Габриэль Гарсиа Маркес

История похищения

Предисловие

В октябре 1993 года Маруха Пачон и ее муж Альберто Вильямисар предложили мне написать книгу о том, что ей пришлось испытать, когда ее похитили и полгода держали в заточении, и о титанических усилиях мужа по ее освобождению. Но когда были готовы кое-какие наброски, нам стало ясно, что нельзя рассказывать об этом похищении в отрыве от девяти других, которые произошли в стране в то же самое время. На самом деле это было не десять разных случаев, как нам показалось сначала, а единая операция по захвату десяти весьма прицельно выбранных заложников; и устроили это одни и те же лица, с одинаковой, одной-единственной целью.

Запоздалое понимание сего факта вынудило нас начать все заново, изменив структуру и сам дух повествования, чтобы как можно точнее обрисовать всех героев и их ближайшее окружение. Изменилась и форма подачи материала: если в первоначальном варианте сюжет был как бесконечная дорога по краю обрыва, то теперь его хитросплетения напоминают лабиринт. В результате работа растянулась вместо одного года почти на три, и Маруха с Альберто, рассказы которых стали центральной осью и путеводной нитью повествования, всегда охотно и своевременно приходили мне на помощь.

Я постарался опросить как можно больше участников событий, и все они великодушно согласились потревожить покой своей памяти и разбередить ради меня раны, о которых, вероятно, хотели бы позабыть навсегда. Их боль, терпение и гнев вдохновили меня на продолжение труда, выпавшего на мою долю на закате лет, труда, пожалуй, самого тяжелого и скорбного, который мне пришлось предпринять за всю мою жизнь. Жаль только, что сами действующие лица увидят в книге лишь слабое отражение того ужаса, который они реально испытали. Особенно это касается родственников двух погибших заложниц, Марины Монтойи и Дианы Турбай, прежде всего – Дианиной матери, доньи Нидии Кинтеро де Балькасар, встречи с которой произвели на меня глубочайшее, неизгладимое впечатление.

Ощущение ограниченности писательских возможностей перед лицом реальной жизни наряду со мной испытывают еще два человека, с которыми мы вместе, работая в доверительном контакте, возводили здание романа. Это журналистка Лусанхела Артеага, сумевшая выявить и раздобыть множество невероятных фактов, проявив упорство и выдержку настоящего охотника, а также Маргарита Маркес Кабальеро, моя двоюродная сестра и личная секретарша, которая все записывала, приводила в порядок, перепроверяла и вникала в скрытую суть событий, благодаря чему мы не утонули в ворохе разноречивых материалов, хотя несколько раз уже были на грани этого.

Мне хочется выразить безмерную благодарность героям книги и всем, кто постарался, чтобы не канула в забвение жуткая трагедия, которая, увы, является лишь одним из эпизодов поистине библейской катастрофы, разразившейся в Колумбии за последние двадцать лет. Я посвящаю роман им и вообще всем колумбийцам, как невиновным, так и виноватым, и надеюсь, что больше такой книги писать не придется.

Г.Г.М.

Картахена, Колумбия, май 1996 года.

Глава 1

Прежде чем сесть в автомобиль, она оглянулась через плечо – убедиться, что за ней не следят. В Боготе было полвосьмого вечера. Час назад уже стемнело, Национальный парк освещался плохо, на фоне пасмурного, грустного неба деревья, с которых облетели листья, выглядели зловеще призрачно, однако бояться вроде бы было нечего. Маруха села позади шофера; это было не по чину, но место за шофером всегда казалось ей самым удобным. Беатрис открыла другую дверь и села справа от нее. Они задержались на работе почти на час, и обе очень устали, после трех рабочих совещаний подряд их клонило в сон. Особенно Маруху: у нее накануне вечером был сбор гостей, и она спала от силы три часа. Маруха вытянула затекшие ноги, откинула голову на подушку сиденья, закрыла глаза и привычно распорядилась:

– Домой, пожалуйста.

Маршрут, которым они обычно возвращались домой, мог варьироваться: и по соображениям безопасности, и из-за пробок. «Рено-21» был новым и комфортабельным, шофер водил его умело и аккуратно. В тот вечер лучше всего оказалось поехать по окружной дороге, ведущей на север. Они проскочили три светофора на зеленый свет, машин этим вечером было меньше, чем обычно. Впрочем, и при наихудшем раскладе дорога от офиса до дома номер 84А-42, находившегося на углу Третьей улицы, где жила Маруха, занимала полчаса, после чего шофер вез домой Беатрис, которая жила в семи кварталах от Марухи.

Маруха происходила из семьи известных интеллектуалов, среди которых были журналисты в нескольких поколениях. Сама Маруха тоже была журналисткой, лауреатом нескольких премий. Два месяца назад она стала директором «Фосине», государственной компании по развитию кинематографии. Беатрис, ее золовка и персональный ассистент, много лет проработала физиотерапевтом, но теперь решила сделать паузу и на время «сменить тему». В основном она занималась в «Фосине» связями с прессой. Бояться им обеим вроде бы было нечего, но у Марухи выработалась и дошла почти до автоматизма привычка оглядываться по сторонам, поскольку с августа прошлого года наркомафия начала похищать журналистов и выбор следующей жертвы был непредсказуем.

Маруха опасалась не напрасно. Хотя Национальный парк казался безлюдным, на самом деле Маруху подстерегали целых восемь человек. Один сидел за рулем припаркованного на противоположной стороне улицы «Мерседеса-190» с фальшивыми боготинскими номерами. Другой был за рулем желтого ворованного такси. Четверо молодчиков в джинсах, кроссовках и кожаных куртках прятались во мгле парка. Седьмой, высокий и стройный, был одет совсем не по-осеннему и держал в руках кейс: ни дать ни взять молодой клерк. А чуть поодаль, из кафе на углу за происходящим наблюдал ответственный за операцию, которая тщательно и напряженно готовилась в течение трех недель.

Такси и «мерседес» поехали за Марухиной машиной, держа минимальную дистанцию; они так делали уже с понедельника, поскольку нужно было изучить маршруты, которыми Маруха обычно возвращалась домой. Через двадцать минут все свернули направо на Восемьдесят вторую улицу; до кирпичного, неоштукатуренного дома, в котором Маруха жила с мужем и одним из двух своих сыновей, оставалось меньше двухсот метров. Но на крутом подъеме желтое такси вдруг обогнало машину Марухи и прижало ее к левому тротуару, из-за чего шоферу пришлось резко затормозить, чтобы избежать столкновения. «Мерседес» же почти одновременно остановился сзади, лишив Марухин автомобиль возможности маневра.

Трое мужчин выскочили из такси и решительным шагом направились к машине Марухи. Высокий, хорошо одетый юноша держал в руке какое-то странное оружие; Марухе показалось, что это ружье с укороченным прикладом и длинным, толстым стволом, напоминающим подзорную трубу. В действительности это был девятимиллиметровый «мини-узи» с глушителем, способный стрелять как одиночными, так и непрерывной очередью, выпаливая за две секунды аж тридцать пуль. Два других бандита тоже были вооружены автоматом и пистолетом. А вот того, что из «мерседеса», остановившегося сзади, вышло еще трое мужчин, Маруха и Беатрис даже не заметили.

Нападавшие действовали так слаженно и быстро, что впоследствии Маруха и Беатрис могли вспомнить лишь разрозненные фрагменты происшедшего, хотя нападение на них длилось от силы пару минут. Пятеро мужчин окружили автомобиль и с профессиональным проворством занялись сразу всеми тремя, кто в нем сидел. Шестой участник захвата с автоматом наперевес следил за улицей. Маруха поняла, что ее предчувствия сбываются…

– Анхель, езжай! – крикнула она водителю. – Езжай по тротуару, как угодно… Не стой на месте!

Но Анхель окаменел от ужаса. Да и в любом случае он не смог бы никуда двинуться, потому что такси и «мерседес» зажали его с обеих сторон. Боясь, что бандиты откроют огонь, Маруха прижала к груди сумку, как будто это был пуленепробиваемый жилет, спряталась за водительским сиденьем и крикнула Беатрис:

– Ложись на пол!

– Еще чего! – пробормотала Беатрис. – На полу нас точно убьют.

Она дрожала, но сохраняла самообладание. Считая, что это просто уличные грабители, Беатрис с трудом сняла с правой руки два кольца и бросила их в окошко. Дескать, подавитесь! Снять кольца с левой руки она уже не успела. А Маруха, съежившаяся за шоферским сиденьем, про свое кольцо и серьги с бриллиантами и изумрудами даже не вспомнила.

Двое налетчиков распахнули дверцу машины со стороны Марухи, двое – со стороны Беатрис. Пятый выстрелил сквозь стекло в голову шоферу, но звук выстрела благодаря глушителю напомнил лишь короткий вздох. Затем убийца открыл дверь, одним рывком вытащил водителя из автомобиля и, бросив на землю, всадил в него еще три пули. Вот что значит «превратности судьбы»: Анхель Мария Роа всего три дня как начал работать у Марухи и так гордился своим новым местом, возможностью пощеголять в темном костюме и накрахмаленной рубашке с черным галстуком – у министерских шоферов была такая униформа. Его предшественник уволился неделю назад по собственному желанию, проработав в «Фосине» десять лет.

Об убийстве шофера Маруха узнала гораздо позже, а тогда она из своего укрытия услышала лишь короткое звяканье разбитого стекла и властный окрик почти над ухом:

– Мы за вами, сеньора! Выходите!

Кто-то вцепился в нее железной хваткой и вытащил из автомобиля. Она пыталась отбиваться, упала, поцарапала ногу, но двое мужчин подхватили ее и понесли к машине, припаркованной сзади. Никто даже не заметил, что Маруха не выпускает сумку из рук.

У Беатрис были длинные, крепкие ногти и хорошая военная подготовка, поэтому она не спасовала перед парнем, который попытался выволочь ее на улицу.

– А ну убери руки! – заорала она.

Парня передернуло. Беатрис поняла, что он тоже страшно нервничает и способен сейчас на все. Поэтому она сменила тон:

– Я сама выйду. Говорите, что надо делать.

Парень указал на такси:

– Залезайте туда и ложитесь на пол. Быстро!

Двери такси были открыты, мотор работал, шофер сидел за рулем, словно изваяние. Беатрис, как могла, улеглась в проеме между сиденьями. Похититель прикрыл ее сверху курткой и уселся на сиденье, положив ноги на Беатрис. Два других налетчика сели один рядом с водителем, другой сзади. Водитель подождал, пока дверцы захлопнутся, рывком тронулся с места и помчался по окружной дороге на север. Только тут Беатрис сообразила, что оставила свою сумку в машине Марухи, но уже было поздно. Ее захлестывал страх, лежать было неудобно, но больше всего она мучилась от того, что от куртки исходил какой-то гадкий аммиачный запах.

«Мерседес», в который затолкнули Маруху, уехал чуть раньше и другим путем. Ее посадили на заднее сиденье между мужчинами. Тот, что сел слева, пригнул Марухину голову к своим коленям, в таком скрюченном состоянии ей было очень тяжело дышать. Человек, усевшийся рядом с шофером, связывался со второй машиной по самому обыкновенному мобильному телефону. Маруха пребывала в полной растерянности, не понимая, в какой машине ее увозят – она ведь не знала, что эта машина подъехала к ним сзади, – но чувствовала, что машина новая, комфортабельная, даже, возможно, бронированная, поскольку шум с улицы был еле слышен и скорее напоминал шелест дождя. Ей не хватало воздуха, сердце выпрыгивало из груди, она начала задыхаться. Человек, сидевший рядом с шофером – он вел себя как начальник, – почувствовал ее тревогу и постарался успокоить.

– Сидите смирно, – бросил он ей через плечо. – Мы хотим передать через вас одно сообщение. Через несколько часов вы вернетесь домой. Но если будете дергаться, я за последствия не отвечаю. Лучше сидите тихо.

Тот, что пригнул Марухину голову к своим коленям, тоже пытался ее утихомирить. Маруха сделала глубокий вдох, потом медленный выдох ртом – и постепенно начала приходить в себя. Через несколько кварталов ситуация изменилась, потому что машина подъехала к развязке; шоссе, круто забиравшее вверх, было забито. Мужчина орал, отдавая по телефону приказы, которые водитель другого автомобиля выполнить не мог. Несколько машин «скорой помощи» застряли в пробке, от воя сирен и оглушительных гудков человек с расшатанными нервами мог совсем сойти с ума. А у похитителей, по крайней мере в этот момент, нервы были очень даже расшатаны. Шофер так распсиховался, пытаясь выбраться из пробки, что столкнулся с такси. Мужчина с рацией велел выбираться любой ценой, и машина поехала прямо по тротуару и по каким-то пустырям.

Объехав пробку, шофер снова начал подниматься по шоссе в гору. У Марухи создалось впечатление, что они едут в сторону горы Ла Калера, где в это время суток всегда было полно народу. Маруха вдруг вспомнила, что у нее в кармане пиджака есть семена кардамона, обладающие успокоительными свойствами, и попросила разрешения их пожевать. Мужчина справа помог достать из кармана семена и только тут обратил внимание на то, что Маруха сидит в обнимку с сумкой. Сумку у нее отняли, но семена пожевать разрешили. Маруха попыталась разглядеть похитителей, но в машине было темно.

– Кто вы? – осмелилась спросить она.

Человек с мобильным телефоном тихо ответил:

– Мы из М-19.

Это была чушь, потому что движение М-19 уже вышло из подполья и даже участвовало в выборах, намереваясь войти в Конституционную Ассамблею.

– Я серьезно, – сказала Маруха. – Вы наркомафия или партизаны?

– Партизаны, – сказал тот, что сидел впереди. – Но не волнуйтесь, мы просто хотим, чтобы вы передали письмо. Я не шучу.

В этот момент они подъезжали к полицейскому кордону, и он, оборвав себя на полуслове, велел положить Маруху на пол. А ей сказал:

– Сейчас молчите и не шевелитесь, а то мы вас убьем.

Марухе в бок ткнулось дуло пистолета, и бандит, сидевший рядом, пояснил:

– Если что – стреляю.

Десять минут показались вечностью. Маруха старалась собраться с силами, тщательно пережевывая семена кардамона и постепенно приободряясь. Но, лежа на полу, она ничего не видела и даже толком не расслышала, о чем ее похитители говорили с полицией и говорили ли вообще. У Марухи создалось впечатление, что их пропустили без вопросов. Первоначальные догадки, что машина двигалась в сторону Ла Калеры, переросли в уверенность, и Маруха вздохнула с некоторым облегчением. Она не пыталась приподняться с пола: так ехать было удобнее, чем уткнувшись лицом в мужские колени. Автомобиль немного проехал по глинистой дороге и минут через пять остановился. Человек с телефоном сказал:

– Приехали.

На улице была кромешная тьма. Марухе накрыли голову курткой и заставили выйти, согнувшись в три погибели, так что она видела только собственные ноги, шагавшие сперва по внутреннему дворику, а затем, судя по всему, по кафельным плиткам кухни. Когда куртку сняли, Маруха обнаружила, что ее завели в комнатенку площадью два на три метра; на полу лежал матрас, на потолке горела красная лампочка. В следующую минуту в каморку зашли двое в масках, похожих на альпинистские шапки; на самом деле это были тренировочные штанины с двумя дырками для глаз и одной для рта. С этого момента в течение всего плена Маруха не видела лиц своих тюремщиков.

Однако она поняла, что в комнату вошли не те, кто ее похитил. Одежда их была старой и грязной, ростом они не вышли: у Марухи рост – метр семьдесят пять, а они были явно ниже. Голоса звучали молодо, фигуры были юношеские. Один из парней велел Марухе снять украшения и отдать ему.

– Это для безопасности, – пояснил он. – Ничего с ними не будет.

Маруха отдала колечко с изумрудами и крошечными бриллиантиками, а серьги отдавать не стала.

Беатрис, которую везли в другом автомобиле, не смогла составить даже приблизительного представления о том, куда они едут. Она все время лежала на полу и не помнила, что они поднимались круто в гору, как бывает, когда едешь к Ла Калере, или проезжали полицейский кордон; хотя, возможно, такси пропускались через этот кордон без остановки. В машине царила жуткая нервозность, потому что дорога была забита. Водитель кричал в телефон, что он не может ехать по крышам других автомобилей, спрашивал, как быть, чем еще сильнее нервировал подельников, ехавших впереди, и они отдавали сбивчивые, противоречивые распоряжения.

Беатрис лежала очень неудобно, подогнув ногу; вонь, исходившая от куртки, довела ее до полуобморочного состояния. Она попыталась сменить положение. Парень, стороживший ее, решил, что она хочет оказать сопротивление, и постарался ее утихомирить.

– Ну-ну, крошка, веди себя хорошо, и ничего с тобой не будет, – приговаривал он.

Когда наконец до него дошло, что у Беатрис просто затекла нога, он помог ее выпрямить и стал обращаться с ней повежливее. Самым невыносимым для Беатрис было то, что он называл ее крошкой, от такой бесцеремонности ее тошнило еще больше, чем от запаха куртки. Чем усерднее бандит ее успокаивал, тем больше она убеждалась в том, что ее собираются убить. По ее прикидкам, в дороге они провели минут сорок, так что к дому машина подъехала примерно без пятнадцати восемь.

Беатрис вывели из машины точно так же, как и Маруху: набросили на голову вонючую куртку и повели за руку, предупредив, чтобы она смотрела только под ноги. Поэтому и видела она то же самое: патио, кафельный пол, две лестничные ступеньки в конце. Беатрис велели повернуть налево и сняли куртку с головы. В комнате на табуретке сидела Маруха, в красном свете лампочки лицо ее казалось мертвенно-бледным.

– Беатрис! – ахнула Маруха. – И ты здесь!

Маруха не знала, что произошло с золовкой, но полагала, что ее отпустили, поскольку она была абсолютна ни к чему не причастна. А увидев ее, безмерно обрадовалась, что она теперь не одна, и в то же время страшно расстроилась из-за того, что Беатрис тоже похитили. Они обнялись, словно не виделись целую вечность.

Уму непостижимо, как они будут жить в этой жуткой комнатенке, спать на полу, на одном матрасе, в присутствии двух охранников в масках, которые ни на секунду не спускают с них глаз…

Внезапно в комнате появился третий человек в маске, элегантный, плотного телосложения, ростом не меньше метра восьмидесяти. Охранники называли его Доктором. Он держался как большой начальник и сразу взял руководство в свои руки. У Беатрис сняли с левой руки кольца, но не заметили золотой цепочки с образком Девы Марии.

– Это военная операция, вам ничто не угрожает, – сказал Доктор и еще раз заверил: – Мы просто хотим передать через вас обращение к правительству.

– В чьих мы руках? – спросила Маруха.

Доктор пожал плечами:

– Сейчас это не важно. – Он продемонстрировал женщинам оружие и продолжил: – Хочу вас предупредить. Это автомат с глушителем. Никто не знает, где вы и с кем. Не вздумайте кричать или что-нибудь вытворить! В следующий миг вас не будет, и никто о вас ничего не узнает.

Пленницы затаили дыхание, готовясь к самому худшему, но командир вдруг прекратил им угрожать и сказал, обращаясь к Беатрис:

– Мы вас сейчас уведем, но скоро отпустим. Вас захватили по ошибке.

Беатрис не колебалась ни секунды.

– О нет! – решительно воскликнула она. – Я останусь с Марухой.

Ее смелость и благородство произвели впечатление даже на похитителя.

– Какая у вас верная подруга, сеньора, – сказал он Марухе без тени иронии.

Маруха в полном смятении кивнула и поблагодарила Беатрис. Доктор спросил, хотят ли они есть. Обе отказались, но попросили воды, потому что во рту пересохло. Им принесли прохладительные напитки. Маруха, заядлая курильщица, всегда имевшая под рукой пачку сигарет и зажигалку, в дороге оказалась без курева. Она попросила вернуть ей сумку, в которой лежали сигареты, но Доктор протянул ей одну из своей пачки.

Обе женщины попросились в туалет. Беатрис конвоировали первой, накинув на голову рваную, грязную тряпку. Приказ был смотреть только вниз. Ее довели за руку по узкому коридору до крошечного туалета, находившегося в жутком состоянии; маленькое окошко грустно выглядывало в ночь. Дверь изнутри не запиралась, однако закрывалась достаточно плотно, поэтому Беатрис встала ногами на унитаз и посмотрела в окно. В тусклом свете фонаря ей удалось разглядеть лишь маленький глинобитный домик с красной черепичной крышей и лужайкой перед входом; в здешних краях таких домиков полно.

Вернувшись в комнату, она обнаружила, что ситуация в корне изменилась.

– Мы узнали, кто вы. Нам это тоже подходит, – заявил Доктор. – Так что вы остаетесь.

Они узнали о ней по радио: в новостях только что сообщили о похищении.

Журналист Эдуардо Каррильо, освещавший на «Радио Кадена насьональ» факты нарушения общественного порядка, что-то обсуждал со своим информатором в военных кругах, когда тому вдруг позвонили и сообщили о похищении. В следующую минуту новость, без подробностей, уже передали по радио. Таким образом похитители установили личность Беатрис.

Еще по радио сказали, что водитель такси, с которым столкнулись похитители, успел запомнить две цифры номера и в общих чертах описал, как выглядит их автомобиль. Поэтому полиции известно, в каком направлении скрылись преступники. Значит, нужно было срочно сниматься с места и менять убежище. Мало того, пленниц собирались везти на другой машине, в багажнике!

Протесты не подействовали: похитители были напуганы не меньше своих жертв и не скрывали этого. Маруха попросила глоток медицинского спирта: она боялась, что они в багажнике задохнутся.

– Нет тут никакого спирта! – отрезал Доктор. – Ничего не поделаешь, придется ехать в багажнике. Поторапливайтесь!

Их заставили разуться и нести обувь в руках, снова накрыли головы тряпками и провели по дому к гаражу. Там тряпки сняли и, не применяя физической силы, велели лечь в багажник, свернувшись калачиком. Места оказалось достаточно, воздуха тоже хватало, потому что с крышки сняли резиновые уплотнители. Перед тем как захлопнуть багажник, Доктор хорошенько их припугнул:

– Мы везем десять кило динамита. Не вздумайте кричать, кашлять, плакать и вообще издавать какие-либо звуки. Мы тут же выйдем из машины и взорвем ее.

К превеликому облегчению и удивлению женщин, в багажник проникал свежий, чистый воздух; казалось, там включен кондиционер. Ощущение удушья прошло, осталось только беспокойство. Маруха погрузилась в себя; со стороны могло показаться, что она впала в полнейшее уныние, но на самом деле это был ее чудодейственный способ преодолевать тревогу. Беатрис, наоборот, распирало любопытство, и она выглядывала в щель, зияющую в крышке плохо подогнанного багажника. В зеркале заднего вида ей удалось разглядеть пассажиров: рядом с водителем сидела женщина с длинными волосами, державшая на коленях двухлетнего малыша, за ними сидели двое мужчин. Справа мелькнули желтые огоньки большой световой рекламы известного торгового центра. У Беатрис не осталось сомнений: их довольно долго везли по хорошо освещенному северному шоссе, а затем машина свернула на грунтовую дорогу, и все вокруг погрузилось в кромешную темноту, так что водителю пришлось снизить скорость. Минут через пятнадцать машина остановилась.

Вероятно, это был еще один контрольно-пропускной пункт. Снаружи доносились какие-то голоса, шум моторов, звуки музыки, но что-либо разглядеть в такой густой темноте Беатрис не смогла. Маруха встрепенулась и прислушалась, надеясь, что на КПП водителя заставят открыть багажник. Но через пять минут машина тронулась с места и поехала в гору: куда именно, на сей раз понять не удалось. Спустя еще десять минут машина остановилась и багажник открыли. Пленницам снова набросили что-то на голову и помогли выбраться в потемках наружу.

Похитители, как и в прошлый раз, велели глядеть в пол и провели их по коридору, миновали гостиную, в которой шепотом разговаривали какие-то люди, и наконец довели до комнаты. Перед входом Доктор предупредил:

– Сейчас встретитесь с одной своей знакомой.

В комнате был такой полумрак, что глаза не сразу привыкли. Комнатенка опять была крохотная, единственное окошко закрыто ставнями. Сидя на матрасе, брошенном на пол, двое парней в масках, очень похожие на тех, что остались в первом доме, пялились в телевизор. Атмосфера была давяще мрачной. В углу, слева от двери, на узкой кровати с железной спинкой сидела призрачная женщина с седыми, тусклыми волосами. Страшно исхудавшая, с застывшим взглядом. На их появление она никак не прореагировала: ни взглядом, ни вздохом. Труп – и тот, пожалуй, выглядел бы живее. Маруха не сразу пришла в себя от неожиданности.

– Марина! – прошептала она.

Перед ними была Марина Монтойя, похищенная почти два месяца назад. Ее считали погибшей. Дон Герман Монтойя, Маринин брат, во время правления Вирхилио Барко[1] возглавлял секретариат президента и имел большие полномочия. Его сына Альваро Диего, который работал управляющим в крупной страховой компании, похитила наркомафия, чтобы вынудить правительство пойти на переговоры. По слухам, так никогда и не подтвержденным, его вскоре освободили, поскольку правительство дало какие-то секретные обещания, но потом их не выполнило. И когда спустя девять месяцев мафия похитила Марину, тетю Альваро, это было воспринято как подлая месть, ведь торговаться тогда уже было не с кем. Барко ушел с поста президента, Германа Монтойю назначили послом в Канаду. Поэтому все решили, что Марину похитили, просто чтобы убить.

Скандал, вызванный похищением, всколыхнул общественное мнение и внутри страны, и за рубежом, однако через некоторое время имя Марины исчезло со страниц газет. Маруха и Беатрис были прекрасно знакомы с Мариной, но сейчас узнали ее с трудом. То, что их привели к Марине в комнату, обе сразу восприняли вполне определенным образом: как помещение в камеру смертников. Марина не шелохнулась. Маруха схватила ее за руку и содрогнулась. Рука Марины была абсолютно безжизненной и не реагировала на прикосновения.

Из ступора их вывели звуки музыкальной заставки перед программой теленовостей. Новость о похищении вышла в телеэфир в 21 час 30 минут 7 ноября 1990 года. За полчаса до этого журналист Эрнан Эступиньян, сотрудник отдела национальных новостей, узнал о похищении от своего друга из «Фосине» и поспешил на место происшествия. Эрнан еще только возвращался на работу, собираясь сообщить подробности похищения, а режиссер и ведущий программы Хавьер Айала уже вышел в эфир с экстренным сообщением: «Генеральный директор «Фосине» донья Маруха Пачон де Вильямисар, супруга известного политика Альберто Вильямисара, а также его сестра Беатрис Вильямисар де Герреро были похищены сегодня в 19.30». Цель похищения выглядела очевидной: Маруха была сестрой Глории Пачон, вдовы Луиса Карлоса Галана, который в 1979 году, будучи еще довольно молодым журналистом, основал движение «Новый либерализм», чтобы обновить и модернизировать загнивающую либеральную партию. И это движение начало самым серьезным и решительным образом бороться с наркоторговлей, в частности выступая за экстрадицию своих граждан.

Глава 2

Первым из родственников о похищении узнал доктор Педро Герреро, муж Беатрис. Он в это время находился в Центре психотерапии и сексологии – примерно в десяти кварталах от места происшествия, – где читал лекцию об эволюции в животном мире, о том, какой путь пройден от примитивных реакций одноклеточных до человеческих чувств и эмоций. Речь его прервал телефонный звонок: полицейский казенным тоном осведомился, знаком ли он с Беатрис Вильямисар.

– Разумеется, – ответил доктор Герреро. – Это моя жена.

Полицейский немного помолчал и произнес уже более человечно:

– Хорошо. Вы, главное, не беспокойтесь.

Тут даже не такой заслуженный психиатр, как доктор Герреро, сообразил бы, что дело худо.

– Что случилось? – спросил он.

– На перекрестке 5-й автострады и Восемьдесят пятой улицы убили водителя, – ответил полицейский. – Светло-серый «Рено-21», номерной знак Боготы «ПС-2034». Вам знаком этот номер?

– Понятия не имею! – нетерпеливо воскликнул доктор Герреро. – Вы мне скажите, что с Беатрис!

– Пока понятно только, что она исчезла, – ответил офицер полиции. – На заднем сиденье нашли ее сумку, а в ней – записную книжку. Там написано, что в экстренных случаях надо звонить вам.

Сомнений не было. Доктор Герреро сам посоветовал жене указать его координаты в записной книжке. Он, правда, не помнил номер Марухиной машины, но, судя по описанию, это была она. Преступление совершили в двух шагах от Марухиного дома, у которого водитель обычно останавливался, высаживая хозяйку, а затем уже отвозил Беатрис. Доктор Герреро прервал лекцию, впопыхах объяснив причину, и хотя был вечерний час пик, уже через пятнадцать минут уролог Алонсо Акунья ухитрился доставить своего друга на место похищения.

Альберто Вильямисар, муж Марухи Пачон и брат Беатрис, находился всего лишь в двухстах метрах от места происшествия, но не подозревал о случившемся, пока ему не позвонил по внутреннему телефону портье. Альберто вернулся домой в четыре, проведя целый день в газете «Тьемпо», где занимался подготовкой выборов в Конституционную Ассамблею, которые предстояли в декабре; накануне он так утомился, что, придя домой, заснул, даже не раздеваясь. Около семи пришел его сын Андрес, а с ним – Габриэль, сын Беатрис, они с детства были не разлей вода. Андрес сунулся в спальню, ища мать, и разбудил Альберто. Тот удивился, что уже темно, зажег свет и в полудреме посмотрел на часы. Они показывали семь. Маруха еще не вернулась.

Это было странно. Они с Беатрис всегда возвращались раньше, какие бы ни были пробки на дорогах, а если вдруг почему-то задерживались, всегда звонили. Кроме того, Маруха договорилась с Альберто встретиться дома в пять. Встревоженный Альберто попросил Андреса позвонить в «Фосине», и охранник сказал, что они вышли чуть позднее обычного. Значит, сейчас приедут. Но когда Вильямисар пошел на кухню попить воды, раздался телефонный звонок. Андрес взял трубку. Альберто понял по его голосу, что стряслась беда. И правда: на углу улицы что-то случилось с машиной. Похоже, это машина Марухи. Портье сам толком не знал, что произошло.

Альберто велел Андресу оставаться дома на случай, если кто-нибудь вдруг позвонит, и выбежал из квартиры. Габриэль кинулся за ним. Лифт оказался занят, и они, вне себя от волнения, не стали его дожидаться, а помчались по ступенькам вниз.

– Похоже, там кого-то убили! – крикнул им вслед портье.

Улица была запружена народом, как во время праздничного гулянья. Соседи высовывались из окон жилых домов, на Окружной дороге образовалась пробка, водители возмущались, жали на гудки. На перекрестке полицейский патруль отгонял зевак от брошенного автомобиля. Вильямисара удивило, что доктор Герреро оказался на месте происшествия раньше его.

Действительно, это была машина Марухи. С момента похищения прошло как минимум полчаса, похитителей след простыл, остались только улики: пробитое пулей стекло со стороны водителя, пятно крови и осколки стекла на сиденье, а также влажное пятно на асфальте, с которого шофера подняли еще живым. В остальном вокруг была чистота и порядок.

Энергичный, подтянутый полицейский сообщил Вильямисару подробности похищения, которые удалось узнать у немногочисленных свидетелей. Показания были обрывочными и нечеткими, порой даже противоречивыми, но в том, что произошло похищение и что ранили только шофера, сомнений не было. Альберто допытывался, удалось ли у него выяснить что-нибудь, позволяющее напасть на след преступников, но оказалось, что это невозможно: шофер был в коме, никто не знал, куда его увезли.

Доктор Герреро, наоборот, впал от шока в состояние анабиоза и, похоже, не понимал всей серьезности происходящего. Он мгновенно опознал сумку Беатрис, ее косметичку, записную книжку, удостоверение личности в кожаной обложке, бумажник, в котором лежало двенадцать тысяч песо, и кредитную карточку. И пришел к выводу, что похитили только его жену.

– Видишь, Марухиной сумки тут нет, – сказал он Альберто. – Вероятно, Марухи в машине не было.

А может быть, доктор как профессиональный психиатр пытался его отвлечь, чтобы они оба могли немного оправиться от перенесенного удара. Но Альберто его не слушал. В данный момент для него было важнее всего убедиться в том, что кровь, обнаруженная в машине и возле нее, – это только кровь водителя, а пассажирки не ранены. Остальное казалось ему совершенно ясным, и его захлестывало чувство вины: как же он не предусмотрел, что такое может произойти?.. Он был абсолютно уверен в том, что таким образом пытались отомстить ему. И знал, кто это сделал и почему.

Альберто уже пошел в сторону дома, когда по радио, прервав программу, сообщили, что шофер Марухи умер в частном автомобиле, который вез его в больницу «Кантри». Вскоре на место происшествия приехал журналист Гильермо Франко, заведующий редакцией криминальной хроники на радио «Караколь». Услышав о стрельбе, он кинулся туда, но застал на месте только брошенный автомобиль. Гильермо подобрал с шоферского сиденья несколько осколков стекла и окровавленный клочок сигаретной бумаги и положил их в прозрачную коробочку, на которой были написаны номер и дата. Коробочка в тот же вечер пополнила богатую коллекцию криминальных трофеев, которую Франко собрал за годы работы в отделе.

Полицейский проводил Вильямисара до дома, расспрашивая о том, что, по его мнению, могло бы помочь следствию, однако Альберто отвечал рассеянно, думая лишь о том, какие томительно долгие, тяжелые дни ждут его впереди. Прежде всего нужно отдать распоряжения Андресу. Пусть занимается людьми, которые будут к ним приходить, а ему нужно срочно сделать несколько телефонных звонков и собраться с мыслями. Альберто удалился в спальню и позвонил в президентский дворец.

У него были прекрасные отношения с президентом Сесаром Гавирией, не только на политическом, но и на личном уровне. Президент считал Вильямисара человеком импульсивным, но добродушным и думал, что он даже в самых тяжелых обстоятельствах способен сохранять хладнокровие. Поэтому Гавирия был изумлен, когда Альберто, с трудом сдерживаясь, сухо сообщил, что его жену и сестру похитили, и добавил без обиняков:

– Вы в ответе за их жизнь.

Сесар Гавирия умел, когда надо, проявить жесткость. Сейчас как раз был такой случай.

– Я вам так скажу, Альберто, – лаконично ответил он, – мы сделаем все необходимое.

И так же холодно добавил, что немедленно поручит заняться этим своему советнику по безопасности Рафаэлю Пардо Руэде, который будет постоянно держать его в курсе происходящего. Развитие событий подтвердило, что решение было правильным.

