежать в холодной сырой земле без какой-либо защиты. Конечно, девушка не доверяла могильщикам, готовым нажиться на всем, но надеялась, что люди побоятся проклятия палача и не станут осквернять его могилу, — в конце концов, все верили в магические силы Раймунда.

Слуги удивленно посмотрели на нее, но затем, пожав плечами, опустили в могилу обернутый в кожаный саван труп. Сделав свое дело, они отошли в сторону.

Мелисанда взглянула на могилу и сложила руки. Она как раз собиралась помолиться за Раймунда, когда сзади послышались шаги. Девушка испуганно оглянулась, и ее лицо осветилось улыбкой. Мастер Генрих все-таки пришел! Понурив голову, друг Раймунда перекрестился и принялся громко читать «Отче наш».

Мелисанда не могла отвести взгляда от могилы. Слезы навернулись ей на глаза.

«Раймунд, — думала она, — добрый, милый Раймунд. Что же я буду делать без тебя?»

Девушка почувствовала легкое головокружение, но сумела взять себя в руки. Когда она наконец-то отвернулась от могилы, мастер Генрих посмотрел ей в глаза.

— Ну-ну, мальчик мой! — строго произнес он. — Ты должен быть сильным!

Мелисанда потупилась и промолчала.

— Я должен возвращаться, нужно проверить бродильный чан. Если тебе что-то понадобится, ты знаешь, где меня найти. — Повернувшись, мастер поспешно удалился.

Мелисанда, не двигаясь, смотрела, как он идет к Шельцторским воротам. Ей казалось, что сейчас рвется ее последняя связь с людьми.

Еще раз взглянув на тело, она подала знак могильщикам — те уже принялись нетерпеливо расхаживать туда-сюда. Она заплатила обоим по пфеннигу сверх установленной цены, чтобы они хорошо сделали свою работу, и пошла прочь, не оглядываясь.

Теперь ее уже ничего не держало в Эсслингене. Будет лучше, если она немедленно покинет город, пока есть такая возможность. Но ощущение, что какое-то дело осталось незавершенным, удерживало ее.

Мелисанда убрала дом — без Раймунда он стал для нее лишь бесполезной грудой камней и досок. Почистила миски и кружки, постирала белье, подмела пол.

Где-то в полдень в дверь постучали. Мелисанда испуганно вскинулась. На крыльце ее ждал стражник — его лицо было невозмутимым, как и всегда, но мелкие бисеринки пота, выступившие на лбу, говорили о том, что парень бежал, а не шел сюда. Может быть, Мелисанда ждала слишком долго? Неужели нужно было сразу убираться из города?

— Совет и судьи Конрад Земпах и Эндерс фон ден Фильдерн ждут тебя. Возьми инструменты. Быстро!

Мелисанда поспешно собрала сумку и, едва сдерживая в себе тревогу, последовала за стражником.

Неужели из-за самоубийства той служанки совет все-таки решил судить ее? Сегодня, в день похорон Раймунда? Разве Земпах не обещал ей отложить процесс на пару дней?

Мелисанда в смятении шла за стражником, едва замечая прохожих. Горожане таращились на нее, в их взглядах читались презрение и любопытство. И только когда стражник остановился, Мелисанда заметила, что он привел ее к тюрьме в Шелькопфской башне. У входа ее уже ждали Конрад Земпах и Эндерс фон ден Фильдерн. Старик Эндерс был озабочен, Конрад, как и всегда перед началом допроса, сохранял невозмутимый вид.

— Мельхиор, — начал фон ден Фильдерн. — Прими мои соболезнования. Господь смилостивился над твоим дядей и избавил его от страданий. — Старик кашлянул. — Ты знаешь, что тебе еще предстоит разбирательство? Та служанка не должна была умереть. Ты нес за нее ответственность. — Он строго посмотрел на Мелисанду.

Опустив взгляд, девушка молча кивнула.

— Но мы позвали тебя сюда не поэтому, — продолжил Эндерс. — С твоим разбирательством придется подождать. Появилась кое-какая работа. Нам понадобятся твои услуги.

Мелисанда, облегченно вздохнув, подняла голову. Итак, она получит время, чтобы воплотить свой план в жизнь.

Эндерс пошел по крутой лестнице в подвал, Мелисанда последовала за ним, не остался на улице и Конрад Земпах.

Перед пыточной их уже ждали третий судья, Хеннер Лангкоп, и писарь. Обвиняемый сидел на железном стуле и упрямо смотрел в пол.

Мелисанда опешила: юноша показался ей смутно знакомым, но она не могла вспомнить, где же видела его. Впрочем, времени подумать об этом у нее не было: Конрад Земпах сразу же начал допрос.

— Как вас зовут? — осведомился он.

— Вендель Фюгер, сын Эрхарда Фюгера. Я виноторговец и винодел из Ройтлингена, я вам уже говорил.

В его голосе слышалось упрямство, даже спесь. То ли парень не понимал всей серьезности ситуации, то ли был поистине бесстрашным человеком. Что ж, скоро ему станет не до смеха.

— Вы знаете, в чем вас обвиняют, Вендель Фюгер? — Конрад Земпах, скрестив руки на груди, с вызовом посмотрел на виноторговца.

Тот покачал головой.

— Понятия не имею. Но что бы это ни было, речь явно идет о какой-то ошибке. Или мелочи, которую легко будет уладить. — Он посмотрел в угол, где лежали его вещи: пояс с пустыми ножнами, дорогой шелковый плащ-сюрко, туго набитый кожаный кошель.

Земпах рассмеялся.

— Вам не откупиться от обвинений, торговец. Здесь, в Эсслингене, царят право и закон. — Шагнув вперед, он упер руки в бока. — Вендель Фюгер, вы обвиняетесь в коварном убийстве Бенедикта Ренгерта, сына Йоста Ренгерта, почтенного винодела Эсслингена. Убийство произошло вчера ночью.

Вендель Фюгер побелел как снег, его рот приоткрылся, руки задрожали. Он покачал головой, губы зашевелились, но с них не слетело ни звука.

— Вы подстерегли парня в Соломенном переулке и перерезали ему горло. Мало того, вы нанесли ему более десяти ударов ножом. Вся его одежда пропиталась кровью, тело выглядело так, будто его растерзал дикий зверь. Бедная матушка Бенедикта упала в обморок, когда усопшего принесли домой.

— Но это сделал не я! — воскликнул Вендель.

— Так вы отрицаете свою вину?

— Это сделал не я! — В голосе обвиняемого слышалось возмущение.

Писарь торопливо вел протокол допроса — писал с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь, а не жизнь виноторговца.

Хеннер Лангкоп невозмутимо наблюдал за допросом, массируя тонкую переносицу, Эндерс фон ден Фильдерн задумчиво хмурился.

Земпах же подошел к столику — в прошлый раз здесь лежал убитый младенец — и взял какой-то предмет.

— Вы узнаете это?

Обвиняемый испуганно прищурился. Вся кровь отлила от его лица.

— Мой нож, — прошептал Вендель.

— Да, это ваш нож. Ваше имя выгравировано на рукояти. Вы оставили его рядом с трупом. Не очень-то предусмотрительно с вашей стороны.

— Но…

— Что «но»? — рявкнул Земпах.

— Мой нож украли.

Конрад расхохотался. У него был отвратительный смех.

Мелисанда невольно вздрогнула, как и виноторговец. Вендель молча покачал головой.

Мелисанда до сих пор не могла вспомнить, где его видела, но интуитивно чувствовала, что это важно. «Вспоминай, Мел, вспоминай!»

Парень поднял голову, их взгляды встретились — и тут воспоминания вернулись, образ за образом.

Лужайка.

Оттмар де Брюс.

И парень, сопровождавший де Брюса на тренировку. Это был тот самый парень…

Мелисанда вспомнила кое-что еще. При мысли об этом у нее земля ушла из-под ног.

Похоже, и Вендель Фюгер узнал ее. В его взгляде Мелисанда увидела смятение, страх — и мольбу о помощи.

— Мельхиор!

Голос Конрада Земпаха оторвал Мелисанду от раздумий.

— Полагаю, пришло время восстановить память этого юноши.

Доставая инструменты из сумки, Мелисанда судорожно пыталась придумать, что же ей делать. Постараться найти какую-нибудь возможность донести до судей то, что она знает, и при этом не выдать себя?..

Она начала с того, что показала виноторговцу инструменты: щипцы, жом для пальцев, крысиный шлем. Тот только качал головой, но ничего не говорил.

Мелисанда жестом дала понять судьям и советнику, что сегодня хотела бы попробовать что-то новое, и указала на нож, которым было совершено убийство. Кровь запеклась на лезвии.

— Что у тебя на уме, Мельхиор? — спросил Земпах.

Взяв дощечку и грифель, Мелисанда написала: «Ремешки».

Кивнув, Земпах усмехнулся. Он был знаком с пыткой, во время которой палач срезает с тела обвиняемого полоски кожи — так называемые «ремешки».

Но если Мелисанда не ошибалась, до этого не дойдет. Она приставила острие ножа к левому предплечью Венделя. Его рука была крепко привязана к подлокотнику железного стула.

Одним быстрым движением она взрезала кожу. Из свежей царапины потекла кровь.

Но прежде чем Мелисанда успела сделать что-то еще, молодой купец застонал и потерял сознание.

— Что случилось? — воскликнул фон ден Фильдерн, вскакивая на ноги. — Что ты с ним сделал, Мельхиор?

Мелисанда примирительно подняла руку. «Обморок», — написала она на табличке.

— Слабак, — презрительно прошипел Земпах. — Ну же, заплечных дел мастер, приведи его в чувство! Мы еще не закончили допрос. — Он указал на ведро воды, стоявшее в углу пыточной.

— Подожди! — Эндерс фон ден Фильдерн схватил Земпаха за плечо. — Нужно сделать перерыв.

— С чего это? — возмутился Конрад. — Только потому, что он такой неженка? Этот парень — убийца. Он зарезал сына уважаемого горожанина. Нужно провести расследование, причем как можно скорее.

— Безусловно, — кивнул фон ден Фильдерн, — но мы должны действовать осторожно.

— Эндерс прав, — согласился Хеннер Лангкоп, подходя к факелу. — Главное в нашем деле — не забывать об осмотрительности. Мы на этой неделе уже потеряли грешницу, и правосудие так и не восторжествовало. А этот мужчина — не какая-то там служанка, по которой никто не заплачет. Он уважаемый человек из Ройтлингена. Нельзя давать повод упрекнуть нас в несправедливости кому бы то ни было.

Земпах недовольно фыркнул.

— Служанка — не наша ошибка. — Он раздраженно посмотрел на Мельхиора. — Впрочем, как скажете. Пускай мальчишка отдохнет. А ты… — Он ткнул пальцем в Мелисанду. — Ты не спускай с него глаз. Позаботься о том, чтобы с ним все было в порядке. Ты жизнью отвечаешь за его состояние. Тебе понятно?

Мелисанда кивнула.

Мужчины вышли из пыточной, остался только один стражник. Мелисанда жестом приказала ему ждать за дверью.

Оставшись наедине с обвиняемым, она какое-то время смотрела на него.

— Мне жаль, купец, — тихо произнесла она. — Я думала, они поймут, когда все увидят собственными глазами. Но они слепы. Я знаю, что это сделали не вы. Вы были бы не в состоянии убить человека таким способом. Только не заколоть ножом. После первого же удара вы потеряли бы сознание. Ведь достаточно капли крови, чтобы вы упали как подкошенный. Я заметила это еще при нашей первой встрече на полянке. Но я не могу вам помочь. Не могу высказаться в вашу защиту. Даже если бы я осмелилась донести эту мысль до судей, палачу никто не поверит. И я не могу помешать вашей казни за преступление, совершенное кем-то другим. Наверное, мне придется накинуть петлю вам на шею. — Она поджала губы. — Может, это кара вам за то, что вы связались с Оттмаром де Брюсом.

Она взяла чистую льняную повязку и перевязала ранку на руке Венделя, а потом брызнула водой ему в лицо. Вздрогнув, парень что-то пробормотал и удивленно оглянулся. Увидев палача, он застонал.

— Они ушли?

Мелисанда кивнула.

— Ты продолжишь допрос?

Она покачала головой.

— Это не я! — В его голосе слышалось отчаяние. И страх смерти.

Мелисанда кивнула.

— Ты мне веришь? Тогда почему я здесь? Выпусти меня! Прошу тебя!

Она печально посмотрела на него. Конечно, этот купец связан с де Брюсом, но он слеплен из другого теста. Кажется, он приличный человек. И еще молодой — едва ли намного старше ее самой. Возможно, у него есть семья, жена, дети. Его ждут в Ройтлингене. И не дождутся.

* * *

— Довольно!

Оттмар де Брюс оттолкнул пажа, помогавшего ему одеваться и неумело одергивавшего подол. Похоже, мальчишка не знал, как обращаться с плащом. Это был роскошный голубой плащ-сюрко с серебряной вышивкой, простого кроя, без кисточек[27] и прочей новомодной чепухи, которую граф презирал.

Зато плащ был сшит из тончайшего шелка, самого дорогого, какой нашелся у портного в Эсслингене. Настоящее произведение искусства, достойное короля.

— Хватит, парень, убери от меня свои ручищи!

Паж поспешно забился в угол комнаты. Де Брюс взглянул на мальчишку с презрением. Этот Матис был слабаком, неженкой, но Оттмар научит его быть мужчиной. Во всяком случае он обещал это его отцу. Ведь у него, в конце концов, с Адамом все получилось, хотя по приказу герцога Ульриха Оттмар обращался с оруженосцем очень осторожно.

— Ну же, вперед! — прикрикнул он на Матиса. — Приведи фон Закингена! Я хочу поговорить с ним. Немедленно.

Мальчишка шмыгнул за дверь.

Де Брюс подошел к окну и засмотрелся на долину. К замку приближалась процессия. Хотя большинство гостей остались в замке после праздника на прошлой неделе, сегодня должны были приехать и другие участники церемонии. Да и его невеста Отилия — до свадьбы она вернулась домой, поскольку не пристало невесте проживать под одной крышей с женихом, — вот-вот появится.

Сегодня был день его свадьбы. Эта мысль не вызывала в де Брюсе приятную дрожь, как при первом венчании. Впрочем, неудивительно. По сравнению с его первой женой Хильдегардой Отилия фон Хоэнфельс была серой мышкой. Может, ее и считали красивой, но де Брюсу она казалась худосочной и угрюмой. Однако ее семья была очень влиятельна. И Отилия приходилась дальней родственницей Мелисанде Вильгельмис. Да, Эмелина все поняла правильно. Почти правильно. Оттмар не видел в своей невесте дочь Вильгельмиса, он лишь считал ее удобным способом подобраться к Мелисанде. После резни он внимательно следил за семьей Беаты Вильгельмис, проверял, не появится ли у них новая кузина или хотя бы новая служанка, которая подходила бы под описание Мелисанды Вильгельмис. Ничего. Может быть, Оттмар искал недостаточно тщательно. Но теперь, когда все пути были открыты, де Брюс найдет эту чертовку.

Граф сжал кулаки. Неприязнь к своей невесте была не единственной причиной, по которой он не жаждал вступать в брак. Сегодня он плохо спал, ему снились кошмары об этой мелкой рыжей дряни Мелисанде Вильгельмис. После резни в ущелье рыжая ведьма приходила к нему в сны каждую ночь. И кошмар всегда был один и тот же: Мелисанда стоит на поляне, босая, в белой тонкой рубашке. Она держит в руках огромный сияющий меч. Девушка не двигается, но в ее глазах горит всепожирающая ненависть. Ненависть, которую де Брюс уже видел. Граф пытается обнажить свой меч, убить девчонку — как он должен был сделать в день резни, — но не может пошевелить руками. Они связаны у него за спиной! Он в панике оглядывается, пытается отступить, однако ноги не слушаются его. Мелисанда подходит ближе, медленно заносит меч, а потом резким движением обрушивает на него смертоносный клинок.

Де Брюс проснулся от собственного крика, в холодном поту, обезумевший от ярости. При мысли об испытанной им беспомощности в тот момент, когда Мелисанда замахнулась мечом, а он не мог пошевельнуться, Оттмара опять бросило в холодный пот. Граф в бешенстве ударил кулаком по стене.

Стук в дверь отвлек его от невеселых мыслей.

— Кто там? — раздраженно осведомился де Брюс.

— Эберхард фон Закинген, господин. Могу я войти?

— Да, заходите! — Де Брюс отвернулся от окна.

Рыцарь сегодня тоже принарядился. Граф заметил, что фон Закинген опешил, увидев выражение его лица, но быстро взял себя в руки.

— Что-то не так? — напустился на него де Брюс.

— Насколько мне известно, все в порядке. Вы звали меня, господин?

Оттмар де Брюс кивнул. Воспоминания о кошмаре постепенно меркли, де Брюс приходил в себя.

— Первые гости уже прибыли?

— Да, господин. Только что во двор въехала семья вашей невесты. Я приказал слугам оказать почетным гостям достойный прием.

— А как наше дельце в Эсслингене?

Эберхард фон Закинген ухмыльнулся.

— Думаю, вам будет приятно услышать, что все прошло именно так, как вы и планировали. Если меня верно известили, то наш приятель уже в тюрьме. Его допрашивают.

— Хорошо. — Де Брюс задумчиво потер подбородок. — Насколько я понимаю, допрос проводит мой дорогой друг?

Он подумал о подмастерье палача. При взгляде на мальчишку создавалось впечатление, что того может сдуть ветром, но при этом он с невероятной ловкостью обращался с мечом.

— Так говорится в послании, которое мне только что доставили из Эсслингена. — Фон Закинген поклонился. — Полагаю, на этом дело кончено.

Де Брюс медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Ничего еще не кончено. Я хочу, чтобы твой человек и дальше присматривал за ройтлингенцем. Он должен денно и нощно следить за ним. Я хочу в точности знать, что именно там происходит. Дело будет кончено, когда этого мерзавца вздернут на виселице. Надеюсь, перед этим его распнут на дыбе, как и полагается.

— Вполне вероятно. Убийство беззащитного горожанина — серьезное преступление.

Де Брюс рассмеялся.

— Как верно сказано, фон Закинген. Но мне все же это дело представляется скорее забавным, чем серьезным. — Он жестом отпустил своего капитана. — Благодарю вас, вы можете идти.

Оставшись в одиночестве, де Брюс налил себе вина и одним глотком осушил бокал. Жаль, что он не может присутствовать при пытках Венделя Фюгера. Ему хотелось бы посмотреть, как эта тварь будет извиваться, кричать, молить о пощаде. Этот мерзкий гад оскорбил де Брюса и его родных. Еще никто и никогда не наносил Оттмару такого оскорбления. Большая ошибка. Никто не смеет безнаказанно оскорблять Оттмара де Брюса! Жаль только, что придется искать другого поставщика вина. Конечно, виноделов в округе было много, но мало кто поставлял такое хорошее вино, как Фюгер.

Де Брюс провел языком по губам. Впрочем, он готов и в дальнейшем покупать вино у Фюгеров. В этом была своя прелесть: можно будет одновременно наслаждаться прекрасным вином и видом раздавленного горем отца этого крысеныша.

Граф горько рассмеялся. Так этому жалкому купцу и надо! Нужно думать, что говоришь и кому.

Де Брюс вспомнил, как Вендель Фюгер попрощался с ним во дворе замка, как ройтлингенец, еще бледный с похмелья, сел на коня.

— До скорого, Фюгер! — крикнул ему де Брюс. — Увидимся через четыре дня. И держите себя в руках, вы же мужчина! Или хотите явиться на мою свадьбу в женском платье?

— Пожалуй, нет, — рассмеялся Вендель. — Тогда мне пришлось бы вдвойне опасаться вас, ведь ни одна женщина не устоит перед вами. Уверен, в долине уже десятки ваших бастардов. Жаль только, что вы еще не зачали сына, который достоин был бы носить ваше имя. Но, безусловно, скоро это изменится.

От ярости у де Брюса перехватило дыхание, красный туман застил глаза. Никого, кто достоин был бы носить его имя? Как этот жалкий торговец осмеливается возводить такую напраслину на его сына? Гернот де Брюс умер героем, защищая честь семьи! Он сражался с Конрадом Вильгельмисом до последнего!

Де Брюсу хотелось обнажить меч и собственноручно стащить этого мерзавца с лошади, а потом отрубить ему голову! Каков наглец! Граф даже шагнул вперед, но взгляд Эберхарда фон Закингена остановил его. Потребовались неимоверные усилия, чтобы убрать ладонь с рукояти меча. Однако же фон Закинген был прав. Если бы де Брюс убил ройтлингенца на месте, при свидетелях, это привело бы к фатальным последствиям.

В сущности, подумал де Брюс, так было даже лучше. Вендель Фюгер жизнью заплатит за свое немыслимое оскорбление. И перед этим будет страдать так, что станет молить о смерти.

* * *

Вендель Фюгер испуганно вскинулся, когда что-то мохнатое коснулось его лица. Крыса! Парень замахал руками, отгоняя животное. Крыса, подпрыгнув, шмыгнула в темный угол. Там она, наверное, будет ждать, пока он не уснет. Когда Венделя привели сюда, купец поверить не мог в то, что все это происходит на самом деле. Он словно попал в ад. В камере воняло экскрементами и смертью. Такой вони Фюгеру еще никогда не доводилось ощущать.

Кроме него, на гнилых соломенных подстилках сидели еще двое мужчин: худой, кожа да кости, седой старик, пускающий слюни, и какой-то молодой парень, все время почесывающийся и ни на мгновение не спускавший с Венделя глаз. Фюгер не доверял ни старику с пустым взглядом, ни подозрительному на вид парню. Хотя у него забрали все вещи, он боялся, что его соседи на камере могут украсть его одежду, пока он спит. Нет, спать было нельзя — так он окажется совершенно беззащитным перед этими двумя подонками, не говоря уже о насекомых и крысах, шуршавших в углах.

Вендель огляделся. Было темно, и только факел в коридоре дарил слабый свет, оставляя углы в тени. Он понятия не имел, сколько времени проспал. Иногда до Фюгера доносился какой-то стон, но, возможно, он просто воображал себе этот звук.

Голова старика склонилась на грудь, наверное, он спал. Но молодой парень по-прежнему неотрывно смотрел на Венделя.

Что же случилось? Фюгер попытался привести свои мысли в порядок. Он несколько часов просидел здесь, проклиная судьбу и стараясь вспомнить хоть что-то, что помогло бы ему осознать случившееся, но тщетно. Его мучили голод и жажда, однако никто не принес заключенным поесть и попить. Голод через какое-то время сменился тяжестью в животе, но жажда осталась и нарастала с каждым часом. Вендель отгонял от себя мысли о бокале прохладного вина, перед глазами плясали кружки с пивом, иногда ему даже казалось, что он слышит плеск ручья. Чуть позже захотелось в уборную, но в камере ничего подобного не было. Даже ведра, куда можно было бы справить нужду. Вендель долго терпел, но потом, не выдержав, прошел в угол и облегчился.

В коридоре послышались шаги. В парне вспыхнула надежда. За ним наконец-то пришли, чтобы выпустить отсюда! Его освободят! Недоразумение прояснилось. Ему принесут свои извинения, вручат его вещи и отпустят.

Шаги отзвучали, а в камеру так никто и не вошел. Вендель повесил голову. Страх шевельнулся в желудке, дыхание сперло. Что, если дело не сдвинется с мертвой точки? Что, если этот странный палач допросит его снова? Венделю стало плохо, когда немой показал ему свои инструменты. Какой же все-таки странный парень этот палач! Худой, хрупкий, прямо как девчонка, и при этом настолько смелый, что явился на встречу с де Брюсом, чтобы научить графа новому приему фехтования. Что-то было в глазах палача, какое-то тайное знание, будто он видел то, чего не видели другие. Впрочем, обо всех палачах говорят, что они не от мира сего и что их взгляд обладает магической силой. Ходят слухи, что палачи могут убивать одним лишь взглядом. Вендель не верил во всю эту чушь. Но у этого палача явно была какая-то тайна, и Вендель хотел бы ее разгадать. И тут Фюгера озарило. Он сел так резко, что парень напротив даже перестал чесаться и с любопытством уставился на соседа по камере.

Предположение Венделя было настолько чудовищным, что он даже не осмелился довести эту мысль до конца: палач не только учил графа особым приемам фехтования, но и обстряпывал с ним какие-то темные делишки! Именно поэтому палач знал о невиновности Венделя, но не решался об этом сказать.

Вендель поплотнее закутался в плащ, будто таким образом мог защититься от проникшего в душу холода. Он часто слышал, что де Брюс — человек многоликий и с ним лучше дружить, чем ссориться. Доходили до него и слухи о том, что граф для достижения своих целей не гнушается применять бесчестные средства. А еще болтали, будто Оттмар якшается со всяким сбродом. С Венделем граф всегда вел себя безукоризненно, и купец не хотел судить де Брюса по досужим сплетням. Но если слухи о графе соответствовали истине, то вполне возможно, что он сделал своими приспешниками не только раубриттеров и мошенников, но и городского палача Эсслингена.

Вендель прикусил губу. Он был в замке де Брюса, когда пропал его нож. Украсть его мог не только кто-то из гостей, но и сам граф. Но с какой целью? Обвинить Венделя в этом убийстве? Зачем? Он снова и снова повторял эти слова: «Зачем? Зачем?» Чем он, мелкий купец Вендель Фюгер из Ройтлингена, провинился перед этим могущественным человеком и настроил его против себя?

* * *

Мелисанда отложила в сторону краюху хлеба и обвела задумчивым взглядом вещи, разложенные на соломенном тюфяке. Порванное крестьянское платье, которое было на ней в тот ужасный день пять лет назад. Простое, но изящное голубое платье, которое она надевала, когда ее никто не видел. Книга о рыцаре Гаване. Распятие. Бутылочка розового масла, напоминавшая ей о матери. Свиток с запрещенными текстами из Библии в переводе на немецкий, принадлежавший мастеру Генриху, — она часто читала их Раймунду. Кошель с монетами, оставшийся у нее после резни в ущелье. До сих пор она ни разу не воспользовалась этими монетами.

Мелисанда не спала всю ночь, думая о том, как же ей поступить, но так и не решила, хотя понимала, что придется выпутываться из сложившейся ситуации. Она не могла остаться в Эсслингене, не могла жить как прежде. Как бы то ни было, но она оказалась в ловушке. Вскоре состоится заседание совета, и по его решению ее накажут за смерть той девушки. При этом ее обман раскроется — разве что она даст Конраду Земпаху то, что он требует. Но даже если Мелисанда преодолеет угрызения совести и отвращение, даже если она приведет к нему девочку, ее судьба будет предопределена. После этого она навсегда станет зависимой от Земпаха. Он будет требовать от нее все большего, и, если когда-нибудь она откажется выполнять его приказы, Земпах тут же выдаст ее совету.

Мелисанда провела кончиками пальцев по голубой ткани. Ей хотелось надеть платье и просто уйти из города. Прямо сейчас, не раздумывая. Никто ее не задержит, никто не узнает.

Но что-то останавливало Мелисанду. Внутренний голос, не дававший ей покоя. Что же случилось с этим купцом из Ройтлингена? Что это за дьявольские игры? Вендель Фюгер невиновен, это очевидно. Но его будут пытать и казнят за преступление, совершенное кем-то другим. Причем казнят не мечом. Виноторговцу грозила дыба, худшая из смертей, какую только можно представить. И распинать его на дыбе придется Мелисанде. Еще никогда ремесло палача не вызывало у Мелисанды таких угрызений совести. Да, ей не приносили удовлетворения и радости страдания других людей, не говоря уже об убийстве. Но до этого она всегда карала виновных. Все они согрешили, украли что-то или убили кого-то. На сей раз все было иначе. Мелисанда знала, что виноторговец никогда бы не смог убить человека, искромсав тело жертвы ножом. Поэтому он сказал правду, когда заявил, что его нож украли, чтобы свалить это убийство на него. И все же судьи не успокоятся, пока Мельхиор не выбьет из него признание в преступлении. Для власть имущих дело было решенным: Бенедикт Ренгерт и виноторговец из Ройтлингена поссорились, чему было много свидетелей, а на следующую ночь Ренгерта зарезали. Возле тела несчастного нашли нож купца. Чтобы казнить подлого убийцу, не хватало только его признания. И они это признание получат.

Мелисанда опустилась на колени.

— Господи, помоги мне в этот тяжкий час, как всегда помогал мне! — взмолилась она. — Пока я жива, моя судьба еще не исполнена. Я выполню свое предназначение, Господи. Но что же мне делать? Спасти купца от несправедливого приговора, помочь ему бежать из города? Или спастись самой?

Она опустила голову, закрыла глаза, воздела сложенные в молитве руки и замерла. Справа что-то зашуршало. Не двигаясь, Мелисанда открыла глаза.

Мышь шмыгнула по полу, остановилась, принюхалась, побежала дальше, запрыгнула на тюфяк и спряталась под голубым платьем. Мелисанда смотрела, как она двигается под тканью.

Руки девушки занемели, тело начало болеть от неподвижной позы, но она заставила себя смотреть дальше. Платье шевельнулось, и мышь с невероятной скоростью метнулась к хлебу. Откусив немного, она с добычей в зубах опять спряталась под платьем. Но на этот раз она не стала там задерживаться, вылезла из-под него и, устроившись на распятии, с наслаждением принялась за еду, вгрызаясь в кусочек хлеба. Доев, мышь встала на четыре лапки, сбежала с тюфяка и скрылась в норке.

Мелисанда опустила руки, встала и принялась растирать затекшие ноги. Это был знак. Она сама — это мышь, распятие, поблескивавшее в слабом свете, — воля Божья. Возлюби ближнего своего. А значит, спаси купца. Хлеб — это ее тело, выживание: значит, нужно бежать из Эсслингена. Этот знак можно было объяснить только так: ей нужно спастись самой, но перед этим освободить купца.

* * *

В зале заседаний гул стоял, как в пчелином улье. С полдюжины человек пытались переспорить друг друга.

Хеннер Лангкоп и Эндерс фон ден Фильдерн шептались с Герольдом фон Тюркхаймом, главой одной из влиятельнейших и знатных семей в Эсслингене. Тюркхайм, худой седовласый старик, отличался осанкой, которой позавидовал бы иной юнец.

Карл Шедель, глава гильдии скорняков, говорил с Вальдемаром Гвиррили, главой гильдии ткачей. Оба тоже были весьма уважаемыми в Эсслингене людьми.

Немного в стороне стоял Конрад Земпах. Советник наблюдал за присутствующими, задумчиво покусывая нижнюю губу. Он решил не выступать со своим заявлением сразу, а подождать и выяснить настроения в совете.

Гул сразу утих, когда в зал вошел Иоганн Ремзер, глава городского совета.

— Добрый день, уважаемые господа! — воскликнул он, направляясь к своему месту за столом заседаний. — Простите, что я так поздно известил вас о предстоящей встрече, но дело, как вам известно, не терпит отлагательств. Безусловно, вы уже слышали о том, что Бенедикт Ренгерт, сын уважаемого… — Ремзер закашлялся, его лицо покраснело. — Сын уважаемого винодела Йоста Ренгерта был подло убит. К счастью, убийца оставил свой нож рядом с телом, и потому мы смогли сразу же задержать его. — Ремзер запнулся, сделал вдох, но на свое место так и не сел. — Теперь о нашей проблеме. Убийца, некий Вендель Фюгер, винодел и виноторговец из Ройтлингена, тоже из очень уважаемой семьи. — Он покачал головой. — Ну что тут скажешь…

Слуга протянул ему бокал, глава совета сделал глоток и с облегчением вздохнул.

— Только что прибыл гонец наместника в Ахальме, — продолжил он. — Как вы знаете, король только в этом году вернулся с коронации в Италии и сразу же предоставил герцогу Ульриху Вюртембергскому, заклятому врагу нашего города, права на Ахальм. А это значит, что Ульрих теперь является наместником и в Ройтлингене. — Помолчав, глава совета опустил ладони на спинку стула и обвел взглядом присутствующих. — Как вы, должно быть, уже поняли, Ульрих не преминет воспользоваться этим случаем, чтобы вмешаться в дела нашего города. — Советник возмущенно взмахнул рукой. — Уже сейчас он потребовал, чтобы мы незамедлительно представили ему доказательства вины Фюгера.

Все в зале заговорили одновременно.

— Какая наглость!

— Что он себе возомнил?

— Неужели эти проклятые вюртембержцы никогда не оставят нас в покое?!

— Тихо! — Глава совета хлопнул в ладоши. — Я разделяю ваше возмущение, но давайте разберем все по порядку, если вы не возражаете! — Он отодвинул стул, устало сел и отер платком пот со лба.

Некоторые из советников последовали его примеру и расселись за столом, взяли бокалы с вином. Герольд фон Тюркхайм остался стоять.

— Господа, — начал он, и его голос эхом отразился от стен зала. — Я думаю, вы все согласны с тем, что герцог Вюртемберга и королевский наместник не имеет права вмешиваться в нашу систему правосудия. Эсслинген — свободный город, герцог нам не указ.

В зале одобрительно загудели, но советник поднял руку, останавливая гомон.

— Я еще не договорил. Хотя намерения герцога кажутся мне столь же неприемлемыми, как и вам, я полагаю, что мы должны поступить мудро, а не действовать подобно горячим сорвиголовам. Зачем развязывать вражду, которая никому не пойдет на пользу? Мы же не хотим, чтобы из-за каких-то глупостей к нам в город опять пришла война, особенно теперь, когда царит мир и Эсслинген процветает. — Он помолчал, чтобы присутствующие осознали смысл его слов.

Все молча смотрели на него.

— Мне кажется, было бы правильно отослать гонца к герцогу и передать послание, которое, скажем так, убедило бы Ульриха не вмешиваться.

— Что за послание? — нахмурился Карл Шедель.

— В том числе и признание виноторговца, — улыбнулся фон Тюркхайм. — Вряд ли кто-то станет возмущаться, если такое признание будет.

Глава совета одобрительно кивнул, махнув платком.

— Отлично придумано, Тюркхайм. Вы у нас хитрый лис. — Он положил платок на стол и разгладил складки. — Теперь в игру вступает наш дорогой Мельхиор. Благодаря его мастерству нам не придется долго ждать признания.

Советники одобрительно закивали. Но затем слово взял Вальдемар Гвиррили.

— Вы уверены, что мы можем положиться на палача? — спросил он. — Этому проклятому мальчишке тоже предстоит разбирательство. Разве не он виновен в смерти той бесстыжей шлюшки?

— Попридержите язык, Гвиррили, — одернул его Шедель. — Вы знаете, что такие выражения недопустимы, тем более в стенах ратуши. Нашего палача ждет справедливое наказание за его проступок. Но, к слову, его оплошность не кажется мне столь значительной. В конце концов, девица умерла не под пытками, а отправила свою душу в преисподнюю, совершив самоубийство. Дело с Ройтлингеном и графом сейчас кажется мне важнее.

— Возможно, — проворчал Гвиррили. — Но я этому парню не доверяю. Есть в нем что-то жутковатое.

Конрад Земпах нервно рассмеялся. Разговор принимал неприятный для него оборот.

— Вы ведь не суеверны, мастер Вальдемар? Неужели вы боитесь, что Мельхиор взглядом отправит вас в преисподнюю?

— Ха! — Вскочив, глава гильдии навис над Земпахом и упер руки в бока. — Конечно, я не верю в эту чушь! То, что мне не нравится в этом мальчишке, никак не связано с ведовством. Я ему не доверяю, вот и все. Что мы о нем знаем? Ничего. Пять лет назад Раймунд, да будет земля ему пухом, привел его в ратушу. Но разве кто-нибудь когда-нибудь удосужился проверить, правду ли нам рассказал палач? Нет. Этот Мельхиор может быть кем угодно. Еретиком, евреем — кто его знает. У нас есть только слово мертвого палача, не более.

И вновь в зале загудели. Земпах с отвращением наблюдал, как кое-кто кивает, соглашаясь с Гвиррили. Нужно было действовать хитро, нельзя было открыто принимать сторону Мельхиора.

Но прежде чем Конрад придумал, как перевести разговор в выгодное для него русло, слово взял Хеннер Лангкоп.

— Теперь, когда вы заговорили об этом, Гвиррили, я кое-что вспомнил. Мальчишка имеет право в любой момент выйти из города, верно?

— Да, это право было и у его дяди, — устало согласился фон Тюркхайм. — Чтобы палач мог собирать травы. Зачем вообще обсуждать это? Разве у нас нет дел важнее?

— По слухам, в последнее время он зачастил в лес, — невозмутимо продолжил Лангкоп. — Один из стражников по секрету рассказал мне об этом. Столько трав не нужно даже аптекарю. Кроме того, стражник уверен, что в последний раз Мельхиор вынес из города какой-то продолговатый предмет, завернутый в попону. Стражник клянется, что это был меч.

— Что?! — Герольд фон Тюркхайм потрясенно уставился на Лангкопа. — Кроме своего меча, палач не имеет права носить оружие. А мечом палача он пользуется только во время казни.

Карл Шедель покачал головой.

— Стражник просто хотел поважничать или, скорее всего, перепил. А может, принял за меч что-то другое.

— Я полностью доверяю этому человеку. Готов поручиться за него. У палача при себе был меч, — повторил Лангкоп. — Стражник готов поклясться в этом.

— Нам нужно допросить его. Пускай Мельхиор с ним поработает. Посмотрим, не откажется ли стражник от своих обвинений, — решил глава совета.

Но Лангкоп не унимался.

— Собственно, Мельхиор даже не мастер своего дела. Его обучение не завершилось, когда Раймунда хватил удар. Мы все надеялись, что старик поправится. Только поэтому мы позволили подмастерью выполнять в Эсслингене работу палача.

— Не только поэтому, — возразил Эндерс фон ден Фильдерн. Его указательный палец взвился в воздух. — Этот мальчишка обладает поразительным талантом. Слава о нем разошлась по всем окрестным землям. Один проезжий купец рассказывал мне, что слышал на ярмарке во Франкфурте, какие чудеса творит эсслингенский палач.

— А пусть бы и так. — Ремзер явно был раздражен тем, что его перебили. — В любом случае нужно допросить этого парня, чтобы мы установили истинность выдвинутых против него обвинений. Если он невиновен, с ним ничего не случится. Он хороший парень, это верно, но закон превыше всего. И забудем пока об этом. — Ремзер сурово посмотрел на советников. — Первым делом необходимо решить проблему с виноторговцем. Купца следует допросить с пристрастием, чтобы он сознался в содеянном. При этом признание нужно получить быстро и без особых повреждений. Для этого нам понадобятся необыкновенные способности нашего палача. Когда эта ситуация разрешится, будем думать, как поступить с самим Мельхиором. — Ремзер вздохнул. — Я, в свою очередь, хочу отметить, что был бы очень огорчен, если бы нам пришлось отказаться от услуг Мельхиора. Но если выдвинутые ему обвинения соответствуют истине, то мальчишке придется понести наказание. — Ремзер вытер платком лицо. — Конрад! Позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы допрос виноторговца начали незамедлительно. Гонцу из Ахальма я скажу, что ответ он получит вечером. До тех пор Мельхиор сможет выбить из него признание. Возьмите с собой Лангкопа и…

— Я тоже хотел бы поприсутствовать на допросе, если вы не возражаете, — поднял руку Карл Шедель.

Иоганн Ремзер смерил взглядом скорняка, затем кивнул.

— Ну хорошо. Земпах, Лангкоп и Шедель — позаботьтесь о признании купца. Проследите за тем, чтобы все случилось как можно быстрее, но неукоснительно придерживайтесь закона! Я не хочу дать Ульриху ни малейшего шанса обвинить нас в каких-либо нарушениях.

— Не волнуйтесь, все сделаем как полагается, — заверил его Шедель, посмотрев на Лангкопа и Земпаха.

Конрад, кивнув, отвернулся. Никто из присутствующих не должен был заметить, что он в ярости. Земпах радовался предстоящему дельцу, в котором не последнюю роль играл и палач. Советник даже нашел богачей, готовых не поскупиться за пару невинных девчонок. А теперь, похоже, петля на шее Мельхиора затягивалась.

* * *

Мелисанда услышала голос стражника, когда уже собрала вещи и спрятала их в надежном месте. Она вышла на улицу, подняла лицо к небу. Ярко светило солнце. Помедлив, она пошла за стражником к рыночной площади. Торговцы вовсю расхваливали свои товары, какой-то лавочник выкрикивал название нового чудодейственного зелья, исцелявшего от всех болезней и даже дарившего вечную молодость. Кто-то ругался как сапожник — у него с пояса срезали кошель.

На площади сладковато пахло подгнившими фруктами, от ручейка, протекавшего мимо рыбного рынка, доносилась невыносимая вонь.

Завидев палача, люди сразу же отвлекались от своих дел. Они смотрели на Мелисанду настороженно, с любопытством. Матери прижимали к себе своих детей, какой-то наглый мальчишка плюнул палачу под ноги и тут же, едва Мелисанда повернула к нему голову, убежал, ошалев от столь безрассудного поступка. В пестром наряде палача было жарко, и Мелисанда потела — не так от зноя, как от волнения. Ее план сработает, только если виноторговец не очень пострадает от пыток.

При виде трех мужчин, стоявших у Шелькопфской башни, у Мелисанды душа ушла в пятки. Она ожидала встретить здесь Конрада Земпаха и Хеннера Лангкопа. Но Карл Шедель еще никогда не присутствовал на допросе с пристрастием. Ходили слухи, что мастеру-скорняку не по душе кровавое ремесло палача. Что же означает его присутствие? Неужели виноторговец тоже покончил с собой? Мелисанде хотелось развернуться и бежать прочь. Но Господь решил иначе, напомнив, что она должна выполнить свой долг. К тому же бегство не помогло бы ей.

Итак, Мелисанда почтительно склонила голову, приветствуя трех судей. Советники смотрели на нее недоверчиво. Земпах попытался заглянуть ей в глаза, чтобы узнать ответ на томивший его вопрос, но Мелисанда поспешно отвернулась и пошла к двери. В тюрьме царили тишина и прохлада. Вендель Фюгер уже сидел на железном стуле, и Мелисанда, поняв, что с купцом все в порядке, с облегчением вздохнула. Впрочем, за эту ночь он настолько изменился, что она едва узнала его. Лицо Венделя побледнело, щеки ввалились, волосы спутались, под глазами пролегли темные тени, взгляд стал затравленным.

Хеннер Лангкоп жестом приказал Мелисанде подойти к нему поближе.

— Нам нужно признание, — тихо произнес он. — И поскорее. И чтобы все было по закону. Тебе понятно?

Мелисанда кивнула.

Она внимательно посмотрела на купца. Если действовать осторожно, можно избавить его от чрезмерной боли. С другой стороны, она уже знала, что виноторговец очень упрям. Если он будет настаивать на своей невиновности, вечер затянется. В отличие от суда инквизиции в таком суде не было ограничений. Мельхиор вынужден будет обрабатывать купца, пока тот не сознается.

Мелисанда подошла к стулу и жестом дала судьям понять, что она готова. Земпах навис над виноторговцем:

— Вендель Фюгер, сын Эрхарда Фюгера, винодел и виноторговец из Ройтлингена! Сознаетесь ли вы в том, что коварно зарезали Бенедикта Ренгерта, сына виноторговца Йоста Ренгерта из Эсслингена, а затем осквернили его труп, нанеся десять ударов ножом? Признайте свою вину, и вам не придется проходить через процедуру допроса с пристрастием!

Писарь поспешно водил пером по пергаменту, купец бросал испуганные взгляды то на одного судью, то на другого. Затем он посмотрел на Мельхиора.

— Это сделал не я, — сказал Вендель. — Я никого не убивал. У меня украли нож еще за четыре дня до убийства, в Адлербурге, на празднике смотра невест, устроенном графом Оттмаром де Брюсом.

— Ха! — фыркнул Земпах. — Вы хотите запугать нас именем де Брюса? Хотите показать, что у вас есть могущественные друзья? Мы и так знаем, но вам это не поможет!

Мелисанду сковал страх. Неужели этот человек — действительно друг Оттмара де Брюса? Он ведь совсем не похож на тех, кто обычно окружал графа. Конечно, он был на той тренировке в лесу, но тогда у Мелисанды сложилось впечатление, что граф хотел подшутить над неуклюжим смешным купцом.

Вендель Фюгер, казалось, тоже удивился.

— Я не могу назвать графа моим другом, — поспешил объяснить он. — Он просто хороший покупатель. Я случайно был в тот день в замке, привез графу вино, вот и все. — Он хотел сказать что-то еще, но потом передумал.

— А что с тем, вторым… — начал Земпах, но тут же осекся под выразительным взглядом мастера-скорняка. — Так, значит, вы не признаетесь в этом преступлении?

— Я никого не убивал, — в который раз повторил Вендель и посмотрел на Мелисанду.

Девушка видела мольбу в затравленном взгляде купца, но сейчас ничем не могла ему помочь. Она отвернулась.

— Ну что ж. — Земпах кивнул. — Покажи ему, что его ждет, Мельхиор!

Мелисанда показала купцу, что будет, если он не сознается: продемонстрировала жом для пальцев и ног, раскаленные щипцы, шипастую удавку, тиски для головы, пояс для бичевания и крысиный шлем. При виде удавки мужчина задрожал. Мелисанда надеялась, что он сознается до того, как ей придется применить что-то из пыточных орудий.

— Вы сознаетесь в своем преступлении? — повторил вопрос Земпах.

Вендель дрожал, но молчал.

— Может быть, он слишком запуган, чтобы отвечать, — предположил Карл Шедель. — Дай ему что-нибудь успокоительное, Мельхиор!

Мелисанда поспешно достала из сумки бутылочку. Это зелье не только успокоит купца, но и ослабит боль. Мелисанда надеялась, что правильно подобрала дозу. Если Вендель совсем не будет испытывать боли, то судьи это заметят.

Она подошла к обвиняемому и влила ему в рот пару капель. Вскоре Вендель успокоился, дрожь улеглась, а глаза потускнели.

Земпах встал прямо перед ним.

— Итак, вы признаетесь?

Вендель Фюгер посмотрел на него и покачал головой.

— Я никого не убивал.

Земпах, прищурившись, повернулся к Мелисанде:

— Тогда исполни свой долг, Мельхиор.

Мелисанда решила начать с жома для пальцев. Это было очень больно, но после применения этого пыточного орудия не оставалось серьезных повреждений. По крайней мере сначала.

Невзирая на успокоительное, Вендель завопил, едва Мелисанда надела на него жом. Орудие сжималось, кожа оставалась целой, ни капли крови не пролилось. Купец стонал, кричал, бранился, но не сознавался.

Земпах указал на жом для ног. Мелисанде было жаль надевать железные тиски на голые лодыжки Венделя — она знала, как легко ломаются кости. От этой пытки обвиняемый будет страдать при ходьбе до конца своей жизни. Мелисанда предпочла бы попробовать «ремешки». Она была уверена, что купец опять потеряет сознание и можно будет прервать пытки. Впрочем, лучше бы ему все же признаться поскорее. Тогда Венделя оставят в покое до самой казни, а до этого, если Бог поможет и у Мелисанды все получится, дело не дойдет. Но она никак не могла сказать об этом купцу.

Отогнав неприятные мысли, Мелисанда сжала жом.

— Подождите! — завопил Вендель. — Прошу вас! Умоляю, остановитесь!

Мелисанда поспешно сняла жом и отошла в сторону.

— Вы признаетесь? — прошипел Земпах.

— Я не могу, — прошептал купец. Его лицо покраснело, по коже градом катился пот. — Не могу. Я этого не делал.

Мелисанда прикрыла глаза. Этот ответ судей не удовлетворит. Она указала на щипцы, и Земпах кивнул.

Она раскалила щипцы на жаровне и поднесла к лицу Венделя. Глаза купца расширились, но он ничего не сказал. Одним сильным движением Мелисанда сомкнула щипцы на его предплечье. Вендель пронзительно вскрикнул. Она убрала щипцы и вопросительно посмотрела на него.

— Я этого не делал, — прошептал купец.

Слезы текли по его пылающим грязным щекам.

Мелисанда опять положила щипцы на жаровню, но Земпах отмахнулся.

— Полагаю, нам нужно прибегнуть к более действенным методам, — играя желваками, заявил он. — Этот проклятый ройтлингенец упрямее дюжины ослов. Может быть, вот это?

Он указал на «грушу» — железную палку с расширением на одном конце, усыпанном шипами. «Грушу» можно было вводить в любое отверстие тела, причиняя обвиняемому адскую боль. Мелисанда однажды видела, как Раймунд использует это пыточное орудие на женщине, изменявшей своему мужу, а потом убившей его. Тогда она чуть не убежала из пыточной. Раймунд никогда не требовал, чтобы Мелисанда использовала «грушу», и она была благодарна ему за это. Искалечить этим орудием ни в чем не повинного купца — нет, с этим она не справится. Уж лучше обезглавить его прямо на месте.

Сглотнув, она покосилась на Карла Шеделя и Хеннера Лангкопа. Хеннер одобрительно улыбался, но скорняк хмурился.

— Мы не должны причинить ему значимый вред, — заявил скорняк.

— Зато так мы получим признание, — напомнил Земпах. — Вы же знаете, что это дело не терпит отлагательств.

Мелисанда навострила уши. Вот, значит, как обстоят дела. Но почему совет торопится? Она посмотрела на бедного купца.

Голова Венделя поникла на грудь. Проследив за ее взглядом, Шедель испуганно вскрикнул.

— Что с ним?

— Устал, я полагаю. — Лангкоп потер переносицу. — Ничего, сейчас приведем его в чувство. — Он ткнул пальцем в Мелисанду. — Сделай что-нибудь, Мельхиор!

Она подошла к подозреваемому, осторожно подняла его голову и увидела, что Вендель, как и вчера, потерял сознание. Мелисанда удивленно уставилась на него. Он выдержал страшную боль, но не настолько, чтобы потерять от этого сознание. Еще и под болеутоляющим зельем. И тут она заметила ранку у него на руке. Правый палец еще был в жоме, из-под ногтя текла кровь. От облегчения девушка чуть не рассмеялась. И правда, какой же этот купец неженка!

— Что с ним, Мельхиор? — осведомился Земпах.

Мелисанда пожала плечами и жестом дала понять, что купец потерял сознание.

— Проклятье! — заорал Земпах. — Да что же это такое творится?!

— Ничего, плесни ему в лицо водой, и он придет в чувство. Так просто ему не отделаться.

Шедель встал между обвиняемым и Конрадом.

— Нет. Нужно прекратить допрос на сегодня. Он ни в коем случае не должен серьезно пострадать от пыток.

— А как же гонец?

Земпах с трудом держал себя в руках. Похоже, Шедель казался ему чем-то вроде назойливой мухи.

— Этот вопрос мы как-нибудь уладим. Эсслинген — гостеприимный город, помните? Позаботьтесь о том, чтобы гонец провел тут незабываемый вечер. А завтра пускай отправляется с ответом в Ахальм.

Лангкоп пожал плечами.

— Под вашу ответственность, мастер Карл, — пробормотал он и направился к двери.

Дождавшись, пока он уйдет, скорняк повернулся к Мелисанде:

— Позаботься о нем. И проследи, чтобы стражник посадил его в одиночную камеру. Он не должен возвращаться к тем двоим. Я лично проверю его состояние сегодня вечером. И надеюсь, что все будет в порядке. — Он посмотрел на недовольного Земпаха. — Есть возражения?

Конрад поморщился.

— Глава совета будет от этого не в восторге, знаете ли.

— Мы не можем допрашивать подозреваемого в таком состоянии. Я поставлю Ремзера в известность о случившемся. Вы мой свидетель.

— Ладно-ладно. — Уж Земпах точно был не в восторге. — Но если этот парень учудит такое еще раз, нам придется прибегнуть к другим методам.

Они вместе с писарем вышли из камеры, напоследок выразительно посмотрев на Мельхиора.

Мелисанда с облегчением вздохнула.

«Господи Всемогущий, благодарю Тебя за Твою бесконечную доброту!» — помолилась она.

Ее план чуть не провалился, но теперь в Мелисанде вновь вспыхнула надежда.

* * *

В городе уже сгустились сумерки. По углам что-то шуршало, где-то шипела кошка, от Верхних ворот доносились голоса ночной стражи, в домах слышалось тихое бормотание. Стоял июнь, ночи были короткие, и Мелисанда торопилась.

В башне пивовара уже было темно. К счастью, Мелисанда знала, в какой комнате спит мастер Генрих. Она принесла с собой пару камешков, собираясь бросить их в ставни. Девушка надеялась, что мастер Генрих спит чутко и проснется, прежде чем ее услышит кто-то из соседей или супруга пивовара.

В руке Мелисанды остался только один камешек, когда ставни наконец-то распахнулись. В оконном проеме показалась голова Генриха.

— О Господи, Мельхиор! — прошептал пивовар.

Чуть позже дверь дома открылась и мастер провел Мелисанду в комнату на втором этаже. Там он зажег две лампады и налил себе и гостю по бокалу вина.

Мелисанда пригубила угощение, а затем показала Генриху дощечку с приготовленным текстом.

Он молча прочитал, а потом нахмурился.

— Так, значит, ты хочешь покинуть нас, Мельхиор?

Мелисанда кивнула. Она долго думала, посвящать ли мастера в свой план. С одной стороны, она подвергала и его, и саму себя ненужной опасности, с другой — ей не хотелось уходить, не попрощавшись. Мастер Генрих был единственным другом Раймунда в последние годы. Ее единственным другом.

— Ты считаешь, что все настолько серьезно? — спросил мастер Генрих. — И дураку понятно, что ты не виноват в смерти той девушки.

Мелисанда покачала головой. Она написала ему об Агнессе и о разбирательстве, но не упомянула ни виноторговца, ни попытку Земпаха шантажировать ее. И, конечно же, не стала ничего писать о том, что в ходе разбирательства судьи могут узнать, что Мельхиор — женщина.

— Куда ты собираешься? — спросил мастер Генрих.

Мелисанда пожала плечами и махнула рукой, давая понять, что главное — не ждать разбирательства в Эсслингене.

Мастер Генрих задумчиво кивнул. Встав, он вышел из комнаты.

Мелисанда встревоженно оглянулась.

Может быть, она ошиблась в этом человеке? Может быть, он был более законопослушным, чем она предполагала, и сейчас пошел за стражником?

Мелисанда как раз собралась покинуть дом, когда мастер Генрих вернулся.

— Не бойся, — сказал он, увидев недоверчивость в ее взгляде. Пивовар протянул ей небольшой кошель. — Возьми, этого тебе хватит на первое время.

Мелисанда покачала головой. Она пришла сюда не для того, чтобы просить денег. Напротив, в деньгах она как раз не нуждалась. Но старик не убрал кошель, и Мелисанда, увидев разочарование в его глазах, неуверенно протянула руку. Мастер действительно хотел ей помочь, и если бы она не приняла его дар, то поступила бы некрасиво и обидела бы друга.

Мелисанда поклонилась в знак благодарности. Достав из рукава свиток, она протянула его Генриху.

— А, моя Библия. — Он разложил пергаментные листы на столе и разгладил их. — Надеюсь, слова Господа утешили тебя и Раймунда в трудный час.

Мелисанда кивнула и еще раз поклонилась. Затем она подошла к двери и жестом дала Генриху понять, что торопится.

Мастер кивнул, но сделал знак, что хочет еще кое-что сказать.