Журналисты валом повалили в дом Вильямисара. Альберто знал, что тем заложникам, которых захватывали раньше, было позволено слушать радио и смотреть телевизор. Поэтому он выступил с обращением, в котором потребовал уважения к Марухе и Беатрис, заявив, что эти две достойнейшие женщины не имеют никакой связи с политикой и что отныне он посвятит все свое время и силы их освобождению.

Одним из первых к Вильямисару приехал генерал Мигель Маса Маркес, директор Государственного департамента безопасности, проводившего официальные расследования в случае похищения людей. Генерал заступил на этот пост семь лет назад, еще при Белисарио Бетанкуре; затем продолжал работать при Вирхилио Барко, а недавно и новый президент, Сесар Гавирия, подтвердил его полномочия. Это была беспрецедентная живучесть, ведь на таком посту на тебя валятся все шишки, тем более в тяжелейшие времена, когда государство объявило войну наркомафии. Среднего роста, крепкий, словно отлитый из стали, с бычьей шеей, какая часто бывает у военных, генерал был молчуном, но в кругу друзей отводил душу: короче, это была истинно крестьянская натура. Впрочем, что касается работы, то тут он всегда придерживался четкой линии, без нюансов. Война с наркомафией была для него личным делом, и воевал он с Пабло Эскобаром не на жизнь, а на смерть. Тот отвечал ему тем же. Эскобар израсходовал две тысячи шестьсот килограммов динамита, устроив одно за другим два покушения на генерала Масу. Такого больше не удостаивался ни один из врагов наркобарона. Маса Маркес оба раза остался цел и невредим, он приписывал свое спасение Младенцу Христу. Эскобар, кстати, тоже считал чудом Богомладенца тот факт, что Маса Маркес до сих пор его не убил.

Президент Гавирия всегда настаивал на том, чтобы вооруженные силы не предпринимали попыток освободить заложников без предварительной договоренности с их родственниками. Однако на политической кухне много судачили о том, что между президентом и генералом Масой существуют серьезные разногласия по данному поводу. Вильямисар решил подстраховаться.

– Хочу сразу предупредить: я против силовых операций, – сказал он генералу Масе. – Дайте мне гарантию, что их не будет. А если вдруг возникнут идеи на эту тему, то вы обязательно посоветуетесь со мной.

Маса Маркес согласился. А в конце долгого, весьма информативного разговора приказал поставить телефон Вильямисара на прослушивание: на случай если вдруг похитители попытаются связаться с ним ночью.

В тот же вечер Рафаэль Пардо сообщил Вильямисару, что президент назначил его посредником между правительством и родственниками заложниц. Соответственно только он уполномочен делать официальные заявления по поводу происходящего. Оба понимали, что похищение Марухи – хитрый ход наркомафии, которая рассчитывает надавить на правительство через сестру Марухи Глорию Пачон. И решили не строить больше домыслов, а перейти к действиям.

Колумбия не подозревала о том, какое важное место она занимает в мировом наркотрафике, пока наркобароны не вошли в большую политику через заднюю дверь: сперва приобретая все большее могущество благодаря коррупции, а затем решив напрямую удовлетворить свои политические амбиции. В 1982 году Пабло Эскобар предпринял попытку внедриться в движение Луиса Карлоса Галана, но тот вычеркнул его из партийных списков и разоблачил во время пятитысячной демонстрации в Медельине. Эскобар, правда, все равно вошел в палату представителей, заняв освободившуюся вакансию в крайнем крыле правящей либеральной партии. Но обиды не забыл и развязал против государства смертельную войну. Особенно ненавистно было ему движение «Новый либерализм». Представитель этого движения Родриго Лара Бонилья, назначенный министром юстиции в правление Белисарио Бетанкура, был застрелен на улице Боготы наемным убийцей-мотоциклистом. Его преемника Энрике Парехо киллер преследовал аж до Будапешта и там все-таки выстрелил в него в упор, но убить не смог. 18 августа 1989 года Луис Карлос Галан, которого охраняли восемнадцать телохранителей, был расстрелян из автомата на площади городка Соача, в десяти километрах от президентского дворца.

В основном война была развязана из-за того, что наркоторговцы страшно боялись экстрадиции в Соединенные Штаты Америки, где их судили бы за преступления, совершенные на американской территории, и дали бы гигантские тюремные сроки. Так, колумбийского наркоторговца Карлоса Лейдера, выданного в США в 1987 году, посадили на сто тридцать лет! Экстрадиция стала возможной благодаря договору, заключенному в правление Хулио Сесара Турбая, впервые разрешившего выдачу колумбийских граждан другим государствам. Президент Белисарио Бетанкур прибегнул к экстрадиции нескольких преступников после убийства Лары Бонильо. Наркомафия пришла в ужас от того, что у Америки такие длинные руки, и сообразила, что надежнее Колумбии для нее места нет, лучше скрываться в собственной стране, чем за рубежом. Юмор ситуации заключался в том, что для спасения собственной шкуры бандитам приходилось искать помощи у государства. Они и попытались ее получить не мытьем, так катаньем: с одной стороны, устроили беспощадный террор, нападая на всех без разбору, а с другой – заявили о своей готовности сдаться правосудию, вернуть в страну капиталы и вложить их в национальную экономику, лишь бы избежать экстрадиции в США. А надо сказать, что наркобароны уже представляли собой вполне реальную, хотя и теневую власть. В народе их прозвали Невыдаванцами, а девизом для них служили слова Эскобара: «Лучше могила в Колумбии, чем камера в Америке».

Бетанкур вступил в войну с наркомафией. Его преемник Вирхилио Барко вел ее еще более ожесточенно. Вот какой была ситуация, когда в 1989 году Сесар Гавирия, руководивший избирательной кампанией Луиса Карлоса Галана, стал кандидатом в президенты после его гибели. В ходе своей избирательной кампании Гавирия защищал принцип экстрадиции как совершенно необходимый механизм укрепления законности и объявил о своей готовности применить новаторскую стратегию в борьбе с наркоторговлей. Идея была проста: те, кто отдастся в руки правосудия и сознается в преступлениях (хотя бы в некоторых!), взамен получат возможность отсиживать срок на родине. Однако Невыдаванцы остались не удовлетворены формулировкой указа. Эскобар требовал через адвокатов безусловного отказа от экстрадиции и настаивал на том, чтобы признание вины и выдача сообщников не были обязательными. Кроме того, Эскобар добивался гарантий безопасности как для заключенных в тюрьме, так и для их родственников и приверженцев на свободе. Пытаясь террором и одновременно переговорами выкрутить руки правительству, он устроил целую серию похищений журналистов. За два месяца были похищены восемь человек. Так что исчезновение Марухи и Беатрис, судя по всему, являлось очередным витком зловещей эскалации насилия.

Вильямисар почувствовал это сразу, едва увидев пробитый пулей автомобиль. А чуть позже, когда в дом хлынул народ, он уже не сомневался, что именно от него, от его усилий теперь зависит жизнь жены и сестры. Эскобар еще откровеннее, чем раньше, бросил вызов лично ему. Это была дуэль, от которой Вильямисар не мог уклониться.

Вообще-то его уже могло и не быть в живых. В 1985 году, когда никаких законов против наркомафии еще не было, а при объявлении чрезвычайного положения издавались лишь отдельные, разрозненные декреты, Вильямисар, будучи членом парламента, добился принятия Положения о наркотических препаратах. Позднее Луис Карлос Галан подсказал ему, как воспрепятствовать принятию проекта закона, который дружки Эскобара пытались протащить через парламент, чтобы действующее соглашение об экстрадиции стало нелегитимным. Таким образом, Вильямисар подписал себе смертный приговор. 22 октября 1986 года два киллера в спортивных костюмах притворялись, что занимаются физкультурой перед его домом. И когда Альберто садился в автомобиль, выпустили в него две автоматные очереди. Он чудом уцелел. Одного из бандитов убила полиция, а его сообщников арестовали и через пару лет выпустили на свободу. Заказчик остался безнаказанным, но в том, кто он такой, этот заказчик, сомнений не было.

Галан уговорил Вильямисара на время покинуть Колумбию, и Альберто назначили послом в Индонезию. Через год его пребывания там американские спецслужбы поймали в Сингапуре колумбийского киллера, направлявшегося в Джакарту. Правда, цель его поездки так и осталась неясной, однако удалось установить, что в Штатах он считался умершим: свидетельство о смерти оказалось поддельным.

В тот вечер, когда похитили Маруху и Беатрис, в доме Вильямисара яблоку негде было упасть. Пришло много политиков, члены правительства, родственники похищенных. Владелица художественного салона и близкая подруга четы Вильямисаров, Асенет Веласкес – она живет в квартире над ними, – была за хозяйку. Не хватало только музыки, чтобы столпотворение в доме Альберто выглядело как обычная вечеринка в конце рабочей недели. Это неизбежно: если в Колумбии собирается больше шести человек, то, кто бы они ни были и в какое бы время ни собрались, это всегда заканчивается весельем и танцами.

К тому времени разбросанную по миру родню уже оповестили о случившемся. Алехандра, дочь Марухи от первого брака, находилась на далеком полуострове Гуахира, в городе Майкао и как раз доедала свой ужин в ресторане, когда Хавьер Айала сообщил о похищении. Алехандра вела популярную телепередачу «Угол зрения», выходившую по средам, и приехала накануне, намереваясь взять несколько интервью. Она побежала в отель, чтобы связаться с семьей, но домашний телефон был занят. Благодаря счастливому совпадению пару дней назад, в среду, она интервьюировала психиатра, который занимался лечением психических расстройств, вызванных пребыванием в тюрьме строгого режима. Услышав в Майкао известие о похищении, она подумала, что такая терапия может быть полезна и для заложниц, и вернулась в Боготу, собираясь поскорее воплотить свою идею в жизнь.

Глорию Пачон, сестру Марухи, представлявшую в те годы Колумбию в ЮНЕСКО, Вильямисар разбудил в два часа ночи по телефону словами: «У меня ужасные новости». Хуана, дочка Марухи, проводившая каникулы в Париже, спала в соседней комнате и узнала о трагедии буквально через пару минут. Николас, двадцатисемилетний музыкант и композитор, проснулся от телефонного звонка в Нью-Йорке.

В два часа ночи доктор Герреро и его сын Габриэль отправились к сенатору Диего Монтанье Куэльяру, председателю Патриотического союза, образованного при Компартии, и члену группы Почетных граждан, которую создали для переговоров между правительством и похитителями Альваро Диего Монтойи. Сенатор выглядел усталым и подавленным. О похищении он узнал из вечернего выпуска новостей, и на него это подействовало угнетающе. Герреро просил лишь об одном: чтобы Диего выступил посредником в переговорах с Пабло Эскобаром и убедил отпустить Беатрис, а взамен предлагал взять в заложники себя. Монтанья Куэльяр ответил в типичной для него манере:

– Не будь дураком, Педро, в этой стране все безнадежно.

Доктор Герреро вернулся домой на рассвете, но заснуть даже не попытался. Его снедала тревога. Около шести позвонил Ямид Амат, главный редактор выпуска новостей на радио «Караколь»; доктор Герреро, находившийся в ужасном расположении духа, наговорил в эфире много такого, что можно было расценить как безрассудный вызов похитителям.

Вильямисар, тоже не сомкнувший глаз, принял душ, оделся и в половине седьмого утра поехал к министру юстиции Хайме Хиральдо Анхелю, который поведал ему, как продвигается борьба с терроризмом наркоторговцев. Вильямисар вышел от министра, осознав, что борьба предстоит долгая и трудная, но был благодарен за двухчасовые объяснения, поскольку давно отстал от жизни и не представлял себе, как обстоят дела на этом фронте.

Про завтрак и обед он позабыл. Ближе к вечеру, проведя день в пустых хлопотах, он тоже встретился с Диего Монтаньей Куэльяром, и тот в очередной раз поразил его своей откровенностью.

– Попомни мои слова: это надолго, – сказал Диего. – По крайней мере до июня. Пока не пройдут выборы в Конституционную Ассамблею, Маруха и Беатрис будут для Эскобара разменной монетой в переговорах об экстрадиции.

Многим не нравилось, что Монтанья Куэльяр, входивший в группу Почетных граждан, не считал нужным скрывать перед прессой свой пессимизм.

– Да в гробу я видал эту группу! – не скупясь на выражения, заявил он Вильямисару. – Наша роль там абсолютно дурацкая.

В итоге Вильямисар вернулся домой выжатый как лимон, с ощущением, что он один на белом свете. Выпив залпом две рюмки виски, он впал в полную прострацию. В шесть часов его сын Андрес, который стал с того дня его единственной опорой, уговорил отца поужинать. Когда они сидели за столом, позвонил президент.

– Вот что, Альберто, – произнес он, стараясь говорить как можно дружелюбнее, – приезжайте сейчас ко мне, поговорим.

Президент Гавирия принял Вильямисара в семь часов вечера в библиотеке, в личных покоях президентского дворца, где он проживал уже три месяца с супругой Аной Миленой Муньос и двумя детьми, одиннадцатилетним Симоном и восьмилетней Марией Пас. Комнатка была небольшой, но уютной, рядом располагалась оранжерея, в которой произрастали яркие цветы, а по стенам стояли деревянные шкафы, ломившиеся от всяких официальных изданий и альбомов с семейными фотографиями. В комнате имелся и небольшой музыкальный центр с коллекцией любимых дисков: «Битлз», «Джетро Талл», Хуан Луис Герра, Бетховен, Бах… После утомительного рабочего дня президент именно здесь проводил неофициальные встречи или отдыхал в кругу друзей, потягивая виски.

Гавирия тепло приветствовал Вильямисара; тон его выражал сочувствие и понимание, но при этом беседа не лишена была суровой откровенности. Впрочем, Вильямисар к тому времени уже воспринимал все гораздо спокойнее, поскольку оправился от первого удара и собрал достаточно информации, чтобы понять: президент мало чем может ему помочь. Оба были уверены в том, что похищение Марухи и Беатрис преследует политические цели, и без обращения к гадалкам знали, что автор преступления – Пабло Эскобар.

– Но то, что мы знаем, это еще полдела, – сказал Гавирия. – Для безопасности заложниц главное – добиться, чтобы это признал Эскобар.

Вильямисар с первого же мгновения понял, что президент не выйдет за рамки Конституции, не будет ради него нарушать закон и не отменит разыскных мероприятий, которые должны проводить военные. Но с другой стороны, он и не предпримет попыток освободить заложниц без согласия их родственников.

– Такова наша политика, – подытожил президент.

Больше говорить было не о чем. Когда Вильямисар покинул президентский дворец, с момента похищения прошли целые сутки; будущее тонуло в тумане, но, во всяком случае, он знал, что правительство поддерживает его намерение провести частные переговоры об освобождении пленниц и предоставляет в его распоряжение Рафаэля Пардо. Хотя грубый реализм Диего Монтаньи Куэльяра внушал ему больше доверия.

В этой беспрецедентной череде похищений первое произошло 30 августа, без малого через три недели после заступления Сесара Гавирии на пост президента; жертвой похитителей стала проживавшая в Боготе Диана Турбай, главный редактор новостной телепрограммы «Криптон» и журнала «Ой пор ой», дочь бывшего президента и главного лидера либеральной партии Хулио Сесара Турбая. Вместе с ней похитили еще четверых членов съемочной группы: выпускающего редактора Асусену Лиевано, редактора Хуана Витту, операторов Ричарда Бесерру и Орландо Асеведу, а также немецкого журналиста, обосновавшегося в Колумбии, Эро Бусса. В общей сложности шестерых.

Похитители заманили журналистов в ловушку под предлогом встречи с падре Мануэлем Пересом, верховным командующим Армии национального освобождения (АНО)[2]. Немногочисленные люди, знавшие о приглашении на эту встречу, в один голос отговаривали Диану. В их числе были министр обороны, генерал Оскар Ботеро, и Рафаэль Пардо, которому президент объяснил, насколько рискованна такая поездка, и попросил передать это семейству Турбаев. Однако рассчитывать на то, что Диана откажется, мог лишь тот, кто ее совсем не знал. В действительности ее интересовало не столько интервью падре Мануэля, сколько сама возможность начать мирный диалог. Когда-то она втайне отправилась верхом на муле в район, контролируемый вооруженными отрядами самообороны: ей хотелось вступить с ними в переговоры и попытаться понять суть этого движения, понять как с политической, так и с журналистской точек зрения. Тогда ее инициативе не придали значения, результаты поездки так и не были обнародованы. Позднее она, несмотря на свою борьбу с М-19, подружилась с команданте Карлосом Писарро, к которому даже приезжала в лагерь, ища возможности мирного урегулирования конфликта. Тем, кто планировал заманить ее в западню, все это было, безусловно, известно. И они понимали, что в сложившихся обстоятельствах никакие причины, никакие препятствия, ничто на свете не может удержать Диану от попытки диалога с падре Пересом, одной из ключевых фигур, от которых зависел мир в стране.

Год назад такая встреча в последний момент почему-то сорвалась, но 30 августа в пять часов дня Диана и ее товарищи, никого не предупредив, уехали в потрепанном фургоне в сопровождении двух парней и одной девушки, которые выдали себя за посланцев руководства АНО. Вся поездка с первых же минут отправления из Боготы выглядела точно так же, как если бы ее действительно организовали повстанцы. Люди, сопровождавшие журналистов, либо и вправду были бойцами какого-то вооруженного отряда, либо когда-то участвовали в партизанском движении, либо просто очень хорошо усвоили инструкции, потому что ни в разговоре, ни в своем поведении не допустили ни одной оплошности, которая бы дала повод заподозрить обман.

В первый день они доехали до Онды, находящейся в четырехстах сорока шести километрах к западу от Боготы. Там их поджидали другие люди на двух более удобных машинах. Поужинав в придорожной таверне, куда в основном заглядывали погонщики вьючных животных, они двинулись дальше по опасной, едва различимой дороге под проливным дождем, но затем им пришлось остановиться и ждать до рассвета, пока дорогу расчистят после грандиозного обвала. В конце концов, усталые и невыспавшиеся, они приехали в одиннадцать утра на место, где их встретил конный патруль на пяти лошадях. После чего Диана с Асусеной еще четыре часа проехали верхом, а их товарищи прошли пешком, сперва по заросшему склону горы, затем по идиллически красивой долине с уютными домиками среди кофейных деревьев. Люди выглядывали в окна, кое-кто узнавал Диану и, выбежав на террасу, махал ей рукой. Хуан Витта считает, что их по пути видели человек пятьсот, никак не меньше. К вечеру они остановились в заброшенной усадьбе, где их встретил юноша, похожий на студента: он представился бойцом Армии национального освобождения, но о дальнейших планах не сказал ничего. Все явно пришли в замешательство. В полукилометре оттуда виднелась автострада, а за ней – город. Без сомнения, Медельин. А ведь эту территорию АНО не контролировала! «Хотя, может, – подумал Эро Бусс, – падре Перес решил специально устроить встречу там, где никто не ожидает его встретить».

Спустя еще два часа они добрались до Копакабаны, городка, поглощенного разросшимся Медельином. Домик с белыми стенами и замшелой крышей, казалось, врос в нависающий над ним скалистый склон. Посередине располагалась гостиная, из которой во все стороны выходило по комнате. В одной стояли три кровати, на которые улеглись провожатые. В другой – одна двуспальная кровать и одна двухэтажная. Диане с Асусеной выделили самую лучшую комнату в глубине дома; судя по некоторым признакам, там и до них располагались женщины. Свет горел средь бела дня, потому что все окна были забиты досками.

Через три часа ожидания явился человек в маске; он поприветствовал журналистов от имени командования и объявил, что падре Перес их ждет, но для безопасности нужно сначала отвезти к нему женщин. Тут Диана впервые встревожилась. Дело в том, что Эро Бусс по секрету предупредил ее, чтобы она ни в коем случае не соглашалась на разделение группы. Видя, что избежать этого не удастся, Диана потихоньку дала ему свое удостоверение личности; у нее не было времени вдаваться в объяснения, зачем она это делает, но, насколько он понял, Диана хотела, чтобы у него остались какие-то улики – на случай если сама она исчезнет.

Женщин и Хуана Витту увезли еще до рассвета. Эро Бусс, Ричард Бесерра и Орландо Асеведа остались с пятью охранниками в комнате с двуспальной и двухэтажной кроватями. Подозрения, что их заманили в ловушку, росли с каждым часом. Вечером, играя в карты, Эро Бусс обратил внимание на роскошные часы одного из охранников.

– Неужели вы там, в АНО, уже доросли до уровня «Ролекса»? – съязвил он.

Охранник притворился, что не понял намека. Кроме того, Эро Бусса смутило, что у охранников было оружие, которое используется не партизанами, а для боев в городе. Орландо же, который обычно говорил мало, предпочитая занимать позицию стороннего наблюдателя, и безо всяких доказательств уже прозревал правду, настолько невыносимым было ощущение, что происходит нечто жуткое.

Впервые им пришлось сменить убежище в полночь, 10 сентября, когда охрана ворвалась в комнату с криками: «Полиция!» Два часа они в страшную грозу продирались сквозь лесную чащу и наконец добрались до дома, где находились Диана, Асусена и Хуан Витта. В просторной, прибранной комнате стоял телевизор с большим экраном; ничего такого, что могло бы возбудить какие-либо подозрения, не было. Журналисты даже не подозревали, что в ту ночь их могли спасти (правда, чисто случайно). Воспользовавшись кратковременной передышкой в новом убежище, они поспешили обменяться впечатлениями, поделиться мыслями и планами на будущее. Диана изливала душу Эро Буссу. Она была в отчаянии от того, что завела друзей в ловушку, и старалась отогнать от себя мучительные воспоминания о близких: муже, детях, родителях. Но ей это никак не удавалось.

Следующей ночью, когда ее с Асусеной и Хуаном Виттой вели пешком по ужасной дороге, под упорным дождем в третье убежище, Диана осознала, что им вообще все это время лгали. И новый, незнакомый охранник вскоре подтвердил это.

– Вы не с АНО имеете дело, а с Невыдаванцами, – сказал он. – Но не переживайте, ведь вы станете свидетелями исторических событий.

Через девятнадцать дней после таинственного исчезновения съемочной группы Дианы Турбай похитили Марину Монтойю. Когда Марина закрывала свой ресторан «У тетушек» на севере Боготы, ее схватили трое хорошо одетых мужчин, вооруженных девятимиллиметровыми пистолетами и автоматами «мини-узи» с глушителем. Ее сестре Лукреции, которая обычно помогала обслуживать посетителей, повезло: она подвернула ногу и не вышла в тот день на работу. Марина уже заперла дверь, как вдруг к ней постучались трое мужчин, двоих из них она узнала. Они несколько раз обедали у нее на прошлой неделе и произвели хорошее впечатление любезным обхождением, здоровым крестьянским юмором и щедрыми чаевыми, составлявшими тридцать процентов от суммы счета. Однако в тот вечер они повели себя иначе. Как только Марина открыла дверь, ее скрутили и выволокли на улицу. Но она все-таки смогла схватиться одной рукой за фонарный столб и начала кричать. Тогда один из похитителей врезал ей коленом по позвоночнику, да так, что она потеряла сознание. В таком бессознательном состоянии ее запихнули в багажник синего «Мерседеса-190», в котором были предусмотрительно оставлены щели, чтобы жертва не задохнулась, и увезли.

Один из семи сыновей Марины, сорокавосьмилетний Луис Гильермо Перес Монтойя, топ-менеджер колумбийского филиала фирмы «Кодак», считал, как и все прочие, что его мать похитили в отместку за то, что правительство не выполнило соглашения, которое когда-то заключил с Невыдаванцами Герман Монтойя. И поскольку Луис в принципе не доверял власти, то он решил попробовать освободить маму самостоятельно, вступив в непосредственные переговоры с Пабло Эскобаром.

Через два дня после похищения он, совсем не ориентируясь в ситуации, не наведя никаких предварительных «мостов», отправился в Медельин; что он там будет делать, Луис даже не представлял. В аэропорту он взял такси и велел шоферу ехать в город, не уточнив адрес. Реальность сама вышла к нему навстречу, когда он увидел на обочине труп ярко накрашенной пятнадцатилетней девушки в нарядном платье. Во лбу у нее была дырка от пули, струйка крови уже засохла. Луис Гильермо, не веря своим глазам, указал на труп пальцем:

– Смотрите, мертвая девушка!

– Ага, – не глядя, кивнул таксист. – Красотка повеселилась с дружками дона Пабло.

Таким образом, лед был растоплен. Луис Гильермо признался, зачем приехал в Медельин, и таксист взялся ему помочь, заявив, что якобы знает, как можно встретиться с дочкой двоюродной сестры Пабло Эскобара.

– Приходи сегодня в восемь к церкви за рынком, – сказал он. – Там будет девушка, звать Росалия.

И действительно, девушка поджидала Луиса Гильермо, сидя на скамейке перед церковью. Она была юной, почти девочкой, но держалась и говорила уверенно, как зрелая, повидавшая виды женщина. Для начала девушка запросила полмиллиона песо наличными. Она показала Луису Гильермо гостиницу, куда ему следовало заселиться в следующий четверг. В пятницу, в семь утра или в семь вечера должен был раздаться телефонный звонок.

– Ту, что тебе позвонит, зовут Пита, – уточнила Росалия.

Луис Гильермо тщетно прождал два с половиной дня. Наконец до него дошло, что его надули, и он порадовался, что еще и Пита не вытянула из него деньги. Он держал случившееся в строжайшем секрете, так что даже жена узнала о его поездках и об их плачевном результате лишь четыре года спустя, когда Луис Гильермо впервые рассказал о них для этой книги.

Через четыре часа после похищения Марины Монтойи на одной из улочек района «Лас-Фериас», на востоке Боготы, джип и «Рено-18» зажали спереди и сзади автомобиль главного редактора газеты «Тьемпо» Франсиско Сантоса. С виду красный джип Сантоса выглядел совершенно обычно, но на самом деле был бронированным, и четверо нападавших прихватили с собой не только девятимиллиметровые пистолеты и «мини-узи» с глушителем, но и запаслись специальной кувалдой для битья стекол. Однако это не пригодилось. Неисправимый спорщик Пачо сам открыл дверь, чтобы поговорить с нападавшими.

– Мне проще было умереть, чем оставаться в неведении, что происходит, – потом объяснял он.

Один из похитителей приставил ко лбу Пачо пистолет и приказал выйти из машины, опустив голову. Другой открыл переднюю дверь и сделал три выстрела: одна пуля отрикошетила от лобового стекла, а две другие пробили череп водителя, тридцативосьмилетнего Оромансио Ибаньеса. Пабло об этом не догадывался. Впоследствии, восстанавливая в памяти подробности нападения, он припомнил, что слышал слабые звуки выстрелов из пистолета с глушителем.

Операцию провели так молниеносно, что похищения человека никто не заметил, хотя произошло оно отнюдь не на безлюдной улице и не в выходной, а во вторник. Обнаружив окровавленный труп на заднем сиденье брошенного автомобиля, полицейский поднял оброненный телефон и тут же услышал в трубке голос, который звучал глухо, как из другой галактики:

– Алло!

– Кто это? – спросил полицейский.

– Редакция «Тьемпо».

Спустя десять минут новость уже ушла в эфир. На самом деле операцию по захвату Пачо Сантоса начали готовить четыре месяца назад, но никак не могли ее провести, потому что он часто и совершенно внезапно уезжал в командировки. По той же причине пятнадцать лет назад М-19 отказалась от идеи похитить его отца Эрнандо Сантоса.

Однако на сей раз похитители предусмотрели все до мельчайших деталей. Их машины, неожиданно попав в пробку на проспекте Бойака, в районе Восьмидесятой улицы, поехали по тротуару и затерялись в закоулках бедного квартала. Пачо Сантос сидел между двумя похитителями и ничего не видел, поскольку на него надели очки со стеклами, замазанными лаком для ногтей, но он считал, сколько поворотов сделала машина до въезда в гараж. И затем, прикинув время, проведенное в пути, примерно понял, в какой район его привезли.

Поскольку Пачо из-за очков ничего не видел, один из похитителей довел его за руку до конца коридора. Они поднялись на второй этаж, сделали еще пять шагов и вошли в какое-то прохладное помещение. Там очки сняли, и Пачо увидел темную спальню. Окна были закрыты ставнями, под потолком одиноко горела лампочка. Из мебели имелись лишь двуспальная кровать с довольно-таки несвежим бельем и стол, на котором стояли телевизор и портативное радио.

Пачо понял, что похитители спешили не только из соображений безопасности, но и чтобы успеть к началу матча между футбольными клубами «Санта-Фе» и «Кальдас». Ради всеобщего спокойствия Пачо выделили бутылку водки, оставили наедине с радиоприемником и отправились вниз следить за перипетиями матча. Пачо за десять минут ополовинил бутылку, но остался абсолютно трезв. Правда, немного все-таки приободрился, и у него тоже возникло желание послушать трансляцию матча. Он с детства болел за «Санта-Фе», и нынешняя ничья (2:2) так его разозлила, что даже водку пить расхотелось. А после матча, в половине десятого вечера, показали выпуск новостей, и Пачо увидел себя: на записи, которую извлекли из архива, он был в смокинге, и его окружали победительницы конкурса красоты. Только тогда Пачо узнал о гибели шофера.

Когда новости закончились, в комнату вошел охранник в маске. Он заставил Пачо переодеться в серый тренировочный костюм. Похоже, это была тюремная роба для заключенных, попавших в лапы Невыдаванцев. Бандит хотел было отобрать у Пачо противоастматический аспиратор, лежавший в кармане пиджака, но Пачо сказал, что для него это вопрос жизни и смерти. Охранник в маске объяснил ему правила поведения в доме: Пачо разрешалось ходить в туалет, расположенный в коридоре, сколько угодно слушать радио и смотреть телевизор, приглушив звук. Затем он приказал Пачо ложиться спать и привязал его за лодыжку к кровати.

Охранник положил матрас на пол параллельно кровати и через минуту захрапел, периодически присвистывая. Сумерки сгущались. Лежа в темноте, Пачо вдруг осознал, что это всего лишь первая ночь и что будет дальше, совершенно неясно; все, что угодно, может произойти. Он подумал о своей жене Марии Виктории, которую друзья прозвали Мариаве, красивой, умной, волевой женщине, которая родила ему двух сыновей: Бенхамину было полтора года, а Габриэлю – семь месяцев. Где-то по соседству закукарекал петух. Пачо удивило, что он поет так рано. «Наверное, с ума сошел. Какой нормальный петух кукарекает в десять вечера?» – подумал он. Пачо – человек чувствительный, импульсивный, легко может растрогаться: короче, точная копия своего отца. Андрес Эскараби, муж его сестры Хуаниты, погиб при взрыве самолета, в который Невыдаванцы подложили бомбу. Стоя среди убитых горем родственников, Пачо произнес фразу, от которой все тогда содрогнулись: «К декабрю одного из нас тоже не будет в живых». Но когда его похитили, он почему-то не чувствовал, что эта ночь окажется для него последней. Пожалуй, впервые в жизни Пачо был совершенно спокоен и не сомневался, что выживет. Поняв по дыханию растянувшегося на полу охранника, что тот не спит, Пачо спросил:

– Кто меня похитил?

– А кого вы предпочитаете, – спросил он в ответ, – партизан или наркомафию?

– Я думаю, что попал к Пабло Эскобару, – сказал Пачо.

– Точно, – подтвердил охранник, но тут же поправился: – Вернее, к Невыдаванцам.

Слухи о похищении Пачо распространились мгновенно. Сотрудники газеты «Тьемпо» обзвонили ближайших родственников, те – своих, и вскоре уже все родные были в курсе. По странному стечению обстоятельств жена Пачо узнала об этом одной из последних. Буквально через несколько минут после случившегося ей позвонил их друг, Хуан Габриэль Урибе; он еще не был уверен, что слухи правдивые, и осмелился лишь спросить, пришел ли Пачо домой. Она сказала, что нет, и Хуан Габриэль не рискнул сообщить ей неподтвержденные сведения. Вслед за ним позвонил Энрике Сантос Кальдерон, троюродный брат Пачо и заместитель главного редактора «Тьемпо».

– Ты уже знаешь про Пачо? – выпалил Энрике.

Мария Виктория решила, что он говорит про некую другую новость, которая была ей известна, и ответила:

– Конечно, знаю.

Энрике спешно попрощался и кинулся звонить другим родственникам. Спустя годы, комментируя это недоразумение, Мария Виктория пошутила:

– Вот что значит считать себя чересчур догадливой!

Впрочем, Хуан Габриэль вскоре позвонил ей опять и тогда уже рассказал обо всем: и об убийстве шофера, и о похищении Пачо.

Президент Гавирия и его ближайшие советники просматривали рекламные ролики, обдумывая, как строить избирательную кампанию в Конституционную Ассамблею; внезапно пресс-секретарь президента Маурисио Варгас прошептал на ухо шефу:

– Пачито Сантоса похитили.

Просмотр не прекратился. Президент снял очки, которые надевал, когда смотрел на экран, и взглянул на Варгаса.

– Держите меня в курсе, – сказал президент и, снова надев очки, уставился в экран. Его близкий друг Альберто Касас Сантамария, министр связи, сидевший рядом, услышал новость и шепотом передал ее президентским советникам. Зал охватило волнение, однако президент и глазом не моргнул, твердо следуя принципу, что надо доводить дело до конца; это правило он усвоил еще со школьной скамьи. Когда показ завершился, Гавирия снял очки, положил их в нагрудный карман и приказал Маурисио Варгасу:

– Позвоните Рафаэлю Пардо, пусть прямо сейчас созовет Совет безопасности.

Затем, как и предусматривалось, президент затеял обмен мнениями по поводу рекламных роликов. И лишь когда решение было принято, стало понятно, каким ударом явилось для него известие о похищении. Через полчаса Гавирия входил в зал заседаний, где его уже поджидало большинство членов Совета безопасности. Не успело заседание начаться, как Маурисио Варгас на цыпочках пошел в зал и сказал на ухо президенту:

– Похитили Марину Монтойя.

На самом деле это случилось в четыре часа пополудни, до похищения Пачо, но потребовалось еще четыре часа, чтобы новость дошла до президента. Эрнандо Сантос Кастильо, отец Пачо, уже три часа спал в одном из отелей итальянского города Флоренция, за десять тысяч километров от Боготы. В соседней комнате располагалась его дочь Хуанита, а еще в одной – вторая дочь, Адриана, с мужем. Им уже сообщили печальное известие по телефону, но они не решились нарушить покой отца. Зато Луис Фернандо, племянник Эрнандо Сантоса, позвонил прямо из Боготы и, раздумывая, как бы поаккуратнее разбудить дядюшку шестидесяти восьми лет, перенесшего пять операций по шунтированию сердца, не нашел ничего лучшего, чем выпалить:

– У меня очень плохие новости.