— Я не одобряю твоего решения, мальчик, — серьезно произнес он. — Если ты сбежишь, то этим признаешь свою вину. Но я не стану удерживать тебя. Желаю тебе удачи, и да пребудет с тобой Господь. Я уверен, ты обретешь свой путь. И если у тебя будет возможность, дай мне знать, как все устроится. Ты очень порадуешь старика. — Улыбнувшись, мастер Генрих открыл Мелисанде дверь.

Девушка вышла на лестницу. Она услышала, как мастер Генрих, вздохнув, поплелся в свою комнату.

Мелисанда уже спустилась по ступеням и положила руку на засов двери, когда услышала сзади чьи-то шаги.

Это не мог быть мастер Генрих.

Мелисанда хотела отодвинуть засов и сбежать, но в спешке не смогла его поддеть.

— Значит, я не ошиблась. — Матильда, жена мастера, кашлянула. — У моего супруга во многом особые взгляды на жизнь, но даже он не принимает гостей в столь поздний час.

Мелисанда не осмеливалась оглянуться.

Жена Генриха, судя по всему, еще не заметила, кто пришел к ним так поздно.

Мелисанда видела Матильду всего пару раз, когда та сопровождала Раймунда. Она не доверяла этой набожной молчаливой женщине.

Она услышала, как Матильда подошла поближе. На Мелисанду упал луч лампады. Какое-то время ничего не происходило.

Девушка отважилась оглянуться. Матильда по-прежнему поражала своей красотой, хотя ей было уже за тридцать. На ее лице читались следы постигшего ее горя — у Матильды не было детей.

Впрочем, сейчас она почему-то смотрела на Мелисанду без тени враждебности. В ее взгляде было только удивление.

— Пойдем! — прошептала Матильда и прошла в кухню, находившуюся в задней части здания.

Мелисанде не оставалось ничего другого, как последовать за ней.

Там Матильда поставила лампаду на стол и ворчливо осведомилась:

— Что ты делаешь ночью в моем доме?

Мелисанда не знала, что ответить на это. У нее было такое чувство, будто мама застукала ее в кладовке за поеданием собранной для варенья малины. Поколебавшись, она достала дощечку и протянула Матильде. Мелисанда не знала, умеет ли эта женщина читать, но что еще ей оставалось делать?

Матильда долго смотрела на дощечку. Затем она указала на табурет у стола.

— Сядь и жди. Я сейчас вернусь. И не смей уходить без моего разрешения.

Мелисанда опустилась на стул. Зря она пришла к мастеру Генриху ночью. Можно было просто написать ему записку. Из-за того, что ей захотелось в последний раз повидаться со стариком, она, похоже, оказалась в ловушке. Наверняка Матильда устроит супругу скандал за то, что он ночью впустил в дом палача, а потом пойдет за стражником, чтобы Мельхиора бросили в тюрьму.

Может, сбежать?

Нет, если она сейчас попытается улизнуть, Матильда точно забьет тревогу. А если подождать, то мастеру Генриху, возможно, удастся успокоить жену.

Вскоре хозяйка дома вернулась. В руке она держала какой-то свиток.

— Мой брат владеет хутором неподалеку от Ураха, — сказала Матильда. — Я много лет не связывалась с ним, но в детстве мы были очень близки. В этом письме я прошу брата взять к себе служанку, трудолюбивую и надежную девушку, которая немного разбирается во врачевании. Мой брат — набожный и хороший человек, он возьмет тебя к себе на работу. Жить на хуторе нелегко, но там ты будешь в безопасности. Там тебя никто не найдет. — Матильда помолчала. — Хутор находится на равнине неподалеку от тракта, ведущего в Ульм, прямо перед Урахом, рядом с деревней Гульбен. Если в паре миль[28] от города встретишь крестьян, спроси у них, где хутор Пауля Вайгелина, они покажут тебе.

Мелисанда потрясенно смотрела на женщину. Неужели это та самая фанатичная Матильда, которую она знала? Но больше всего Мелисанду поразило то, что Матильда хотела устроить ее к брату… служанкой.

— Я знаю, чего ты боишься больше всего. — Слабая улыбка скользнула по лицу женщины. — И твой страх вполне понятен. Поэтому я помогу тебе.

Мелисанда все еще не понимала, что происходит.

— Только женщина может распознать женщину. — Матильда вручила ей письмо. — Я уже давно знаю, что наш городской палач — вовсе не мальчишка, хотя и кажется таким худым и угловатым. Мне неведома твоя судьба, но я подозреваю, что тебе пришлось пережить что-то ужасное, иначе ты не стала бы прятаться, притворяясь палачом. Не бойся, я сохраню твою тайну. А теперь поторопись, скоро рассвет!

Слезы навернулись Мелисанде на глаза, ей хотелось обнять Матильду, но девушка все еще была в одежде палача и не знала, как отреагирует Матильда. Скорее всего, она отшатнется или вскрикнет от брезгливости.

— Спасибо, — прошептала Мелисанда.

Матильда улыбнулась еще шире.

— Я догадывалась, что ты умеешь говорить. У тебя очень красивый голос. Правда, низкий. Я думала, он звонче. Наверное, твое тело привыкло притворяться мужским.

Мелисанда потупилась. Она было потянулась к дощечке, но потом поняла, что ей это не нужно.

— Почему? — спросила она.

Матильда печально улыбнулась.

— Наши судьбы в чем-то схожи. Но у тебя есть возможность добиться того, чего ты хочешь: стать всеми уважаемой женщиной, выйти замуж, родить детей. Ты ведь этого хочешь, верно?

Мелисанда кивнула.

— Если будет на то воля Божья. А вот я уже не могу изменить свою судьбу. Я хотела служить Господу, но меня выдали замуж. И я покорилась воле Божьей. Я хотела принести в брак детей, много детей, но мое лоно бесплодно. Моя жизнь бессмысленна и пуста, однако я могу помочь другим, чтобы их не постигла эта доля. Для тебя еще не поздно что-то изменить.

Мелисанда хотела сказать что-то еще, но Матильда остановила ее:

— Теперь уходи. Тебе нужно быть подальше от города, когда советники заметят, что лишились палача.

* * *

Дитрих Лис перенес вес тела с одной ноги на другую. Вот уже несколько часов он стоял на страже у городской тюрьмы, и хотя пока все было тихо, он не ослаблял бдительности. Когда мимо проходила ночная стража, Лис вжимался в стену дома, сливаясь с тенью. Приходилось прятаться и от пьяных завсегдатаев трактира «Старый атаман». Этот трактир находился неподалеку от ворот и был худшей забегаловкой в городе. Там собирались низы общества, и даже в позднее время в этом заведении было полно разнообразного сброда. Однако сейчас стояла глубокая ночь, и за мощной дубовой дверью трактира царила тишина.

Никого не интересовало, что происходит в тюрьме. Последним тут побывал глава гильдии скорняков Карл Шедель, который пришел, когда пробил первый час ночи, но и он вскоре покинул тюрьму.

С тех пор к Шелькопфской башне никто не приближался.

Дитрих как раз собрался отхлебнуть вина из бурдюка, как вдруг заметил какую-то фигуру у рынка. Незнакомец двигался очень осторожно, будто не хотел, чтобы его заметили.

Задержав дыхание, Лис пристально всмотрелся в темноту, но так и не смог разобрать, кто же идет к тюрьме.

Когда незнакомец подошел к тюремной караулке и его лицо осветилось отблесками факела, Дитрих чуть было не присвистнул от удивления. Что, черт побери, нужно палачу в такое время в тюрьме? Он явился сюда по поручению совета или из собственных соображений?

Дитрих знал, что в некоторых городах палачи неплохо зарабатывали, делая для узников жизнь в камере чуть приятнее: приносили вкусную еду, вино, иногда даже приводили шлюх. Но про эсслингенского палача таких слухов не было.

Стражник, открывший Мельхиору дверь, тоже очень удивился, но, задав пару вопросов, пожал плечами и впустил палача внутрь. Может быть, он не смог прочитать, что написал на своей дощечке Мельхиор. А может быть, понял, что палач пришел по официальному поручению совета.

Дитрих жалел, что у него нет возможности увидеть написанное на дощечке. Он также посетовал, что в тюрьме нет даже окошка. Жаль, что ему не удастся узнать, зачем палач пришел сюда в такой час, подумал Лис. Но, вероятно, можно хотя бы заглянуть в окно караулки.

Дитрих тихо покинул укрытие.

* * *

Даже самой суровой зимой Вендель не дрожал так, как этой ночью. Его трясло от страха. Страх въелся в его тело, впился зубами во внутренности, болью сковал левое предплечье, на котором остался след от ожога. Кто-то смазал и перевязал рану, но боль не утихла. Палец, поврежденный жомом, тоже был перевязан, однако болел так, будто кузнец обрушил на него свой молот. Ноги у него опухли. После пыток Вендель попробовал пройти пару шагов, но каждое движение доставляло невыразимые мучения. Этот палач превратил его в калеку.

Вендель знал, что это только начало, хотя и представить себе не мог, что может быть хуже. Что ж, Мельхиор покажет ему свое искусство. Сдержав всхлип, Фюгер начал раскачиваться взад-вперед. Он размышлял. Доказательства его вины были очень серьезными, и судьи успокоятся только тогда, когда получат его признание. И по какой-то причине — Вендель пока не понимал, что это за причина, — они очень торопились. Но как можно сознаться в том, чего не совершал? Разве лжесвидетельство не было грехом? Что скажет отец, когда узнает, что его сын, которым он так гордился, казнен как преступник, сознавшийся в убийстве? Это разобьет ему сердце. Застонав, Вендель закрыл глаза. Он очутился в ловушке, и, как бы ни повел себя, ничего хорошего не будет. Он лишь погрязнет в страхе и боли. От одной мысли о палаче ноги заболели сильнее. Он не выдержит пыток. Тем не менее Венделю казалось, что палач, используя свои изуверские инструменты, обращался с ним как можно осторожнее. Фюгер был в отчаянии. Может быть, оборвать эту цепь страданий и признаться? Нет, нужно держаться. Ради родителей. Но тело так болит… Если сознаться, то его, как он надеялся, ждала быстрая и безболезненная смерть, а иначе муки будут длиться и длиться.

Кто-то постучал в дверь тюрьмы. Камера Венделя находилась прямо под входом, и ему все было слышно. Неужели они пришли опять, чтобы выбить из него признание? Он скорчился на полу, спрятал лицо в ладонях, словно хотел вообще исчезнуть.

Послышался чей-то приглушенный голос, шаги на лестнице. Вендель затаил дыхание, напрягся.

— Господи, пускай это будет стражник, совершающий ночной обход. Или какой-нибудь пьянчужка, задержанный ночной стражей на остаток ночи, — взмолился Фюгер.

Шаги приближались.

«О нет, не останавливайся, иди дальше, кем бы ты ни был!»

Шаги затихли перед дверью его камеры. Вендель поднял голову.

За маленьким зарешеченным окошком в двери виднелось чье-то лицо, но в темноте Вендель не мог разобрать его черты. Парню почудилось, будто это сам дьявол явился за ним.

Звякнули ключи. Дверь открылась.

Держа в правой руке факел, в камеру вошел палач. Вендель охнул от страха, вжался в стену.

Палач приложил палец к губам, взял висевшую на его шее дощечку, что-то нацарапал на ней грифелем и протянул Венделю.

Буквы расплывались у Фюгера перед глазами, он ничего не мог разобрать. Да и зачем? Лучше не знать, что намерен делать с ним палач. Вендель отвернулся, но палач терпеливо ждал, пока он прочитает слова на дощечке.

Со второй попытки купец все-таки разобрал написанное. Наверное, этот человек и правда был самим чертом!

«Следуйте моим указаниям, и с вами все будет в порядке».

Нет, он был не чертом. А подельником де Брюса! Иначе и быть не может. Граф хотел запугать его и ради этого, не моргнув глазом, приказал убить ни в чем не повинного человека. Вендель сглотнул.

Палач выжидающе смотрел на него.

Фюгер медленно кивнул. Все лучше, чем ждать в этой дыре, пока палач вспомнит о своих обязанностях и решит выбить из него признание. Что бы ни ждало его в будущем, это уж точно не хуже пыток.

Мельхиор подался вперед, стал возиться с оковами на ногах Венделя, и вскоре цепи упали на землю. Послышался щелчок.

Палач жестом приказал ему встать.

Опершись ладонями о пол, Вендель попытался подняться, но у него подогнулись ноги. Парень застонал, и Мельхиор опять приложил палец к губам.

Вендель повторил попытку. Мысль о том, что он может избежать пыточной, придала ему сил. По лицу градом катился пот. Как же он поднимется по лестнице?

Мельхиор вывел его из камеры, закрыл дверь и остановился у подножия лестницы, прислушиваясь.

Сверху доносились голоса и стук костей о столешницу. Кивнув, Мельхиор подал Венделю знак.

Купец помотал головой, но палач схватил его под руку и потащил за собой. Они медленно преодолевали ступеньку за ступенькой.

«Какая же сила скрыта в этом хрупком теле!» — подумал Вендель. Ему уже было все равно. Главное — выбраться из тюрьмы.

Наверху они опять остановились, но палач не дал Венделю как следует отдохнуть. Он потащил купца мимо караулки, к выходу. Они как раз добрались до двери, за которой стражники играли в кости, когда услышали громкий голос:

— Эй, Штефан, а нам не пора на обход? Я спущусь к камерам, проверю заодно, чем там занят наш заплечных дел мастер.

Вендель и Мельхиор замерли на месте. Палач прижал Венделя к стене, достал нож и пригнулся. Кто бы ни вышел сейчас из-за этой двери, он был обречен на смерть. И Вендель понял: теперь у палача нет другого выхода. Он должен уйти из города сам и увести Венделя, иначе их обоих повесят, — и это еще в лучшем случае. Наверняка с них сдерут кожу, распнут на дыбе, а потом четвертуют.

И хотя Вендель осознавал опасность, на душе у него стало спокойнее. Теперь он был не один. Палач, судя по всему, готов был защищать его ценой собственной жизни.

— Да ты смеешься! Как только у тебя не выпадают кости, так ты вспоминаешь о своих обязанностях! — расхохотался другой стражник. — Ты от меня не отделаешься. Доиграем до конца, а тогда уж иди проверяй, что там с палачом, если тебе приспичило.

— Ха! Ты меня что, трусом считаешь? Ну держись!

Вендель настороженно прислушивался. Неужели они драться собрались?

Но палач не стал дожидаться развязки этого разговора. Спрятав нож, он приоткрыл дверь и вывел своего пленника в темный переулок возле тюрьмы. Затем, жестом приказав ему ждать, он скрылся в караулке.

Легкий ночной ветерок остудил разгоряченное лицо Венделя. В темноте что-то зашуршало. Парень напряженно вслушался, но вокруг царила тишина. «Наверное, кошка пробежала. Или крыса», — подумал Вендель и с облегчением вздохнул.

* * *

Дитрих Лис беспокойно переминался с ноги на ногу. Ему хотелось облегчиться, но он не решался покинуть свой пост. Он мог бы помочиться и здесь, но предпочитал отойти подальше, чтобы не стоять остаток ночи в луже собственной мочи. Прищурившись, он наблюдал за тюрьмой.

Ничего не происходило. Стражники, похоже, до сих пор играли в кости, палач скрылся в тюрьме. Сейчас или никогда!

Дитрих шмыгнул в проход между двумя домами и с облегчением выдохнул, приспустив штаны.

Кошка испуганно запрыгнула на соседнее крыльцо и зашипела на Лиса. Дитрих ругнулся, застегивая штаны.

Он вернулся на свой пост как раз вовремя. Палач вышел из тюрьмы. В темноте его едва можно было разглядеть, но Лис узнал Мельхиора по фигуре. Он проследил, как палач скрылся в соседнем переулке. Теперь его не было видно, но Дитрих слышал его шаги — палач шаркал, будто нес тяжелый груз.

Дитрих недовольно прислушался. Он даже подумал, не пойти ли за Мельхиором, чтобы выяснить, что его так задержало. Но затем Лис отбросил эту мысль. Его задача состояла в том, чтобы следить за виноторговцем из Ройтлингена. А этот парень все еще сидел в тюрьме.

* * *

Мелисанда расправила плечи и, стараясь сохранять спокойствие, открыла дверь в караулку. Стражники оглянулись, но тут же успокоились, увидев, кто переступил через порог. Достав из-под накидки ключи, она бросила их на стол. Стражники следили за каждым движением палача и кивнули, когда он вежливо поклонился. Мелисанда тихо закрыла за собой дверь, желая обоим стражникам мягкого приговора, когда их будут судить за халатность и вышла на улицу. Она надеялась, что, пока ее не было, купец не шумел.

На улице действительно царила тишина, будто весь город задержал дыхание.

Она шмыгнула к Венделю в нишу, взяла парня под руку и повела прочь.

Им пришлось прятаться в темном переулке от ночной стражи и отгонять увязавшуюся за ними бездомную собачонку. Наконец вдалеке показались очертания Верхних ворот. Небо уже посерело.

Мелисанда с облегчением вздохнула. Она не рассчитывала на то, что побег с виноторговцем будет легким, но не ожидала таких сложностей. Хотя Мелисанда действовала очень осторожно, она, похоже, все-таки сломала Венделю кости. Купцу все время приходилось отдыхать, и он едва не падал от усталости и боли.

Они потеряли слишком много времени. По серому небу уже протянулись розовые и темно-синие полосы, а они еще не выбрались из города.

Мелисанда остановилась у знакомой липы. Зимой во время сильного ветра у дерева отломилась нижняя ветка и образовалось дупло, небольшое, но достаточно глубокое, чтобы в нем поместилась накидка, принадлежавшая одному из ее подручных. Подтянувшись, Мелисанда достала из дупла грязную потрепанную накидку и протянула купцу. Вендель недоуменно уставился на нее, но затем все-таки набросил на плечи. Мелисанда указала на капюшон, и, помедлив, Вендель натянул его на голову. Девушка надеялась, что в темноте такой маскировки будет достаточно.

Перед городскими воротами они остановились.

— Кто там? — Из тени вышел стражник, выставив вперед руку.

Мелисанда, закрыв собой Венделя, учтиво склонила голову.

— А, это ты, Мельхиор, — проворчал стражник. — Опять за травами идешь? В такой ранний час?

Мелисанда кивнула и указала на дверь. Но стражник не торопился выполнять ее просьбу.

— А кто это с тобой, палач? Я не должен выпускать никого, кроме тебя, ты же сам знаешь.

Мелисанда немного повернулась, так чтобы стражник заметил только накидку.

— А, подручный, ясно, — пробормотал часовой. — Ладно, наверное, можно и ему тоже. Ты ведь не должен всегда сам таскать эти мешки с травой.

Он уже пошел к воротам и начал открывать калитку, но вдруг остановился и шлепнул себя ладонью по лбу.

— Я и забыл совсем… Вышел приказ не выпускать тебя из города, — сообщил он.

Ну вот, теперь еще и это! Мелисанда вздохнула. Им почти удалось покинуть город без происшествий, а теперь придется выкручиваться. Хорошо, что она приготовилась заранее!

Порывшись в мешке, она нашла нужный предмет. Неожиданные преграды требовали неожиданных действий.

Мелисанда вскинула руку с косточкой. Кость была куриной, но девушка была уверена, что стражник не разберет в темноте, что она не человеческая. Сама Мелисанда сильно сомневалась в том, что кости казненных преступников обладают магической силой, но в это верили многие люди. Она надеялась, что стражник тоже был суеверен.

Подняв руку, она направила куриную кость на его голову и принялась шевелить губами, будто читая заклинание.

Стражник опешил.

— Эй, ты что делаешь, Мельхиор?! Что за чертовщина?!

Она подошла поближе, и теперь куриная кость почти касалась его лба.

— Будь ты проклят, палач! Оставь меня в покое, убирайся! — попятился стражник.

Мелисанда указала на ворота, по-прежнему шевеля губами и размахивая костью. В свете факела, торчавшего в стене рядом с воротами, она видела, как на лбу бедняги проступили капли пота. Но стражник так и не открыл ворота.

Мелисанда достала дощечку, нарисовала череп и сунула парню под нос.

Стражник бухнулся на колени.

— Ты снимешь проклятье, если я открою тебе ворота? — пролепетал он.

Мелисанда кивнула, но дощечку из рук не выпустила.

Только после этого стражник открыл ворота. Мелисанда вытолкала Венделя наружу, потом вышла сама. В проеме ворот она оглянулась, подняла правую руку, нарисовала в воздухе огромный крест, а потом стерла череп с дощечки. Стражник перекрестился.

Когда ворота закрылись и засов со скрежетом встал на место, Мелисанда облегченно вздохнула. У них все получилось.

За Верхними воротами стояло всего несколько домов, за ними в предутренних сумерках виднелись поля и сады. Справа на горизонте темной громадой возвышалась мельница, слева — стены монастыря Святой Клары.

При каждом шаге Вендель стонал от боли и всхлипывал. От тяжести плечо Мелисанды онемело. Но крестьянин, которому она сегодня утром заплатила колоссальную сумму, не обманул. За воротами их ждала старая, но покладистая и выносливая лошадь. Ее уздечка была привязана к дереву, животное мирно паслось. Мелисанда подвела Венделя к кобыле и жестами дала понять, что больше ничего не может для него сделать.

— Боюсь, я не смогу уйти далеко, — с горечью произнес он.

Его голос звучал хрипло, на лице застыла маска страдания, слезы оставили глубокие полосы на грязных щеках. Судя по всему, виноторговец считал ее не только глубоко испорченным человеком, но и глупым. Зачем рисковать своей жизнью, вытаскивая человека из тюрьмы, чтобы потом бросить его со сломанной ногой? Мелисанда указала на кобылу.

— Ты хочешь, чтобы я взял себе лошадь? — потрясенно спросил Фюгер.

Мелисанда нетерпеливо кивнула. Ну почему он такой тугодум? Этой своей тупостью он на них обоих накличет беду. Нужно было поскорее избавиться от него, Мелисанда и так уже много для него сделала. При этом она до сих пор не выяснила, был ли этот купец другом Оттмара де Брюса. Если так, то он, безусловно, заслуживал смерти.

— А ты как же? — прошептал Вендель. В его голосе звучало искреннее беспокойство. — Ты тоже не можешь вернуться в город. Ты помог сбежать человеку, которого обвиняют в убийстве.

Мелисанда раздраженно отмахнулась и еще раз указала на кобылу. Ей пришлось собраться с силами и помочь Венделю забраться в седло. На мгновение в ней вспыхнули воспоминания о том, как она точно таким же движением усаживала на коня Адальберта. Воспоминание обрушилось на нее с такой силой, что у Мелисанды закружилась голова. Встряхнувшись, она постаралась взять себя в руки.

— Почему ты помог мне? — спросил Вендель, устроившись в седле. Он не собирался уезжать, не получив ответа на этот вопрос.

Мелисанда достала дощечку, что-то написала. В предутренних сумерках Вендель разобрал слова: «Потому что ты невиновен».

Он потрясенно уставился на своего спасителя. Но Мелисанда отвернулась. Она шлепнула кобылу по крупу, и лошадь пошла шагом. Поначалу казалось, что виноторговец сразу же вывалится из седла, но ему удалось удержаться. Кобыла перешла на рысь, и Мелисанда с облегчением заметила, что Вендель был отличным наездником. У него болели ноги, но для верховой езды нужны были бедра и голени, а они при пытках не пострадали.

Мелисанда какое-то время смотрела ему вслед, а потом пошла в сторону рва, окружавшего пригород за крепостной стеной. Она пересекла деревянный мост, по которому только что проехал Вендель.

В городе пока что было тихо, никто не заметил их побега.

Вскоре Мелисанда свернула на проселочную дорогу и дошла до зарослей кустарника. Слава Богу, сумка с ее пожитками была на месте. Девушка сняла одежду палача и надела голубое платье. Ей хотелось улечься на землю, посмотреть на синее предутреннее небо, на бегущие по небосклону облака. Она была свободна. Мелисанде вспомнились слова Матильды. Может быть, жена пивовара права? Может быть, она найдет себе мужа, родит детей и проживет остаток жизни в мире и покое? Впрочем, вряд ли у нее это получится, если она и дальше будет предаваться пустым мечтам. Вначале нужно избежать опасности.

Мелисанда поспешно надела чепец, спрятав ярко-рыжие волосы, и завернулась в простую накидку, чтобы ее можно было принять за крестьянку. Одежду палача она спрятала в сумку. Было опасно оставлять ее здесь, так она указала бы своим преследователям направление, в котором шла от города.

В монастыре Святой Клары зазвонили колокола. Мелисанда вернулась на тракт. Если ей повезет, то исчезновение палача и обвиняемого в убийстве виноторговца заметят только через час-два. До этого момента она успеет отойти от Эсслингена на довольно большое расстояние. Но недостаточно далеко, чтобы скрыться от поисковых отрядов, — те станут искать беглецов. И все же шанс затеряться среди других путников, идущих по тракту, у нее был.

Глава 5

Побег

Когда начальник тюрьмы Лоренц пришел в Шелькопфскую башню в третьем часу дня, он услышал оглушительный храп стражников. Лоренц раздраженно стукнул кулаком по столешнице, и все кости разлетелись в разные стороны.

— Будьте вы прокляты, ленивое отродье! И это вы называете вахтой?! У вас из-под задниц табурет можно украсть, а вы и не заметите!

Стражники испуганно вскинулись. Увидев начальника тюрьмы, они вскочили и почтительно поприветствовали его.

— Мы заснули совсем недавно, — пробормотал младший стражник. — На улице было уже светло, могу поклясться.

— Да уже вечность, как рассвело, — фыркнул Лоренц. — В это время года рассветает в первом часу дня.

— Но все было спокойно, — заверил его старший стражник. — Только Мельхиор заходил проверить заключенного. Ему советники поручили.

— Палач приходил? — Лоренц недоуменно перевел взгляд с одного стражника на другого.

Он знал, что Мельхиор впал у городского совета в немилость. И его это не удивляло. Ему никогда не нравился этот немой подмастерье.

— Ну-ка, дайте сюда ключи, — протянул он руку. — Проверю, как там наш купец. И молитесь, чтобы все было в порядке.

Он поспешно спустился по лестнице. А что, если с виноторговцем что-то случилось? Эта мысль так его испугала, что он чуть не споткнулся на ступеньке.

Дверь в камеру была закрыта. Лоренц посмотрел в смотровое окошко, но в полумраке ничего не смог разглядеть. Позвякивая связкой, он принялся подбирать ключ и с третьей попытки открыл камеру. Пнув дверь ногой, Лоренц вошел внутрь. Камера была пуста.

— О Господи! — Он выбежал в коридор и сорвал со стены факел.

Начальник тюрьмы тщательно обыскал камеру, каждый уголок. Никаких следов.

Он пробежал по коридору к общей камере. Заключенные смерили его пустыми, ничего не выражающими взглядами. Лоренц поводил факелом налево-направо, но Венделя и тут не было.

Затем Лоренц обыскал пыточную, кладовую и вторую одиночную камеру. Тщетно. Купца и след простыл.

В нем волной поднялся страх. Если купец сбежал, именно его, начальника тюрьмы, обвинят в случившемся.

Он поплелся обратно в караулку.

— Пленник сбежал! Скорее всего, ему помог Мельхиор. А вы, два дурака, позволили мальчишке обвести вас вокруг пальца. — Он в ярости стукнул кулаком по столу. — Немедленно зови главу городского совета! — крикнул он старшему стражнику и повернулся к младшему: — А ты начинай молиться.

* * *

Мелисанде казалось, что сегодня солнце поднялось на небосклон быстрее обычного. Девушка прошла по тракту, протянувшемуся вдоль долины Неккара, не повстречав ни одной живой души. Но теперь впереди послышался стук копыт. Мелисанда оглянулась в поисках укрытия. Всадник скакал не из Эсслингена, а значит, ничего не знал о двух беглецах, но в столь ранний час одинокий путник на тракте мог вызвать подозрения. Тем более если это была женщина.

Мелисанда, недолго думая, спряталась в густых зарослях можжевельника. Ветки оцарапали ей лицо и руки, кайма платья, зацепившись за куст, едва не оторвалась. Затаив дыхание, Мелисанда ждала.

Топот приближался. Вскоре всадник поравнялся с ней. Не снижая скорости, он галопом пронесся мимо. И только когда стук копыт затих, Мелисанда решилась выглянуть из своего укрытия. У всадника, облаченного в форму королевского гонца, наверняка были дела поважнее, чем высматривать одинокую женщину на тракте.

Выбравшись из кустарника, Мелисанда отряхнула волосы, разгладила платье. Теперь нужно быть настороже. Таких всадников станет больше, вскоре на дороге будет полно путников: крестьян, везущих урожай на рынок в Эсслинген; торговцев на пути в Штутгарт или Ульм; паломников, направляющихся в Сантьяго-де-Компостела.

* * *

Конрад Земпах встретился с главой совета Иоганном Ремзером, судьей Хеннером Лангкопом, главой гильдии скорняков Карлом Шеделем и советником Герольдом фон Тюркхаймом перед Шелькопфской тюрьмой. Мужчины ожесточенно спорили. Земпах поспешно подошел к ним.

— Что случилось? Почему за нами послали? Этот проклятый стражник ничего не мог или не хотел говорить!

Мужчины продолжили спорить, и до советника донеслись обрывки разговора:

— …этот немой ублюдок…

— …договор с дьяволом…

— …мерзкие убийцы, они оба…

Земпах попытался понять, о чем идет речь. Голова у него раскалывалась, мысли текли лениво. Прошлой ночью он хорошо покутил в борделе. Там появилась новая шлюха, очень молодая и неопытная, совсем еще девчонка, — ему как раз такие нравились. И когда стражник разбудил его, Земпах, собственно, только уснул.

— Так что случилось? — повторил он. — Снова какие-то проблемы с палачом?

Ремзер посмотрел на него, отдуваясь, будто конь после забега.

— С Мельхиором? Именно. Купец сбежал. И палач был последним, кто заходил к нему в камеру. Среди ночи. Стражники вообще не должны были его впускать. — Он в ярости уставился на вход в башню.

В воротах тюрьмы стояли Лоренц и двое стражников. Все трое выглядели испуганными и подавленными.

— Проклятье, — пробормотал Земпах, мгновенно трезвея. — Кто-нибудь уже допросил его?

— Еще нет, — ответил ему Карл Шедель. — Мы собирались послать за ним стражника.

— Я пойду с ним, — заявил Земпах. — Так будет надежнее.

— Земпах прав, — согласился Хеннер Лангкоп. — Я тоже пойду.

— Ну хорошо, — кивнул Ремзер. — Тогда мы все вместе пойдем.

Дойдя до дома палача, Ремзер приказал стражнику постучать. Тот подошел к двери и заколотил в нее кулаком. В доме было тихо.

— Мельхиор, открывай! — Стражник опять постучал. — Глава совета хочет поговорить с тобой.

Ответом ему была тишина.

— Нужно выломать дверь, — чуть помедлив, сказал Ремзер.

Он тяжело дышал, лицо раскраснелось.

— Давайте сначала сходим к его подручным, — предложил Карл Шедель. — Может быть, Мельхиор сейчас работает, у него ведь много обязанностей в городе. Мы не должны наносить лишний ущерб.

Герольд фон Тюркхайм стукнул посохом о землю. Хотя он был на двадцать лет старше Ремзера, дорога по городу его не утомила.

— Ущерб, ущерб, — передразнил он Шеделя. — У нас сейчас заботы посерьезнее, чем дверь в доме палача. Давай, стражник, открой дверь и посмотри, нет ли там этой немой сволочи!

Покосившись на Ремзера, стражник пнул дверь ногой. Пары ударов хватило, чтобы дерево поддалось и дверь проломилась внутрь.

— Ну, осмотри там все! — приказал фон Тюркхайм.

— Но… дом осквернен, — пробормотал стражник.

— Да за кого ты себя принимаешь? За благородного графа?! Ты хочешь, чтобы я сам там все обыскал?! — рявкнул фон Тюркхайм. — Вперед, парень! И посмотри все тщательно! Мне еще долго ждать? — Он ткнул посохом во второго стражника, понуро стоявшего неподалеку. — И ты тоже. Немедленно обыщите дом!

Пока оба стражника с мрачными физиономиями обыскивали дом палача, советники ждали снаружи, на безопасном расстоянии.

Земпах поймал себя на мысли, что он был бы не против заглянуть в дом — Мельхиор, несомненно, хранил не одну мрачную тайну. Но и десять лошадей не перетащили бы его через порог дома палача. От одной мысли об этом его бросало в дрожь.

Наконец стражники вышли на крыльцо.

— Никаких следов Мельхиора, — сказал тот, который выламывал дверь. — В доме никого нет.

— Проклятый еретик! — Лицо Ремзера из красного сделалось темно-бордовым. — Это он помог купцу сбежать.

— Но зачем ему это? — удивленно спросил Карл Шедель.

В отличие от Ремзера он побледнел. И все время поглядывал на выломанную дверь.

— Чтобы спасти собственную шкуру, — спокойно объяснил Земпах. Ему все стало ясно. — Мельхиор позволил той шлюхе умереть. Из-за этого его ждало разбирательство. Он ушел из города, чтобы избежать справедливого наказания за свой проступок. Бегство палача доказывает его виновность в смерти девчонки. А купец родом из богатой семьи. Он, несомненно, пообещал Мельхиору кругленькую сумму за безопасный выход из города. После пыток сам он ни за что не справился бы.

Все помолчали.

— Пригрели змею на груди, — прошептал Лангкоп. — Значит, Мельхиор специально подстроил так, чтобы купец под пытками сразу потерял сознание. Он позаботился о состоянии купца, чтобы вывести его из города.

— Нужно немедленно отправить отряд на их поиски! — рявкнул Тюркхайм. — Подмастерье палача и виноторговец, только что перенесший пытки, не могли уйти далеко.

— Я прикажу отправить отряд, — сказал Ремзер. Его лицо уже приобрело нормальный оттенок. — И я опрошу ночную охрану на воротах. Кто-то же должен был выпустить их из города. — Он решительно повернулся к стражникам: — А вы тщательно обыщите дом. Если что-то покажется вам подозрительным, доложите мне. Все ясно?

Стражники, бросавшие на дом испуганные взгляды, подавленно кивнули.

— А потом задержите подручных палача и препроводите их в Шелькопфскую башню, — невозмутимо продолжил Ремзер. — Их тоже нужно допросить. С пристрастием, как и купца из Ройтлингена.

* * *

Тем временем настал полдень. Мелисанда продвигалась все медленнее, поскольку ей постоянно приходилось прятаться в кустах, росших на обочине дороги. К тому же от непривычно долгой ходьбы у нее болели ноги, а усталость от бессонной ночи тяжким грузом давила на плечи. Девушке хотелось улечься в кустарнике и поспать, но она не отошла от Эсслингена еще и на две мили с тех пор, как покинула город на рассвете. Позади остался городок Плохинген, впереди уже виднелись очертания Вендлингена. В этом месте Неккар поворачивал, и потому по прямой дороге до Эсслингена едва ли было больше мили.

Мелисанда думала о городе, в котором выросла. Городе, который она больше никогда не увидит. С каждым шагом все тяжелее наваливалось на нее одиночество, чувство страха перед неведомым будущим постепенно росло. Пускай в последние годы ей приходилось исполнять обязанности палача, которого никто не уважал, но у нее хотя бы было свое место в общине. Эсслинген был ее родиной, за прошедшие годы ей нигде не доводилось бывать. В последний раз она оказалась так далеко от церкви Священномученика Дионисия, когда ездила с семьей на свадьбу. То путешествие завершилось страшной трагедией, изменившей ее жизнь. Тогда они ехали не вдоль Неккара, а мимо Айха, чтобы срезать путь и добраться за один день. Может быть, в тот день все сложилось бы иначе, если бы отец решил остаться на тракте и переночевать в Вендлингене. Но раздумывать об этом не стоило.

Мелисанда отвлеклась от своих мыслей, услышав какой-то шум на дороге. В воздухе клубилась пыль — должно быть, из Эсслингена в эту сторону скакали всадники. А им навстречу приближался караван с тяжело груженными повозками. Мелисанда поспешно огляделась. Хорошего укрытия тут не было, оставалось прятаться в зарослях терна на берегу Неккара.

Она побежала вниз по склону. Топот копыт гремел в ушах. Всадники из Эсслингена наверняка ее заметили.

Поскольку кусты росли у самой воды, ей не оставалось ничего другого, как пробраться внутрь, — спрятаться за ними не получалось. Опять оцарапавшись, девушка улеглась на землю и затаила дыхание.

Наверху, всего в нескольких шагах от нее, всадники остановили караван купцов. Послышались голоса людей, скрип колес, фырканье лошадей.

— Что вам от нас нужно? — громко спросил кто-то, перекрывая глухой ропот. Человек говорил с каким-то незнакомым акцентом, такого Мелисанда еще не слышала.

Ей хотелось поднять голову и выглянуть из кустов, но она боялась, что ее увидят.

— Мы здесь по поручению городского совета Эсслингена, — ответил один из всадников. — Мы ищем двух беглецов. Вы не заметили по дороге ничего подозрительного? Первый беглец — купец из Ройтлингена, высокий, худощавый, волосы каштановые. Его подозревают в совершении убийства.

В караване опять поднялся гул, но всадника это не смутило.

— Второй — низкий и худощавый, у него ярко-рыжие волосы до плеч. Он немой и одет в наряд палача.

На этот раз гул стал громче.

Купцы и их сопровождающие загалдели.

— Эй, вы никого не видели, кто подходил бы под это описание? — спросил кто-то из каравана.

Все забормотали, мол, нет, никаких беглецов они не видели.

— Десятки таких повстречались нам в дороге! — крикнул какой-то купец. — Тракт так и кишит убийцами и палачами!

Все расхохотались.

— Вы не против, если мы проверим ваши повозки? — осведомился всадник из Эсслингена.

Мелисанда попыталась вспомнить, где уже слышала этот голос, но у нее ничего не получилось.

— Вы не имеете права нас обыскивать! — воскликнул кто-то из купцов. — Не хватало еще, чтобы вы совали свой нос в наши ткани и мешки с солью!

— Вы что-то скрываете, купцы?

Теперь Мелисанда узнала голос. Он принадлежал одному из парней, сидевших с Адальбертом в трактире, когда тот хвастался своими любовными победами. Ей стало тошно. Уж этому типу она точно не хотела бы попасться в руки.

— Ладно, давайте покажем им, что у нас в повозках, а то мы тут до вечера простоим, — уступил один из купцов.

Кое-кто еще возмущался, но, похоже, всадники увидели все, что хотели.

Когда проверка закончилась и купцы уже собирались продолжить путь, приятель Адальберта вдруг сказал:

— А где та женщина, которую я видел на тракте? Куда она подевалась?

У Мелисанды бешено заколотилось сердце.

— Женщина? Что еще за женщина? — спросил купец со странным акцентом. — Мы с собой женщин не везем. Если вам так приспичило, можете заглянуть в бордель. Там баб полным-полно.

Все опять расхохотались, но приятеля Адальберта это нисколько не смутило.

— Попридержи язык, купец! — угрожающе прошипел он. — Я видел на дороге женщину в голубом платье и белом чепце. Она была тут перед тем, как появился ваш караван. Если она путешествует не с вами, то идет одна. Далеко она уйти не могла. Наверное, где-то тут спряталась.

Стало очень тихо. Мелисанда не знала, заметят ли ее голубое платье в зелени терна. А может, ее уже увидели? Она вжалась в землю.

Затем один из купцов сказал:

— Мы не видели тут никакой женщины. Но вы можете обыскать берег реки, наверняка она где-то в кустах от вас спряталась. И, надо сказать, я ее прекрасно понимаю.

Все опять рассмеялись, кто-то даже шлепнул себя по ноге, заходясь от хохота.

— Но, к сожалению, мы не можем помочь вам в поисках. Нам предстоит долгий путь. Не соблаговолите ли освободить нам дорогу? Или хотите заплатить за наш ночлег?

— Ладно тебе, Утц, — сказал кто-то из всадников. — Поехали дальше. У нас есть дела поважнее, чем искать какую-то бабенку.

В ответ послышалось недовольное бормотание, но в конце концов Утц согласился, и всадники, пришпорив лошадей, помчались в сторону Вендлингена. Купеческий караван тоже сдвинулся с места и продолжил свой путь.

У Мелисанды затекли ноги, царапины на коже горели и чесались. Но она терпеливо дождалась, когда все вокруг утихло. В ветвях шумел ветер, тихо нес свои воды Неккар.

* * *

— Сохраняйте спокойствие, господа! — Глава городского совета Иоганн Ремзер стукнул судейским молотком по столу.

Гул постепенно стих.

— Что происходит? — воскликнул Вальдемар Гвиррили. — Есть новости? Беглецы пойманы?

— Новости действительно есть, — ответил Ремзер.

В зале мгновенно воцарилась тишина. Ремзер удовлетворенно откинулся на спинку стула и провел ладонью по животу.

Конрад Земпах удивленно вскинул брови. Насколько ему было известно, в поисках беглецов отряд пока не продвинулся ни на шаг. Что же за новости хотел сообщить совету Ремзер?

— К сожалению, нам пока что ничего неизвестно ни о Мельхиоре, ни о купце, — объявил глава совета. — Но я уверен, что мы их поймаем. Нам уже удалось выяснить, что оба покинули город через Верхние ворота в предутренний час. Купец был переодет в подручного палача. Не успел стражник на воротах опомниться, как Мельхиор ударил его по голове. Стражник потерял сознание.

— Вот тупица! — воскликнул Гвиррили.

— Но почему он не поднял тревогу, придя в себя? — спросил Эндерс фон ден Фильдерн.

— Он говорит, что от удара палача потерял память. Лишь позже воспоминания стали возвращаться к нему.

Хеннер Лангкоп презрительно фыркнул.

— Надо взглянуть на его кошель. Наверняка палач хорошо заплатил ему за «потерю памяти».

— А где был второй стражник? — осведомился Карл Шедель. — Ведь этот парень не один стоял у Верхних ворот, верно?

— Ходил по стене в дозоре. Он пришел позже, когда его товарищ лежал на посту. Как бы то ни было, стражник сказал нам, что купец едва мог идти, он хромал, опираясь на плечо Мельхиора. Так что они не могли уйти далеко. Вероятно, спрятались где-то в лесу. — Лицо Ремзера опять раскраснелось, он тяжело дышал.

Земпах не удивился бы, если бы его прямо сейчас хватил удар.

— Нам нужно поймать их, пока эта новость не дошла до Ройтлингена, — заявил Герольд фон Тюркхайм, сжимая руку в кулак.

— Или до герцога Ульриха, — согласился фон ден Фильдерн.

Фон Тюркхайм возмущенно хмыкнул.

— У нас достаточно людей?

Ремзер примирительно поднял руку.

— Сейчас их ищут три дюжины человек. Только что явились новые добровольцы. Они обыскивают улицы города, но готовы перевернуть каждый камень и в округе. Будьте уверены, беглецам далеко не уйти.

И вновь поднялся гул.

— Я же говорил, у меня есть новости. — Ремзер откашлялся. — При обыске дома палача нам удалось обнаружить один странный предмет. За сундуком в одной из спален мы нашли лист пергамента. — Помолчав, Ремзер обвел присутствующих взглядом.

Земпаху захотелось отпустить ему пощечину. Этот самодовольный болван с его драматическими паузами действовал ему на нервы.

— Стражники, конечно же, не умеют читать, — продолжил глава совета. — Но я понял всю важность этой находки, как только увидел документ. — Он достал свиток, развернул его и прищурился.

«Еще и слепой», — раздраженно подумал Земпах.

Откашлявшись, Ремзер начал монотонно читать:

— «Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой — виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода. Вы уже очищены через слово, которое Я проповедал вам»[29].

Пару мгновений в зале было так тихо, словно само время остановилось. Все молчали, никто не шелохнулся.

— Это то, что я думаю? — спросил Герольд фон Тюркхайм. Его голос дрогнул. — Это слово Божье на профанном народном наречии?

— Я позвал аббата монастыря, чтобы удостовериться, — ответил Ремзер. — Да, это осквернение Священного Писания. Это ересь. Теперь у нас нет никаких сомнений: палач Эсслингена заключил договор с дьяволом.

В зале поднялся гвалт, все перекрикивали друг друга. Только спустя какое-то время Карлу Шеделю удалось восстановить порядок. Он так стучал молотком по столу, что столешница чуть не треснула.

— Я знаю, вы возмущены, советники! — воскликнул он. — И вы правы. Переводить Священное Писание на наш язык — нарушение заветов Церкви. Мельхиор совершил тяжкий грех. А палач-еретик — позор для Эсслингена. Меня только вот что настораживает. Мы уже не удивляемся тому, что Мельхиор, юноша столь низкого происхождения, умеет читать и писать. Но откуда ему знать латынь?

— Ему это и не нужно. У него же была еретическая Библия! — воскликнул Хеннер Лангкоп.

— Именно, — улыбнулся Вальдемар Гвиррили. — Если он не знает латынь, значит, перевод сделал кто-то другой.

— Нужно найти этого еретика! — рявкнул Лангкоп.

Земпах кашлянул. Такой возможностью грех было не воспользоваться.

— Я могу поспрашивать, не якшался ли кто с Мельхиором.

— С палачом? — прошипел Лангкоп. — Кто станет якшаться с палачом?

— Вы удивитесь, Лангкоп. Я слышал, что многие из уважаемых граждан этого города пользовались его услугами лекаря. — Земпах сложил руки на животе и хрустнул пальцами. — Конечно, нужно разрешение совета провести допрос этих горожан.

— Не нужно резких движений, — осадил его Карл Шедель. — Пергамент с еретическим переводом Мельхиор мог привезти со своей родины.

Но никто его не слушал.

— Мастер Генрих, пивовар! — воскликнул Гвиррили. — Моя жена рассказывала, что несколько лет назад Раймунд Магнус лечил его от гангрены.

— Разве не он сообщил нам о смерти Раймунда? — уточнил Эндерс фон ден Фильдерн. — Откуда он вообще об этом узнал?

— Ладно. — Иоганн Ремзер стукнул молотком по столу. — Земпах, проведите расследование касательно еретической Библии. Но действовать нужно осторожно. Аббат монастыря задолжал мне услугу, поэтому он пока что будет хранить молчание, но если об этом деле проведают доминиканцы, то мы и оглянуться не успеем, как в городе объявится инквизиция.

* * *

Мелисанда поплотнее завернулась в платье, но все равно было очень холодно. После захода солнца девушка устроилась на ночлег в лесу неподалеку от тракта. Наряд палача она расстелила на земле, а детское платье подложила под голову вместо подушки. Она допила воду из бурдюка, съела кусок хлеба и легла спать. Но сон все не шел. С того момента, как Мелисанда решила покинуть город, страх стал ее неизменным спутником и не давал ей покоя.

В кустах что-то зашуршало. Вскинувшись, Мелисанда уставилась на зайца. Зверек отвернулся и попрыгал по склону к реке. Он остановился на пустом тракте, залитом лунным светом, и навострил уши. Сбоку послышался какой-то шорох. «Беги, — мысленно произнесла она. — Беги!» Но заяц медлил. Словно из ниоткуда, сверху спланировала большая тень и метнулась к земле. Мелисанда вздрогнула от вскрика бедного зверька, а в небо взмыла большая сова, держа в когтях безжизненное тельце.

Мелисанда не могла пошевелиться. Сова и заяц. Как в ту ночь после резни, когда она вышла из пещеры. Но тогда зайцу удалось спастись.

Мелисанда встала. Ей все равно не уснуть. Ей угрожала страшная опасность. Теперь нужно быть начеку. Никто не узнает в ней палача Эсслингена, но что, если де Брюс до сих пор не прекратил поиски? Что, если он убежден, что Мелисанда жива и просто где-то прячется?

Теперь она будет вести другой образ жизни. Она станет женщиной… женщиной, чье сходство с бесследно исчезнувшей пять лет назад девочкой бросится в глаза каждому, кто знал Мелисанду Вильгельмис.

* * *

— Фон Закинген! — Оттмар де Брюс вбежал в соседнюю с его спальней комнату.

На столе стоял кувшин вина и бокал, рядом подрагивал огонек лампады. Фон Закинген, беспокойно метавшийся по комнате, резко остановился.

— Надеюсь, фон Закинген, у вас была веская причина сорвать меня с брачного ложа, — то ли в шутку, то ли всерьез сказал де Брюс. — Я женат всего два дня, а вы уже лишаете меня наслаждения выполнять мой супружеский долг.

— Простите, граф. Но дело действительно срочное, — поклонился фон Закинген.

Де Брюс недовольно уставился на своего капитана. Сколько лет фон Закинген служит ему? Лет восемь. Пять лет — в должности капитана замковой стражи. Пять лет, как он стал правой рукой графа. Де Брюс знал его как никого другого в своей свите. Читал его, словно открытую книгу. Сегодня фон Закинген был бледен и испуган. А значит, новости были плохими. Очень плохими.

— Говорите, фон Закинген. Какие еще неприятности уготовила мне судьба?

Рыцарь опустил голову, но затем взглянул Оттмару в глаза.

— Вендель Фюгер бежал из городской тюрьмы Эсслингена.

— Что? — Де Брюсу с большим трудом удалось подавить желание схватить фон Закингена за грудки и хорошенько встряхнуть. — Как это могло случиться? — Он тяжело дышал, слова давались ему нелегко. — Я думал, что за Шелькопфской тюрьмой наблюдают день и ночь! Я думал, этим занимается ваш лучший человек!

— Мне пока неизвестны подробности. — Фон Закинген опять опустил голову. — Я только что сам узнал. Судя по всему, купцу помогли. Помог человек, которому и предстояло отправить его в мир иной.

— Ему помог сбежать палач? Вы сами-то понимаете, что говорите? В этом замешан проклятый рыжий пес?

Фон Закинген украдкой перекрестился. Де Брюса это разозлило. Неужели его капитан стал жалким святошей?

— Если ваш осведомитель все знал, почему он их не остановил?!

Де Брюс схватил со стола кувшин с вином и швырнул в стену. Глиняные осколки разлетелись во все стороны, красное вино потекло по каменной стене, точно кровь.

Граф подошел к фон Закингену, одной рукой схватил его за зеленый шелковый плащ-сюрко, вторую же опустил на рукоять меча.

— Я доверял вам, фон Закинген, — прошептал он, с наслаждением наблюдая, как лоб капитана покрывается каплями пота. — Вы дали мне слово чести.

Фон Закинген не сопротивлялся.

— Я привезу вам купца, граф, — пробормотал он. — Дайте мне неделю, и я найду его. На этот раз я возьмусь за дело сам. Все будет в порядке. Клянусь жизнью, ему не уйти от меня.

— Сейчас ваша жизнь не так дорого стоит, чтобы ею клясться, — холодно возразил де Брюс.

Фон Закинген вдруг стал ему отвратителен. И что только заставило его сделать этого труса своим приближенным? Граф оттолкнул фон Закингена, и рыцарь чуть не упал.

— Собственно, я должен был бы казнить вас на месте.

Фон Закинген опустился на колено.

— Простите меня, господин. Я разочаровал вас. Прошу, позвольте мне доказать, что я достоин вашего доверия.

— Нет! — рявкнул де Брюс. — У вас была такая возможность, но вы ею не воспользовались. О купце я позабочусь сам. Такую задачу нельзя поручать слабаку, а вы слабак. Но я позволю вам спасти вашу жалкую жизнь. Принесите мне голову того человека, который должен был следить за тюрьмой!

Фон Закинген встал, и граф с омерзением заметил, что у рыцаря дрожат руки.

— Считайте, что ваш приказ уже выполнен, граф. Я принесу вам голову этого неудачника на серебряном блюде.

Де Брюс отвернулся. Ему еще нужен был фон Закинген, поэтому он сохранил капитану жизнь. К счастью, в замке было полно баб, на которых можно сорвать злость. Да и жена у него есть. При мысли об Отилии, ждавшей его в соседней комнате, в душе графа опять разгорелась злость. Молодая жена разочаровала его, разозлив не меньше, чем капитан.

У двери он оглянулся.

— Не смейте показываться мне на глаза без вашего подарка, фон Закинген. — Граф поморщился. — И на сей раз постарайтесь, чтобы это был тот человек.

Когда фон Закинген удивленно вскинул брови, де Брюс расхохотался.

— Мы оба знаем, что тогда вы привезли мне не ту девчонку. Мелисанда Вильгельмис до сих пор жива.

— Но…

— Попридержите свой лживый язык и убирайтесь вон, пока я не передумал. И если вы подведете меня еще раз, я объявлю вас вне закона.

* * *

Вендель был в дороге уже почти два часа, и все это время он оглядывался, прислушиваясь, но никто его не преследовал. Парня мучила жажда, и у ручья он спешился. Правда, Вендель сразу же пожалел об этом: ноги горели, точно раскаленные угли. Фюгер жадно напился, отдохнул немного, а потом подвел лошадь к поваленному дереву, с которого можно было забраться в седло. Это удалось Венделю не с первого раза. Какое счастье, что кобыла оказалась покладистой и позволяла так с собой обращаться.

Вендель измучился от усталости и непрекращающейся боли. Перед глазами все плыло, его преследовали странные видения: то на дороге перед ним вдруг возникал рыжий палач, то вблизи раздавался конский топот, хотя никого там не было.

«Если все это будет продолжаться, — подумал Вендель, — я просто сойду с ума. Или вывалюсь из седла от усталости и сломаю себе шею». Он углубился в лес, привязал кобылу к дереву, но остался в седле, только опустил голову на теплую мягкую шею лошади. Уснул Вендель мгновенно — и тут же, как ему показалось, проснулся. По положению солнца на небе он определил, что проспал часа три-четыре. Теперь юноша чувствовал себя заметно лучше, мысли прояснились. Но отдых стоил ему ценного времени, нужно было торопиться. Только в стенах родного города он будет в безопасности.

Вендель пришпорил коня и больше не останавливался, даже после того, как наступила ночь.

Когда в предутренних сумерках вдалеке показались знакомые очертания Ройтлингена, Вендель вначале подумал, что фантазия вновь сыграла с ним злую шутку.

Но городские стены и башни, возникшие перед его взором, не исчезли, не расплылись, превратившись в бесформенную серую массу. Они четко вырисовывались на фоне бледнеющего неба. На востоке вскоре встало солнце, его золотой свет залил церковную башню. Остановив коня, Вендель сложил руки в молитве.

— Господь наш Всемогущий! — произнес юноша. — Благодарю Тебя за то, что Ты послал мне помощь в лице нижайшего слуги Твоего, палача. С сегодняшнего дня я больше не буду обращать внимания на чины и сословия, ибо богатый знатный граф оказался грешником, а нечистый палач — орудием воли Господа. Прости меня, Боже, что я был слеп. Теперь же глаза мои открылись.

Подождав, пока солнце осветит подножие городской стены, Вендель поехал к воротам. Вход в город был еще закрыт, но юноша спешился. На душе вдруг сделалось легко, и даже боль в ногах, казалось, стала терпимее. Парень постучал в ворота.

Открылось смотровое окошко, стражник недоверчиво уставился на нежданного гостя.

— Вы пришли слишком рано. Ворота еще закрыты.

— Вендель Фюгер, сын Эрхарда Фюгера, срочно требует впустить его. — Вендель сам испугался своего голоса: он звучал хрипло и, казалось, принадлежал незнакомому человеку.

С той стороны ворот воцарилась тишина, но вскоре Венделю отворили.

Стражник, хорошо знавший юношу, ошеломленно смотрел на него.

— Господин, мы думали, вы в тюрьме в Эсслингене. В городе говорят, что вас арестовали по обвинению в убийстве. — Привратник осмотрел Венделя с головы до ног. — Святая Богородица, я вас едва узнал.

— Все это чушь, как видите. — Вендель попытался улыбнуться, но это не вполне ему удалось.

Подойдя к стражнику, парень стиснул зубы — радость от обретения свободы больше не спасала от боли в теле.

— А теперь пропустите поскорее, меня отец ждет.

— К вашим услугам, господин Вендель Фюгер. — Стражник распахнул ворота, чтобы Вендель мог провести в город лошадь.

Юноша взял кобылу под уздцы, хотел сесть в седло, но тут у него закружилась голова, подогнулись ноги. И тьма окутала его.

* * *

Конрад Земпах был в приподнятом настроении и не скрывал своей радости от предстоящего разоблачения. Он подал стражнику знак, и тот заколотил в дверь дома, где жил мастер-пивовар Генрих.

Земпах еще не бывал в этой роскошной башне и теперь с любопытством рассматривал фасад. Собственно, в каменных строениях жили только знатные люди. Да, у богатых горожан тоже были красивые дома, но обычно простые люди стремились сделать жилище удобным, а не впечатляющим. Дома ремесленников были приземистыми, с внутренними двориками, мастерскими, конюшнями и другими пристройками. Мастер Генрих варил пиво в длинном сооружении, примыкавшем к квадратной башне, где располагались жилые комнаты. Как посмел этот простой пивовар жить в доме, приличествующем благородным?! Герольд фон Тюркхайм прав: когда простые ремесленники и купцы заседают в городском совете и определяют судьбы города, это нарушает уготованный Господом порядок вещей. И все же было в этом и что-то хорошее. Нужно просто находить взаимопонимание с правильными людьми, тщательно продумывать свои поступки, тогда можно извлечь выгоду из удачных знакомств.

Земпах как раз собирался приказать стражнику постучать еще раз, когда дверь открылась. На незваных гостей недоуменно уставилась служанка.

— Сообщи своему господину, что городской советник Конрад Земпах желает поговорить с ним. Незамедлительно!

Девушка скрылась в башне, и вскоре к двери подошел сам мастер Генрих.

— Земпах, входите!

Пивовар провел его в свой кабинет. К досаде Земпаха комната выглядела как небольшой тронный зал: массивный дубовый стол, обитые кожей стулья, ковры на стенах и даже на полу — хотя обычно пол в домах горожан был устлан соломой. Тут было чисто, пахло хмелем и солодом. Служанка принесла свежий хлеб, сыр, ветчину и прохладное пенистое пиво. Как того требовали правила вежливости, они какое-то время поболтали о том о сем, а потом пивовар перешел к делу, и Земпах вынужден был признать, что мастер Генрих вел себя как хорошо воспитанный человек. Даже чересчур воспитанный.

— Чем я могу помочь вам, уважаемый господин Земпах? — Мастер Генрих откинулся на спинку стула.

Ничто в его лице не указывало на то, что он догадывается, зачем к нему пришел советник.

Но Земпах не дал сбить себя с толку. Он не доверял этому человеку. К тому же супруга Конрада подтвердила историю о ноге. Она тоже слышала, что Генриха лечил не мастер-хирург, а Раймунд. Палач.

— Насколько я понимаю, вы уже слышали о том, что виноторговец из Ройтлингена сбежал из тюрьмы? — начал он. — И что Мельхиор, палач, бесследно пропал той же ночью?

Мастер Генрих кивнул.

— Эти слухи дошли и до меня. Не думаю, что в Эсслингене остался хоть один человек, который не знал бы об этом. Разве что глухой или безумец. — Он улыбнулся. — Должно быть, вам это весьма неприятно.

— Неприятно?! — Земпах ударил кулаком по столу. — Неприятно?! Да это позор — не только для совета, но и для любого горожанина Эсслингена. Неужели вы не согласны со мной, дорогой мастер Генрих?

— Истинно так, — невозмутимо согласился Генрих. — В дальнейшем нам нужно осмотрительнее выбирать городского палача. И, безусловно, следить за ним. Горожане, и я в том числе, должны принять меры, чтобы ничего подобного больше не случалось. Но я все еще не понимаю, чем я-то могу вам помочь.

— Вам что-то известно об исчезновении палача? — Земпах подался вперед, впившись взглядом в лицо своего собеседника.

Но пивовар ничуть не смутился, ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Нет, — равнодушно ответил Генрих. — Я ничего не знаю об исчезновении палача. Если бы знал, поверьте, ему не удалось бы сбежать. Или вы думаете иначе? — Он удивленно вскинул брови.

«Да, этот Генрих — скользкий тип», — подумал Земпах, но решил не отступать. Отпив пива, советник поставил кружку на стол и усмехнулся.

— Я думал, вам что-то известно, поскольку вы были с ним близко знакомы. Говорят, вы принимали его приемного отца у себя в доме.

К изумлению Земпаха, мастер Генрих рассмеялся.

— Так вот в чем дело! Вы слышали, что мастер Раймунд лечил мою ногу? Право же, я никогда не делал из этого тайны. — Пивовар встал и закатил штанину, демонстрируя ногу. По голени тянулся страшный шрам. — Видите, Земпах? Я бы умер, если бы не мастер Раймунд. Мастер-хирург залечил бы меня до смерти, и я был бы не первым в городе, кто умер по его вине. Раймунд Магнус, палач, был талантливым лекарем. И не только я обязан ему своей жизнью. — Хозяин дома вернулся за стол, уселся и поправил штаны. — Если вы будете подозревать в пособничестве любого, кого когда-то лечил Раймунд или его племянник Мельхиор, то вам придется половину города отправить в тюрьму. Вы пошли не по тому пути, советник.

Земпах прищурился. Что ж, он вынужден был согласиться с пивоваром. Но у него был припасен главный козырь, и пришло время разыграть его.

— Так, значит, вам ничего не известно о еретической Библии?

— Еретической Библии? — Мастер Генрих подался вперед и нахмурился, но Земпах увидел смятение, мелькнувшее в его глазах.

— Священное Писание на языке народа. Вы ведь знаете, что переводить Библию запрещено?

— Конечно, знаю, и я не потерпел бы подобное в своем доме, поскольку этот страшный грех, без сомнений, обрек бы меня на вечные страдания в преисподней, а на Страшном суде моя душа отправилась бы к дьяволу. Но как это связано с исчезновением палача?

— В его доме нашли лист пергамента. Может, именно его-то вы и не досчитались?

Мастер Генрих опять откинулся на спинку стула. От растерянности, мелькнувшей в его глазах минуту назад, не осталось и следа. Пивовар улыбнулся.

— Как я уже сказал, ничем подобным я не владею. Понимаю, что вы хотите выяснить, откуда у палача этот пергамент. Но я, увы, не могу помочь вам в этом. Скажите, я чем-то еще могу быть вам полезен? Если нет… — Он встал.

— Сейчас мне больше ничего не нужно. Простите, что отвлек вас от дел! — Земпах одним глотком допил восхитительное пиво.

Теперь он был уверен, что мастер Генрих прячет в своей роскошной башне другие свитки с запрещенным переводом. А если и не в башне, то где-то еще.

Такое знание можно было превратить в звонкую монету. Земпах еще не знал, как провернуть это дело с пивоваром, но был уверен, что он что-нибудь непременно придумает. Впрочем, действовать нужно было осторожно. Пускай вначале все успокоится. Торопиться некуда.

Он невольно потер руки.

— Благодарю вас за гостеприимство, мастер Генрих. Ваше пиво великолепно. Надеюсь, вскоре я вновь навещу вас.

— Мы всегда рады вам. — Лицо Генриха оставалось непроницаемым.

— Знаю. — Земпах с удовольствием провел рукой по круглому животу. — Знаю. — Он проследовал за пивоваром в коридор. — Всего доброго, мастер Генрих. Скоро увидимся. Очень скоро.

* * *

Дитрих Лис прислушался и принюхался. Запах медведя бил ему в нос, хрустнула ветка. В тот же миг луна выглянула из-за облаков и тень зверя упала на лужайку, куда Дитрих собирался выйти. Буровато-коричневый колосс повернул голову, держа нос по ветру. Дитрих замер на месте, опустив ладонь на рукоять меча. Он не был трусом, но знал, что сражаться с медведем опасно даже для опытного воина. Хозяин леса еще не заметил его, поскольку ветер дул Дитриху в лицо. Широким шагом Лис вышел на поляну и принялся топать и кричать. Медведь повернулся, увидел Дитриха и встал в полный рост. Мужчина отпрянул, но шуметь не прекратил. Ему повезло: косолапый понял намек, опустился на все четыре лапы и пошел в лес.

Подождав, пока затихнет хруст веток, Дитрих перевел дыхание и убрал руку с меча. Только сейчас он заметил, что пальцы свело судорогой, а ладонь стала влажной. На лбу у него выступили крупные капли пота. Дитрих вытер лоб рукавом. Медведь испугал его до смерти, но здесь было то, чего он боялся больше диких зверей. Несколько часов назад Лис узнал, что Эберхард фон Закинген назначил награду за его голову. Значит, Дитрих поступил правильно, когда сбежал из города после своей неудачи с ройтлингенским купцом. Лис надеялся, что фон Закинген даст ему шанс все исправить. Дитриху удалось выяснить, что палач накануне побега купил у местного крестьянина кобылу. Значит, один из беглецов был в седле и уже находился намного дальше от Эсслингена, чем все подозревали.

Дитрих собирался догнать его. Одинокого путника, по описанию походившего на купца, много раз видели на тракте между Вендлингеном и Нуртигеном. Таким образом, подозрения Дитриха подтвердились. Палач купил лошадь для арестанта, который подвергался пыткам и не смог бы пройти до Ройтлингена пешком.

Дитрих понимал, что с хорошим скакуном догнать купца не составило бы труда, но шанс был упущен.

Узнав о награде за собственную голову, он предпочел как можно быстрее залечь на дно. С того самого утра он шел на юг, но не по тракту, а через лес. Проклятье! Всего пары минут хватило, чтобы испортить ему всю жизнь. А все из-за этого проклятого палача. Ничего, эта мразь еще заплатит ему!

Ведомый яростью и ненавистью, Дитрих продирался сквозь лесные заросли. Внизу, в долине, поблескивали в лунном свете воды Неккара, на берегу темной лентой вилась дорога.

И вдруг Лис споткнулся.

Оказалось, он не заметил небольшую канаву на своем пути.

— Проклятье! — Дитриху удалось в последний момент сохранить равновесие и не упасть.

Он уже собирался идти дальше, когда обратил внимание на маленький клочок светлой ткани, лежавший в канаве. Лис нагнулся, поднял обрывок и ощупал землю. Принюхался. Да, кто-то лежал тут совсем недавно, человек, а не животное.

Дитрих задумчиво помял ткань в руках. Она была грубой и грязной, в лунном свете едва ли можно было разобрать ее цвет, но он был уверен, что ткань желтая. Желтый наряд. Наряд шлюх. При мысли о распутной молодой девице Дитрих возбудился. Слишком давно уже он не ходил к проституткам. Последней шлюхой, с которой он спал, была Мария, темноволосая толстушка, хихикавшая, когда он прятал лицо в ее пышных грудях. Треск ветки отвлек Дитриха от сладостных воспоминаний. Вздрогнув, он схватился за меч, но тут же с облегчением вздохнул, увидев в кустах барсука.

Затем мужчина вновь задумался. Не только шлюхи носили желтое. Кое-кто тоже разгуливал по улицам в ярком кричащем наряде, чтобы его можно было узнать издалека. Палач. Неужели этот рыжий ублюдок провел здесь ночь? Значит, он шел на юг.

Дитрих задумался. Если он поймает палача, то ему полагается вознаграждение. Достаточно денег, чтобы переехать, скажем, в Италию. Или еще куда-нибудь, где он будет в безопасности. К тому же так он отомстит Мельхиору и обведет вокруг пальца фон Закингена.

Лис оглянулся. Неподалеку от канавы он заметил сломанные ветки.

— Я так и думал. Может, ты и хитрец, заплечных дел мастер, но правил охоты не знаешь. Вот это тебя и погубит. Я поймаю тебя быстрее, чем сова слепого зайца.

* * *

Ее побег длился уже три дня. Вечерело. Остановившись у холма, Мелисанда растерла опухшие ноги. Она наслаждалась отдыхом и легким ветерком, овевавшим ее разгоряченные ступни. Если она не успеет дойти до хутора, то придется опять искать себе место для ночлега. Скорее всего, хутор был где-то неподалеку, ведь примерно в миле отсюда находился Урах.

Вчера утром она ушла с оживленного берега Неккара и направилась по проселочной дороге на юг. Пройдя мимо небольших деревенек и хуторов, к вечеру девушка увидела на холме замок Шенфельс. Тут пять лет назад играли свадьбу, на которую пригласили ее семью. Там жил двоюродный брат ее матери, это к нему на свадьбу приехала семья Вильгельмисов. Мелисанда даже подумала, что будет, если она войдет в замок и попросит приюта у родни своей матери. Тогда ей больше не придется прятаться, она вновь станет Мелисандой Вильгельмис. Но сколь бы соблазнительна ни была эта мысль, девушка не могла на такое решиться. Новость о том, что дочь Конрада Вильгельмиса вернулась к родным целой и невредимой, распространится подобно лесному пожару. А как только Оттмар де Брюс узнает, что она жива, он тут же попытается заполучить ее. Кто бы ни пытался защитить Мелисанду, ей не избежать безграничной ненависти графа. И тогда ее жизнь была бы кончена.

Печально посмотрев на крепкие стены, девушка пошла дальше. Когда дорога свернула за холм и замок скрылся из виду, Мелисанда почувствовала себя одинокой как никогда. Девушка разрыдалась. Однажды, поклялась себе Мелисанда, она въедет в этот замок на белом коне и представится здешнему бургграфу. Однажды Оттмара де Брюса постигнет справедливая кара, ее семья будет отомщена, а самой Мелисанде больше нечего будет бояться.

И все же до этого дня было еще далеко. Сейчас нужно было бежать, ибо гнался за ней не только де Брюс, но и жители Эсслингена.

Мелисанда поморщилась, надевая обувь. Это были легкие кожаные ботинки, предназначенные для коротких прогулок по городу, а не для длительных переходов. В левом ботинке на подошве уже образовалась большая дыра. Встав, девушка наполнила в ручье бурдюк и вновь отправилась в путь.

Солнце уже почти село, когда Мелисанде повстречался крестьянин, косивший траву неподалеку от обочины. Вначале девушка хотела спрятаться, обойти этого человека окольной дорогой, но затем взяла себя в руки и подошла к старику.

— Добрый вечер, господин. Простите, что беспокою вас. Вы не знаете, далеко ли еще до хутора Пауля Вайгелина?

Старик поднял голову и смерил Мелисанду внимательным взглядом.

— Ты нездешняя. — В его устах это прозвучало как угроза.

Мелисанда заставила себя улыбнуться.

— Вы правы. Я иду на хутор Пауля Вайгелина. — На этот раз Мелисанда говорила громче, подумав, что, возможно, старик глуховат и не понял ее вопроса. — Вы знаете, как туда пройти?

Крестьянин по-прежнему смотрел на нее неодобрительно.

— Так, значит, ты идешь на хутор Пауля Вайгелина?

— Да. — Мелисанде отчаянно хотелось поскорее убраться отсюда.

В последние годы она так мало говорила, что собственный голос казался ей чужим. Чужим и опасным.

Старик пожал плечами.

— Ну, как хочешь. — Он указал на кромку леса. Проселочная дорога терялась среди могучих стволов. — Там от дороги отходит тропинка. Пройди по ней около полумили. Придешь прямо на хутор.

— Спасибо вам, и да благословит вас Господь. — Поклонившись, Мелисанда пошла к лесу.

Если поторопиться, то к ночи она уже будет на хуторе. Дойдя до тропинки, девушка оглянулась. Старик косил траву, и его, похоже, нисколько не интересовало, что какая-то незнакомая женщина идет на хутор.

Тропинка сильно заросла, и у девушки возникла мысль, что по ней уже давно никто не ходил. Но Мелисанда не останавливалась. Она была близка к цели, и это окрыляло ее.

Вскоре лес отступил, справа и слева показались раскинувшиеся поля, но, похоже, их никто не обрабатывал.

До этого Мелисанда думала, что основная дорога на хутор идет с другой стороны, от Ураха, теперь же ее охватили недобрые предчувствия.

Потом она увидела крышу большого здания. Мелисанда вздохнула с облегчением. Должно быть, это и есть хутор. Вдалеке виднелись и другие строения, обнесенные стеной в человеческий рост.

Мелисанда почти перешла на бег, но замерла на месте, рассмотрев первое здание. Крыша, казавшаяся столь крепкой и надежной, провалилась, фасад зарос вьюнком. Огромное мельничное колесо мокло в ручье, но не вращалось. Неподалеку от мельницы возвышалось другое полуразрушенное здание, за ним протянулась стена.

Мелисанда подошла к деревянным воротам. Обе створки были открыты. Во дворе было тихо и темно. Ни кур, ни коз, ни свиней. Ни людей.

Мелисанда прокралась мимо заброшенных домиков: она боялась, что ее услышат злые духи, населявшие это место. От многих зданий остались только камни. Доскам и соломе, из которых обычно делали стены и крышу, нашлось другое применение. И только каменные строения полностью сохранились. Плавильный горн в кузнице перевернулся, наковальни не было. Мелисанда вошла в пекарню. Тут пахло свежим хлебом, и в девушке вспыхнула надежда, что кто-то тут все-таки живет. В кожевенной мастерской тоже никого не было.

Наконец Мелисанда дошла до вытянутого здания. Она заглянула в дверь и обнаружила остатки виноградного пресса и несколько полусгнивших бочек. В углу лежала солома.

— Этого не может быть! Не может…

Разрыдавшись, Мелисанда принялась вытирать слезы. Письмо, которое она носила в рукаве платья, на время подарило ей веру в то, что она обретет новый дом, место, где можно будет отдохнуть, набраться сил, продумать планы на будущее. Но ей не суждено было получить даже незавидное место служанки.

Тем временем стемнело. Идти дальше не имело смысла. По крайней мере, эту ночь она сможет провести на хуторе, он был слишком далеко от тракта, и никто не забредет сюда случайно. Мелисанда устроилась на кучке соломы. «А пекарней, наверное, раз в неделю пользуются жители соседней деревни», — подумала она. Развязав сверток, девушка достала одежду палача, собираясь устроиться на ней, как на покрывале. Было в этом что-то утешающее. Этот наряд дарил ей воспоминания о Раймунде. Мелисанда невольно улыбнулась.

Она, Мелисанда Вильгельмис, которую все презирали, считая жалким подмастерьем палача, обвела вокруг пальца целый город, помогла сбежать приговоренному к смерти купцу, благодаря народной вере в волшебство вышла за стены города и оторвалась от всех преследователей. Да, сова кружила над землей, но заяц мог спрятаться.

Осторожно расстелив накидку, девушка устроилась поудобнее и достала остатки еды — кусок хлеба и малину, собранную по дороге.

Положив ягоду в рот, она раздавила сладкую мякоть языком и задумалась. Вспомнились счастливые летние дни: как они с Рудгером играли в лесу, строили плотину на ручье и пальцы мерзли в холодной воде, а руки и плечи обгорали под палящим солнцем. Мелисанда медленно ела ягоды, потом глотнула воды из бурдюка. Образы далекого детства исчезли.

Мелисанда вытерла навернувшиеся на глаза слезы. Девушку злила ее плаксивость. Сейчас бы выпить прохладного пива или пряного вина — вот лучшее лекарство от душевной боли и горя. Но в полуразвалившейся винодельне не было вина, и только запах прогорклого винограда слабо чувствовался в воздухе. Еще одна ягода опустилась на язык, вызвала новые сладкие воспоминания. Еще, и еще, и еще…

Очень скоро малины не осталось, и Мелисанду вновь объяла печаль. И одиночество. Только мысль о виноторговце из Ройтлингена утешала девушку: она спасла ни в чем не повинного человека, стала орудием Божьим. Все будет хорошо.

* * *

Дитрих поднялся на вершину холма и оглянулся. Ему повезло, этой ночью небо было безоблачным, ярко светила луна, сияли звезды. Можно было и не спать. Отдохнуть он успеет, когда выдаст жителям Эсслингена палача и получит вознаграждение. Внутренний голос подсказывал Лису, что жертва где-то рядом и он почти настиг ее. Ему не составило труда пройти по следам. Неподалеку от канавы, в которой спал палач, Дитрих нашел отпечатки ног, и они вели к небольшому ручейку. Следы сразу врезались ему в память: обувь у палача была дырявой — дырка на носке правого сапога и на пятке левого. Кроме того, и в канаве, и на берегу ручья Лис учуял странный запах. Пахло розами. Дитрих не понимал, почему палач так пахнет, но был уверен, что этот запах и следы приведут его к Мельхиору.

Он опять огляделся по сторонам. Глаза горели, все вокруг расплывалось. Может, действительно стоит поспать пару часов? На горизонте теснилась темная гряда грозовых туч. Скоро они затянут все небо, но дождь, который смоет следы палача, прольется чуть позже. На фоне облаков Дитрих заметил какие-то очертания. Вначале он подумал, что перед ним высохшее дерево, но потом догадался, что это здание, просто находится оно очень далеко. Направившись в ту сторону, он через некоторое время разглядел мельницу, а за ней — хуторские постройки. Он предпочел бы обойти селение стороной, но палач явно шел в ту сторону, а Лису не хотелось потерять его след.

Вскоре он с изумлением обнаружил, что ворота обнесенного частоколом хутора почему-то открыты. Все строения оказались заброшенными, от многих остались только руины.

Дитрих удовлетворенно хмыкнул. Идеальное место для ночлега. Он медленно обвел взглядом остатки домов, сараев и мастерских и выбрал строение, которое сохранилось лучше всего. Тут-то он и поспит часок-другой.

Лис прокрался вдоль частокола, стараясь не шуметь. Возможно, он был не единственным, кто решил остановиться здесь на ночь. Наверное, палач тоже где-то тут. Дитрих чуял его. Слабый запах роз. И страха. Завтра Лис поймает его, но вначале нужно набраться сил. Этот Мельхиор хоть и слабак, но его ловкость в обращении с мечом была известна даже за пределами Эсслингена. Лучше предстать перед ним отдохнувшим.

* * *

Ночью ветер переменился, на небе сгустились тучи, их подхватил ветер. И разверзлись хляби небесные. Дождь лил как из ведра, тугие струи падали на вершины Швабского Альба и стекали с гор, двигаясь в сторону Неккара, а оттуда — к Эсслингену. Черные тучи закрыли небо, и казалось, что солнце так и не взошло. Мрачными, как небо, были и лица членов городского совета, собравшихся за огромным столом в ратуше. Была суббота, а убийца из Ройтлингена и палач пропали еще в среду утром, и с тех пор о них никто ничего не слышал. Среди горожан уже поползли слухи о том, что исчезновение палача — дурной знак, что городские власти не справляются с поставленными перед ними задачами. Из уст в уста передавалась легенда о городе на севере, сгоревшем дотла после того, как оттуда ушел палач.

Иоганн Ремзер расправил плечи и громко кашлянул.

— Вчера вечером приехал гонец из Ройтлингена. Вендель Фюгер вернулся в родной город.

Никто особо не удивился, это вполне можно было предвидеть.

— Естественно, городской совет Ройтлингена отказывается выдать нам преступника, как того требует закон. Они утверждают, что обвинения против купца подделаны, он не совершил ничего плохого. По их заявлению, виноторговец стал жертвой заговора, а нам следует найти настоящего убийцу.

— Какая наглость! — воскликнул Герольд фон Тюркхайм.

— Ройтлинген позорит все свободные города! — поддержал его Вальдемар Гвиррили.

— Хватит это терпеть! — рявкнул Хеннер Лангкоп.

Глава совета поднял руку.

— Спокойно, спокойно, господа. То, что вы говорите, конечно, хорошо и правильно, но нам ничем не поможет. — Он вытер рукавом лоб. — К сожалению, купец так и не подписал признание. Поэтому нам трудно доказать, что убийство совершил именно он.

В зале вновь загалдели:

— Это все проклятый палач виноват!

— Подонок обвел нас вокруг пальца!

Ремзер стукнул судейским молотком по столу, и в зале воцарилась тишина.

— О Мельхиоре ничего не слышно? Никаких следов? — спросил Карл Шедель, глава гильдии скорняков.

Ремзер покачал головой.

— Он как сквозь землю провалился.

— Отправился в преисподнюю, где ему самое место! — вставил Гвиррили.

Ремзер недовольно покосился на него.

— Он не сможет долго прятаться, — возразил фон Тюркхайм. — У него нет ни друзей, ни родни в округе. У него мало денег, и никто не станет помогать палачу, хоть беглому, хоть нет. Никто не пустит палача в дом. Так что где-то же он должен быть.

— Вы правы, Тюркхайм, — кивнул Конрад Земпах. Он решил, что сейчас самое подходящее время перевести разговор в другое русло, затронув интересовавшую его тему. — По крайней мере, если мы считаем, что у Мельхиора нет друзей. Но что, если мы ошибаемся?

Все потрясенно уставились на него.

— Где-то в нашем городе живет еретик, — вкрадчиво, смакуя свои слова, продолжил Земпах. — Человек, который либо сам перевел Библию на немецкий, либо кому-то заказал такой перевод. Человек, отдавший свиток с богохульными словами палачу. — Конрад перекрестился. — Разве такой человек не мог бы предоставить приют заплечных дел мастеру? Я вам так скажу, уважаемые, кому бы ни принадлежала еретическая Библия, этот человек знает, где найти Мельхиора.

Иоганн Ремзер беспокойно покосился на монастырь, видневшийся вдалеке за окном.

— Говорите тише, когда речь идет о ересях, — прошептал он. — Было бы лучше, если бы монахи, следующие учению святого Доминика, ничего об этом не узнали. Не зря же их называют «псами Господними»[30]. Вы ведь знаете, как они рьяны в своей вере, а я не хочу, чтобы мы сменили наши кресла советников на костер инквизиции. Им только стоит почуять кровь… — Ремзер осекся и обвел присутствующих выразительным взглядом.

Но Земпаха это нисколько не смутило. Им-то чего бояться? Пусть ведьмы и еретики дрожат в страхе перед праведным гневом инквизиции. Впрочем, в чем-то он вынужден был согласиться с Ремзером. Конрад как-то слышал, что и невиновные оказывались на костре доминиканцев. Но тут ничего не поделаешь, как говорят в народе, лес рубят — щепки летят. Что ж, тем лучше для него. Пусть это дело не получит широкой огласки.

Герольд фон Тюркхайм подался вперед.

— Вам что-то удалось узнать о происхождении той еретической Библии, Земпах? — шепотом спросил он.

— Не вполне. У меня есть кое-какие подозрения, но мне не хотелось бы о них говорить, пока они не получат подтверждения. Вы же сами понимаете… — Конрад выдержал паузу, но никто ему не возразил. — Тем не менее я уверен в своей правоте. Кара Господня настигнет виновного, это лишь вопрос времени.

Глава совета вздохнул и опять вытер рукавом лоб.

— Хотел бы я позабыть обо всем этом, — слабо сказал он. — Наши потуги бессмысленны. Нужно найти нового палача, и дело с концом. Вся эта история плохо сказывается на репутации города.

Земпах пристально посмотрел на него.

— При всем уважении к вам мы не можем так поступить. Ересь — тяжкий грех. Кроме того, нельзя спускать такое с рук. Мельхиор должен быть наказан. Мы обязаны восстановить честь Эсслингена. Конечно, при этом нужно позаботиться о том, чтобы никто не пострадал.

— Я согласен с Земпахом. Нам следует продолжить расследование! — воскликнул Хеннер Лангкоп, встал и подошел к Конраду.

— Я тоже согласен, — хором произнесли Вальдемар Гвиррили и Куниберт фон Энгерн, пододвигаясь к Земпаху.

Ремзер побарабанил пальцами по столешнице, покачал головой.

— Ну хорошо. Если вы настаиваете. Земпах, даю вам два месяца, чтобы найти еретика. Но предупреждаю, действуйте осторожно, иначе я лишу вас этого права. Послушайте, что говорят в городе, может, что и выйдет. Но эти, — он указал пальцем на монастырь, — ни о чем не должны прознать. Нам и без них хватает неприятностей.

Земпах поклонился.

— Вы, как и всегда, правы, господин Ремзер, и я заверяю вас, что не наделаю шума своими поисками.

Ремзер закатил глаза и в последний раз стукнул молотком по столу.

— Заседание объявляется закрытым. Всего доброго. — Он проводил советников взглядом. — А вы, Земпах, задержитесь ненадолго.

Советники, шумно обсуждая предложение Земпаха, покинули зал, а тот остался на своем месте, удивленно подняв брови. Если бы он был главой городского совета, то ни за что не допустил бы подобного. Никто бы и пикнуть не смел. Решения принимались бы быстро. И выполнялись бы. А если кому-то такое не понравилось бы — сразу оказался бы в тюрьме.

— Земпах… — Ремзер вздохнул. — Я представляю, что творится у вас в голове. Вы хотите занять мое место.

Конрад промолчал, только вежливо улыбнулся.

— Может быть, когда-нибудь вам это и удастся. Но до тех пор решения здесь принимаю я. И если вы призовете в город доминиканских стервятников, то вам самому придется несладко. Мы друг друга поняли?

В эту минуту Земпаху хотелось надеть на Ремзера крысиный шлем. Но пришлось взять себя в руки.

— Я бы не осмелился действовать против ваших распоряжений, — заявил он. — Я знаю свое место, а «псы» мне любы не больше вашего, особенно если они действительно делают все то, что о них говорят.

— Хорошо, Земпах, хорошо. А теперь оставьте меня. Мне нужно подумать.

Земпах кивнул, повернулся и вышел из ратуши, довольно потирая руки. Два месяца. Этого времени более чем достаточно, чтобы набросить мастеру Генриху удавку на шею. И найти этого дрянного палача.

* * *

И вновь Мелисанде приснился кошмар. Де Брюс приставил к ее горлу нож и угрожал зарезать. Чувство было настолько сильным, что Мелисанда боялась пошевелиться. Или это и правда был не сон, а явь? Не открывая глаз, девушка ущипнула себя за бок. Стало больно — значит, она не спала. Но все еще чувствовала лезвие, касающееся ее шеи.

Снаружи доносился мерный стук дождя.

А потом Мелисанда услышала чье-то дыхание. Это был не сон!

Девушка хотела встать, но замерла, почувствовав, что боль стала сильнее. Она приоткрыла глаза. Над ней нависла чья-то тень. Человек держал в руках какое-то оружие. Незнакомец сопел, от него пахло кислым. Вода стекала с его одежды и волос и капала на Мелисанду.

От страха девушку едва не стошнило. Но она заставила себя открыть глаза и присмотреться внимательнее. Видно было плохо, потому что незнакомец стоял на фоне дверного проема, не давая свету проникнуть внутрь, а крошечное окно заросло вьюнком.

— Ты кто такая? — хрипло осведомился незнакомец.

«Слава Богу, это не де Брюс, — подумала Мелисанда. — И не его приспешник фон Закинген».

— Ну говори! Или дара речи лишилась?

— Ме…

И тут Мелисанда поняла, что так и не придумала, какое имя назовет на хуторе.

— Что? Ну же, малявка, отвечай!

— Мехтильда. — Мелисанда возблагодарила Господа за то, что тот ниспослал ей озарение. — Мехтильда из Эсслингена. Меня прислала сюда супруга мастера-пивовара Генриха, она сестра Пауля Вайгелина. Я хотела устроиться к ее брату на хутор служанкой. Она дала мне подорожную, могу вам показать. Я не воровка.

Лезвие впивалось в кожу Мелисанды, девушке было больно говорить. Вскоре ее глаза приспособились к полумраку и она разглядела, что незнакомец приставил к ее горлу вилы.

— Так, значит, ты пришла к Паулю Вайгелину? Ты опоздала. — Мужчина презрительно фыркнул. — Откуда мне знать, что ты говоришь правду? Может, ты и не воровка, а шлюха. Или ведьма. С такими-то волосами. Рыжая — значит, ведьма. Вечно тут какой-то сброд ошивается.

— Я могу показать вам подорожную, — прохрипела Мелисанда.

Мужчина сплюнул на пол.

— Этим делу не поможешь, малявка. Я всю эту писанину всяких там благородных не разбираю. И моя Ида тоже.

— Вы живете тут, на хуторе?

Мелисанда вдруг поняла, что этот мужчина ничуть не опасен. Просто он сам боится. Наверное, ему уже не раз приходилось сталкиваться со всяким отребьем. Нужно было его переубедить.

— Да, всю жизнь и живем. Как остальные ушли, я остался. Жить тут непросто, но лучше, чем ехать неведомо куда.

— А почему ушли остальные?

Мужчина не ответил. Мелисанда захрипела, и это подействовало. Он убрал вилы от ее горла, но все еще держал их в руке.

— Пожалуйста, позвольте мне встать. Неужели я выгляжу так, будто способна причинить вам вред?

Мужчина заглянул ей в глаза, а потом опустил вилы.

— Вставай, Мехтильда. Твоя история кажется мне правдивой. У господина действительно была сестра в Эсслингене. — Он смерил ее взглядом. — Господи, ну ты и худосочная. Тростиночка, да и только. Пойдем, детка, Ида тебя накормит, а потом уйдешь.

Мелисанда с трудом поднялась на ноги, все тело у нее затекло. Она поспешно собрала вещи, прежде чем мужчина заметил, что ее накидка — это на самом деле плащ палача.

Она вышла за ним на улицу. Глаза ей застила тугая пелена дождя. Едва видя, что происходит вокруг, Мелисанда последовала за мужчиной в небольшое каменное сооружение. Над каминной трубой вилась струйка дыма.

— Ты поймал этих воришек?

У плиты стояла пожилая женщина и что-то мешала в горшке.

— Одну привел с собой, — улыбнулся ее муж.

— Герман! — Женщина испуганно обернулась, увидела Мелисанду и удивленно подняла брови. — Ты кто, детка?

— Это Мехтильда. Сестра Вайгелина прислала ее сюда служанкой. Она, должно быть, не знала, что тут случилось.

Старушка покачала головой, седая прядь выбилась у нее из-под чепца.

— Тебе придется вернуться в город, детка, — мягко произнесла она. — Тут нет работы для служанки. На весь хутор остались только мы с Германом, а заработка едва хватает на двоих. Ты можешь поесть с нами, чтобы подкрепиться перед дорогой. — Женщина указала на стол. — Присаживайся.

У стола стояли два грубо сколоченных стула, в комнате бродили две худосочные коричневые курицы, выискивая в сене на полу крошки.

— А что там с воришкой? — спросила она у Германа. — Ты его поймал?

Мужчина покачал головой. Теперь, когда Мелисанда разглядела его при свете, она поняла, что Герман уже совсем стар. Наверное, она даже сумела бы выбить вилы у него из рук.

— Тот парень убежал. Забрал три яйца и кусок ветчины. Я его поймал на пороге винодельни. Может, надеялся разжиться винцом, но, увидев меня, рванул так, что аж пятки засверкали. — Старик недоверчиво уставился на Мелисанду. — А может, он и не винцо там искал… а свою подельницу. Ты же не с ним пришла, а?

— Нет, я шла сюда одна.

Герман задумчиво прищурился. Похоже, слова Мелисанды его не убедили, и он уже собирался спросить что-то еще, но его жена поставила горшок на стол, и Герман начал молиться.

Каша была слипшейся и безвкусной, но Мелисанда набросилась на еду с таким аппетитом, будто ее угостили жареным фазаном. Уже через несколько мгновений ее миска была пуста. Мелисанда с сожалением посмотрела на ложку, но удержалась и не стала облизывать ее.

— Что тут случилось? Почему все ушли?

— Тут было много горя, девочка, — с горечью сказала Ида. — Некоторые говорят, что хутор Вайгелина проклят.

— Это чушь, жена. Зачем зазря языком-то молоть? — проворчал Герман, скрестив руки на груди.

— Горе есть горе. Я говорю только то, что сама знаю.

— Ох, как хочешь, — буркнул Герман. — Только меня этим не донимай. Пойду шкуры проверю. Хорошо, что этот воришка их не нашел. — Он встал и вышел под дождь. На крыльце он оглянулся. — А когда вернусь, тебя тут уже быть не должно, Мехтильда, или как там тебя зовут. Таким, как ты, у нас делать нечего. Девчонка сама по дорогам ходит, это ж надо было удумать.

Мелисанда понурилась.

Старушка потрепала ее по руке.

— Не расстраивайся, детка. Он не со зла. Он ворчит, потому что жизнь у нас нелегкая. Раньше Герман был всеми уважаемым кожевенником, работал тут, на хуторе, делал седла, уздечки, сапоги шил. А я служанкой в доме у господ была. — Она вздохнула. — Все началось с того, что малыш Вайгелина в старый колодец упал. Никто не видел, как это случилось, мы его три дня искали. А как нашли, он уже мертв был. Его отец, Пауль, с ума сошел от горя. Семь лет мальцу было, единственный сын. А следующей зимой мор начался. Половину людей на хуторе выкосил. Весной некому было поля обрабатывать, за скотиной смотреть. А потом пришла засуха. Вот весь урожай и пропал. Люди с хутора начали уходить, работать было некому. А однажды господина мертвым нашли. Никто не знал, почему он умер, так в постели его и нашли. Тогда-то все и побежали. Все хутор покинули. Только мы с Германом тут остались. Да и куда нам податься было? В нашем возрасте нам работу не найти. У нас тут огород есть, две курицы, коза… Прожить можно. Герман зайцев стреляет, кожу выделывает. Шкурки продает скорнякам в Урахе, ему на рынке торговать нельзя, потому что он не в гильдии. Но немного денег все же зарабатывает, мы на них запасы на зиму покупаем и ткань для одежки. — Женщина встала. — Ну, мне пора за работу.

— Я могла бы вам помочь, — предложила Мелисанда.

Ида покачала головой.

— Нам самим не хватает, мы три рта не прокормим.

Помедлив, Мелисанда вытащила из кошеля пару монет и положила на стол.

— Я собрала немного денег. Заплачу вам за жилье. Поверьте, я привыкла к тяжелой работе, хотя по мне, может быть, этого и не видно. Кроме того, я разбираюсь в целительстве. Прошу вас, не отсылайте меня прочь!

* * *

Город Урах раскинулся у подножия горы. Ливень прекратился, но еще моросило. Мимо величественных городских стен нес на север свои воды Эрмс, вспенившийся от дождя.

Скрытый низко нависшими тучами, над городом возвышался замок Хоэнурах. Замок, город, река — все это казалось ненастоящим, как старый гобелен с поблекшим от времени рисунком.

Дитрих встряхнулся. Он продрог, одежда вымокла, холод подбирался все ближе. Лису хотелось спуститься в долину, устроиться поудобнее в какой-нибудь таверне, развеяться за кувшином вина, позабавиться с прелестницей-служанкой.

Он раздраженно сплюнул на землю. Проклятый дождь размыл следы палача по ту сторону заброшенного хутора. Когда Дитрих проснулся утром, уже лило как из ведра. Несмотря на это, он тщательно обыскал окрестности. Вскоре он понял, что на заброшенном хуторе живут старики — пожилая супружеская пара. Вначале Лис подумал, не перерезать ли им горло, чтобы они невзначай не выдали его преследователям, но потом решил, что такая резня привлечет слишком много внимания. В конце концов, старики не видели его лица, а воришек в округе хватает. А вот лицо Лиса они ни с каким другим не спутали бы. Дитрих невольно провел кончиками пальцев по страшному шраму, тянувшемуся через все лицо.

Некоторое время он наблюдал за хутором из леса — хотел удостовериться, что там живет только эта пара, ведь старик выгнал его до того, как Лис завершил свои поиски.

И его ожидания оправдались: на хуторе была еще какая-то девка с ярко-рыжими волосами, наверное дочка тех стариков. При виде нее у Дитриха аж слюнки потекли. Правда, немного худощавая, как на его вкус, но зато личико ангельское. Ему даже захотелось еще раз прокрасться на хутор, чтобы посмотреть на рыженькую красотку поближе. Но потом он решил перенести эту затею на будущее.

* * *

Конрад Земпах удрученно смотрел на улицу. Ливень не прекращался. Ну и толку теперь от того, что он получил разрешение на расследование? Вместо того чтобы провести приятный вечер в бане, хорошенько попариться, потом принять ароматную ванну с целебными травами и позабавиться с банщицей, придется идти за городскую стену. Конечно же, аббат монастыря доминиканцев очень быстро прознал о том, что в доме палача нашли еретическую Библию. Но вины Земпаха тут не было. Аббат сам позвал его и допросил. К счастью, старику не пришло в голову, что у мастера Раймунда или его племянника Мельхиора могли быть сообщники в городе. Поэтому он не назначил расследование и «охота на ведьм», которой все так боялись, не состоялась. Но аббат хотел покарать уже умершего еретика, изгнать дьявола из его бренных останков. Земпаху было на это наплевать, пускай доминиканец делает свою работу, раз уж считает изгнание дьявола необходимым. Но Конраду, как представителю города, нужно было присутствовать при ритуале. И ему это совсем не нравилось. Вздохнув, он набросил на плечи плащ и вышел из дома.

На рыночной площади его уже ждали. Аббат монастыря доминиканцев, несколько монахов, два стражника, подручные палача и целая толпа зевак, которые, несмотря на мерзкую погоду, собрались поглазеть на столь необычное действо.

С аббатом во главе процессия двинулась за город.

Уже у ворот Земпаху показалось, что он промок до нитки. Только этого не хватало — заболеть из-за какого-то жалкого палача! Надвинув на лицо капюшон, Конрад тихо ругнулся. На конном рынке воняло хуже, чем в других районах города. Шельцторские ворота вот уже в третий раз за неделю открыли в неположенное время: вначале за ними хоронили детоубийцу и ее бастарда, потом палача, а теперь… Теперь предстояло откопать похороненное тело. Могильщики уже раскопали могилу Раймунда. Подручные палача должны были достать тело. Земпах поморщился. После конного рынка он не думал, что где-то может стоять такая вонь. Наверное, этот еретик пропах серой из преисподней. Отфыркиваясь, подручные вытащили труп и уложили на размокшую от дождя землю. Земпах подал им знак развернуть саван. Совершенно спокойно, как ему показалось, парни сняли грязный слой коровьей кожи, потом — белый саван. Наверное, работа сделала этих мужчин совершенно невосприимчивыми ко всяким мерзостям.

Земпах удовлетворенно хмыкнул. Он всегда побаивался Раймунда Магнуса, даже когда тот уже был прикован к постели болезнью. Но теперь, когда тело палача, обнаженное, безжизненное, лежало на земле, в нем не было ничего демонического. Мертвый морщинистый старик с ввалившимися щеками, уже изъеденный червями.

Стражники сгрузили с телеги дрова и хворост и разложили большой погребальный костер. Затем подручные палача подняли труп и бросили его на сложенные дрова.

Аббат подошел поближе и, подняв деревянное распятие, произнес:

— Princeps gloriosissime caelestis militiae, sancte Michael Archangele, defende nos in praelio adversus principes et potestates, adversus mundi rectores tenebrarum harum, contra spiritualia nequitiae, in caelestibus![31]

Толпа, собравшаяся у костра, почтительно молчала. Земпаха познабливало. Аббат проводил обряд экзорцизма. Казалось, этому не будет конца, но в какой-то момент стражники облили костер смолой и поднесли зажженные факелы. Хворост сразу же вспыхнул, в толпе возбужденно зашушукались. Договорив молитву, аббат развернулся и пошел прочь.

Дождь почти прекратился. Зеваки начали расходиться, и в конце остались только подручные палача. Они развеют прах Раймунда, когда догорит костер, чтобы от еретика не осталось и следа на земле.

Следуя за толпой к Шельцторским воротам, Земпах старался держаться подальше от зевак. Уже у стены он оглянулся. Огонь погас, кострище тлело, отливая багровым. Что ж, теперь нужно было найти племянника Раймунда. Его кончина будет не такой мирной, как его дяди. Мельхиора сожгут заживо, и Земпах уже предвкушал, как вопли мальчишки будут разноситься над полями Фильдерна.

* * *

— Откуда у тебя деньги? — недоверчиво осведомился Герман, глядя на монеты, которые она положила на стол.

Три крейцера. Недельное жалованье подмастерья.

Мелисанда нервно заломила руки. Она долго думала, что рассказать старикам. Нужно было уговорить их оставить ее на хуторе — для этого стоило поведать часть своей истории, но не слишком много, чтобы не вызвать у них подозрений.

Три крейцера. Двенадцать пфеннигов. Да, столько простая служанка могла скопить.

— Я их откладывала.

— Моя Ида работала служанкой в доме у госпожи за обед, кружку разведенного вина и геллер в день. Геллер в день — это три пфеннига в неделю. Как можно что-то откладывать с таким жалованьем?

— Я подрабатывала, помогая больным. Я же говорила, что умею лечить раны и разбираюсь в целительстве, — поспешно объяснила Мелисанда.

Ида взяла мужа за руку.

— Прислушайся к своему сердцу, Герман. Мы не можем выгнать девочку на улицу в такую погоду. Льет не переставая. Она ведь сразу вымокнет. Ты хочешь, чтобы она из-за тебя заболела и умерла?

— Ну, когда-то же дождь закончится, — проворчал Герман, не глядя на жену.

Мелисанда с надеждой посмотрела на Иду. Женщина, улыбнувшись, подмигнула ей.

— Милый мой, если не дождь ее убьет, так кто-то из разбойников. Ты же знаешь, сколько отребья на тракте. Подумай о том воришке, которого ты прогнал со двора. Неужели наша Мехтильда должна попасть им в лапы?

— Ну конечно же, нет. — Герман посмотрел на Иду, на Мелисанду. Вздохнул. — Ну ладно.

Он все еще не был уверен в своем окончательном решении, но монеты забрал.

— Можешь остаться, пока деньги не закончатся. А работать начинай сразу же. Я поймал пару белок и лису. Пойдем, их нужно освежевать.

— Лису? — Ида испуганно зажала рот рукой. — Ты что, охотился в лесу? Это опасно. А что, если тебя примут за вора?

— Не волнуйся, никто меня не видел. Кроме того, я поймал лису у мельницы. Это земля хутора, а не графа. Егерю не в чем меня обвинить.

Мелисанда уже собиралась последовать за ним, когда снаружи послышался топот копыт.

Мелисанда, Герман и Ида испуганно уставились друг на друга.

— Эй! Есть кто дома?

Мелисанда поспешно убрала волосы под чепец и вышла за стариками на крыльцо. Она пыталась спрятаться за ними, потому что узнала этот голос. Утц, приятель Адальберта. Во дворе они увидели трех всадников: молодого, крепко сбитого парня с раскрасневшимся лицом и двух мужчин постарше. Все трое были в простой, но добротной одежде. По накидкам стекали крупные капли. Дождь уже почти прекратился, но эта троица так вымокла, что было ясно: они в пути с самого утра.

— Добрый день, — поклонился Герман. — Чем могу помочь, господа?

— Что это за хутор? Где все остальные? — спросил парень, обводя взглядом заброшенные постройки.

Это, наверное, и был Утц. Хотя парень казался младше своих спутников, именно он руководил отрядом.

— Все разъехались или умерли. На хуторе был мор, потом неурожай. Только мы и остались.

— Это твоя жена и дочь? — спросил Утц.

Мелисанда не решалась посмотреть на него. Если Герман скажет, что она только что пришла сюда, мужчины начнут допрашивать ее. Краем глаза она увидела, как Герман неопределенно мотнул головой, — всадники приняли это за кивок. А еще она увидела, как жена сжала его руку.

Утцу этого было достаточно.

— Мы ищем беглого преступника, — уже спокойнее сказал он.

У Мелисанды сперло дыхание. Только одного? Что случилось с Венделем? Неужели его схватили? Или он успел добраться до Ройтлингена?

— Худощавого парня, — продолжил Утц. — С ярко-рыжими волосами.

Ида покосилась на Мелисанду, но всадники этого не заметили.

— А что он натворил? — спросил Герман.

— Его разыскивают за то, что он покинул город без разрешения, — объяснил Утц. — Его обвиняют в ереси.

— Вы ищете еретика? — Герман потрясенно наморщил лоб.

Большинство горожан предпочли бы не помогать инквизиции искать еретиков. Напротив, некоторых особенно рьяных инквизиторов всегда подстерегала опасность. Ходили слухи, что одного такого инквизитора, Конрада из Марбурга, забили прямо на улице.

Утц вскинул подбородок.

— Речь идет о палаче свободного города Эсслинген. Этот человек опасен и способен на любое злодеяние. Он заключил договор с дьяволом и помог сбежать убийце. Любого, кто приютит его у себя, сочтут соучастником этого преступления.

Конь Утца заржал, точно подтверждая его слова.

Ида зажала рот ладонью. Герман, нахмурившись, украдкой посмотрел на Мелисанду.

Она задержала дыхание. Пестрая накидка! Видел ли старик, как она прятала накидку Раймунда в свою сумку?

Но затем Герман повернулся к Утцу и развел руками.

— Тут нет никого, кроме нас троих, господин. Можете все осмотреть.

Утц подал своим спутникам знак, и они разошлись по хутору, заглядывая в окна заброшенных строений. Утц остался во дворе.

— А вы почему не уехали? — спросил он у Германа. — Как же ваша красавица-дочь найдет себе мужа в такой глуши? — Он оценивающе уставился на Мелисанду. — Почему ты в чепце, девочка? Ты ведь еще не замужем, верно?

Мелисанда потупилась.

— Мой муж умер, — прошептала она. — Во время мора.

Она взмолилась Господу, чтобы старики не опровергли ее ложь.

Утц прищелкнул языком. У Мелисанды на лбу выступили капли пота. Ее еще никто так бесстыдно не разглядывал. Никто не разговаривал с ней с такой наглостью, ведь раньше она была заплечных дел мастером, палачом, которого все боялись и презирали одновременно.

Вскоре вернулись остальные.

— Тут никого нет, — сообщили они. — Большинство построек разрушено. Старик говорит правду.

Утц кивнул. Он наконец-то перестал глазеть на Мелисанду и повернулся к Герману:

— Если увидишь палача, дай знать в Урахе. Парень одержим дьяволом. Ему место на костре.

В последний раз взглянув на Мелисанду, он запрыгнул в седло и, не попрощавшись, ускакал. Его спутники последовали за ним.

Герман посмотрел им вслед, а потом обратился к Мелисанде. Его взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Ты кто такая?

Мелисанда шагнула ему навстречу и заглянула в глаза.

— Прошу, не вынуждайте меня рассказывать мою историю. Но клянусь моими убитыми родными, что я не замышляю ничего плохого.

Помолчав, Герман опустил глаза.

— Что бы ты ни скрывала, девочка, твое лицо кажется мне искренним, я не вижу в нем лжи. Но если ты навлечешь на нас беду, то я задушу тебя собственными руками.

* * *

Вендель очнулся от сна. За окном было светло. Юноша удивленно огляделся, а потом узнал стены родительского дома. Он с облегчением откинулся на подушки. Кровать в его комнате. Ройтлинген. Он в безопасности. Вендель устало провел ладонью по мокрому от пота лбу. С тех пор как он потерял сознание у городских ворот, юноша страдал от сильного жара. Каждый день в дом приходил мастер-медикус и делал ему кровопускание. Мать давала больному горячий чай, заваренный на травах, а отец сидел у его кровати и держал сына за руку.

Но сейчас Вендель был в комнате один, и это его радовало. Было неприятно осознавать, что он доставил своим близким столько хлопот. Вендель чувствовал себя виноватым. Да, он не совершил убийство, в котором его обвинили, и все же повел себя как глупый мальчишка. Он был неосторожен, позволил обвести себя вокруг пальца. И его наибольшей ошибкой было то, что он отправил в Ройтлинген Антония. Нет, свою самую большую ошибку он допустил, доверившись Оттмару де Брюсу. Что же такого он сделал этому графу? За что тот так жестоко отомстил ему? Неужели он в чем-то помешал этому могущественному человеку?

Вот уже несколько дней Вендель пытался вспомнить, что же он сделал не так во время смотра невест и на следующее утро. Временами перед его внутренним взором возникали какие-то образы, не связанные ни с чем, о чем он помнил: крутая лестница, слабо освещенная факелами, длинный ряд бочек, странные горшки и тигли.

Может быть, память сыграла с ним дурную шутку и воспоминания о замке перепутались с образами тюрьмы и пыточной? За последнюю неделю столько всего произошло. В сознании Венделя Адлербург превратился в тюрьму Эсслингена, пыточная в Шелькопфской башне — в спальню Оттмара де Брюса, а палач — в рыжеволосую девушку в белом платье, которая протягивала к нему окровавленные руки.

Когда Вендель вспоминал о тюрьме, его прошибал пот, ноги подгибались, к горлу подступала тошнота. Пару раз его даже вырвало. И в то же время он забыл почти все, что случилось с ним в те несколько дней.

Образы в его сознании расплывались, казались искаженными. Вендель даже не помнил лицо палача, хотя эти черты должны были бы навсегда врезаться в его память. Мастер-медикус обработал рану на его руке и осмотрел ноги.

— Не волнуйтесь, Вендель, — сказал он. — Вы поправитесь. Вскоре будете бегать, как молодая лань.

Вендель ему не поверил. Сама мысль о ходьбе вызывала адскую боль. Хромая к уборной, чтобы облегчиться, юноша чувствовал, как ноют ступни, будто он ходил по иглам. Каждый шаг отдавался болью, но Вендель не позволял никому помогать себе.

В дверь постучали, и в комнату вошла мать. В руках она несла поднос.

— Ты проснулся, сынок! — воскликнула она и тихо рассмеялась.

Катерина Фюгер поставила поднос, села на край кровати и погладила сына по голове, запустив пальцы в каштановые вихры.

— Тебе уже лучше?

Вендель пожал плечами.

— Мне кажется, жар спал.

Женщина коснулась ладонью его лба.

— Да, тебя больше не лихорадит. Отец будет рад услышать, что ты поправляешься.

— Папа, наверное, злится на меня. — Вендель потупился.

Мать взяла его за подбородок и посмотрела в глаза.

— Глупости, мальчик мой. Он очень рад, что ты вернулся домой живой.

— Жители Эсслингена будут настаивать на том, чтобы привлечь меня к ответственности.

Теперь потупилась Катерина.

— Вчера оттуда приехал гонец. Совет Эсслингена требует немедленно выдать тебя им.

Вендель знал, насколько болезненно воспринимает мать всю эту ситуацию. Катерина Фюгер родила восьмерых детей, и только Вендель дожил до юности. Все его братья и сестры умерли в первые дни после рождения. Почти все. Элизабета, родившаяся через два года после него, умерла на третьем году жизни.

Вендель вцепился в покрывало.

— Что теперь будет?

Катерина погладила его по щеке.

— Не знаю, малыш. — Она взяла с подноса кружку. — Вначале тебе нужно выздороветь. Пей.

Вендель взял у нее кружку и с наслаждением отпил горячий сладкий напиток.

На лестнице послышались шаги, и в комнату вошел отец.