Эрнандо, конечно, заподозрил наихудшее, но спросил, как полагается в таких случаях:

– Что случилось?

– Пабло похитили.

Каким бы страшным ни было известие о похищении, это все же не так непоправимо, как убийство, поэтому Эрнандо вздохнул с облегчением.

– Слава Богу! – воскликнул он и, тут же сменив тон, добавил: – Спокойно! Давайте думать, как действовать.

Через час, на рассвете, вдыхая благоухание тосканской осени, семейство Сантосов двинулось в долгий обратный путь на родину.

Родные Дианы Турбай, взволнованные тем, что даже через неделю после ее похищения о ней нет никаких известий, ходатайствовали перед правительством об официальных переговорах правительства с основными повстанческими организациями. Через неделю после того дня, когда Диана должна была бы вернуться домой, ее муж Мигель Урибе и член парламента Альваро Лейва тайно отправились в Зеленый дом, штаб-квартиру Революционных вооруженных сил Колумбии в Восточной Кордильере. Оттуда они связались со всеми вооруженными группировками, пытаясь узнать, не удерживают ли они Диану. Семь формирований ответили отрицательно, выпустив одно сводное коммюнике.

Руководство страны, которое само не знало правды, предостерегало общественность от распространения непроверенной информации и призывало верить только тем известиям, которые будут поступать по линии правительства. Однако суровая, горькая правда заключалась в том, что люди верили только Невыдаванцам, поэтому все с облегчением вздохнули 30 октября (с момента исчезновения Дианы Турбай прошел уже семьдесят один день, а Фредерико Сантоса – сорок два), когда Невыдаванцы развеяли сомнения одной-единственной фразой: «Мы официально признаем, что пропавшие журналисты находятся у нас». Спустя восемь дней похитили Маруху Пачон и Беатрис Вильямисар, и имелись веские основания предполагать дальнейшую эскалацию насилия.

На следующий день после исчезновения Дианы и ее съемочной группы, когда никто еще даже не подозревал, что их похитили, на популярного ведущего программы новостей на радио «Караколь» Ямида Амата напали в центре Боготы бандиты, которые перед этим несколько дней вели за ним пристальную слежку. Амат умудрился выскользнуть из их лап, неожиданно применив борцовский прием, и чудом уцелел от пули, пущенной ему в спину. А через пару часов дочь экс-президента Колумбии Белисарио Бетанкура Мария Клара ехала в машине с двенадцатилетней дочерью Наталией и тоже умудрилась избежать похищения, когда в одном из жилых кварталов Боготы бандитская машина преградила ей путь. Оба провала, судя по всему, можно объяснить только одним: похитителям было строго-настрого запрещено убивать своих жертв.

* * *

Первыми доподлинно узнали о местонахождении Марухи Пачон и Беатрис Вильямисар Эрнандо Сантос и экс-президент Турбай: через двое суток Пабло Эскобар собственноручно написал своему адвокату: «Можешь сказать им, что Пачон захватили наши люди». 12 ноября пришло еще одно подтверждение: Хуан Гомес Мартинес, главный редактор медельинской газеты «Колумбиано», который раньше уже не единожды вступал с Эскобаром в переговоры от имени Почетных граждан, получил от Невыдаванцев письмо. «Захват Марухи Пачон, – говорилось в письме, – это наш ответ на пытки и похищения людей, которые в последнее время постоянно происходят в Медельине и совершаются теми же самыми службами государственной безопасности, о которых мы уже не раз упоминали в наших предыдущих заявлениях». Дальше было написано, что никого из заложников не освободят, пока ситуация не изменится к лучшему.

Доктор Педро Герреро, муж Беатрис, с первого же дня впавший в депрессию из-за полной невозможности как-либо противостоять происходящему, решил прекратить психиатрическую практику.

– Как я мог принимать пациентов, если мое состояние было еще хуже, чем у них? – говорил он потом.

Доктор не знал, куда деваться от тоски, и лишь старался не заражать ею детей. Он не знал ни минуты покоя, по вечерам утешался виски и проводил ночи без сна под звуки душещипательных болеро, которые передавали по радио «Рекуэрдо». «Любовь моя, – пел какой-то певец, – если ты меня слышишь, ответь!»

Альберто Вильямисар, который с самого начала понимал, что похищение его жены и сестры является одним из звеньев зловещей череды преступлений, старался объединить усилия с родственниками других заложников. Однако первая же встреча с Эрнандо Сантосом его разочаровала. Он пошел на эту встречу с Глорией Пачон де Галан, сестрой Марухи. Эрнандо лежал на диване в глубочайшей депрессии.

– Я думаю, Франсиско убьют. И пытаюсь себя морально к этому подготовить, – с порога заявил Эрнандо.

Вильямисар попробовал рассказать ему о планах переговоров с похитителями, но Эрнандо их мрачно отверг.

– Не будьте наивным, дружище, – сказал он. – Вы понятия не имеете, что это за типы. Нет, тут ничего не поделаешь.

Экс-президент Турбай был настроен не более оптимистично. Ему уже донесли по разным каналам, что его дочь в лапах Невыдаванцев, но он решил не делать никаких публичных заявлений, пока не станет абсолютно ясно, на что они рассчитывают. На предыдущей неделе он ловко увернулся от вопроса журналистов.

– Сердце подсказывает мне, – сказал Турбай, – что Диана и ее сотрудники задержались по работе, но о насильственном удержании говорить пока рано.

Ничего удивительного, что после трех месяцев бесплодных хлопот люди испытывали разочарование. Вильямисар воспринял это именно так и не заразился от них пессимизмом, а, наоборот, с удвоенной энергией взялся за объединение усилий.

Один из приятелей Вильямисара, которого как-то спросили, что он за человек, определил это в двух словах: «Хороший собутыльник».

Вильямисар воспринял такую характеристику добродушно, сочтя это завидным и довольно редким качеством. Но в день похищения жены он вдруг осознал, что в его ситуации это качество может его подвести, и решил на людях не брать в рот спиртного, пока его близкие не окажутся на свободе. Будучи большим выпивохой, Вильямисар знал, что алкоголь притупляет бдительность, развязывает язык и мешает адекватному восприятию реальности. А это рискованно, если тебе нужно тщательнейшим образом взвешивать каждое свое слово и обдумывать каждый поступок. Так что зарок был в его же интересах, как необходимая мера предосторожности. С той поры Вильямисар перестал ходить по гостям и распрощался с богемной жизнью и с пирушками в политических кругах. По вечерам, когда эмоции совсем зашкаливали, Вильямисар утешался спиртным в одиночку, изливая душу своему сыну Андресу, который пил только минеральную воду.

Вместе с Рафаэлем Пардо Вильямисар пытался затеять альтернативные переговоры, но они всякий раз торпедировались политикой правительства, которое упорно не желало отказываться от экстрадиции. И Пардо, и Вильямисар прекрасно понимали, что это самый мощный рычаг давления на Невыдаванцев, который президент использует, вынуждая их отдаться в руки правосудия, и который они с таким же упорством используют, чтобы этого не делать.

Вильямисар не был военным, но его детство прошло рядом с казармами. Доктор Альберто Вильямисар Флорес, его отец, много лет был врачом президентской гвардии и был очень тесно связан с военными. Дед Альберто, генерал Хоакин Вильямисар Флорес, был министром обороны, а дядя, генерал Хорхе Вильямисар Флорес, главнокомандующим вооруженными силами. Альберто унаследовал от них характер, в котором уживались, казалось бы, несовместимые свойства: он был сердечным и в то же время властным, серьезным и бесшабашным, это был человек дела, прямой, но никогда не опускавшийся до фамильярности, – короче, смесь типичного военного и уроженца провинции Сантандер. Но все-таки гены отца одержали верх, и Альберто отучился на медицинском факультете университета Хавериана, хотя диплома так и не получил, поскольку его захватила политика. А вот привычка всегда иметь при себе короткоствольный револьвер «смит-и-вессон» 38-го калибра (при том, что он не хотел бы пустить его в ход!) у Альберто, наверное, все-таки не от военных, а от сантандерцев. Но каким бы он ни был, вооруженным или безоружным, его главными достоинствами все равно остаются решительность и выдержка. На первый взгляд эти качества кажутся взаимоисключающими, но жизнь показывает, что это не так. Вильямисару, унаследовавшему от предков бойцовский характер, не терпелось предпринять попытку силового освобождения заложников, однако он решил повременить, пока вопрос не встанет ребром.

Поэтому к концу ноября он пришел к выводу, что единственный выход – это встретиться с Эскобаром и поговорить с ним жестко, на равных, по-мужски. И однажды вечером, устав от хлопот, Вильямисар изложил свой план Рафаэлю Пардо. Тот понимал его отчаянное состояние, но на поводу у него не пошел.

– Вот что я вам скажу, Альберто, – без обиняков заявил он. – Вы можете предпринимать любые действия, но если хотите по-прежнему пользоваться нашей поддержкой, все должно быть согласовано. Каждый шаг, Альберто! Это однозначно.

Что, кроме решительности и выдержки, помогло бы Вильямисару разрешить это сложнейшее внутреннее противоречие, когда ему предоставляли свободу, разрешая действовать на свой страх и риск, но в то же время связывали руки?

Глава 3

Маруха открыла глаза и вспомнила старинное испанское изречение: «Бог дает человеку по силам его». С момента похищения прошло десять дней, и они с Беатрис уже начала привыкать к условиям, которые в первую ночь показались им невыносимыми. Хотя похитители твердили им, что это просто военная операция, на самом деле плен оказался хуже тюрьмы. Говорить им разрешалось только в случае крайней необходимости, и то шепотом. С матраса, на котором они спали вдвоем, вставать запретили, и все, что нужно, пленницы должны были просить у охранников, которые не сводили с них глаз, даже когда Маруха и Беатрис спали. Приходилось испрашивать разрешения буквально на все: на то, чтобы сесть, вытянуть ноги, поговорить с Мариной, покурить. Марухе приходилось утыкаться в подушку, чтобы меньше было слышно, как она кашляет.

Единственная кровать, на которой спала Марина, освещалась денно и нощно ночником. Параллельно кровати, на полу лежал матрас, на нем валетом, как две рыбки на знаке Зодиака, спали Маруха и Беатрис; им выделили одно одеяло на двоих. Охранники дремали, сидя на полу и прислонившись спиной к стене. Места было так мало, что когда парни вытягивали ноги, их приходилось класть на матрас. Жили они в полумраке, потому что единственное окошко было закрыто ставнями. Перед сном под дверь подтыкали тряпку, чтобы свет от ночника не проникал через щель в коридор. Ни днем, ни ночью никакого другого освещения в комнате не было, разве что еще мерцал экран телевизора. Лампочку на потолке Маруха заставила выключить, поскольку все лица в синем свете казались жутко бледными. В закупоренной, непроветриваемой комнате царила смрадная жара. Хуже всего было с шести до девяти утра, когда уже проснувшиеся пленницы томились в духоте без еды и питья, дожидаясь, пока из-под двери вынут тряпку и хоть чуточку свежего воздуха проникнет внутрь. Единственным утешением для Марухи и Марины было то, что им всегда исправно, по первому требованию приносили кофе и пачку сигарет. Для Беатрис, специалиста по лечению дыхательных путей, находиться в прокуренной комнатенке было сущей пыткой. Однако она молча это терпела, видя, как счастливы ее подруги. Марина как-то даже воскликнула, попыхивая сигаретой и наслаждаясь кофе:

– Вот будет здорово, когда мы в один прекрасный день встретимся у меня дома, покурим, выпьем кофейку и посмеемся, вспоминая эти ужасные дни!

И Беатрис впервые не расстроилась из-за того, что они опять надымили, а пожалела о том, что сама не курит.

Тот факт, что трех пленниц держали в одном помещении, судя по всему, объяснялся чрезвычайными обстоятельствами, ведь дом, куда поначалу привезли Маруху и Беатрис, оказался «засвеченным» после того, как водитель такси, с которым столкнулись похитители, навел полицию на их след. Только так можно объяснить, почему их спешно перевезли в другое место и содержали всех в шестиметровой комнатушке с единственной, да и то узкой кроватью и одним матрасом на двоих. В комнатушке, которая была чересчур мала для трех узниц и пары периодически сменявшихся охранников. Марину же перевезли сюда из другого дома – или усадьбы, как утверждала она, – из-за того, что тамошние охранники пьянствовали, бесчинствовали и в результате чуть было не провалили всю организацию. В общем, ничем иным, кроме неких чрезвычайных обстоятельств, нельзя объяснить, почему одна из крупнейших транснациональных корпораций проявила такое поразительное бессердечие, не обеспечив своим приспешникам и жертвам человеческих условий содержания.

Заложницы понятия не имели, где они находятся. Судя по звукам, доносившимся снаружи, неподалеку было шоссе, по которому ездили фуры. Еще, похоже, рядом была открытая допоздна палатка, где торговали спиртным и откуда доносилась музыка. Иногда включался репродуктор, и народ созывали то на какую-нибудь политическую акцию, то на церковную службу, а порой транслировали оглушительную музыку. Несколько раз скандировали лозунги избирательной кампании – близились выборы в Конституционную Ассамблею. Но чаще всего раздавался гул маленьких самолетов, которые взлетали и садились где-то неподалеку; это наводило на мысль о том, что узниц держат в окрестностях Гуайярмараля, небольшого аэропорта, находящегося в двадцати километрах севернее Боготы. Маруха, с детства привыкшая к климату саванны, даже по запаху свежего воздуха, проникавшего в комнату, чувствовала, что они не на природе, а в городской черте. Да и охранникам незачем было бы принимать такие усиленные меры предосторожности, если бы они находились в уединенном месте.

Больше всего узниц удивляло жужжание вертолета, которое порой раздавалось так близко, что казалось, он зависал прямо над крышей дома. Марина Монтойя утверждала, что на вертолете прилетает командир, отвечающий за похищения заложников. Постепенно они привыкли к этим звукам, ведь за время их плена вертолет приземлялся возле дома минимум раз в месяц, и женщины не сомневались, что это имеет к ним прямое отношение.

Однако понять, что в рассказах Марины правда, а что – плоды буйной фантазии, порой было невозможно. Например, она уверяла, что Пачо Сантоса и Диану Турбай держат в соседних комнатах и командир, прилетая на вертолете, занимается сразу всеми заложниками. Однажды из внутреннего дворика донеслись какие-то подозрительные звуки. Хозяин костерил жену, приказывая второпях что-то убрать, перенести в сторону, перевернуть вверх ногами. Как будто речь шла о трупе, который никак не удавалось куда-то запихнуть. Марина, захваченная мрачными фантазиями, решила, что бандиты расчленили тело Франсиско Сантоса и закапывают его по кускам под плитами кафельного пола на кухне.

– Если они начали убивать заложников, то уже не остановятся, – твердила она. – Теперь мы на очереди.

Ну и натерпелись же они страху в тот вечер! А потом случайно узнали, что хозяева просто переставляли на другое место стиральную машину и никак не могли управиться с ней вчетвером.

По ночам в округе царила полная тишина. Только безумный петух кукарекал, когда ему вздумается, невзирая на часы. В отдалении слышался собачий лай. А порой лаял соседский пес; похоже было, что это сторожевая, специально обученная собака. Маруха впала в уныние. Она свернулась на матрасе калачиком, закрыла глаза и несколько дней не открывала их без крайней необходимости, стараясь привести свои мысли в порядок. Спать по восемь часов подряд она была не в состоянии; ей удавалось забыться сном от силы на полчаса, после чего она вновь возвращалась к реальности, где ее подстерегала тоска. Тоска и постоянный страх: Маруха физически ощущала в животе какой-то комок, который в любую минуту мог лопнуть, вызвав приступ паники. Маруха вспоминала свою жизнь, стараясь утешиться хорошими моментами, однако их все время заслоняло что-то плохое. Когда они с мужем в третий раз приехали из Джакарты в Колумбию, Луис Карлос Галан за дружеским обедом попросил Маруху помочь ему в грядущей избирательной кампании. Во время прошлых выборов она была его имиджмейкером, разъезжала с сестрой Глорией по стране, они вместе радовались победам и переживали неудачи, рисковали. Поэтому предложение Галана выглядело вполне логичным. Маруха была польщена, ей стало приятно, что ее труд оценили. Но в конце завтрака в облике Галана вдруг промелькнуло нечто странное, лицо его будто осветилось каким-то сверхъестественным светом, и у Марухи откуда-то возникла уверенность, что его убьют. Она поняла это так отчетливо, что убедила мужа возвратиться в Индонезию, хотя генерал Маса Маркес предупреждал, что там ему грозит смертельная опасность. Через восемь дней после возвращения в Джакарту их разбудили известием о том, что Галан убит.

После той истории у Марухи появилась склонность к депрессии, а похищение эту склонность усугубило. Маруха никак не могла избавиться от мысли, что ее теперь тоже подстерегает смертельная опасность. Она отказывалась разговаривать и принимать пищу. Ее раздражала беспечность Беатрис и грубость охранников в масках, тошнило от Марининой покорности и от того, что она уже чуть ли не идентифицировала себя со своими тюремщиками. Порой казалось, что эта женщина тоже работает охранницей. Марина призывала Маруху к порядку, если та начинала храпеть, кашляла во сне или слишком часто ворочалась с боку на бок. Поставит Маруха куда-нибудь стакан – Марина испуганно ойкает и тут же переставляет его на другое место. У Марухи все это вызывало глубокое презрение.

– Не надо так волноваться! – говорила она. – Не вы здесь командуете.

В довершение всех бед, тюремщиков нервировало то, что Беатрис целыми днями строчила свои записки, фиксируя до мельчайших подробностей их пребывание в плену: выйдя на свободу, она намеревалась рассказать обо всем мужу и детям. А еще она составила длинный список того, что ее особенно раздражало в комнате, и прекратила его дополнять, лишь поняв, что ей омерзительно буквально все. Охранники услышали по радио, что Беатрис – физиотерапевт, и, перепутав физиотерапевта с психотерапевтом, запретили ей вести записи: они боялись, что она откроет какой-нибудь научный способ свести их с ума.

То, что Марина так деградировала, было вполне объяснимо. Она восприняла появление двух других заложниц как невыносимое посягательство на ее мирок, в котором она уже как-то освоилась, проведя почти два месяца в преддверии смерти, и в который не хотела впускать никого постороннего. Из-за новых узниц глубокое взаимопонимание, которого Марине уже удалось достичь с охраной, нарушилось, и не прошло и двух недель, как Марину вновь захлестнули боль и чувство невыразимого одиночества, с которыми она уже, казалось, справилась.

Но, несмотря на все это, самой страшной была для Марухи первая ночь. Холодная и бесконечная. В час ночи температура в Боготе колебалась, по сводкам синоптиков, от 13 до 15 градусов; в центре города и в районе аэропорта шел дождь. Ее сразила усталость. Едва уснув, она захрапела, но постоянно просыпалась, потому что ее мучил кашель курильщика; неудержимые, затяжные приступы кашля еще больше усиливались, поскольку стены комнаты были влажными. Каждый раз, когда Маруха кашляла или храпела, охранники тыкали ее ногами в голову. Марина в панике им поддакивала и грозила Марухе, что если она и дальше будет ворочаться, ее привяжут к матрасу, а если не прекратит храпеть, заткнут рот кляпом.

Утром Марина предложила Беатрис послушать выпуск радионовостей. И зря! В первом интервью Ямиду Амату на радио «Караколь» доктор Педро Герреро высказался о похитителях весьма нелицеприятно и вызывающе. Он призвал их вести себя по-мужски, не прятаться. Беатрис пришла в ужас, она не сомневалась в том, что эти оскорбления выйдут им с Марухой боком.

И действительно, спустя два дня хорошо одетый начальник ростом под метр девяносто пинком распахнул дверь и вихрем ворвался в комнату. Безупречно сидевший на нем шерстяной костюм, итальянская обувь и желтый шелковый галстук никак не вязались с дикарскими манерами. Пару раз обругав охранников, он начал издеваться над самым боязливым из них, по прозвищу Золотушный.

– Я слышал, у тебя нервишки шалят… Смотри, нервные у нас быстро умирают…

И тут же развязно обратился к Марухе:

– Я узнал, что вы ночью всем мешали: шумели, кашляли.

Подчеркнутое спокойствие Марухи сильно смахивало на презрение.

– Я храплю во сне и не могу себя контролировать, – заявила она. – А кашляю потому, что в комнате сыро, под утро по стенам даже струится вода.

Однако верзила не собирался выслушивать жалобы.

– По-вашему, тут можно делать все, что хотите? – завопил он. – Если еще раз начнете ночью храпеть или кашлять, мы вам прострелим голову! – И добавил, повернувшись к Беатрис: – Или не вам, а вашим мужьям или детям. Мы их всех знаем! Всех можем найти!

– Делайте что хотите, – заявила Маруха, – а я не могу не храпеть. Хоть убейте!

Она говорила искренне и впоследствии убедилась, что это было правильно. В первые дни с заложниками обращались намеренно грубо, чтобы их психологически подавить. А вот Беатрис вела себя не так высокомерно, поскольку ее напугало гневное выступление мужа по радио.

– Зачем впутывать сюда наших детей? При чем тут они? – чуть не плача, вскричала она. – У вас что, своих детей нет?

Он ответил, что есть, и, похоже, смягчился, но Беатрис свой бой проиграла: рыдания не дали ей продолжить фразу. Маруха же, окончательно взяв себя в руки, посоветовала шефу охранников связаться с ее мужем, если они действительно хотят о чем-то договориться.

Похоже, он последовал ее совету, потому что, появившись в воскресенье, вел себя уже по-другому. Он принес газеты с заявлением Альберто Вильямисара, в котором тот выражал готовность договориться с похитителями. Похитители, по всей видимости, и сами начали действовать в том же направлении. По крайней мере шеф охранников был так любезен, что даже предложил заложницам составить список необходимых вещей, куда вошли мыло, зубные щетки и паста, сигареты, крем для лица и некоторые книги. Частично просьбы удовлетворили уже на следующий день, а вот книг пришлось дожидаться четыре месяца. Постепенно у узниц собралась целая коллекция открыток с изображением Предвечного Младенца и Девы Марии, которые дарили им охранники на прощание или возвращаясь из отпуска. Через десять дней жизнь уже вошла в привычную колею. Обувь держали под кроватью, но поскольку в комнате было очень влажно, охранники иногда выносили ее в патио просушиться. Ходить разрешалось только в мужских носках, которые им выдали в первый же день; носки были из толстой шерсти, разного цвета, причем приходилось надевать сразу две пары, чтобы не слышно было шагов. Одежду, в которой женщины были в день похищения, конфисковали, а взамен выдали по паре спортивных костюмов, серому и розовому, и два набора нижнего белья, которое они стирали в душе. Поначалу спали одетыми. Потом, когда им выдали ночные рубашки, в особо холодные ночи их надевали поверх тренировочных костюмов. Еще пленницам дали по холщовой сумке для хранения скудных пожитков: сменного тренировочного костюма и чистых носков, сменного комплекта нижнего белья, гигиенических салфеток, лекарств, туалетных принадлежностей.

На трех узниц и четверых охранников в доме имелся всего один туалет. Женщинам разрешалось дверь закрывать, но не запираться на задвижку, а в душе нельзя было задерживаться больше десяти минут, даже когда они стирали белье. Курить давали вволю, и Маруха выкуривала в день пачку с лишним, а Марина – еще больше. В комнате стоял телевизор и было портативное радио: заложниц интересовали новости, а охранников – музыка. Женщины слушали утренние новости как бы тайком, еле-еле включив звук; зато охранники не церемонились и врубали радио на такую мощность, на какую хочется, под настроение.

Телевизор включали в девять утра, чтобы посмотреть образовательные программы, сериалы и пару-тройку каких-нибудь передач, а затем – полуденные новости. Но самая горячая телепора наступала с четырех до одиннадцати вечера. В это время телевизор вообще не выключался, как часто бывает в детской, даже когда никто его не смотрит. Но когда передавали выпуски новостей, заложницы приникали к экрану и жадно ловили каждый момент, стараясь угадать, что им намеками пытаются сообщить родственники. Бог знает сколько таких намеков они не поняли, а сколько ничего не значащих фраз, наоборот, их напрасно обнадежили.

За первые два дня Альберто Вильямисар появился в различных новостных программах целых восемь раз. Он не сомневался, что таким образом хотя бы однажды его голос дойдет до пленниц. Кроме того, почти все Марухины дети работали в СМИ. У некоторых в сетке вещания были свои передачи, и, пользуясь этим, они постарались установить с матерью связь, хотя понимали, что связь эта односторонняя и, вполне вероятно, толку никакого не будет.

Включив в среду телевизор, пленницы сразу же попали на передачу, которую подготовила Алехандра, вернувшись из Гуахиры. Психиатр Хайме Гавирия – он был коллегой мужа Беатрис и давним другом семьи – дал несколько ценных советов, как сохранять присутствие духа, очутившись в замкнутом пространстве. Хорошо знавшие доктора Маруха и Беатрис уловили смысл передачи и запомнили его рекомендации.

Это была первая из восьми передач, которые Алехандра подготовила на основе долгой беседы с доктором Гавирией о психологии заложников. Она старалась выбирать темы, интересные для Марухи и Беатрис, и вкрапливала в текст некоторые сообщения личного характера, которые могли понять только они. В конце концов Алехандра решила каждую неделю так подбирать вопросы для гостей передачи, чтобы их ответы вызывали у заложниц необходимые ассоциации. Самое удивительное, что и многие телезрители, не подозревая о намерениях ведущей, чувствовали, что в этих вроде бы невинных вопросах есть некий скрытый смысл.

Неподалеку, в том же самом городе, условия содержания Франсиско Сантоса тоже были жуткими, но режим не таким суровым. Вероятно, потому что заложницам еще и пытались отомстить, а не только преследовали при их похищении политические цели. Кроме того, почти наверняка Маруху и Пачо охраняли разные команды боевиков. Понятно, что из соображений безопасности эти команды должны были действовать отдельно друг от друга и не иметь между собой никакой связи. Но все равно необъяснимо, почему настолько по-разному относились к заложникам. Охранники Пачо держались более непринужденно, независимо и дружелюбно, меньше маскировали свои лица. Самое большое неудобство Пачо причиняло то, что его на ночь приковывали к кровати металлической цепью, обмотанной изолентой, чтобы цепь не натерла кожу. А у Марухи и Беатрис даже кровати, к которой бы их привязывали, не было!

Пачо с первого же дня исправно доставляли газеты. Сведения о его похищении были настолько туманными и так было много домыслов, что похитители откровенно потешались над отсебятиной журналистов. К моменту похищения Марухи и Беатрис у Пачо уже установился четкий распорядок дня. Ночь он проводил без сна и мог задремать лишь утром, часов в одиннадцать. Он смотрел телевизор то один, то с охранниками, обсуждал с ними новости и особенно любил поговорить про футбол. Читал Пачо до одури, однако у него все равно хватало сил перекинуться с охраной в картишки или сыграть в шахматы. Кровать была удобной, и поначалу он спал хорошо, но потом у него начались страшный кожный зуд и резь в глазах; правда, когда простыни постирали, а в комнате сделали генеральную уборку, все прошло. В полумраке Пачо сидеть не заставляли, потому что окна были закрыты ставнями и охрана не боялась, что с улицы увидят свет.

В октябре произошло неожиданное: Пачо велели подготовить послание для родных – в доказательство того, что он жив. Ему стоило огромного труда сохранить самообладание. Пачо попросил принести побольше черного кофе и две пачки сигарет и на одном дыхании составил обращение, не изменив ни запятой. Потом записал свою речь на мини-кассету – связные предпочитали брать такие кассеты, а не обычные, потому что маленькие было легче спрятать. Пачо старался говорить как можно медленнее и четче, не подавая виду, что на душе у него кошки скребут. Под конец, в качестве доказательства, что запись сделана именно в данный конкретный день, он зачитал заголовки свежего выпуска газеты «Тьемпо». Пачо остался доволен текстом, особенно первой фразой: «Всем, кто меня знает, наверняка понятно, как тяжело мне сейчас говорить». Но потом, прочитав на холодную голову уже опубликованный текст, Пачо подумал, что последней фразой, в которой он просил президента сделать все возможное для освобождения журналистов, он невольно затянул удавку на своей шее. Ведь он просил, чтобы президент «действовал, не выходя за рамки законов и конституционных принципов, поскольку это важно как для стабильности страны, так и для похищенной ныне свободы прессы». Узнав о похищении Марухи и Беатрис, которое случилось несколько дней спустя, Пачо совсем приуныл, поняв, что история затягивается и усложняется еще больше. И тогда у него зародились мысли о побеге, превратившиеся впоследствии в навязчивую идею.

Съемочная группа Дианы, похищенная спустя три месяца и находившаяся в пятистах километрах севернее Боготы, содержалась в условиях, резко отличавшихся от условий содержания других заложников, поскольку спрятать в одном месте двух женщин и четверых мужчин, не нарушая при этом правил безопасности, весьма затруднительно. С Марухой и Беатрис охранники обращались просто зверски. С Пачо Сантосом, наоборот, охрана, состоявшая из его сверстников, вела себя на удивление панибратски и беспечно. Съемочная же группа Дианы попала в обстановку какой-то непрерывной импровизации, из-за чего и заложники, и террористы находились в постоянной тревоге, не знали, что будет дальше, заражали волнением окружающих и нервничали от этого еще больше.

Группу постоянно куда-то перемещали. За время плена их безо всяких объяснений раз двадцать перебрасывали с места на место в окрестностях Медельина или даже в самом городе, поселяя в домах, которые разительно отличались друг от друга и по архитектуре, и по классу жилья, и по условиям проживания. Быть может, так происходило потому, что в отличие от Боготы наркомафия чувствовала себя тут как дома, где все полностью подконтрольно и есть прямая связь с руководством.

Заложников всего дважды, и то непродолжительное время, держали вместе. Сначала их разделили пополам: Ричарда, Орландо и Эро Бусса поселили в одном доме, а Диану, Асусену и Хуана Витту – в другом, неподалеку. Иногда переезжать приходилось совершенно внезапно, невзирая на время суток и даже не успев собрать пожитки, потому что в дом могла нагрянуть полиция; почти всегда они шли пешком, карабкаясь по крутым склонам и меся грязь под бесконечным дождем. Диана была женщиной сильной и решительной, однако эти суровые, унизительные переходы, помноженные на тяжелые морально-физические условия плена, даже ей оказывались не по силам. В других случаях их с какой-то поразительной простотой перевозили по улицам Медельина на обычном такси, избегая полицейских кордонов и дорожных патрулей. Самым тягостным для всех было то, что в первые недели об их похищении никто не подозревал. Заложники смотрели телевизор, слушали радио, читали газеты, и нигде об их исчезновении не было ни слова. Лишь 14 сентября «Криптон» сообщил без ссылки на источник, что журналисты на самом деле находятся не в лагере повстанцев, а похищены Невыдаванцами. Но прошло еще несколько недель, прежде чем сами Невыдаванцы официально признали этот факт.

За группу Дианы отвечал неглупый, общительный человек, которого остальные звали дон Пачо, без фамилии или каких-либо еще уточнений. Ему было лет тридцать, но выглядел он солидно и казался старше. Дон Пачо одним своим появлением тут же разрешал всякие бытовые проблемы и вселял надежды на будущее. Он приносил заложницам в подарок книги, конфеты, кассеты с музыкой, рассказывал, как продвигаются дела, какая обстановка в стране.

Однако дон Пачо приходил довольно редко, а делегировать свои полномочия подчиненным не умел. Охранники и связные вели себя недисциплинированно, масок не носили, называли друг друга кличками из комиксов, носили заложникам из дома в дом записки или передавали что-то на словах, чем хотя бы немного утешали бедняг. В первую же неделю пленникам купили, как положено, спортивные костюмы, туалетные принадлежности, начали приносить местные газеты. Диана и Асусена играли с охраной в шашки и часто помогали парням составлять список покупок. Один из них обронил фразу, которая так поразила Асусену, что она записала ее в дневник: «О деньгах не беспокойтесь, их у нас полно». Поначалу охранники творили что хотели: включали музыку на полную громкость, ели в любое время суток, расхаживали по дому в трусах. Но Диана взяла вожжи в свои руки и призвала парней к порядку: заставила их одеваться прилично, приглушить звуки музыки, поскольку они мешали заложникам спать, а одного из охранников, пытавшегося пристроиться на матрасе у ее кровати, даже выгнала из комнаты.

Двадцатичетырехлетняя Асусена была спокойной, романтичной и уже не мыслила себе существования без мужа после того, как на протяжении четырех лет училась жить вместе с ним. Ее мучили приступы беспричинной ревности, и она писала мужу любовные письма, прекрасно сознавая, что он их никогда не получит. С первых же дней заключения Асусена вела дневник, собираясь потом, по свежим впечатлениям написать книгу. Асусена работала в новостной программе Дианы уже несколько лет, но их отношения не выходили за рамки рабочих. Несчастье их сблизило. Они вместе читали газеты, болтали до утра, а потом спали до обеда. Диана обожала поговорить, и Асусена узнала от нее много такого, о чем в школе ей не рассказывали.

Члены съемочной группы вспоминают, что Диана была умной, веселой, жизнерадостной, очень хорошо разбиралась в политике. В моменты уныния она каялась перед товарищами за то, что втравила их в эту авантюру.

– Мне не важно, что будет со мной, – говорила она, – но если с вами что-то случится, я себе этого никогда не прощу!

Особенно Диану тревожило слабое здоровье Хуана Витты, с которым ее связывала старинная дружба. Он был одним из тех, кто наиболее активно и убедительно отговаривал Диану от поездки, но все же отправился вместе с ней, хотя буквально накануне выписался из больницы после тяжелого сердечного приступа. Диана этого не забыла. В первое же воскресенье она в слезах прибежала к Хуану спросить, ненавидит ли он ее за то, что она его не послушалась. Хуан честно ответил: «Да». Узнав, что они попали в лапы к Невыдаванцам, он возненавидел ее всей душой, но в конце концов стал воспринимать плен как поворот неотвратимой судьбы. И гнев, который он поначалу испытывал, сменился чувством вины из-за того, что он не сумел отговорить Диану.