— Вендель, как я рад, что тебе стало лучше. Жар спал?

Вендель слабо улыбнулся.

— Я чувствую себя неплохо, но в таком состоянии в Урах не поехал бы.

Эрхард Фюгер хлопнул себя по коленке.

— Ну вот, пожалуйста. — Он обеими руками указал на сына. — Раз он начал шутить, то, считай, и в самом деле выздоравливает. А новости от нашего совета быстро поставят его на ноги. — Эрхард замолчал.

Вендель закатил глаза.

— Совет единогласно постановил, что не станет выдавать тебя эсслингенцам. Мы проведем собственное расследование. Но уже сейчас никто не верит в то, что ты как-то связан со смертью того бедняги. Все считают, что ты слишком умен, чтобы бросить свой нож рядом с телом.

Вендель зажмурился. Да, это были хорошие новости. Но ведь дело на этом не кончится. Случившееся означало, что Вендель стал пленником в Ройтлингене. Ни жители Эсслингена, ни де Брюс не оставят его в покое и схватят, как только он покинет пределы города. Зачем выздоравливать, если его ждет пожизненное заточение в родном городе?

Ему во что бы то ни стало нужно вспомнить, что же тогда случилось в Адлербурге!

* * *

«Хорошо-то как!» — думал Конрад Земпах, сидя на постоялом дворе «У колодца» и наслаждаясь пивом. После своеобычного воскресного обеда в кругу семьи — приходилось сидеть за одним столом с супругой, тремя малолетними дочерьми, глуховатой тещей и слугой — Конрад с головой погрузился в разнузданное веселье трактира. Здесь он был среди настоящих мужчин. И хотя не все принадлежали к высшему сословию, тут смеялись над одними и теми же шутками, радовались вкусу пива, ароматной пище, красоткам-служанкам.

— Эй, девица! Ты-то мне и нужна! — Земпах шлепнул пробегавшую мимо служанку по заду и взял у нее с подноса еще одну кружку пива.

Девчонка чуть не потеряла равновесие от неожиданности, и все в трактире расхохотались.

Земпах поднес кружку к губам, но замер, увидев вошедшего в зал Иоганна Ремзера. Ну почему именно сейчас?! Проклятье, неужели этот Ремзер не мог подождать? Сосед Земпаха только что намекнул, что заинтересован кое в каком дельце, связанном со скоропортящимся товаром. При этом он так выразительно посмотрел на молоденькую служанку, подавшую ему кружку вина, что Земпах, естественно, тут же оживился. Но сделка сорвалась — глава совета шел прямо к нему. Его сопровождал Эндерс фон ден Фильдерн, у которого было такое выражение лица, точно вюртембержцы только что захватили Шелькопфскую башню.

— На пару слов, Земпах, — сказал Ремзер, останавливаясь у стола.

Это был дурной знак. По этикету полагалось сесть за стол, заказать себе еду и выпивку, поболтать о том о сем, а потом уже переходить к делу. Но предстоящий разговор с главой совета скорее напоминал допрос.

Новый знакомый Земпаха сразу понял намек и пересел за другой стол. Помедлив, Ремзер и фон ден Фильдерн уселись на лавку.

— Есть новости, — без экивоков начал Ремзер. — Плохие новости. Прибыл гонец из Ульма.

Земпах удивленно вскинул брови.

— Из Ульма? Ну и что?

Глава совета кивнул и подал Эндерсу знак. Фон ден Фильдерн вытащил из рукава свиток, но прежде чем он начал читать, к столу подошла служанка.

— Что будете заказывать, господа?

— Не сейчас! — рявкнул Ремзер, отгоняя ее взмахом руки.

Фон ден Фильдерн откашлялся, потер узловатые пальцы и начал тихо читать:

— «Уважаемый глава совета, уважаемые члены городского совета свободного города Эсслинген! От имени судейской коллегии свободного города Ульм хотим сообщить вам следующее: в прошлый четверг, 10 июня, трактирщик на одном из постоялых дворов в городе обратил внимание на некоего мужчину. Трактирщик услышал, как незнакомец хвастает, будто совершил в Эсслингене убийство, за которое, однако, повесят другого. Вышеупомянутый трактирщик повел себя как достойный гражданин нашего города и сразу же позвал стражника. Кроме того, он слышал, что за поимку беглого убийцы в вашем городе объявлена награда. Подозреваемого препроводили в тюрьму, и наш палач допросил его с пристрастием. Симон Брехт, подмастерье каменщика, сознался в том, что ночью 7 июня убил Бенедикта Ренгерта, сына винодела Йоста Ренгерта. Нанеся жертве многочисленные удары ножом, он оставил рядом с телом орудие убийства, зная, что вышеупомянутый нож ранее принадлежал некоему Венделю Фюгеру. Неизвестный нанял Симона Брехта для совершения данного преступления, от него же убийца получил и нож. По словам обвиняемого, лицо сего неизвестного изуродовано приметным шрамом. Таково было его признание. Исходя из вышеизложенного, мы просим городской совет Эсслингена и его главу сообщить нам, как надлежит поступить с преступником. С глубоким уважением, Фридхольд Видмер, судья в свободном городе Ульм».

Нечасто случалось, чтобы Конрад Земпах терял дар речи. Обычно, когда он молчал, у него имелась веская причина. Но сейчас его мысли неслись с такой скоростью, что Конрад при всем желании не смог бы их озвучить. Итак, купец невиновен. Святая Дева Мария и Христос! Все это ставило совет Эсслингена в крайне невыгодное положение. Кроме того, истинный виновник преступления не был найден жителями Эсслингена, потребовалась помощь другого города. Какое унижение! При этом в Эсслингене даже не было палача, чтобы казнить убийцу. Но почему глава не созвал городской совет?

— Как видите, ситуация складывается отвратительная, — угрюмо заключил Иоганн Ремзер.

Его лицо раскраснелось, и Земпах понял, что глава совета вот-вот потеряет самообладание.

— Именно так, — согласился Конрад.

— Мы не хотим портить отношения с герцогом Ульрихом и Ройтлингеном, вы ведь понимаете это, Земпах? — Ремзер прищурился.

— Это было бы опасно, учитывая сложившиеся обстоятельства. Сейчас нельзя наживать себе столь могущественных врагов, — осторожно подтвердил Земпах.

Знать бы только, к чему ведет этот интриган Ремзер! Похоже, он намекал на что-то весьма неприятное, у Земпаха на этот счет не осталось никаких сомнений.

— Я посоветовался с моим другом Эндерсом фон ден Фильдерном. — Ремзер покосился на старика. — Мы считаем, что есть только один выход из столь неприятной ситуации. Мы должны извиниться перед купцом за нашу ошибку. — Помолчав, он посмотрел на свои ногти. — Однако же мне представляется бессмысленным подставлять под удар весь городской совет. Едва ли это поспособствует укреплению репутации нашего славного города. Пожалуй, у всех сложится более благоприятное впечатление, если мы опишем случившееся как ошибку отдельно взятого человека.

На лбу Конрада проступил пот. Не нужно было особо разбираться в интригах, чтобы понять, о чем говорит Ремзер. Конрад Земпах должен был взять на себя ответственность за ошибку, допущенную членами городского совета, и выставить себя на всеобщее посмешище.

— Видите ли, Земпах, — продолжил Ремзер, — поскольку вы всегда присутствовали при допросах с пристрастием и известны своими связями с Мельхиором, кажется уместным, чтобы именно вы взяли на себя эту задачу. Вы согласны? Или нам стоит подумать кое о чем другом?

В Земпахе вспыхнула ярость. Да что этот осел себе позволяет? И что это за намеки? Какие еще связи с Мельхиором? И что значит «подумать кое о чем другом»?! Неужели Ремзер намекает на то, что Земпах как-то связан с ересью?

— И как вы себе это представляете? — выдавил Конрад.

Ремзер с облегчением улыбнулся. Похоже, он ожидал жаркой дискуссии. Покосившись на Эндерса фон ден Фильдерна, глава совета жестом подозвал служанку, и та сразу протянула ему поднос с пивом. Ремзер взял себе кружку, Эндерс последовал его примеру, и каждый сделал по глотку.

— Очень просто, — заявил Ремзер, вытирая рот. — Вы напишете небольшое письмо Венделю Фюгеру, его семье и городскому совету Ройтлингена, в котором принесете свои извинения за проявленное в этом деле рвение. Напишите, что вам хотелось отомстить за подлое преступление против несчастного юноши и покарать коварного убийцу, что вы упустили из виду важные улики, свидетельствовавшие о невиновности купца. Скажите, что вам удалось убедить городской совет Эсслингена в своей точке зрения и что советникам не оставалось ничего другого, кроме как последовать вашим рекомендациям. Подчеркните, что вы сожалеете о случившемся, извинитесь по всей форме за причиненные неудобства, вызванные вашей ошибкой. В конце письма можете указать, что городской совет Эсслингена с учетом сложившихся обстоятельств, безусловно, не станет выдвигать против Венделя Фюгера обвинения в побеге из тюрьмы. — Ремзер потер руки. — Завтра утром прочитаете письмо в ратуше. Если советники его одобрят, то мы сразу же отправим его с гонцом.

Поджав губы, Земпах кивнул.

— Хорошо.

Пока что глава совета был в выигрышном положении. Но он горько пожалеет об этой подлости.

Иоганн Ремзер жестом подозвал служанку:

— Принеси нам еще пива, жаркое и хлеб!

Когда перед ними выставили кружки с холодным пивом, Ремзер произнес тост:

— За удачу!

Фон ден Фильдерн его поддержал, да и Земпах, стиснув зубы, чокнулся с ними. Они выпили до дна, а затем стукнули кружками по столу.

Ремзер подмигнул Земпаху.

— Не жалейте о том, что поможете нам, — сказал он. — В нужный момент я вспомню об этом.

Фон ден Фильдерн энергично кивнул.

— Это лучшее решение. Свободные города должны держаться вместе. В борьбе с могущественным Вюртембергом Ройтлинген — наш союзник. И только это имеет значение.

— Это верно, — согласился с ним Ремзер.

— Но что будет с настоящим убийцей? Этим Симоном Брехтом? — перебил его Земпах.

— Мы попросим Ульм привезти его сюда, — заявил Ремзер. Он уже успокоился и теперь самодовольно усмехался. — И пускай пришлют нам своего палача. Он проведет казнь.

* * *

Стеклянный бокал, полетевший в стену, разбился вдребезги. Крестьянская семья могла бы год прожить на деньги, вырученные от продажи такого бокала, но Оттмара де Брюса это не интересовало. Напротив, его ярость усилилась. Оглянувшись, граф решил расколотить еще и стул. Схватив его обеими руками, Оттмар выбросил стул в окно. Во дворе раздался грохот. Выглянув наружу, де Брюс увидел, как зеваки, с любопытством глазевшие на окна его комнаты и прислушивавшиеся к шуму, разбежались в стороны. При других обстоятельствах он наказал бы лентяев, но сейчас у него были другие заботы.

Он отошел к столу, где лежало только что полученное письмо. И за что ему такая кара? Почему его окружают одни идиоты, не способные уничтожить одного-единственного человека? Швырнув пергамент на пол, де Брюс растоптал его, а потом бросил в камин. Впрочем, огонь там не горел, и пергамент так и остался лежать в пепле. Затем Оттмар пнул сундук, так что дерево жалобно скрипнуло, и осушил еще один бокал вина. Постепенно пожар гнева в его душе утих. Осторожно достав пергамент из камина, де Брюс прочитал его еще раз. Он просто не мог в это поверить. Они схватили настоящего убийцу! Проклятье! Фон Закингена нужно было четвертовать, а потом поджарить на медленном огне, чтобы его жалкая душонка отправилась в преисподнюю. Нет, будет лучше, если он убьет его собственноручно, заколет родовым клинком!

Хваленый осведомитель фон Закингена оказался идиотом, более того, он нанял убийцу, которому достаточно нос пощекотать — и он готов был во всем сознаться. Свора неудачников, да и только!

Де Брюс потер покрытую шрамами руку. Теперь еще придется заплатить вознаграждение — ведь он пообещал награду за поимку Венделя. Если он не заплатит, поскольку поймали не Венделя, а настоящего убийцу, то пойдут слухи. Хорошо, что люди не знают, кто назначил награду за голову убийцы. Завтра же утром де Брюс пошлет гонца к трактирщику в Ульме и этот вопрос будет улажен.

Оставался Вендель. Проклятый спекулянт! Он избежал медленной и мучительной смерти и вряд ли попадет в такую ловушку во второй раз. А де Брюс так надеялся отомстить…

Но купцу не избежать кары за содеянное. Этот Вендель Фюгер должен умереть. И на этот раз Оттмар де Брюс лично позаботится о том, чтобы план сработал. Де Брюсу очень хотелось порезать себе руку, но он заставил себя опустить рукав рубашки. Сзади открылась дверь спальни.

— Вы не вернетесь в постель, муж мой? — нежно проворковала Отилия.

— Не сейчас, — отрезал де Брюс. — У меня срочное дело.

— Так поздно? Сегодня же воскресенье. День Господа. Разве дела не могут подождать до завтра? — Отилия подошла к де Брюсу со спины и обняла его. Она была полностью обнажена — на ней был только белый чепец, символизировавший статус замужней женщины.

При других обстоятельствах де Брюс не устоял бы перед таким искушением, но сейчас ему было не до женщин. Кроме того, распутное поведение Отилии отталкивало графа. Ему были противны женщины, с готовностью раздвигавшие ножки. Намного соблазнительнее, если женщину приходится брать силой, когда она кричит от страха. Отилия оказалась не благопристойной женушкой, как он ожидал, а, напротив, распутницей. Если бы де Брюс в первую брачную ночь не удостоверился в том, что его жена была девственницей, он поднял бы скандал и с позором отправил бы ее к родителям за такой разврат.

— Любимый, что случилось? Я тебе не нравлюсь?

Отпустив его, Отилия вышла вперед и принялась поглаживать кончиками пальцев набухшие соски, а потом ее рука скользнула к лону.

Де Брюс схватил ее за запястье и толкнул к двери.

— Не сейчас, я сказал! Уйди наконец, дура!

Отилия обиженно поджала губки, тряхнула черными волосами и пошла в спальню. В дверном проеме она оглянулась и промурлыкала:

— Я жду тебя.

Де Брюс, вконец раздраженный, вышел из комнаты.

Сбежав по лестнице, он поспешно покинул дом. В пристройке рядом с главной башней находился вход в винный погреб. Ключи от этого погреба были только у него и виночерпия.

Все еще дрожа от злости, де Брюс провернул ключ в замке и вошел внутрь. Зажег факел. Тщательно закрыл за собой дверь. Глубоко вздохнул.

Покой. Наконец-то. Можно отвлечься от этих неприятностей с купцом из Ройтлингена, отвлечься от домашних, которые постоянно путались под ногами, обманывали его и цепенели от страха, стоило ему повысить голос. А главное, отвлечься от Отилии, этого распутного чудовища в облике молодой женщины.

Он медленно спустился по лестнице и очутился в вытянутом погребе, где хранились огромные бочки с вином. Де Брюс нежно погладил их округлые бока, осторожно простучал доски, точно бочки могли лопнуть от легчайшего прикосновения. Опустив ладонь на бочку, он сделал глубокий вдох. Невероятно, сколько денег можно заработать, если умело подойти к торговле вином! А главное — если позаботиться о приобретении правильного товара…

Оттмар обошел погреб — две дюжины шагов до массивной, обитой железом двери. От нее не было ключа даже у виночерпия. Никто, кроме него, не входил в эту комнату. То была его святая святых. Его сокровищница. Лаборатория алхимика. Тут вино превращалось в золото.

* * *

— Мехтильда!

Мелисанда не сразу поняла, кого же это зовут. Кто такая Мехтильда? Девушка приподняла голову, и сено, на котором она спала, зашуршало.

— Мехтильда, солнце скоро встанет, уже посерело небо. Нужно вставать.

Мелисанда вспомнила. Ах да, служанка Мехтильда — это она сама.

— Сейчас приду, Ида. — Девушка потянулась.

Она отлично выспалась, никаких кошмаров. Выглянув в окно, Мелисанда увидела алую полоску на горизонте. Перед приходом зимы нужно будет утеплить ставни, иначе она тут замерзнет, когда подуют холодные ветры.

Дождь наконец-то прекратился, день будет сухим и солнечным. Мелисанда облегченно вздохнула. Все ее страхи, страдания, тяготы, казалось, остались в прошлом. Последние два дня девушка тяжело работала: помогала Герману обрабатывать шкуры, пекла хлеб, ухаживала за козами. От многочасового труда у нее болели руки, от печного дыма слезились глаза. Когда Мелисанда доила коз, животные постоянно взбрыкивали, и теперь у нее все руки были в синяках. Но Мелисанда не огорчалась, главное — она обрела внутренний покой. Все, что она делала, имело смысл и приносило пользу. Ей больше не приходилось мучить ближнего своего. Только сейчас Мелисанда начала понимать, каким чудовищным грузом было для нее ремесло палача, как оно разрывало ее душу, давило на сознание. Слишком уж часто она сталкивалась с темной стороной жизни. Но сейчас… сейчас Мелисанда наслаждалась простой жизнью на хуторе.

Вчера они с Идой ходили в поле за целебными травами, и старушка с изумлением поняла, что Мелисанда действительно разбирается во врачевании, знает о растениях и их воздействии на человека гораздо больше, чем она сама.

У Германа Мелисанда училась кожевенному делу. Старик показал ей, как укладывать шкуры в творило для извести, как их потом промывать и обрабатывать. Он показал ей две выложенные досками ямы возле небольшого ручья — раньше он обрабатывал тут шкуры крупных животных, используя дубильную кору. Нужно было держать их в яме несколько месяцев, чтобы привести в надлежащий вид. Но теперь, когда Герман работал только со шкурами мелкого зверя, он пользовался бочками — нагревал их и переворачивал, чтобы дубильная кора подействовала. Будучи хуторским дубильщиком, Герман обычно ждал, пока шкуры немного подсохнут, проветрятся на свежем воздухе, а потом развешивал их для окончательной просушки в дубильне. Но здание давно уже развалилось, остался только подвал, поэтому сейчас Герман развешивал шкурки в доме, где раньше жил хозяин хутора. Мелисанда помогала ему, да так ловко, что вскоре вся недоверчивость старика развеялась. Вечерами Мелисанда приводила в порядок бывшую кузницу, домик, стоявший рядом с главным сооружением хутора и домом, где жили Ида и Герман, — именно кузница сохранилась лучше всего. Мелисанда починила дверь, подмела пол и посыпала его свежей соломой, поставила ставни на окна. В углу она соорудила для себя соломенную лежанку, в другом углу поставила небольшой стол и стул, найденные в старом хозяйском доме. Из досок, оставшихся от виноградного пресса, девушка сделала сундук для своих пожитков. Правда, у сундука не было ни крышки, ни замка, а если бы и были, все равно не стоило хранить там то, что не предназначено для посторонних. И Мелисанда решила при первой же возможности сделать тайник в лесу — пока что она прятала такие вещи на старой мельнице.

Ида предупредила ее, что вскоре они отправятся в долину, в Урах, чтобы кое-что купить на рынке. Наверное, пожилой женщине не терпелось похвастаться новой служанкой. Мелисанде становилось не по себе от этой мысли — чем меньше она будет привлекать к себе внимания, тем лучше. С другой стороны, поход в город давал отличную возможность узнать последние новости.

Девушка подошла к бочке для умывания, окропила лицо водой, а потом переоделась. У колодца стояли ведра — нужно было набрать воды. Мелисанда принялась за работу. Справившись с этим делом, девушка потянулась. А потом прислушалась. Только что пели птицы, но вдруг на поля опустилась тишина. Мелисанда уже собралась унести ведра, когда послышался приглушенный топот, а потом — возгласы и лошадиное ржание. Девушка испуганно замерла на месте. Неужели еще один поисковый отряд из Эсслингена? Впрочем, теперь она была готова к этому. Конечно, Утц вызвал в ней неприятные воспоминания, но по сути отряд был безобиден. Наемники или разбойники наверняка бы ограбили их, а потом убили.

Вскоре у ворот показались всадники. Мелисанда насчитала пять человек. Она поспешно оглянулась в поисках Германа, но старик, наверное, работал на дубильне. Накануне вечером он сказал Мелисанде, что завтра утром вывесит шкуры для просушки.

Мужчины осадили коней и медленно въехали во двор. Легкие доспехи поблескивали в лучах утреннего солнца. Отряд возглавлял высокий статный мужчина со светлыми волосами и рублеными чертами лица. Когда он подъехал поближе, Мелисанда чуть не вскрикнула от испуга. Она знала этого человека, знала даже, как его зовут: Эберхард фон Закинген, капитан замковой стражи графа Оттмара де Брюса. Что ему тут нужно?

— Эй, девочка! — позвал фон Закинген. — Еще кто-то дома есть?

— Есть, — пробормотала Мелисанда. — Я не одна. Остальные работают.

Рыцарь молча смотрел на нее.

— Я всего лишь служанка, — поспешно добавила Мелисанда. Ее испугало молчание всадника. — Мне позвать хозяина?

— Служанка, значит. — Фон Закинген не сводил с нее взгляда. — Почему же вы, барышня, не одеты как служанка, а?

Мелисанда потупилась. Фон Закинген был первым, кто заметил ее неподходящий наряд. Он был умен, и его не удовлетворят пустые отговорки. Нужно отвлечь его. Она уже хотела перевести его замечание в шутку, но фон Закинген отмахнулся, жестом показывая, что ответ на этот вопрос его не интересует.

— Мы тут ищем одного мужчину, — объяснил он. — У него приметный шрам, обезображивающий лицо. Вы видели кого-нибудь похожего?

Мелисанда покачала головой.

— Я никого не видела.

— И тем не менее?.. — Фон Закинген внимательно смотрел на нее, ожидая продолжения.

Мелисанду не оставляло чувство, будто рыцаря скорее интересует она сама, чем ее слова. Но кого он видел в ней? Эсслингенского палача? Девочку, чью семью он помог убить пять лет назад? Или просто девушку, показавшуюся ему привлекательной?

Странно, но Мелисанда не испытывала страха. Только внизу живота как-то сладко заныло.

— Мехтильда, где вода? — послышался голос Иды. — Поторопись, девочка, у нас не так много времени!

— Сейчас приду! — крикнула Мелисанда. Повернувшись к фон Закингену, она сделала книксен: — Господин, я могу для вас еще что-то сделать?

Фон Закинген покачал головой. Он встряхнулся, словно отгоняя наваждение, и хмуро улыбнулся.

— Обыщите двор, и если найдете его, то приведите ко мне живым! — приказал он своим людям, по-прежнему глядя на Мелисанду. — Посмотрим, чего стоят слова этой рыжеволосой барышни.

Всадники поскакали по хутору. В отличие от поискового отряда из Эсслингена, они оставили после себя следы разрушения: выбили двери, взрезали простыню, которую Ида утром повесила сушиться, ворвались в дом стариков, разбили кувшины и тарелки, рассыпали по полу припасы.

Мелисанда обняла рыдающую Иду, стараясь не смотреть на фон Закингена. Эберхард не собирался усмирять своих ребят.

— Что здесь происходит? — прошептал Герман. Услышав, как плачет его жена, он выбежал из дубильни. — Кто эти люди?

— Они кого-то ищут, — тихо ответила Мелисанда. — Какого-то мужчину со шрамом через все лицо.

— Почему сюда в последнее время постоянно кто-то заявляется и кого-то ищет?! — в ярости прошипел Герман. — Что вообще творится? Мы жили себе спокойно много месяцев, и вдруг сюда приезжает одна банда за другой. Что за напасть!

— Они все разбили! — рыдала Ида.

У Мелисанды от жалости разрывалось сердце.

— Масленку разбили, молоко разлили, кувшины и стаканы разбросали!

Жалость Мелисанды переросла в ярость. Еще сегодня утром она ощущала внутренний покой, но теперь этот преступник Эберхард фон Закинген все разрушил. Если кто и заслуживал поцелуя Нерты, так это он!

Но сейчас Мелисанда была бессильна. Даже будь у нее в руке меч, ей не справиться с этими варварами. Во-первых, их было пятеро. Во-вторых, все они опытные воины. Одного-двух она еще одолела бы, но какой в этом толк? Она лишь обрекла бы себя на погибель. Заяц! Нужно вспомнить о зайце! Одно неосторожное движение, одно необдуманное слово — и она попадет в когти хищной птицы. Ей следует сохранять спокойствие и держать себя в руках, несмотря ни на что. И не высовываться из укрытия, пока она сама не превратится в хищника, способного вонзить когти в жертву.

— Смотрите, что я нашел! — воскликнул один из мужчин, осматривавший дальнюю часть хутора.

Мелисанда вспомнила о своих пожитках, спрятанных на мельнице. Страх перед разоблачением заставил ее окаменеть.

— Лисья шкурка!

От облегчения, которое девушка испытала в следующее мгновение, она чуть не всхлипнула.

Подогнав коня, парень помахал шкуркой, точно флагом.

— С каких это пор крестьянам позволено охотиться на лис? Нам стоит отрубить нахалу руку, как думаете?

Ида истошно завопила, Герман оцепенел. Но у Мелисанды вдруг стало спокойно на душе. Какая-то мысль шевельнулась на задворках ее сознания, девушка не могла ухватить ее за хвостик, но эта мысль почему-то дарила покой и придавала сил.

— Успокойся, мы же не судьи, — осадил излишне ретивого парня фон Закинген. — И никто не запрещает крестьянам убивать лис, если те забираются в курятник, дубина. Забери шкуру себе — и дело с концом.

Спутник фон Закингена с довольным видом сунул шкурку за пояс, а Мелисанда вцепилась в руку старика, чтобы Герман не бросился на вора. Подняв голову, она спокойно посмотрела фон Закингену в глаза. На мгновение воцарилась тишина, а потом рыцарь отвернулся и рявкнул, отдавая приказ к отступлению. Его отряд пришпорил коней, и вскоре всадники скрылись из виду. А Мелисанда, Герман и Ида остались во дворе. Обнявшись, они плакали. Но слезы Мелисанды были уже не те, что прежде.

* * *

Конрад Земпах утратил аппетит. Недавно он даже представить себе не мог, что такое возможно. Но с тех пор как Ремзер заставил его написать письмо с извинениями, Земпах почти перестал есть. Он даже вино пить не мог. В животе урчало, кишки сводило. Земпаху уже давно не было так плохо. Даже его страсть к молоденьким девицам угасла, да и выбор сейчас был жалок — у Земпаха не хватало сил запустить свое предприятие.

В дверь постучали.

— Да? — Конрад с отвращением опустил чашку травяного чая на стол. Этот напиток посоветовал ему мастер-медикус, но пойло по вкусу напоминало жидкое дерьмо.

— Гонец, за которым вы посылали, господин.

— Пускай войдет.

Земпах взглянул на сложенное и уже запечатанное письмо. Он написал его не на пергаменте, а на бумаге, странном новомодном изделии из далекой Валенсии, — удивительно, но бумагу делали из тряпья.

Ходили слухи, что бумага не хранится долго. Если Конраду повезет, то вскоре это злосчастное послание, написанное по поручению Ремзера, развалится на части. Эта мысль нравилась Земпаху. Как и ожидалось, совет одобрил письмо и приказал немедленно его отправить. Только Карл Шедель высказал сомнение в правильности такого поступка — ему казалось неуместным вообще упоминать побег купца из тюрьмы. Кроме того, он говорил что-то о возмещении убытка. Идиот. Возмещение убытка виноторговцу! Уму непостижимо. Этого Шеделя он первым отправит восвояси из ратуши, как только станет главой совета. Купцу стоило бы получше следить за своим ножом, и тогда ничего бы с ним не случилось. Вся эта путаница произошла по вине самого Фюгера, так что пускай радуется, что ему все сошло с рук. Скорее купец должен возмещать Эсслингену убытки, а не наоборот!

Но Карл Шедель всегда мешал работе городского совета. Ха! Жалкий ремесленник! Этот сброд не способен вершить судьбы города.

В дверь опять постучали, и в комнату вошел молодой мужчина с косматыми мышино-серыми волосами. Петер. Он работал городским гонцом в Эсслингене. А главное — он работал на Земпаха.

— Подойди поближе, парень. — Конрад махнул ему рукой. — Есть новости?

— Немного, господин. Старуха Камрин умерла, наследники уже перессорились. При постройке церкви опять произошел несчастный случай. Чудом никто не пострадал. А об Адлербурге ходят интересные слухи.

Земпах удивленно приподнял брови.

— Какие?

— Говорят, будто граф рассорился с капитаном стражи. Подробностей никто не знает. Доподлинно известно только, что капитан, некий Эберхард фон Закинген, с парой верных парней отправился на поиски какого-то мужчины со шрамом на лице. И он так лютует в деревнях, что по сравнению с ним раубриттер Фридрих фон Кроненбург показался бы сущим ангелом.

— Что за мужчина со шрамом?

— У него шрам через все лицо, точно его молнией ударило. Я его пару раз видел в городе. Не очень приятный тип, если вы хотите знать мое мнение, господин.

Земпах потер подбородок. Должно быть, речь шла о том же самом мужчине, которого упоминал в своем письме судья из Ульма. Неизвестный, нанявший убийцу Бенедикта Ренгерта. Но почему его ищет капитан Оттмара де Брюса? Может, у графа с этим преступником свои счеты?

— У вас какое-то задание для меня, господин? — спросил Петер.

— На столе лежит письмо, адресованное Венделю Фюгеру, купцу из Ройтлингена. Письмо нужно вручить ему как можно скорее.

Лицо Петера дернулось. Земпах видел, что гонцу не терпится задать несколько вопросов по этому поводу, но парень лишь поклонился.

— Еще что-то, господин?

— Поосмотрись в Ройтлингене. И попытайся узнать больше об этом мужчине со шрамом. Я хочу знать, что происходит. — Земпах бросил Петеру монетку.

После того как гонец ушел, Земпах опустился на стул и потер виски. Где-то в доме шумели дети, наверное, девчонки опять ссорились из-за ленты или платья. Дурехи. Только деньги на них и тратятся… И почему Господь не послал ему сына? Сейчас парнишка очень помог бы ему. Земпах уперся взглядом в деревянный пол.

А ведь еще неделю назад все было так хорошо. Мельхиор был у него на крючке, можно было организовать прибыльное дельце с палачом. Дельце, которое не только принесло бы ему много денег, но и позволило бы потакать своим прихотям. Земпах считался влиятельным членом городского совета, все думали, что он станет очередным главой города после Иоганна Ремзера. И что осталось? Мельхиор бесследно исчез, дело виноторговца распалось, а его сделали козлом отпущения. Пришло время взять судьбу в свои руки. Нужно доказать, что он, Конрад Земпах, умнее всех остальных.

* * *

Вендель стиснул зубы. Боль в ногах не проходила, но парень хотел сам пойти к отцу. Узнав, что Антония не только сурово наказали, но и собирались выгнать взашей, Вендель решил поговорить с отцом. Ему была невыносима мысль о том, что кто-то другой расплачивается за его ошибку.

— Антоний ни в чем не виноват, — решительно заявил Вендель. — Я отослал охранника против его воли.

Эрхард возмущенно фыркнул.

— Я приказал Антонию сопровождать тебя. Он должен был слушать меня, а не тебя.

— Но, отец, ты и так его наказал. — Венделю становилось не по себе, когда он вспоминал, что Антония побили плетьми. — Дай ему возможность проявить себя.

— Ты так привязался к этому парню? Я могу нанять для тебя десяток новых телохранителей. И сделаю это. Никогда больше ты не должен оказаться в подобной ситуации. У тебя есть могущественные враги, сынок.

Отец, безусловно, был прав, но Вендель не хотел круглосуточно находиться под присмотром каких-то незнакомых людей.

— Пап, я не нуждаюсь в десятке телохранителей. Одного будет вполне достаточно. Антоний — хороший человек, ты и сам это знаешь. Он один способен справиться с тремя противниками. Мне он нравится. И я перед ним в долгу. Это из-за меня он лишился твоего расположения, поэтому я должен замолвить за него словечко.

— Ох и упрямец же ты, Вендель, — проворчал Эрхард. Но он уже не злился. — И сядь ты наконец. Не надо строить из себя героя, я же вижу, что тебе больно.

— Я… — хотел было возразить парень.

— Не спорь со мной. Садись!

Вендель послушно подковылял к столу и опустился на лавку. Отец уселся напротив и сжал руки сына.

— Я так рад, что ты тут. Что ты жив. Что тебя не повесили.

— Еще ничего не закончилось, отец. Жители Эсслингена так просто не успокоятся.

— Но они к тебе не подберутся, мальчик мой.

— Не могу же я остаток дней провести в доме под охраной телохранителей, позволяя женщинам ухаживать за мой. Я должен доказать, что невиновен. Все это было подстроено.

— Да, ты уже говорил. Граф Оттмар де Брюс постарался… — Эрхард вздохнул. — Но тебе нечего противопоставить этому человеку, Вендель. Он слишком могущественный. Выбрось это из головы. Даже если ты сто раз прав, тебе ничего не поможет. Мне кажется, лучше прийти к соглашению с жителями Эсслингена.

— Соглашению? Но ведь меня обвиняют в убийстве!

— Меня поддерживает совет. Старик Ренгерт — банкрот. Он не станет возражать, если Ройтлинген поддержит его материально. Так сказать, братья по гильдии готовы разделить его горе.

— Но, папа… — Вендель схватил Эрхарда за плечо. — Я этого не делал! И настоящий убийца до сих пор разгуливает на свободе!

Эрхард заглянул сыну в глаза.

— Тут, в Ройтлингене, никто в этом не сомневается, уверяю тебя. Ты хороший парень. И ты веришь в справедливость. Но, к сожалению, судьба не всегда справедлива. Истинной справедливости приходится ждать только от Господа Бога в день Страшного суда. Как бы то ни было, я выполню твою просьбу и вновь сделаю Антония твоим телохранителем, поскольку я оценил твой порыв. Должен еще сказать тебе, что в ближайшее время тебе лучше не покидать дом. Даже в сопровождении телохранителя. Понимаешь?

Вендель кивнул скрепя сердце.

— Понимаю.

Эрхард Фюгер похлопал сына по плечу.

— Ты готов поговорить о твоем побеге? Это правда, что тебе помог палач? Сколько ты заплатил ему за это?

— Заплатил? Ни геллера, отец, клянусь. Палач действовал сам, я даже не знаю почему. Знаю только, что он верил в мою непричастность к этой истории.

— Он так сказал?

— Он немой, отец. Он писал на восковой дощечке.

— Ты думаешь, он помог тебе, потому что верил в твою невиновность?

Вендель пожал плечами. В последние дни он часто ломал себе голову над этим вопросом. Почему палач помог ему? Вряд ли он просто хотел спасти ни в чем не повинного человека. В конце концов, он рисковал всем — своей работой, домом, жизнью. Если жители Эсслингена его поймают, то судебное разбирательство не будет долгим. Может быть, за этим стоит де Брюс? И беглый палач скрывается в его замке? Но зачем это де Брюсу? Неужели он зашел так далеко только для того, чтобы Венделя вначале бросили в тюрьму, а потом вытащили оттуда?

Интуиция подсказывала, что Вендель знает ответ, но ключ к разгадке пока скрыт в глубинах его памяти. От шумного праздника у де Брюса и похмельного утра на следующий день, проведенного на поляне с палачом, у него остались лишь смутные обрывки воспоминаний. Образы, слова, запахи — все это почему-то никак не складывалось в единую картину, сколько Вендель ни раздумывал над случившимся. Он до сих пор не мог сказать, чем накликал на себя гнев Оттмара де Брюса.

— Я не знаю, почему палач помог мне, — наконец произнес Вендель. — И вряд ли когда-нибудь узнаю.

* * *

Они обыскивали деревню за деревней, хутор за хутором. Тщетно.

Нужно было остановиться на привал, подкрепиться и отдохнуть. Но фон Закинген знал, что его время на исходе. Без Лиса он не может показаться де Брюсу на глаза, это верная смерть.

Соскочив с коня, он бросил поводья слуге у таверны.

— Нам нужно поесть и выпить. И переночевать.

Вместе со своими людьми фон Закинген вошел в зал трактира на первом этаже таверны в Урахе. Тут было душно и так шумно, что фон Закинген едва сам мог разобрать, что говорит. Они уселись за свободный столик и заказали еду и вино. Пока наемники набивали животы и пили стакан за стаканом дешевое вино, фон Закинген думал. Наконец-то у них были хоть какие-то известия. Торговцы тканями из Италии поведали, что их караван встретил одинокого путника. Этот человек бросился наутек при их приближении, и купцы, решив, что это разведчик из отряда разбойников, послали за ним двух вооруженных всадников. К сожалению, беглецу удалось скрыться, но всадники заметили уродливый шрам на его лице. Все это происходило неподалеку от деревушки Энинген. «Разбойник» двигался в сторону Ройтлингена.

Фон Закинген пригубил вина и с отвращением отодвинул бокал.

— У вас ничего лучше этого мерзкого пойла нет? Вы им что, посуду моете?

Служанка дерзко улыбнулась.

— Если хотите вина получше, господин, то вам стоит сходить в трактир «Старый извозчик». Там вам точно помогут!

Завсегдатаи трактира расхохотались, из чего фон Закинген сделал вывод, что «Старый извозчик» был той еще дырой.

— Если ваше вино ни на что не годится, то принеси мне пива! — заявил фон Закинген. — И попридержи язык, девчонка, а то вырежу. — Ловким движением он достал кинжал из ножен и всадил лезвие в столешницу.

Служанка шмыгнула на кухню, как испуганная мышка. Когда она вернулась с пивом, фон Закинген сжал ее запястье.

— У тебя острый язычок, шлюшка. С ними будешь шутить, — он мотнул головой в сторону других гостей, — но не со мной. Ясно?

Девушка испуганно кивнула. Лицо у нее было узкое, щеки раскраснелись от духоты трактира, рыжие волосы разметались по плечам — она носила их распущенными. Как и та девица на заброшенном хуторе. Мехтильда. Так ее назвала старуха. Странная служанка. Ее платье не подходило для работы в поле. И говорила она совсем не так, как пристало бы крестьянке. Фон Закинген мог бы поклясться, что где-то уже ее видел. Но где? Он раньше не бывал в здешних местах. И, похоже, она вовсе не служанка. Наверное, и родом не отсюда. Из борделя, например, сбежала. Там-то фон Закинген ее и видел… Но быть того не может. Как бы ей удалось уйти и начать строить другую жизнь? Кроме того, фон Закинген уж точно запомнил бы шлюху с такой внешностью.

— А теперь пошла прочь! — Фон Закинген раздраженно оттолкнул служанку и пригубил пиво.

И почему он только думает об этой дурацкой крестьянской дочке?

Бросив пару монет на стол, рыцарь встал. Нужно сходить в бордель Ураха, там он точно отвлечется.

А когда жар в его чреслах погаснет, можно поспать пару часов. Тогда он будет готов к встрече с Дитрихом. Этот неудачник дорого заплатит за неприятности, в которые он вовлек фон Закингена.

* * *

Мелисанда проснулась еще до восхода солнца. Фон Закинген не шел у нее из головы, ночью девушка вскидывалась, чувствуя на себе его взгляд — смесь похоти и удивления. Этот человек был так же опасен, как и де Брюс. Мелисанда встала, помолилась, умылась и надела на спину корзину, закрепив ее кожаными ремнями. День обещал быть жарким. Над лугами еще стелился белый туман, окутывая травы и поднимаясь к кронам деревьев в леске неподалеку, но в воздухе уже тянуло сладковатым зноем. Вчера вечером Герман поручил Мелисанде набрать дубовой коры, которую он использовал для дубления шкур.

— Это может быть и сосновая кора, если дубовую не найдешь, — объяснял старик. — Она тоже подходит для дубления. Ты же можешь различать деревья, верно?

— Да, господин.

Герман мрачно посмотрел на нее, как и всегда, но Мелисанда знала, что старик изменил свое отношение к ней в тот момент, когда она сдержала его от ссоры с фон Закингеном.

— И смотри, чтобы тебя не увидели люди маркграфа. Они скоры на расправу. Обвинят тебя в браконьерстве, хотя ты только кору будешь обдирать.

— Да, господин, — повторила Мелисанда.

Она знала, что старик боится не этого. Молодой девушке опасно ходить по лесу одной.

— Я сумею за себя постоять, — заверила она.

Герман слегка похлопал ее по плечу и отвернулся. У Иды от такого глаза на лоб полезли бы.

Мелисанда вышла за ворота и направилась к лесу. Оглянувшись, она удостоверилась, что Герман ушел на дубильню. Мелисанда собиралась воспользоваться моментом, чтобы спрятать свои пожитки. Остановившись, она развернулась и побежала к мельнице. Люди фон Закингена срубили мечами высокую траву у входа, но поскольку они искали человека, а не вещи, то не нашли сокровищ Мелисанды. Девушка поспешно сложила свои вещи в корзину, закрепила ее на спине и вышла во двор.

В лесу было влажно и прохладно. Мелисанду зазнобило. Тут пахло сосновой смолой и зеленью. Она медленно шла по тропинке, запоминая деревья, чтобы потом найти путь обратно, а главное, обнаружить тайник. Собственно, она обещала Герману, что останется неподалеку от хутора, но чтобы найти хорошее место для тайника, придется зайти поглубже в лес.

Мелисанда все шла и шла и только потом заметила, что в лесу стало жарко. Девушка испуганно остановилась. Она забрела слишком далеко. По положению солнца она попыталась определить, сколько времени прошло, но за ветками ничего не было видно. Мелисанда внимательно огляделась. Справа склон резко уходил вниз, и где-то там, в долине, находился Урах. Рядом журчал ручей. Мелисанда пошла на звук и жадно приникла к воде. Потом, усевшись на камешек, она задумалась. Нужно было поторапливаться, Герман и Ида уже ждут ее. Но девушке хотелось немного отдохнуть. Она вытянула ноги, наслаждаясь тишиной. Взгляд Мелисанды упал на кусты перед скалой. Девушка раздвинула ветки и обнаружила небольшую пещеру.

Мелисанда осторожно забралась внутрь. Пещера была узкой, она едва поместилась там. Какое-то время девушка лежала тихо. Тут пахло землей, но запахов животных не было. Значит, тут никто не живет. И хорошо. Не хотелось бы спугнуть барсука, а то и волка, придя за пожитками.

Выбравшись наружу, Мелисанда вытащила вещи из корзины и тщательно завернула их в накидку палача.

— Я скучаю по тебе, Раймунд Магнус, — прошептала она и провела кончиками пальцев по пестрой ткани.

Чуть не расплакавшись, Мелисанда снова забралась в пещеру, сложила свои вещи в дальнем углу и забросала камнями, чтобы их не заметили.

Потом она отправилась обратно. У кривого бука Мелисанда повернула не в ту сторону, но уже через пару шагов заметила свою ошибку.

Лес поредел, и Мелисанда начала искать дубы. Следы на стволах деревьев говорили о том, что Герман не раз приходил сюда. Достав нож, она принялась срезать с дуба кору и невольно вспомнила, как взрезала кожу на руке Венделя. Девушка вздрогнула, по спине побежали мурашки. Что стало с купцом? Выжил ли он? По-своему Вендель был очень смелым человеком. Смелым и справедливым. Но даже если он добрался до родного города, сейчас он чувствовал себя не лучшим образом. Вендель, несомненно, страдал от страшной боли.

Глава 6

Целительница

В спальне Венделя еще было жарко, но вечерний ветер уже задувал в окно, остужая разгоряченный лоб юноши. После спора с отцом Вендель, устав, вернулся в постель и провалился в глубокий сон. Когда он проснулся, его опять лихорадило. Эрхард Фюгер, встревожившись, вызвал мастера-медикуса, и тот строго заявил, что пациенту ни в коем случае нельзя волноваться и нужно соблюдать постельный режим. Мать просидела с больным до утра, а потом ее сменила служанка. Девушка и сейчас оставалась с Венделем, занимаясь рукоделием.

Юноша попытался заговорить с ней, но с его пересохших губ сорвался лишь хрип.

— Вы проснулись, господин? — Служанка чуть не выронила вышивание. — Я позову вашего отца.

Вскочив, она метнулась к двери. Вендель хотел задержать ее: ему всего-то нужен был глоток воды. Но девушка уже выбежала из комнаты.

Вскоре и мать, и отец подошли к его кровати. Мать плакала, отец молча взял Венделя за руку.

— Воды, — прошептал Вендель.

— Ну конечно, мальчик мой. — Катерина налила ему воды из кувшина и поднесла кружку к губам сына.

Вендель жадно припал к воде.

— Мастер-медикус не стал с нами говорить, и я так боялась, что ты… — Катерина осеклась и всхлипнула. — Но теперь опасность миновала. Господь смилостивился над нами и пощадил нашего единственного сына. — Она перекрестилась.

Вендель вопросительно посмотрел на отца, и тот молча кивнул. Неужели ему было так плохо? Катерина вытерла лицо широким рукавом платья.

— Скажем ему, Эрхард? Вдруг он начнет волноваться?

Отец улыбнулся.

— Думаю, мы можем ему сказать.

Он достал из кошеля на поясе что-то белое.

— Сынок, вчера поздно вечером приехал гонец из Эсслингена. Привез письмо.

Вендель испугался, но мать ободряюще сжала его руку.

— Послушай отца, мальчик мой, — сказала она.

Эрхард протянул Венделю сложенный лист, на котором было написано его имя. Писавший, казалось, старался подражать книжному шрифту — его почерк напоминал текстуру[32].

Но и без того письмо выглядело странно и на ощупь было мягче обычного пергамента. Печать на письме сломали.

— Мы долго думали, а потом решили прочесть письмо, ничего не сказав тебе. Ты крепко спал. — Эрхард выжидательно посмотрел на сына. — Ну же, читай. Новости хорошие.

Дрожащими руками Вендель развернул лист бумаги. Вначале буквы плясали у него перед глазами, но потом сложились в слова, и облегчение жаркой волной прошло по телу юноши. Он вдруг почувствовал себя таким свободным и сильным, что ему захотелось вскочить с постели.

— Твоя невиновность доказана, Вендель, — твердо произнесла Катерина. — Имя Фюгеров очищено. Теперь все будет хорошо.

Вендель украдкой взглянул на отца. Ничего не будет хорошо. По крайней мере до тех пор, пока граф Оттмар де Брюс будет оставаться его врагом. Судя по выражению лица Эрхарда, он думал о том же. Вендель поспешно повернулся к матери. Сейчас все так радовались, что не хотелось портить веселье заботами о будущем. С точки зрения закона Вендель вновь стал свободным человеком и мог идти куда хотел.

Катерина погладила сына по щеке.

— Я знаю еще кое-кого, кто обрадуется хорошей новости. Твоя невеста Ангелина. Она так волновалась. Ее отец приходил сюда почти каждый день после того, как до нас дошли новости о твоей беде. Хотел знать, что происходит. Отец Ангелины всегда верил, что ты порядочный человек. Он ни на мгновение не усомнился в твоей невиновности. Сегодня утром мы рассказали ему о письме, и он сразу же пошел к дочери, чтобы поделиться с ней хорошей вестью.

Вендель застонал. Об Ангелине он вообще позабыл, ведь после его отъезда из Ройтлингена так много произошло, да и разговор с отцом будто стерся из памяти.

— Ты не должен волноваться, — добавила Катерина, неверно истолковав стон сына. — Ангелина — смелая девушка, она держалась очень хорошо. — Она посмотрела на мужа. — Может, нам уже назначить дату свадьбы? Праздник наверняка поможет забыть о пережитом горе, как думаешь, дорогой?

Эрхард посмотрел на Венделя, потом перевел взгляд на жену.

— Дай мальчику выздороветь. Мы ведь хотим, чтобы он поплясал на свадьбе, верно? Пройдет еще несколько недель, прежде чем его ноги заживут.

— Ты прав. Как глупо с моей стороны! — Мать опять погладила Венделя по щеке. — Что вы думаете о Дне святого Михаила? До этого праздника Вендель точно поправится и будет здоров как бык.

— Посмотрим, дорогая. — Эрхард обошел кровать и обнял жену за плечи. — А теперь давай дадим мальчику отдохнуть. Он все еще очень слаб. Пойди на кухню и прикажи подать ему горячего бульона.

Катерина вскочила.

— Ну конечно. Бедный Вендель, ты со вчерашнего утра ничего не ел. Ты наверняка умираешь от голода. Я обо всем позабочусь. Бульон и подогретое пряное вино приведут тебя в чувство. — Она пошла к двери. — А пока меня тут нет, вы можете обсудить свои мужские дела, которые нас, женщин, не касаются. — Подмигнув, она вышла из комнаты.

Едва за ней закрылась дверь, как Эрхард сурово уставился на сына.

— Мы же договорились, что ты женишься на Ангелине Урбан, разве не так?

— Ну конечно, отец. — Хотя Вендель старался говорить громко, его голос все еще оставался хриплым. — Но мне не кажется удачным заключать брак в такой момент.

Эрхард удивленно поднял брови.

— Если Оттмар де Брюс действительно охотится за мной, то и моя невеста будет в опасности.

— Ты же не думаешь, что этот дьявол может навредить тебе, пока ты в Ройтлингене? Он на это не решится. Убить уважаемого гражданина свободного города… Неужто он настолько безумен?

— Откуда нам знать, отец, на что способен де Брюс?

Эрхард поджал губы.

— Твоя мать так радуется предстоящей свадьбе. Что мы ей скажем? А главное, сколько нам ждать?

— Давай подождем, пока все уляжется. Для начала я хочу полностью выздороветь. А потом я женюсь на Ангелине и буду ей хорошим супругом.

Вендель едва сдержал вздох. Нужно выиграть время. Он еще не знал, как это сделать, но был полон решимости узнать правду и вывести де Брюса на чистую воду. Только когда граф больше не будет представлять для него опасности, Вендель обретет покой. Хорошо, что отец не знает, что он задумал. Эрхард заковал бы сына в цепи и выставил двадцать наемников для его охраны.

Эрхард Фюгер подошел к кровати и сжал руки сына.

— Хорошо, мальчик мой. Это разумное решение. Но ты должен оставаться в городе. Пусть Антоний повсюду сопровождает тебя. Не отпускай его от себя ни на мгновение. — Он опустил руки Венделя на покрывало. — А я придумаю, как объяснить твоей матери промедление со свадьбой. И старику Урбану тоже что-нибудь скажу. Он поймет, что жениху его дочери необходимо выздороветь, а уж потом идти к алтарю.

Вендель изо всех сил сжал руки отца.

— Я так рад, что снова с вами. — Он откинулся на подушку.

«Но уснуть спокойно я смогу, только когда выясню, за что же меня так ненавидит де Брюс», — подумал он.

* * *

Вот уже неделю Земпах мучился от боли в животе. Его страдания не прекращались. Одежда, раньше сидевшая на нем как влитая, болталась, и приходилось подпоясываться ремнем, но и после этого она смотрелась мешком. Очень жаль — все его наряды были дорогими, ведь только ткань стоила целое состояние. Осталось всего два дня до Иоанна Предтечи. Земпах расправил плечи и вышел на улицу. Сегодня был важный день — в городе должны были казнить убийцу Бенедикта Ренгерта.

Хотя над Эсслингеном уже нависла летняя жара, в городе царило праздничное настроение. Уличные торговцы продавали сладости и напитки, скоморохи развлекали честной народ плясками и шутками, пытаясь выпросить у прохожих пару геллеров, воришки обносили кошели неосторожных зевак.

На рыночной площади поставили трибуну для проведения суда. Земпах занял свое место с другими судьями и советниками.

— Приветствую вас! — радостно воскликнул Ремзер.

Конраду хотелось оплеухой согнать ухмылку с ненавистного лица, но он заставил себя улыбнуться и уселся между Хеннером Лангкопом и Герольдом фон Тюркхаймом.

Чуть позже подручные палача привели арестанта Симона Брехта.

На нем было ярмо. От обвиняемого исходила ужасная вонь — зеваки забросали его по дороге от Шелькопфской башни гнилыми овощами и экскрементами.

— Симон Брехт, подмастерье каменщика и сын Ганна Брехта, ты сознался в том, что коварно зарезал ножом Бенедикта Ренгерта, сына почтенного виноградаря Йоста Ренгерта. — Судья Куниберт фон Энгерн зачитал преступнику его признание вины. — Ты подтверждаешь истинность этих показаний?

Брехт, запинаясь, повторил свое признание. Это был худой жилистый парень с кривым носом, видимо сломанным в драке. Какое жалкое зрелище! Конрад Земпах брезгливо поморщился. Если он говорил правду и ему действительно заплатили за убийство, то человек, подстроивший это преступление, зря пожалел денег на достойного исполнителя. Наверное, Брехт согласился зарезать мальчишку за пару десятков грошей, а за такие деньги надежного человека не наймешь. А может быть, дело в том, что заинтересованная в убийстве особа наняла кого-то другого, а тот — кого-то еще, и деньги осели где-то в этой цепочке, не дойдя до непосредственного исполнителя. Кто бы это ни был, сейчас он, безусловно, доволен, что эта часть истории никого не заинтересовала. Городской совет нашел убийцу, справедливость была восстановлена. А зачем кому-то понадобилось подстраивать убийство сына виноградаря, теперь неважно, по крайней мере, большинство и так считало историю Брехта жалкой попыткой оправдаться.

— Безбожник ты!

— Жалкое ничтожество!

— Убогая тварь!

Пока Брехт во всех подробностях описывал совершенное преступление, из толпы доносились громкие крики — виноградари города и их семьи не переставали возмущаться.

Брехт, похоже, не понимал, что ему предстоит, и потому продолжал свой рассказ.

Когда он замолчал, фон Энгерн подошел к остальным судьям:

— Что ж, мы пришли к соглашению касательно приговора, не так ли?

Те молча кивнули.

— Никакой милости этому отродью преисподней, — прошипел фон Тюркхайм.

— Значит, решено. — Фон Эндерс вышел вперед и повысил голос: — Суд выносит следующий приговор: ты, Симон Брехт, признан виновным в совершении убийства и приговариваешься к смерти через колесование!

Толпа возликовала. Колесование было столь же жестоким способом казни, как и сдирание кожи или четвертование, а жители Эсслингена были согласны с тем, что убийца заслужил такую смерть.

Процессия отправилась на место казни. Первым шел палач из Ульма, огромный широкоплечий детина с плоским лицом и светлыми волосами до плеч. Телега с приговоренным двигалась медленно, поскольку ее обступили люди. Толпа запрудила все переулки и улицы. Каждый хотел взглянуть на подлого убийцу, выкрикнуть ему в лицо оскорбление, плюнуть, забросать гнилыми овощами или экскрементами. На Внутреннем мосту телега остановилась — она не могла ехать ни вперед, ни назад, — так тесно ее окружили зеваки, ринувшиеся на мост через Неккар.

Иоганн Ремзер принялся браниться на чем свет стоит. Герольд фон Тюркхайм угрожающе замахнулся тростью, Земпах вспотел от напряжения. Только благодаря вмешательству стражников толпу удалось разогнать и телега смогла проехать.

На эшафоте перед Хайлихкройцкими воротами все уже было готово. Палач из Ульма поднялся на подмостки и встал, широко расставив ноги, в ожидании, когда подручные вытащат приговоренного из телеги, приведут на эшафот и поставят на колени.