Эро Бусс, Ричард Бесерра и Орландо Асеведо, которых поселили в доме неподалеку, чувствовали себя куда вольготнее. В шкафах они обнаружили неслыханное количество мужской одежды, причем вещи были в упаковках, с этикетками известнейших европейских фирм. Охранники сказали, что у Пабло Эскобара на разных конспиративных квартирах имелись такие запасы сменной одежды.

– Пользуйтесь случаем, ребята, просите что хотите, – шутили охранники. – Конечно, придется малость обождать с доставкой, но за полдня мы выполним любую вашу просьбу!

Еду и напитки им приносили прямо-таки в сумасшедших количествах; поначалу провизия доставлялась на муле. Эро Бусс заявил, что немцы не могут жить без пива, и в следующий раз ему привезли три ящика.

– Обстановка была непринужденной, – потом рассказывал Эро Бусс, отлично изъясняясь по-испански.

В те дни он упросил охранников сфотографировать их с товарищами втроем за чисткой картошки к обеду. Потом, когда уже в другом доме фотографировать запретили, он ухитрился спрятать автоматическую фотокамеру на шкафу и сделал целую серию цветных слайдов, запечатлев на них себя и Хуана Витту.

Они играли в карты, домино, шахматы, но тягаться с охранниками им было не под силу: те, во-первых, сильно задирали ставки, а во-вторых, беззастенчиво мухлевали. Все охранники были молоды. Младший, лет пятнадцати от роду, очень гордился тем, что получил первую премию в конкурсе по отстрелу полицейских: за голову каждого давали по два миллиона. Они испытывали такое презрение к деньгам, что Ричард Бесерра тут же продал им солнечные очки и операторский жилет по цене, за которую можно было купить пять новых.

Порой, холодными ночами, охранники курили марихуану и поигрывали оружием. Пару раз оружие случайно выстреливало. Одна пуля пробила дверь туалета и попала сидевшему там парню в коленку. А как-то, услышав по радио призыв Папы Римского Иоанна Павла II освободить заложников, один из охранников вскричал:

– Чего этот сукин сын лезет в наши дела?

Его напарник, возмущенный оскорблением Папы, вскочил, и заложникам пришлось их разнимать, иначе дело дошло бы до перестрелки. Но это был единственный раз, в остальных случаях Эро Бусс и Ричард не вмешивались, чтобы не попасть под горячую руку. Орландо же и подавно помалкивал, поскольку считал, что он в этой группе сбоку припека, а значит, будет первым кандидатом на уничтожение.

Через некоторое время заложников разделили уже на три группы и поселили в трех разных домах: Ричарда с Орландо, Эро Бусса с Хуаном Виттой и Диану с Асусеной. Первую пару повезли в такси на виду у всех через запруженный транспортом центр города, а ведь их уже разыскивала вся секретная полиция Медельина. Поместили их в недостроенном доме, в комнатенке площадью два метра на два, больше напоминавшей тюремную камеру, без света, с грязным туалетом и четырьмя охранниками. Спали все на двух матрасах, положенных на пол. В соседней комнате, которая всегда была заперта, держали другого пленника, за которого, по словам охранников, требовали многомиллионный выкуп. Это был тучный мулат с массивной золотой цепью на шее, его держали в полной изоляции со связанными руками.

Диана и Асусена большую часть плена провели в просторном, удобном доме; похоже, то была личная резиденция какого-то босса. Их сажали за стол вместе с хозяевами, они участвовали в общих разговорах, слушали модные диски. В том числе, как указывает в своих записях Асусена, песни Росио Дуркаль и Хуана Мануэля Серрата. Именно в этом доме Диана увидела телепередачу, снятую у себя дома, в Боготе, и, глядя на экран, спохватилась, что куда-то спрятала ключи от платяного шкафа, но не могла вспомнить, куда именно: за стойку с аудиокассетами или за телевизор в спальне. А еще она сообразила, что забыла запереть сейф, – в такой спешке выметнулась из дома, мчась навстречу несчастью.

«Надеюсь, никто туда не сунется», – написала она в письме своей матери.

И через несколько дней в одной из телепередач получила успокаивающий ответ.

Жизнь обитателей дома, похоже, совершенно не изменилась из-за заложниц. Приходили какие-то женщины, которые обращались с узницами, как с родными, дарили им образки и открытки с изображением святых, выражая надежду, что святые помогут им обрести свободу. Гости являлись целыми семьями, с детьми и собаками, которые резвились, бегая по комнатам. А вот с погодой не повезло. В те редкие дни, когда припекало солнышко, пленницы не могли позагорать, потому что во дворе все время работали строители. А может, то были охранники, переодетые каменщиками. Диана и Асусена сфотографировали друг друга на кроватях и не заметили никаких изменений в своей внешности. На снимке же, который был сделан три месяца спустя, Диана уже выглядит изможденной и постаревшей.

19 сентября, узнав о захвате Марины Монтойи и Франсиско Сантоса, Диана вдруг поняла, что похищение ее съемочной группы – это не отдельное событие, как ей казалось поначалу, а лишь одно из звеньев серьезнейшей политической комбинации, которую наркомафия затеяла для того, чтобы навязать правительству свои условия сдачи. Дон Пачо это подтвердил: оказывается, имелся целый список журналистов и видных деятелей, которых при необходимости мафия собиралась похитить. Тогда-то Диана и решила вести дневник, не столько ради самих событий, сколько для того, чтобы описывать в нем свои настроения и давать оценку происходящему. В этом дневнике есть и какие-то истории из ее жизни в плену, и анализ политической ситуации, и житейские наблюдения, и односторонние диалоги с родными, с Богом и Девой Марией. Несколько раз на страницах дневника полностью приведены тексты молитв, в том числе «Отче наш» и «Аве Мария». Такая необычная, письменная молитва, вероятно, казалась ей более глубокой.

Совершенно очевидно, что Диана не собиралась публиковать дневник; она вела его для себя, чтобы у нее осталась память о политических и личных перипетиях того времени, однако события повернулись так, что теперь дневник воспринимается как надрывный диалог Дианы с самой собой. Почерк у Дианы был крупный и округлый, писала она очень аккуратно, однако разбирать написанное трудно, потому что буквы вплотную подходили к верхнему краю линейки (она писала в ученической тетради) и одна строка набегала на другую. Поначалу Диана делала свои записи украдкой на рассвете, но затем охранники это заметили и не поскупились на бумагу и ручки, так что она могла спокойно заниматься своим делом, пока они спали.

Первая запись сделана 27 сентября, через неделю после похищения Марины и Пачо. «Со среды, то есть с 19 числа, когда к нам приезжал ответственный за спецоперацию, произошло столько всего, что даже дух захватывает», – говорится в дневнике. Диана задалась вопросом, почему никто до сих пор не взял на себя ответственность за похищение, и сама же ответила: наверное, для того, чтобы иметь возможность втихаря убить заложников, если они вдруг не пригодятся. «Я понимаю это именно так, и меня охватывает ужас», – написала Диана. Состояние ее товарищей беспокоило Диану больше, чем свое собственное, и она пыталась любыми способами получить информацию о том, что с ними происходит. Семья Дианы, особенно мать, отличалась набожностью; Диана тоже была воцерковленной католичкой, и ее вера с годами становилась все более ревностной и глубокой, даже с оттенком мистицизма. Диана молилась Богу и Божией Матери за всех, кто имел какое-либо отношение к ее жизни. Даже за Пабло Эскобара! «Быть может, ему еще нужнее Твоя помощь, – писала она, обращаясь к Богу в своем дневнике. – Я знаю, Ты стремишься научить его добру, чтобы помочь избежать еще больших страданий. Пожалуйста, сделай так, чтобы он вошел в наше положение!»

Несомненно, самым трудным для всех заложников было научиться сосуществовать со своей стражей. Маруху и Беатрис охраняли четверо парней, совершенно неотесанных, грубых и неуравновешенных. Они дежурили по двое, сидя на полу с автоматами на изготовку, и сдавали вахту через каждые двенадцать часов. Все парни носили майки с рекламными надписями, кроссовки и шорты, порой самодельные: охранники просто обрезали брючные штанины садовыми ножницами. Заступив на дежурство в шесть утра, один из парней тут же засыпал и до девяти не просыпался, так что другой караулил заложниц в одиночку; но еще чаще они дрыхли вдвоем. И если бы в это время в дом нагрянула полиция, караульные, по мнению Марухи и Беатрис, даже не успели бы проснуться.

Парни были убежденными фаталистами. Они знали, что умрут молодыми, и смирились с этой участью. Для них главное было жить сегодняшним днем. Они оправдывали свое поганое ремесло тем, что им надо помочь семье, приодеться, купить мотоцикл и обеспечить счастливую старость своим обожаемым матерям, ради которых они были готовы умереть. Бандиты, как и их жертвы, поклонялись Богомладенцу и Деве Марии. Они каждый день молили Бога о защите и милосердии; в этом была извращенность, поскольку, по сути, просьбы были о помощи в преступлениях, а взамен предлагались обильные пожертвования. Помимо Бога и Его святых, парни поклонялись рогипнолу – транквилизатору, который помогал им подражать героям кинобоевиков.

– Если еще и пивом запить, то в раж входишь с пол-оборота, – делился опытом охранник. – А тогда – милое дело пугануть кого-нибудь пистолетом и угнать тачку, чтобы покататься. Обожаю глядеть на перекошенные от страха рожи хозяев, отдающих тебе ключи…

Все остальное: политиков, правительство, государство, суд, полицию и общество в целом, – они ненавидели.

– Жизнь, – говорили они, – это дерьмо.

Сперва женщины не могли различать боевиков, потому что в масках они казались совершенно безликими. Как будто это был один человек. Но со временем стало понятно, что маска скрывает только лицо, а не характер. И заложницы научились их распознавать. У каждой маски было что-то свое, особенное, свой неповторимый голос. И главное, у каждой было сердце! Так что, сами того не желая, узницы постепенно начали делить со своими тюремщиками одиночество заточения. Они играли с охранниками в карты и домино, помогали им решать кроссворды и головоломки из старых журналов.

Даже Марина, которая полностью покорялась тюремным порядкам, не оставалась бесстрастной. Одних тюремщиков она любила, других терпеть не могла, разносила о них злобные сплетни и плела интриги, которые грозили нарушить хрупкую гармонию, установившуюся в комнате. Но при этом она всех заставляла молиться. И все молились!

Среди боевиков, стороживших заложниц в первый месяц плена, был один, страдавший внезапным помрачением рассудка. Его звали Злыднем. Он обожал Марину и всячески старался ее побаловать и ублажить. Зато Маруху Злыдень люто возненавидел с первого взгляда. Неожиданно впадая в бешенство, он пинал телевизор и бился головой о стены.

Самый странный, мрачный, молчаливый охранник был тощим, почти двухметрового роста. Он надевал поверх маски капюшон синего тренировочного костюма и был похож на сумасшедшего монаха. Его так и прозвали – Монах. Он подолгу сидел, скрючившись, в каком-то трансе. Видимо, он был тут из старожилов, потому что Марина его хорошо знала, и он тоже оказывал ей особые знаки внимания. Возвращаясь из отпуска, Монах всегда чем-нибудь одаривал Марину. Однажды он подарил ей пластмассовый крестик на ленточке, и она его надела на шею. Только Марина видела его лицо, ведь до появления Марухи и Беатрис охранники не носили масок и не скрывали своих настоящих имен. Марина считала такое отсутствие конспирации признаком того, что она не выйдет из плена живой. По ее словам, Монах был очень хорош собой, таких красивых глаз она не видела больше ни у кого. Беатрис ей верила: во всяком случае, ресницы у парня были такие длинные и загнутые, что даже высовывались сквозь узкие прорези маски. Монах был человеком крайностей. Заметив у Беатрис медальон с Девой Марией, он заявил:

– Носить цепочки запрещено. Вы должны мне ее отдать.

Беатрис заволновалась:

– Пожалуйста, не надо! Это дурной знак, со мной случится какая-нибудь беда!

Парень проникся ее беспокойством, но объяснил, что носить медальоны запрещено, потому что внутри них могут быть спрятаны электронные механизмы, позволяющие установить их местонахождение. Однако он все же нашел выход.

– Давайте сделаем так, – предложил Монах, – цепочку я вам оставлю, но медальон придется отдать. Извините, но у меня такой приказ.

У Золотушного же была навязчивая идея, что его убьют, и он трепетал от ужаса. Ему чудились какие-то призрачные шумы, он стал нарочно говорить, что у него на лице жуткий шрам, надеясь таким образом ввести в заблуждение врагов, чтобы они не могли его опознать. Стараясь не оставлять отпечатков пальцев, Золотушный протирал спиртом все предметы, к которым прикасался. Марина над ним подтрунивала, но его это не останавливало. Золотушный просыпался посреди ночи и в ужасе шептал:

– Слышите? Слышите? Это полиция!

Как-то раз он погасил ночник, и Маруха очень больно ударилась о дверь туалета, даже чуть было не потеряла сознание. А Золотушный еще и выругал ее за неумение ориентироваться в темноте.

– Хватит! – взорвалась она. – Мы тут не в детективном фильме!

Охранники мало чем отличались от заключенных. Им тоже не позволялось ходить по дому, в часы отдыха они спали в соседней комнате, которая снаружи запиралась на задвижку, чтобы они не сбежали. Все они были родом из департамента Антьокия, Боготу знали плохо. И все равно, как рассказывал один из них, когда по истечении двадцати или тридцати дней им давали отпуск, то вывозили с места службы либо с завязанными глазами, либо в багажнике машины, чтобы они сами не могли найти дорогу к дому. Другой охранник боялся, что когда он станет не нужен, его убьют как опасного свидетеля. Порой, совершенно внезапно, появлялись начальники, хорошо одетые, в масках. Им докладывали, как дела; они отдавали распоряжения. Поведение начальников было непредсказуемым, и как похитители, так и узники ощущали, что они полностью в их власти.

Завтрак узникам приносили когда придется, в самое неожиданное время. Состоял он из кофе с молоком и кукурузной лепешки с сосиской. На обед давали фасоль или чечевицу в серой жиже, в которой плавали кусочки жирного мяса; на гарнир была ложка риса. Для запивки – газировка. Есть приходилось, сидя на матрасе, так как в комнате не было ни одного стула. Кроме ложек, ничего не выдавали: ножи и вилки были запрещены правилами безопасности. На ужин разогревали все ту же фасоль и остатки завтрака.

Сторожа говорили, что хозяин дома по прозвищу Дворецкий присваивает большую часть средств, выделявшихся на содержание заложников. Это был сорокалетний здоровяк среднего роста с гнусавым голосом и красными от недосыпания глазами; заложницам казалось, что он смахивал на фавна. Жену его, низенькую, крикливую, неряшливо одетую, с гнилыми зубами, звали Дамарис. Хотя ей медведь на ухо наступил, она целыми днями громко распевала всякие мелодии и делала это так зажигательно, что казалось, она не только поет, но и отплясывает.

Тарелки, стаканы не мыли, а простыни не стирали, пока заложницы не начинали протестовать. Туалетом разрешали пользоваться лишь четыре раза в день, а по воскресеньям он вообще был закрыт, потому что хозяин с хозяйкой уезжали из дому и боялись, что соседи, услышав в их отсутствие звуки смываемой воды, заподозрят неладное. Охранники тогда мочились прямо в умывальник или в сливное отверстие душа. Дамарис кидалась наводить порядок, только когда становилось известно о скором прибытии вертолета с начальниками, тут она быстро, с проворством пожарников, начинала поливать полы и стены водой из шланга. А так она каждый день смотрела до часу телесериалы, в час бросала в скороварку продукты, предназначавшиеся для обеда: мясо, зелень, картошку, фасоль – все вперемешку. И ставила кастрюлю на огонь, дожидаясь свистка, по которому ориентировалась, что варево готово.

В частых стычках с мужем Дамарис проявляла неукротимое бешенство и такое богатое воображение по части ругательств, что порой ее словесные находки были прямо-таки вершиной творческого озарения. У супругов было две дочери, девяти и шести лет; они ходили в школу по соседству и иногда приглашали к себе друзей посмотреть телевизор или поиграть в патио. По субботам, но не каждую неделю, к девочкам приходила учительница; а шумные хозяйские приятели могли заявиться вообще в любой день, и тогда устраивались импровизированные вечеринки с музыкой. В такие дни комнату заложниц запирали на задвижку, радио заставляли выключить, телевизор разрешали смотреть без звука. Запрещалось и ходить в туалет, даже в случае крайней нужды.

К концу октября Диана Турбай стала подмечать, что у Асусены какой-то озабоченный, грустный вид. Она целыми дня молчала, ко всему была безучастна. Поначалу Диана не удивилась, зная, что Асусена умеет полностью абстрагироваться от окружающей действительности. Особенно ярко это проявлялось, когда она читала, и уж тем более – когда читала Библию. Однако теперь она не просто ушла в себя, а явно чего-то боялась и была необычно бледна. Когда Диана пристала к ней с расспросами, Асусена поделилась с ней своими опасениями: ей уже две недели казалось, что она беременна. Подсчеты ее были ясны. Она находилась в плену уже больше пятидесяти дней, и за это время у нее уже два раза не было месячных. Сочтя это прекрасным известием, Диана запрыгала от радости – такие реакции были для нее характерны, – однако озабоченность Асусены тоже была ей понятна.

Вскоре после похищения дон Пачо пообещал узницам, что в первый четверг октября их освободят. Похоже, обещания начинали сбываться, потому что условия жизни Дианы и Асусены сильно переменились: с ними стали лучше обращаться, лучше кормили, не так стесняли свободу. Однако дата освобождения постоянно переносилась. В обещанный четверг сказали, что их выпустят 9 декабря, после выборов в парламент. Потом сулили отпустить на Рождество, на Новый год, на праздник волхвов, на чей-то день рождения – и так до бесконечности… На самом деле все это больше смахивало на попытки подсластить горькую пилюлю, чем на реальные обещания.

В ноябре визиты дона Пачо продолжились. Он привез узницам новые книги, свежие газеты, старые журналы, конфеты в коробках, рассказал о других заложниках. Когда Диана поняла, что она в плену не у падре Переса, ей страстно захотелось взять интервью у Пабло Эскобара. Не столько ради публикации, хотя и от нее Диана не отказалась бы, а для того, чтобы обсудить с ним условия его сдачи властям. В конце октября дон Пачо сообщил, что к ее просьбе отнеслись благожелательно. Однако 7 ноября в новостях мечта Дианы впервые столкнулась с суровой реальностью: трансляция футбольного матча между клубом Медельина и сборной страны была прервана сообщением о том, что похищены Маруха Пачон и Беатрис Вильямисар.

Хуан Витта и Эро Бусс тоже это услышали, и им стало ясно, что дело – швах. А еще до них вдруг дошло, что они в этом фильме ужасов – всего лишь статисты. «Для заполнения кадра», как выражался Хуан Витта. А охранники называли их «бросовым материалом». Один, в пылу жаркого спора, даже крикнул Эро Буссу:

– А ты помалкивай! Тебя сюда вообще не звали!

Хуан Витта впал в уныние, отказался есть, плохо спал, утратил интерес к чему бы то ни было и в итоге решил, что уж лучше сразу распрощаться с жизнью, чем умирать по сто раз на дню. Хуан был страшно бледен, руки у него немели, дышал он с трудом, ему снились кошмары. Разговаривал он в те дни только со своими умершими родственниками, которые являлись ему во плоти и толпились у его кровати. Перепуганный Эро Бусс устроил грандиозный скандал.

– Если Хуан тут умрет, вы будете виноваты! – заявил он охранникам.

Те вняли предупреждению и привели доктора Конрадо Приско Лоперу, брата Давида Рикардо и Армандо Альберто Приско Лоперы, главарей знаменитой банды, которые с самого начала трудились с Пабло Эскобаром на поприще наркобизнеса. Им приписывали вербовку наемных убийц среди подростков северовосточного района Медельина. По слухам, эти братья руководили бандой детей-убийц, которым поручались самые грязные дела. В том числе охрана заложников. Однако доктор Конрадо считался в медицинском мире весьма уважаемым специалистом; правда, его репутацию несколько портило то, что он был лечащим врачом Пабло Эскобара. Доктор явился без маски и удивил Эро Бусса приветствием на хорошем немецком языке:

– Hallo, Hero! Wie geht's uns?[3]

Для Хуана Витты приход доктора был промыслительным. Не из-за того, что доктор поставил Хуану правильный диагноз – затяжной стресс, а потому что Хуан любил читать. Единственным лекарством, которое прописал ему доктор, было чтение хороших книг. А вот политические новости, по мнению доктора Приско Лоперы, были для заложников подобны отраве, способной погубить даже самого здорового человека.

И без того неважное самочувствие Дианы в ноябре ухудшилось еще больше: ее мучили сильные головные боли, спазматические колики. У нее развилась серьезная депрессия, однако в дневнике нет сведений, что к ней вызывали врача. Сама Диана полагала, что депрессия вызвана «зависшей» ситуацией, которая к концу года становилась все неопределеннее.

«Здесь время течет не так, как мы привыкли, – пишет она в дневнике. – Здесь некуда и незачем спешить». Еще одна запись того же времени отражает охвативший ее пессимизм: «Я переоценила свою прошлую жизнь: столько пустых влюбленностей, какая незрелость в принятии серьезнейших решений, сколько времени потрачено зря на всякие пустяки!» Особое место на этом нелицеприятном суде совести Диана отвела своей профессии: «Хотя мои взгляды на современную журналистику и на то, какой она должна быть, становятся все более твердыми, мне все равно еще многое непонятно». Ее охватывали сомнения даже по поводу собственного журнала. «По-моему, он какой-то убогий и с коммерческой, и с издательской точек зрения, – пишет Диана и недрогнувшей рукой подписывает приговор: – Ему не хватает глубины и аналитического подхода».

Все заложники жили в ожидании дона Пачо, который приезжал совсем не так часто, как им было обещано. Время для них измерялось от одного его визита до другого. Слыша шум самолетов и вертолетов над крышей дома, пленники думали, что это обычное патрулирование. А у охранников это всякий раз вызывало переполох, и они хватались за оружие. Пленники знали (данный вопрос муссировался в прессе), что в случае вооруженной атаки охрана первым делом расправится с ними.

Но все же в конце ноября забрезжил лучик надежды. Во-первых, рассеялись сомнения, терзавшие Асусену Льевано: беременность оказалась ложной. Вероятно, ее симптомы развились из-за нервного напряжения. Хотя Асусена этому совсем не обрадовалась. Наоборот, оправившись от первоначального испуга, она быстро свыклась с мыслью о ребенке, и эта мысль уже успела превратиться в мечту, которую Асусена поклялась исполнить, как только очутится на воле. Что касается Дианы, то ее обнадежило заявление группы Почетных граждан о возможности достичь неких договоренностей с Невыдаванцами.

Остаток ноября Маруха и Беатрис потратили на привыкание к жизни в неволе. Каждая выработала свою тактику выживания. Смелая, волевая Беатрис постаралась максимально отгородиться от реальности. Первые десять дней такая тактика действовала хорошо, однако затем женщина поняла, что ситуация гораздо сложнее и опаснее, и повернулась к суровой реальности вполоборота. Маруха, обладающая холодным аналитическим умом, который, несмотря на весь ее почти иррациональный оптимизм, не позволяет тешить себя иллюзиями, с самого начала поняла, что она над сложившейся ситуацией не властна и что заточение будет долгим и трудным. Поэтому она ушла в себя, как улитка в свою скорлупку, стараясь собраться с силами, предалась глубоким раздумьям и в конце концов свыклась с неизбежной мыслью о смерти.

«Мы не выйдем отсюда живыми», – сказала себе Маруха и сама удивилась тому, что сознание обреченности произвело на нее обратный эффект. С той минуты она обрела полный самоконтроль, поняла, что вынесет все и всех и что ей удастся убедить охранников ослабить строгость режима. На третьей неделе заточения телевизор всем опостылел, кроссворды закончились, редкие толковые статьи, попадавшиеся в журналах, которые, вероятно, остались в комнате от других заложников, были прочитаны. Но даже в наихудшие времена Маруха не изменяла своей всегдашней привычке выделять себе два часа в день на раздумья в полном одиночестве.

Однако в начале декабря появились новости, позволявшие надеяться на лучшее. В противовес Марининой привычке выискивать во всем дурные предзнаменования, Маруха старалась по любому поводу делать оптимистические прогнозы. Марина быстро перестроилась и тоже включилась в эту игру: охранник в знак одобрения поднял большой палец – значит, дела идут на лад. Однажды Дамарис не пошла на рынок. Пленницы тут же решили, что ей уже не нужно ходить за покупками, потому что их вот-вот освободят. Они фантазировали, как именно это будет, назначали в своих фантазиях дату, придумывали разные подробности. Поскольку их заставляли сидеть впотьмах, они мечтали о том, что день освобождения будет солнечным и они устроят пир на террасе в доме Марухи.

– Что будем есть? – спрашивала Беатрис.

Марина, прекрасная кулинарка, составляла поистине королевское меню. Начинаясь в виде игры, все заканчивалось вполне серьезно: готовясь выйти на свободу, женщины приводили себя в порядок, красили друг другу ресницы… 9 декабря, когда их вроде бы обещали выпустить по случаю выборов в Конституционную Ассамблею, они даже подготовились к пресс-конференции, продумали, как отвечать на вопросы. День прошел в пустых ожиданиях, но горького осадка не осталось, поскольку Маруха была абсолютно, на сто процентов уверена, что рано или поздно ее муж всех освободит.

Глава 4

Похищение журналистов явилось ответом на попытки президента Сесара Гавирии создать законодательную альтернативу войне с терроризмом, к чему он стремился еще в свою бытность министром в правительстве Вирхилио Барко. Эта тема была центральной в его президентской кампании. Он упомянул ее и в своей инаугурационной речи, заступая на пост президента, но сделал одну важную оговорку: терроризм наркомафии – проблема национальная, а значит, и решаться она должна на национальном уровне. А вот торговля наркотиками ведется в международном масштабе, поэтому и решения здесь должны осуществляться на международном уровне. Причем борьба с наркотерроризмом должна стать приоритетной, ибо при взрыве первой бомбы общественность требует посадить преступников в тюрьму, при взрыве второй заводит речь об экстрадиции, но начиная с четвертого теракта – уже призывает к помилованию. Кроме того, угроза экстрадиции стала бы мощным рычагом давления на наркоторговцев, вынуждая их сдаться в руки правосудия, и Гавирия намеревался применять эту меру весьма решительно.

В первые дни после заступления на пост президента Гавирия даже обсудить тему экстрадиции толком не мог, денно и нощно занимаясь формированием правительства и созывом Национальной конституционной ассамблеи, которой впервые за сто лет предстояло провести глубокие государственные реформы. После убийства Луиса Карлоса Галана Рафаэль Пардо разделял обеспокоенность Гавирии проблемой терроризма. Но и он с головой ушел в инаугурационные хлопоты. Положение Пардо было особенным. Он в числе первых получил назначение в новом правительстве, став советником по вопросам безопасности и охраны правопорядка. Эту должность Пардо предстояло занимать в эпоху потрясений, при президенте, который был одним из самых молодых президентов в XX столетии, зачитывался стихами, обожал «Битлз» и намеревался провести кардинальные реформы, которые сам скромно называл «Переворотом». Носясь как угорелый во всеобщей суматохе, Пардо не расставался с портфелем, набитым бумагами, и где мог пристраивался поработать. Его дочь Лаура между тем подозревала, что его вообще уволили, поскольку у него не было четкого графика работы и он приходил домой и уходил в самое разное время. По правде сказать, вольница, обусловленная тогдашними обстоятельствами, была по вкусу Рафаэлю Пардо, который по своему складу куда больше походил на лирического поэта, нежели на государственного чиновника. Ему было тридцать восемь лет. Он получил хорошее, серьезное образование: диплом бакалавра в Современной гимназии города Боготы, диплом экономиста в Андском университете, где затем девять лет преподавал экономику и занимался научными исследованиями. А последипломное образование в области планирования Пардо прошел уже в Голландии, в Гаагском институте социальных исследований. Пардо запоем читал все, что попадалось ему под руку; особенно его привлекали стихи и такая далекая от поэзии тематика, как безопасность. В те времена у него имелось только четыре галстука, которые ему подарили на четыре последних Рождества; да и без тех он предпочитал обходиться, нося галстук в кармане и надевая его лишь в исключительных случаях. Пардо абсолютно не интересовало, подходят ли его брюки по расцветке и фасону к пиджаку, он мог по рассеянности надеть носки разного цвета и старался ходить в одной рубашке, без пиджака, поскольку не различал жару и холод. Самой разнузданной вакханалией для него являлась игра в покер с дочкой Лаурой аж до двух часов ночи, причем играли они абсолютно безмолвно, не на деньги, а на фасолины. Клавдия, красивая и кроткая жена Рафаэля Пардо, и та раздражалась из-за того, что он как сомнамбула бродит по дому, понятия не имеет, где у них стоят стаканы, как запереть дверь или достать из холодильника лед, и ухитряется каким-то чуть ли не волшебным образом пропускать мимо ушей неприятные вести. Но самой поразительной особенностью Пардо было бесстрастие, делавшее его больше похожим на статую, чем на живого человека: по его лицу нельзя было догадаться, о чем он думает; он умел свести разговор буквально к четырем словам и положить конец жаркому спору каким-нибудь кратким междометием.

Однако сокурсники и коллеги по работе не понимали, чем недовольны домашние Пардо, поскольку считали его умным, трудолюбивым, организованным и необычайно сдержанным человеком; им казалось, что его отрешенность – это скорее защитная маска. Он легко раздражался по пустякам, но проявлял удивительное хладнокровие в критических ситуациях; твердость характера немного смягчалась тонким чувством юмора и хитрецой. Президент Вирхилио Барко, должно быть, по достоинству оценил замкнутость Рафаэля и его любовь ко всему таинственному, поскольку назначил его вести переговоры с повстанцами и налаживать программы реабилитации в зонах конфликтов. И Пардо на этом посту удалось заключить мир с М-19! Президент Гавирия, который, как и Пардо, имел доступ к государственным тайнам и мог потягаться с ним в умении хранить секреты, возложил на него, помимо всего прочего, обеспечение государственной безопасности и общественного порядка, причем в стране, которая считается одной из самых небезопасных и нестабильных в мире. Когда Пардо стал министром, весь его офис умещался в портфеле, до отказа набитом бумагами, и ему в течение двух недель приходилось стучаться в чужие кабинеты, прося разрешения сходить в туалет или позвонить по телефону. Но зато президент часто советовался с ним по разным поводам и с повышенным вниманием прислушивался к нему на совещаниях по особо сложным вопросам. Как-то они остались вдвоем с президентом в его кабинете, и Гавирия сказал:

– Послушайте, Рафаэль, а вас не волнует, что если завтра кто-нибудь из этих типов вдруг решит сдаться полиции, нам нечего будет ему предъявить?

В этом была суть проблемы: террористы, за которыми гонялась полиция, не решались сдаться, поскольку не имели гарантий личной безопасности и безопасности своей семьи. У государства же не было доказательств их виновности, так что, даже схватив террористов, их не за что было осудить. Соответственно нужно было найти правовой способ заставить преступников признать свою вину в обмен на некие гарантии безопасности со стороны государства. Рафаэль Пардо еще при предыдущем правительстве продумывал, как это сделать, и когда Гавирия задал ему вопрос, извлек из портфеля кое-какие предложения, изложенные в письменной форме. На самом деле то были лишь первые наброски: явившимся с повинной Пардо предлагал снижать срок отсидки, если они сознаются в преступлениях, за которые их можно будет судить, а если преступники вдобавок отдадут государству имущество и деньги, то получат дополнительное смягчение наказания. Больше Пардо ничего не придумал, однако президент счел, что и этого достаточно, ведь он стремился решить проблему именно в такой плоскости: не воевать или замиряться с наркомафией, а предложить правовое решение, которое выбило бы почву из-под ног террористов и в то же время не привело бы к отмене экстрадиции.

Президент Гавирия поговорил с министром юстиции Хайме Хиральдо Анхелем, который тут же подхватил эту идею, поскольку сам давно размышлял, как перевести борьбу с наркомафией в юридическую плоскость. Тем более что они с Гавирией оба смотрели на экстрадицию как на дополнительный рычаг, принуждающий преступников к явке с повинной.

Хиральдо Анхель, с виду рассеянный философ, а на самом деле мастер отточенных словесных формулировок и большой крючкотвор, обогатил предложения Пардо собственными идеями, равно как и мыслями, почерпнутыми из Уголовного кодекса. В выходные он набрал на своем журналистском ноутбуке черновой вариант документа и в понедельник показал президенту текст с поправками, сделанными от руки. Написанный чернилами заголовок «Подчинение правосудию» ознаменовал собой начало новой исторической эпохи.

Гавирия всегда очень щепетильно относился к проектам своих указов и представлял их Совету министров, только будучи уверенным, что их утвердят. В тот раз он тоже тщательно поработал над черновиком вместе с Хиральдо Анхелем и Рафаэлем Пардо, который хоть и не юрист по образованию, но дает очень ценные советы. Последний вариант указа президент направил в Совет безопасности, в котором Хиральдо Анхель обрел поддержку у министра обороны, генерала Оскара Ботеро и у начальника уголовного розыска Карлоса Мехии Эскобара, молодого, энергичного юриста, которому предстояло проводить указ в жизнь. Генерал Маса Маркес против указа не возражал, хотя считал, что в борьбе с Медельинским картелем любые методы, кроме силовых, бесполезны.

– В этой стране не будет порядка, пока Пабло Эскобар не помрет, – говаривал он.

Маса Маркес был уверен, что Эскобар сдастся правосудию лишь для того, чтобы из тюрьмы, под прикрытием государства, продолжать торговлю наркотиками.

Указ представили на рассмотрение Совета министров с пояснением, что речь не идет о торговле с террористами для того, чтобы избавить человечество от беды, в которой повинны прежде всего страны – потребители наркотиков. Напротив, в борьбе с наркомафией предпринимается попытка извлечь максимальную юридическую пользу из института экстрадиции, поскольку отказ от экстрадиции будет главным бонусом среди стимулов и гарантий, которые государство предлагает наркоторговцам за явку с повинной.

Наиболее жаркая дискуссия развернулась вокруг вопроса о сроках амнистии. Имелось в виду, что преступления, совершенные после даты, определенной указом, прощаться не будут. Руководитель администрации президента Фабио Вильегас – он активнее всех возражал против крайнего срока – приводил веский довод: по истечении срока амнистии правительство лишится рычагов влияния на преступников. Однако большинство членов кабинета согласились с президентом, что на сегодняшний момент определить крайний срок необходимо, иначе указ превратится в этакий патент на разбой и наркотеррористы будут спокойно разбойничать, пока не решат сдаться.