К преступнику подошел священник, перекрестился, прочитал молитву. Когда с этой частью было покончено, палач посмотрел на трибуны, где собрались все зажиточные горожане. Земпах, заняв свое место, старался сдержать рвотные позывы. Зной, толпа, толкавшаяся у трибун, вино, выпитое перед выходом из дома, — все это не лучшим образом сказывалось на его самочувствии. Конрад принялся обмахиваться рукавом.

Куниберт фон Энгерн подал палачу знак, и ульмец приказал подручным связать Брехта. Приговоренный застонал, когда его швырнули на спину и развели ему ноги и руки.

Земпах задумался о том, не дал ли этот палач Брехту обезболивающее, которым так часто пользовался Мельхиор. Конрад в этом сомневался. У Симона Брехта не было заступников в Эсслингене, никого, кто заплатил бы за такое, а палач из Ульма не был похож на человека, который по доброй воле станет помогать приговоренному.

Один из подручных поднял огромное колесо с эшафота и протянул палачу. В толпе благоговейно зашептались.

Палач склонился над приговоренным и обеими руками занес колесо. Вокруг воцарилась тишина, и палач обрушил колесо на ступни преступника. Жуткий вопль сорвался с губ Брехта, в долине Неккара разнеслось многоголосое «Ох…».

И вновь палач нанес удар, на этот раз на уровне щиколоток. Судья приговорил Брехта к пятнадцати ударам — по одному за каждый прожитый год Бенедикта. Вначале убийца вопил, но после восьмого удара его крики стали тише, а в конце он только стонал. Зато гул толпы нарастал.

Когда палач замахнулся для последнего удара — по горлу, — вновь стало тихо. Заплечных дел мастер принимал решение — продлить мучения приговоренного или проявить милосердие и оборвать его страдания, убив последним ударом. Выдержав паузу, палач нанес этот удар не в шею, а в ключицу. Симон Брехт захрипел, его руки и ноги стали подергиваться.

Палач передал одному из подручных колесо и расправил плечи. Даже с трибун было видно, как поднимается и опускается его могучая грудь. Напряжение выбило его из колеи.

Земпах задумался, как бы справился с этой задачей Мельхиор. Пока мальчишка занимал эту должность, никого еще не приговаривали к казни через колесование. Земпаху очень хотелось бы посмотреть, как щуплый мальчишка управлялся бы с огромным колесом.

Тем временем ульмец приказал, чтобы Брехта отвязали. На эшафот внесли второе колесо, и подручные положили на него Брехта. В теле приговоренного не осталось, должно быть, ни одной целой кости. Слуги так просунули руки и ноги Брехта между деревянными спицами, что веревка им уже не понадобилась. Затем они по приказу палача подняли колесо и водрузили его на шест из березового ствола.

Зрители разразились бурными аплодисментами, а палач ударил себя кулаком в грудь. Он отлично справился со своей работой. Начатое завершат вороны.

Тем временем Брехт потерял сознание. Если Господь смилостивится над ним, то преступник больше не придет в себя, но Земпаху это казалось маловероятным. Часто приговоренные мучились еще несколько дней. А этот палач свое дело знал. Значит, Симон Брехт будет страдать еще долго.

Земпах удовлетворенно хмыкнул. Заплечных дел мастер из Ульма пришелся ему по душе. Жаль, что палачу придется вернуться в родной город.

* * *

Эберхард фон Закинген поднялся. Его люди сидели на пеньках или стояли, прислонившись к стволам деревьев. Они держали оружие наготове и жевали солонину — остатки запасов, купленных вечность назад в Урахе. Все это время они бродили в лесах, преследуя Дитриха, но Лис постоянно опережал их на шаг.

Но теперь время расплаты настало. Прибыло подкрепление — люди и собаки. Они окружили жертву и медленно, но верно загнали на край этой поляны. Дитрих еще прятался в кустах. Наверное, полагал, что ему удастся скрыться. Фон Закинген крикнул ему, чтобы он выходил, пообещав, что тогда Лис получит по заслугам, но его не станут пытать. Однако Дитрих не ответил ему. Одного жеста фон Закингена было достаточно, чтобы его люди выгнали Лиса из укрытия. Лучники тоже стояли наготове. Но рыцарь предпочитал честный поединок. Приказав своим стражникам ждать, фон Закинген осторожно раздвинул ветки и продрался сквозь заросли. Уже через пару шагов кусты поредели и он увидел возвышавшиеся впереди высокие деревья. Фон Закинген опустил ладонь на рукоять своего меча и затаил дыхание. Он чувствовал близость противника.

— Проклятье, Дитрих Лис, выходи на бой! — крикнул рыцарь, обводя внимательным взглядом чащобу. — Где ты спрятался, трус? Выйди и сразись, как подобает мужчине! Это твоя последняя возможность. Если ты победишь меня, то обретешь свободу и все, что принадлежит мне, станет твоим. Так чего же ты ждешь?

Хрустнула ветка. Фон Закинген вздрогнул, сосредоточившись на дереве, за которым, как он полагал, прятался его противник. Ничего не происходило. Пот стекал по лбу и спине фон Закингена, собирался на затылке и в подмышках. Вдалеке слышалось тихое пофыркивание коня. В остальном лес, казалось, затих.

— Выходи, Лис! — рявкнул фон Закинген. — Или ты не мужчина, чтобы ответить за свои поступки?

Какая-то тень шевельнулась за деревом. В тот же миг фон Закинген узнал своего осведомителя: мускулистое тело, уродливый шрам, умные глаза. Дитрих был бледен, он устал. Наверное, в последние дни Лис почти не спал.

Но фон Закинген не испытывал жалости. Этот человек сам навлек на себя беду.

— У меня для вас новости, фон Закинген, — заявил Дитрих. Он сжимал меч в руках, но нападать не собирался.

— А у меня новости для тебя, Лис, — ответил фон Закинген. — Начинай.

Дитрих подошел ближе. Его тело было напряжено, он в любой момент готов был броситься в бой, и фон Закинген тоже обнажил оружие.

— Я проследил за палачом, — медленно произнес Дитрих. — Я подумал, что вас может заинтересовать, где мальчишка. Раз уж Оттмару де Брюсу так приспичило знать.

Фон Закинген ушам своим не поверил. Дитрих знал, где палач из Эсслингена? Если он принесет де Брюсу не только голову Лиса, но и Мельхиора, его честь будет восстановлена, а былые обиды забудутся. Он докажет Оттмару де Брюсу, что он лучший капитан стражи из всех, какие были в его замке.

— И где же мальчишка? — фон Закинген произнес эти слова равнодушно, стараясь скрыть охватившее его волнение.

— Сколько вы заплатите мне за это?

Эберхард фон Закинген расхохотался.

— Ты хочешь торговаться? Я даже не знаю, что тебе предложить.

— Моя жизнь за место пребывания Мельхиора, — стоял на своем Дитрих. — И мне нужны гарантии.

— Как ты себе это представляешь? — Фон Закингену не терпелось всадить меч в этого нахала, но вначале нужно было удостовериться, что Лису действительно что-то известно.

Дитрих был отличным осведомителем — в этом фон Закинген никогда не сомневался, пускай сейчас он и отчаялся.

— Отведите меня в Адлербург. Там я расскажу все, что узнал. Но только в присутствии графа Оттмара де Брюса.

— И ты думаешь, я куплюсь на это? За кого ты меня принимаешь?

Дитрих пожал плечами.

— Я вам намекну. Но всю правду открою только в присутствии графа.

Фон Закинген покрепче перехватил меч.

— Хорошо, — сказал он, отступая на шаг. — Слушаю.

Лис недовольно посмотрел на него, но начал свой рассказ.

— Как я уже говорил, я следовал за палачом почти до Ураха. В паре миль от города и неподалеку от деревни Гульбен я набрел на заброшенный хутор. Я обыскал его и выяснил, что там живет какой-то старик со своей женой. И молоденькая девчонка с огненно-рыжими волосами.

— И это все? — Фон Закинген подошел поближе и с вызовом уставился на Дитриха. — Что ты пытаешься мне сказать?

— Кое-что показалось мне странным. Мои подозрения подтвердились, когда я не смог вновь выйти на след палача. Он как сквозь землю провалился. И я остался неподалеку, прятался в лесу под Урахом и следил за хутором. Как вы думаете, почему я не сбежал и до сих пор оставался в этой местности? — Лис ухмыльнулся. — Теперь я знаю, где прячется палач. Но не думайте, что вы так просто его найдете. Он в надежном укрытии. Вы сотню раз проскачете мимо и ничего не заметите.

— Вот как? — Фон Закинген не поверил ни единому слову своего осведомителя.

Дитрих был головорезом и лжецом, ему нельзя было доверять. Одним изящным движением фон Закинген раскроил Лису череп. Отступив, он увидел, как жертва упала на колени. В глазах Дитриха еще читалось удивление. Не успело тело упасть ничком на поляну, как фон Закинген опять замахнулся и одним ударом отрубил Лису голову, а затем удовлетворенно рассмеялся. Для такого палач не нужен.

Дитрих хотел запутать его своей глупой болтовней. Может быть, фон Закинген даже поверил бы ему, согласился бы на сделку, если бы сам не побывал на том хуторе. Его люди тщательно все обыскали. Там не было никакого тайного укрытия. Дитрих солгал, чтобы спасти свою жалкую жизнь. Единственная тайна, которую он забрал с собой в могилу, это тайна его ужасного шрама.

Эберхард фон Закинген вытер свой меч, сунул его в ножны, поднял за волосы отрубленную голову и пошел к своим людям.

Когда он продемонстрировал стражникам трофей, те встретили своего капитана одобрительными возгласами.

— Сегодня можете набить живот в лучшем трактире Ураха, да и выпить вам не помешает. Отпустите свой ум погулять в винных парах, если он у вас, конечно, есть! — воскликнул фон Закинген. — Завтра возвращаемся в Адлербург. У нас подарочек для графа. И, без сомнений, он придется ему по вкусу.

* * *

Вендель застонал. Присланный ему счет содержал многочисленные ошибки. Как член гильдии виноторговцев мог спутать эсслингскую бадью [33]с баварской?

И почему винодел из Липпштадта считал, что три фудра — это то же, что двадцать бочек вина, если все знают, что один фудр[34] — это пять бочек и еще одна пятая бочки?

Вендель исправил счет и сложил бумаги в стопку. Их предстояло отослать в Липпштадт.

После этого парень занялся списком поставок, который подготовил его отец. Там все было в порядке.

Встав, Вендель сложил все бумаги в сундук, запер его и потянулся. Он медленно прошелся обратно к столу, наслаждаясь каждым шагом. Ноги больше не болели. Да, он немного прихрамывал, поскольку кости срослись не вполне правильно, но в целом ему очень повезло. Шрам на руке, легкая хромота… Могло быть и хуже. Неужели и правда прошел целый месяц с тех пор, как он сбежал из тюрьмы и свалился от усталости, едва въехав в городские ворота Ройтлингена?

Вендель уговорил отца вновь позволить ему работать. Эрхард согласился, но настоял на том, чтобы его сын больше не ездил осматривать виноградники. Поэтому Вендель проводил много времени в винном погребе и у виноградного пресса, стараясь отвлечься от рутинной работы со списками поставок, счетами и письмами, — они наводили на него смертельную скуку. Антоний следовал за ним тенью. Телохранитель готов был пожертвововать своей жизнью, чтобы спасти Венделя. Эрхард Фюгер договорился со стариком Урбаном перенести свадьбу на следующую весну. Бракосочетание назначили на первое мая, День святой Вальпурги. Катерина утешала себя тем, что так у нее будет достаточно времени, чтобы подготовить дом к приему невестки. А Вендель все еще надеялся на чудо, которое спасет его от женитьбы. Он несколько раз встречался с Ангелиной и по воскресеньям ходил на обед в дом к Урбанам. Ангелина была очень красивой и воспитанной девушкой. Настоящий ангелочек. Но когда Вендель говорил с ней, ему казалось, что он обращается к кукле. На все его слова девушка вежливо кивала, соглашалась с ним, улыбалась. Она ни разу не высказала собственного мнения, ни разу ни о чем его не спросила, разве что о самочувствии. Если бы ее взгляд не был ясен, а речь столь красива, Вендель заподозрил бы, что девушка страдает слабоумием. Но, наверное, из нее просто вытравили все способности мыслить самостоятельно. Для большинства мужчин Ангелина стала бы идеальной женой, но не для него. Пусть жизнь отрезвила его, сделала мудрее, пусть он уже не был тем мечтателем, который полтора месяца назад уехал из Ройтлингена, кое-что осталось для него неизменным. Вендель мечтал о супруге, которую полюбит всем сердцем не только за красоту тела, разжигающую жар в чреслах, но и за острый ум.

Хромая, Вендель вышел из дома. Солнце уже повисло над холмами, но сядет оно еще не скоро. Парню хотелось немного развеяться, поболтать с друзьями. После окончательного выздоровления ему всего пару раз удалось сходить в трактир и выпить бокал-другой вина — и то после ожесточенных споров с отцом.

— Антоний, — сказал Вендель своему телохранителю, последовавшему за ним из дома. — Я хочу сходить в «Три дубка» выпить вина. На сегодня я закончил работу. Осталось только запереть все.

— Вашему отцу не понравится, что вы уходите из дома вечером, — возразил Антоний.

Вендель указал на небо.

— Посмотри, Антоний. Еще светло. На улицах Ройтлингена полно приветливых и мирных горожан. Не может же отец запирать меня дома до конца моих дней.

Антоний пожал плечами.

— Как скажете, Вендель.

Парень как раз запирал ворота, когда из дома вышел отец.

— Закончил на сегодня?

— Да, пап. Я сделал все, что ты мне поручил. Написал счета для трактирщиков. Приготовил поставку в Тюбинген. Завтра наше вино отвезут туда. Я даже исправил ошибки в заказах. А теперь я собираюсь выпить немного вина в «Трех дубках».

Эрхард Фюгер нахмурился.

— Ты же знаешь, мне не нравится, когда ты уходишь из дома вечером. Мы до сих пор не выяснили, почему граф озлобился на тебя. Не исключено, что он вновь попытается заманить тебя в ловушку.

Но Вендель только отмахнулся. Чем больше меркли его воспоминания о тюрьме в Эсслингене, тем больше он готов был поверить в совпадение. Его подозрения в отношении Оттмара де Брюса казались необоснованными. Только потому, что Вендель потерял нож на смотре невест в его замке, нельзя было предполагать, что это граф пытался сделать парня подозреваемым в убийстве. К тому же Вендель не понимал, чем мог разозлить де Брюса. Он помнил только один момент, когда лицо графа потемнело от ярости, а на лице промелькнуло такое выражение, будто Оттмар вот-вот бросится на него. Но сразу же после этого де Брюс добродушно расхохотался. Так в чем же дело? Правда, оставались еще провалы в памяти, но Венделя это особо не тревожило. Он был в безопасности, его невиновность доказана, так чего же еще желать?

— Я вернусь до наступления темноты, отец, — примирительно произнес он. — Кроме того, со мной пойдет Антоний.

Поворчав немного, Эрхард вернулся в дом, а Вендель и Антоний отправились в трактир. По дороге в переулках Ройтлингена многие прохожие приветствовали Венделя, на их лицах читались уважение и любопытство. Все знали, что он пережил пытки и сбежал из тюрьмы, и потому Венделя теперь почитали в городе, будто героя войны, что вызывало в парне и гордость, и стыд одновременно.

Они пересекли рыночную площадь и направились по Медовому переулку к Медовым воротам. Затем неподалеку от ворот свернули в узкий переулок и очутились в квартале дубильщиков. Это была не лучшая часть гордого свободного города, и Антоний беспокойно оглядывался по сторонам, но темные фигуры, жавшиеся к стенам домов, не обращали на них внимания. Наконец они добрались до «Трех дубков». В трактире было полно людей. За столиком у окна Вендель увидел своих друзей. Помахав им рукой, он принялся проталкиваться по залу. К тому моменту, как он подошел, его приятели заказали еще два бокала вина и пододвинулись, освобождая место Венделю и Антонию.

— Ну что, Вендель, опять привел няньку? — воскликнул Фридель, темноволосый полноватый парень, сын богатого торговца солью. — Боишься, что сам не найдешь дорогу домой?

— Нет, — перебил его Ганс, сын виноградаря, обрабатывавшего для Фюгеров Зоммерхальде. — Антоний защищает его от девок. С тех пор как наш Вендель стал хромым героем, все девчонки ему на шею вешаются.

Парни расхохотались. Они подтрунивали над Венделем по-дружески, и он это знал, но ему тяжело было присоединиться к веселью друзей. Когда он сидел с ними, то замечал, насколько изменился. Он больше не был одним из этих самодовольных парней, для которых все в жизни представлялось веселой игрой. Между ним и приятелями встали застенки эсслингенской тюрьмы, мрачные судьи и загадочный палач, сделавший его калекой, но спасший ему жизнь. И хотя все это казалось далеким и забытым, как кошмарный сон, случившееся оставило в его душе шрамы, от которых не так-то просто будет избавиться.

— Ты чего такой серьезный, дружище? — Фридель добродушно хлопнул Венделя по плечу.

Вендель посмотрел на Антония. Телохранитель уселся немного в стороне и настороженно наблюдал за посетителями трактира.

— У меня был тяжелый день. В отличие от тебя я помогаю отцу. Вот если бы ты по нескольку часов в день считал тюки с солью, говорил с работниками, вел учет расходов и прибыли, то к вечеру тоже уставал бы.

Фридель усмехнулся.

— Ты просто не умеешь договариваться со своим стариком. — Он поморщился. — Я вот, признаться, тоже со своим не совладаю. Отец решил, что я должен идти в обучение к моему дяде. Так что скоро моя сладкая жизнь закончится. — Парень вздохнул. — Зато у тебя она только начинается. Что, не терпится невесточку-то оприходовать?

— Ждет не дождется, — вмешался Ганс, прежде чем Вендель успел что-то сказать. — Не видишь, сидит да облизывается.

Вендель не собирался оставаться в трактире надолго, но когда он выглянул в окно в следующий раз, уже сгустились сумерки. Время пролетело незаметно. Друзья шутками и веселыми историями отвлекли его от горестных раздумий, и Вендель был им за это благодарен. Он поднялся.

— Мне пора домой.

Друзья пытались спорить, но он только отмахнулся.

— Пойдем, Антоний. Пора.

Его телохранитель вздохнул с облегчением. Конечно, все это время он волновался, что скоро стемнеет.

В переулке было тихо и безлюдно. Вскоре ночная стража начнет обход города.

Вендель свернул налево, но Антоний удержал его.

— Может быть, нам пойти другим путем? — предложил он. — Так, конечно, короче, но переулки узкие и темные, а квартал пользуется дурной славой.

— Не будь трусом, Антоний! — Вендель упрямо пошел кратчайшей дорогой к дому.

Вздохнув, телохранитель последовал за ним. Какое-то время они молча петляли по узким переулкам. И вдруг из какого-то дома выскочил мужчина и встал перед Венделем. Вендель хотел отойти в сторону, чтобы пропустить незнакомца, но тот обнажил меч. Невзирая на полумрак, Вендель разглядел злорадную ухмылку на лице противника.

Антоний схватил Венделя за плечо.

— Назад! Скорее!

Но когда они оглянулись, то оказалось, что путь к отступлению им перекрыл еще один вооруженный мужчина.

Антоний и Вендель тоже обнажили оружие. Спина к спине они стояли в переулке — каждый перед своим противником. Вендель тяжело дышал. Да, он обучался искусству фехтования, но давно не тренировался биться на мечах, а после пыток был уже не так силен, как прежде. Антоний был прав. А Вендель не послушал его, отмахнулся, хотя телохранитель предупреждал о возможной опасности. Он думал, что в Ройтлингене ему ничто не угрожает. Но это оказалось не так.

Вендель перехватил меч покрепче, следя, чтобы мышцы не свело судорогой. Он не был хорошим фехтовальщиком, однако так просто сдаваться не собирался.

Сзади послышался звон клинков. Бой начался.

— Держитесь прямо за мной, Вендель! — выдохнул Антоний. — И с вами все будет в порядке.

В тот же миг противник Венделя занес клинок. Юноша уклонился, как его учили, и смертоносный удар не достиг своей цели.

Вендель замахнулся в ответ, но противник ловко ушел от его выпада.

Еще один удар — и вновь в последний момент Венделю удалось увернуться. Он успел краем глаза взглянуть на Антония: тот уже оттеснил своего врага к стене дома. Судьба нападавшего была предопределена — с Антонием ему не справиться.

«Сейчас все кончится», — подумал Вендель. Он легко повернулся, пропуская противника мимо, и нанес удар. Похоже, мужчина не рассчитывал на такой финт, и потому лезвие полоснуло его по шее. Удар был слабым, но у Венделя был острый меч. Из раны хлынула кровь. Нападающий в ужасе застыл на месте, зажав рану левой рукой. Вендель знал, что нужно ударить еще раз, чтобы противник больше не мог сопротивляться. И действовать быстро, пока тот не пришел в себя. Но Вендель не мог пошевельнуться. Точно в кошмарном сне, он стоял и смотрел на кровь, текущую из шеи врага. До него донесся жуткий вой, поразивший его до глубины души. Вой приближался, и Вендель понял, что это кричит не человек, а пес. Скулит и плачет. Потом вой перешел в захлебывающийся лай. Страшный кровожадный зверь шел по следу своей добычи.

Нападавший успел оправиться от потрясения и решительно занес меч. Вендель видел, как поднимается рука врага, но стоял, не двигаясь, и потрясенно смотрел на кровь, текущую из раны. Почему никто, кроме него, не думает об этом кошмарном звере и не пытается скрыться? Неужели они не слышат его лая? Парню хотелось зажать уши, чтобы не слышать этого невыносимого воя.

Вендель увидел приближающийся клинок. Лай оглушал его, казалось, у него вот-вот расколется череп. И в этот миг Вендель понял, что зверь лает вовсе не в переулке. Этот звук существует только в его голове.

А потом вокруг стало темно.

* * *

Наконец они прибыли к подножию Адлербурга — усталые, вспотевшие, голодные. Эберхард фон Закинген, закрыв глаза рукой от солнца, разглядывал замок. Что ждет их там?

В лучах полуденного солнца Адлербург казался мрачным и величественным, его темные, будто чужеродные башни тянулись в синие небеса. Высокие стены без окон казались почти черными в ослепительном свете.

Фон Закинген отвернулся и щелкнул языком. Лошадь пошла медленнее, копыта мерно застучали по мощеному двору замка. Когда его люди набросились на угощение, фон Закинген лишь выпил кружку воды и отправился в большой зал.

В тусклом свете огромный мраморный трон казался заброшенным. Никто не потрудился зажечь здесь факелы, а узкие бойницы едва пропускали дневной свет. Скоро ли придет граф? Заставит ли себя ждать? Фон Закинген беспокойно переступил с одной ноги на другую, ожидая, когда же его господин снизойдет до аудиенции.

Наконец дверь распахнулась, и де Брюс, размашисто шагая, прошел по отполированному мраморному полу. За ним следовали его псы. Глаза собак злобно поблескивали.

Фон Закинген упал на одно колено и низко поклонился.

— Подойдите, Закинген. Покажите, что вы принесли! — Де Брюс удобно устроился в кресле, подался вперед и уперся локтями в колени.

Встав, фон Закинген подошел к своему сюзерену.

— Вот этот неудачник, господин. — Он поднял голову убитого. — Дитрих по прозвищу Лис. Он много лет был моим осведомителем. Допустил ошибку и заплатил за это собственной жизнью.

Де Брюс медленно кивнул.

— Человек со шрамом. Знаю.

Фон Закингену трудно было скрыть изумление. Он никогда не рассказывал де Брюсу о Дитрихе. С другой стороны, граф привык все проверять, поэтому он должен был предположить, что Оттмару все известно о Лисе.

Граф потер подбородок.

— Он что-то сказал перед смертью? Что-то, что могло бы нам пригодиться?

Фон Закинген покачал головой.

— Он пытался торговаться за свою жизнь, заявив, что знает о местонахождении эсслингенского палача. Но его история оказалась ложью.

— Жаль. — Де Брюс откинулся на спинку кресла. — Куда же подевался этот человечишко, хотел бы я знать. — Он вновь подался вперед и пронзительно посмотрел на своего капитана. — Ответьте мне на один вопрос, фон Закинген. Почему бы мне не отрубить голову и вам тоже? Вы часто ошибались в последнее время, не так ли?

Оттмар был прав. Фон Закинген действительно совершил ошибки: купец сбежал, наемный убийца оказался треплом и заплатил за это своей жизнью, очутившись на колесе.

— Я не тот человек, кто станет молить о сохранении жизни, — твердо ответил фон Закинген. — Отрубите мне голову, если сочтете нужным. Это ваше право. Но если вы оставите меня в живых, то примите меня, словно ничего не случилось. И это мое право.

Встав, де Брюс навис над фон Закингеном.

— Именно по этой причине я и не отрублю вам голову. Вы совершили ошибку и способны признать это. Вы настоящий мужчина, а не мямля какой-нибудь. В наши дни это редкость. Вы отлично поработали с Лисом, фон Закинген. Встаньте. Я принимаю вас с почестями и милостью. Но не смейте больше подводить меня. Пусть вы и необычайно смелый человек, я не потерплю дураков и неудачников в своей свите. — Де Брюс уселся в кресло и указал на стул рядом, приглашая фон Закингена занять место. — У меня тоже есть для вас хорошие новости. Если только сам дьявол не помешал мне, фон Закинген, то ваша ошибка уже исправлена, а купец из Ройтлингена горит в аду.

Рыцарь удивленно поднял брови. Он сам хотел расправиться с Венделем Фюгером.

— Вот как? — спросил он, стараясь скрыть разочарование. — Это действительно хорошие новости, господин.

Де Брюс недовольно уставился на него.

— Полагаете? У вас разочарованный вид.

Один из псов вдруг подхватился на лапы, и фон Закинген невольно отпрянул.

— Я хотел сам им заняться, господин. Каждый, кто стоит на пути моего сюзерена, стоит и на моем пути. — На его лбу проступили капельки пота.

Де Брюс вел себя странно. Он словно сидел в засаде, поджидая жертву, и не знал, нанести удар сейчас или потом.

— Хорошо, — кивнул граф, — вы можете удалиться в свои покои. И уберите эту мерзость! — Он указал на голову Лиса. — Он и живой-то не был красавцем, а смерть тем более не придала ему лоска.

Встав, он вышел из зала в окружении своры, не удостоив фон Закингена и взгляда.

Рыцарь озадаченно следовал за ним, думая, что же здесь произошло. Во дворе он сунул голову Дитриха в руки одному из стражников, а потом поднялся на крепостную стену и обвел взглядом округу.

Вдали раскинулись зеленые холмы, в долине поблескивали воды Айха. Фон Закинген смотрел на юго-восток. Где-то там спрятался за лесом заброшенный хутор. Девушка с огненно-рыжими волосами не шла у рыцаря из головы. Мехтильда. Нужно было позабавиться с ней прямо на хуторе. Фон Закинген хорошо провел бы время с рыженькой красоткой. Тогда он позабыл бы о девушке и она больше не занимала бы его мысли.

Что ж, эту ошибку нужно будет исправить.

* * *

25 июля, в День поминовения апостола Иакова, улицы Ройтлингена выглядели празднично: повсюду висели гирлянды из цветов, яркие ленты развевались на ветру. Играли музыканты, уличные торговцы предлагали всем пирожки, печенье и другие сладости. Горожане, как богатые, так и бедные, принарядились, надев свои лучшие платья, ведь сегодня никто не должен был работать. В этот же день проходили выборы в городской совет. Люди, собравшиеся в Еврейском переулке, с нетерпением посматривали в сторону рыночной площади: оттуда должна была начать движение процессия, которая дойдет до монастыря, где новоизбранные члены совета и бургомистр торжественно принесут клятву верности городу. В совет прошло двенадцать всеми уважаемых судей, принадлежавших к наиболее влиятельным семьям города, и восемь глав гильдий. Эрхард Фюгер тоже принадлежал к тем, кто должен был возглавить процессию: вот уже в третий раз его избрали главой гильдии виноторговцев. Он гордо понесет знамя с гербом своей гильдии, на котором изображены колесо и кувшин. За ним пойдут члены его гильдии, а потом — главы и рядовые представители гильдий виноградарей, пекарей, бондарей, мясников, меховщиков, сапожников и кожевенников.

Но Вендель в этом году не пройдет по улицам города. Вместе с Антонием он будет наблюдать за происходящим с крыльца своего дома, стоявшего напротив монастыря францисканцев. Отец строго-настрого запретил ему удаляться от дома — он боялся нового покушения. Все считали, что на Венделя и Антония напали два разбойника, но ни сам парень, ни его отец нисколько не сомневались в том, кто стоит за нападением. А такой праздник идеально подходил для убийства.

Хотя Венделю и не нравилось, что отец запирает его дома, как маленького мальчика, он вынужден был признать, что в прошлый раз чудом избежал смерти. Когда он потерял сознание, Антоний уже убил своего противника и успел парировать удар другого нападавшего. Второй противник был ранен и не смог справиться с телохранителем. Вендель быстро пришел в себя, но оба мужчины погибли в схватке, и у Антония не было возможности выяснить, кто же их нанял.

Впрочем, в случившемся с ними происшествии был и позитивный момент: по крайней мере, Антоний доказал Эрхарду Фюгеру свою способность защитить Венделя.

— Идут! Идут! — закричал кто-то из малышей, которые сидели на плечах своих отцов.

На рыночной площади зазвучала музыка, раздались ликующие возгласы. Вначале Вендель увидел только стяги с гербами гильдий, но затем толпа почтительно расступилась, и он разглядел лица людей, участвующих в процессии. Впереди в роскошном багровом плаще-сюрко и черных отполированных сапогах шел Вальтер фон Хайинген, новый бургомистр города. За ним следовали члены городского совета. Вендель узнал Фолькера Аммана, у которого Эрхард в прошлом году выкупил виноградник Аммандль, Бенца Гумпера, чьи сыновья вечно доставляли отцу неприятности, почтенного старика Эберхарда фон Ханзена, Генриха Лотерли фон Вильденове и Конрада Унгельтера, отец которого несколько лет назад был бургомистром. Вендель редко сталкивался с этими влиятельными господами: по большей части его знакомые, как и он сам, были из сословия ремесленников, виноделы и виноградари, работавшие на Фюгеров.

За судьями шли главы гильдий и простые ремесленники. Вендель вытянул шею, глядя, как они следуют во двор монастыря, но с такого расстояния мало что было видно. Какая досада! Чуть позже все отправятся на танцы на рыночную площадь, где уже поставили большой праздничный шатер. Но и там Венделю нельзя было показываться.

Парень вздохнул. Это был бы последний День апостола Иакова, который он провел бы в роли холостяка.

И его мысли тут же нашли свое подтверждение: прямо перед ним, точно из ниоткуда, возникла девушка с длинными светлыми волосами и сияющими голубыми глазами. Ангелина, его невеста. Как и все незамужние женщины, она в этот день надела венок, сплетенный из цветов.

Девушка застенчиво улыбнулась.

— Ангелина, что вы тут делаете? — опешив, спросил Вендель.

— Смотрю на процессию. — Девушка нахмурилась.

— Простите мою грубость, дорогая. Я удивился, увидев вас. Я думал, что вы сейчас во дворе монастыря.

Ангелина улыбнулась.

— Я хотела узнать, все ли у вас в порядке.

— Да-да, все чудесно, — поспешно заверил ее Вендель.

Он покосился на Антония, но телохранитель демонстративно отвернулся. Больше никто не слышал их разговора, люди на улицах пристально наблюдали за принесением клятвы.

— Я очень рада, Вендель. — Она опять улыбнулась и выжидающе посмотрела на него.

Вендель нервно пригладил волосы. Он впервые остался с Ангелиной наедине — если не считать эту толпу, конечно. И о чем ему говорить с ней? О делах? О виноградниках? О выборах? Даже в обществе других людей он никогда не знал, о чем можно поговорить с Ангелиной. Ему все время казалось, что он навевает на свою невесту скуку. И, признаться, ему самому было с ней скучно.

— Пойдете танцевать? — спросил он.

Девушка кивнула, ее лицо осветилось радостью.

— Да, я буду на площади.

Опять этот взгляд. Вендель вспотел.

— К сожалению, я не смогу к вам присоединиться.

Ангелина, явно разочарованная его словами, надула губки.

— Из-за ваших ног? Но вы ведь уже неплохо ходите. К тому же вам не придется все время танцевать.

— Это не из-за ног, — поспешно заверил ее Вендель. Ему было неловко, когда люди обращали внимание на его хромоту. — Мне… Мне просто нужно еще немного поработать.

— Поработать? Но сегодня праздник! Никто не работает!

Вендель пожал плечами и промолчал.

Очевидно, Ангелина сочла это проявлением недовольства с его стороны. Девушка потупилась.

— Понимаю, — прошептала она. — Так, значит, мы увидимся в следующее воскресенье за обедом?

— Да, конечно.

Сделав книксен, девушка ушла.

Вендель беспомощно оглянулся. Он, несомненно, расстроил Ангелину, но почему? Юноша перехватил взгляд Антония.

— Что я такого сделал? — спросил он у старшего товарища. — Ты можешь мне объяснить?!

Антоний улыбнулся.

— Женщины… Их не так-то просто понять, господин.

— Мудро сказано, дорогой мой Антоний. — Вендель похлопал своего телохранителя по плечу. Пришлось вытянуться, ведь мужчина был на полголовы выше него. — Пойдем в дом. Я знаю, где нам найти кувшин холодного вина. Отведаем же его.

* * *

Герман опустил Мелисанде руку на плечо.

— Отлично, Мехтильда! — сказал он, осматривая шкурку кролика.

Старик покрутил ее в руках — ни один волосок не выпал. Он помял шкурку, но она оставалась мягкой и блестящей.

Мелисанда уже давно не испытывала такой гордости.

— Мы сможем запросить неплохие деньги за эту шкурку, — добавил он, заглянул Мелисанде в глаза и тут же отвернулся. — Хорошо, что ты осталась с нами.

С этими словами старик скрылся в доме.

У Мелисанды защемило сердце. Это признание явно далось Герману нелегко. Обычно он редко проявлял свои чувства, а уж о похвале приходилось только мечтать.

Девушка огляделась вокруг. Листва в лесу уже подернулась желтизной, дни стали короче. Август подходил к концу, близилась осень.

Они тяжело работали, чтобы убрать последствия налета, устроенного фон Закингеном. И им это удалось. Если осень будет такой же мягкой, как лето, то и зимы не придется бояться.

Мелисанда вздохнула. Ида и Герман в последнее время всегда говорили «мы втроем», «нас троих», а Ида даже заявила, что найдет для Мехтильды хорошего мужа, который поможет им привести в порядок хутор. Может быть, получится восстановить часть строений? Купить больше скота, обрабатывать поля? Земли здесь было предостаточно, как и воды. Эта мысль нравилась Мелисанде. Новый дом, порядочный муж, дети, семья. И все же, когда она мечтала об этом, что-то печалило ее. Мысль, пришедшая Мелисанде в голову во время налета фон Закингена, глубоко врезалась в ее сознание и мешала обрести покой на этом хуторе.

Сейчас Мелисанда решила больше не думать об этом. Сегодня им предстоял поход в Гульбен, маленькую деревушку неподалеку, где они покупали ветчину, сало и пшеницу. Несколько раз Ида и Герман брали с собой Мелисанду и на рынок в Урахе. О девушке ходили слухи, но никто не относился к ней с подозрением. Все полагали, что Мехтильда раньше работала служанкой у сестры Пауля Вайгелина в Эсслингене, и Мелисанда не спешила развеивать их заблуждение.

При первом же визите в Урах она узнала у болтушки-продавщицы, что сын виноторговца из Ройтлингена, которого в Эсслингене обвинили в убийстве, сбежал из тюрьмы и вернулся в отчий дом. Конечно, об этом ходили разнообразнейшие сплетни: кто-то говорил, что парень улетел из города на спине ведьмы, — якобы в Рыбацком переулке жил старик, видевший этот полет; кто-то пытался доказать, что купец заключил сделку с дьяволом и нечистый наделил его способностью проходить сквозь стены, — не зря же этот купец сговорился с палачом, а все знают, что любой палач — слуга сатаны. Были, безусловно, и разумные объяснения того, как парню удался этот побег: деньги, как обычно, сделали свое дело, вот и все. Иные предполагали, что убийца, которого схватили в Ульме, был простым сельским простачком и беднягу казнили, потому что властям нужен был козел отпущения. В конце концов, жители Ройтлингена славились тем, что готовы были заплатить звонкую монету, лишь бы скрыть неприятную правду.

Мелисанда могла бы поклясться, что убийство совершил не Фюгер. Но действительно ли в Ульме поймали настоящего убийцу? Этого она выяснить не могла — Мелисанда как никто другой знала, что любой человек рано или поздно сломается под пытками.

Завтра нужно будет опять сходить в лес и набрать коры. Запасы заканчивались, а было еще много шкур, которые предстояло обработать. На этот раз Мелисанде придется отойти от хутора подальше: Герман слышал, что местный граф приказал тщательно охранять лес. Нельзя, чтобы егерь заметил ободранные стволы деревьев рядом с хутором, иначе подозрение падет на Германа.

Наказания за промысел в чужом лесу были довольно суровыми, особенно в окрестностях Ураха, где торговля древесиной была важным источником дохода как для маркграфа, так и для города.

Мелисанда дошла до края скалы, откуда открывался вид на долину. Внизу протекала река Эльзе, над водой тянулись сизые клочья тумана. Мелисанда увидела, как караван, двигавшийся от Ураха в сторону Ульма, то скрывался в тумане, то выныривал вновь, приближаясь. Караван состоял из восьми телег — каждую тянули две лошади, старавшиеся справиться с тяжелой поклажей. Слева и справа от телег шли пешие и ехали всадники в легких доспехах. Наверное, купцы и их слуги. Вооруженных охранников при караване не было — скорее всего, процессия двигалась в Лайхинген или его пригород Фельдштеттен, — но без наемников и столь короткий путь мог оказаться опасным.

Когда караван скрылся за поворотом, Мелисанда начала спускаться в долину. Она перешла Эльзе по деревянному мосту — тут ширина реки составляла не больше шести шагов. Оказавшись на другом берегу, она поднялась по узкой тропинке, протоптанной лесорубами, на холм. За ним, параллельно Ульмскому тракту, шла дорога в Эберштеттен. На полпути Мелисанда обнаружила выступ скалы, откуда открывался вид на тракт, и решила немного отдохнуть. Внизу, совсем рядом, на расстоянии выстрела, скрипели тяжелые телеги, которые медленно поднимались по холму, щелкали кнуты погонщиков. Она даже видела, как дыхание лошадей на холоде превращалось в пар. Всадники ехали в начале и в конце каравана по двое — дорога была слишком узкой.

Всадники. Лошади. Телеги. Свист стрел. Крики раненых. Кровь. Так много крови…

Мелисанда вздрогнула, но тут же одернула себя. Почему прошлое до сих пор не отпускает ее?

В воздух взвилась стайка ворон, и Мелисанда напряглась. Одна из лошадей дернулась в сторону, так что всаднику едва удалось удержать ее.

А в следующий миг на караван обрушился град стрел. Кто-то сразу упал с лошади, остальные обнажили мечи и огляделись по сторонам. Глаза купцов расширились от ужаса.

Послышались громкие крики. Какая-то лошадь понесла, волоча по земле застреленного всадника, нога которого запуталась в стремени. Со всех сторон на караван набросились вооруженные всадники, их было не меньше трех дюжин. На разбойниках были темные доспехи, не блестевшие в лучах солнца. В таких доспехах хорошо было прятаться. Ни одного герба, ни намека на то, кому они служат.

«Раубриттеры, — подумала Мелисанда. — Это раубриттеры».

Часть нападавших набросилась на пеших слуг, остальные вступили в схватку с всадниками, отчаянно пытавшимися защититься.

Бой длился недолго. Разбойников было больше, и они умели сражаться.

Когда все купцы и слуги были повержены, некоторые разбойники спешились и принялись обыскивать убитых, снимая с тел кошели и оружие. Остальные выгрузили товар из телег и разместили на спинах лошадей — своих и чужих. Пока они распрягали коней, одна из телег покатилась вниз по склону, сбила оставшуюся без всадника лошадь, и животное упало с обрыва вниз.

Предводитель отдавал приказы раубриттерам, и они торопились их выполнить. Разбойники забрали своих раненых и убитых, а потом подожгли телеги. Несмотря на туман, дерево разгорелось быстро. Убедившись, что все в порядке, всадники с добычей поскакали вниз по склону и скрылись в густых зарослях.

Сердце Мелисанды выскакивало из груди. Внутренний голос подсказывал, что нужно спасаться бегством, причем бежать как можно дальше и быстрее. Но тело не слушалось ее. Предсмертные крики, кровь, звон мечей — она как будто видела перед собой не чужие телеги, а повозку, в которой сидела с матерью и Гертрудой. На месте отважных купцов, столь ожесточенно сопротивлявшихся разбойникам, она представляла себе отца, Рудгера и Зигфрида фон Рабенштайна, отважного рыцаря, похожего на Гавана. Он погиб первым… А на месте главаря разбойников…

Раубриттеры давно скрылись из виду, а Мелисанда все стояла на месте. Она не могла и пальцем пошевелить. Некоторые разбойники выскочили из зарослей прямо из-под выступа, на котором она стояла. Они ведь могли заметить ее…

Какой-то звук вывел Мелисанду из оцепенения. Вот! Опять что-то…

Послышался стон. Один из мужчин шевельнулся. Он был еще жив!

Шок прошел. Не раздумывая, Мелисанда помчалась вниз по склону. Выживший оказался купцом. Широкоплечий парень, довольно красивый. Кровь текла из раны в его боку, еще одна рана была на голове.

Мелисанда оглянулась. От горящих повозок веяло жаром. К счастью, прямо у тропинки не было деревьев и пожар не перекинулся на лес. Затем Мелисанда увидела рулон белого льна, скатившийся с одной из повозок. Похоже, раубриттеры его не заметили. Льняная ткань — вот что ей сейчас было нужно.

Схватив рулон, она оторвала пару полосок ткани. Между телами девушка заметила бурдюк с вином. Очистив рану, она пропитала ткань вином и сделала перевязку. Купец был в сознании, но, похоже, не понимал, что происходит вокруг. Он не сопротивлялся.

Тем временем шевельнулся еще один купец. Вскоре стало ясно, что нападение пережили четыре человека. Мелисанда обработала их раны как могла, наложила на сломанные конечности шины.

Но как доставить пострадавших в Урах? Все телеги сгорели, от черного пожарища еще исходил жар. К тому же раубриттеры забрали всех лошадей.

Мелисанда вытерла пот со лба и окинула место побоища задумчивым взглядом. Над телами уже роились мухи, в воздухе чувствовался сладковатый запах смерти. Но приступ паники прошел. Нужно было спасти этих четверых.

Мелисанда решительно принялась обыскивать мертвых. Она почти ничего не нашла: разбойники неплохо постарались.

И только одного человека, которого придавило лошадью, они не ограбили. Мелисанде потребовались все силы, чтобы вытащить труп из-под коня, но в отблесках огня она что-то заметила, и работа показалась ей не бесполезной.

Перевернув мужчину на спину, она нашла то, что искала. Легкий одноручный меч. Мелисанда внимательно осмотрела клинок. Ценная вещь. И мощное оружие. По крайней мере, для того, кто умеет им пользоваться. Она опустилась на колени, перекрестилась и помолилась Господу, чтобы Он простил ее за мародерство. Затем она встала, подбежала к корзине, оставленной на обочине дороги, и спрятала туда меч. Вернувшись к убитому, она осмотрела его седельную сумку. Пергамент, чернила, перья, щетка, которой можно счистить старую краску с пергамента, даже увеличительное стекло. Мелисанда держала в руках настоящее сокровище. Еще она нашла несколько документов, перевязанных лентой. Похоже, убитый был писарем. При виде перьев и кисточек в ее голове промелькнула шальная мысль. Вначале она испугалась: меч, возможно, когда-то спасет ей жизнь, но какое у нее право на эти письменные принадлежности? Однако внутренний голос звучал все настойчивее, и Мелисанда, несмотря на угрызения совести, взяла все это. Забравшись в заросли, она спрятала корзину и поспешно вернулась к тропе. Что теперь?

В этот момент по долине разнесся звон колоколов церкви Святого Аманда. В городе подняли тревогу. Наверное, кто-то заметил столб дыма, поднимавшийся над Ульмским трактом.

Мелисанда с облегчением вздохнула. Скоро прибудет помощь. Может быть, ей спрятаться? Нет, не стоит. В Урахе ее знали. Ей не угрожала опасность.

Вскоре она увидела, как по холму спускается дюжина всадников. Когда они подъехали поближе, Мелисанда узнала знакомых: мастера Фриделя, мясника, у которого они с Идой иногда покупали продукты, и мужчину, торговавшего на рынке в Урахе гончарными изделиями.

Девушка вышла вперед:

— Хорошо, что вы прибыли так быстро! Тут четверо раненых, которым срочно нужна ваша помощь.

Кто-то из мужчин ткнул в ее сторону пальцем:

— Ведьма! Это она подожгла караван!

У Мелисанды душа ушла в пятки.

— Держите ведьму! Она не должна уйти!

Всадники окружили ее.

— Вы с ума посходили?! Ну что за суеверный народ! Присмотритесь, это же Мехтильда! — Зычный голос мастера Фриделя перекрыл гул недовольных. — Она работает на хуторе Вайгелина. Расскажите-ка мне, как бы она сумела перебить всех этих мужчин, если у нее и оружия-то нет?! Вот идиоты…

Всадники притихли и смущенно переглянулись. Преодолев страх, Мелисанда поведала им о случившемся. Прибывшие, в свою очередь, сообщили ей, что в город прибежал с полей крестьянин и рассказал, что увидел дым над Ульмским трактом. После этого собрался отряд добровольцев, чтобы выяснить, что здесь случилось. Мастер Фридель послал своих спутников в город за телегой — надо было перевезти раненых и убитых. Мясник еще раз опросил Мелисанду, выясняя мельчайшие подробности страшного происшествия. Тем временем городской цирюльник[35] — он тоже вызвался добровольцем — осмотрел раненых.

Через некоторое время он присоединился к Мелисанде и мастеру Фриделю.

— Раны обработаны идеально. Похоже, ты не в первый раз это делала, девочка.

— Я раньше подрабатывала врачеванием, — пояснила Мелисанда. — Ида и Герман об этом знают.

— Врачеванием, значит. — Цирюльник с интересом уставился на нее. — Скорее, ты была фельдшером[36] и помогала раненым на поле боя. Ты накладываешь повязки в точности, как мастер Лингард, городской мастер-хирург.

Мелисанда потупилась.

— Да. Человек, учивший меня врачеванию, много лет проработал полевым лекарем. Поэтому я знаю, как обрабатывать такие раны.

Взяв ее под руку, цирюльник отвел девушку в сторону.

— На твоем месте я был бы осмотрительнее. Мне-то все равно, но в гильдии лекарей есть люди, которым не понравится, что какая-то девчонка, к тому же еще и служанка, знает их дело не хуже, чем они. Ты же слышала, как быстро можно превратиться в глазах людей из милосердной девушки в ведьму. Будь осторожна, а то когда-нибудь сгоришь, как эти телеги.

* * *

Конрад Земпах спустился по крутой лестнице в подвал Шелькопфской башни. Хеннер Лангкоп последовал за ним. Советник вынужден был признать, что отсутствие аппетита имело и свои преимущества: ему стало легче ходить, исчезла одышка.

В подвале, как всегда, пахло гнилью, кровью и экскрементами. Конрад с невозмутимым видом вошел в пыточную, где его уже ждали обвиняемый, стражник и новый палач. Арестант, худой старик, у которого и без пыток дрожали руки, якобы ограбил мясника в Плинзау. Земпах не мог себе представить, как этот весьма пожилой и слабый человек мог унести тяжелый груз, но он в своей жизни видел уже многое, чтобы не считать такое невозможным.

Советник посмотрел на мастера Экария, нового палача. Тот был толстым — настолько, что все его тело начинало трястись, стоило палачу сдвинуться с места. Кроме того, он всегда был на подпитии. По крайней мере, за три недели, проведенные в Эсслингене, его ни разу не видели трезвым. Даже на работе. И это давало о себе знать. Нет, мастер Экарий исполнял свои обязанности. В этом отношении он был человеком надежным. Проблема состояла в том, как именно он справлялся со своими обязанностями. Ему не хватало точности, изящества. Вначале Земпах подумал, что с этим палачом допросы с пристрастием станут еще увлекательнее. Но его ожидания не оправдались. Грубый дознаватель орудовал жомом для пальцев и раскаленными щипцами, будто камни обтесывал. Не оставалось ни времени, ни возможности насладиться подробностями, страхом в глазах обвиняемых, тонкой механикой инструментов, особенностями их воздействия.

Земпах невольно вздохнул. Мельхиор был несравнимо лучше. Но теперь его официально объявили мертвым. Городской совет решил, что дальнейшие поиски бессмысленны, а слухи о пропаже палача в городе Эсслингене нужно прекращать. Иоганн Ремзер неделю назад вышел на рыночную площадь города и зачитал объявление: мол, тело Мельхиора было найдено в лесу. Палача задрали дикие звери. Труп сожгли на месте, а пепел развеяли.

К сожалению, Земпах нисколько не продвинулся и в расследовании касательно мастера Генриха. Правда, он еще раз допросил пивовара, но мастер сохранял спокойствие и невозмутимость. Более того, он даже предложил Земпаху обыскать его дом. Конечно, Конрад не стал унижаться и отказался. Если у Генриха и была еретическая Библия, то он хранил ее в тайнике.

Но Земпах решил и дальше приглядывать за пивоваром. Рано или поздно его усилия окупятся, в этом советник не сомневался.

— Простите. — Запыхавшись, писарь скатился с лестницы, ведущей в подвал. — Меня задержали.

— Давайте приступим, — буркнул Земпах.

Полчаса спустя старик умер. Мастер-медикус, вызванный по этому поводу, заявил, что подозреваемый умер не от пыток. Сердце не выдержало и остановилось от страха. Палача обвинить не в чем, как и советников Конрада Земпаха и Хеннера Лангкопа.

Тем не менее Земпах поймал себя на мысли, что старик не умер бы, будь палачом Мельхиор.

Он с отвращением вышел из подвала. Сейчас лестница казалась ему не такой крутой, как пару месяцев назад, и все же каждый шаг отдавался болью. Земпах стал неудачником. Жалким слабаком, которому становилось плохо от жареной утятины и вина. Все его планы пошли прахом. Будь проклят мастер Генрих, будь проклят купец из Ройтлингена. Будь проклят Ремзер. И все остальные мрази из городского совета. А главное, будь проклят Мельхиор!

«Где же ты затаился, выродок? — Земпах воздел руки к небу. — Однажды я найду тебя, подлая тварь, и тогда да смилостивится над тобой Господь!»

* * *

Вендель сунул голову в бочку с водой, чтобы остыть. Отряхнувшись, он глубоко вздохнул. Каждая мышца, каждая жилка его тела болела, но парень чувствовал себя по-настоящему живым.

К нему подошел мастер Освальд.

— На сегодня достаточно, господин. Завтра продолжим тренировки.

— Как скажете. — Вендель вытерся полотенцем. — Если только завтра я смогу встать с кровати.

Освальд рассмеялся.

— Сможете, Вендель, не волнуйтесь. Вы молодой и сильный, час тренировок на мечах не прикует вас к кровати.

Вендель застонал.

— Вы даже не представляете. Я уже сейчас чувствую себя так, будто меня хорошенько избили.

Мастер Освальд похлопал его по плечу.

— Удачи. И до завтра!

Вендель помахал ему рукой, а потом взял у Антония сюрко. Отец настоял на том, чтобы Вендель возобновил уроки фехтования. Это было его условие, при котором Венделю будет разрешено выходить из дома и вести нормальную жизнь.

— Вы хорошо сражались, господин, — сказал телохранитель.

— Не надо лгать, Антоний. Я знаю, что из меня никудышный фехтовальщик. — Натянув плащ, Вендель просунул руки в рукава.

— Это не так, господин. У вас неплохая техника боя. Вам просто нужно немного потренироваться и изучить дополнительно пару приемов.

— А еще мне нужна смелость, — горько добавил Вендель.

Антоний выразительно посмотрел на него.

— Что такое? — устало осведомился Вендель.

— Можно у вас кое-что спросить, господин?

Вендель сразу понял, о чем хочет поговорить его телохранитель. Он уже месяц ждал этого вопроса. Но как ответить, если он и сам не понимает, что произошло?

— Спрашивай, — неохотно произнес он.

— Я видел, что с вами случилось, — осторожно начал Антоний. — Вы потеряли сознание, увидев кровь.

Вендель резко втянул в себя воздух.

— Не волнуйтесь, — поспешно заверил его Антоний. — Ваша тайна останется при мне. Я никому не скажу. Если ваши враги узнают об этом, ваша смерть будет неизбежна.

Вендель сглотнул. Об этом он не задумывался.

— И? — Он посмотрел телохранителю в глаза. — О чем ты хотел спросить меня?

— Вы знаете, почему с вами такое происходит при виде крови? Так было всегда? Или что-то случилось? Что-то спровоцировало ваш страх?

Вендель раздраженно бросил полотенце на землю.

— Не понимаю, какое тебе до этого дело, Антоний. Ты мой телохранитель, а не исповедник. Поэтому давай обойдемся без подобных вопросов.

Вендель в ярости прошел по двору и скрылся за воротами в амбаре, где стоял виноградный пресс. Хотя помещение и не было огорожено, тут царили тишина и прохлада. Вендель уже пожалел о своих резких словах. Антоний хотел ему только добра. Но Вендель терпеть не мог, когда ему напоминали о его слабости. О том летнем дне, когда умерла его младшая сестра Элизабета. Ей не было еще и трех лет. Милое дитя со смешными черными кудряшками. Она играла во дворе, складывала разноцветные камешки в яркие узоры. Элизабета сказала брату, что строит замок в далекой стране. Стране, в которой она королева. Она даже придумала название для этой страны — Фюгерия. Вендель, который был всего на два года старше сестренки, поддразнил малышку, разбросал ее камешки и сорвал с нее корону — сплетенный из собранных цветов венок. Потом мальчик заскучал и пошел в дом, чтобы проверить, заперта ли кладовая и не найдется ли там что-нибудь вкусненькое. Душераздирающий крик заставил его вернуться во двор. Элизабета стояла посреди двора. Пес, обычно сидевший на длинной железной цепи перед воротами, очутился прямо перед ней. Наверное, цепь порвалась. Из пасти капала слюна, пес рычал. Животное было размером с Элизабету. Девочка смотрела ему прямо в глаза, ее губы дрожали. Вдруг пес прыгнул вперед и вцепился ей в руку. Элизабета опять закричала. Вендель хотел помочь ей, но не знал как. От страха мальчик не мог сдвинуться с места. Элизабета плакала, кричала, а пес с лаем прыгал вокруг. Затем он укусил ее за плечо, а еще через мгновение впился клыками в горло. Кровь хлынула девочке на платье, на руки, на землю. Покачнувшись, малышка упала. Ее крики постепенно стихли. Но пес не унимался. Он лаял, хватал зубами бездыханное детское тельце, а потом его клыки впились ей в живот.