Чтобы отвести от правительства подозрения в незаконных и недостойных переговорах с мафией, Гавирия и Хиральдо договорились не принимать эмиссаров, напрямую посланных Невыдаванцами, и ни с кем не обсуждать положения указа, пока он не вступил в силу. Обсуждаться могли не принципиальные, а только оперативные вопросы. Все контакты с Невыдаванцами или их легальными представителями поручалось осуществлять начальнику уголовного розыска, который не зависел от исполнительной власти и не назначался ею. Все контакты следовало осуществлять в письменной форме и сдавать эти записи в архив.

Проект указа обсуждался в лихорадочной спешке и в непривычной для Колумбии обстановке секретности. Он был принят 5 сентября 1990 года и имел номер 2047. «Сдавшиеся в руки правосудия и сознавшиеся в своих преступлениях, – гласил указ, – не подвергаются экстрадиции; тем же, кто будет еще и сотрудничать со следствием, снизят срок отбывания наказания на одну треть за добровольную сдачу и признание вины, а также одну шестую часть срока – за помощь правосудию». В общей сложности можно было скостить себе срок наполовину, причем за одно или даже за все преступления, за которые полагалась экстрадиция. Правосудие предстало в своем самом простом и чистом виде: сдавайся, а то будет хуже. Тот же Совет министров, который одобрил указ, удовлетворил три запроса об экстрадиции, а три других отверг, как бы публично признавая, что новое правительство решило отказаться от экстрадиции только ради введения нового указа.

Но вообще-то одним указом дело не ограничивалось, речь шла об особой президентской политике, направленной на борьбу с любой преступностью, а не только с наркоторговлей. Генерал Маса Маркес не стал говорить на Совете безопасности, что он на самом деле думал об этом указе, однако спустя годы, баллотируясь на пост президента страны, он безжалостно заклеймил указ как «пример лицемерия тех лет». «Этот указ оскорбляет величие правосудия, – написал Маса Маркес, – ломает исторически сложившееся почитание уголовного права».

Путь был пройден длинный и трудный. Невыдаванцы, которых уже все считали социальной опорой Пабло Эскобара, немедленно отвергли указ. Правда, не до конца, оставив-таки лазейку для дальнейшей торговли. Их не устраивало то, что указ не давал им полной гарантии отбывания срока в стране. Кроме того, они хотели, чтобы их считали политическими преступниками. Они претендовали на такое же обращение, как с членами М-19, которых в конце концов помиловали и признали политической партией. Бойцы из М-19 участвовали в выборах в Конституционную Ассамблею, а один из бывших террористов даже стал министром здравоохранения. А еще Невыдаванцы требовали помещения в надежную тюрьму, где их не достали бы враги, и добивались гарантий безопасности для своих родных и подельников.

Ходили слухи, будто бы указ появился в качестве правительственной уступки, когда мафия принялась похищать заложников. В действительности проект указа начал обсуждаться еще до похищения Дианы и уже был принят, когда Невыдаванцы осуществили новую серию захвата заложников, похитив почти одновременно Франсиско Сантоса и Марину Монтойю. Позже, поняв, что восьми заложников недостаточно для достижения заветных целей, мафия захватила Маруху Пачон и Беатрис Вильямисар. Получилось магическое число: девять журналистов. Десятой же, изначально обреченной, была сестра политика, которому удалось избежать расправы Эскобара. В каком-то смысле, еще до того, как указ доказал свою эффективность, президент Гавирия пал жертвой собственных замыслов.

* * *

Подобно своему отцу, Диана Турбай Кинтеро испытывала огромную, страстную тягу к власти и имела выраженные лидерские наклонности, которые и определили ее судьбу. Она росла среди известных политиков, поэтому неудивительно, что ее взгляд на мир сформировался под их влиянием.

– Диана обладала государственным мышлением, – сказала мне Дианина подруга, которая ее любила и понимала. – Больше всего на свете ей хотелось служить своей стране.

Но власть, как и любовь, – это обоюдоострое оружие: им можно поразить и от него же погибнуть. Вызывая чувство восторга, когда ты паришь, как на крыльях, она порождает и прямо противоположное настроение. Погоня за призрачным, ускользающим счастьем, которое дарует власть, сравнима разве что с поиском идеальной любви, которой человек жаждет и одновременно боится, ищет, но никак не может обрести. Диана с ненасытной жадностью стремилась объять необъятное: все узнать, во все вникнуть, докопаться до сути вещей, постичь смысл бытия. Те, кто ее близко знал и любил, подозревали о ее душевных метаниях и полагают, что она редко бывала счастлива.

Сейчас уже невозможно узнать – ведь у самой Дианы не спросишь, – какая сторона обоюдоострого клинка власти ранила ее больнее. Наверное, ей пришлось очень многое пережить, когда она, став в двадцать восемь лет личным секретарем и правой рукой своего отца, очутилась в гуще политических конфликтов и интриг. Ее бесчисленные друзья свидетельствуют, что таких умных людей, как Диана, они почти не встречали; она обладала невероятным запасом знаний, удивительными аналитическими способностями и какой-то сверхъестественной интуицией. Ее враги прямо называют Диану серым кардиналом, главным возмутителем спокойствия, спрятавшимся за президентским креслом. Другие, напротив, считают, что Диана не думала о себе, а превыше всего ставила политическую судьбу отца. Стараясь спасти его от нападок, часто идя наперекор всем и вся, она могла невольно стать орудием придворных льстецов.

Диана родилась 8 марта 1950 года, под злополучным знаком Рыбы, в то время, когда ее отец уже ожидал своей очереди, чтобы занять президентское кресло. Куда бы она ни попадала, везде проявлялись ее врожденные лидерские качества: в Андском колледже Боготы, в манхэттенской школе для девочек «Монастырь Святого Сердца» или же, по возвращении на родину, в Университете Святого Фомы Аквинского, где она училась на факультете права, но не защитила диплом.

Достаточно поздний приход в журналистику, которая тоже властвует, но, к счастью, лишь над умами, судя по всему, оказался для Дианы обретением себя, причем в своей лучшей ипостаси. Она создала журнал «Ой пор ой» и новостную телепрограмму «Криптон», считая, что это будет наикратчайшей дорогой к установлению мира в стране.

– Мне уже не хочется ни с кем бороться, нет запала для ссор, – как-то призналась Диана. – Моя позиция теперь сугубо примирительная.

Она настолько стремилась к миру, что даже села за стол переговоров с Карлосом Писарро, команданте М-19, который в свое время чуть не угодил гранатой в комнату, где находился президент Турбай. Рассказывая об этом, Дианина подруга с улыбкой комментирует:

– Диана поняла, что ей лучше быть шахматистом, взвешивающим каждый ход, а не боксером, который пытается поколотить всех вокруг.

Поэтому похищение Дианы не только причиняло боль ее близким, оно имело еще и трудноисправимые политические последствия. Экс-президент Турбай публично и в частных разговорах уверял, что не имеет известий от Невыдаванцев, считая, что, пока их требования не известны, лучше помалкивать. Но на самом деле они связались с ним вскоре после похищения Франсиско Сантоса. Турбай, в свою очередь, связался с его отцом, Эрнандо Сантосом, как только тот вернулся из Италии, и позвал к себе домой, чтобы наметить план совместных действий. Турбай поджидал Сантоса в полумраке своей обширной библиотеки; вид у него был подавленный: экс-президент не сомневался, что Диану и Франсиско убьют. Сантос – как, впрочем, и все, кто общался с Турбаем в то время, – был особенно потрясен тем, с каким достоинством экс-президент переносил свое горе.

Письмо, адресованное им обоим, было на трех листах, исписанных от руки печатными буквами, без подписи. Начиналось оно неожиданно: «Прежде всего мы хотели бы выразить Вам свое уважение». Единственным, что не позволяло сомневаться в авторстве послания, был его стиль: четкий, прямой и конкретный. Именно так всегда изъяснялся Пабло Эскобар. Он признавался в похищении журналистов, которые, как говорилось в письме, «находятся в добром здравии и содержатся в хороших условиях – во всяком случае, применительно к данным обстоятельствам». Далее следовало перечисление обид, нанесенных наркоторговцам полицией, и в конце выдвигались три условия освобождения заложников: отмена всех силовых операций против наркокартеля в Медельине и Боготе, вывод из этих городов Элитного корпуса, созданного для борьбы с наркомафией, а также отставка командира и двадцати офицеров, которых обвиняли в пытках и убийстве четырехсот молодых людей, проживавших на северо-востоке Медельина. В случае невыполнения данных условий Невыдаванцы грозились развязать войну на уничтожение, устраивать взрывы в крупных городах, убивать судей, политиков и журналистов. Вывод был простой: «Если это вызовет государственный переворот, мы огорчаться не будем. Нам терять нечего».

Письменный ответ, без предварительных переговоров, следовало дать по истечении трех дней в медельинском отеле «Интерконтиненталь», где Эскобар обещал зарезервировать комнату на имя Эрнандо Сантоса. Посредников для дальнейших контактов укажут сами Невыдаванцы. Сантос согласился с Турбаем, что, пока ситуация не прояснится, не следует разглашать содержание этого письма и других, которые они еще, возможно, получат.

– Они не должны нас использовать для связи с президентом, – заявил Турбай. – Мы не можем выходить за рамки приличий.

Турбай предложил Сантосу, чтобы каждый из них написал свой ответ, который они положат в один общий конверт. Так и поступили. Суть ответов сводилась к тому, что они не могут вмешиваться в дела правительства, но готовы предать гласности факты нарушения законов и прав человека, если наркомафия представит убедительные доказательства. Что касается полицейских операций, то у них нет возможности воспрепятствовать их проведению. Требовать отставки офицеров они также не могут, поскольку обвинения бездоказательны, а выступать в прессе по вопросу, которым не владеют, они не привыкли.

Ответ понес в гостиницу нотариус Альдо Буэнавентура, старый друг Эрнандо Сантоса, пользовавшийся его безграничным доверием, и страстный любитель корриды, которой он увлекся еще в давние годы учебы в Национальном лицее Сипакуры. Не успел Альдо заселиться в триста восьмой номер, зарезервированный для него в отеле «Интерконтиненталь», как раздался телефонный звонок:

– Сеньор Сантос?

– Нет, – ответил Альдо, – но я его представитель.

– Вы привезли что было нужно?

Голос звучал так властно, что Альдо даже подумал: уж не сам ли Пабло Эскобар на том конце провода?

– Привез, – сказал Альдо, и к нему в комнату явились двое молодых людей; по внешнему виду и манере держаться их можно было принять за функционеров. Альдо протянул им конверт. Они учтиво пожали ему руку и удалились.

Не прошло и недели, как Турбаю с Сантосом нанес визит антьокийский адвокат Гидо Парра Монтойя, он доставил им новое письмо от Невыдаванцев. В политических кругах Боготы Парру знали хорошо, но почему-то он всегда появлялся неожиданно, как чертик из табакерки. Ему было сорок восемь лет, он уже дважды входил в палату представителей, замещая двух депутатов либеральной партии, а один раз был выдвинут напрямую Национальным народным союзом (АНАПО), породившим М-19. При Карлосе Льерасе Рестрепо Парра работал советником юридического отдела президентской администрации. 10 мая 1990 года его арестовали в Медельине, где он с юности имел адвокатскую практику, по обвинению в пособничестве террористам, однако две недели спустя освободили за недостаточностью улик. Несмотря на этот и другие подобные казусы, Парра считался опытным юристом и хорошим посредником на переговорах.

Однако на роль исполнителя конфиденциальных поручений Парра подходил плохо, ибо он был слишком для этого заметен. Парра придавал серьезное значение наградам. Он любил носить серебристые костюмы, модные в то время среди чиновников, яркие рубашки и молодежные галстуки, которые завязывал большим узлом, на итальянский манер. Держался он церемонно, выражался напыщенно и был не просто любезен, а даже угодлив. А это самоубийственно, если хочешь служить двум господам. При виде экс-президента и главного редактора самой крупной отечественной газеты Гидо рассыпался в любезностях.

– Досточтимый доктор Турбай, мой дорогой доктор Сантос, я полностью в вашем распоряжении, – проворковал он и тут же допустил промашку, которая могла стоить ему жизни. – Я адвокат Пабло Эскобара.

Эрнандо за это уцепился:

– Значит, вы принесли письмо от него?

– Нет, – не моргнув глазом возразил Гидо Парра, – оно от Невыдаванцев, однако ответ надо дать Эскобару, потому что он может повлиять на переговоры.

Поправка была важна, ведь Эскобар не оставлял улик. В письмах, которые могли его скомпрометировать (например, об освобождении заложников), он изменял почерк, писал печатными буквами и делал вид, что письмо от Невыдаванцев, либо подписывался каким-нибудь чужим именем: Мануэль, Габриэль, Антонио. Те же письма, в которых он выступал в роли обличителя, Пабло, наоборот, писал своим почерком и не только ставил свое имя и подпись, но и оставлял на бумаге отпечаток большого пальца. В то время, когда произошла серия похищений журналистов, Пабло Эскобару было выгодно «уйти на дно», чтобы само его существование ставилось под сомнение. Вполне возможно, что прозвище Невыдаванец было для него прикрытием, но не исключено и что мафия пыталась все свалить на Пабло Эскобара.

Гидо Парра всегда был готов обсудить нечто большее, выходящее за рамки письменных предложений наркомафии. Однако с ним следовало держать ухо востро. На самом деле он добивался для своих клиентов, чтобы их считали политическими преступниками, по аналогии с партизанами. Кроме того, он стремился перевести проблему наркотиков в международную плоскость и предлагал привлечь к переговорам Организацию Объединенных Наций. Но, столкнувшись с решительным отпором Сантоса и Турбая, выдвинул ряд альтернативных предложений. Так начался длительный и бесплодный переговорный процесс, в конце концов зашедший в тупик.

Получив второе письмо, Сантос и Турбай попросили о личной встрече с президентом. Гавирия принял их в половине девятого вечера у себя в библиотеке. Он был спокойнее обычного и очень хотел узнать новости о заложниках. Турбай и Сантос поведали ему о переписке с Эскобаром и о посредничестве Гидо Парры.

– Плохой посредник, – сказал президент. – Очень умен, хороший адвокат, но крайне опасен. За ним, вне всякого сомнения, стоит Эскобар.

Президент углубился в чтение писем; его умение сосредотачиваться всех изумляло: он настолько отрешался от происходящего, что казалось, вообще исчезал. Закончив чтение, он дал четкую оценку происходящему и высказал вполне уместные предположения, что называется – ни убавить ни прибавить. Ни одна из разведслужб, признался Гавирия, понятия не имеет, где прячут заложников. Поэтому для президента было очень важно убедиться, что они во власти Пабло Эскобара.

В тот вечер Гавирия еще раз проявил верность принципу «семь раз отмерь – один отрежь» и не стал спешить с вынесением решения, прежде чем ситуация полностью прояснится. Он вполне допускал возможность, что письма поддельные и Гидо Парра играет в чужую игру. Причем не исключено, что игру затеял кто-то, вообще не связанный с Эскобаром. Собеседники ушли от него разочарованные, ведь президент, похоже, рассматривал происходящее только как серьезную государственную проблему и не больно-то считался с их личными переживаниями.

Основная трудность заключения пакта с Эскобаром состояла в том, что Эскобар постоянно выдвигал новые условия, удерживая заложников в надежде выторговать дополнительные бонусы. Он тянул время, ожидая, что Конституционная Ассамблея примет решение об отказе от экстрадиции, а возможно даже, и о помиловании. Понять истинные намерения Эскобара из хитро составленных писем, которые он посылал семьям заложников, было нельзя. Но в секретной переписке с Гидо Паррой патрон четко обозначал, какой стратегии следует придерживаться и каковы должны быть перспективы этих затяжных переговоров. «Необходимо рассказать Сантосу обо всем, что нас беспокоит, чтобы не возникало путаницы, – говорилось в одном из писем. – Надо добиваться письменного указа о том, что какие бы преступления ни были совершены, нас никуда не вышлют». Эскобар также требовал уточнить пункт явки с повинной. Два других важнейших требования заключались в обеспечении надежной охраны тюрьмы и в предоставлении гарантий безопасности семьям и друзьям Невыдаванцев.

До похищения заложников у Эрнандо Сантоса и экс-президента Турбая были хорошие отношения, но только на почве политики; теперь они стали гораздо сердечнее, переросли в дружбу. Они настолько сблизились, что могли часами сидеть рядом в полном молчании, каждый день созванивались и делились впечатлениями, догадками, новыми сведениями. Они даже придумали некий секретный язык для передачи сообщений, не предназначавшихся для чужих ушей.

Можно представить, как тяжело им пришлось. На Эрнандо Сантосе лежала огромная ответственность, одно его слово могло спасти или погубить чью-то жизнь. Он человек эмоциональный, нервический, для него крайне важны родственные связи; все это очень сильно отражалось на тех решениях, которые он принимал. Те, кто с ним жил бок о бок в то трудное время, боялись, что он умрет от горя. Он почти не ел, ночами не спал, постоянно держал при себе телефон и кидался к нему по первому звонку. Сантос почти не бывал на людях; чтобы морально подготовиться к смерти сына, которую он считал неизбежной, Сантос прошел курс психотерапии и сидел взаперти либо на работе, либо дома, рассматривая свою шикарную коллекцию почтовых марок и перечитывая старые письма. Жена Сантоса, Елена Кальдерон, мать его семерых детей, умерла семь лет назад, и Сантос остался один. У него еще сильнее разболелось сердце, ухудшилось зрение, он постоянно плакал и даже не пытался сдерживать слезы. Но надо отдать ему должное: даже в столь драматических обстоятельствах Сантос не использовал свою газету для решения личных проблем.

В те горькие времена главной опорой Сантоса стала его невестка Мария Виктория. Первые дни после похищения запомнились ей в основном тем, что дом постоянно был полон народу: родственники и друзья мужа до глубокой ночи пили виски и кофе, сидя прямо на полу, на ковре. Говорили об одном и том же, и мало-помалу сам факт похищения перестал шокировать, а образ похищенного Пачо как будто потускнел. Вернувшись из Италии, Эрнандо сразу поехал к Марии Виктории. Он поздоровался с ней с таким теплом и болью, что у нее чуть не разорвалось сердце, однако никакой конфиденциальной информацией с ней делиться не стал, а попросил Марию оставить его с мужчинами наедине. Мария Виктория – женщина с сильным характером, способная рассуждать здраво и зрело; ей стало ясно, что для мужчин в этой семье она ноль без палочки. Поняв это, она целый день проплакала, но в результате укрепилась в намерении отвоевать себе место под солнцем, добиться, чтобы с ней считались. Эрнандо не только признал ее правоту, но и попросил извинения за свою бестактность. И обрел в невестке лучшую опору в своем несчастье. С того момента они прониклись таким взаимным доверием, что, общаясь лично или по телефону, переписываясь или передавая информацию через третьих лиц, понимали друг друга с полуслова; а подчас обходились даже без слов: какие бы сложные вопросы ни обсуждались на семейном совете, Эрнандо и Марии Виктории достаточно было переглянуться – и каждый понимал, что думает другой и что надо говорить. Марии Виктории приходили в голову прекрасные идеи, в том числе идея публиковать в редакторской колонке сообщения, в которых для Пачо эзоповым языком сообщались бы какие-то хорошие новости об их семье.

Говоря о родных заложников, реже всего вспоминали о Лилиане Рохас Ариас, супруге оператора Орландо Асеведо, и Марте Лупе Рохас, матери Ричарда Бесерры. Они не были ни подругами, ни родственницами, хотя носили одну и ту же фамилию; однако после похищения близких стали неразлучны.

– Не столько от горя, сколько от одиночества, – призналась Лилиана.

Когда в новостной программе «Криптон» сообщили, что вся съемочная группа Дианы Турбай похищена, Лилиана кормила грудью полуторагодовалого сынишку Эрика Йесида. Ей самой было тогда двадцать четыре, три года назад она вышла замуж и жила на втором этаже в доме свекров на юге Боготы, в квартале Сан-Андрес.

– Такая хохотушка, как Лилиана, – сказала ее подруга, – не заслужила столь печальных вестей.

Лилиана оказалась не только хохотушкой, но и оригиналкой: оправившись от первого потрясения, она усадила малыша перед телевизором, чтобы он увидел в новостях папу. И делала так постоянно, пока его не выпустили на свободу.

И ей, и Марте Лупе редакция обещала помогать, и когда ребенок Лилианы заболел, ей оплатили все расходы. Еще позвонила Нидия Кинтеро и постаралась вселить в них спокойствие, которого не ощущала сама. Нидия заверила, что будет просить правительство не только за свою дочь, но и за ее коллег, и пообещала сообщать все, что ей удастся узнать о заложниках. Свои обещания Нидия выполнила.

Марта Лупе воспитывала двух дочерей, которым тогда было четырнадцать и одиннадцать лет, и полностью зависела от Ричарда. Уезжая с Дианой, он сказал, что едет на три дня, поэтому когда прошла неделя, Марта Лупе забеспокоилась. Она говорит, у нее не было дурных предчувствий, но тем не менее она названивала в редакцию, пока ей не признались, что происходит нечто странное. А вскоре официально объявили, что журналисты похищены. С тех пор Марта Лупе не выключала радио, ожидая возвращения мужа, и звонила в редакцию всякий раз, когда ей подсказывало сердце. Марту Лупе страшно тревожило то, что ее сын оказался самой незначительной фигурой среди заложников.

– Мне оставалось лишь плакать и молиться, – говорит она.

Однако Нидия Кинтеро убедила ее, что она может сделать и много другого для освобождения сына. Нидия приглашала Марту Лупе на светские и церковные мероприятия и смогла вдохнуть в нее боевой дух. Думая об Орландо, Лилиана опасалась того же, что и Марта Лупе. И поэтому встала перед дилеммой: либо его убьют последним как наименее ценного среди заложников, либо, наоборот, первым, чтобы произвести общественное смятение, но с наименьшими последствиями для похитителей. Эти мысли повергли ее в безудержный плач, который не прекращался, пока история не закончилась.

– Каждую ночь, уложив малыша, я садилась на террасе, плакала и смотрела на дверь, ожидая мужа, – рассказывает Лилиана. – И так было до тех пор, пока я не увидела его вновь.

В середине октября доктор Турбай передал по телефону Эрнандо Сантосу шифрованное послание: «У меня есть очень хорошие газеты про бой быков, если ты этим интересуешься. Хочешь, пришлю?»

Эрнандо догадался, что Турбай получил важные известия о заложниках. И действительно, ему прислали из Монтерии кассету с доказательством, что Диана и ее товарищи живы. Семья Дианы уже несколько недель настойчиво просила о таком подтверждении. Перепутать голос было нельзя: «Папочка! Мне было очень трудно в этих условиях дать о себе знать, но мы так долго просили, что нам наконец разрешили». Лишь одна фраза из этого аудиопослания подсказывала, в каком направлении действовать дальше: «Мы постоянно смотрим и слушаем новости».

Доктор Турбай решил показать кассету президенту и попытаться что-нибудь выведать. Гавирия принял их с Сантосом в конце рабочего дня, как обычно, в своей личной библиотеке. На сей раз он был не так напряжен и на редкость разговорчив. Закрыв дверь, он налил гостям виски и по секрету сообщил кое-какие политические новости. Процесс сдачи наркодельцов правосудию тормозился из-за их упрямства, и президент решил сдвинуть его с мертвой точки, подготовив юридические разъяснения текста указа. Он целый день над этим трудился и надеется за вечер окончательно завершить работу. Так что завтра будут хорошие новости.

Но когда они, как и договаривались, пришли к нему на следующий день, их встретил уже другой человек, мрачный и недоверчивый. Разговор не заладился с первой же фразы.

– Сейчас очень трудный момент, – сказал Гавирия. – Я хотел вам помочь, делал все возможное, но на данный момент я бессилен.

Было ясно, что произошло нечто весьма значительное, полностью изменившее его настрой. Турбай это мгновенно понял и минут через десять, сохраняя величественное спокойствие, встал.

– Господин президент, – произнес Турбай без тени обиды, – вы повинуетесь своему служебному долгу, а мы – отцовскому. Я это понимаю и прошу не делать ничего такого, что создало бы для вас проблемы как для главы государства. – И добавил, указав на президентское кресло: – Если бы я сидел здесь, то поступил бы так же.

Гавирия, сильно побледнев, тоже встал и проводил их до лифта. Помощник президента спустился вместе с ними и распахнул дверь автомобиля, стоявшего на площадке перед домом. Они ехали молча, грустный октябрьский вечер ронял за окнами слезы дождя. Бронированные стекла приглушали шум автострады.

– Тут нам надеяться не на что, – вздохнув, произнес после долгого молчания Турбай. – После нашей вчерашней встречи произошло что-то, о чем он не может нам рассказать.

И тогда на первый план выступила донья Нидия Кинтеро, бывшая супруга бывшего президента Турбая Айалы, который вдобавок приходился ей дядей. Из четверых детей, родившихся в этом браке, Диана была старшей. За семь лет до похищения Дианы брак был расторгнут Святым Престолом, и Нидия вышла второй раз замуж за депутата от либеральной партии Густаво Балькасара Монсона. Сама побывав в роли первой леди, она по опыту знала, что президент не может выходить за некие формальные рамки. Тем более по отношению к своему предшественнику.

– Единственное, что следует сделать, – сказала Нидия, – это напомнить президенту Гавирии о его долге и ответственности.

Именно этим она и занялась, впрочем, не питая особых иллюзий.

Еще до того как факт похищения был признан официально, Нидия развернула широчайшую деятельность. Она организовала по всей стране выступление детей, которые озвучивали в радио и теленовостях просьбу освободить заложников. Она добилась того, что 19 октября, в День национального примирения, в городах и поселках отслужили мессы, на которых молились о согласии между колумбийцами. В Боготе литургия была проведена на площади Боливара, и одновременно во многих кварталах прошли мирные демонстрации, люди явились с белыми шарфами и зажгли факел, который должен был гореть до тех пор, пока заложники не вернутся целыми и невредимыми. Благодаря донье Нидии выпуски теленовостей теперь начинались с показа фотографий заложников и с отсчета дней с момента их похищения; по мере того как кого-то отпускали, фотографий становилось все меньше. По инициативе Нидии также по всей стране перед началом футбольных матчей раздавался призыв к освобождению журналистов. Королева красоты Марибель Гутьеррес, завоевавшая этот титул на конкурсе 1990 года, начала свою благодарственную речь с просьбы выпустить похищенных людей.

Нидия являлась на семейные советы, которые устраивали родственники других заложников, выслушивала мнения адвокатов, вела секретные переговоры через Фонд солидарности Колумбии, которым она руководит уже двадцать лет. Но почти всегда ощущала, что все это без толку. Решительная, пылкая, проницательная настолько, что порой ее можно было принять за ясновидящую, Нидия не могла смириться с таким положением вещей. Она надеялась на других, пока не поняла, что все зашло в тупик. Ни Турбай, ни Эрнандо Сантос, ни другие влиятельные люди не могли заставить президента вступить в переговоры с похитителями. Нидия убедилась в этом окончательно, когда Турбай рассказал ей о последнем неудачном разговоре с Гавирией. И тогда она приняла решение действовать самостоятельно, открыла второй фронт и начала добиваться освобождения дочери не окольными путями, а напрямую.

Примерно тогда же в офис медельинского отделения Фонда солидарности Колумбии поступил анонимный звонок. Некий человек сообщил, что у него есть известия о Диане. Якобы какой-то его старинный приятель, проживающий в окрестностях Медельина, передал ему в корзине с овощами записку, в которой говорилось, что Диану прячут по соседству. Охранники смотрят по телевизору футбол и дуют пиво, пока не попадают на пол, поэтому оказать сопротивление полиции они будут не в состоянии. Для пущей достоверности звонивший предлагал прислать план усадьбы, в которой скрывают Диану. Все выглядело так убедительно, что Нидия отправилась в Медельин.

– Я попросила информатора ни с кем не обсуждать эти сведения, – потом рассказывала она, – и объяснила, что попытка силового освобождения чревата страшной опасностью как для моей дочери, так и для ее охранников.

Узнав, что Диана в Медельине, Нидия решила повидаться с Мартой Ньевес и Анхелитой Очоа, сестрами Хорхе Луиса, Фабио и Хуана Давида Очоа, которых обвиняли в торговле наркотиками и незаконном обогащении; они считались близкими друзьями Пабло Эскобара.

– Я так хотела, чтобы они мне помогли связаться с Эскобаром! – спустя годы воскликнула Нидия, вспоминая те горькие дни.

Сестры Очоа пожаловались ей на притеснения полиции, с интересом ее выслушали, выразили сочувствие, но при этом сказали, что повлиять на Пабло Эскобара не могут.

Марта Ньевес знала о похищении не понаслышке. В 1981 году ее саму похитили боевики из М-19, потребовав от родственников выкуп со многими нулями. В ответ Эскобар создал штурмовой отряд «Смерть похитителям», который добился освобождения заложницы после трех месяцев кровавой борьбы. Сестра Марты Анхелита тоже считала себя жертвой политического насилия, и они долго, наперебой приводили Нидии примеры полицейского произвола, нарушения неприкосновенности жилища и попрания прав человека.

Однако Нидия не пала духом и не собиралась отказываться от борьбы. Она попросила сестер хотя бы передать Эскобару письмо. Нидия уже послала ему одно письмо через Гидо Парру, но не получила ответа и теперь сделала вторую попытку. Но сестры Очоа отказались, испугавшись, как бы Эскобар не обвинил их в том, что они его «подставили». И все же под конец встречи сестры слегка оттаяли и помягчели, поддавшись напору Нидии, которая вернулась в Боготу, не сомневаясь, что ее со временем может ждать успех в двух направлениях: в деле освобождения дочери и в процессе мирной сдачи трех братьев Очоа. Поэтому Нидия сочла уместным лично доложить о своих переговорах президенту.

Тот принял ее незамедлительно. Нидия сразу взяла быка за рога, рассказав Гавирии о жалобах сестер Очоа на поведение полиции. Президент ее выслушал, изредка перебивая рассказ вопросами по существу. Было ясно, что он не намерен придавать мафиозным обвинениям такого значения, какое придавала Нидия. Что касается похищения Дианы, то Нидия хотела от президента трех вещей: чтобы освободили похищенных, чтобы президент взял бразды правления в свои руки и воспрепятствовал силовой операции, которая могла окончиться гибелью заложников, а также чтобы продлили срок сдачи Невыдаванцев властям. Однако президент заверил Нидию в одном: если Диану или других заложников попытаются освободить, то сначала заручатся согласием их родных.

– Наша политика такова, – сказал он.

Впрочем, Нидия все равно сомневалась в способности президента добиться того, чтобы силовую операцию не начали без ее согласия.

Не прошло и месяца, как Нидия снова встретилась с сестрами Очоа в доме общей знакомой. А еще она увиделась с невесткой Пабло Эскобара, которая пожаловалась, что ее с братьями жестоко притесняет полиция. Нидия передала ей письмо для Эскобара, написанное красивым почерком на двух с половиной листах, почти без полей. Ей не сразу удалось подобрать точные и выразительные слова, пришлось выкинуть несколько черновиков. Нидия хотела, чтобы ее письмо тронуло Эскобара. Она начала с того, что обращается не к воину, не гнушающемуся ничем для достижения цели, а к человеку, «способному на глубокие чувства, обожающему свою мать и готовому отдать за нее жизнь, к человеку, у которого есть жена и маленькие дети, невинные и беззащитные, которых он стремится уберечь от всяческих бед». Нидия писала, что понимает: Эскобар предпринял похищение журналистов, стараясь привлечь общественное внимание к проблеме экстрадиции. Однако он уже достиг желаемого с лихвой. «Поэтому, – говорилось в конце письма, – проявите свою человечность, сделайте широкий жест – верните нам заложников. И мир обязательно это оценит!»

Прочитав письмо, невестка Эскобара, похоже, искренне расчувствовалась.

– Можете не сомневаться, письмо его очень тронет, – произнесла она, помолчав, как бы говоря сама с собой. – Все, что вы делаете, он воспринимает с сочувствием, и это идет на пользу вашей дочери.

Невестка сложила письмо, засунула его обратно в конверт и сама его заклеила.

– Будьте спокойны, – абсолютно искренне заверила она Нидию, – Пабло сегодня же получит это письмо.

Обнадеженная Нидия вечером вернулась в Боготу и решилась попросить президента о том, о чем Турбай не отважился даже заикнуться: приостановить полицейские операции, пока идут переговоры об освобождении заложников.

Но Гавирия отказался наотрез.

– Одно дело, когда мы в качестве альтернативы предлагаем правовые меры, – сказал он, – и другое – прекращение операций. Это приведет не к освобождению заложников, а к потаканию Эскобару.

Нидия почувствовала, что у Гавирии каменное сердце, его совершенно не волнует участь ее дочери. Гавирия объяснял ей, что охрана общественного порядка не должна быть разменной монетой в переговорах, что полиция не просит у него разрешения на проведение операций, он не в силах отдавать полицейским приказы, нарушающие закон, а Нидия еле сдерживала вскипающую в душе ярость. В общем, встреча получилась очень неудачной.

Убедившись в бесплодности переговоров с президентом, Турбай и Сантос решили стучаться в другие двери и обратились к группе Почетных граждан, в которую входили экс-президенты Альфонсо Лопес Мичельсен и Мисаэль Пастрана, член парламента Диего Монтана Куэльяр и кардинал Марио Револьо Браво, архиепископ Боготы. В октябре родственники заложников встретились с ними в доме Эрнандо Сантоса. Разговор начался с пересказа содержания бесед с президентом Гавирией. Лопеса Мичельсена во всем этом заинтересовала лишь возможность несколько подправить декрет, сделав правовые уточнения, которые дадут дополнительную свободу маневра в вопросе о сдаче наркодельцов правосудию.

– Нужно в это вникнуть, – сказал он.

Пастрана же считал, что на мафиози надо надавить. Но каким образом? Эрнандо Сантос напомнил Монтанье Куэльяру, что он может задействовать повстанцев.

После долгой и содержательной дискуссии Лопес Мичельсен сделал первый вывод.

– Будем играть на поле Невыдаванцев, – сказал он и предложил составить открытое письмо в поддержку семей заложников. Все единогласно поручили это ему.

Через два дня первый вариант письма был готов, и его зачитали на новом собрании, в присутствии Гидо Парры и еще одного адвоката Эскобара. В письме впервые содержалось предложение считать наркоторговлю коллективным преступлением, sui generis[4], что открывало невиданные пути для переговоров. Гидо Парра подскочил на стуле и в восторге воскликнул:

– Преступление sui generis! Гениально!