Вендель дрожал. Он видел кровь, мертвое окровавленное тело сестренки, видел пса, таскавшего труп по земле, точно мешок с мукой. Камешки, столь любовно собранные Элизабетой, разлетелись во все стороны. Венделю хотелось крикнуть: «Только не камни! Нельзя трогать камни! Это Фюгерия, далекая страна, в которой Элизабета — королева!» Но ни звука не слетело с его губ.

«Она королева Фюгерии», — подумал мальчик. А потом его ноги подогнулись и он потерял сознание.

* * *

Оттмар де Брюс проснулся под звуки рвоты. С каждым днем Отилия становилась ему все отвратительнее, особенно после того, как забеременела. Каждое утро ее тошнило и остатки ужина оказывались в ночном горшке. Вообще-то, это не должно было его раздражать, ведь у него были свои покои, в которые он мог удалиться, но все было не так просто. Супруга не давала ему прохода. Каждый вечер она умоляла его отправиться с ней в спальню. Хотя ее бесстыдное распутство отталкивало де Брюса, он не мог устоять. Часто он обращался с ней в постели даже грубее, чем с простыми девками: дергал за волосы, бил, входил в нее с такой силой, будто всаживал меч в тело врага. И когда она визжала от боли и в то же время задыхалась от наслаждения, Оттмар забывал, насколько она ему противна.

А после совокупления он сразу погружался в глубокий сон — и в итоге на следующее утро просыпался под звуки рвоты.

Де Брюс встал с кровати, поспешно оделся: штаны, котта, сюрко из темно-синего бархата, коричневые кожаные сапоги. Он был уже у двери, когда Отилия позвала его:

— Оттмар? Ты уже уходишь?

Он предпочел не отвечать и, выйдя в коридор, захлопнул за собой дверь. В замке было еще тихо, но граф знал, что на кухне и в мастерских уже работают. На башне в лицо ему ударили прямые лучи утреннего солнца. Небо было ярко-голубым, белые клочья облаков стелились над горизонтом, дул легкий ветерок. Во дворе все шло привычным ходом: слуга вез сено на конюшню, мальчишка нес два ведра воды на кухню, над пекарней поднимался голубой дымок, в кузнице работали меха.

В дверном проеме кузницы показался паренек. Ему еще не исполнилось и четырнадцати, но тело было мускулистым, как у взрослого мужчины. Непослушные черные волосы топорщились во все стороны, и хотя он заправлял их за уши, одна упрямая прядка все время норовила упасть на лоб. Нагнувшись, мальчик начал собирать дрова в корзину.

Де Брюс наблюдал за ним, чувствуя, как в его душе теплой волной разливается гордость. Мальчика звали Никлас, и им легко было гордиться — удивительно, учитывая, кем была его мать. Она работала на кухне, молоденькая, довольно милая, но чудовищно глупая девчонка. Де Брюс и сам не знал, что взбрело ему в голову, когда он решил переспать с ней. Тогда стояло утро, Оттмар мучился похмельем, и девчонка показалась ему привлекательной. Эта дура разрыдалась, и графа так разозлили ее слезы, что он чуть не свернул ей шею. А потом она забеременела. При родах служанка умерла. Оттмар отдал ребенка кормилице и позабыл о случившемся. Но три года спустя кормилица объявилась в замке и сказала, что у нее закончились деньги. Де Брюс посмотрел на сына, увидел, что тот ничуть не напоминает мать, и оставил ребенка в замке. Никлас стал подмастерьем у кузнеца и отлично себя проявил. Конечно, Оттмар никогда не сможет официально признать своего бастарда сыном и наследником, да и Никлас не выдерживал никакого сравнения с Гернотом, но де Брюс считал, что полезно иметь при себе надежного парнишку, в чьих жилах течет твоя кровь.

Когда Никлас скрылся в кузнице, де Брюс обвел взглядом свои владения. Все, казалось, было в порядке. Дела шли отлично, слуги были покорными, молчаливыми и трудолюбивыми. И все же что-то явно не ладилось. Оттмару пришлось пережить тяжелые поражения: этот проклятый купец из Ройтлингена во второй раз избежал кары, а Эберхард фон Закинген вел какую-то свою игру, суть которой де Брюс пока не понимал. Вчера капитан стражи попросил отпустить его в Урах по личному делу. По личному делу! Ха! Ну надо же. Оттмар отпустил его, приказав двум своим парням неотступно следовать за ним.

Де Брюс поднял рукав рубашки и почесал предплечье о каменную стену.

Он даже с женой не мог управиться. Наоборот! Он обращался с ней, как с последней шлюхой, но при этом не мог отделаться от ощущения, что она им управляет. Дергает его за ниточки, как куклу. Де Брюс надавил на руку, чтобы избавиться от навязчивых мыслей. Едва затянувшая ранку кожа лопнула, сладкая боль пронзила предплечье. Оттмар застонал.

— Нет, — прошептал он. — Никто мной не овладеет! Я им всем покажу, кто тут хозяин. Вы у меня все землю жрать будете! Вы у меня еще взмолитесь о пощаде! Я — граф Оттмар де Брюс, и никто в мире не встанет на моем пути!

Он опустил руки и осторожно откатил рукава сюрко, скрывая рану. Постепенно жжение улеглось, сменившись тупой болью.

— А с тобой, Вендель Фюгер, мы только начали игру. Ловушка уже установлена. И на этот раз я сам нанесу тебе смертельный удар. — Де Брюс посмотрел на юг.

Где-то там, вдалеке, раскинулся свободный город Ройтлинген. Над полями кружил орел. Оттмар улыбнулся. Орел был изображен на его гербе. Добрый знак. Пусть судьба иногда испытывает его, но все же она благосклонна к нему.

* * *

Пахло спелыми фруктами и душистыми травами. Сегодня был необычный день. Мелисанда впервые отправилась в Урах одна. На лесной тропинке ей не встретилось ни души, но все изменилось, когда она дошла до дороги, ведущей в Гульбен: мальчишка гнал отару овец в долину, крестьянин, чертыхаясь, пытался заставить волов идти быстрее, а животным явно не хотелось тащить груженную тяжелыми бочками телегу. Как и Мелисанда, в город шли служанки, крестьянки, поденщики. Все спешили в Урах.

Мелисанда вошла в город через Пфальцские ворота. Стражник даже не заглянул в ее корзину, лишь поприветствовал и пропустил вперед. Ее уже знали в Урахе. И Мелисанда опасалась, что эта известность сыграет с ней злую шутку. Однако же было приятно, что ее уважают и ценят. Мелисанда была простой служанкой с хутора, но почти каждый прохожий кивал ей или приветливо улыбался. Прошло три дня с нападения на Ульмском тракте. Когда девушка осталась одна, она перенесла корзину в лес и спрятала украденное в свой тайник, и только меч взяла с собой на хутор. Оружие она спрятала у себя под соломенным матрасом. Просмотрев бумаги — то были старые документы, — она решила в ближайшее время очистить их и заполнить заново. Мелисанда надеялась, что из того, что оказалось в ее руках, не было ничего ценного, что следовало бы передать получателю. Она не хотела, чтобы из-за ее необдуманных действий кто-то пострадал.

Мужчины, которым она обработала раны, уже пошли на поправку. Вчера после воскресной мессы они отправились в родной город в сопровождении охраны. Двое могли ехать верхом, еще двоих пришлось переправлять на телеге. На прощание они поблагодарили Мелисанду и вручили ей кошель с деньгами. По всему Ураху разошлись слухи о том, что Мелисанда спасла купцам жизнь. И как всегда бывает со слухами, при каждом пересказе они обрастали новыми подробностями.

Вчера к Мелисанде подошла какая-то женщина — ее сын сломал руку и кости почему-то не срастались. Девушка пошла с ней и сразу увидела, что кость выбита из сустава. Ловким движением она вправила вывих, как десятки раз делала на допросах после пыток на дыбе, которым подвергали воров и изменников. Мальчику сразу стало лучше, а его мать растрогалась до слез.

После этого ее вызвал к себе кузнец. Вместо того чтобы обратиться к цирюльнику или мастеру-хирургу, он послал за девчонкой с хутора, видя в ней врачевательницу. Мелисанду радовало оказанное ей доверие, но она понимала, что такая слава может выйти ей боком. Если цирюльнику и не было дела до ее подработок, то мастер-медикус и мастер-хирург явно будут недовольны вмешательством приезжей самозванки, ведь она уводила их пациентов. Вполне вероятно, что вскоре появятся первые слухи. Люди задумаются, как Мелисанда стала целительницей. И с какими темными силами заключила она сделку. В день нападения на караван Мелисанда увидела, как происходит подобное. Вот и теперь, шествуя по Пфальцскому переулку в сторону рыночной площади, девушка заметила, что не все смотрят на нее приветливо, не каждый здоровается с ней от чистого сердца. На лицах многих горожан читалось недоверие, даже страх. Нужно было соблюдать осторожность. Хотя сегодня на рынке не торговали, на площади все равно суетились люди. Перевернулась какая-то телега, и мешки с овсом оказались на земле. Два из них порвались, и извозчик пытался разогнать стайку мальчишек, воровавших зерно. Дети загребали овес двумя руками, ссыпали в подол котты, как в мешок. Извозчик размахивал плеткой, но мальчишки, разбегаясь в стороны, потом снова возвращались. «Как рой мух, — подумала Мелисанда. — Нет ничего страшнее, чем голод. Что им эта плеть?»

В результате мальчишек все-таки разогнала подбежавшая стража. Мелисанда свернула в переулок, где жили ремесленники. Издалека доносился стук молота.

Мастер Бартель, кузнец, ждал ее у двери своей мастерской. Внутри что-то грохотало, шипело и стучало, но сам мастер не мог работать. На его руке красовалась огромная повязка.

— Ну наконец-то ты пришла, девочка, — кивнул он Мелисанде. — Заходи.

— Здравствуйте, мастер Бартель.

Она пошла за ним в кухню и попросила служанку принести вино, воду и чистые тряпки. Хорошо, что в последние недели она собрала в лесу много целебных трав. Сейчас ее запасы были столь же внушительны, как когда-то у палача Мельхиора.

От мастера Бартеля несло спиртным. Наверное, он хлебнул пива для храбрости. А может быть, каждый день начинал с выпивки. Пока он не дергался и давал обрабатывать рану, Мелисанду это не волновало — во время работы в пыточной Эсслингена она привыкла к запахам и похуже.

Как она и ожидала, рана воспалилась. Мастер Бартель рассказал ей, что никогда не обращался к врачевателю и всегда лечился сам.

— Эти шарлатаны последний грош из тебя вытрясут, — ворчал он. — И за что? Намажут рану какой-то вонючей смесью, пустят кровь. Я им не доверяю.

Мелисанде хотелось спросить, почему же он тогда доверяет служанке с хутора, но девушка сдержалась. Ответ и так был ясен — служанке не надо много платить, она удовлетворится одним-двумя геллерами. За такие деньги мастер-хирург даже дверь тебе не откроет. Было уже за полдень, когда Мелисанда вышла из кузницы. Кузнец очень благодарил ее, даже предложил пообедать у него, но Мелисанда сомневалась, что он долго будет радоваться: мастер Бартель явно пропустил мимо ушей ее слова о том, что повязку нужно менять, а значит, его рана скоро опять воспалится. А потом мастер Бартель наверняка обвинит в этом Мелисанду и потребует, чтобы она лечила его бесплатно.

Девушка пошла обратно к рыночной площади. Впереди собралась толпа, люди перешептывались. Похоже, что-то случилось. Но на площади не оказалось никого, кроме пары увлеченных беседой торговок и слуги, тащившего тележку с яблоками.

В этот момент через Верхние ворота в город въехал караван — четыре телеги, груженные винными бочками, два десятка тяжеловооруженных всадников и еще два десятка слуг с заряженными арбалетами. Процессию возглавляли двое мужчин в легких доспехах. Они о чем-то разговаривали и, казалось, не замечали, какое внимание привлекают. У них тоже было оружие — мечи на поясе и арбалеты за спиной. Мужчина слева восседал на белом скакуне. Он повернулся к своему собеседнику, и Мелисанда видела только его темные волосы. Второй был чуть выше своего спутника, его светлые волосы были заплетены в косу. Лицо светловолосого показалось Мелисанде серьезным и внимательным, и девушка поняла, что уж он-то осознает, что происходит вокруг. У Мелисанды мелькнула мысль, что она его уже где-то видела, но, возможно, это объяснялось тем, что у всадника был довольно распространенный тип лица, и только крошечный шрам на подбородке выделял его.

Но вот темноволосый повернулся, и их взгляды встретились. Мелисанда остолбенела. Это был Вендель Фюгер! Он выглядел более здоровым и бодрым, чем при их последней встрече, но, несомненно, именно этого человека она пытала в Шелькопфской башне в Эсслингене. На лице Венделя было написано изумление, будто он мучительно пытался припомнить, где же видел Мелисанду раньше. Он перехватил поводья, точно собирался остановиться, но не сделал этого и проскакал мимо девушки. При этом он не сводил с нее глаз.

Сердце Мелисанды бешено забилось. Она смотрела вслед каравану и словно во сне слышала перешептывания вокруг:

— Это сын виноторговца из Ройтлингена, того самого, который сбежал из эсслингенской тюрьмы.

— А я слышала, что он перерезал веревку на виселице и сбежал прямо из петли. Он демон. Видела его взгляд? Да, он точно с сатаной сговорился!

— Ерунда! Он святой, ему помог сам Господь. Благодаря чуду Господнему, у него отросли ноги, отрубленные палачом!

Пошатнувшись, Мелисанда прислонилась к стене. Да что с ней такое? Почему она не отвернулась? Почему не убежала? Вместо этого она стояла как истукан, уставившись на виноторговца! Что, если он ее узнал? Что, если он ее выдаст? Ему легко будет выяснить, кто она такая и где живет. И Мелисанда поняла: в Урахе стало небезопасно.

* * *

Вендель уже несколько недель радовался предстоящей поездке. Отец отправил с ним целую армию наемников, способных справиться с любыми разбойниками, но в дороге никто на них так и не напал. Они триумфально вошли в Урах — и вдруг перед ним возникла эта девушка. У Венделя до сих пор кружилась голова. Это лицо! Эти глаза! Он мог бы поклясться, что уже видел ее. Ее черты казались такими знакомыми… Но ведь именно так и должно быть, когда встречаешь настоящую любовь, верно? Разве у тебя не должно возникнуть ощущение, что ты знал этого человека всю свою жизнь? Не об этом ли писали великие поэты?

Антоний отвлек его от мечтаний:

— Вам та рыженькая показалась знакомой, господин?

Вендель изумленно уставился на него.

— Тебе тоже, Антоний?

— Да, черт побери. — Телохранитель сплюнул. — Я мог бы поклясться, что уже где-то ее видел. Но как я ни стараюсь, не могу вспомнить, где это было. Проклятье!

Вендель оглянулся, но и рыночная площадь, и рыжеволосая девушка уже скрылись за поворотом.

— Может быть, она просто на кого-то похожа?

— Да, наверное, — с сомнением протянул Антоний. — Мне узнать, господин?

Вендель сглотнул. Глупости. Чушь какая-то. Эта малышка была простой служанкой. А он обручен с самой красивой и богатой девушкой Ройтлингена. Пришло время взрослеть.

— Нет, Антоний. В этом нет необходимости. — Он расправил плечи. — А теперь нужно приготовиться. Подъем к замку Хоэнурах будет нелегким. Нужно следить за повозками и грузом.

Герцог Ульрих заказал новую поставку вина от Фюгеров. И он настоял на том, чтобы Вендель Фюгер лично привез ему дорогой напиток. Он якобы хотел познакомиться с нахальным молодым виноторговцем, вынудившим его заключить сделку, бывшую по сути весьма выгодной. Но Вендель не мог отделаться от ощущения, что с этим приглашением как-то связан гонец графа, Райнгард фон Траунштайн. Вероятно, он ждал возможности отомстить за унижение.

Но Вендель не собирался поддаваться на его провокации. Ему не было дела до этого Траунштайна. Уговорить отца было нелегко — тот сопротивлялся изо всех сил, считая, что даже уникальная возможность пообщаться с герцогом Ульрихом и договориться о долгосрочных поставках не оправдывала такого риска. Вендель использовал все свое красноречие, пытаясь уговорить Эрхарда. Мол, прошло уже почти два месяца с прошлого покушения, да и вообще, нельзя быть уверенным, что в том переулке их с Антонием подстерегли не какие-то простые грабители. В конце концов, Венделя поддержал Антоний, пообещав наследнику Фюгера защиту, да и мастер Освальд заверил Эрхарда, что его ученик уже стал искусным фехтовальщиком, с которым так просто не совладаешь. Впрочем, мастер Освальд не знал о тайне Венделя.

Солнце уже почти село, когда они добрались до замка. Райнгард фон Траунштайн ждал их во дворе, скрестив руки на груди. На этот раз он был без доспехов. Рыцарь показался Венделю еще бледнее, чем при их последней встрече, а на его лице было написано недовольство. Складывалось впечатление, что какой-то придуманный им план не сработал. Он раздраженно покрикивал, давая указания, куда везти бочки, а затем велел слугам устроить новоприбывших на ночь. К изумлению Венделя, герцога Ульриха вообще не оказалось в замке.

— Он созвал сбор своих вассалов, — пояснил фон Траунштайн в ответ на вопрос Венделя. — Вообще-то, они должны были приехать в Хоэнурах, но герцог передумал и приказал рыцарям ехать в Штутгарт.

— Похоже, ваш господин легко меняет свои планы, — заметил Вендель.

Траунштайн смерил его злым взглядом. Ему очень хотелось съязвить, но рыцарь сдержался и промолчал. Он даже пригласил Венделя поужинать с ним.

Наемники вдоволь повеселились во дворе, наслаждаясь обильной пищей и отличной выпивкой, но Вендель рано удалился в комнату, отведенную ему фон Траунштайном. Парень, погрузившись в раздумья, улегся на кровать, а Антоний вытянулся в углу на соломенной лежанке. При виде винного подвала в Хоэнурахе Вендель вспомнил о таком же подвале в Адлербурге. Теперь он был уверен, что в день смотра невест побывал там не один раз. Он вспоминал длинное помещение с множеством бочек с двух сторон. В одной из стен винного погреба была дверь. А за ней?..

Вендель прикусил губу. Он побывал в той комнате. И что-то увидел. Что-то, что не должен был видеть. Теперь он это понимал. Но что? И что произошло потом? Де Брюс застал его там? И поэтому нанял убийцу? Нет, это невозможно. Если де Брюс действительно что-то прятал в комнате за винным погребом и Вендель невольно открыл эту тайну, то граф ничего об этом не знал. Иначе Вендель никогда бы не покинул пределы Адлербурга. Его убили бы прямо там.

* * *

Эберхард фон Закинген обглодал куриную ножку и бросил кость в угол.

— Врачевательница, значит, — пробормотал он. — Интересно. Ты знаешь, где она научилась мастерству целительницы?

Его собеседник, крестьянин из Гульбена, деревушки неподалеку от заброшенного хутора, запустил грязную пятерню в волосы и почесал затылок. В ходе расследования фон Закинген пригласил его на кружку вина в трактир «Бражник».

— Ну, этого я не знаю, — жуя, пробормотал крестьянин.

— А кто знает? — Фон Закинген жестом подозвал служанку, и та поспешно поставила на стол еще один кувшин вина.

Завсегдатаи «Бражника» были не самой приятной публикой, но обслуживали тут быстро, еда была сытной, а вино — вкусным.

Крестьянин опять почесался. Фон Закинген едва сдержался, чтобы не ударить его по руке. Одежда крестьянина кишела вшами.

— Думаю, никто не знает, что она за птица, — протянул крестьянин. — Однажды появилась в наших краях, и все тут. Ида пришла с ней в деревню покупать колбасу. Гензель как раз свинью зарезал. Когда ж это было? На Иоанна Предтечи, выходит. «Это Мехтильда, наша новая служанка», — сказала Ида. Я тогда об этом не задумался как-то. Хотя удивился, конечно. Откуда у Германа деньги на служанку? А что Мехтильда во врачевании разбирается, мы узнали после нападения на караван.

— Тогда она спасла купцов, — кивнув, сказал фон Закинген.

— Точно.

— А больше ты о ней ничего не знаешь? — Фон Закинген вытащил из миски очередную ножку, осмотрел поджаристую золотистую корочку и с аппетитом принялся за еду.

Крестьянин отхлебнул вина.

— Ничего, господин. — Он жадно смотрел на миску.

Фон Закинген придвинул к нему еду.

— Налетай.

Мужика упрашивать не пришлось. Левой рукой он схватил бедрышко, правой — крыло и впился в нежное мясо гнилыми зубами. Фон Закингена затошнило от этого зрелища, но глоток вина помог побороть отвращение. Подождав, пока крестьянин доест, он продолжил расспросы:

— А что о ней говорят?

— Болтают, будто она чародейка. Ведьма. Видели ее волосы, господин? Рыжие. Прям огненные. А на солнце они светятся.

Мужик, сидевший за соседним столиком, пододвинулся к ним. Судя по виду, он был ремесленником, работал с кожей. Может, пояса делал. Или седла.

— Я сам видел, господин, — заговорщически прошептал он. — Когда она из дома кузнеца выходила, ее волосы светились подобно солнцу. — Он говорил так тихо, что фон Закинген почти ничего не понимал. — Она в сговоре с дьяволом, вот что я вам скажу. От него у нее эти ведовские силы.

Фон Закинген встал. Он услышал достаточно, у этих суеверных дурачков ему больше ничего не узнать, разве что сплетни о поразительных способностях Мехтильды. А это ему ничем не поможет.

Он бросил пару пфеннигов на стол.

— Выпейте за мое здоровье.

На улице прохладный ночной ветерок ударил ему в лицо. Фон Закинген посмотрел на север, где вдалеке возвышалась черная гора Эгис. Где-то там на соломенной лежанке спала Мехтильда. Фон Закинген сжал кулаки. Эту девчонку окружала какая-то тайна, в этом сплетники не ошибались. Но тайна ее заключалась не в том, что она ведьма или вступила в сговор с дьяволом. В такую чушь фон Закинген не верил. Он был уверен, что ее тайна куда приземленнее. И в чем бы она ни состояла, фон Закинген это выяснит.

* * *

Как быстро пролетело время! Еще вчера стояло лето, а уже сегодня над полями поплыл туман, кроны деревьев окрасились золотисто-желтым, а в воздухе запахло зимой. Дрожа от холода, Мелисанда умылась, чтобы поскорее проснуться, оделась и вышла за дверь. Пахло свежей листвой и дымом. Девушка собиралась пойти в сарай подоить коз, но тут ее взгляд упал на стену рядом с дверью. Она привыкла к виду этой стены: облупившаяся краска, слой пыли и грязи. Но Мелисанда не ожидала увидеть рисунок на стене — сейчас там красовалась уродливая жаба с огромными глазищами и омерзительными бородавками. И жаба была не коричневато-зеленой, какой сотворил ее Господь, а багровой, точно ее нарисовали кровью.

Мелисанда огляделась в поисках обидчика, но никого не было видно. А ведь нарисовавший жабу должен был находиться где-то рядом, краска еще не высохла. К тому же никто не смог бы сделать такой рисунок в темноте. Кто-то был здесь, был так близко, что только тонкая стена дома разделяла их, стена и дверь без засова. Кто бы это ни был — он мог войти в дом и задушить Мелисанду во сне, а она даже не поняла бы, что происходит. Мелисанда вздохнула. Наверное, вести о ее талантах врачевательницы вышли за пределы Ураха. И хотя никто еще не додумался связать разбирающуюся во врачевательстве служанку с хутора Вайгелина и палача из Эсслингена или пропавшую Мелисанду Вильгельмис, ей все равно угрожала опасность. Жаба была символом ведовства и демонопоклонничества, и Мелисанда знала, что скажут о ней люди. И как она могла быть столь неосторожной!

На хуторе стало небезопасно. Да и вообще где бы то ни было еще. Пока ей приходится скрываться от Оттмара де Брюса, она нигде не будет в безопасности. И был только один способ все изменить.

Мелисанда сходила в дом и принесла таз с водой. Одним движением она выплеснула все на стену. Вниз потекли багровые разводы. Девушка взяла тряпку и принялась стирать рисунок. Она носила ведро за ведром от колодца и остановилась, только когда пальцы свело от холода. В рисунке уже нельзя было разобрать жабу, но следы алого на стене остались.

Мелисанда устало села у колодца. Нельзя рассказывать о случившемся Иде и Герману. Не нужно беспокоить стариков. И не нужно подвергать опасности этих добрых людей, принявших ее, как родную дочь. Мелисанда надеялась хотя бы провести зиму у Иды и Германа, а потом строить планы на будущее. Но эта жаба на стене была предупреждением: у нее нет времени, ее дни на хуторе сочтены.

Мелисанда вспомнила о ткани. Вчера она помогла жене ткача, упавшей с лестницы. За это супруг пострадавшей подарил ей четыре локтя темно-зеленой шерсти на платье. Ткань была слишком дорогой, чтобы принять ее как оплату за услуги. Слишком дорогой, чтобы простая служанка могла носить сшитое из нее платье. Но ткач ничего не хотел об этом слышать.

— Зеленое платье будет отлично сочетаться с твоими рыжими волосами, — сказал он. — Подожди немного, дитя. Все юноши города будут у твоих ног, и ты оглянуться не успеешь, как выйдешь замуж за какого-нибудь ремесленника. Не можешь же ты вечно сидеть у этих стариков!

Мелисанда тогда смущенно потупилась и поблагодарила доброго ткача. Ей вспомнился Адальберт, мужчина, за которого она хотела выйти замуж. И в котором так быстро разочаровалась. Потом ее мысли приняли другое направление, и образ Адальберта сменился воспоминаниями о купце из Ройтлингена, Венделе Фюгере. Удивительно, куда человека могут завести мечты! Мысленно обозвав себя дурой, Мелисанда отправилась домой. Шерсть ей пригодится. Если придется снова пуститься в бега, то все станут искать молодую девушку. Значит, чтобы спрятаться, ей придется опять переодеться мужчиной. Сегодня же вечером, покончив с домашними делами, она сошьет себе мужское платье.

* * *

Стол ломился от яств. Десятки свеч мерцали в серебряных подсвечниках, разноцветные стеклянные шарики, рассыпанные по шелковой скатерти для украшения стола, поблескивали, отражая свет. Играли музыканты, по залу разносились нежные переливы свирели и заунывный ритм боурана[37].

Слуги внесли на серебряных подносах жареных павлинов. Приготовленных птиц украсили перьями, и их тушки отливали темно-синим, а круги на перьях, напоминавшие глаза, казалось, следили за гостями. Первая перемена блюд.

Герцог Ульрих III встал, и в зале воцарилась тишина. Музыканты отложили свои инструменты.

— Уважаемые графы и рыцари, дорогие друзья! — начал он. — Позвольте мне поднять этот тост за успех нашего мероприятия. Мы долго вели переговоры, они были нелегкими, но нам удалось прийти к соглашению. Герцогство Вюртемберг может гордиться тем, что им управляют столь мудрые мужи. Я благодарю вас за верность! — Он поднял бокал с рубиново-красным вином.

Мужчины в зале повторили его жест.

— За нашего сюзерена, герцога Ульриха! — воскликнул пухлый старик с серыми, как у мыши, волосами.

— За нашего сюзерена! За Ульриха! — подхватили остальные.

Ульрих поклонился и опустился на обитый красным бархатом стул. Вновь зазвучала музыка, в зале загалдели.

— Вам действительно нужно покинуть наши края, друг мой? — Ульрих повернулся к своему соседу по столу.

Толстяк с тусклыми волосами, Буркхард фон Мельхинген, был доверенным лицом и другом герцога.

— Долг зовет. Я уже давно собирался отправиться в паломничество. — Буркхард пожал плечами. — Еще немного — и старость не даст мне выдержать все тяготы путешествия.

— Ах, дорогой мой Буркхард, кому вы это говорите… — Ульрих вздохнул. — Год от года мы не становимся моложе. Мне уже почти сорок. И кто знает, сколько еще лет подарит мне Господь.

— Давайте поговорим о чем-то более приятном. Я слышал, вы подумываете о присоединении Эльзаса. Как обстоят дела?

Ульрих улыбнулся.

— Дела обстоят хорошо. Но молчите об этом, переговоры еще не завершились.

Буркхард заговорщически кивнул.

— Я нем как могила.

— Я полагаюсь на вас. — Герцог перевел взгляд на Оттмара де Брюса, мрачно жевавшего паштет. — Что вы о нем думаете?

— О де Брюсе? — Фон Мельхинген повернулся к графу. — Мне доподлинно неизвестно, но, если верить слухам, он страшнее дьявола. Правда, доказательств его преступлений так никто и не нашел. Может быть, люди отзываются о нем столь нелицеприятно из-за его мрачного вида. Впрочем, не такой уж он и неприятный человек. Мне рассказывали, что де Брюс умеет устраивать роскошные празднества. Свадьбу отметил на широкую ногу.

— Вы ему доверяете?

— Он ваш верный вассал, Ульрих. В этом я убежден. — Буркхард задумался. — Но я не доверил бы ему жизнь моих сыновей.

Ульрих кивнул.

— Я тоже. Впрочем, то же самое можно сказать о большинстве людей в этом зале. — Он усмехнулся. — Конечно, исключая вас, дорогой Буркхард.

Принесли вторую перемену блюд — мясо, рыбу, красиво украшенные десерты. Все пили вино, разговоры становились более развязными, настроение — расслабленнее. Оттмар де Брюс был одним из первых, кто вскоре после полуночи удалился в свои покои. Ульрих задумчиво посмотрел ему вслед. Он решил внимательнее присмотреться к этому странному человеку. Никогда не мешает проверить…

* * *

Мелисанда вздрогнула и чуть не выронила ковш, которым набирала воду в миску для умывания. Кто-то ломился в дверь с такой силой, будто собирался разнести дом в щепки. Ни Ида, ни Герман не стали бы так стучать.

— Кто там? — Мелисанда попыталась придать своему голосу строгий тон.

Отставив ковш, она открыла дверь. Перед ней стоял мальчик чуть старше ее самой и смущенно крутил в руках шапку.

— Мой господин, Иаков, сын Натана из Ураха, прислал меня, госпожа.

— И что нужно Иакову, сыну Натана, от служанки?

— Он просит вас помочь его жене. Ребенок никак не родится, моя госпожа страдает, а господин переживает, что мать и дитя не выживут.

Мелисанда покачала головой. Во-первых, она понятия не имела, как принимать роды. Во-вторых, роженица была еврейкой, а Мелисанда не знала, какие запреты существуют на этот счет в еврейской общине, не говоря уже о законах города: вполне могло оказаться, что в Урахе христианам запрещено входить в дома евреев. В каждом городе существовали свои предписания, но пусть Мелисанда даже ничего бы и не нарушила, всегда стоило держаться подальше от евреев. Она и так уже кого-то разозлила, судя по жабе на стене.

— Убирайся и скажи господину, что я не повитуха, — напустилась она на слугу. — Я ничего не понимаю в том, как принимать роды.

Но слуга не унимался.

— Городская повитуха отказывается заходить в еврейский квартал. А наша заболела. В доме нет женщины, которая могла бы помочь моей госпоже.

— Я ничего не могу с этим поделать. — Мелисанда старалась сохранять спокойствие. — У меня своих забот хватает.

— Мой господин говорит, что вы хорошая женщина и следуете христианской заповеди любви к ближнему.

Мелисанда прищурилась.

— Что твой господин понимает в христианских заповедях? Разве он не из народа, распявшего Христа?

Слуга испуганно потупился.

— Он приказал мне не возвращаться без вас в Урах. Что же мне делать?

Мелисанда вздохнула. Ей было жаль этого парня. И женщину, которой никто не мог помочь в столь трудный час. Что же делать?

— Я ничем не могу помочь твоей госпоже. Я только навредила бы ей. Скажи своему господину, это мой окончательный ответ.

Мальчишка расплакался.

— Все пропало. Я не могу вернуться в дом моего господина. Моя госпожа умрет, как и ее ребенок. А господин не вынесет этого и наложит на себя руки. За одну ночь погибнет вся семья. И поверьте мне, добрая женщина, Иаков, сын Натана, не распинал Иисуса Христа.

Мелисанда тихо ругнулась, перекрестилась, собрала все, что могло бы пригодиться при родах, и велела слуге вести ее в Урах.

Еврейский квартал находился прямо за рыночной площадью. Они прошли мимо дома резника, мимо дома ювелира и в конце концов остановились у большого красивого здания. Постучав, слуга подтолкнул Мелисанду к двери.

В дверном проеме возник высокий мужчина с пышной бородой, настолько широкоплечий, что едва мог пройти в дверь. На нее тут же излился поток непонятной речи — Мелисанда не разобрала ни слова. Вероятно, Иаков говорил на идише, языке евреев. Но благодарность на его лице не требовала перевода. Увидев недоумение в глазах Мелисанды, мужчина хлопнул себя по лбу и, перейдя на немецкий, подозвал служанку:

— Отведи врачевательницу к Лии и делай все, что она скажет!

При виде роженицы Мелисанда испугалась. Женщина, скорчившись, сидела на стуле и стонала. Вся ее одежда пропиталась потом, две служанки поддерживали Лию под руки и выжидательно смотрели на Мелисанду.

Что делать? Мелисанда пару раз видела, как на свет появляются телята, и однажды при ней крестьянин засунул руку в чрево коровы, чтобы повернуть теленка в правильное положение. «Он должен идти головой вперед», — бормотал тогда крестьянин. Может быть, в этом дело? Но что, если это не так? Что, если женщина и ее ребенок умрут?

— Разрешите… — Мелисанда вымыла руки горячей водой и крепким вином, встала на колени и осторожно запустила руку в лоно женщины, нащупывая головку ребенка.

Малыш действительно неудачно повернулся, ножка не давала ему выйти.

— Мне нужно немного повернуть ребенка. Может быть больно, — предупредила Мелисанда.

Лия не ответила, только тихо застонала. Наверное, она вообще не понимала, что говорит Мелисанда.

Девушка просунула руку глубже. Лия закричала от боли, служанки побледнели, но Мелисанда старалась не обращать на них внимания, не думать о том, в какой опасной ситуации оказалась. Пальцы нащупали голову, и Мелисанда осторожно принялась поворачивать ребенка. Понемногу, по чуть-чуть. Ей казалась, что голова малыша хрупкая, как сырое яйцо.

Наконец голова очутилась в правильном положении.

Потом все произошло очень быстро. У Лии начались сильные схватки, женщина застонала, и из ее тела вышел здоровый мальчик. Ребенок сразу же закричал.

Мелисанда перерезала пуповину и вложила дитя в руки усталой, но счастливой матери.

Девушка вытерла покрытый капельками пота лоб и облегченно вздохнула. От усталости у нее кружилась голова. Но она справилась. Мать и ребенок выжили.

Отмыв руки от крови, Мелисанда приказала одной из служанок уложить Лию в кровать и вышла из спальни. Под дверью нетерпеливо расхаживал туда-сюда хозяин дома — ему строжайше запрещалось присутствовать при родах. Он слышал крики жены, но услышал ли сына? Когда Мелисанда сказала ему, что с матерью и ребенком все в порядке, глаза Иакова наполнились слезами. Он взял девушку за руки, низко поклонился и протянул ей мешочек с деньгами.

— Прошу вас, возьмите!

Но Мелисанда подняла руки. То, что она помогла жене Иакова, было лишь везением. И Лия, и ее ребенок были обязаны жизнью Господу, принявшему такое решение. А брать деньги у еврея — грех. Иаков понял ее жест, спрятал кошель и еще раз поклонился.

— Тогда я отдам эти деньги бедным. Благодарю вас, и да хранит вас Бог. Может быть, вы примете в дар коня?

Мелисанда покачала головой и вышла из дома. В переулке было тихо и безлюдно, на душе у девушки царил покой. Новорожденный, этот кричащий комочек плоти, пробудил в ней надежду. В мире было много ужасов, много зла, страданий, смерти. Но жизнь продолжалась.

По переулку брел какой-то мужчина — еврей, судя по его желтой шапке. Он недовольно покосился на Мелисанду, но ничего не сказал и зашел в один из домов. Пора было отправляться на хутор.

Путь по дороге, спускающейся к Гульбену, и днем был тяжелым, в темноте же приходилось быть особенно осторожной, поэтому Мелисанда понимала, что нужно торопиться. Девушка поспешно свернула на рыночную площадь. Там она встретила двух женщин, знакомых ей по прогулкам в городе. Девушка приветливо поздоровалась с ними, но они отвернулись, недовольно пробормотав что-то.

Мелисанду бросило в дрожь. Она быстро прошла через Пфальцские ворота — к счастью, их еще не закрыли на ночь — и, широко шагая, направилась в сторону Гульбена. Но даже на крутой тропинке, ведущей к Эгису, холод все еще сковывал ее ноги.

* * *

Захария обвел взглядом посетителей «Бражника». За одним из столиков сидели его друзья: Урбан, Лукас, Георг и Вайт. Удовлетворенно хмыкнув, широкоплечий подмастерье мясника протолкался сквозь толпу у прилавка.

— Захария, дружище, как я рад тебя видеть! — воскликнул Лукас, мыловар.

Он был на голову ниже Захарии, но свой рост восполнял шириной плеч. А низкий бас придавал ему импозантности.

— У нас тут такой разговор зашел… Думаю, тебе тоже будет интересно.

Захария пододвинул себе стул и, устроившись за столиком, подозвал служанку. Вскоре перед ним на столе стояла кружка пива. Осушив ее в один присест, парень заказал себе еще. И только тогда прислушался к словам мыловара.

— Рассказывай, Лукас. О чем речь?

Но прежде чем Лукас успел ответить, Урбан, шорник, подался вперед.

— Ведьма, — прошептал он. — Мы говорили о рыжей ведьмочке с хутора. В среду о ней спрашивал какой-то чужак. Рыцарь. Сидел здесь с каким-то крестьянином из Гульбена, да так на него давил, точно вино хотел выжать.

— Да уж, тут волей-неволей призадумаешься, что ему нужно от цыпочки, — поддакнул Вайт, канатчик, с руками толстыми, как две березки.

— Я тебе вот что скажу, — продолжил Урбан, неодобрительно покосившись на Вайта. — Этот рыцарь знает, что делает. Видел бы ты его физиономию. Мрачнее тучи.

— Но рыцари не охотятся на еретиков, — возразил Георг, щеточник. На его лице виднелись многочисленные шрамы — похоже, били его чаще, чем кормили. Нос был сломан в нескольких местах, а левый глаз запал глубже правого. — Если б это был инквизитор, тогда другое дело.

— Неужто ты не веришь в то, что она ведьма? — фыркнул Лукас.

— Не знаю… — Георг неуверенно пожал плечами. — Она ж ничего плохого не сделала, верно говорю?

— Ничего плохого не сделала?! — напустился на него Вайт. — На прошлой неделе Грета заболела, женушка пуговичника Зевольта. Вдруг лихорадка скосила. И знаете что? Тем утром к ней эта ведьма заходила, пуговицы покупала!

Какое-то время все озадаченно молчали. Служанка принесла еще пива.

Захария откашлялся. Сейчас настал подходящий момент, чтобы поделиться с друзьями новостями.

— Но вы еще самого интересного не знаете, — самодовольно усмехаясь, заявил он. — Угадайте, где эту рыжую шлюху весь вечер носило?

— На кладбище? — У Георга от восторга расширились глаза.

Захария покачал головой.

— На живодерне? — предположил Лукас.

— В борделе? — воскликнул Урбан.

Вайт стукнул по столешнице.

— Проклятье, Захария, говори уже! Где она была?!

— В жидовском доме.

Лукас плюнул на выстланный соломой пол.

— Вот дрянная баба!

— Кто-то еще сомневается в том, что она ведьма? — торжествующе осведомился Урбан.

— Нужно что-то с этим делать, — решительно заявил Вайт.

— Надо на нее донести. Пускай ей выдвинут обвинение, приговорят ее и сожгут на костре.

— В смысле, нужно монахам о ней рассказать? — спросил Георг.

— Возможно. — Захария задумчиво потер лоб. — Если, конечно, мы не возьмем дело в свои руки.

Остальные ошеломленно уставились на него.

— Ты о чем это? — прошептал Георг. Его плоское лицо побледнело.

— О том, что мы сами схватим эту дрянь и позаботимся о том, чтобы она получила по заслугам. Кто-то же должен этим заняться.

Вайт во второй раз за этот вечер стукнул кулаком по столу.

— Я в деле.

— И я. — Урбан решительно скрестил руки на груди.

— Сожжем ведьму!

* * *

Мелисанда уставилась в темноту, пытаясь понять, что за звуки доносятся снаружи. Крик лесной кошки, шорох листьев, журчание ручья. Ничего необычного. Так почему же она проснулась? Вчера вечером она уснула мертвым сном после принятия родов и долгой дороги из города.

Что происходит снаружи? Мелисанда тихо встала с лежанки и оделась в темноте. Опять послышался шорох. Шаги. Люди.

Ярость охватила Мелисанду. Ну конечно, какой-то трус опять решил разрисовать ей стену. Ну что ж, она ему покажет!

Сунув руку под лежанку, девушка достала меч, подкралась к двери и тихонько ее приоткрыла. Хутор заливал призрачный лунный свет. От сарая к амбару шмыгнул какой-то зверек, наверное мышь.

Больше никого не было видно. Может, она ошиблась? Или воображение сыграло с ней дурную шутку? Или же от страха она начала слышать то, чего на самом деле нет?

Когда Мелисанда уже собиралась закрыть дверь, неподалеку послышался шепот. Повернув голову, девушка увидела отблески факелов — откуда-то из-за дома. Сердце гулко застучало в груди. Распахнув дверь, Мелисанда осторожно пошла вдоль стены. Свет стал ярче, казалось, факелов было много. И вдруг столб огня ударил в ночное небо.

Ида! Герман! Мелисанда выскочила из-за угла.

Она была права — домик стариков объяло пламя. Дерево потрескивало, соломенная крыша искрила, и огонь разносило ветром по двору. Перед домом стояли несколько человек. В отблесках огня их ликующие лица были похожи на уродливые звериные морды.

— Ведьма горит! — крикнул худой мужик с длинными косматыми волосами.

— Пусть пламя пожрет это дьявольское отродье! — Опьяненный победой, второй вскинул кулак к небу.

И в этот момент в доме завопила Ида.

У Мелисанды слезы полились из глаз. Она должна помочь старикам! Но как? Между ней и горящим домом стояли мужчины. Насколько Мелисанда могла разобрать, их было пятеро. Даже если эти мужчины были пьяны и безоружны, одной ей с ними не справиться. Вопли Иды становились все громче, затем старушка завизжала в предсмертном ужасе. Германа слышно не было, наверное, он задохнулся во сне. Или эти сволочи убили его до того, как поджечь дом.

Мелисанда покрепче перехватила меч.

Один из мужчин, низкий уродец с покрытым шрамами лицом, оглянулся и потрясенно вытаращился, увидев Мелисанду.

— Вон она! Ведьма! — заорал он. — Она сбежит! Не дайте ей оседлать метлу! Быстрее!

Остальные тоже повернулись. Двое мужчин бросились к ней, трое остальных недоуменно переводили взгляд с нее на горящий дом. Очевидно, они не знали, что Мехтильда живет отдельно от стариков, и подумали, что она выбралась из пламени благодаря своим ведовским силам.

Значит, это не они рисовали жабу на стене ее жилища.

Мелисанда сжала меч. Если эти сволочи считают, что она чародейка, то это может спасти ей жизнь.

Когда мужчины подбежали к Мелисанде, крыша дома обрушилась. Крики Иды прекратились.

— Господи, прими души этих добрых людей — и помоги мне! — взмолилась Мелисанда.

А затем она изо всех сил обрушила клинок на первого поджигателя. Тот потрясенно уставился на нее и пошатнулся. Но ее триумфу не суждено было продлиться. Второй поджигатель набросился на Мелисанду. Ей едва удалось парировать его удар мечом. Остальные тоже оправились от неожиданности и побежали к девушке. Увидев искаженные ненавистью лица, Мелисанда ужаснулась, но, тем не менее, решила не отступать. От страха и отчаяния кровь стыла у нее в жилах, но девушка занесла меч. Если пришел ее смертный час, она не сдастся без боя!

* * *

Эберхард фон Закинген сел за стол и подозвал трактирщика:

— Кувшин вина! Лучшего!

Он пригладил волосы и зевнул. Завтра нужно будет возвращаться в Адлербург, а он так ничего и не выяснил о девчонке с хутора. Собственно, чего он ждал? Не стоило сюда ехать. Нужно выбросить малышку из головы, прежде чем она сведет его с ума. Трактирщик «Бражника» лично принес ему вино.

— Господин, мне сказали, что вы недавно спрашивали о служанке с хутора Вайгелина. Это так?

— И что с того? — Фон Закинген удивленно уставился на мужика. — Тебе какое дело?

Трактирщик пожал плечами.

— Я подумал, вам будет интересно узнать, что сегодня несколько мужчин отправились из этого трактира на хутор. Навестить ведьмочку.

Фон Закинген позабыл об усталости.

— Что это значит? Зачем?

— Доподлинно мне неизвестно, господин, — с невинным видом ответил трактирщик. — Моя служанка, Мария, слышала, как они это обсуждали. Мол, нужно остановить ведьму. Сжечь на костре. Но чего тут только не болтают, стоит только пару кружек пива выпить.

— А что было потом? — Фон Закинген вскочил.

— А потом они ушли. Больше я ничего не знаю. Наверное, расползлись по домам, спят под боком своих женушек. Таким лишь бы языком потрепать.

Фон Закинген схватил трактирщика за грудки.

— Молись, чтобы так и было. — И он бросился к двери.

Фон Закинген подгонял своих солдат, будто за ними гнался сам дьявол. Капитан и его спутники галопом неслись по дороге к Гульбену. Если бы не полная луна, заливавшая все вокруг молочным светом, это было бы самоубийством.

— Но! Но! — пришпоривал коня фон Закинген.

Что-то подсказывало ему, что трактирщик ошибался насчет этой пьяни. Они наверняка не разошлись по домам, чтобы улечься под бок женам. Вот уже несколько дней атмосфера в Урахе была тревожной и постепенно накалялась. Нужно было обратить на это внимание. На это указывали все знаки. Как он мог быть так слеп?!

Отряд вылетел из леса в открытое поле. Лошади фыркали, их тела покрылись потом от напряжения.

Издалека фон Закинген увидел зарево пожара, разгонявшее ночную тьму.

Вновь пришпорив коня, рыцарь издал боевой клич.

«Ох уж эти женщины, — подумал он. — Превращают нас в идиотов».

* * *

Мелисанда пригнулась и отпрыгнула в сторону. Нужно было справиться с этим противником, пока не подбежали остальные. Толстяк, которого она ранила, уже пришел в себя и готов был наброситься на нее. Девушка лихорадочно раздумывала. Если ей удастся отвлечь их, тогда она сумеет уйти. Они были пьяны и неповоротливы, к тому же никогда здесь не бывали. Мелисанде понадобится крохотное преимущество во времени, чтобы успеть спрятаться в лесу, где она знала каждый камень, каждое дерево. Где в тайнике лежали ее вещи.

Первый из троицы подбежал к ней. Лицо его казалось плоским из-за сломанного носа. Нападавший занес меч. Мелисанда отпрыгнула назад, уворачиваясь. Сбоку ее атаковал раненый толстяк, в его глазах горела ненависть. Мелисанда повернулась в другую сторону, но там стоял громила, готовый наброситься на нее с мечом. Он был не особо ловким, и только благодаря этому девушке удалось уйти от его удара. Но сейчас ее окружили.

В этот момент из леса донесся жуткий вопль — то ли рев медведя, то ли крик ястреба. Поджигатели замерли.

Не мешкая ни секунды, Мелисанда шмыгнула мимо раненого и помчалась к воротам хутора. Мужчины за ее спиной чертыхались, но девушка не оглядывалась. Петляя, она бежала по полю, скрываясь за одиноко растущими деревьями и кустами. Вдалеке она разглядела всадников, несшихся галопом от дороги на Гульбен к хутору.

Наконец Мелисанда добежала до леса. Легкие горели огнем, но теперь она была в безопасности. Спрятавшись за могучим дубом, девушка оглянулась. Пятеро мужчин преследовали ее, они уже почти добрались до кромки леса. Но поджигатели разделились, значит, они не видели, куда она скрылась.

За мужчинами гнались всадники. Кто-то проскакал по хутору, кто-то мчался к лесу. Мелисанда не поняла, хотели ли они поучаствовать в охоте на ведьм или, напротив, собирались вступить в бой с поджигателями. Да это и не имело значения.

Отвернувшись, она побежала по лесу, выставив вперед руки, чтобы защитить лицо от ударов веток. Временами девушка останавливалась и прислушивалась. Но в лесу было тихо. Добравшись до своего тайника неподалеку от ручья, она протиснулась сквозь заросли и спряталась в небольшой пещере. Поджав колени к груди, беглянка свернулась в клубочек и затихла, ожидая, пока дыхание успокоится. Ида и Герман были мертвы, на нее опять охотились, но Мелисанда не плакала. Сегодня заяц превратится в сову. Она знала, что не сможет прятаться тут долго. На рассвете ее начнут искать. Мелисанда нащупала сверток, лежавший в глубине пещеры. Хорошо, что она успела сшить мужской наряд и спрятала его здесь. Что ж, пришло время вновь превратиться в мужчину. Но не для того, чтобы прятаться или убегать. Никто больше не должен пострадать из-за нее. Она стиснула кулаки, закрыла глаза и поклялась, что сегодня бежит в последний раз. Пришло время отомстить де Брюсу.

Она выбралась из пещеры, сняла голубое платье, перевязала грудь и надела штаны и сюрко из зеленой шерсти. Хотя наряд был сшит не очень искусно, Мелисанда приобрела в нем вид зажиточного молодого человека, поскольку ткань, подаренная ей ткачом, была очень дорогой. Возможно, этот дар спасет ей жизнь.

Уложив платье и остальные пожитки в котомку, она повесила сумку писаря на пояс, а затем подрезала волосы — теперь они едва доходили ей до подбородка. Это несколько изменит форму ее лица. А капюшон из той же ткани, что и плащ-сюрко, довершит дело.

Мелисанда опять прислушалась, но ее слух не улавливал ничего, кроме журчания ручья. Она набрала воды в бурдюк и отправилась в путь.

Ройтлинген. Там она сумеет отомстить Оттмару де Брюсу. А Вендель Фюгер поможет ей заманить их общего заклятого врага в ловушку.

* * *

Эберхард фон Закинген смотрел на жалкий сброд, собравшийся во дворе хутора.

— Вы нарушили законы Вюртемберга. Вы преступники, сволочи, жалкое отребье! Вы подло убили трех человек. За это вас ждет смертная казнь. И я лично позабочусь о том, чтобы вас вздернули на виселице.

— Но мы же не знали… — заикнулся было один из поджигателей, но его толкнули в бок, и он замолчал.

— Ты что-то хотел сказать, парень? — Фон Закинген угрожающе подался вперед.

Уродливый тип со сломанным носом энергично покачал головой.

Фон Закинген горько рассмеялся. Такие мужчины вызывали в нем отвращение. Трусы, ощущавшие собственную силу, только когда выступали против беззащитных женщин и стариков. Да, убить пожилых людей во сне — это они могут. А стоит им столкнуться с противником сильнее — и они уже в штаны наделали. Фон Закинген часто встречал таких слабаков на войне. Бахвалились, не закрывая рта, а едва приближался враг, они прятались по кустам.

— Ничего, заплечных дел мастер развяжет вам язык. Вы еще подеретесь за право первым признать свою вину. А теперь — шагом марш! Видеть вас не хочу.

Он подал своим солдатам знак, и те повели пленных в Урах. Сам же фон Закинген решил проехаться по хутору и все внимательно осмотреть. Уже забрезжил рассвет, и обгоревшие строения печально чернели на фоне сереющего неба. Спешившись, рыцарь направился к пожарищу. В груди у него защемило. И фон Закинген ничем не мог объяснить эту боль. Он ногами разбросал обгоревшие балки, до сих пор источавшие тепло. Вскоре он нашел то, что искал — обуглившееся человеческое тело. И еще одно. Он все перерыл в развалинах, но третье тело так и не сумел обнаружить. Может быть, оно сгорело дотла? Или кому-то из хуторян посчастливилось пережить нападение?

Эберхард фон Закинген огляделся по сторонам. Сердце забилось чаще. Выскочив во двор, он принялся обходить одно строение за другим. Ставни на одном из каменных домов казались новыми. Распахнув дверь, он затаил дыхание. Тут кто-то жил! Фон Закинген увидел нитки и иголку, обрезки зеленой ткани, деревянную кружку, миску для умывания, полотенце, а главное — лежанку, на которой явно кто-то спал этой ночью! Этому могло быть только одно объяснение — тут жила Мехтильда. А охотники на ведьм об этом не знали.

Фон Закинген выбежал из дома и еще раз обыскал весь хутор, каждое строение, все амбары и сараи, какими бы разрушенными и покосившимися они ни были. Но нигде не осталось и следа юной рыжеволосой служанки.

Наконец рыцарь вернулся к своей лошади. Девчонка, должно быть, сбежала от убийц. Сбежала и спряталась в лесу. Фон Закинген зарылся лицом в теплую мягкую гриву лошади. Итак, Мехтильда жива. Ему захотелось упасть на колени и разрыдаться от радости.

Глава 7

Отмщение

Сентябрь 1330 года

Конрад Земпах вежливо улыбался, выходя из церкви. Воскресная служба закончилась. У него было достаточно времени, чтобы все обдумать, правда, болтовня дочерей чуть не свела его с ума. Хорошо, что хотя бы старшенькую удалось обручить и в ближайшее время она покинет отчий дом. Да и младшим он собирался поскорее найти супругов. Жена может сколько угодно ворчать, что девочке в тринадцать лет еще рано выходить замуж. Земпах по собственному опыту знал, что в таком возрасте девушка уже может исполнять супружеские обязанности. Вспомнив о своем последнем свидании, Конрад невольно облизнул губы.

Но потом его лицо исказилось в недовольной гримасе. В течение последних недель многое в его жизни не ладилось, он переживал одно поражение за другим. Только теперь дела наконец-то пошли в гору. Поскольку Мельхиора, палача Эсслингена, официально признали мертвым, Земпаху приходилось вести расследование тайно. Он не переставал верить, что Мельхиор жив, что рано или поздно этот мальчишка даст о себе знать. И его усилия окупились — осведомитель по имени Петер вышел на след палача. Петеру довелось попить пива с мужчиной, чье лицо было обезображено шрамом, и парень выведал у него много интересного. К сожалению, это были всего лишь намеки, и Земпах решил вновь отправить Петера в Урах, чтобы продолжить поиски. Он даже дал ему значительную сумму, чтобы развязать язык новоиспеченному собутыльнику. Но встреча не состоялась — мужчины со шрамом в Урахе больше не было. Он как сквозь землю провалился. Петер поспрашивал жителей города, но ничего нового не узнал. Какая досада…

Земпаху хотелось самому поехать в Урах. Вот бы привезти этого палача в Эсслинген! Это стало бы его триумфом, и он доказал бы членам городского совета, что был прав. А они, в свою очередь, перестали бы смотреть на него искоса. Недавно Герольд фон Тюркхайм обозвал его одержимым — и за что? За то, что он продолжал искать еретика.