Зацепившись за эту мысль, он развил целую концепцию, в рамках которой на туманном горизонте уголовных и политических преступлений замаячила радужная перспектива, о которой давно мечтали Невыдаванцы: чтобы им, как и повстанцам, дали статус политзаключенных. Каждый из присутствующих внес в первоначальный вариант открытого письма что-то свое. Под конец встречи второй адвокат Эскобара попросил Почетных граждан получить у Гавирии четкие и недвусмысленные письменные гарантии, что Эскобару сохранят жизнь.

– Сожалею, – сказал Эрнандо Сантос, шокированный просьбой, – но я в это не вмешиваюсь.

– А я – тем более! – подхватил Турбай.

Лопес Мичельсен отказался еще решительнее. Тогда адвокат попросил устроить встречу с президентом, чтобы заручиться хотя бы устными гарантиями.

– Это здесь не обсуждается! – отрезал Лопес.

Сам Пабло Эскобар был осведомлен о планах Почетных граждан (в том числе о секретных) еще до того, как они собрались для обсуждения текста открытого письма. Иначе с чего бы он срочно прислал Гидо Парре письмо, где вполне определенно очерчивались границы его полномочий? «Действуй на свое усмотрение, но добейся, чтобы Почетные граждане пригласили тебя для обмена мнениями», – говорилось в письме. Далее следовало перечисление решений, принятых Невыдаванцами, чтобы Парра не позволил переговорам уклониться в сторону.

Послание группы Почетных граждан было готово через сутки. По сравнению со всем, что говорилось раньше, в нем появился важный тезис: «Наши действия выходят на новый уровень: мы стремимся не только к освобождению заложников, но и к национальному примирению». Такая постановка вопроса, естественно, вселяла новые надежды. Президенту Гавирии письмо понравилось, однако он хотел поставить все точки над i, чтобы не возникло недопонимания, а потому велел министру юстиции выступить с официальным заявлением: дескать, единственный шанс, который оставляет террористам правительство, – это явка с повинной.

Эскобару открытое письмо страшно не понравилось. Прочитав его 11 октября в газетах, он тут же передал через Гидо Парру гневный ответ, приказав распространить его в высших кругах Боготы.

«Письмо Почетных граждан попахивает цинизмом, – гласил ответ. – Мы должны отпустить заложников, между тем как правительство не торопится вникнуть в наши требования! Неужели они считают, что мы снова дадим себя обмануть?»

Позиция Невыдаванцев остается прежней: «Мы не намерены ее менять, поскольку не получили положительного ответа на наши просьбы, изложенные в первом обращении. Это серьезные переговоры, а не игра, в которой кто-то кого-то стремится оставить в дураках».

На самом же деле Эскобар в своих требованиях ушел намного вперед, Почетные граждане не успевали на них реагировать. Теперь он уже требовал от правительства выделения особой, надежно охраняемой территории – он называл ее «тюремным поселением», – такой же, какую предоставили М-19, пока окончательно улаживались детали их добровольной сдачи властям. Неделю назад он послал Гидо Парре подробное описание тюрьмы, которая ему нужна. По мнению Эскобара, для этого идеально подходила его собственная усадьба, расположенная в двенадцати километрах от Медельина и оформленная на подставное лицо. Муниципалитет Энвигадо, считал Эскобар, мог бы арендовать усадьбу и приспособить ее под тюремное поселение. «Поскольку это потребует расходов, мы готовы выделить по смете определенную сумму, – обещал наркобарон и добавлял с обескураживающей прямотой: – Я тебя посвящаю в подробности, чтобы ты встретился с алькальдом Энвигадо, сказал, что действуешь по моему поручению, и все ему объяснил. Но надо добиться от министра юстиции публичного заявления о том, что мы не согласны с указом 2047, поскольку опасаемся за свою безопасность, и что муниципалитет Энвигадо, внося свой вклад в дело примирения колумбийцев, готов обустроить специальную тюрьму, в которой мы, сдавшись властям, будем целы и невредимы. Не ходи вокруг да около, прямо требуй, чтобы они поговорили с Гавирией и предложили ему мой план тюремного поселения». Эскобар недвусмысленно заявлял о своем намерении заставить министра юстиции дать ответ в печати. «Я знаю, это будет бомба, – написал Эскобар и нахально добавил в самом конце: – Так мы их подведем к тому, что нам нужно».

Однако министр отверг предложение в том виде, в каком оно было сделано, и Эскобару пришлось сбавить тон: в следующем письме он уже больше предлагал, чем требовал. В обмен на создание тюремного поселения он обещал уладить конфликты между различными наркокартелями, бандами и группировками, гарантировать добровольную сдачу властям сотни с лишним наркоторговцев и, наконец, вывести страну на прямой путь к миру. «Мы не просим ни о помиловании, ни о диалоге, ни о чем другом, на что они не пойдут», – заявлял Эскобар и подчеркивал, что речь идет лишь о добровольной сдаче властям, «пока все в этой стране требуют диалога и статуса политических заключенных». Он даже выразил готовность поступиться самым дорогим: «Меня лично вопрос экстрадиции не волнует. Я знаю, что если меня поймают, то убьют, как убили всех остальных».

При этом, выгадывая очки, Эскобар пытался спекулировать на теме заложников. «Скажи сеньору Сантосу, – приказывал он Гидо Парре в другом письме, – если он хочет доказательств, что его сын жив, пусть сперва опубликует интервью с директором «Америкас уотч» Хуаном Мендесом и его доклад об убийствах, пытках и похищении людей в Медельине». Однако Эрнандо Сантос к тому времени уже разобрался в ситуации и понял, что бесконечная смена требований и контрпредложений выматывает не только его, но и противников. В том числе и Гидо Парру, который к концу октября оказался на грани нервного срыва. Поэтому Сантос ответил Эскобару, что не опубликует ни строчки и отказывается от дальнейших встреч с его эмиссарами, пока не получит убедительных доказательств, что его сын жив. Сантоса поддержал и Альфонсо Лопес, пригрозив, что Почетные граждане откажутся от переговоров.

Это возымело действие. Две недели спустя Гидо Парра позвонил Эрнандо Сантосу из придорожного кафе.

– Мы с женой сейчас в дороге, в одиннадцать я буду у вас, – сообщил Гидо. – Я вам везу такой потрясающий деликатес! Вы даже не представляете, как он мне понравился. И вам обязательно понравится!

Эрнандо еле дождался, думая, что Парра привез Франсиско. Но это оказался лишь его голос, записанный на мини-кассету. Причем они целых два часа не могли прослушать запись, потому что у них не было подходящего магнитофона. И только потом сообразили, что кассету можно вставить в телефонный автоответчик.

Пачо Сантос мог бы стать кем угодно, но только не диктором. Обычно он говорит с той же скоростью, что и думает, а мыслей ему приходит в голову сразу несколько, причем противоречивых. Однако в тот раз, как ни удивительно, все было иначе. Пабло говорил медленно, хорошо поставленным голосом, гладкими фразами. На самом деле он озвучил два обращения: одно к родным, другое к правительству. Оба были записаны неделю назад.

Похитители придумали хитрый ход: в доказательство, что запись была сделана такого-то числа, они велели Пачо зачитать вслух заголовки газет, вышедших в тот день. Но это оказалось ошибкой, за которую Эскобар мог содрать с них три шкуры. Редактор же юридического отдела газеты «Тьемпо», наоборот, получил возможность блеснуть журналистской смекалкой.

– Пачо прячут в Боготе! – заявил он.

И действительно, он подметил важную деталь: заголовки, которые прочитал Пачо, фигурировали лишь в местном, окружном варианте газеты, который распространялся на севере столицы. Это было ценнейшее наблюдение, и оно могло бы сыграть решающую роль, не будь Эрнандо Сантос против силового освобождения заложников.

Эрнандо словно воскрес; особенно его вдохновило то, что, судя по аудиозаписи, сын одобрял его действия по освобождению заложников. И потом, в семье Пачо всегда считался самым ранимым, слишком горячим и неуравновешенным; никто даже представить себе не мог, что после шестидесяти дней заточения он сохранит такое самообладание и будет рассуждать так здраво.

Эрнандо собрал у себя всех родных, и они прослушивали запись до рассвета. Все держали себя в руках, один только Гидо не выдержал и разрыдался. Эрнандо подошел, чтобы его успокоить, увидел, что рубашка Гидо промокла от пота, и понял, что адвокат в панике.

– Попомните мое слово: меня не полиция убьет, а Пабло Эскобар! – всхлипнул Гидо Парра. – Он убьет меня, потому что я слишком много знаю.

А вот Марию Викторию это совсем не тронуло. Ей показалось, что Парра играет на чувствах Эрнандо, пользуется его слабостью и старается извлечь из этого свою выгоду. Видимо, Гидо Парра об этом в какой-то момент догадался, потому что сказал о ней Эрнандо:

– Непробиваемая женщина…

Так обстояли дела 7 ноября, когда похитили Маруху и Беатрис. Почетные граждане остались с носом. 22 ноября Диего Монтанья Куэльяр, заранее поставив товарищей в известность, предложил им распустить группу, но перед этим они на торжественном заседании вручили президенту свое экспертное заключение по поводу основных требований Невыдаванцев.

Если президент Гавирия всерьез ожидал, что его указ немедленно вызовет массовую сдачу наркодельцов властям, то его постигло разочарование. Ничего подобного не произошло. В СМИ, в политических кругах, в юридической среде настойчиво высказывалось мнение, что указ 2047 требует доработки. Даже адвокаты Невыдаванцев делали кое-какие ценные замечания. Начать с того, что слишком размытые формулировки давали возможность судьям на свой лад интерпретировать саму процедуру экстрадиции. Другим недостатком указа являлось то, что основные доказательства виновности наркодельцов находились за границей, но сотрудничество с США буксовало, а сроки, необходимые для получения доказательств, были слишком малы. Чтобы найти выход из положения, следовало увеличить сроки и уполномочить администрацию президента выступить в роли посредника в процессе получения доказательств. Однако в указе об этом не говорилось ни слова.

Альберто Вильямисар тоже не обрел в указе поддержки, на которую рассчитывал. Не раз побеседовав с Сантосом и Турбаем и повстречавшись с адвокатами Пабло Эскобара, он в целом представлял себе ситуацию. Вильямисар сразу понял, что очень нужный, но недоработанный указ дает недостаточную свободу маневра для освобождения его близких. Между тем дни шли, а от них никаких известий не поступало. У Альберто не было ни малейшего доказательства, что они вообще живы. Он лишь смог передать через Гидо Парру письмо, в котором старался вселить в женщин оптимизм и уверенность в том, что он положит все силы на их освобождение.

«Я знаю, тебе страшно тяжело, но все равно держись!» – написал он Марухе.

На самом же деле Вильямисар был в растерянности. Он уже исчерпал все возможности и уповал лишь на то, что, по словам Рафаэля Пардо, президент обдумывает новый указ, дополняющий и проясняющий указ 2047.

– Все уже готово, – уверял Вильямисара Пардо. Рафаэль заходил к нему домой почти каждый вечер и держал в курсе происходящего. Но он и сам толком не представлял себе, куда двигаться дальше. Из неспешных бесед с Сантосом и Турбаем Вильямисар сделал вывод, что переговоры застопорились. Гидо Парре он не верил. Альберто знавал его еще в ту пору, когда Парра отирался в парламенте, и адвокат всегда казался ему лживым и скользким человеком. Но как бы там ни было, кроме Гидо, на руках у Альберто козырей не было, и он решил разыграть хотя бы эту карту. Ведь время шло катастрофически быстро…

По его просьбе экс-президент Турбай и Эрнандо Сантос назначили встречу Гидо Парре, с условием, что на ней будет присутствовать и доктор Сантьяго Урибе, второй адвокат Эскобара, имевший репутацию серьезного профессионала. Гидо Парра, как обычно, начал с высокопарных фраз, но Вильямисар быстро осадил его.

– Нечего мне пудрить мозги, – заявил он с присущей ему прямотой истинного сантандерца. – Давайте к делу. Вы сами застопорили переговоры, потому что просите невозможного. А дело не стоит выеденного яйца: эти типы должны сдаться и сознаться в каком-нибудь преступлении, за которое дают двенадцать лет. Таков закон, обсуждать тут нечего. В обмен им скостят срок и гарантируют жизнь. Все остальное – ваши нелепые фантазии.

Гидо Парре не оставалось ничего другого, кроме как перейти на такую же тональность разговора.

– Доктор, – сказал он, – но ведь вот какая штука: правительство обещает не применять экстрадицию, все об этом говорят, но в указе-то где об этом сказано?

Вильямисар признал его правоту. Если правительство обещало не выдавать наркодельцов за границу и смысл указа в целом был таков, значит, следовало убедить президента уточнить формулировки. А все уловки насчет преступлений sui generis или об отказе от признания вины, все разговоры о безнравственности доносительства – это лишь риторические приемы, при помощи которых Гидо Парра пытался их отвлечь. Совершенно ясно, что для Невыдаванцев – даже само их прозвище на это указывало! – единственным реальным и категорическим требованием на тот момент был отказ от экстрадиции. А этого, по мнению Вильямисара, вполне можно было достичь, уточнив формулировки указа. Но прежде он потребовал от Гидо Парры такой же искренности и определенности, какой требовали Невыдаванцы. Вильямисар, во-первых, хотел выяснить пределы полномочий Парры на переговорах и, во-вторых, понять, через какое время после подписания нового указа заложники будут освобождены.

Гидо Парра ответил четко и ясно:

– Через двадцать четыре часа.

– Все до единого, – уточнил Вильямисар.

– Да.

Глава 5

Через месяц после похищения Марухе и Беатрис смягчили абсурдно жесткий режим заточения. Они уже не просили разрешения, чтобы встать с матраса, сами наливали себе кофе и переключали телеканалы. В комнате, правда, по-прежнему приходилось говорить шепотом, однако передвигаться уже можно было более спокойно. Маруха уже не затыкала себе рот подушкой при кашле, хотя и принимала некоторые минимальные меры предосторожности, чтобы ее не услышали с улицы. Меню оставалось прежним: все те же фасоль и чечевица, обрезки жесткого мяса и суп из пакетика.

Охранники болтали друг с другом шепотом, но в разговорах чувствовали себя совершенно свободно: делились кровавыми новостями, рассказывали, кто и сколько получил за охоту на полицейских по ночам в Медельине, хвастались подвигами в постели, изливали душу по поводу своих любовных драм. Марухе удалось убедить их, что в случае силовой операции парни проявят благоразумие, если будут оберегать заложниц: тогда полиция и судьи будут с ними более милостивы. Поначалу боевики, будучи неисправимыми фаталистами, реагировали на ее призывы равнодушно, но мало-помалу Марухе удалось смягчить их сердца, и они перестали держать пленниц под прицелом, когда те спали. Обернутое тряпками оружие теперь было складировано за телевизором. Зависимость тюремщиков и пленниц друг от друга, тяготы, которые им приходилось терпеть сообща, постепенно привнесли в их взаимоотношения некоторую человечность.

Темпераментная Маруха остро реагировала на любую неприятность. Она обрушивалась на охранников, которые в любой момент готовы были ринуться в драку, и с ледяным спокойствием заявляла: «Ну, убейте меня!» Несколько раз Маруха сцепилась с Мариной: ее заискивание перед охранниками и апокалиптические фантазии выводили Маруху из себя. Марина, бывало, поднимет взор и ни с того ни с сего изречет какую-нибудь унылую сентенцию или зловещее предсказание.

– В гараже за домом, – внезапно заявила она, – стоят машины. В них днем и ночью сидят вооруженные люди, и они готовы в любую минуту ворваться к нам и убить нас.

Но самое серьезное столкновение произошло однажды вечером, когда Марина, как обычно, принялась ругать журналистов за то, что они не упомянули ее в телепередаче про заложников.

– Сукины дети все эти журналюги!

Услышав такое огульное обвинение, Маруха не выдержала и возмутилась:

– Ничего подобного! Какое вы имеете право так говорить?!

Марина не ответила, но потом, в более спокойной обстановке, извинилась. По правде сказать, она жила в каком-то своем, особом мире. В шестьдесят четыре года ее лицо еще хранило следы той изумительной красоты, которой она славилась в молодости: большие черные глаза были до сих пор прекрасны, а серебристые волосы даже в невзгодах сохраняли блеск. Марина страшно исхудала. Пока не появились Беатрис и Маруха, она жила в полном отрыве от внешнего мира, почти два месяца общаясь только с тюремщиками, и привыкание к новым условиям потребовало от нее времени и усилий. Марину душил страх, она похудела на двадцать килограммов и совершенно пала духом. Это был не человек, а призрак.

Марина рано вышла замуж за известного мануального терапевта, лечившего спортсменов. Дородный добряк любил ее без памяти, у них родилось три сына и четыре дочки. Марина заправляла всем в доме, причем не только в своем, поскольку чувствовала себя обязанной помогать многочисленной антьокской родне. Она была для них как бы второй матерью – такой ей удалось завоевать авторитет и столько она всего делала для родных. И еще успевала заниматься чужими людьми, которые трогали ее сердце.

Не столько из насущной необходимости, сколько из-за безудержного стремления к независимости Марина торговала машинами и страховками; она была готова продавать все, что угодно, лишь бы иметь собственные деньги и тратить их по своему усмотрению. Но люди, знавшие ее близко, с горечью говорили, что такую прекрасную, добродетельную женщину словно преследует злой рок. Муж почти двадцать лет провел в состоянии тяжелой инвалидности из-за неправильного психиатрического лечения, два Марининых брата погибли в ужасной автокатастрофе, третий брат скоропостижно умер от инфаркта, четвертый оказался замешан в каком-то уличном происшествии и погиб, раздавленный упавшим столбом светофора, пятого одолевала страсть к бродяжничеству, и однажды он исчез навсегда.

Ее положение было безнадежным. Она разделяла всеобщее мнение, что похитителям нужен заложник с именем, которого в то же время можно убить, не сорвав переговоры об условиях сдачи. Но прошло уже два месяца, а ее еще не убили, и это давало основания полагать, что палачи все-таки лелеют надежду выторговать что-нибудь в обмен на ее жизнь.

Интересно, что при этом Марина даже в самые тяжелые времена сосредоточенно, часами делала себе маникюр и педикюр. Аккуратно подстриженные, отполированные, накрашенные бесцветным лаком ногти, казалось, принадлежали другой, гораздо более молодой женщине. Так же тщательно Марина выщипывала себе брови и волосы на ногах. Немного притеревшись к Марине и найдя с ней общий язык, Маруха и Беатрис старались ее поддержать. Беатрис до бесконечности обсуждала с ней общих знакомых, и их шушуканье выводило из себя даже болтливых охранников. Маруха же делала все возможное, чтобы утешить бедняжку. Ведь никто, кроме них да охранников, не знал, что Марина жива, а передать на волю весточку было невозможно, и это очень угнетало Маруху и Беатрис.

Страдания пленниц немного скрасил неожиданный приезд начальника в маске, того самого, который навестил их в самый первый день. Он явился в бодром, приподнятом расположении духа и сообщил, что их могут освободить даже до 9 декабря, на которое были назначены выборы в Конституционную Ассамблею. Для Марухи эта новость имела особое значение, поскольку 9 декабря – это день ее рождения, и она несказанно обрадовалась при мысли о том, что ей удастся отпраздновать его в кругу семьи. Однако радость оказалась преждевременной. Надежды быстро развеялись: спустя неделю начальник заявил, что их не отпустят не только 9 декабря, но и на Рождество и даже на Новый год; заключение продлится гораздо дольше. Для Марухи с Беатрис это был страшный удар. У Марухи началось воспаление вен, ноги очень сильно болели. У Беатрис случился приступ удушья, а потом открылась язва желудка и началось кровотечение. Однажды ночью, обезумев от боли, она взмолилась, чтобы Золотушный в порядке исключения разрешил ей сходить в туалет, хотя по ночам их туда не пускали. Он долго думал, но все-таки согласился, предупредив, что подвергает себя огромному риску. Облегчения, впрочем, не наступило. Беатрис жалобно скулила, словно раненая собачонка, чувствуя, что умирает, пока Золотушный не сжалился над ней и не раздобыл у Дворецкого таблетку бускопана.

Как ни старались заложницы понять, где их скрывают, им это не удавалось. Судя по тому, что охранники боялись соседей, а также по шуму и голосам, доносившимся снаружи, их прятали где-то в городе. Безумный петух, кукарекавший в любое время дня и ночи, наводил на те же подозрения, ведь петухи, обитающие в многоэтажках, нередко теряют ощущение времени. Разные голоса неподалеку то и дело выкрикивали одно и то же имя «Рафаэль». Самолеты, судя по звукам, летали низко, а вертолет, похоже, зависал над самым домом. Марина уверяла (хотя ее версия так и не подтвердилась), что это начальство с инспекцией. Маруха и Беатрис считали ее уверения очередными фантазиями, однако действительно всякий раз, когда появлялся вертолет, тюремный режим ужесточался: в доме, как в казарме, срочно наводили порядок, дверь запирали изнутри на задвижку, а снаружи – на висячий замок; говорили шепотом, оружие держали наготове, еда становилась чуть поприличнее.

В начале декабря четверых охранников, стороживших пленниц с первого дня, заменили другой четверкой. Среди них был один, резко отличавшийся от остальных, странный, жуткий, словно из фильма ужасов. Его называли Гориллой, и он действительно был на нее похож: громадный, сильный, как гладиатор. Его черная, с темно-бурым отливом кожа поросла густым курчавым волосом, а голос звучал так оглушительно, что понизить его до шепота Горилла был не в состоянии, а потребовать этого от него никто не отваживался. Рядом с ним все чувствовали себя пигмеями. Вместо самодельных шортов, которые носили все охранники, Горилла щеголял в спортивных трусах и облегающей майке, которая подчеркивала его великолепный торс. На шее висел медальон с изображением Младенца Христа, на запястье он носил амулет, а громадные светлые ладони были испещрены глубокими, словно выжженными огнем, линиями судьбы. Горилла еле помещался в комнате и чувствовал себя там, как слон в посудной лавке. Для заложниц, которые уже нашли общий язык с прежней охраной, его появление было сущим несчастьем. Особенно для Беатрис, которую Горилла возненавидел с первого взгляда.

В те дни тюремщиков и пленниц объединяла скука. В преддверии Рождества хозяева пригласили в дом священника. Знал он о заложниках или нет, неизвестно. Падре и хозяева усердно молились, пели рождественские песнопения «вильянсико», угощали детей сладостями и пили яблочное вино, которое в этом семействе принято было пить в торжественных случаях. Потом кропили дом святой водой. Воды понадобилось столько, что ее пришлось приносить в больших бензиновых канистрах. Когда священник ушел, хозяйка зашла в комнату узниц и окропила телевизор, матрасы и стены. Заложницы были застигнуты врасплох и не знали, как на это реагировать.

– Водичка не простая, а святая, – пояснила хозяйка, окропляя их мокрой рукой, – она нас защитит, и с нами ничего не случится.

Охранники перекрестились, пали на колени и с ангельским благоговением подставили головы под очистительные брызги.

Столь характерный для антьокийцев молитвенно-разгульный настрой держался весь декабрь. Маруха, которой было не до веселья, попыталась скрыть от своих похитителей, что 9 декабря у нее день рождения: ей исполнялось пятьдесят три года. Беатрис пообещала ее не выдавать, но тюремщики все равно узнали об этом из телепередачи, подготовленной детьми Марухи и показанной накануне.

Смотря телепередачу, охранники чувствовали себя тоже в какой-то степени включенными в этот семейный круг.

– Донья Маруха! – воскликнул один из них. – Поглядите, как молодо выглядит доктор Вильямисар! А как хорошо держится! И так вас любит!

Они просили Маруху познакомить их с дочками и разрешить с ними погулять. Но все-таки смотреть такую передачу, сидя взаперти, было все равно что для покойников наблюдать нашу жизнь с того света, не имея возможности в ней поучаствовать и даже подать живым о себе весточку. На другой день, в одиннадцать утра, Дворецкий и его женушка без предупреждения завалились в комнату с бутылкой шампанского, бокалами и тортом, покрытым сверху чем-то, напоминающим зубную пасту. Они от всего сердца поздравили Маруху и пропели вместе с охранниками «Happy birthday». Потом все выпили и закусили, оставив в душе Марухи бурю противоречивых чувств.

26 ноября Хуана Витту разбудили известием, что его решили освободить по состоянию здоровья. Хуан застыл от ужаса, ведь он в эти дни чувствовал себя куда лучше прежнего. Он подумал, что это уловка, а на самом деле бандиты собираются представить потрясенной публике труп первого заложника. И когда через несколько часов охранник велел Хуану готовиться к выходу на волю, его охватила паника.

– Вообще-то я хотел бы умереть своей смертью, – признавался он потом, – но раз складывалось иначе, приходилось смиряться.

Хуану Витте приказали побриться и надеть чистое белье. Он повиновался в полной уверенности, что одевается на свои похороны. Его проинструктировали, как он должен действовать, оказавшись на свободе; особенно тщательные наставления были даны относительно общения с прессой, чтобы полиция не пронюхала, где прячут заложников, и не попыталась их освободить. После полудня Хуана немного повозили в машине по запутанным медельинским улочкам и бесцеремонно высадили на углу.

После освобождения Хуана Витты Эро Бусса перевезли в хороший район и поселили в доме напротив школы аэробики для сеньорит. Хозяином дома был мулат, кутила и мот. Его жена лет тридцати пяти, на седьмом месяце беременности, с раннего утра обвешивалась дорогими и чересчур броскими украшениями. Их маленький сын жил с бабушкой в другом доме, и его комнату, забитую разнообразными заводными игрушками, отдали Эро Буссу. По тому, как его в этой семье приняли, Эро понял, что заточение продлится долго.

Хозяевам дома пришелся по душе немец, точь-в-точь такой же, как в фильмах с участием Марлен Дитрих: двухметрового роста, косая сажень в плечах, в свои пятьдесят лет он выглядел юношей, обладал превосходным чувством юмора и сдабривал испанскую речь смачными карибскими жаргонизмами, которым научился от своей жены Кармен Сантьяго. Много лет проработав в Латинской Америке корреспондентом разных немецких газет и радио, Эро неоднократно подвергал свою жизнь серьезному риску; к примеру, когда в Чили правила военная хунта, ему пришлось провести бессонную ночь, ожидая наутро расстрела. Так что человек он был закаленный и спокойно наслаждался фольклорной спецификой своего плена.

А специфики было хоть отбавляй, ведь, несмотря на то что к хозяевам довольно часто приходил эмиссар с кучей денег на текущие расходы, средств постоянно не хватало. Хозяева принимались с безудержной скоростью тратить деньги на вечеринки и побрякушки, и уже через несколько дней не на что было поесть. В конце недели устраивались пирушки для братьев, сестер, кузенов и близких друзей. Дом заполоняли дети. Узнав великана-немца, все пришли в неописуемый восторг и относились к нему, как к артисту, играющему в телесериале, ведь его часто видели по телевизору. По меньшей мере тридцать человек, не причастных к похищению и потому не скрывавших своих лиц, выпросили у Эро автограф и сделали его фото, пировали и даже танцевали с ним в этом сумасшедшем доме, где ему довелось прожить до самого конца своего заточения.

Накапливающиеся долги сводили хозяев с ума; чтобы прокормить пленника, им пришлось заложить телевизор, видеомагнитофон, проигрыватель и кучу других вещей. Драгоценности, красовавшиеся у хозяйки на шее, руках и в ушах, постепенно исчезали и наконец исчезли совсем. Как-то на рассвете мулат разбудил Эро Бусса, чтобы занять у него денег, ведь у жены начались схватки, а на оплату роддома не было ни сантима. Эро Бусс одолжил ему последние пятьдесят тысяч песо.

Бусса освободили 11 декабря, через пятнадцать дней после Хуана Витты. По этому случаю ему купили ботинки: правда, они Эро не подошли, потому что у него был сорок шестой размер, а хозяева, как ни старались, смогли раздобыть только сорок четвертый. Брюки и рубашка оказались на два размера меньше: Бусс за время плена похудел на шестнадцать килограммов. Ему вернули фотоаппаратуру и маленький чемоданчик с записными книжками, спрятанными за подкладку, возвратили пятьдесят тысяч песо, которые занимали на роды, и пятнадцать тысяч, которые он одолжил хозяевам раньше, когда они растранжирили деньги, выделенные на пропитание заложника, и нужно было возместить недостачу. Предлагали дать еще, но Эро просил лишь об одном – чтобы ему устроили встречу с Пабло Эскобаром. В ответ последовало молчание.

Бандиты, охранявшие его в последние дни, вывезли Эро на частном автомобиле, долго кружили по самым роскошным районам Медельина, заметая следы, и наконец высадили за полквартала от здания, где располагается газета «Коломбиано», выгрузив его вещи и оставив заявление, в котором Невыдаванцы признавали заслуги Эро в борьбе за права человека в Колумбии и других странах Латинской Америки, а также вновь подтверждали свою готовность сдаться правосудию, если будут даны юридические гарантии безопасности, как их собственной, так и их родных. Журналист до мозга костей, Эро Бусс всучил камеру первому встречному и попросил сфотографировать его в момент обретения свободы.

Диана и Асусена узнали об освобождении друзей по радио, а охранники сказали, что следующие на очереди они. Впрочем, им столько раз уже об этом говорили, что они не поверили. Но на случай если вдруг освободят одну из них, каждая заранее заготовила письмо для своих родных, которое должна была передать, выйдя на волю, ее подруга. Однако ни в тот день, ни на следующий ничего не произошло. Зато через два дня, 13 декабря на рассвете Диану разбудили чей-то шепот и странные звуки. С мыслями об освобождении она вскочила с постели, растолкала Асусену, и они начали собирать вещи, не дожидаясь никаких указаний.

Обе женщины описали в своих дневниках этот драматичный эпизод. В тот момент, когда Диана была в душе, охранник без обиняков приказал Асусене собираться на выход. Ей одной. В книге, которую Асусена вскоре опубликовала, это описывается восхитительно просто:

«Я пошла в комнату и надела одежду, заранее приготовленную для возвращения и лежавшую на стуле. Донья Диана все еще была в ванной. Когда она вышла и увидела меня, то застыла как вкопанная, а потом спросила:

– Мы уезжаем, Асу?

Глаза ее блестели, она с нетерпением ждала ответа, а я… Что я могла ей сказать? Я опустила голову, глубоко вздохнула и пробормотала:

– Нет. Я одна.

– Как я рада! – воскликнула Диана. – Я знала, что так и будет!»

Сама же Диана написала в своем дневнике следующее: «Меня словно кинжалом ударили в сердце, но я сказала, что радуюсь за нее. Мне хотелось, чтобы она уехала со спокойной душой». Диана передала с Асусеной письмо для Нидии, заготовленное как раз на случай, если ее не освободят. В письме она просила Нидию отпраздновать Рождество вместе с внуками. Асусена разрыдалась, Диана ее обняла и принялась успокаивать. Потом проводила до машины, и они обнялись снова. Асусена поглядела на нее из окна, Диана помахала ей на прощание рукой.

Через час, сидя в автомобиле, который вез ее в медельинский аэропорт, откуда ей предстояло вылететь в Боготу, Асусена услышала, как радиожурналист спрашивает ее мужа, чем он занимался, когда узнал об освобождении супруги. Муж честно ответил:

– Писал для нее стихи.

Так исполнилась их мечта оказаться вместе 16 декабря, чтобы отпраздновать четвертую годовщину свадьбы.

Ричард же и Орландо, которым опостылело спать на полу в вонючей комнатенке, уговорили тюремщиков перевести их в другое помещение. Журналистов поселили там, где раньше держали закованного в цепи мулата, о котором теперь не было ни слуху ни духу. Пленники с ужасом увидели на матрасе большие пятна свежей крови; вероятно, то были следы медленных пыток или ножевых ранений.

Из теле– и радиопередач Ричард и Орландо знали, что заложников постепенно выпускают. Охранники сказали, что следующими будут они. 17 декабря, спозаранку, начальник по прозвищу Старик – им оказался дон Пачо, отвечавший также и за Диану, – вошел без стука к Орландо и заявил:

– Оденьтесь поприличнее, вас отпускают.

Орландо еле успел побриться и собраться. Проститься с Ричардом уже не хватило времени. Ему вручили заявление для прессы, надели очки с большими диоптриями, в которых он практически ничего не видел; затем Старик совершил вместе с ним ритуальное кружение по медельинским улочкам и, выдав на прощание пять тысяч песо, высадил Орландо на небольшой площади. Где именно – Орландо не понял, потому что плохо знал город. Это произошло в понедельник в девять часов утра, в прозрачном воздухе веяло приятной свежестью. Орландо не верил своему счастью; пытаясь остановить такси, которые все как назло были заняты, он не мог избавиться от мысли, что вообще-то похитителям гораздо выгоднее его убить, нежели отпустить, ведь это очень рискованно. Орландо позвонил жене из первого попавшегося телефона-автомата.

Лилиана купала ребенка и сняла трубку, не вытерев намыленные руки.

– Это я, крошка, – сказал незнакомый спокойный голос.

Лилиана решила, что ее разыгрывают, и уже хотела повесить трубку, как вдруг узнала голос мужа.

– О Боже! – вскричала она.

Орландо впопыхах сообщил, что он в Медельине, но вечером прилетит в Боготу. Весь остаток дня Лилиана грызла себя за то, что не сразу узнала Орландо. Правда, Хуан Витта, которого освободили раньше, предупреждал ее, что Орландо страшно изменился и его трудно узнать, но она не подозревала, что даже голос стал другой. Еще большее потрясение ожидало ее вечером в аэропорту, когда, пробившись сквозь толпу журналистов, она не узнала человека, который ее поцеловал. Но это был Орландо, растолстевший за четыре месяца жизни взаперти, бледный, с иссиня-черными жесткими усами. В разлуке каждый из них решил, что как только они встретятся, тут же постараются зачать второго ребенка.

– Но в тот вечер вокруг было столько народу, что у нас ничего не вышло, – заливается смехом Лилиана. – И на следующий день тоже, с перепугу!

Однако затем они с лихвой наверстали упущенное: ровно через девять месяцев и три дня после того, как Орландо вышел на свободу, у них родился второй сынишка. А спустя еще год – близнецы.

Стремительное освобождение заложников вселяло оптимизм в остальных, кто еще томился взаперти, и в их родственников, а вот Пачо Сантос окончательно убедился в том, что ему особо надеяться не на что. Он полагал, что Пабло Эскобар просто избавляется от мелких разменных карт, таким образом склоняя Конституционную Ассамблею к принятию решения о помиловании и отказе от экстрадиции. Но при этом остается с тремя тузами: дочерью экс-президента, сыном директора самой крупной газеты в стране и невесткой Луиса Карлоса Галана. Беатрис и Марина, напротив, почувствовали прилив надежды. Маруха же предпочитала не обольщаться скоропалительными выводами. Она пала духом, а приближение Рождества окончательно вогнало ее в уныние. Маруха терпеть не могла официальных празднеств. Она никогда не делала рождественских ясель, не наряжала елку, не дарила подарков, не посылала поздравительных открыток; и, пожалуй, ничто не удручало ее так, как унылое застолье в Сочельник, когда все вокруг поют, потому что им грустно, или плачут от счастья. Дворецкий с женой приготовили отвратительный ужин. Беатрис и Марина все-таки заставили себя сесть за стол, а Маруха приняла двойную дозу снотворного и, проснувшись, совершенно об этом не сожалела.

Следующая еженедельная программа Алехандры, которая шла по средам, была посвящена празднованию Рождества в доме Нидии, куда было приглашено все семейство Турбаев по главе с экс-президентом, а также родственники Беатрис и Марухи, в том числе Альберто Вильямисар. Детей показали крупным планом: двух сыновей Дианы и внука Марухи, сынишку Алехандры. Маруха всплакнула, расчувствовавшись, ведь в последний раз, когда она видела малыша, он произносил только несколько слов, а теперь уже говорил фразами. В конце передачи Вильямисар подробно, не спеша рассказал о ходе переговоров. Маруха четко сформулировала впечатление от передачи, назвав ее прекрасной и душераздирающей.

На Марину Монтойю рассказ Вильямисара подействовал ободряюще. Она смягчилась и стала проявлять великодушие. Теперь Марина с большим интересом слушала и комментировала новости, проявляя совершенно неожиданное тонкое политическое чутье. Проанализировав текст указов, она пришла к заключению, что вероятность очутиться на свободе велика, как никогда. Здоровье ее поправилось до такой степени, что Марина осмелилась пренебречь правилами тюремного режима и заговорила в полный голос, который оказался красивым и мелодичным.

31 декабря стало для нее своеобразным бенефисом. Появившись с завтраком, Дамарис сообщила, что они встретят Новый год, как положено, с шампанским и свиным окороком. Маруха подумала, что это будет самая грустная ночь в ее жизни, ведь она впервые проведет ее в отрыве от семьи, и впала в уныние. Беатрис тоже расстроилась. Настроение у обеих было совсем не праздничное. Марина же, наоборот, восприняла известие с ликованием и принялась всех подбадривать. В том числе и охранников.

– Будем справедливы, – сказала она Марухе и Беатрис. – Их семьи тоже далеко, поэтому мы должны постараться устроить им хороший праздник.

В вечер похищения Марине выдали три ночные рубашки, но она надевала только одну, а две другие хранила в своей вещевой котомке. Впоследствии, когда к ней подселили Маруху и Беатрис, они стали носить спортивные костюмы, этакую тюремную робу, которую стирали каждые пятнадцать дней.

О ночных рубашках никто даже не вспоминал вплоть до 31 декабря, когда под вечер на Марину вдруг снизошло вдохновение.

– Знаете, что я вам предложу? – воскликнула она. – У меня есть три сорочки. Давайте наденем их на счастье, чтобы в Новом году у нас все было хорошо! Тебе какой цвет больше по душе? – спросила Марина Маруху.

Той было все равно. Марина решила, что Марухе пойдет зеленая рубашка. Розовую она дала Беатрис, а себе оставила белую. Потом достала из матерчатой сумки косметичку и сказала, что они могут помочь друг другу навести марафет.

– Будем сегодня блистать!

Маруха, которую весь этот цирк с переодеванием раздражал, кисло усмехнулась:

– Нет, Марина, увольте. Размалевываться я не буду. В нашем положении это безумие. С меня хватит ночной рубашки.

– А я буду! – пожала плечами Марина.

Зеркала у них не было, и Марина, вручив косметичку Беатрис, уселась на кровати. Беатрис тщательно, с большим вкусом сделала ей макияж при свете ночника: нанесла румяна, чтобы скрыть мертвенную бледность кожи, ярко накрасила губы, положила тени на веки. Когда все было готово, Маруха и Беатрис с изумлением убедились, что Марина, некогда славившаяся своим очарованием и красотой, до сих пор не утратила привлекательности. Беатрис краситься не стала, а просто собрала волосы в хвост: эта прическа делала ее похожей на школьницу.

В ту ночь Марина была обворожительна. Охранники тоже старались проявлять любезность. Все говорили нормальными голосами, которые им дал Господь. Только Дворецкий, даже напившись, продолжал изъясняться шепотом. Раздухарившись от выпитого, Золотушный осмелился преподнести Беатрис в качестве подарка мужской лосьон, сказав: «Чтобы вы благоухали, когда вас будут обнимать в день освобождения».

Грубый Дворецкий не упустил случая его поддеть, заявив, что такой подарок свидетельствует о затаенных чувствах. И к многочисленным страхам Беатрис прибавился еще один.

Кроме заложниц, за праздничным столом сидели Дворецкий с женой и четверо охранников. У Беатрис словно ком застрял в горле. Маруха тосковала и была смущена, но даже в таком состоянии восхищалась Мариной, которая была неотразима: грим ее молодил, белая рубашка была к лицу, серебристые волосы блестели, голос звучал волшебно. Невозможно себе представить, чтобы она была счастлива, однако Марина заставила всех в это поверить.

Она подшучивала над охранниками, которые приподнимали маски, поднося рюмку ко рту. Время от времени, измучившись от жары, парни просили заложниц повернуться к ним спиной, чтобы они могли спокойно подышать. Ровно в полночь загудели пожарные сирены и зазвонили церковные колокола. Все: заложники, охранники и хозяева – как сельди в бочку набились в одну комнату и расселись кто на кровати, кто на матрасе, истекая потом. Жарко было, как в кузнице. По телевизору зазвучал национальный гимн. Маруха встала и велела остальным последовать ее примеру и подпевать. А потом подняла бокал с яблочным вином и предложила выпить за мир в Колумбии. Через полчаса, когда вино допили, а от еды остались лишь обглоданная свиная кость и немножко картофельного салата, праздник завершился.

Очередную смену охранников заложницы восприняли с облегчением, поскольку это были те самые парни, которые стерегли их в ночь похищения, и женщины уже имели к ним подход. Особенно обрадовалась Маруха: здоровье ее сильно пошатнулось, и от этого развилась депрессия. Поначалу от страха появились во всем теле блуждающие боли, и, пытаясь найти облегчение, она не находила себе места. Позднее боли локализовались, чему немало послужил бесчеловечный режим заточения, навязанный охранниками. В начале декабря Маруху наказали за неповиновение: целый день не пускали в туалет. А когда наконец разрешили, у нее начались анурия и запор. От этого развился хронический цистит, а затем и геморрой, от которых она страдала до самого выхода на свободу.

Марина, научившаяся у мужа приемам массажа, старалась хоть как-то, в меру своих слабых сил, облегчить состояние Марухи. Заряд оптимизма, полученный ею в новогоднюю ночь, еще не иссяк. Она смеялась, рассказывала анекдоты, – словом, жила. Появление ее имени и фотографии в телепередачах о заложниках обнадежило и обрадовало Марину. Она вновь почувствовала себя прежней, почувствовала, что она не призрак, а живой человек. На первом этапе кампании на телевидении о Марине упоминали постоянно, но потом вдруг прекратили, причем безо всяких объяснений. Маруха и Беатрис так и не отважились сказать Марине, что, вероятно, ее исключили из списка, поскольку уже не числили среди живых.

31 декабря было для Беатрис очень важной датой: она наметила ее в качестве последнего срока своего выхода на свободу. И когда ее постигло разочарование, настолько пала духом, что подруги по несчастью растерялись, не зная, как ей помочь. В какой-то момент Маруха даже перестала смотреть в ее сторону, потому что Беатрис мгновенно теряла самообладание и заливалась слезами. В конце концов они, сидя безвылазно в крохотной каморке размером с ванную комнату, совсем перестали общаться. Это было невыносимо.

Главное развлечение заложниц состояло в том, что, придя из душа, они намазывали себе ноги увлажняющим кремом и часами, не спеша его втирали. Крем охранники поставляли им в неограниченном количестве, понимая, что иначе они просто сойдут с ума. И вот однажды Беатрис заметила, что крем на исходе.

– Что мы будем делать, когда крем закончится? – спросила она Маруху.

– Попросим еще, – с кислой миной откликнулась Маруха. И добавила с некоторым ехидством: – Ну а не привезут – не умрем. Или умрем?

– Не смей со мной так разговаривать! – внезапно взорвалась Беатрис. – Вообще-то я здесь по твоей вине!

Взрыв был неизбежен. Беатрис одним махом выплеснула все, что накопилось в ее душе за столько напряженных дней и кошмарных ночей. Впрочем, удивляться тут можно было лишь тому, что это не произошло раньше и с еще большей яростью. Беатрис держалась отстраненно, как-то заторможенно, молча глотала злость и обиды. Поэтому нынешняя стычка была наименьшим из зол; рано или поздно чья-то неосторожная фраза должна была вызвать вспышку агрессии, долго подавляемой страхом. Однако дежурный охранник думал иначе; испугавшись, что начнется потасовка, он пригрозил запереть Маруху и Беатрис в разных комнатах.

Женщины встревожились, испугались сексуальных посягательств. Они были уверены: пока их держатвместе, охранникам труднее предпринять попытку изнасилования. Поэтому больше всего на свете заложницы боялись, что их разлучат. В то же время охранники всегда дежурили парами, не ладили между собой и, похоже, шпионили друг за другом: видимо, такой им был отдан приказ, во избежание серьезных инцидентов с заложницами.

Однако то, что охранникам приходилось сдерживать свои порывы, порождало нездоровую напряженность. Заступившие на дежурство в декабре принесли видеомагнитофон и часто смотрели фильмы со сценами насилия и эротики, а порой и откровенную порнографию. В такие моменты напряжение становилось невыносимым. Вдобавок от заложниц требовали, чтобы они оставляли дверь в туалет приоткрытой, и они не раз замечали, что охранники за ними подглядывают. Один из них, упорно придерживавший дверь рукой, чуть не остался без пальцев, когда Беатрис нарочно ее захлопнула со всего маху. Другое непристойное зрелище являла собой пара охранников-гомосексуалистов, которые заступили на дежурство в новую смену. Они постоянно были возбуждены и предавались своим извращенным забавам. А тут еще повышенное внимание Золотушного к каждому движению Беатрис, этот его одеколон в подарок, дерзкие ремарки Дворецкого, – короче, заложницам было отчего тревожиться и волноваться. Охранники постоянно рассказывали друг другу об изнасиловании каких-то незнакомок, о разных сексуальных отклонениях, садистских удовольствиях, и это тоже не способствовало оздоровлению обстановки.

Уступив просьбам Марухи и Марины, Дворецкий пригласил к Беатрис врача, который явился 12 января около полуночи. Врач был молод, хорошо одет, безукоризненно вежлив; желтая шелковая маска на его лице была подобрана в тон костюму. В серьезность специалиста, который является в таком обличье, поверить трудно, однако этот человек с ходу продемонстрировал свой профессионализм. Его уверенный вид вселял в окружающих спокойствие. Врач принес большой футляр из тонкой кожи, размером с дорожный чемодан, в котором лежали фонендоскоп, прибор для измерения давления, электрокардиограф на батарейках, портативная лаборатория для анализов на дому и другой инструментарий для экстренной помощи. Он тщательно обследовал всех трех заложниц, взял у них анализы мочи и крови.

Осматривая Маруху, доктор тихонько сказал:

– Мне безумно стыдно, что приходится общаться с вами при таких обстоятельствах. Поверьте, меня привели насильно. Я был другом и сторонником Луиса Карлоса Галана и голосовал за него. Вы не заслуживаете таких страданий, но все равно потерпите. Вам вредно волноваться.

Маруха оценила его жест, но подивилась его беспринципности. Беатрис врач повторил свою речь слово в слово.

Диагноз в обоих случаях был – тяжелый стресс и первая стадия истощения, для борьбы с которым он велел обогатить и сбалансировать рацион питания. У Марухи еще обнаружились проблемы с кровообращением и инфекция мочевого пузыря; врач прописал ей вазотон, мочегонное и успокоительные таблетки. Беатрис он посоветовал принимать болеутоляющее, чтобы ее язва немного успокоилась. С Мариной же, которую он уже осматривал раньше, врач ограничился советами больше заботиться о здоровье, но никакого понимания с ее стороны не встретил. И еще всем трем женщинам было предписано ходить быстрым шагом хотя бы по часу в день.

С той поры заложницам стали давать успокоительное; каждой принесли по упаковке из двадцати таблеток и велели принимать по одной утром, днем и перед сном. В крайних случаях разрешалось заменять эти таблетки сильнодействующим снотворным, которое позволяло отрешиться от ужасов плена. Достаточно было выпить четвертушку таблетки, и человек впадал в забытье, не успев досчитать до четырех.

В час ночи они отправились на прогулку по темному патио, а перепуганные охранники держали их на мушке, сняв автомат с предохранителя. После первого же круга в голове помутилось; особенно плохо стало Марухе, ей пришлось держаться за стену, чтобы не упасть. Но охранники, а иногда и Дамарис стали их поддерживать, и постепенно пленницы привыкли к ходьбе. Спустя две недели Маруха уже могла пройти быстрым шагом тысячу кругов – целых два километра! Настроение приподнялось, взаимоотношения наладились.

Кроме патио и комнаты, где их держали, больше заложницы нигде в доме не были. Их выводили на прогулку в темное время суток, но ясными ночами удалось рассмотреть полуразвалившееся здание прачечной, возле которого сохло на проволоке белье, а вокруг в страшном беспорядке валялись сломанные ящики и всякий хлам. Над входом был навес, а над ним – второй этаж с единственным окном, которое было закрыто; пыльные стекла заклеены старыми газетами. Пленницы думали, что там спят свободные от дежурства охранники. Одна дверь вела из патио в кухню, другая в комнату заложниц; еще виднелась калитка, сбитая из старых досок, не доходивших до земли. Это была дверь во внешний мир. Впоследствии они узнали, что за калиткой расположено мирное пастбище, по которому бродят пасхальные овечки и снуют куры. Калитку ничего не стоило открыть, но ее стерегла немецкая овчарка неподкупного вида. Впрочем, Маруха все равно с ней подружилась, и та уже не лаяла, когда Маруха подходила, чтобы ее погладить.

После освобождения Асусены Диана осталась одна. Она смотрела телевизор, слушала радио, иногда – с гораздо большим интересом, чем раньше, – читала газеты; но если узнаешь новости, не имея возможности с кем-то их обсудить, это еще хуже, чем вообще ничего не знать. Она признавала, что охранники обращались с ней хорошо и даже старались ей угодить. Но в дневнике все равно читаем: «Я не хочу описывать, да и нелегко описать, что я тут постоянно чувствую. Как описать боль, тоску и ужас, которые мне пришлось пережить?»

Диана боялась за свою жизнь. Особенно ее пугала мысль о полицейском штурме. Про освобождение ей уклончиво говорили одно и то же: «Уже вот-вот». Диана с ужасом думала, что, наверное, это такая выжидательная тактика, применяющаяся в надежде, что Конституционная Ассамблея наконец примет конкретные решения о помиловании и отказе от экстрадиции. Дон Пачо, который раньше проводил с ней много времени, обсуждал разные вопросы и держал Диану в курсе происходящего, теперь появлялся все реже. Ей без объяснений перестали приносить газеты. В новостях и даже в телесериалах чувствовалось, что жизнь в стране парализована, все разъехались на новогодние каникулы.

Диану больше месяца отвлекали посулами, что она сможет лично повидаться с Пабло Эскобаром. Она тщательно продумывала, как себя вести, что сказать, каким тоном, не сомневаясь, что ей удастся вступить с ним в переговоры. Однако встреча вечно откладывалась, и это в конце концов повергло Диану в большое уныние.

Пережить ужас ситуации Диане помогали мысли о матери, от которой она унаследовала темпераментность, несокрушимую веру и призрачные мечты о счастье. Между ними существовало такое глубокое взаимопонимание, что в мрачные месяцы плена оно уже напоминало ясновидение. В каждом слове Индии, сказанном по радио или по телевизору, в каждом ее жесте или особой интонации содержался скрытый подтекст, адресованный Диане, сидевшей в темном застенке.

«Она всегда была для меня ангелом-хранителем», – написала Диана. Она не сомневалась, что, несмотря на неудачи, победа будет за ними и произойдет это благодаря преданности и силе духа ее матери. Вера в это так вдохновляла, что у Дианы возникла иллюзия, будто бы ее непременно освободят в рождественскую ночь.

Эта иллюзия поддерживала ее во время праздника, который устроили в Сочельник хозяева дома, постаравшись, чтобы все было честь по чести: мясо, жаренное на решетке, диски с записями сальсы, горячительные напитки, фейерверк, разноцветные шарики. Диана решила, что это прощальный ужин. Она даже положила на кровать чемодан с вещами, которые собрала еще в ноябре, чтобы не тратить время, когда за ней придут. Ночь была холодной, ветер, как стая волков, завывал среди деревьев, однако Диана сочла это счастливым предзнаменованием. Когда детям вручали подарки, она думала о своих ребятишках и утешилась надеждой увидеть их уже завтра вечером. Мечта показалась ей не такой уж несбыточной и потому, что охранники подарили ей кожаную куртку с теплой подкладкой; наверное, специально для нынешней непогоды, решила Диана. Она была уверена, что мать, как всегда, ждет ее к ужину и что она повесила на входную дверь венок из омелы с надписью «Добро пожаловать!». Так оно на самом деле и было. Диана настолько не сомневалась в своем освобождении, что не спала до тех пор, пока на горизонте не погасли последние праздничные огни и не забрезжил новый рассвет, несущий за собой полную неопределенность.

В следующую среду она сидела одна перед телевизором, переключая каналы, и вдруг узнала на экране маленького сынишку Алехандры Урибе. Шла передача «Энфоке», посвященная Рождеству. Но еще больше Диана удивилась, обнаружив, что по телевизору показывают праздник, о котором она просила маму в письме, посланном с Асусеной. В доме Нидии собрались родные Марухи и Беатрис, а также семья Турбаев в полном составе: двое детей Дианы, ее братья. В центре сидел отец, грузный и удрученный.

– Нам сейчас не до праздников, – сказала Индия, – но я все равно решила выполнить желание Дианы, нарядила елку и устроила в камине рождественские ясли.

Собравшиеся очень хотели порадовать заложниц, однако это было больше похоже на поминальную тризну. И все-таки, веря в возвращение Дианы, Нидия повесила на двери рождественский венок с золотой надписью «Добро пожаловать!», адресованной дочке.

«Признаюсь, мне было больно, что я тот вечер провела без них, – записала Диана в дневнике. – Но передача меня ободрила, я почувствовала себя рядом с ними, порадовалась, что они вместе».

Ее восхитил повзрослевший вид Марии Каролины и встревожила замкнутость Мигелито; она заволновалась, вспомнив, что его до сих пор не окрестили, и расстроилась, что отец так печален. И ее очень растрогала мать тем, что положила для нее в ясли подарок и прикрепила приветствие на дверь.

Разочарование, постигшее Диану на Рождество, не деморализовало ее, а вызвало возмущение политикой правительства. Когда-то она, помнится, чуть ли не с энтузиазмом восприняла указ 2047, на который все так надеялись в ноябре. Ее воодушевляли переговоры, которые вел Гидо Парра, она верила, что усилия Почетных граждан дадут свои плоды, и многого ожидала от Конституционной Ассамблеи, верила, что правительство внесет коррективы в процедуру сдачи правосудию. Однако крах надежд произвел настоящий перелом в ее сознании. Кипя от возмущения, Диана задалась вопросом: почему правительство не пыталось вступить в диалог до того, как на него начали давить, похищая заложников? Ясно же, что когда тебя шантажируют, действовать труднее.

«Я поддерживаю политику, начатую Турбаем, – написала Диана, – но мне кажется, что со временем все стало ровно наоборот». Она не понимала пассивности правительства, над которым похитители, похоже, просто потешались. Не понимала, почему на наркодельцов не давят, принуждая сдаться, ведь им уже пошли навстречу, удовлетворили их разумные требования. «Если их не принуждать, – читаем в дневнике, – они будут блаженствовать и дальше, выгадывая время и понимая, что в их руках важнейшие рычаги давления на власть». Ей стало казаться, что посредничество на переговорах, предложенное вначале из лучших побуждений, превратилось в этакую шахматную партию, в которой противники двигают фигурки, стремясь первыми поставить мат. «Ну а я-то кто в этой партии? – спрашивала Диана. И заявляла без обиняков: – Меня не покидает мысль, что нами в этой игре пожертвуют».

Ну а группу Почетных граждан, которая к тому времени уже распалась, она добивает словами: «Поначалу их миссия была высокочеловечной, а в конце они стали потакать Невыдаванцам».

Один из охранников, вахта которых заканчивалась в январе, ворвался в комнату Пачо Сантоса с криком:

– Все пропало! Теперь будут убивать заложников.

По его словам, мафия решила отомстить за смерть братьев Приско. Заявление уже готово и будет обнародовано в ближайшие часы. Первой убьют Марину Монтойю, а затем каждые три дня будут убивать остальных: Ричарда Бесерру, Беатрис, Маруху и Диану.

– Вы последний на очереди, – утешил Пачо охранник. – Но не беспокойтесь, это правительство больше двух трупов не выдержит.

Пачо с ужасом прикинул в уме: ему осталось жить восемнадцать дней. Осознав это, он решил написать письмо жене и детям. И исписал сразу набело, без черновика, шесть листов школьной тетради. Как обычно, буквы были похожи на печатные, потому что он выводил каждую отдельно, но на сей раз почерк был более разборчивый и твердый. Ведь Пачо воспринимал это письмо не просто как прощальное, а как завещание.

Письмо начиналось словами: «Я хочу одного: чтобы эта драма побыстрее закончилась. Даже не важно чем; главное, чтобы мы все наконец обрели покой». Он выражал безмерную благодарность Марии Виктории, с которой, по его словам, он вырос и как мужчина, и как гражданин, и как отец. И сожалел лишь о том, что слишком много времени уделял журналистской работе в ущерб семейной жизни. «Это сожаление я унесу с собой в могилу», – написал Пачо. Насчет детей, совсем еще крошек, Пачо утешал себя тем, что оставляет их в хороших руках. «Расскажи им обо мне, когда они будут в состоянии понять происшедшее и уже не так болезненно воспримут мою гибель». Пачо горячо благодарил отца за помощь и заботу и умолял его «уладить все свои дела, чтобы потом можно было со спокойной душой присоединиться ко мне, избавив моих детей от лишней головной боли в этом хищном, жестоком мире». Таким образом, Пачо затронул материальную сторону вопроса, которую считал «скучной, но весьма важной»: речь шла об обеспечении детей и о семейном единстве в управлении газетой «Тьемпо». Первый вопрос в значительной степени зависел от страховки, которую газета оформила на его жену и детишек. «Умоляю тебя, вытребуй у них обещанное; я стольким жертвовал ради газеты, пусть это будет хоть какая-то компенсация!» Размышляя о перспективах, ожидающих газету в профессиональном, коммерческом и политическом плане, Пачо считал, что главное – избежать внутреннего раздрая. Ведь в большом семействе, как гласит пословица, не бывает мелких дрязг. «Будет очень печально, если моя жертва окажется напрасной и «Тьемпо» распадется или перейдет к чужим». На прощание Пачо еще раз поблагодарил Мариаве за их счастливую совместную жизнь.

Охранник, которому Пачо вручил письмо, был растроган.

– Будьте спокойны, уважаемый, – заверил он Сантоса, – я позабочусь, чтобы письмо дошло.

На самом деле Пачо Сантосу оставалось тогда жить не восемнадцать дней, как он думал, а считанные часы. В списке на уничтожение он значился первым, приказ о его убийстве был накануне уже отдан. К счастью, Марта Ньевес Очоа случайно об этом узнала в самый последний момент – через каких-то третьих лиц – и послала Эскобару слезное письмо с призывом пощадить Пачо; она была уверена, что его гибель взорвет страну. Неизвестно, получил ли Эскобар это письмо, но приказ уничтожить Пачо внезапно канул в Лету, а вместо него был вынесен смертный приговор Марине Монтойе.

Марина, похоже, предчувствовала свою гибель с начала января. По необъяснимым причинам она вдруг решила гулять только в сопровождении охранника по прозвищу Монах, своего старого приятеля, который вновь заступил на дежурство в первые январские дни. После окончания телепередач они на час выходили во двор, а затем наступал черед Марухи и Беатрис, которые гуляли в сопровождении своих сторожей. Как-то вечером Марина вернулась страшно перепуганная и сказала, что видела человека в черной одежде и черной маске, он стоял у прачечной и смотрел на нее из темноты. Маруха и Беатрис решили, что это рецидив галлюцинаций, и не придали ее словам значения. Тем более что в тот же вечер их мнение подтвердилось: во дворе царила кромешная тьма, и никакого черного человека в темноте разглядеть было невозможно. Да и потом, овчарка наверняка бы насторожилась, появись во дворе кто-то чужой, она же лаяла даже на собственную тень. По мнению Монаха, Марине явился призрак, которого никто, кроме нее, не видел.

Однако через пару вечеров Марина опять пришла с прогулки в состоянии паники. Незнакомец в черном появился снова; он долго, пугающе пристально глядел на нее, совершенно не смущаясь тем, что она его заметила. На сей раз в отличие от предыдущего в небе сияла полная луна, и двор был хорошо освещен фантастически-зеленоватым светом. Марина рассказала все при Монахе, который пытался ее опровергнуть, но говорил так путано, что Маруха с Беатрис остались в недоумении. С той поры Марина больше не ходила гулять. А ее рассказы, в которых реальность тесно переплеталась с вымыслом, произвели такое впечатление на заложниц, что у Марухи тоже возникла галлюцинация: однажды ночью, открыв глаза, она при свете ночника увидела Монаха, который, как обычно, сидел на корточках, но его маска превратилась в череп. А когда Маруха сообразила, что уже совсем скоро, 23 января, годовщина смерти ее матери, это видение показалось ей особенно жутким.

В конце недели Марина слегла: застарелые боли в позвоночнике, о которых она, казалось бы, давно позабыла, вновь дали о себе знать. Ею опять, как в первые дни, овладели мрачность и беспокойство. Видя подругу в таком беспомощном состоянии, Маруха и Беатрис преданно за ней ухаживали: чуть ли не на руках носили в туалет, кормили и поили с ложечки, подкладывали под спину подушку, чтобы Марине удобно было смотреть телевизор, не вставая с кровати. Они с ней нянчились искренне, с любовью, но она этого совершенно не ценила.

– Я так больна, а вы мне ни капельки не помогаете, – упрекала их Марина. – А ведь я для вас разбивалась в лепешку…

И попытки доказать обратное лишь усиливали чувство одиночества, которое мучило ее, надо сказать, не без оснований. Подлинное утешение в момент этого предсмертного кризиса Марина обретала только в горячих молитвах, которые она шептала часами без устали, и в полировке ногтей. Через несколько дней, в полном изнеможении, Марина вытянулась на кровати и со вздохом произнесла:

– Ладно, пусть будет, как Богу угодно.

22 января под вечер к заложницам явился Доктор. Тот, что приходил к ним вскоре после похищения. Поговорив о чем-то с охраной, он внимательно выслушал рассказ Марухи и Беатрис о Маринином здоровье. Потом подсел к ней на кровать, и у них состоялся, видимо, очень серьезный секретный разговор. Во всяком случае, оба говорили так тихо, что никто не разобрал ни слова. Уходил Доктор уже в более приподнятом настроении, пообещав вернуться через пару дней.

Марина же так и осталась лежать в кровати в подавленном настроении и время от времени плакала. Маруха пыталась ее утешить. Марина выражала жестами благодарность, но – опять-таки без слов – просила не мешать молитве; впрочем, делала она теперь это с любовью, ласково пожимая своей одеревенелой рукой руку Марухи. Такую же отстраненную нежность она выказывала и Беатрис, с которой у Марины всегда были более теплые отношения. Единственным, что еще как-то привязывало ее к жизни, была привычка делать маникюр.

23 января, в среду, в половине одиннадцатого ночи заложницы приготовились смотреть по телевизору передачу «Энфоке», жадно ловя каждое слово и стараясь понять, нет ли в семейных шутках, жестах и выражении лиц, в чуть измененном тексте известной песни каких-то скрытых, зашифрованных сообщений. Но ничего понять не успели. Едва началась музыкальная заставка, дверь внезапно распахнулась и вошел Монах, хотя он не дежурил в ту ночь.

– Мы пришли за бабушкой. Ее перевозят в другое место, – объявил Монах.

Он сказал это с таким видом, будто речь шла о приглашении в гости на выходные. Лежавшая на кровати Марина застыла, как мраморное изваяние; лицо ее побелело, даже губы сделались белыми, а волосы встали дыбом. Монах подошел к ней и ласково, как настоящий внук, сказал:

– Складывайте вещички, бабуля. У вас пять минут.

Он хотел помочь ей подняться. Марина открыла рот, собираясь что-то сказать, но не смогла. Поднявшись без его помощи, она взяла матерчатую сумку с вещами и, словно призрак, почти не касаясь пола, направилась в душ. Маруха с вызовом, бесстрашно спросила Монаха:

– Ее убьют?

Того передернуло.

– Такие вещи не спрашивают! – отрезал он, но тут же поправился: – Я же сказал, ее переводят в другое место. Честное слово!

Маруха всеми силами пыталась помешать, чтобы Марину увели. Поскольку никого из начальства не было – факт сам по себе неслыханный при принятии столь важных решений! – она попросила связать ее с кем-нибудь по телефону. Но тут вошел второй охранник и безо всяких объяснений выключил из сети радио и телевизор. Экран погас, а вместе с ним в комнате погасли и последние проблески радости. Маруха умоляла дать им хотя бы досмотреть программу; Беатрис возмущалась, но все было тщетно. Радио и телевизор унесли, а Марине велели передать, что придут за ней через пять минут. Оставшись вдвоем, Маруха и Беатрис не знали, что и думать, кому верить, как этот неожиданный поворот событий отразится на их собственных судьбах…

Марина отсутствовала гораздо дольше пяти минут. Когда она вернулась, на ней был розовый спортивный костюм, коричневые мужские носки и туфли, в которых ее похитили. Костюм был чистый, свежевыглаженный. На туфлях от сырости выступила плесень, и они хлюпали на ногах, потому что ноги Марины за четыре месяца страданий уменьшились на два размера. Бледное лицо покрылось холодной испариной, но у бедняжки еще оставалась крупица надежды.

– Кто знает? Может, меня выпустят? – прошептала она.

Маруха и Беатрис, не сговариваясь, решили, что какой бы ни была Маринина судьба, из христианского милосердия ей не нужно говорить правды.

– Конечно, выпустят! – подтвердила Беатрис.

– Да-да! – кивнула Маруха и впервые за время заключения ослепительно улыбнулась. – Это чудесно!

Марина отреагировала неожиданно: то ли в шутку, то ли всерьез спросила, что передать родным. Маруха и Беатрис старались, как могли, на ходу сочиняя устные послания домашним. Марина, посмеиваясь, попросила у Беатрис мужской лосьон, новогодний подарок Золотушного. Беатрис подала ей флакон, и Марина изящным движением нанесла капельку духов за ушами, потом на ощупь, без зеркала, поправила роскошные волосы цвета талого снега и, похоже, приготовилась почувствовать себя свободной и счастливой.

На самом деле она была близка к обмороку. Попросив у Марухи сигарету, Марина присела на краешек кровати и затянулась, ожидая, пока за ней придут. Она курила медленно, делая глубокие, тоскливые затяжки, и миллиметр за миллиметром обводила взглядом каморку, где к ней ни на мгновение не проявили жалости и даже не дали достойно умереть в своей постели.

Чтобы не расплакаться, Беатрис на полном серьезе повторила, что передать ее родным:

– Если доведется увидеть моего мужа и детей, пожалуйста, скажите им, что у меня все хорошо и что я их очень люблю.

Но Марина уже не принадлежала этому миру.

– Не проси меня об этом, – сказала она, не глядя на Беатрис. – Я знаю, что у меня не будет такой возможности.

Маруха протянула ей стакан воды и две таблетки снотворного, которых хватило бы, чтобы проспать три дня. Но у Марины так дрожали руки, что она не могла поднести стакан ко рту, и Марухе пришлось ее напоить самой. В этот момент ей удалось заглянуть в глубину лучистых Марининых глаз и понять, что Марина нисколько не обманывается на свой счет. Она прекрасно осознавала свою роль и свой вес в этой игре, знала, куда ее уводят, и подыгрывала своим последним в жизни подругам из ответного сострадания.

Марине принесли новый капюшон из розовой шерсти, в тон спортивному костюму. Перед тем как его надели, она на прощание обняла и поцеловала Маруху. Та перекрестила Марину и прошептала:

– Мужайся.

Потом Марина обняла и поцеловала Беатрис, сказав:

– Да благословит тебя Господь!

Беатрис, до конца стараясь поддержать в ней иллюзию освобождения, ответила:

– Как хорошо, что вы скоро увидите своих родных!

Марина, не проронив ни слезинки, подошла к охранникам. Они надели ей капюшон задом наперед, так что прорези для глаз и рта оказались на затылке и ей ничего не было видно. Монах взял Марину за обе руки и, пятясь, вывел из дома. Марина шла уверенным шагом. Второй охранник запер дверь снаружи.

Маруха и Беатрис безжизненно застыли перед дверью и не могли пошевелиться, пока не услышали, как машина выезжает из гаража и постепенно скрывается вдали. Только тогда до женщин дошло, почему у них забрали телевизор и радио: им не следовало знать, чем закончится эта ночь.

Глава 6

На рассвете следующего дня, в четверг, 24 января, труп Марины Монтойи был найден на пустыре, к северу от Боготы. Она полулежала на еще не высохшей от росы траве, прислонившись спиной к ограждению из колючей проволоки и скрестив руки на груди. Следователь по уголовным делам 78-го участка, производивший осмотр трупа, отметил, что убитая – женщина лет шестидесяти, с пышными серебристыми волосами, одета в розовый спортивный костюм, на ногах – коричневые мужские носки. На груди под костюмом обнаружили пластиковый крестик. Туфли кто-то уже успел украсть, явившись на место преступления раньше полиции.