Как бы то ни было, теперь Земпах знал, что Мельхиор жив и находится в дне пути от Эсслингена. Найти бы только, где он прячется.

Земпах кивнул на прощание Хеннеру Лангкопу и его супруге и свернул в переулок Молочников. Девчонки хихикали, жена что-то говорила о чепце супруги Куниберта фон Энгерна. Земпах не слушал их болтовню. Он раздумывал о том, не предложить ли Экарию, новому палачу, дельце, от которого отказался Мельхиор.

В доме витали ароматные запахи приготовленного обеда, и настроение у Конрада сразу улучшилось. Слава Богу, к нему вернулся аппетит, как только дела пошли на лад.

На обед должен был прийти жених его дочери со своей семьей, и повар потрудился на славу. Конрад удобно устроился в кресле и приказал принести вина. После этого он погрузился в мечтания о том, что сделает с Мельхиором, если тот попадет в его ловушку.

* * *

Мелисанда устало опустилась на валун. До Ройтлингена оставалось недалеко, впереди уже показались башни Ахальма. На следующий день она войдет в город с потоком торговцев, крестьян и ремесленников и попытается остановиться в таверне Фюгера. Пришло время придумать, кем она будет притворяться в Ройтлингене. Мысль о том, чтобы выдумать себе новое имя, новую жизнь, манила и в то же время пугала девушку. А ведь ей просто хотелось вновь стать Мелисандой Вильгельмис. Но, увы, ее желанию не суждено сбыться — так не будет уже никогда. Даже если Оттмар де Брюс умрет и ее жизни больше не будет угрожать опасность, нельзя никому рассказывать о своем происхождении. Люди наверняка задумаются, где она провела все эти годы. Они станут задавать вопросы, проводить расследования. Возможно, они выяснят, что Мелисанда работала в Эсслингене палачом.

Девушка открыла сумку писаря и достала оттуда бумаги. До сих пор она лишь бегло просмотрела их — Мелисанду мучили угрызения совести из-за того, что она ограбила мертвеца. Развернув один из свитков, она начала читать. То было рекомендательное письмо, выданное Мертену де Вильмсу, писарю из Аугсбурга. Мертен проработал в городе несколько лет и проявил себя надежным и умелым мастером. Городской совет рекомендовал будущим нанимателям взять Мертена на службу.

Мелисанда зажмурилась. Мертен де Вильмс. Мелисанда Вильгельмис. Похоже, Господь Небесный вновь смилостивился над ней, направив ее стопы и послав ей документы этого человека, чтобы она поселилась в Ройтлингене под его именем. Пути Господни воистину неисповедимы: одного Он лишает жизни, дабы спасти другого.

* * *

Вендель в сопровождении Антония пересек двор и подошел к амбару с виноградным прессом. Там вовсю кипела работа: наступило время сбора урожая. Амбар представлял собой огромное, покоящееся на балках сооружение без внешних стен. Крыша защищала от непогоды пресс, который был старше самого Эрхарда Фюгера.

Когда Вендель и Антоний подошли к работникам, те как раз высыпали в пресс корзины спелого винограда. В ведре собирался сок, вытекший из винограда еще до начала давки. Из этого сока потом сделают самое дорогое и вкусное вино. Тут витали восхитительные ароматы, в воздухе уже чувствовалась осенняя прохлада, но работникам было жарко, они потели.

Венделю нужно было проследить за тем, чтобы они хорошо справились со своей задачей.

Он уже собирался дать указания, когда заметил, что кто-то подошел к входу в таверну. Вендель велел работникам продолжать, а сам пересек двор и вышел на улицу.

— Мы еще не открылись! — крикнул Вендель, махнув рукой незнакомцу.

Парень повернулся к нему. Он был еще очень молод, голубые глаза блестели, черты лица поражали своей красотой. Что-то в этом безбородом лице показалось Венделю знакомым. Наверное, этот гость уже останавливался в их семейной таверне.

— День добрый. — Незнакомец вежливо поклонился. — Меня зовут Мертен де Вильмс, я родом из Аугсбурга. Хотел бы снять комнату. У вас в таверне можно остановиться на несколько дней? Или даже недель?

Голос у де Вильмса был очень хриплым, будто он еще не оправился от простуды. Неудивительно — в такую сырую осеннюю погоду немудрено простудиться.

— Да, конечно. — Вендель смущенно пригладил волосы. — Я думал, вы хотите выпить вина в нашем трактире при таверне.

Де Вильмс улыбнулся.

— Я запылился с дороги, но у меня есть деньги. Если хотите, я заплачу вам пару крейцеров наперед. — Он потянулся за кошелем.

Вендель отмахнулся.

— Мы уладим это позже, господин де Вильмс. Вначале я покажу вам комнату. Вам помочь с багажом?

— Нет, спасибо, — ответил юноша, — у меня с собой только котомка.

— Тогда следуйте за мной, я вас проведу. Лестница кажется узкой, но комната, уверяю вас, просторная и светлая. От нас как раз вчера съехал постоялец.

Вендель открыл дверь и провел гостя на второй этаж. Антоний собирался последовать за ними, но Вендель приказал ему ждать в зале трактира.

В отличие от постоялых дворов, где гости спали в больших залах на соломенных лежанках, а то и ночевали на лавках прямо в трактире, у Фюгеров сдавались отдельные комнаты для зажиточных путников, поэтому у них обычно останавливались купцы, богатые ремесленники, а иногда и люди знатные. Они же смаковали вино в трактире. Именно поэтому Вендель предпочитал ходить в другие заведения в городе, где можно было расслабиться, покутить с друзьями и не думать о хороших манерах. Но в последние недели такие развлечения не приносили ему ни радости, ни удовлетворения.

— Прошу вас. — Вендель открыл дверь в небольшую комнату.

Окна выходили во двор, почти половину комнаты занимала кровать с соломенным матрасом и шерстяным одеялом, рядом стоял сундук для пожитков гостя.

— Очень мило, — пробормотал де Вильмс.

— Хотите отобедать в трактире? — поинтересовался Вендель. — Я скажу повару.

— Не откажусь, — сказал де Вильмс и бросил котомку на кровать. — А пока, прошу вас, пусть мне принесут кувшин вина и воды для умывания.

— Будет сделано, господин. — Поклонившись, Вендель вышел за дверь и спустился по лестнице.

Этот незнакомец показался ему странно притягательным. Ох, наверное, все дело в том, что он очень молод, но при этом по-взрослому серьезен.

* * *

Жизнь в облике мужчины была намного легче. Никаких неприятных вопросов — мол, красотка, почему идешь одна? Никаких похотливых взглядов. Никаких пошлых шуточек. К мужчине все обращались с должным почтением.

Мелисанда осмотрела комнату: ни грязи, ни паутины. Солома была свежей, пол натерли песком, судя по красивым полосам на досках. Фюгеры свое дело знали.

Мелисанда легла на кровать и уставилась в потолок. Первый шаг сделан. Вендель, правда, таращился на нее, как на привидение, но не узнал. И он не заметил, что она женщина. Спасибо Раймунду, который кое-чему научил ее. «Не виляй бедрами, — не уставал повторять ее приемный отец. — Мужчины вообще не двигают бедрами. И жестикулируй побольше! Представь себе, что ты входишь в комнату и хочешь произвести впечатление, будто все тут принадлежит тебе. Именно так себя ведут мужчины». Мелисанде было трудно постоянно следить за своей походкой и жестами, но со временем она привыкла. Вскоре Мелисанда научилась вести себя и как мужчина, и как женщина, и Раймунд был потрясен, когда она показала ему, как умеет перевоплощаться.

Мелисанда вздохнула. Ей не хватало Раймунда, но она знала, что нужно взять себя в руки и не впадать в хандру.

Впрочем, на это у нее не было времени. К тому же возникла другая проблема, которую она не успела обдумать. В Эсслингене она притворялась немой. Но Мертен де Вильмс должен был говорить. Несмотря на то что у нее был низкий голос, она все равно боялась выдать себя. Поэтому по дороге в Ройтлинген она кричала до тех пор, пока не сорвала голос. Мелисанда пыталась подражать крикам животных, пению птиц, шипению лесного кота, чтобы случайный встречный не обратил на нее внимания. Теперь она настолько охрипла, что никто по ее голосу не понял бы, что она женщина. Но это продлится всего пару дней. Потом придется придумать что-то еще.

В дверь постучали.

Мелисанда села на кровати.

— Да? — прохрипела она.

— Обед готов, господин.

По голосу она узнала, что это та самая служанка, которая утром принесла ей воду и вино. Прежде чем выйти из комнаты, Мелисанда удостоверилась в том, что ничто ее не выдаст. Накидку палача и женское платье она зашила в соломенный матрас, меч висел на стене. В городе с ним все равно нельзя было ходить.

В трактире она увидела нескольких пожилых, хорошо одетых мужчин — очевидно, им нужно было обсудить какой-то серьезный вопрос. Скользнув по Мелисанде взглядом, они вернулись к своим делам. За столиком в углу устроился одинокий гость, разложивший перед собой пергамент с какими-то записями.

А у прилавка стоял Вендель и приветливо улыбался ей. Сердце Мелисанды остановилось.

— Вы не окажете мне честь отобедать со мной, господин де Вильмс?

Не ожидавшая подобного предложения, Мелисанда ошеломленно кивнула.

— Да, с удовольствием. Это будет честью и для меня.

Он проводил ее к столику в нише. Слуга принес суп.

— Не расскажете ли, какие дела привели вас в Ройтлинген, господин де Вильмс? — осведомился Вендель, когда они съели по паре ложек.

— Ммм… — Мелисанда лихорадочно раздумывала, что ей сказать в ответ.

— О! — воскликнул Вендель, заметив ее заминку. — Простите мое любопытство, это было неуместно.

— Не в том дело, господин Фюгер, — спокойно произнесла Мелисанда. — Я ценю людей, которые прямо высказывают, что у них на уме. К сожалению, ответить на ваш вопрос не так-то просто. Дело в том, что несколько лет я работал писарем в Аугсбурге, но теперь — по личным причинам — решил сменить обстановку. В Аугсбурге меня ничего не держит. И я подумал, почему бы не отправиться в Ройтлинген? Он не хуже любого другого города.

Мелисанда заметила, как в глазах Венделя загорелся интерес, когда она упомянула о «личных причинах». Наверное, он подумал о разбитом сердце или семейной ссоре. Как бы то ни было, теперь виноторговец смотрел на нее с сочувствием.

— Надеюсь, в этом городе кому-нибудь нужны услуги писаря, — продолжила Мелисанда, прежде чем Вендель успел задать вопрос о ее прошлом.

— Вы приняли верное решение, господин де Вильмс. Господь направил вас в нужное место. Я знаю, где вы сможете устроиться на работу.

У Мелисанды на лбу выступили капельки пота. С одной стороны, события развивались наилучшим для нее образом, с другой же — она шла на страшный риск. Да, Мелисанда умела читать и писать, неплохо владела латынью, но больше ничто не могло ей помочь выдать себя за писаря. Она не знала, как составлять договоры, не владела устойчивыми оборотами, которые обычно употребляются при оформлении завещаний или написании деловых писем. В своей жизни она видела только несколько документов — признания, которые записывал писарь при эсслингенской тюрьме, и те, что были найдены на теле мертвого писаря.

— Писарь, который раньше составлял для нас документы, начал слепнуть. Недавно он написал несколько строк текста друг поверх друга и даже не заметил этого. Мне пришлось все переписывать. Но мне не по душе такая работа, потому что больше чернил остается у меня на пальцах, чем на пергаменте. — Вендель рассмеялся и внимательно посмотрел на нее. — Что скажете?

Мелисанда отхлебнула вина.

— Это отличное предложение, — ответила она. — Надеюсь, вы не откажетесь посвятить меня в тонкости местной деловой переписки?

— Безусловно, господин де Вильмс. Я уже вижу, что вы свое дело знаете. Я считаю, что нужно разработать какие-то общие нормы в оформлении документов, а то в каждом городе используются свои правила, и, когда дело доходит до судебных разбирательств, неизбежно возникают проблемы.

Мелисанда едва сдержала вздох облегчения. Дело значительно упростилось. К тому же она все время будет рядом с Венделем, сможет с ним подружиться и завоевать его доверие. Первый шаг сделан.

Отставив кружку, она кивнула.

— Именно так. Но герцога Ульриха, увы, такое не интересует, хотя подобные нормы облегчили бы и его жизнь тоже. — Мелисанда вновь отхлебнула вина, подержала его во рту и только потом проглотила. — Великолепный напиток. К сожалению, в Аугсбурге мне редко доводилось вкушать что-то подобное. Но я слышал, что ваше вино покупают во всем герцогстве Вюртемберг. Даже герцог Ульрих, известный как настоящий знаток вин, высоко ценит вино Фюгеров.

Вендель едва заметно покраснел.

— Да, это так.

Мелисанда решила воспользоваться подвернувшейся возможностью, чтобы узнать об отношении Венделя к де Брюсу.

— Недавно я говорил с одним рыцарем, гостившим в Адлербурге у графа Оттмара де Брюса. Там тоже было ваше вино.

Вендель переменился в лице.

— Как вы уже заметили, мастер де Вильмс, — выдавил он, — вино Фюгеров пользуется спросом во всем герцогстве.

— А вы, я вижу, не очень хорошо относитесь к де Брюсу? — не унималась Мелисанда. Она ни на мгновение не сводила с него глаз.

— Скажем так, у нас с графом остались кое-какие неулаженные вопросы. — Вендель жестом подозвал слугу, и тот принес вторую перемену блюд, жареную рыбу с фенхелем и медом.

— Простите, господин Фюгер. Наверное, бестактно с моей стороны быть столь настойчивым в расспросах. — На самом деле Мелисанда ликовала.

Вендель не был другом графа, он ненавидел де Брюса, как и сама Мелисанда! Значит, она не слишком рискует, если приоткроет свою тайну.

— Дело в том, что де Брюс совершил страшное злодеяние по отношению к моей семье. Много лет я жду, чтобы он поплатился за это.

Вендель потрясенно уставился на нее, но уже в следующее мгновение поспешил сменить тему разговора. Остальное время они говорили о Ройтлингене, об особенностях изготовления вина, а также о пожилом мужчине за столиком у окна — оказалось, это был знаменитый зодчий, ехавший куда-то через Ройтлинген.

После обеда Мелисанда удалилась в свою комнату. Вендель пообещал вскоре представить Мертена де Вильмса своему отцу — именно Эрхард решал, кого брать на должность писаря.

Вернувшись в комнатку, Мелисанда встала у окна и выглянула во двор. С телег выгружали корзины с виноградом.

Девушка дрожала от напряжения. Она не предполагала, что события будут развиваться столь стремительно. Собственно, она вообще не собиралась рассказывать Венделю о своих планах. Купец должен был помочь ей проникнуть в Адлербург — писарь, несомненно, сопровождал бы его для заключения сделок. Почему же она рассказала ему правду? Зачем так рисковала?

* * *

— Вон! — Оттмар де Брюс швырнул краюху хлеба на стол. Перед этим он обмакнул ее в соус, но так и не попробовал. — Вон! Все вон! Видеть вас больше сегодня не хочу!

Придворные и рыцари поспешно встали, служанка помогла подняться кормилице Эмелине. Отилия вопросительно посмотрела на мужа, крутя в руках бокал с вином. Ее живот уже заметно округлился.

— Все вон, я сказал! — рявкнул де Брюс. — Ты тоже!

Эберхард фон Закинген поднялся вместе с остальными. Когда де Брюс был в таком настроении, домочадцы и подчиненные предпочитали исполнять приказы графа мгновенно и держаться от него подальше.

Но сегодня фон Закингену это не удалось. Он был уже у двери, когда его остановили.

— А вы, фон Закинген, останьтесь. Составите мне компанию.

Капитан замковой стражи незаметно вздохнул и повернулся к де Брюсу. Пара шагов — и он уже опустился на стул. Зал опустел. Де Брюс молча смотрел на столешницу. Фон Закинген проследил за его взглядом: остатки ужина, перевернутые кубки, надкусанные фрукты, куриные кости.

— Что ж, теперь вы герой, фон Закинген, — сказал де Брюс, не поднимая головы. — Урахский мститель.

— Я выполнил свой долг рыцаря на службе вюртембергского герцога, — ответил фон Закинген.

— Ха! — Де Брюс ударил ладонью по столу, и пламя свеч замерцало. — А что вам нужно было в Урахе?! И не смейте мне тут говорить о «личных делах»! — Прищурившись, он уставился на рыцаря.

— Я шел по следу, — чуть помедлив, ответил фон Закинген.

Он предвидел этот разговор и боялся его. Как объяснить своему сюзерену, что он там делал, если он сам не знал, что ему было нужно от этой Мехтильды?

— Дитрих Лис кое-что сообщил мне, — поспешно добавил фон Закинген.

Это не было ложью. Последним, что упомянул Дитрих перед тем, как фон Закинген отрубил ему голову, был хутор, где он якобы наткнулся на след эсслингенского палача.

Де Брюс скрестил руки на груди.

— Должен напомнить, что Дитрих мертв. Вы привезли мне его голову, — вкрадчиво произнес Оттмар.

— Так и есть. — От волнения фон Закинген вспотел.

Он лихорадочно раздумывал, что сказать графу, но в голову не приходила убедительная ложь, на которую купился бы де Брюс. Значит, нужно было рассказать правду.

— Я был на хуторе, о котором мне поведал Лис. Там живет одна девица, Мехтильда…

— Девица? — Де Брюс картинно воздел руки. — Вы проехали четыре мили, чтобы позабавиться с деревенской девкой? Вам тут служанок мало? Да что на вас нашло? Вам не нравятся девки в моем замке?

Эберхард покраснел. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, которого мать застала за чем-то постыдным. Только матери обычно не представляют опасности для своих детей.

— Вы меня не поняли, господин.

Де Брюс склонил голову к плечу.

— Вот как?

— С этой девицей что-то не так, — запнувшись, начал рассказывать фон Закинген. — Она была слишком хорошо одета для деревенской девки. И говорила не как селянка, а как девушка из знатной семьи.

Фон Закинген проклинал себя за то, что не придумал правдоподобную историю заранее. Рыжеволосая Мехтильда принадлежала ему, де Брюс не должен был узнать о ней!

Граф задумчиво провел рукой по подбородку.

— Что-то еще, капитан?

— Люди в округе считают ее ведьмой, потому что она владеет искусством врачевания. — Он прикусил губу. — И из-за цвета ее волос. Они огненно-рыжие.

Граф потрясенно уставился на него.

— Сколько ей лет?

— Нет и двадцати.

У фон Закингена перехватило дыхание, когда он догадался, что имеет в виду де Брюс. Страх сковал его тело — чувство, неведомое ему ранее.

Де Брюс медленно покачал головой.

— Ну вы и чертяка, фон Закинген.

Нервно сглотнув, рыцарь молча начал молить Бога о помощи.

— Вы хотели преподнести мне этот подарочек, да?

Фон Закинген кивнул.

Вскочив, де Брюс ударил кулаком по столу, а потом вскинул руку к небесам.

— Кто бы там, наверху, ни потешался надо мной, теперь дело сделано! Пять лет! Пять лет я гоняюсь за этим дьявольским отродьем.

Фон Закинген готов был сквозь землю провалиться.

— И где же эта маленькая дрянь? Я пять лет жду возможности устроить ей воссоединение с семьей. Не мучайте меня!

— Я не сумел ее поймать, — прошептал фон Закинген, понурившись.

— Что?! — Граф схватил его за плащ-сюрко и приставил нож к горлу. — Вы ее упустили? Ну что вы за неудачник такой?!

Фон Закинген чувствовал холод острого лезвия на коже. Де Брюс задыхался, от него несло вином и капустой.

— Позвольте объяснить… — виновато пробормотал рыцарь.

— А что тут объяснять? — Де Брюс схватил его за волосы и запрокинул ему голову. — Если я не могу отомстить Мелисанде Вильгельмис, почему бы не сорвать злость на таком неудачнике, как вы?

Эберхард почувствовал, как нож взрезал кожу, из ранки потекла кровь.

— Толпа подожгла хутор, — прохрипел фон Закинген. Лезвие давило все сильнее, и он закрыл глаза.

— Она погибла? — Де Брюс отбросил нож на стол. Он совсем ошалел от услышанного. — Сожжена?

Фон Закинген провел рукой по горлу, стирая липкую кровь. К счастью, все обошлось.

— Я так не думаю, — сказал он. — Я уверен, что она еще жива. После пожара на хуторе я лично обыскал все постройки и амбары. Нашел два трупа, наверное стариков, у которых она работала. Полагаю, девчонка сбежала.

— У этой дряни жизней, как у кошки. — Де Брюс задумчиво посмотрел на капитана стражи. — Вы ее найдете! — приказал он, ткнув пальцем в грудь фон Закингена. — Выезжайте немедленно. Возьмите факелы, уже стемнело. Пусть с вами отправятся ваши лучшие люди. Прочешите местность самым тщательным образом. И не появляйтесь здесь, пока не отыщете ее. Привезите ее живой! — Де Брюс уже кричал. Он налил себе еще вина, его глаза остекленели. — День мести близок. — Выпив все залпом, он позвал Матиса, своего пажа, и выбежал из зала.

Эберхард остался один. Он не сводил глаз с кубка с вином. Мехтильда — Мелисанда Вильгельмис? Разве такое возможно? Кое-что действительно совпадало: возраст, цвет волос, высокое происхождение. Во время резни в ущелье он видел девочку только мельком, да и то издалека. Он не узнал бы ее. Неудивительно, что он ничего не заподозрил. К тому же в Урахе ему сказали, что она появилась на хуторе всего пару недель назад. Где же она пряталась все эти годы? Как ей удалось скрыть свое происхождение?

Фон Закинген встал. Она сама ответит ему на эти вопросы. Когда он найдет ее.

* * *

Мелисанда отложила перо в сторону и посмотрела на плоды своего труда. Не так уж плохо для человека, который пять лет писал грифелем на восковой дощечке. По крайней мере, лучше, чем документы, составленные старым писарем. Рука старика дрожала, строки разбегались в разные стороны, будто пытались покинуть пергаментный лист. Сейчас Мелисанде предстояло переписать счет. Вендель объяснил ей, как это сделать. Хорошо, что он оставил ее одну. У Мелисанды появилась возможность потренироваться, и он не заметит, что она занимается этим впервые. Что ж, первый документ составлен, дальше будет легче.

Эрхард Фюгер, отец Венделя, скрепя сердце согласился взять на работу незнакомого писаря. Даже рекомендательное письмо от городского совета Аугсбурга его не убедило.

— Так вы несколько лет работали на городской совет в Аугсбурге? — недовольно осведомился он. — Могу я полюбопытствовать, сколько вам лет, господин де Вильмс? Вы едва выглядите на шестнадцать.

— Вы ошибаетесь, мастер Фюгер, — ответила Мелисанда. — Этой зимой мне исполнилось восемнадцать. В тринадцать лет я пошел в подмастерья. А когда мой мастер внезапно заболел, я начал работать вместо него. Совет всегда был очень доволен мною.

Ни слова лжи. Только ремесло другое…

Эрхард Фюгер склонил голову к плечу и задумался, а затем решил поручить Мертену составить пару документов, чтобы проверить его.

— Ваш отец очень суров, — сказала Мелисанда Венделю, когда они остались одни.

— У него доброе сердце, — возразил Вендель. — И он защищает семью всеми доступными ему способами. Сейчас он тщательно проверяет всех, кто приближается ко мне. Летом он чуть не потерял меня и до сих пор не оправился от пережитого страха.

Мелисанда не стала ничего уточнять, и Венделю это понравилось.

— Спасибо, что не спрашиваете меня о случившемся. Это было ужасно, и я не хочу говорить об этом.

Мелисанда вышла из своей комнаты, куда Эрхард Фюгер поставил письменный стол, спустилась по лестнице и направилась во двор. Она искала Венделя, чтобы сообщить ему, что закончила переписывать счет. Вон он! Юноша стоял у ворот и говорил с какой-то девушкой — роскошно одетой, светловолосой и красивой, точно ангел.

Мелисанда заметила, что девушка бросала на Венделя влюбленные взгляды, но тот никак на это не реагировал. Мелисанда невольно улыбнулась. Обернувшись, Вендель ее увидел.

— А, мастер де Вильмс! — воскликнул он. — Подойдите, я хочу вас кое-кому представить.

— С удовольствием. — Мелисанда присоединилась к парочке.

— Ангелина, это мастер Мертен де Вильмс, писарь из Аугсбурга. Теперь он работает у нас. Мастер де Вильмс, это Ангелина Урбан, моя невеста.

Мелисанде показалось, что у нее земля ушла из-под ног. Она вымученно улыбнулась и негромко произнесла:

— Приятно познакомиться.

Ангелина, просияв, сделала книксен и сказала:

— Мой Вендель вас очень хвалил, мастер де Вильмс. Поэтому я рада, что наконец-то появилась возможность познакомиться с вами.

— Прошу меня простить. Я почти забыл, что мне еще нужно написать письмо. Его должны передать с караваном, который уезжает из города в полдень. Мне придется поторопиться.

Мелисанда побрела обратно в дом, пошатываясь, поднялась по лестнице и рухнула на кровать. У него есть невеста! Ну конечно. Почему у такого мужчины, как Вендель, не должно быть невесты? И почему она так огорчилась? Мелисанда прибыла сюда с одной-единственной целью — уничтожить Оттмара де Брюса!

* * *

Над полями и лугами стелился сизый туман, сквозь дымку проглядывало утреннее солнце. День будет чудесный. Листва отливала нежно-желтым и багряным. Мелисанда и Вендель проехали Верхние ворота в сопровождении Антония. Телохранитель внимательно осматривал все вокруг. Мелисанда уже неделю жила в таверне Фюгеров под видом Мертена де Вильмса и так привыкла к своей новой жизни, будто провела тут много лет. В доме царила уютная атмосфера, все уважали и любили друг друга. Ремесло писаря давалось Мелисанде легче, чем она ожидала, старый Эрхард утратил былое недоверие, а Ангелина, красотка-невеста, больше не появлялась.

Вендель не отходил от Мелисанды ни на шаг. Он уже рассказал ей о событиях в Эсслингене, в том числе о странном палаче, спасшем ему жизнь. Он подозревал Оттмара де Брюса в заговоре, в результате которого Вендель чуть не оказался на виселице. Парень сообщил Мелисанде, что де Брюс, вероятно, до сих пор хочет его убить. Рассказал Вендель и о своих предположениях насчет того, что во время смотра невест в Адлербурге что-то случилось: похоже, он увидел то, чего не должен был видеть. Но Вендель почти ничего не помнил и потому не понимал, за что граф так на него обозлился. Мелисанда внимательно его выслушала, пытаясь расспросами пробудить воспоминания о злополучном дне, но Вендель так ничего и не вспомнил.

От Верхних ворот они поехали в сторону Ахальма: Вендель хотел проверить, все ли в порядке на винограднике Зоммерхальде. Поднимаясь по узкой тропе на гору, поросшую виноградом, Вендель спросил:

— Правда, здесь чудесно? Видели ли вы столь роскошные горы в Аугсбурге, друг мой?

Откуда Мелисанде было знать? Девушка никогда в жизни не бывала в Аугсбурге. Но она знала, что виноторговцы часто совершали далекие поездки и потому Вендель мог бывать там сам или слышать рассказы об этом городе.

— Клянусь, я никогда еще не видел столь великолепных гор! — выкрутилась она.

Вендель рассмеялся.

— Вы и правда вежливый гость, дорогой мой Мертен, и речи ваши так же изысканны, как и полет вашего пера. Вы мне нравитесь.

— Благодарю вас за столь теплые слова. Люди часто хвалят мою работу. — Мелисанда поклонилась. — А вы, драгоценный мой Вендель, уже не раз заверяли меня в своей благосклонности.

— Значит, это правда. — Ухмыльнувшись, парень указал вперед. — Вот он, Зоммерхальде. Наш лучший виноградник. — Он понизил голос: — Из этого винограда мы делаем вино для почтенного герцога Ульриха и нашего с вами общего друга Оттмара де Брюса.

Мелисанда насторожилась.

— Они оба покупают вино этого сорта?

— Да, именно так. Это наше лучшее вино.

Мелисанда смотрела вперед, пока белая кобылка, которую дал ей Вендель, несла ее вверх по склону.

Они доехали до большой телеги, уже наполовину наполненной свежим виноградом. Гроздья отливали багровым. Сборщик винограда распряг быка, и тот с удовольствием пощипывал травку. Неподалеку играли двое его сыновей, мальчишки лет трех и шести, — они выкладывали на другой тропе, шедшей к горе из Энингена, белые камешки, составляя какие-то узоры. Увидев белые камни, Вендель неожиданно вскрикнул. Мелисанда, испугавшись, резко повернулась к нему, но юноша успел взять себя в руки и улыбнулся.

— Мы на месте, — коротко сказал он и, спешившись, пошел к виноградарю.

Мелисанда окинула взором окрестность. Туман уже растаял, солнечный свет озарял осенние травы. Повсюду на склоне горы работали сборщики урожая: мужчины и женщины срезали сочные гроздья и укладывали в корзины. Внизу, в долине, раскинулся Ройтлинген, к небесам тянулись башенки могучих крепостных стен, чернела почти достроенная церковь Святой Марии. Краем глаза Мелисанда заметила, что старший мальчик отошел и вскоре вернулся к своему брату с довольно большим камнем. Что-то ее насторожило, но тут Вендель заговорил с ней, и она позабыла о мальчике.

— Вы готовы проехаться на гору Георгенберг, дорогой мой Мертен?

— С удовольствием.

— Отлично. Только попрощаюсь с этими двумя малышами-виноградарями. — Подмигнув, Вендель направился к мальчишкам.

— Отлично. — Мелисанда потрепала лошадь по холке.

Эта вылазка в горы очень нравилась ей. В детстве она обожала верховые прогулки с отцом. По дороге отец обычно рассказывал ей о своих поездках в далекие города, и Мелисанда мечтала о том, что в будущем и она отправится в странствие с каким-нибудь караваном. Когда Мелисанда скакала с Венделем по полям и виноградникам, девушке казалось, что ей вернули частицу ее прошлой жизни.

Душераздирающий крик отвлек ее от мыслей о прошлом. Выглянув из-за телеги, девушка увидела, что у младшего мальчика со лба стекает кровь. Старший еще держал в руке камень, которым ударил брата. Рана была неглубокой, но сильно кровоточила. Вендель стоял перед малышом как громом пораженный. Лицо купца побелело как мел.

И вновь раздался вопль. На этот раз кричал отец мальчиков. Мелисанда, повернувшись на крик, увидела, как телега, покатившаяся по склону, сбила виноградаря с ног.

«Камень, — ужаснувшись, подумала девушка. — Камень, который нес мальчишка! Он лежал под колесом и не давал телеге двигаться!»

Тем временем повозка набирала скорость. Виноградарь, постанывая, скорчился на земле. Мелисанда и Антоний спешились и помчались за телегой. Девушка молилась, чтобы повозка перевернулась, не доехав до Венделя и мальчиков. Но, несмотря на то что телегу трясло и качало, она неуклонно двигалась к цели. Старший сын увидел приближающуюся опасность и спрятался в винограднике на обочине.

— Иди сюда! — крикнул он брату. — Ну же! Скорее!

Но малыш его не слышал. Он рыдал, кровь из ранки заливала его лицо. Хотя поднявшийся столб пыли и катившаяся телега закрывали обзор, Мелисанда видела лицо Венделя. Взгляд купца казался пустым, как будто его мысли витали где-то далеко-далеко отсюда. Веки слегка трепетали. У девушки мелькнула мысль, что он вот-вот потеряет сознание, как тогда, во время допроса в пыточной.

«Только не сейчас, Вендель, — в отчаянии подумала Мелисанда. — Прошу тебя, не сейчас!»

Мелисанда добежала до телеги, но никак не могла ее обойти. Тогда она решительно вцепилась в край повозки, пытаясь изменить направление движения. Тщетно. Антоний тоже схватился за телегу.

— Мастер Фюгер! — рявкнул он. — Вы должны отойти! Скорее! — Его голос захлебывался.

Но Вендель застыл соляным столбом.

Повозка была уже в паре шагов от Венделя и мальчика. И вдруг купец вздрогнул, его взгляд прояснился. Он прыгнул к малышу, дернул его в сторону и прижал к себе, закрывая своим телом. Телега проехала мимо них и сорвалась с обрыва.

Запыхавшись, Мелисанда и Антоний добрались до мальчиков и Венделя.

— Все в порядке, господин? — обеспокоенно спросил телохранитель.

Вендель повернулся к нему. Он все еще был бледен и дрожал всем телом, но в глазах светилось облегчение.

— У мальчика рана на голове, но, как мне кажется, ничего серьезного. — Он улыбнулся.

Антоний и Вендель переглянулись.

— Вы спасли ему жизнь, господин, — сказал Антоний, склонив голову набок.

Улыбка Венделя превратилась в ухмылку.

— Едва успел.

Старший сын виноградаря выбрался из зарослей.

— Я не хотел… — всхлипнул он.

В тот же миг до них дохромал его отец.

— Ты ранен? — спросил Вендель.

— Всего лишь пара царапин. Главное, с моими сорванцами все в порядке. — Он заключил сыновей в объятия. Кровь из ранки малыша запачкала ему котту. — Ох, разбойники, влетит вам от меня. — И мужчина, не сдержавшись, расплакался.

Мелисанда сомневалась, что он выполнит свою угрозу. Наконец виноградарь взял себя в руки, вытер слезы и посмотрел на старшего сына.

— Я не хотел… — бормотал малыш. — Пожалуйста, пап, я же не знал…

— Об этом мы поговорим позже. — Отец смерил его суровым взглядом. — А сейчас мы отправимся в церковь и возблагодарим Господа за то, что он не призвал вас, разгильдяев, к себе. — Повернувшись к Венделю, он опустился на колени. — Как мне отблагодарить вас, господин?

Вендель поднял его на ноги.

— Будь справедлив к своим сыновьям, вот и все, о чем я тебя прошу.

Виноградарь поклонился.

— Непременно, господин. Спасибо вам.

Похоже, Венделю была неприятна поднявшаяся из-за его поступка суматоха. Отовсюду набежали работники виноградника, видевшие, что случилось. Кто-то принес чистый платок, и Мелисанда перевязала мальчику голову. Телегу вытащили из-под обрыва — он оказался не очень высоким, — поставили на место и наполнили корзинами с виноградом.

Чуть позже Вендель, Антоний и Мелисанда поехали обратно в дом Фюгеров. Они еще не до конца оправились от испуга, но Вендель, казалось, расправил плечи и вел себя увереннее. Что-то в его осанке изменилось. Мелисанда догадывалась, что послужило тому причиной: сегодня Вендель одолел своего внутреннего демона.

* * *

Вендель не знал, от чего опьянел — от вина или от радости. А может, и от того, и от другого. Вчера он проведал малыша, которому спас жизнь. Мастер-хирург осмотрел рану, заявил, что все в порядке, и сделал маленькому пациенту кровопускание. Малыш сидел в кровати и рассказывал каждому, кто готов был его выслушать, о своем невероятном приключении. Его старшего брата наказали, но не очень строго — отец мальчиков прислушался к совету Венделя. К тому же крестьянин был счастлив, что все обошлось. Даже виноград, вывалившийся из телеги, оказался пригоден к употреблению.

Время пролетело на удивление быстро. Сейчас Вендель сидел с Мертеном во дворе на поленнице, перед ними стояла лампада, кружка вина и два кубка. Вендель уже давно не чувствовал себя так хорошо. Он рассказал Мертену о своей младшей сестренке Элизабете, чью смерть он не смог предотвратить, о панике, которую испытывал при виде крови. О том, как он рад, что преодолел наконец этот страх. Молчаливый юноша внимательно его слушал, время от времени задавая вопросы. Вендель вот уже в который раз удивился его хриплому голосу. Он и сам не знал, почему так доверяет этому Мертену де Вильмсу, совершенно чужому, в общем-то, человеку. Но с первого же момента знакомства перед трактиром Вендель почувствовал некую связь с этим человеком. Родство. Будто они знали друг друга всю жизнь.

Какое-то время они сидели молча, прислушиваясь к шуму, доносившемуся из таверны и из переулка. Трактирщик открыл дверь, и Вендель увидел большую бочку за прилавком. И вдруг в его сознании возник другой образ — воспоминание о винном погребе в Адлербурге, о маленькой комнатке за длинным рядом бочек.

Парень выпрямился.

— Я кое-что вспомнил.

— Что именно? — Мертен отхлебнул вина.

— Винный погреб. Я вспомнил…

Мертен изумленно уставился на него.

— Ты имеешь в виду винный погреб де Брюса? И что ты вспомнил?

— В конце зала с бочками есть маленькая комната, — начал Вендель, пытаясь как можно точнее описать свое воспоминание. — В центре стоит стол. На стене — факел.

— Ты в комнате один или кто-то еще есть рядом с тобой?

— По-моему, я один. Я спустился в погреб, потому что дверь была открыта. Наверное, я искал де Брюса. Или мне просто стало любопытно, не знаю.

— Что еще есть в комнате, кроме стола и факела?

— На стене висит полка. На ней стоят колбы разного размера.

— Что за колбы?

— Не знаю. Они закрыты.

— Ты не заглянул в них?

— Нет. — Вендель задумался. — Или заглянул? Одна колба стоит на столе. В ней оранжевый порошок.

Венделя бросило в жар. Святая Богородица! Он догадался, что это за порошок!

— Я все понял! — Он почти кричал.

— И что это?

— Свинцовый глет! — Вендель стукнул кулаком по ладони.

— Глет? Краситель? — удивленно переспросил Мертен. — Зачем де Брюсу красители в винном погребе? Это бессмысленно.

Вендель смотрел в свой кубок. Да, для писаря это действительно кажется бессмысленным. Но не для виноградаря.

— Ох, Мертен, смысл тут есть. Еще какой. Теперь понятно, почему граф хочет меня убить.

— Может, объяснишь?

— Глет — это не только краситель. — Взяв кубок, Вендель выпил все до дна. Отличное вино. Чистое, настоящее. Он почувствовал, как в нем разгорается гнев. — Мерзкий преступник! — Отставив кубок, он посмотрел на Мертена, терпеливо ожидавшего объяснений. — Де Брюс подделывает вино. Причем самым ужасным образом. Свинцовым глетом подслащивают кислое вино. Бочка уксуса превращается в изумительный напиток, сладкий, как вина Бургундии или Италии.

— Насколько я знаю, это строжайше запрещено, не так ли? — Мертен подался вперед, его глаза заблестели.

— Ты прав. Наказание за использование свинцового глета — смертная казнь. От него люди болеют, как и от серебряного глета или свинцовых белил. От него начинаются колики, иногда — лихорадка. Если пить подслащенное глетом вино слишком часто, можно умереть.

Мертен задумчиво кивнул.

— Да, смысл заниматься этим действительно есть. Подделывая вино, можно получить огромную прибыль. Но вот что я не понимаю, Вендель. Если Оттмар де Брюс застал тебя в своем погребе, почему он не убил тебя на месте? Он очень рисковал, отпуская тебя. Ты не помнишь, что случилось после того, как ты обнаружил этот погреб? Ты поссорился с де Брюсом? Он тебе угрожал? Что он сказал?

— Нет, я не помню, чтобы я с ним разговаривал. Догадавшись, что это глет, я выбежал из винного погреба. Я был не только потрясен, но и очень испугался, что де Брюс застанет меня там. Я присоединился к каким-то купцам, гулявшим на празднике, и напился вдрызг, чтобы не думать о том, что увидел в винном погребе графа. Поэтому я и не помнил о случившемся все эти месяцы.

— Тогда, по всей вероятности, граф не видел тебя там и гневается по какой-то другой причине, — предположил Мертен.

Вендель беспомощно развел руками.

— Но почему? Я долго ломал голову над этим вопросом, но так и не придумал, что могло послужить причиной.

— Расскажи мне обо всем. Во всех подробностях, какие только сумеешь вспомнить. Возможно, мне что-нибудь придет в голову.

Вендель начал рассказывать, сначала запинаясь и делая паузы, потом все увереннее. Он так часто вспоминал события того дня, что теперь рассказ сам слетал с его губ. Когда он заговорил о встрече с палачом, Мертен резко вдохнул воздух, но ничего не сказал. Напоследок Вендель поведал о прощании с графом и о том, как его пригласили на свадьбу.

— Что ты сказал о его бастардах? Повтори, пожалуйста, что ты сказал.

Вендель не понял, что Мертен имеет в виду, но повторил слово в слово:

— Я сказал: «Уверен, в долине уже десятки ваших бастардов. Жаль только, что вы еще не зачали сына, который достоин был бы носить ваше имя».

Мертен застонал.

— Что такое? — нетерпеливо осведомился Вендель. — Да, может быть, мои слова прозвучали грубовато, но я не думаю, что для такого человека, как де Брюс, они были оскорбительны. Напротив, он, без сомнений, гордится своими детьми, ведь они подтверждают его мужскую силу.

— Ты ничего не знаешь, да?

— О чем? — Сердце Венделя забилось чаще.

— О Герноте, сыне Оттмара де Брюса. Гернот — его законный сын от первого брака. Герноту было двенадцать лет, когда он умер. Мальчишка оскорбил уважаемого горожанина Эсслингена и напал на него с мечом. Горожанин ударил в ответ — и убил Гернота. А ты, Вендель, посмел приравнять мертвого сына де Брюса к бастардам. Вот тебе и причина. Поэтому граф не расправился с тобой сразу, а вздумал поиграть. Оттмар хотел заставить тебя страдать. И только когда его план провалился, граф пошел дальше — решил просто убить тебя.

— О Господи! — простонал Вендель. — Какой же я дурак! Я должен был вспомнить! Когда я сказал ему о бастардах, он посмотрел на меня так, будто хотел разорвать голыми руками. Но я не понял этого. Подумал, что это из-за перепадов в его настроении. — Вендель спрятал лицо в ладонях. — А теперь я припоминаю, что Рихард фон Альзенбрунн говорил о сыне де Брюса, рассказывая о предстоящей свадьбе. Как я мог забыть!

— Но есть в этом и кое-что хорошее, — хрипло шепнул ему Мертен. — Это значит, что де Брюс не подозревает, что ты раскрыл тайну его винного погреба. Так мы сможем заманить его в ловушку.

Вендель отнял руки от лица. Голос Мертена изменился, теперь в нем звучала жаркая ненависть.

— Что за счеты у тебя с де Брюсом? — спросил он.

Его вдруг охватила тревога, заставившая усомниться в искренности Мертена. В сущности, Вендель вообще не знал этого Мертена де Вильмса, которому удалось втереться к нему в доверие. Что, если Мертен просто хотел его использовать?

Де Вильмс опустил глаза.

— Я же говорил тебе, это связано с моей семьей. Он ужасно поступил со мной. Больше я тебе ничего не могу сказать. Я думал, ты мне доверяешь, Вендель.

— Доверяю, — поспешно заверил его Вендель.

Мертен казался огорченным, и Вендель устыдился своих подозрений.

— Просто меня это удивило. К тому же я до сих пор не понимаю, как нам поможет тайна де Брюса. Даже если мы пойдем с этим к герцогу Ульриху и он нас примет, то что будет значить наше слово против слова Оттмара де Брюса? Скорее всего, нас сразу бросят в тюрьму.

— Тогда пусть это будет не наше слово, слово простолюдинов, а слово человека знатного. — На лбу Мертена пролегла глубокая складка.

Вендель с любопытством посмотрел на него.

— У тебя есть кто-то на примете?

Мертен махнул рукой.

— Дай мне два дня. Мне нужно кое-что выяснить. Когда я разберусь с этим, я расскажу тебе мой план.

— План? Ты действительно собираешься противостоять бургграфу, готовому хладнокровно убить любого, кто встанет на его пути? Человеку, который хитер, как лис, и коварен, как змея? Ты хочешь очутиться в пыточной, где ты расскажешь все, что от тебя потребуют? А потом на эшафоте, где тебя раздавят, как лягушку?

Вендель тяжело дышал.

— А ты хочешь остаток жизни подозревать всех, кто когда-либо появится в твоем поле зрения? — Глаза Мертена горели. — Ждать убийц за каждым поворотом? Хочешь, чтобы когда-нибудь месть де Брюса обрушилась на тебя и твою семью? Хочешь, чтобы он прибил к дереву Ангелину и ваших детей? Хочешь прожить пленником родного города до конца своих дней? Если ты этого хочешь, то я завтра же покину Ройтлинген и ты больше никогда обо мне не услышишь.

Вендель сжал кулаки. Безусловно, он хотел привлечь де Брюса к ответственности. С тех пор как он понял, что именно граф подстроил обвинение в убийстве, он хотел избавиться от опасности, нависшей над его жизнью. Но пока его планы оставались всего лишь мечтами. Нужна была отвага, чтобы воплотить их в жизнь.

Он посмотрел на Мертена. С кем еще, если не с этим юношей, с которым он ощущал духовное родство, Вендель мог решиться на столь отважный поступок? Да. Пришло время проявить себя настоящим мужчиной и отправить врага в преисподнюю, где ему самое место.

Вендель налил себе и Мертену вина, протянул другу кубок и опустил руку на его плечо.

— Ты прав, друг мой. Мы должны остановить де Брюса и навсегда прекратить его козни. Я в деле, какую бы роль мне ни пришлось сыграть. За нас! — Они чокнулись. — За нас и наш успех. За погибель де Брюса!

— За погибель де Брюса, — хрипло отозвался Мертен.

* * *

Эберхард фон Закинген протолкался сквозь толпу, собравшуюся у виселицы. Каждый из зевак хотел поглазеть на пятерых повешенных. Мясник Захария, шорник Урбан, мыловар Лукас, щеточник Георг и канатчик Вайт — всех их приговорили к смерти. Виселица поскрипывала, тела болтались в петлях. Лица повешенных исказились в предсмертной гримасе. Стервятники расселись на деревьях вокруг места казни, радуясь предстоящему угощению. Их крики смешивались с восторженными воплями толпы, порождая музыку смерти.

Наконец толпа осталась позади. В отличие от зевак фон Закингена не интересовали пятеро приговоренных — он всего лишь хотел убедиться в том, что их постигла справедливая кара. Линчевание было тяжким преступлением и каралось смертью.

Рыцарь расспросил горожан о рыжеволосой девушке, но никто не знал, что случилось с ней. Большинство жителей Ураха полагало, что она сгорела вместе со стариками. И хотя ее труп так и не нашли, это ничего не значило.

Некоторые говорили фон Закингену, что Мехтильда была ведьмой и потому ее тело провалилось в преисподнюю. Или сам дьявол ее спас. Одна женщина даже пыталась убедить фон Закингена в том, что видела, как Мехтильда в ночь пожара летела на метле над дорогой в Гульбен. Естественно, никто не решился бы повторить такие заявления в ратуше. Горожане осуждали трусливый поступок пятерых убийц, ведь погибло двое ни в чем не повинных стариков, но многие считали, что служанка сама виновата в случившемся.

Эберхард фон Закинген вошел на постоялый двор, где он остановился со своими стражниками. Трактир и комнаты таверны были пусты: все отправились на казнь. Фон Закинген воспользовался подвернувшейся возможностью, чтобы обыскать вещи постояльцев, но не нашел ничего любопытного. Его не интересовали ценные вещи — впрочем, никто и не стал бы оставлять что-то ценное на постоялом дворе. Нет, фон Закинген пытался найти хотя бы какую-нибудь ниточку, которая привела бы его к Мехтильде.

Затем он вернулся в трактир, и служанка — она осталась на постоялом дворе одна — налила ему пива. Рыцарь сел за столик у окна и задумался. Хорошо, что де Брюс не понял истинных причин его интереса к Мехтильде. Истинных причин? Фон Закинген и сам не смог бы объяснить, почему эта девушка так много для него значила. Одно он знал точно — ему нужно увидеть Мехтильду вновь! И чем дольше он оставался в Урахе, тем менее вероятным ему казалось, что Мехтильда — Мелисанда Вильгельмис. Де Брюс был одержим этой девчонкой и поэтому, наверное, видел ее в каждой рыжеволосой девушке. Что касается фон Закингена, то он подходил к делу более трезво. Где Мелисанда пряталась бы все эти годы? Граф искал ее повсюду, и в округе не было ни одной рыженькой девчушки, которую бы он не проверил. То, что де Брюс не оставил поиски Мелисанды Вильгельмис, еще не означало, что она жива. Напротив, фон Закинген нисколько не сомневался в том, что Вильгельмис умерла. Но что ему остается делать? Придется отвести Мехтильду к де Брюсу, другого выбора нет. А ведь фон Закинген хотел заполучить ее сам. Он первый ее нашел. Мехтильда — или как бы ее ни звали на самом деле — принадлежала ему. И она не достанется никому другому!

Фон Закинген вздохнул. Что за глупая идея — ссориться с де Брюсом из-за какой-то рыжей дурочки! Смех, да и только.

Он отхлебнул пива. Вначале нужно ее найти. А пока… есть и другие девушки. Фон Закинген жестом подозвал служанку. Она была не особо красива, зато молода. И ее груди, едва скрытые коттой, выглядели весьма соблазнительно.

Девушка подошла к рыцарю.

— Чего изволите, господин?

— Хотелось бы поразвлечься. Посиди со мной, красавица, улыбнись. И не хмурься, хорошо?

Девушка испуганно кивнула.

— Ну же, не жеманься! Иди сюда!

Предвкушая забаву, фон Закинген почувствовал, как наливаются жаром его чресла. Заглянув в широко распахнутые глаза девушки, он притянул ее к себе на лавку.

* * *

Мелисанда изо всех сил сдерживала себя, чтобы не броситься бежать от рыночной площади к дому Фюгеров. У нее все получилось! В кошеле писаря оказалось письмо графа Буркхарда фон Мельхингена, адресованное городскому совету Ройтлингена. Документ был составлен больше трех лет назад, и Мелисанда надеялась, что его никто не хватится. Если кто-то заметит подмену, это навлечет на нее огромные неприятности. Но сейчас она просто радовалась удаче. У нее был пергамент с подписью и печатью графа! Старый текст она сотрет, а затем составит письмо герцогу Ульриху с обвинениями против Оттмара де Брюса.

Мелисанда поднялась в свою комнату и сразу, не мешкая ни минуты, принялась за работу. Потребовалось какое-то время, чтобы подобрать цвет чернил и подделать почерк, но когда она приспособилась, дело стало спориться. Мелисанда выбрала Буркхарда фон Мельхингена, поскольку все знали о его дружбе с герцогом Ульрихом, к тому же несколько дней назад он отправился в паломничество. От письма Мельхингена Ульрих не отмахнется, тем более что в нем будут содержаться достаточно серьезные обвинения. Но в то же время у герцога несколько месяцев не будет возможности расспросить своего друга.

Наконец письмо было готово. Мелисанда с гордостью посмотрела на дело рук своих. Ей хотелось поскорее показать его Венделю, но следовало набраться терпения и подождать: у Фюгеров как раз гостил Урбан, отец Ангелины. При мысли о скорой свадьбе Венделя у Мелисанды испортилось настроение. Конечно, Ангелина была красивой и хорошо воспитанной девушкой, но она не подходила Венделю. Это и слепой бы увидел. Умному и страстному юноше нужна другая жена, а такая, как Ангелина, будет лишь нагонять на него скуку. Да и сам Вендель был с этим согласен, хотя всегда говорил о невесте только хорошее.

Спохватившись, Мелисанда заметила, что уже некоторое время расхаживает по комнате туда-сюда. Пожалуй, лучше прогуляться за городские ворота, чтобы успокоиться. К тому же ей вновь требовалось поработать над голосом — хрипота уже почти прошла.

Сложив писчие принадлежности в стол, она спрятала письмо в подкладку плаща-сюрко — оно ни в коем случае не должно было попасть в чужие руки.

День был облачный и ветреный. Прохожие приветливо здоровались с Мелисандой, она даже остановилась поболтать с парой парней. Выйдя за ворота, она пошла по тропинке в лес в сторону Энингена. Удостоверившись, что неподалеку никого нет, Мелисанда забралась в кусты и начала кричать, подражая птицам — воронам, сорокам, галкам. Она спугнула лань и в какой-то момент наткнулась на маленького мальчика с рогаткой.

Мальчик потрясенно уставился на нее.

— Ты тоже на птиц охотишься? — с любопытством спросил он.

Улыбнувшись, девушка приложила палец к губам.

— Подманиваю их своими криками, — шепнула она.

— Понимаю. — Мальчуган с серьезным видом подмигнул ей.

Издалека донесся мужской голос, и мальчишка встрепенулся.

— Папа меня, наверное, уже ищет!

— Тогда поторопись, малыш. И удачи тебе в охоте.

Мелисанда смотрела ему вслед и думала, что в другой жизни у нее мог бы быть такой же сын. Прежде чем эта мысль успела причинить ей боль, девушка развернулась и пошла обратно в Ройтлинген.

Вендель ждал ее перед домом. Едва завидев Мелисанду, парень бросился ей навстречу.

— Получилось? — прошептал он.

— Пойдем. — Мелисанда взяла его за руку, но тут же отпустила: от этого невинного прикосновения у нее закружилась голова.

Они поднялись в ее комнату. Мелисанда закрыла дверь на засов и достала из сюрко письмо.

Вендель с любопытством прочитал его, а потом посмотрел на Мелисанду и ухмыльнулся.

— Если после такого послания герцог Ульрих не отправится в Адлербург немедленно, то он не тот человек, за которого я его принимаю! — удовлетворенно воскликнул парень. — Письмо идеально! Мертен, ты настоящий мастер своего дела. — Вендель нахмурился. — А как ты раздобыл печать?

— Лучше не спрашивай. Чем меньше ты знаешь, тем лучше.

— Но от этого никто не пострадал? — уточнил Вендель.

— Конечно нет! — Голос Мелисанды прозвучал бы возмущенно, если бы не сорвался на хрип. Крики в лесу подействовали.

— Прости, друг мой. — Вендель похлопал Мелисанду по плечу. — Я не хотел тебя ни в чем обвинить.

— Знаю. Пришло время завершить начатое. — Взяв письмо, Мелисанда тщательно его свернула, осторожно разогрела лучиной воск на тыльной стороне печати и скрепила документ.

— Когда купец, которому ты передашь письмо, отправится в путь? — Она отдала бумагу Венделю.

— Завтра.

— Мы можем ему доверять?

То, что письмо нужно было передать через посредника, было единственным слабым местом ее плана. Если купец сознается, у кого на самом деле взял послание, то под суд отдадут не Оттмара де Брюса, а Мелисанду и Венделя.

— Он должен мне услугу. К тому же я хорошо заплачу ему за молчание.

— Надеюсь, он не проговорится.

У Мелисанды внутри все сжалось от ужаса при этой мысли.

Вендель как раз спрятал письмо, когда со двора его позвала мать. Юноша закатил глаза.

— Наверное, портной пришел, — простонал он. — Насчет платья для свадьбы. Я еще не женат, а мне уже приходится тратить столько времени на будущую супругу. Что же будет, когда мы начнем жить под одной крышей?

Мелисанда попыталась ухмыльнуться в ответ, но у нее не получилось.

Опять послышался голос Катерины.

— Женщин нельзя заставлять ждать, — виновато протянул Вендель и открыл дверь. На пороге он оглянулся: — Попроси на кухне, чтобы тебе приготовили горячий чай с фенхелем и медом. Мне кажется, ты охрип еще сильнее.

Когда дверь за ним закрылась, Мелисанда опустилась на лежанку. От бурной радости, которую она испытывала всего пару часов назад, ничего не осталось. Ловушка на Оттмара де Брюса расставлена. Час мести близок. Но не только. Это означало, что ее дни в Ройтлингене сочтены.

* * *

Вендель спустился в трактир, где его уже ждала мать.

— Куда ты запропастился, Вендель? Портной ждет! У мастера Геллиха есть и другие покупатели, невежливо тратить его время впустую. И ты должен наконец-то выбрать, из какой ткани тебе шить свадебный наряд.

— Я тут, мам. Где наш добрый портной?

Катерина вздохнула.

— В гостиной. И поторопись.

Мать поспешно прошла в комнату, извинилась за опоздание Венделя и принялась расхваливать шелк и бархат, уже разложенные на столе и стульях.

Вендель рассеянно слушал мастера Геллиха, предлагавшего ему разные ткани и покрои наряда для свадьбы. Его мысли были не здесь, а в комнате, где он оставил Мертена. Вендель готов был проводить с новым другом все свое время, и ему казалось, что общение с ним никогда не наскучит. У них были одинаковые вкусы, взгляды на жизнь, чувство юмора. У Венделя складывалось впечатление, что он встретил своего близнеца, свое второе «я». Они с Мертеном были во многом похожи, а то, что отличало юношей, давало прекрасную возможность дополнять друг друга. Когда Мертена не было рядом, у Венделя возникало ощущение, что ему чего-то не хватает.

Но дело было не только в этом. Было кое-что, что страшило Венделя. Два дня назад, тем вечером, когда он сидел с Мертеном во дворе и рассказывал о своей сестре Элизабете, у него вдруг возникло… влечение. Желание прикоснуться к Мертену, погладить его по лицу, по волосам. Потом, когда они пошли в дом и нечаянно столкнулись в дверном проеме, Венделя как будто пронзило молнией. И это от одного прикосновения! Что до Мертена, то он как-то странно на него посмотрел, и Вендель неожиданно подумал, что его друг чувствует то же самое. Но что все это значит? Неужели он испытывает к Мертену чувства, которые в нем должны пробуждать только женщины? Неужели поэтому он ничего не ощущает в присутствии обворожительной Ангелины, девушки, которую возжелал бы любой мужчина в Ройтлингене?

Вендель настолько погрузился в свои размышления, что не сразу заметил странные взгляды, которые бросали на него портной и Катерина. Может быть, он заговорил вслух?

— Мальчик мой, ты не хочешь ответить на вопрос мастера Геллиха?

— Конечно… Да… — Вендель беспомощно посмотрел на бесчисленные рулоны ткани.

— Какой цвет тебе больше нравится, Вендель? — На лбу Катерины пролегла глубокая складка.

— Голубой, — поспешно ответил он, радуясь простоте вопроса. — Мне бы хотелось голубой наряд на свадьбу.

Портной удовлетворенно улыбнулся.

— Отличный выбор, мастер Вендель. Голубой будет вам к лицу, этот цвет оттенит ваши темные волосы и подчеркнет стройность фигуры.

Вендель был уверен, что мастер Геллих сказал бы то же самое о любом другом цвете, но ему не было до этого дела. Парень просто хотел поскорее покончить с этой скучной процедурой.

* * *

Герцог Ульрих III развернул пергамент, прочел письмо и тихо ругнулся. Затем он позвал капитана замковой стражи и отдал распоряжения. Подойдя к окну, герцог выглянул во двор, и настроение у него совсем испортилось.

Тяжелые свинцовые тучи нависли низко над землей, дождь еще не пролился, но в любой момент мог начаться ливень. Сегодня был День архангела Михаила, последний день сентября. На этот праздник всегда шел дождь. Герцог подумал о предстоящей поездке и решил, что должен собираться в путь немедленно.

Капитану он приказал отправить пять лучших рыцарей в Адлербург и поставить Оттмара де Брюса в известность, что вскоре герцог приедет с визитом. Причину визита они называть не станут — де Брюс узнает ее, только когда герцог прибудет в замок. Хорошо, что сейчас он жил в Урахе, отсюда до Адлербурга было всего полдня конного пути.

Во дворе Хоэнураха уже собралось три десятка всадников в тяжелой броне и с оружием. Ульрих подал капитану знак и пришпорил лошадь.

Когда Ульрих галопом пронесся по долине Эрмса, его настроение значительно улучшилось. Дождь так и не начался — и хорошо, иначе они смогли бы ехать только шагом.

Через пару миль он осадил своего мерина и жестом подозвал капитана.

— Вы должны узнать причину, по которой мы отправились в Адлербург, чтобы осознавать всю серьезность положения. — Герцог оглянулся.

По всей долине разносились стук копыт и ржание лошадей, на которых рыцари герцогства Вюртемберг сопровождали своего сюзерена.

— Буркхард фон Мельхинген написал мне письмо, в котором он выдвигает серьезные обвинения против де Брюса.

Ульрих ожидал ответа своего капитана, но тот молчал.

— Я не сомневаюсь в честности Буркхарда. Меня удивляет лишь то, что он сообщил мне о случившемся только сейчас. На общих сборах он и слова не проронил об этом.

Капитан кивнул, и Ульрих жестом позволил ему говорить.

— Возможно, он совсем недавно обнаружил доказательства вины де Брюса. А поскольку он не мог откладывать паломничество, то решил, что вы сами позаботитесь о том, чтобы справедливость восторжествовала.

— Вы правы. Не зря я назначил вас капитаном стражи.

Ульрих улыбнулся. Людей нужно время от времени хвалить — доброе слово значило не меньше, чем деньги и чины.

— Благодаря первому отряду де Брюс не станет ничего подозревать. Когда мы въедем в Адлербург, расставьте людей так, чтобы у де Брюса не было возможности сопротивляться. Я знаю, что у графа отличный капитан стражи, Эберхард фон Закинген, но, насколько мне известно, сейчас его нет в замке. Это значительно облегчит нам задачу.

— Безусловно. Когда мы въедем в замок, де Брюс окажется в ловушке в собственных стенах. Я знаю Адлербург, де Брюс укрепил замок в последние годы, и если бы нам пришлось брать его штурмом, то потребовалось бы с полгода осады.

Вскоре отряд доскакал до просторной долины, перешел брод у селения Айха, а затем свернул к замку, который казался могущественным и неприступным.

— Да уж, — задумчиво произнес Ульрих, глядя на замок, возвышающийся на скале, — взять в осаду эту крепость было бы нелегко. И дорого.

Час спустя Ульрих с отрядом пересек узкий мост через ров вокруг замка. Во дворе выстроились слуги, готовые встречать высоких гостей. Впереди стоял де Брюс со своей супругой Отилией. Бургграф выглядел немного удивленным, но не раздосадованным нежданным визитом. Рыцари, приехавшие сюда раньше, хорошо постарались, усыпив подозрения его вассала.

После требуемого этикетом приветствия Ульрих спешился и осторожно пригубил вино, поданное де Брюсом. Герцогу вообще не хотелось прикасаться к этому вину, но он не собирался тревожить Оттмара раньше времени. Он поприветствовал Отилию — та сделала книксен — и принялся отпускать графине комплименты, говоря, как она чудесно выглядит. Впрочем, на самом деле Ульриху показалось, что вид у Отилии не вполне здоровый, очень уж бледной была ее кожа.

— Для меня большая честь принимать вас в гостях, уважаемый герцог, — сказал де Брюс, указывая на свой замок. — Мы рады вам и вашим людям.

Ульрих поднял руку.

— Благодарю вас, Оттмар де Брюс. Но, боюсь, я не могу принять ваше приглашение погостить. Я приехал сюда по серьезному делу.

Оглянувшись, герцог удостоверился в том, что его рыцари заняли все стратегически важные точки замка.

Де Брюс, последив за его взглядом, замер на месте и медленно повернулся к своему сюзерену.

— Что же это за дело, герцог? — вкрадчиво осведомился он.

Ульрих протянул руку и взял у своего писаря пергамент. Незадолго до отъезда из Хоэнураха он в спешном порядке составил официальный документ с обвинениями.

— Граф Оттмар де Брюс, вы обвиняетесь в подделке вина: в своем погребе вы добавляете в вино свинцовый глет, чтобы придать напитку сладость. Поскольку в результате повышается качество вина, вы продаете его по завышенной цене. — Ульрих помолчал и добавил: — В том числе и мне.

На мгновение воцарилась тишина.

— Это ложь! Наглая ложь! — взорвался де Брюс. — Немедленно скажите мне, кто выдвигает эти обвинения, и я собственноручно отрублю наглецу голову! — Де Брюс схватился за меч.

Но капитан стражи Ульриха и четверо его рыцарей оказались быстрее. Обнажив оружие, они окружили графа.

Де Брюс убрал ладонь с рукояти меча, отступил на шаг и взглянул на своего сюзерена.

— Мое вино всегда вам нравилось, герцог. Разве у вас когда-либо был повод выказывать недовольство?

— Вам повезло, де Брюс, что я здоров как бык, — возразил Ульрих. — Похоже, что мой виночерпий всегда подавал мне неподслащенное вино. Но один из моих рыцарей, Райнхард фон Траунштайн-Хофберг уже пару дней страдает от колик. Мастер-медикус говорит, что виной тому стало отравление свинцом. В глете есть свинец. А фон Траунштайну всегда нравилось ваше вино. У нескольких других моих рыцарей такие же жалобы.

Де Брюс расхохотался.

— Так это он выдвигает против меня обвинения? Вы же не поставите его слово выше моего? Траунштайн — лжец. Вы знали, что он заключает договоры от вашего имени и забирает всю выручку себе? Наверное, он боится, что я раскрою его козни, поэтому и измыслил эти беспочвенные обвинения.

— Вы ошибаетесь, де Брюс, — спокойно возразил Ульрих. — Фон Траунштайн тут ни при чем. И вам не поможет клевета. — Он жестом подозвал своих солдат. — Довольно слов, пора переходить к делу. Проведите моих людей в ваш винный погреб. И не забудьте отпереть дверь в примыкающую к погребу комнату.

Де Брюс побледнел. На его лице промелькнуло такое выражение, будто он собирался наброситься на Ульриха, но затем граф протянул одному из солдат ключи и указал на дверь винного погреба.

Вскоре солдаты вернулись и рассказали о том, что они обнаружили. После этого герцог лично осмотрел погреб и тайную комнату. Он приказал собрать все колбы и конфисковать бочки с поддельным вином. Своего капитана он оставил временно управлять замком.

— А его, — Ульрих указал на де Брюса, — закуйте в кандалы. Пусть он и знатного происхождения, но своими злодеяниями унизился настолько, что с ним не следует обращаться лучше, чем с простым преступником.

Отилия, рыдая, упала на землю, когда ее супруга усадили на коня, но никто не обратил на это внимания. Де Брюс безропотно позволил себя задержать. Он и бровью не повел. Граф в последний раз бросил взгляд на свой замок. У кузницы стоял подмастерье и молча смотрел, как увозят его господина. Их взгляды встретились.

— Куда вы его везете, герцог? — Поднявшись, Отилия вытерла рукавом слезы.

— В Урах, добрая женщина, — ответил Ульрих. — Его ждет судебный процесс за поставки отравленного вина. Его будут судить в Урахе, ведь именно там по его вине при смерти лежит один рыцарь, а еще несколько тяжело больны. — Герцог уже хотел пустить лошадь в галоп, но одумался и вновь повернулся к плачущей Отилии: — Не тревожьтесь, графиня. Пока что замком будут управлять мои люди, но вы ни в чем не будете нуждаться. Я позабочусь о вас и вашем ребенке. Только ваш супруг уже никогда не вернется в Адлербург.

Отилия хотела поблагодарить герцога за доброту, но ее тело вновь сотрясли рыдания.

Ульрих уехал, оставив в замке своего капитана стражи и десяток рыцарей. Людей де Брюса быстро разоружили и собрали во дворе. Они не представляли опасности — к тому же стражники де Брюса были очень рады, что их не обвинили вместе с их господином.

Когда процессия с задержанным графом выехала за ворота замка, хлынул ливень — будто только и ждал этого момента. И люди, и лошади мгновенно вымокли, земля на крутом склоне размякла. Тем не менее все благополучно добрались до Айха, перешли брод и уже вскоре очутились на дороге в Урах. Под Тайльфингеном отряд встал лагерем на ночлег, и к полудню следующего дня герцог Вюртемберга Ульрих III со своими рыцарями и пленным графом прибыл в замок Хоэнурах. Слуги забрали лошадей, двое рыцарей препроводили де Брюса в темницу. Когда Ульрих устало вошел в свой замок, ему сообщили печальную новость: Райнхард фон Траунштайн-Хофберг этим утром испустил последний вздох. Теперь Оттмар де Брюс обвинялся не только в подделке вина, но и в убийстве.

* * *

Новость о том, что герцог Ульрих III задержал могущественного бургграфа Оттмара де Брюса, распространилась со скоростью лесного пожара. Де Брюс в темнице — и его ждет казнь через обезглавливание!

Мелисанда и Вендель бросились друг другу в объятия, и девушка поймала себя на мысли, что хочет, чтобы это мгновение длилось вечно. Эрхард Фюгер тоже был вне себя от радости: он все нахваливал графа фон Мельхингена и даже Ульриха, который, мол, хоть и вюртембержец, но все-таки вполне справедлив. От герцога Ульриха даже прибыл гонец — Оттмар де Брюс подделывал в том числе и вина Фюгеров, а потому семью виноторговцев, как пострадавшую сторону, приглашали принять участие в процессе.

Но радость Мелисанды меркла день ото дня. Девушка понимала, что пройдет совсем немного времени и ей придется собрать свои пожитки и уехать из Ройтлингена, чтобы никогда сюда не возвращаться. Впрочем, она еще не до конца исполнила свою клятву. Де Брюс должен был погибнуть от ее руки, только так она могла обрести покой. Пришлось немного изменить план, поскольку Вендель настоял, чтобы она поехала с Фюгерами в Урах. Вообще-то, Мелисанда собиралась покинуть Ройтлинген во время его отсутствия, но теперь вынуждена была отправиться навстречу неведомому будущему из Ураха.

Она убрала свою комнату, уничтожила все следы, которые могли бы указать на ее происхождение, и вместе с Венделем и его отцом на рассвете отправилась в Урах.

Октябрь стоял солнечный, листва золотилась, яркие лучи освещали землю, и казалось, будто зимы не будет и вскоре наступит весна. В город со всех сторон стекались люди: всем хотелось посмотреть на казнь графа. Когда еще такое случится?

У городских ворот царила сутолока, но Фюгеры показали свое приглашение, и стражники пропустили их без очереди. По дороге к рыночной площади Мелисанда отстала и незаметно шмыгнула в переулок, где тоже было полно людей. Ей нужно было поторопиться, чтобы ее план сработал. Чуть позже она, никем не узнанная, прошла на площадь. Все удалось даже лучше, чем она рассчитывала, и теперь Мелисанда молилась, чтобы Господь и дальше помогал ей.

Прямо у ратуши плотники поставили трибуны. Перед ними стоял деревянный трон, обитый мехами и драгоценными тканями, — место судьи, герцога Вюртемберга Ульриха III. Люди разместились на трибунах и ругались, когда кто-то толкал их. Каждый хотел стоять поближе к эшафоту, чтобы увидеть, как покатится по деревянным доскам голова бургграфа Оттмара де Брюса, а потом ее насадят на кол и водрузят перед городскими воротами. На боковых трибунах сидели богатые горожане и главы благородных семейств из окрестных замков. Там же заняли свои места Вендель и его отец — сегодня они были тут почетными гостями. Мелисанда видела, что Вендель чем-то раздосадован. Он постоянно оглядывался, и девушка поняла, что он ищет Мертена. Когда она скрылась в переулке, до нее донесся голос Венделя, который звал ее. Сердце девушки разрывалось от жалости: он больше никогда не увидит своего Мертена.

В толпе зашептались — герцог Ульрих III занял свое место на троне. Сообразно обстоятельствам и роли, которую ему сегодня предстояло сыграть, на нем были роскошный бархатный наряд, подчеркивавший его статус наместника в этих землях и главного судьи, а также красная шапка; в руке герцог держал искусно украшенный судейский жезл. Слева от герцога расселись семеро не менее изысканно одетых мужчин. Их титулы были не ниже графского, и потому они могли вынести вердикт, поскольку такого знатного человека, как Оттмар де Брюс, могли судить лишь равные ему по статусу. Справа от Ульриха сидел писарь.

Мелисанда встала неподалеку от герцога, так как отсюда было хорошо видно происходящее. Рядом с лоточником, торговавшим пирожками и горячим вином, Мелисанда заметила нескольких рыцарей де Брюса. Они были без оружия, как того требовал закон, но девушка не сомневалась, что у каждого при себе есть хотя бы кинжал. Как и у нее самой.

Среди рыцарей она заметила и Эберхарда фон Закингена, капитана замковой стражи. Именно он когда-то позволил своим людям разнести половину хутора. Но в Ройтлингене Мелисанда узнала, что фон Закинген задержал поджигателей, добился их суда, а потом еще несколько дней искал в лесу служанку Мехтильду. Девушка не понимала, чем вызван такой интерес рыцаря к ее особе.

Ради пустой забавы с простой крестьянской девкой он не стал бы прилагать столько усилий. Мысль о том, что и после казни де Брюса кто-то будет искать ее, вселяла страх в Мелисанду. И не было ни единого шанса на то, что перед судом предстанут люди из свиты де Брюса. Граф подписал признание, взяв всю вину на себя. Он заявил, что ключ от тайной комнаты был только у него и что он собственноручно подмешивал в вино глет. Граф поклялся, что никто другой не знал об этом. Мелисанду это потрясло: удивительно, что человек, которому ничего не стоило отнять чужую жизнь, оказался столь благороден, когда дело коснулось его людей. Только теперь Мелисанда поняла, что это означает. Они все собрались здесь. Неужели рыцари будут безучастно наблюдать, как их сюзерена приговорят к смерти и казнят? В душе Мелисанды вспыхнуло страшное подозрение. Девушка беспокойно оглянулась. Если фон Закинген планировал спасти де Брюса в последнюю секунду, ему понадобится больше людей. Но Мелисанда не заметила никого, кто мог бы вызвать подозрение. Зато она увидела в толпе человека, показавшегося ей знакомым. Девушка могла бы поклясться, что уже видела это узкое лицо и косматые мышиные волосы.

Парень посмотрел в ее сторону, и Мелисанда оцепенела.

* * *

Петер почесал в затылке. Что-то его беспокоило, но он не мог понять, что именно. Герцог Ульрих торжественно начал судебный процесс, два стражника вывели де Брюса на эшафот перед трибунами. Графу обрили голову, руки связали за спиной. Но де Брюс оставался надменным и самоуверенным, как и всегда. Петер нервно облизнулся. Ему не хотелось бы иметь такого врага, как де Брюс, даже сейчас, когда графа вот-вот казнят.

Судья зачитал обвинение и потребовал, чтобы де Брюс повторил свое признание. Над рыночной площадью воцарилась тишина. Все ждали, что граф будет отрицать свою вину, что его рыцари, которых Петер заметил у лотка с вином, вмешаются и освободят де Брюса. Но ничего подобного не произошло.

— Я, граф Оттмар де Брюс, признаю себя виновным в изготовлении в подвале моего замка разнообразных вин с добавлением свинцового глета и других запрещенных ингредиентов. Я признаю себя виновным в том, что впоследствии продавал эти вина с целью личного обогащения, — монотонно, почти равнодушно произнес де Брюс.

Над толпой пронесся удивленный, даже разочарованный гул. Все ожидали представления, а его, увы, не последовало. Петер взглянул на судей — других графов и герцогов. Все казались серьезными и собранными. Писарь быстро водил пером по пергаменту. Палач стоял неподвижно.

И вдруг Петер выпучил глаза, ошеломленно уставившись на палача. Точно! Нет никаких сомнений! Несмотря на то что палач скрывал свое лицо под черным капюшоном, Петер заметил огненно-рыжую прядь, упавшую ему на лоб. Заплечных дел мастер поспешно спрятал ее под накидку, но было уже поздно. Петер его узнал. Осанка, тонкие пальцы, сжимавшие меч для казни. Он не раз видел этого палача за работой, любовался его точными, выверенными движениями. Это был Мельхиор, городской палач Эсслингена. Петер ухмыльнулся. Ну все, дело в шляпе. Конрад Земпах будет им очень доволен.

* * *

Эберхард фон Закинген прикусил нижнюю губу. Его распирало от противоречивых чувств. Перед ним стоял его сюзерен, человек, которому фон Закинген присягнул на верность. И вот теперь этого человека ждала верная смерть. Хотя герцог Ульрих еще не огласил приговор, не было никаких сомнений в том, что де Брюсу отрубят голову. Граф зашел слишком далеко. Никого не интересовало, какими грязными делишками занимается бургграф Адлербурга, что он вытворяет с людьми низших сословий, пока он не навредил людям своего положения. Многие знатные люди были не лучше де Брюса, а иногда и хуже. Часто рыцари становились разбойниками, но их почти не привлекали к ответственности, и не только потому, что доказать их вину было крайне затруднительно, но и по той простой причине, что никому не хотелось много месяцев держать в осаде замок, чтобы вынудить сдаться засевшего в нем аристократа. Герцогу Ульриху удалось на редкость ловко заманить де Брюса в ловушку — Оттмар не ждал ничего подобного. И как только де Брюс мог оказаться настолько легкомысленным, чтобы поставлять своему сюзерену, герцогу Ульриху, отравленное вино? Можно было предвидеть, что тот нанесет ответный удар, как только поймет, что происходит. Особенно после смерти одного из своих рыцарей. Судьи на трибуне зашептались. Похоже, они сошлись во мнении, а это было дурным знаком. Фон Закинген старался не думать о том, какой будет его жизнь после смерти де Брюса. Ни один граф больше не примет его на службу, хотя фон Закинген был опытным капитаном стражи. Но любой из них будет думать, что он был вовлечен в противозаконные дела де Брюса. И неспроста. Фон Закинген знал о многих преступлениях де Брюса. Только об отравленном вине ничего даже не подозревал.

Что ж, кроме него, оставались и другие рыцари, не очень щепетильные, когда дело касалось их сюзеренов. Фон Закинген вздохнул. Ему не хотелось идти на службу к какому-нибудь раубриттеру и до конца своих дней грабить караваны. И дело было не только в том, что так он окажется вне закона. Нет, ему был омерзителен такой подход к жизни. Фон Закинген ничего не имел против кровной мести, как в случае с де Брюсом и Конрадом Вильгельмисом. Конрад зря убил сына де Брюса. Конечно, у него имелись на это все основания, но поступать так было бессмысленно и неразумно. Убийство сына оправдывало любую месть. Однако вырезать караваны ради добычи? Убивать честных купцов ради собственного обогащения? Это не для него.

С другой стороны, после смерти де Брюса ничто не встанет между ним и Мехтильдой. Впрочем, фон Закингена это не очень утешало: девушка как сквозь землю провалилась.

Ульрих поднял судейский жезл.

— Приговор вынесен! — воскликнул он. — Оттмар де Брюс, граф Адлербурга! Вы приговариваетесь к казни через обезглавливание. Учитывая особенные обстоятельства, казнь состоится незамедлительно.

От многоголосого рева, казалось, дрогнула сама площадь. Рыцарь, стоявший рядом с фон Закингеном, ругнулся. Это был Адам. Когда-то он служил у графа оруженосцем.

Голова де Брюса упала на грудь, вся надменность его растаяла. Стражники с трудом оттесняли людей от эшафота: толпа не хотела ничего пропустить. Взгляд фон Закингена на мгновение задержался на палаче. Он глазам своим не поверил. Этот палач кого-то ему напоминал. Другого палача, которого фон Закинген уже встречал. Какая чушь! Рыцарь поспешно отогнал эту мысль. В своей жизни он присутствовал при многих казнях, стольких, что и перечислить не смог бы. Наверное, он просто когда-то уже видел этого заплечных дел мастера за работой.

* * *

Вендель наблюдал за палачом, который медленно поднялся на эшафот. В какой-то момент юноша оцепенел, на него обрушились воспоминания о тюрьме. Мельхиор! Это был Мельхиор, палач из Эсслингена! Тот самый человек, который когда-то пытал его, а потом помог сбежать из темницы. Его походка, его осанка… А главное — непокорная прядка, все время выбивавшаяся из-под капюшона и сиявшая на солнце.

Что тут делает Мельхиор? Разве его не объявили погибшим много месяцев назад? Вендель в смятении оглянулся. Все, как и он, наблюдали за происходящим на эшафоте, но никто не заметил подмены палача. Да и немудрено. Никто в Урахе не был знаком с палачом из Эсслингена. Но как этот человек попал сюда? Неужели он устроился на работу в другом городе? Просто так, взяв себе новое имя? И никто не стал проверять, кто он такой?

Вендель присмотрелся внимательнее. Сейчас Мельхиор казался сильнее, чем раньше. Но, может быть, он что-то подложил в одежду, чтобы его не узнали по фигуре. Что ж, его маскарад не удался. Что за странный человек! Венделю очень хотелось узнать, почему Мельхиор рискнул жизнью, чтобы спасти его. И хотелось поблагодарить его. Может быть, после казни он сумеет найти палача. Действовать придется осторожно, чтобы не навлечь опасности на своего спасителя, ведь в Урахе тоже было рискованно общаться с палачом.

Де Брюс встал на колени, палач подошел к нему. Кажется, Мельхиор что-то сказал графу: по традиции палач должен был извиниться перед своей жертвой, прежде чем выполнить приговор. Вендель удивленно вскинул брови, присматриваясь. Да, сомнений быть не могло, губы палача шевелились. Но палач из Эсслингена был немым! Как такое возможно? Мгновение назад Вендель мог бы поклясться, что это тот же самый человек, но теперь у юноши появились сомнения. Наверное, он просто готов был увидеть в любом палаче своего мучителя и спасителя. А может, он вообще уже не помнит, как выглядел Мельхиор на самом деле. Его воспоминания померкли, он даже не смог бы сказать, какого цвета глаза у того палача, а тут вдруг подумал, что узнал его. Рыжая прядь? Ну и что? Многие люди были рыжими. Да, скорее всего, он ошибся. Это все от нервов, точно.

Вендель обвел взглядом толпу, надеясь увидеть Мертена, но тщетно. Ему так хотелось поговорить со своим другом. Вендель был уверен, что после разговора с Мертеном смог бы все расставить по своим местам. Юноша разочарованно повернулся к эшафоту — и как раз вовремя. Священник произнес последние слова, и палач занес меч. Де Брюс ждал удара, гордо вскинув голову, слабость, на время сковавшая его тело, уже отступила. Палач замахнулся, собираясь нанести удар с разворота… и меч обрушился на доски эшафота.

Над площадью воцарилась недоуменная тишина. А потом все произошло очень быстро. Палач спрыгнул с эшафота и скрылся в толпе. Стражники бросились ему вдогонку. Солдаты, стоявшие вокруг площади, удивленно переглянулись. Де Брюс отпрыгнул в сторону, его рыцари помогли ему спуститься с эшафота. Священник упал на колени и начал молиться. Граф Ульрих вскочил, отдавая приказы. Повинуясь его распоряжению, стражники оставили преследование палача и бросились к трибунам — как и солдаты, только сейчас осознавшие всю серьезность случившегося.

Все это длилось всего несколько мгновений. Как палач, так и Оттмар де Брюс скрылись в толпе. Граф Ульрих созвал свою стражу, но Вендель сомневался, что они чем-то смогут помочь: в толпе началась давка, кто-то вскрикнул от боли. Все пытались поскорее убраться с площади, никакие крики и приказы не могли остановить испуганных людей. Вендель опять огляделся в поисках Мертена, но его друг как сквозь землю провалился. Люди все сильнее напирали на трибуны, и те под их натиском готовы были в любую секунду рухнуть.

Вендель вскочил.

— Пойдем! Нужно убираться отсюда! — Он потянул отца за рукав и шмыгнул в переулок за трибунами, куда толпа еще не успела добраться.

Крики стали тише, но в голове у Венделя шумело. Мертен исчез. Палач исчез. Де Брюс исчез. Если это действительно был Мельхиор, то он работал на де Брюса. Какой коварный план!

Нужно поскорее вернуться в Ройтлинген. Отец и сын добежали до своих лошадей и, вскочив в седло, галопом понеслись из города.

* * *

Мужчины едва не загнали коней. Склон был крутым, а тропинка — узкой и каменистой. Выбравшись из толпы, заполонившей площадь, и оседлав заранее приготовленного коня, де Брюс сразу взял командование на себя. Не тратя лишних слов, он и его люди поскакали на юг, в сторону Ульма. Адлербург находился в противоположной стороне, так что тут его искать не станут.

Когда до Ураха осталось два часа езды, де Брюс поднял руку, и все всадники сразу осадили коней.

— Мои верные рыцари! Я благодарю вас за помощь. Я горжусь вами. Ваш план был безукоризнен. Хотя вы могли бы посвятить меня в него и пораньше. — И он расхохотался.

Все промолчали.

Фон Закинген кашлянул.

— Что вы теперь собираетесь делать, господин? Куда вы направитесь?

— У меня есть могущественные друзья по ту сторону Альп, — ответил де Брюс.

Он был доволен, что вовремя успел заключить достаточно много военных союзов. И что повсюду было немало обязанных ему людей.

— Дальше я поеду один. Так будет безопаснее. И для меня, и для вас. — Де Брюс помолчал. — Эберхард фон Закинген, помните о задаче, которую я перед вами поставил. Если вы добьетесь успеха, я хочу узнать об этом немедленно. Как только у меня будет такая возможность, я сообщу вам, как со мной связаться. А до тех пор вы будете служить моей супруге.

— Как пожелаете, господин, — кивнул фон Закинген. — Еще распоряжения?

— Нет. Но мне нужен меч. — Он протянул руку, и Эберхард передал ему свое оружие.

Надев ножны, де Брюс обнажил клинок и провел пальцем по лезвию.

— Отлично, — пробормотал он. — И деньги. Все, что у вас есть при себе. И одежда. Никто не должен заметить, что я только что сбежал из-под меча палача.

Фон Закинген с невозмутимым видом разделся и передал сюзерену свой наряд и накидку. Затем он снял с пояса кошель. Другие рыцари последовали его примеру.

— Тут около семи фунтов геллеров. На первое время хватит.

Де Брюс удивленно поднял брови: его люди отдали ему целое состояние.

Дальше он поехал один. Рыцари, заложив крюк, отправились в Адлербург. В суматохе на площади в Урахе никто не сумел бы разглядеть их лица. Кто сможет доказать, что они вообще присутствовали при судебном разбирательстве? Нет, они возвращались из Хайльбронна — тамошний граф, друг де Брюса, в любой момент готов был это засвидетельствовать.

Сам де Брюс теперь ехал на запад: у него были друзья в Роттвайле, которые не откажутся помочь ему. Но этого он не сказал даже своим рыцарям. Чем меньше они будут знать, тем лучше. Вот чертяки! Подкупили палача, чтобы спасти его! Несомненно, это идея фон Закингена. Хорошо, что он простил своему капитану оплошность с Венделем Фюгером. Никто другой не смог бы измыслить столь гениальный в своей простоте план.

Какое-то время де Брюс не сможет вернуться в герцогство Вюртемберг, по крайней мере до тех пор, пока Ульрих будет оставаться при власти. Но не зря говорили, что по ту сторону Альп лето солнечное, женщины страстные, а вино сладкое…

Доскакав до ручья, де Брюс решил устроить привал. Спешившись, он взял коня под уздцы и повел по лесу вдоль ручья. Вскоре граф вышел на поляну и удивленно остановился, заметив, что он здесь не один. А потом чуть не расхохотался — на поляне стоял человек, которому де Брюс был благодарен от всей души. Палач, подстроивший его побег. И теперь, когда на заплечных дел мастере не было черного капюшона, де Брюс узнал его по огненно-рыжим волосам. То был Мельхиор. Палач, загадочно исчезнувший из Эсслингена несколько месяцев назад. Палач, владевший странными приемами фехтования. Палач, который якобы помог Венделю Фюгеру сбежать из тюрьмы.

Похоже, Мельхиор его еще не заметил. Он стоял к де Брюсу спиной и раздевался. На поваленном дереве рядом лежали неприметный зеленый плащ-сюрко, короткий меч и небольшая котомка. Де Брюс задумался. Как фон Закингену удалось выйти на этого человека? Почему капитан ничего ему не сообщил? Наверное, побоялся, что де Брюс выдаст план побега под пытками. Но Оттмара не пытали — никто не стал бы пытать графа.

Де Брюс доброжелательно смотрел на Мельхиора. Этот парнишка оказался дороже золота. Оттмар не только простит ему похищение купца, но и возьмет к себе на службу. Он смотрел, как палач стягивает котту, как наклоняется над ручьем, — наверное, собирался мыться. Странно, но почему-то Мельхиор носил шнуровку. Юноша принялся ее развязывать.

Де Брюс окаменел. Тело палача было еще стройнее, чем казалось раньше. Теперь, без шнуровки, он был похож на двенадцатилетнего мальчишку. Или…

В этот момент палач повернулся, и де Брюс затаил дыхание. Перед ним на поляне стояла девушка. Рыжие волосы горели огнем, голубые глаза сияли, но Оттмар не мог отвести взгляда от ее белых грудей. Палач Эсслингена был женщиной! Потребовалась пара мгновений, чтобы де Брюс все понял. Рука графа медленно потянулась к ножнам, чтобы достать меч фон Закингена.

* * *

Мелисанда почувствовала присутствие кого-то постороннего еще до того, как услышала хруст ветки. Она резко повернулась. Вначале она ничего не заметила, но потом увидела на краю поляны мужчину, державшего под уздцы коня. Девушка вдруг поняла, что почти раздета. Она испуганно метнулась к дереву, где лежала ее одежда.

Мужчина не спеша вышел из-за деревьев. Мелисанда похолодела. Перед ней стоял Оттмар де Брюс. И в руке он держал меч. Ввалившиеся щеки, небритое лицо и обритая голова — казалось, что графа исторгла сама преисподняя.

Мысли Мелисанды бешено закружились в голове. Она должна была убить де Брюса, когда ей представилась такая возможность. Когда он стоял перед ней на коленях и ждал удара меча. Но она не смогла. Ее тело отказалось служить ей, потому что голову де Брюсу отрубил бы не палач Мельхиор, а Мелисанда Вильгельмис. И это было бы не казнью, а дешевой местью за убийство семьи. Так Мелисанда уподобилась бы де Брюсу. Пусть настоящий палач приведет в исполнение приговор графу, как того требовали право и закон. Всадив меч в доски эшафота, Мелисанда сбежала. Очевидно, де Брюс воспользовался всеобщим смятением и тоже сбежал. А теперь он очутился тут. Он следил за ней? Узнал ее в наряде палача? Или сама судьба свела их в этом лесу?

Де Брюс метнулся ей навстречу и остановился в десяти шагах от девушки.

— Мелисанда Вильгельмис… — На его губах играла победоносная улыбка. — Какая неожиданность! Или мне звать тебя Мельхиором?

Она не ответила.

Граф улыбнулся еще шире.

— Неважно, Мельхиор или Мелисанда. Ты кое-что должна мне объяснить. Почему ты не убила меня, когда я беспомощно стоял на коленях у твоих ног?

Мелисанда взглянула ему в глаза.

— Потому что я не подлый убийца, как ты. — В ее голосе еще слышалась легкая хрипотца, но он звучал громко и уверенно.

Де Брюс покачал головой.

— Ну надо же! Какая же ты дурочка. Твое тело — тело женщины, Мелисанда Вильгельмис, но в душе ты все та же маленькая девчонка. Жизнь — это борьба, могла бы уже это понять. И важно одно — жрешь ты или жрут тебя. У тебя была возможность прикончить меня. Но ты ее упустила. А теперь ты моя с потрохами! — Он облизнулся. — И я жду не дождусь попробовать, какова же ты на вкус, дорогая.

Мелисанда покосилась на меч, лежавший у дерева. Она знала, что едва ли у нее есть шансы против столь опытного бойца, как де Брюс, но сдаваться без боя не собиралась.

Похоже, он угадал ход ее мыслей.

— Ну же, Мелисанда! Хватай свой меч. Ты оскорбила бы меня, сдавшись без сопротивления. К тому же мы так и не завершили наши тренировки в фехтовании. Они оборвались столь внезапно…

Не медля ни секунды, Мелисанда нагнулась и взяла меч.

Оттмар де Брюс ухмыльнулся.

— Какое зрелище! Жаль, что я не могу нарисовать тебя такой — за миг до того, как я отправлю тебя в преисподнюю.

Мелисанда прищурилась. Она не выказывала страха.

— Мы еще посмотрим, кому суждено сегодня отправиться в ад.

— Сильно сказано. Что ж, давай выясним, что острее — твой меч или твой язычок.

Занеся оружие, де Брюс нанес первый удар. Мелисанде удалось парировать его, и в этот момент она поняла, что граф сильно ослабел. Пребывание в тюрьме лишило его сил, хотя он вряд ли признался бы в этом. Пригнувшись, Мелисанда взмахнула мечом. Сейчас ее преимуществом была скорость. Лезвие задело шею де Брюса, оставив легкую царапину. Граф ошеломленно отпрянул, на котту капнула кровь. Прежде чем де Брюс успел оправиться от потрясения, Мелисанда нанесла следующий удар. На графе не было доспехов, только бархатный плащ, и девушке удалось ранить де Брюса в бок. Мужчина вскрикнул, но успел молниеносным движением выбить меч из ее руки. Мелисанда отпрянула. Она была уверена, что проиграла. Без оружия ей нечего было противопоставить де Брюсу.

Тяжело дыша, он двинулся в ее сторону. Его лицо исказилось в гримасе — вначале Мелисанда подумала, что это ярость, но затем поняла, что Оттмар страдает от боли. Бархатный плащ пропитался кровью. Граф замахнулся, но его движения были медленными и неточными, и потому Мелисанда увернулась. Следующий удар — и лезвие вошло в ствол дерева, за которым спряталась девушка. Де Брюсу понадобилось время, чтобы высвободить клинок, и Мелисанда, воспользовавшись моментом, подняла свое оружие. Когда она повернулась к де Брюсу, граф повалился на колени и застонал. Из уголка его рта текла тонкая струйка крови.

Мелисанда опустила меч.

— Проклятая ведьма! — прохрипел де Брюс. — Отправляйся в преисподнюю, Мелисанда Вильгельмис.

— Думаю, это тебя там уже ждут, Оттмар де Брюс, — спокойно возразила она. — Я не хотела тебя убивать. Это желание развеялось. Моя ненависть угасла, когда я увидела тебя на эшафоте. Ты сам захотел пасть от моей руки.

Де Брюс застонал.

— То, что было предначертано судьбой, исполнилось, — продолжила Мелисанда. — Теперь тебе предстоит отчитаться перед Господом за свои злодеяния. И да смилостивится Господь над твоей душой.

На поляну выскочил заяц, принюхался и шмыгнул мимо Мелисанды. Глаза де Брюса закатились, он упал ничком и больше не шевелился.

Мелисанда молча простояла несколько минут, затем наклонилась, сняла распятие, которое носила на груди, вложила крестик в мертвую руку де Брюса, сжала холодеющие пальцы и помолилась.

* * *

Вендель вышел из дома. Стояло туманное осеннее утро. Где-то там, за клочьями тумана, скрывался Ройтлинген с родными улочками, отчий дом, двор, винный погреб и трактир. Его родина. Но отныне не его дом.

По пути из Ураха в Ройтлинген две недели назад Вендель о многом передумал. Дружба с Мертеном де Вильмсом и его внезапное исчезновение выбили юношу из колеи. Он никогда не предполагал, что будет так скучать по человеку, общение с которым было столь непродолжительным. События в Урахе, необъяснимое поведение палача и успешный побег де Брюса почему-то оставили Венделя равнодушным. И когда к вечеру они с отцом доскакали до Ройтлингена, Вендель принял решение. Он понимал, что разочарует родителей, что не только они, но и многие жители города с осуждением и гневом воспримут его решение, но Вендель был уверен, что поступает правильно.

На следующее утро он пришел к Ангелине и поговорил с ней. Она на удивление спокойно приняла его слова. Девушка призналась, что предвидела нечто подобное и не сердится на него. Напротив, она желает ему всего самого лучшего. Впрочем, в ее тихом голосе слышалось разочарование.

Отец Ангелины не проявил такого понимания. Он угрожал подать на Венделя в суд, требовал в качестве возмещения убытков двойное приданое и официальное заявление, что, мол, вина в расторжении помолвки лежит исключительно на Венделе, что юноше не в чем упрекнуть его дочь. Эрхард Фюгер долго молчал, когда Вендель заявил, что не женится на Ангелине. Затем он, не глядя на сына, указал на дверь.

— Тебе тут больше не место, — сказал Эрхард. — Я не хочу тебя больше видеть.

Вендель обещал выплатить деньги на возмещение убытков и публично взять вину за расторжение помолвки на себя. Этим он успокоил семью Урбанов, но не своих родителей. Ему было жаль причинять им такую боль, однако Вендель надеялся, что когда-нибудь они поймут и простят его.

Теперь он жил в маленькой хижине неподалеку от замка Ахальм. Хижину окружали виноградники, во время сбора урожая тут жили работники, зимой же она пустовала. Эту часть виноградника обрабатывал тот самый мужчина, сына которого Вендель спас летом. Мальчик и его старший брат приходили к нему каждый день, приносили буханку хлеба и кувшин вина. Иногда в их котомке оказывался кусок сыра или ветчины. Виноградарь с удовольствием пригласил бы Венделя отобедать у него дома, но боялся навлечь на себя гнев своего нанимателя.

Вендель окунул руки в бочку с дождевой водой, стоявшую у хижины, и умылся. Он был уверен, что вскоре все успокоится. Еще до наступления зимы мать обязательно проведает его. Она захочет удостовериться в том, что с ним все в порядке. И каждый раз, когда на улице будет бушевать гроза, Катерина, волнуясь за единственного сына, который сидит в этой хижине один-одинешенек, будет пилить своего супруга. И к весне дело уладится.

По крайней мере, Вендель надеялся на это, хотя бывали дни, когда он думал, что разрушил свою жизнь. И все же он ни на мгновение не усомнился в своем решении, даже в самый тяжелый час. Лучше прожить честную жизнь в одиночестве, чем вечно лгать. И хотя он огорчил и обидел Ангелину, когда-нибудь — в этом Вендель был уверен — она будет благодарна ему за честность.

Юноша вернулся в хижину. Из мебели тут была только небольшая лежанка с соломенным матрасом и одеялом из овечьей шерсти да небольшой сундук. Усевшись на сундук, Вендель развернул льняной сверток, достал хлеб, налил из кувшина вина в кружку. Хлеб нужно было макать в вино, чтобы он казался не таким черствым. Завтракая, Вендель раздумывал. Может быть, поискать счастья в другом городе? Он был опытным виноторговцем, немного разбирался в виноделии, наверняка его услуги где-нибудь да понадобятся. Но Вендель мог наняться только слугой, а уж о том, чтобы стать гражданином другого города, и речи быть не могло. Правда, он мог поехать в Эсслинген. Городской совет задолжал ему услугу. Возможно, советников настолько замучает совесть, что они дадут Венделю разрешение открыть свою винную лавку. Он будет работать день и ночь и уже через пару лет сможет приехать к родителям как состоявшийся купец и отдаст отцу в десять раз больше денег, чем тому пришлось заплатить Урбану. Он помирится с отцом и матерью, и все вернется на круги своя. Вендель вздохнул. Мечты, мечты…

Какой-то звук отвлек его от раздумий. Стук копыт! Вскочив, Вендель распахнул дверь. Кто-то ехал к нему по дороге от Ахальма. Вполне вероятно, что родительский гнев уже угас и это мама едет проведать его…

На белой лошади действительно скакала женщина. Но то была не Катерина, а какая-то незнакомка, и, судя по ее наряду, весьма состоятельная госпожа. Сюрко из красного бархата со шнуровкой по бокам; доходившие до локтей рукава украшены роскошными кружевами. Под плащом — платье из темно-зеленого шелка. На ногах незнакомки — сапожки из дорогой кожи с модными острыми носками.

— Вы Вендель Фюгер? — спросила девушка.

Только теперь Вендель обратил внимание на ее лицо. От этого зрелища у него перехватило дыхание: синие, как небо, глаза, нежная бледная кожа, огненно-рыжие волосы, заплетенные в две косы. Но его потрясла не ее красота. Все дело было в странном ощущении, которое он испытывал, глядя на нее. То было ощущение родства, близости. Казалось, что он давно знает эту девушку.

Незнакомка улыбнулась.

— Что случилось? Лишились дара речи?

Вендель кашлянул.

— Прошу вас, простите мне такую невежливость. Нечасто сюда приезжают столь очаровательные гости.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнила незнакомка. — Вы Вендель Фюгер, виноторговец из Ройтлингена?

— Да, это я. — Вендель пытался побороть головокружение, из-за которого ему казалось, будто он стал легким, как пушинка, подхваченная весенним ветром. — Но должен отметить, что у вас теперь преимущество передо мной, дорогая госпожа. Вы знаете, кто я, мне же неизвестно ваше имя.

Девушка кивнула.

— Но разве вы не знаете, кто я?

И вдруг Вендель увидел сходство.

— Вы… Вы родственница Мертена де Вильмса?

Незнакомка улыбнулась.

— Родственница? Да, наверное, можно и так сказать. Я… его сестра. Его сестра-близнец.

— С ним все хорошо? — спросил Вендель. — Я волновался, когда он исчез.

— С ним все хорошо. Даже очень. Но, к сожалению, ему пришлось уехать. Далеко. Но зато он прислал к вам меня.

— Уехать? Но куда?

— Какая разница… Его нет. А я есть.

— Вы так и не назвали мне свое имя.

Девушка задумалась.

— Мелисса, — наконец сказала она. — Мелисса де Вильмс.

— Приятно познакомиться, Мелисса де Вильмс.

— Взаимно, Вендель Фюгер. — Она спешилась и подошла к нему. — Я слышала, вы впали в немилость у родных?

Вендель понурился.

— Я очень разочаровал моих родителей. Но тут уж ничего не поделаешь. Когда-нибудь они простят меня. — Он указал на хижину. — Мое жилище оставляет желать лучшего, иначе я пригласил бы вас войти в дом. Мне даже нечем вас угостить.

— Меня не нужно ничем угощать, Вендель.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Можете.

— Что бы это ни было, считайте, что я готов это сделать. — Сердце Венделя билось так гулко, что Мелисса, должно быть, слышала его стук.

Она протянула руку и нежно коснулась кончиками пальцев его щеки.

— Ты до сих пор не догадался, Вендель?

И в этот миг его осенило. Осторожно, словно девушка была призраком, готовым развеяться в воздухе, Вендель приник к ее губам.

— Мелисса… — прошептал он. — Мне неважно, зовут тебя Мертен или Мелисса. Только не исчезай больше.

Эпилог

Мелисанда воткнула лопату в землю и вытерла лоб рукавом. Дело было сделано. Свежевскопанная земля на поляне в лесу — вот и все, что осталось от ее прежней жизни. Все, что напоминало о дочери купца Конрада Вильгельмиса, о палаче Мельхиоре, о служанке Мехтильде, о писаре Мертене. Все это лежало в глубокой темной могиле. Накидка палача, кое-какая одежда, восковая табличка и меч, которым она убила Оттмара де Брюса, были погребены навек. Мелисанда оставила себе только книгу о приключениях Гавана и пузырек с розовым маслом. Как и деньги, найденные на теле де Брюса. С семью фунтами геллеров и своими золотыми монетами Мелисанда могла начать с Венделем новую жизнь. А следующей весной земля на этой поляне зарастет свежей травой и ежевикой, скроется под пологом старой листвы. И никто никогда не найдет этот тайник.

Услышав хруст ветки, Мелисанда вздрогнула. Она оглянулась. Уставилась в густые заросли. Ничего.

Опять что-то хрустнуло.

Мелисанда взяла в руки лопату.

На поляну из леса выбежала лань, испуганно замерла и помчалась прочь.

Мелисанда, облегченно вздохнув, улыбнулась. Даже Вендель не знал, куда она отправилась сегодня утром. Были вещи, о которых ему лучше не знать. Вещи, о которых Мелисанде придется молчать до конца своих дней. При мысли о Венделе ее сердце забилось чаще. Нужно поторапливаться, он уже, должно быть, беспокоится. А Мелисанда не хотела доставлять ему неприятности.

Поспешно закрепив лопату на седле, девушка взяла лошадь под уздцы и повела к тропинке. На краю поляны она оглянулась.

Тут была могила. Могила ее прошлого.

Мелисанду бросило в дрожь. Она поспешно отвернулась и, выйдя на тропинку, запрыгнула в седло и пустила лошадь в галоп.

Благодарность

Спасибо Федерико, из-за которого все это и началось.

Об авторах

За псевдонимом Сабина Мартин скрываются два автора. Мартин Конрад уже опубликовал несколько детективных романов, один из которых был экранизирован как сезон сериала «Место преступления». Сабина Клеве опубликовала значительное количество детективных романов, в том числе исторических детективов; помимо литературной деятельности она занимается переводами и преподаванием. Авторы живут и работают в Дюссельдорфе.

Примечания

1

Двуручный меч достигал двух метров в длину и весил около шести килограммов. (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иное.)

2

Час, как мера времени, в Средневековье зависел от времени года и не соответствовал шестидесяти минутам. Дневные часы начинались на рассвете. Так, в июне первый час дня длился с 4:27 до 5:42, то есть составлял семьдесят пять минут. А первый час ночи начинался в 19:30. Во время зимнего солнцестояния первый час дня длился с 7:33 до 8:17, то есть составлял сорок четыре минуты. А ночь начиналась уже в 16:30.

3

Раубриттеры — рыцари или люди знатного происхождения, промышляющие разбоем и грабежом. Часто объединялись в отряды или собирали вокруг себя наемников. (Примеч. пер.)

4

Кошель во времена Средневековья носили на поясе, в нем хранили деньги и ценные предметы.

5

Мастер-медикус, в отличие от мастера-хирурга, получал медицинское образование и, пребывая на городской службе, врачевал только представителей высших сословий. Такой мастер лечил в первую очередь болезни внутренних органов и курировал деятельность городских аптекарей. Его услуги очень дорого стоили.

6

Нобилитет — средневековое дворянство, класс феодалов в целом. Термин охватывал разные слои дворянства: от королей до неимущих нобилей, которые вели полукрестьянский образ жизни. (Примеч. ред.)

7

Вальденсы — религиозное течение в христианстве, предтеча протестантизма; они подвергались гонениям как еретики

8

Цитата из Библии, дана в синодальном переводе (Псалтырь 120:1). (Примеч. пер.)

9

Босоногие монахи вели крайне аскетическую жизнь, не носили обувь вовсе или использовали только сандалии. Такие аскеты могли быть представителями различных монашеских орденов.

10

Мастер-хирург — городской врачеватель, готовивший целебные мази, порошки и настойки, вскрывавший гнойники, вправлявший вывихи, накладывавший шины на сломанные кости и т. п. Как правило, мастера-хирурги состояли в той же гильдии, что и цирюльники.

11

Лауды — вторая служба в церкви в западном богослужении, совершается на рассвете.

12

Цитата дана в синодальном переводе, Евангелие от Матфея 25:39–45. (Примеч. пер.)

13

Котта — верхняя одежда из шерсти, льна или шелка. В Средневековье котты носили и мужчины, и женщины. Иногда поверх нее надевали плащ-сюрко.

14

В Средневековье вино часто было слишком кислым, поэтому его подслащивали медом и добавляли в него разные пряности, в том числе гвоздику и тмин.

15

Моргенштерн — «утренняя звезда» (нем.), «звезда Жижки» — название ударного оружия с шаровидной боевой поверхностью, снабженной металлическими шипами. Это название могло применяться к булавам, палицам, кистеням. (Примеч. ред.)

16

Мальтер — мера объема, различалась даже от деревни к деревне. Так, в Гессене один мальтер составляя 1,2 гектолитра, а в Саксонии — 12,5.

17

Денежные единицы в Средневековье разнились от региона к региону. В книге используются следующие значения:

1 фунт = 240 пфеннигов/60 крейцеров/20 грошей

1 грош = 12 пфеннигов

1 крейцер = 4 пфеннига

1 пфенниг = 2 геллера

Две буханки хлеба стоили около одного геллера. Годовой заработок ремесленника составлял от трех до четырех фунтов.

18

Расстояние выстрела: выпущенная из лука стрела могла пролететь до ста пятидесяти метров.

19

Гугель — особый колпак или заостренный капюшон из шерсти или грубошерстного сукна

20

Заплечных дел мастер — одно из названий палача.

21

В Средневековье в городах взимались налоги, в первую очередь, на продажу пива, вина, зерна и мяса.

22

Альменда — земельные угодья, находящиеся в общинном пользовании. (Примеч. пер.)

23

В Средневековье к обуви часто крепили деревянные платформы, защищавшие от грязи.

24

Миннезингер (нем. «певец любви») — немецкие рыцарские поэты-певцы XII–XIV вв.

25

Повечерие — вечерняя служба в монастыре, исполняется после вечерни.

26

Плащ-сюрко — верхняя одежда, по форме напоминавшая тунику с рукавами. Сюрко носили и мужчины, и женщины

27

Кисточки — небольшие металлические пластины с бахромой из ткани, использовавшиеся для украшения одежды, в первую очередь на пряжках.

28

Миля как мера длины в Средневековье отличалась от региона к региону. Так, в Вюртемберге милей называли расстояние в 7,45 км, а в Гессене — всего 6,03 км.

29

Цитата из Святого Евангелия от Иоанна (15:1–3) дана в синодальном переводе. (Примеч. пер.)

30

«Псы Господни» — неофициальное название ордена доминиканцев: именно доминиканцы первыми по поручению Папы, будто охотничьи псы, преследовали еретиков и проводили суд инквизиции.

31

Предводитель небесного славного воинства, святой архангел Михаил, защити нас в борьбе с правителями и военачальниками легионов тьмы, с воинством преисподней, со злыми духами, защити нас с небес (лат.) (Примеч. пер.)

32

Текстура — средневековый шрифт, разновидность готического письма. Широко использовался в XIV и XV веках. Библия Гутенберга набрана текстурой.

33

Эсслингская бадья — мера емкости, соответствовавшая 300 литрам, в отличие от баварской бадьи, соответствовавшей 65 литрам.

34

Фудр — мера емкости, очень отличавшаяся от региона к региону. В Вюртемберге соответствовала 17,6 гектолитру.

35

Цирюльник заведовал городской баней и занимался не только стрижкой и бритьем, но и врачевал горожан, обрабатывая раны. Также занимался сутенерством. По этой причине эта профессия, наравне с ремеслом палача, считалась нечистой.

36

Фельдшер — полевой лекарь, заботившийся о раненых во время войны.

37

Боуран — бубен из козлиной кожи.

Content

Сабина Мартин
Маска

Глава 1 Засада

Глава 2 Клятва

Глава 3 Пыточных дел мастерица

Глава 4 Дерзость

Глава 5 Побег

Глава 6 Целительница

Глава 7 Отмщение

Эпилог

Примечания