На голове убитой женщины был затвердевший от запекшейся крови капюшон, надетый задом наперед, так что отверстия для глаз и рта оказались на затылке; голова была почти раздроблена шестью сквозными выстрелами, сделанными, очевидно, с расстояния более пятидесяти сантиметров, поскольку ткань не была опалена, а на коже не осталось ожогов. Выстрелы были произведены в затылок и в левую часть лица. Еще один, очень аккуратный – видимо, контрольный – был сделан в лоб. Однако в полевой траве возле тела обнаружили только пять гильз девятого калибра. Криминалисты уже пять раз сняли у трупа отпечатки пальцев.

Вокруг толпились зеваки, среди которых было немало учеников колледжа Сан-Карлос, расположенного неподалеку. Присутствовала при осмотре трупа и продавщица цветов, торговавшая на Северном кладбище. Она в тот день встала ни свет ни заря, чтобы записать дочку в соседнюю школу. На нее произвело огромное впечатление, что у убитой было такое дорогое нижнее белье, такие ухоженные ногти и такой изысканный, несмотря на изуродованное лицо, вид. Под вечер в цветочную лавку на Северном кладбище, находящемся в пяти километрах от места, где обнаружили труп, приехала поставщица. Цветочница была очень подавлена и мучилась от головной боли.

– Вы не представляете, как жалко было эту несчастную сеньору, брошенную на пустыре! – сказала цветочница. – Вы бы видели ее белье, эту стать гранд-дамы, эти роскошные седые волосы и ухоженные руки с прекрасным маникюром!

Поставщица, обеспокоенная подавленностью своей товарки, дала ей анальгин и посоветовала не думать о грустном, а главное, не взваливать на себя груз чужих проблем. Лишь через неделю обе поймут, что с ними случилось невероятное, ведь цветочницей была Марта де Перес, жена Луиса Гильермо Переса, сына Марины!

Вечером, в половине шестого, труп привезли в Институт судебной медицины и оставили в морге до следующего утра, потому что вскрытие тех, в кого сделано более одного выстрела, ночью не производится. В морге уже лежали, ожидая своей очереди на опознание и вскрытие, тела двух мужчин, подобранных на улице утром. А потом привезли еще два мужских трупа, тоже найденных на улице, и тельце пятилетнего ребенка.

Врач Патрисия Альварес, производившая вскрытие Марины Монтойи с половины седьмого утра в пятницу, обнаружила у нее в желудке остатки пищи и сделала вывод, что смерть наступила в четверг на рассвете. Ее тоже впечатлило высокое качество Марининого нижнего белья и ее ухоженные, покрашенные ногти. Она подозвала своего начальника Педро Моралеса, который стоял чуть поодаль и вскрывал другой труп, и доктор помог ей заметить некоторые другие детали, безошибочно указывавшие на социальную принадлежность покойной. Марине сделали зубную карту и радиографию, сфотографировали ее и еще три раза сняли отпечатки пальцев. Под конец взяли пробу на атомно-абсорбционный анализ, однако следов психотропных препаратов не нашли, хотя за несколько часов до Марининой гибели Маруха Пачон дала ей две таблетки барбитурата.

Соблюдя все необходимые формальности, труп отправили на Южное кладбище, где три недели назад была вырыта общая могила на двести покойников. Там Марину и похоронили вместе с четырьмя другими неизвестными и ребенком.

В ту суровую январскую пору ситуация в стране – это все понимали – была хуже некуда. С 1984 года, когда убили министра Родриго Лару Бонилью, мы пережили множество ужасных событий, но конца этому видно не было, и нельзя сказать, что самое худшее осталось позади. Насилие ширилось и усугублялось.

Среди бед, обрушившихся на страну, страшнее всего был наркотерроризм, он отличался особой злонамеренностью и беспощадностью. Перед выборами 1990 года было убито четверо кандидатов на пост президента. Карлоса Писарро, выдвигавшегося от М-19, киллер-одиночка застрелил на борту коммерческого самолета, хотя билеты менялись четыре раза в обстановке полной секретности и предпринимались другие меры предосторожности, чтобы сбить с толку злоумышленников. Вышедший во второй тур Эрнесто Сампер сумел выжить, невзирая на то что в него всадили одиннадцать пуль, и спустя пять лет все-таки стал президентом республики; четыре пули так и остались неизвлеченными, и когда он проходил в аэропортах через магнитную рамку, всегда раздавался звон. На пути следования генерала Масы Маркеса взорвался грузовик, начиненный 350 килограммами динамита, однако генералу удалось выскочить из легкобронированного автомобиля, да еще вытащить за собой раненого телохранителя.

– Я вдруг словно взлетел на гребне волны, – делился воспоминаниями генерал.

Он испытал такой шок, что для восстановления душевного равновесия ему пришлось обратиться за помощью к психиатру. Спустя семь месяцев, когда лечение еще не закончилось, взрыв грузовика с двумя тоннами динамита произвел поистине апокалиптические разрушения в огромном здании Департамента госбезопасности; в итоге семьдесят человек погибли, семьсот двадцать были ранены, а материальный ущерб не поддавался оценке. Террористы выждали, пока генерал войдет в кабинет, и только тогда произвели взрыв, однако Маса Маркес не получил ни царапины. В том же году на борту пассажирского самолета через пять минут после взлета взорвалась бомба, унеся жизни ста семи человек, в том числе Андреса Эскаби, шурина Пачо Сантоса, и колумбийского тенора Херардо Арельяно. По официальной версии, теракт был направлен против кандидата в президенты Сесара Гавирии. Но это абсолютно неверно, поскольку Гавирия даже не думал лететь этим самолетом. Больше того, служба безопасности вообще запретила ему летать пассажирскими рейсами. А когда он однажды все-таки попытался, ему пришлось отказаться от своего намерения, потому что перепуганные пассажиры валом повалили к выходу, не желая рисковать из-за него своей жизнью.

По правде сказать, страна попала в адский заколдованный круг. С одной стороны, Невыдаванцы отказывались сдаться или хотя бы уменьшить насилие, потому что полиция не давала им продыху. Эскобар везде, где только мог, заявлял, что медельинская полиция врывается в любое время дня и ночи в дома, хватает десяток первых попавшихся под руку подростков и расстреливает их без суда и следствия. Дескать, к чему разбираться, большинство все равно поддерживает Пабло Эскобара, работает на него, а если и не работает, то скоро будет работать – либо по своей воле, либо по принуждению. Террористы, в свою очередь, постоянно убивали полицейских, нападали и похищали людей. С другой стороны, старейшие партизанские движения, Армия национального освобождения (АНО) и Революционные вооруженные силы Колумбии (ФАРК) в ответ на первые мирные предложения Сесара Гавирии устроили целую серию терактов.

Чаще других жертвами слепого террора становились журналисты; кого-то убивали и похищали, кого-то угрозами и подкупом вынуждали сдавать позиции. С сентября 1983-го по январь 1991-го наркокартели убили двадцать шесть журналистов, работавших в самых разных изданиях. Гильермо Кано, главного редактора газеты «Экспектадор», человека, который мухи в жизни не обидел, два террориста подстерегли и убили из пистолета прямо у входа в редакцию. Гильермо ездил на пикапе, отказываясь от сопровождения и не желая пересесть в бронированный автомобиль, хотя мало кто получал столько угроз за свои самоубийственные статьи против торговли наркотиками. Даже после смерти Гильермо враги не успокоились и продолжали мстить: сперва взорвали памятник, установленный ему в Медельине, а спустя несколько месяцев начинили тремястами килограммами динамита грузовик, и от типографского оборудования остались рожки да ножки.

Нашу культуру начал уничтожать еще более вредоносный наркотик, нежели героин: легкие деньги. Стала процветать идея, что закон является главным препятствием на пути к счастью. Зачем учиться читать и писать, если жизнь преступника лучше и надежнее, чем жизнь добропорядочного гражданина? Короче говоря, началось разложение общества. Как бывает всегда, когда в обществе идет скрытая война.

В современной Колумбии похищение людей, увы, не редкость. Четырех президентов, правивших до Гавирии, террористы испытывали на крепость, похищая людей, чтобы дестабилизировать ситуацию в стране. И, насколько известно, ни один из них не пошел на уступки похитителям. В феврале 1976 года, при Альфонсо Лопесе Мичельсене, М-19 похитила председателя Конфедерации трудящихся Колумбии Хосе Ракеля Меркадо. Повстанцы судили его и приговорили к смерти за предательство рабочего класса; Меркадо был убит двумя выстрелами в затылок после того, как правительство отказалось выполнить политические требования М-19.

В правление Хулио Сесара Турбая, 27 февраля 1980 года шестнадцать бойцов отборного подразделения повстанцев захватили посольство Доминиканской республики и в течение шестидесяти одного дня удерживали в заложниках почти весь дипломатический корпус, аккредитованный в Колумбии. В том числе послов США, Израиля и Ватикана. Геррильерос требовали пятьдесят миллионов долларов выкупа и освобождения трехсот одиннадцати партизан, томившихся в тюрьме. Президент Турбай отказался вступать в переговоры, однако 28 апреля заложников внезапно выпустили безо всяких условий, а похитители покинули страну при поддержке кубинского правительства, о которой просило правительство Колумбии. В частных беседах похитители уверяли, что выкуп они все-таки получили: еврейская диаспора в Колумбии собрала для них среди соплеменников по всему миру пять миллионов долларов.

6 ноября 1985 года отряд М-19 захватил здание Верховного суда в разгар рабочего дня, когда там было полно народу. Повстанцы потребовали осудить президента Белисарио Бетанкура за невыполнение обещания установить мир в стране. Президент от переговоров отказался, и армия через десять часов кровопролитных боев освободила здание от террористов; в ходе операции неустановленное число людей пропало без вести, а девяносто пять гражданских лиц погибло, среди них – девять членов Верховного суда и его председатель Альфонсо Рейес Эчандиа.

Ну а президент Вирхилио Барко уже под конец своего правления не сумел вызволить из рук похитителей Альваро Диего Монтойю, сына главы президентской канцелярии. Спустя семь месяцев гнев Пабло Эскобара обрушился на преемника Барко, Сесара Гавирию, который, едва заступив на пост, столкнулся с проблемой взятия в заложники десяти известных колумбийцев.

Однако в первые пять месяцев своего президентства Гавирия все-таки добился, чтобы политические вихри в Колумбии несколько поутихли. До поры до времени буря не разразилась. Он сумел достичь политических договоренностей и созвать Конституционную Ассамблею, которую Верховный суд наделил полномочиями, достаточными для решения любых проблем. В том числе и самых острых – проблемы экстрадиции колумбийских граждан и амнистии. Но главный вопрос как для правительства, так и для наркомафии с повстанцами состоял в том, что пока в стране нет эффективной системы правосудия, невозможно выработать мирную политику, которая бы позволила отделить овец от козлищ: привлечь добропорядочных граждан на сторону государства, а преступников всех мастей поставить вне закона. В те дни вообще все обстояло сложно. Особенно тяжело было получить объективную информацию и воспитывать детей, учить их различать добро и зло.

Правительство, несмотря на свои значительные политические успехи, не пользовалось доверием граждан, которые были недовольны низким профессионализмом служб безопасности, а мировая пресса и международные правозащитные организации подливали масла в огонь. Эскобар же, напротив, снискал такое доверие масс, которое партизанам не снилось даже в самые лучшие для них времена. Люди охотнее верили вранью Невыдаванцев, нежели правде, которую говорило правительство.

14 декабря был издан указ 3030, который представлял собой модифицированный вариант указа 2047 и аннулировал все предыдущие распоряжения. Среди прочих новшеств в указе предусматривалось юридическое поглощение вины. Это означало, что когда человека судят за несколько преступлений, будь то в рамках одного судебного процесса или нескольких, сроки приговора не суммируются, а выбирается наибольший. Еще в указе устанавливалась процедура и определялись сроки предоставления улик из-за границы. Но два главных препятствия для явки с повинной устранены не были: условия отказа от экстрадиции по-прежнему оставались неопределенными, а правительство по-прежнему настаивало на том, что для преступлений, попадающих под амнистию, должен существовать некий крайний срок. Вернее сказать, добровольная сдача правосудию и признание вины указывались как совершенно необходимое условие для неприменения экстрадиции и уменьшения срока приговора, однако это касалось лишь тех преступлений, которые были совершены до 5 сентября 1990 года. Пабло Эскобар выразил свое отношение к указу в разгневанном письме. Его резкая реакция объяснялась, помимо всего прочего, обстоятельством, о котором он предпочитал не распространяться публично: дело в том, что ускорение обмена уликами с США упрощало экстрадицию.

Но больше всех был поражен Альберто Вильямисар. Ежедневно общаясь с Рафаэлем Пардо, он рассчитывал, что правительство пойдет на компромисс. Однако указ оказался еще жестче прежнего. Альберто был не одинок в своем мнении. Недовольство было всеобщим, и буквально со дня появления второго указа в правительстве начали разрабатывать третий.

Ужесточение требований указа 3030 объяснялось легко: радикальное крыло в правительстве восприняло примирительные заявления Невыдаванцев и освобождение безо всяких предварительных условий четверых журналистов как признак слабости наркомафии. Политики убедили президента, что Эскобар загнан в угол. На самом же деле он был силен как никогда, поскольку остававшиеся в его руках заложники были мощнейшим средством давления на общество, а Конституционная Ассамблея вполне могла отменить экстрадицию и объявить амнистию.

А вот братья Очоа рассуждали иначе и быстро согласились явиться с повинной. Это было расценено как раскол в верхушке картеля, хотя вообще-то переговоры начались еще в сентябре, когда вышел первый указ. Именно тогда известный антьокский сенатор попросил Рафаэля Пардо принять одного человека, имя которого заранее не называлось. Этим человеком оказалась Марта Ньевес Очоа; ее отважный шаг положил начало переговорам о том, чтобы три ее брата по очереди, с интервалом в месяц сдались властям. Так оно и получилось. Фабио-младший сдался 18 декабря, Хорхе Луис – 15 января, когда никто этого не ожидал, а 16 февраля подошел черед Хуана Давида. Спустя пять лет американские журналисты спросили Хорхе Луиса в тюрьме, зачем он сдался, и он ответил вполне определенно: «Чтобы спасти свою шкуру». Хорхе Луис не скрывал, что они сделали это под нажимом родственниц, которые не могли обрести покоя, пока три брата не оказались в тюрьме Итагуа, расположенной в промышленном районе Медельина: в камерах, напоминавших блиндажи, их жизнь была в безопасности. Предприняв такой шаг, семейство Очоа выразило свое доверие правительству, которое в тот момент еще вполне могло выдать преступников в США, где их ждало пожизненное заключение.

Донья Нидия Кинтеро всегда доверяла своим предчувствиям и сразу поняла, насколько важно то, что братья Очоа решили подчиниться властям. Буквально через три дня после сдачи Фабио она поехала к нему вместе со своей дочерью Марией Викторией и внучкой Марией Каролиной, дочкой Дианы. В дом, где они остановились, пришли, как предписывалось местными традициями гостеприимства, пятеро членов семейства Очоа: мать братьев Марта Ньевес, их сестра и два молодых человека. Очоа отвезли гостей в тюрьму Итагуи, она находилась за высоким забором в конце улочки, поднимавшейся по склону горы и уже украшенной к Рождеству разноцветными бумажными гирляндами.

В камере их поджидал не только Фабио-младший, но и отец, дон Фабио Очоа, патриарх семейства, весивший сто пятьдесят килограммов. Чертами лица он даже в семьдесят лет напоминал ребенка. Дон Фабио разводил породистых колумбийских скакунов и был духовным наставником обширного семейства, мужчины которого отличались бесстрашием, а женщины – большой силой воли и железной хваткой. Старик любил председательствовать на семейных собраниях, восседая в кресле, похожем на трон, в своем вечном сомбреро, и торжественно руководя происходящим. Неспешная тягучая речь и народная мудрость, заключавшаяся в словах дона Фабио, прекрасно дополняли этот колоритный образ. Сидевший рядом сын, обычно живой и болтливый, не смел вставить ни слова, пока говорил отец.

Прежде всего дон Фабио похвалил Нидию за смелость и за то, что она готова горы свернуть, спасая Диану. Что же касается помощи в переговорах с Пабло Эскобаром, ответ был мастерски уклончив: он с огромным удовольствием сделает все, от него зависящее, однако вряд ли из этого выйдет что-либо путное. Под конец встречи Фабио-младший попросил Нидию объяснить президенту, как важно продлить срок сдачи властям. Она сказала, что будет лучше, если они сами обратятся в компетентные органы. Таким образом, Нидия дала понять, что не намерена выполнять роль связного. Фабио-младший это понял и на прощание, желая ее ободрить, вспомнил афоризм:

– Пока живу – надеюсь.

Когда Нидия вернулась в Боготу, Асусена передала ей письмо от Дианы, в котором та просила встретить Рождество с ее детьми. А Эро Бусс вызвал Нидию по телефону в Картахену, чтобы поговорить с глазу на глаз. Увидев, что немец после трех месяцев заточения находится в хорошем физическом и моральном состоянии, Нидия, переживавшая за здоровье дочери, немного успокоилась. Эро Бусс, правда, виделся с Дианой только в первую неделю после похищения, однако охранники и обслуга постоянно обменивались новостями, поэтому кое-что доходило и до заложников. Он знал, что здоровье Дианы в порядке. Единственной серьезной опасностью, которую никак не удавалось устранить, было силовое освобождение заложников.

– Вы не представляет, каково жить под дамокловым мечом, понимая, что тебя в любой момент могут убить, – сказал Эро Бусс. – И не только потому, что вдруг «придет закон», как говорят эти ребята, а потому что они перепуганы донельзя и любой шум могут принять за попытку штурма.

Он посоветовал Нидии любой ценой помешать силовому захвату и добиться поправки к указу, изменяющей сроки сдачи.

Вернувшись в Боготу, Нидия в тот же день поделилась своими тревогами с министром юстиции. А еще она пришла вместе с сыном, депутатом парламента Хулио Сесаром Турбаем Кинтеро, к министру обороны генералу Оскару Ботеро и слезно молила его от имени всех заложников воздержаться от силового захвата, а действовать только через секретные службы. Нидия все явственнее предчувствовала надвигающуюся трагедию, и ее силы были на исходе. У нее начало болеть сердце, она то и дело плакала. Громадным усилием воли Нидия пыталась взять себя в руки, однако плохие известия вновь и вновь выбивали ее из колеи. По радио передали, что Невыдаванцы грозятся привезти и бросить перед президентским дворцом тела убитых заложников, если сроки сдачи властям, определенные во втором указе, не будут изменены. Нидия в смертельном отчаянии позвонила президенту республики. Тот как раз проводил Совет безопасности, поэтому к телефону подошел Рафаэль Пардо.

– Молю вас, спросите президента и членов Совета безопасности, чего они добиваются! Неужели для изменения указа действительно нужно, чтобы им подбросили под дверь мешки с трупами заложников?!

В состоянии такой же экзальтации Нидия была и спустя несколько часов, когда ей наконец удалось лично попросить президента об изменении срока, определенного указом. До него уже дошли слухи, что Нидия жалуется на его равнодушие к чужой боли, и он постарался проявить больше терпения, более четко выразить свою позицию. Гавирия объяснил, что указ 3030 только-только принят и он не может его сразу поменять, нужно время, чтобы посмотреть, как он будет действовать. Но Нидия сочла, что президент просто себя оправдывает, на самом деле он упустил время, не принял должных мер.

– Изменить сроки нужно не только для сохранения жизни заложников, – возразила Нидия, устав от словоблудия. – Это единственное, чего не хватает террористам для явки с повинной. Измените срок, и они вернут Диану.

Гавирия не уступал. Он уже понял, что фиксированный срок сдачи торпедирует его политику в отношении наркодельцов, однако отказывался его менять, чтобы Невыдаванцы не добились своего путем похищения людей. На ближайшие дни, в обстановке полной неопределенности, был назначен созыв Конституционной Ассамблеи, и президент не мог допустить, чтобы правительство проявило слабость и даровало мафии амнистию.

– Ни убийство четверых кандидатов на пост президента, ни взятие людей в заложники, которое случалось раньше, не представляли реальной опасности для демократии, – позднее скажет Гавирия. – Опасность возникла тогда, когда возник соблазн подвести наркопреступников под амнистию, это породило множество слухов, и появился немалый риск, что амнистия произойдет.

А значит, у Конституционной Ассамблеи будет похищена совесть. Гавирия твердо и бесповоротно решил не допустить этого и в случае, если Ассамблея проголосует за амнистию, распустить ее.

Нидия уже давно уговаривала Турбая устроить какую-нибудь акцию в поддержку заложников, которая вызвала бы большой резонанс: организовать многотысячную демонстрацию перед президентским дворцом или мирную забастовку. А может, направить официальный протест в Организацию Объединенных Наций. Но доктор Турбай умерял ее порывы.

– Он всегда был такой, слишком ответственный и осмотрительный, – говорит Нидия. – Хотя я знаю, душа его разрывалась от боли.

Однако это знание не приносило ей облегчения, а лишь усиливало отчаяние. Тогда Нидия решила написать президенту личное письмо, «которое побудило бы его активизироваться хотя бы в том плане, в котором он считал необходимым действовать».

24 января доктор Густаво Балькасар, обеспокоенный состоянием жены, убедил ее провести несколько дней в его загородном доме в Табио, в саванне, откуда до Боготы был всего час езды по шоссе. Там, надеялся доктор, ее тоска немного утихнет. С момента похищения дочери Нидия ни разу не была в Табио, поэтому теперь она взяла с собой свою любимую статуэтку Девы Марии, две большие свечи (одной хватало на пятнадцать дней) и все необходимое, чтобы не отрываться от реальности. Всю нескончаемую, холодную, как бывает в саванне, ночь она простояла одна на коленях, умоляя Богоматерь оградить Диану непроницаемым прозрачным куполом от посягательств на ее честь, от страха и от пуль. В пять часов утра, после недолгого тревожного сна Нидия села за обеденный стол и принялась изливать душу в письме президенту республики. Наступило утро, а она все строчила, пытаясь выразить на бумаге ускользающие мысли, плакала, рвала черновики и, обливаясь слезами, писала заново.

Однако письмо, в противовес ее ожиданиям, получилось весьма взвешенным и решительным.

Начиналось оно словами: «Я не претендую на то, чтобы это письмо стало достоянием общественности. Я лишь хочу обратиться к Вам как президенту моей страны и со всем уважением высказать свои мысли и отчаянные, хотя и вполне понятные в данном случае мольбы». Президент неоднократно обещал не предпринимать попыток силового освобождения Дианы, однако Нидия решила еще раз попросить его об этом письменно: «Вся страна и Вы тоже знаете, что если во время облавы полиция наткнется на заложников, может произойти страшная трагедия». Считая, что процесс освобождения заложников, начатый перед Рождеством, был прерван исключительно из-за недовольства Невыдаванцев вторым указом, Нидия поделилась с президентом новыми, тоже вполне реальными опасениями: если правительство не поспешит устранить подводные камни, мешающие урегулированию конфликта, решением проблемы может заняться Конституционная Ассамблея, а для заложников это большой риск. «В таком случае тревога и отчаяние, которые испытываем не только мы, но и вся страна, растянутся на неопределенный срок, – написала Нидия и завершила письмо элегантным реверансом: – Мои убеждения и уважение, которое я испытываю к Вам как к главе нации, не позволяют мне подсказывать Вам решения, однако все же отваживаюсь предостеречь Вас от недооценки опасности, которую представляет в вопросе защиты невинных жизней фактор времени». Законченное и переписанное красивым почерком письмо уместилось на двух с четвертью листах обычного размера. Нидия послала запрос в личную канцелярию президента, чтобы ей указали, по какому адресу отправить письмо.

В то же утро разразилась буря: стало известно, что убиты главари банды Приско, братья Давид Рикардо и Армандо Альберто Приско Лопера, обвиняемые в убийстве семи высокопоставленных лиц и в организации похищений, среди которых числилось и похищение Дианы Турбай с командой. Один из братьев пользовался фальшивым удостоверением личности, выданным на имя Франсиско Муньоса Серны, но когда Асусена Льевано увидела его фотографию в газетах, она узнала Дона Пачо, который опекал в заточении ее и Диану. Для Эскобара гибель братьев Приско в столь смутное время была невосполнимой потерей, и никто не сомневался, что он не замедлит продемонстрировать это на деле.

Невыдаванцы обнародовали грозное заявление, в котором говорилось, что Давид Рикардо не погиб в сражении, а был расстрелян полицией на глазах у своих маленьких детей и беременной жены. Насчет Армандо утверждалось, что он тоже вопреки уверениям полиции был убит не в бою, а в своем доме в Рионегро, и что полиция не постеснялась застрелить парализованного инвалида, каковым Армандо стал из-за предыдущего покушения на его жизнь. «В новостной программе местного телевидения, – отмечали Невыдаванцы в своем коммюнике, – отчетливо видно инвалидное кресло на колесах».

Вот о каком заявлении говорил охранник Пачо Сантосу. Оно было обнародовано 25 января. Из него следовало, что два заложника будут расстреляны с интервалом в восемь дней и что первой расстреляют Марину Монтойю. Все были потрясены, ведь считалось, что Марину убили в сентябре, как только похитили.

– Именно это я и имела в виду, когда просила генерала Масу передать президенту мой вопрос о мешках с трупами, – сказала Нидия, вспоминая те жуткие времена. – И дело не в том, что я импульсивна, темпераментна или нуждаюсь в лечении психиатра. Дело в том, что я понимала: мою дочь могут убить, если я не заставлю пошевеливаться тех, кто этому способен помешать.

Альберто Вильямисар тоже пришел в отчаяние.

– Это был самый чудовищный день в моей жизни, – сказал он, не сомневаясь, что казней заложников долго ждать не придется. Кто будет следующим: Диана, Пачо, Маруха, Беатрис, Ричард? Он даже не хотел впускать в сознание мысль о такой смертельной лотерее! Альберто в ярости позвонил президенту Гавирии.

– Вы должны прекратить полицейские операции!

– Нет, Альберто, – с ледяным спокойствием возразил Гавирия. – Меня не для того выбирали.

Вильямисар бросил трубку, в голове у него помутилось.

«Что же делать?» – лихорадочно спрашивал он себя.

Альберто обратился за помощью к экс-президентам Альфонсо Лопесу Мичельсену и Мисаэлю Пастране, а также к монсеньору Дарио Кастрильону, епископу Перейры. Все сделали публичные заявления, осуждая методы Невыдаванцев, и попросили сохранить заложникам жизнь. Лопес Мичельсен выступил по «Радио Кадена насьональ» с призывом к правительству и к Эскобару прекратить войну, попытаться найти политическое решение.

Но трагедия уже произошла. Буквально за несколько минут до рассвета 21 января Диана сделала последнюю запись в своем дневнике: «Мы в плену почти пять месяцев, и только нам понятно, что это такое. Но я все-таки верю и надеюсь, что мне удастся вернуться домой целой и невредимой».

Диана уже не была в одиночестве. После освобождения Асусены и Орландо Диана с Ричардом попросили, чтобы их поселили рядом, и после Рождества просьба была удовлетворена. Они очень обрадовались. Можно было наговориться вволю, вместе до утра слушать радио… Вскоре режим у них полностью сбился: днем они спали, а ночью бодрствовали. О гибели братьев Приско Диана и Ричард узнали из разговора охранников. Один из парней плакал. Второй, считая, что наступает развязка, спросил, имея в виду заложников:

– А с товаром что делать?

Первый ответил не раздумывая:

– Как что? Прикончить!

В то утро после завтрака Диане и Ричарду было уже не до сна. За несколько дней до этого им сказали, что скоро надо будет перебираться в другое место, но они не придали словам охраны значения. За короткий срок их уже дважды переселяли в дома неподалеку, в преддверии реальных или воображаемых полицейских облав. 25 января около одиннадцати утра пленники сидели в комнате Дианы, шепотом обсуждая диалог охранников, как вдруг раздался гул вертолетов, летевших со стороны Медельина.

В последние дни в полицию неоднократно поступали анонимные звонки. Звонившие сообщали о передвижении вооруженных людей по пути к Сабанете (это в районе Копакабаны), особенно около поместий Альто-де-ла-Крус, Вилья-дель-Росарио и Ла-Бола. Вероятно, охранники собирались перевезти Диану и Ричарда в Альто-де-ла-Крус, считая это самым надежным убежищем, поскольку оно располагалось на вершине крутой лесистой горы, с которой прекрасно просматривалась местность вплоть до Медельина. Телефонные сигналы и другие сведения о том, что в районе творится что-то подозрительное, побудили полицию произвести обыск усадьбы. Операция была подготовлена с военным размахом; в ней участвовали два капитана полиции, девять офицеров, семь унтер-офицеров и девяносто девять рядовых полицейских, часть которых действовала на земле, а часть – в воздухе, поскольку операция велась под прикрытием четырех вертолетов, оснащенных пулеметами. Впрочем, на вертолеты охранники внимания не обратили: те часто летали в этих местах, однако ничего серьезного не происходило. Насторожило охрану другое. Боевик случайно выглянул за дверь и истошно завопил:

– Закон! Пришел закон!

Диана и Ричард нарочно тянули время, чтобы полиция успела нагрянуть в дом: четверо охранников были не особо «крутыми парнями» и перепугались так, что уже не могли защищаться. Диана почистила зубы, обула кроссовки и надела выстиранную накануне белую рубашку и джинсы, в которых была в день похищения. Джинсы на ней болтались – так она похудела. Ричард тоже сменил рубашку и собрал операторское оборудование, которое ему недавно вернули. Охранники, казалось, ополоумели от нарастающего грохота вертолетов, которые покружили над домом, потом улетели в долину и снова вернулись, почти задевая за деревья. Парни кричали, подгоняя пленников, и подталкивали их к входной двери. Заложникам дали белые сомбреро, чтобы с воздуха их можно было принять за местных крестьян, на плечи Диане накинули черную шаль, а Ричард надел свою кожаную куртку. Охранники приказали им бежать в гору и сами побежали поодиночке, держа оружие наготове, чтобы открыть огонь по вертолетам, когда они подлетят поближе. Диана и Ричард карабкались по каменистой тропе. Склон был очень крутой, а солнце уже стояло в зените и палило нещадно. Диана уже через несколько минут выбилась из сил, и тут показались вертолеты. При первой же пулеметной очереди Ричард бросился на землю.

– Не двигайся! – крикнула Диана. – Притворись мертвым.

И тут же упала сама.

– Меня убили! Я не чувствую своих ног…

При этом она не чувствовала и боли. Диана попросила Ричарда посмотреть, что у нее со спиной, ведь перед тем, как упасть, ее словно ударили в поясницу разрядом тока. Ричард задрал рубашку и увидел на уровне крестца с левой стороны крохотную, аккуратную дырочку. Крови не было.

Перестрелка раздавалась все ближе. Диана отчаянно молила Ричарда бросить ее и бежать, но он остался с ней, дожидаясь подмоги. Ричард вложил в руку Диане образок Девы Марии, который всегда носил в кармане, и они начали вместе молиться. Внезапно стрельба прекратилась, на тропе показались двое полицейских из Элитного корпуса с оружием на изготовку.

Стоя на коленях возле Дианы, Ричард поднял руки вверх и крикнул:

– Не стреляйте!

Полицейский крайне удивился и спросил:

– Где Пабло?

– Не знаю, – ответил Ричард. – Я Ричард Бесерра, журналист. А это Диана Турбай, она ранена.

– Докажите! – потребовал полицейский.

Ричард достал удостоверение личности. Полицейские и какие-то крестьяне, вдруг появившиеся из зарослей, положили Диану на простыню и, как в гамаке, перенесли к вертолету. Диане было нестерпимо больно, но она сохраняла спокойствие и ясность сознания. И понимала, что умирает.

Через полчаса экс-президенту Турбаю позвонил некий военный и сообщил, что его дочь Диана и Франсиско Сантос освобождены в Медельине во время операции, которую проводил Элитный корпус. Турбай тут же связался с Эрнандо Сантосом, который издал победный клич и велел секретаршам обзвонить всю его многочисленную родню. А сам позвонил домой Альберто Вильямисару и рассказал ему то, что сообщили ему.

– Потрясающе! – воскликнул Вильямисар.

Радость его была искренней, но ее тут же омрачила мысль, что после освобождения Пачо и Дианы единственными, кто оставался в лапах Эскобара и кого тот мог казнить, были Маруха и Беатрис.

Сделав еще несколько срочных звонков, Вильямисар включил радио и понял, что новость еще не пошла в эфир. Он хотел набрать номер Рафаэля Пардо, но телефон опять зазвонил. Эрнандо Сантос убитым голосом сказал, что Турбай ошибся. На самом деле освободили не Франсиско Сантоса, а оператора Ричарда Бесерру, а Диана тяжело ранена. Но Эрнандо в тот момент сразила не столько сама ошибка, сколько то, как огорчился Турбай, поняв, что преждевременно обрадовал его известием об освобождении сына.

Марты Лупе Рохас не было дома, когда ей позвонили с телевидения, чтобы сообщить об освобождении сына. Она поехала к своим братьям и, как всегда, захватила с собой транзистор, потому что постоянно слушала новости. Но в тот день, впервые с момента похищения, транзистор не работал.

Когда кто-то сказал ей, что сын жив, Марта Лупе вызвала такси и поехала на телевидение. Шофер включил радио, и она услышала знакомый голос журналиста Хуана Госсаина, который вернул ее с облаков на землю: пока не совсем ясно, что произошло в Медельине. Гибель Дианы Турбай вроде бы подтвердилась, а вот про Ричарда Бесерру известий нет. Марта Лупе начала шепотом молиться: «Господи, сделай так, чтобы пули в него не попали, чтобы они пролетели мимо!» В этот момент Ричард позвонил ей домой из Медельина сообщить, что он жив и здоров, но не застал мать дома. Однако взволнованный крик Госсаина вырвал ее душу из бездны отчаяния:

– Экстренное сообщение! Оператор Ричард Бесерра жив!

Марта Лупе разрыдалась и не могла успокоиться до позднего вечера, пока не встретилась с сыном в редакции «Криптона». Сегодня она вспоминает:

– Он был тощий, кожа да кости, бледный, обросший, но живой!

Рафаэль Пардо узнал о случившемся чуть раньше: ему позвонил знакомый журналист, который хотел узнать, действительно ли имела место полицейская операция. Пардо связался с генералом Масой Маркесом, а затем с шефом полиции генералом Гомесом Падильей, но они даже не слышали про силовую операцию по освобождению заложников. Гомес Падилья вскоре сам перезвонил Рафаэлю Пардо и сказал, что стычка была случайной. Элитный корпус искал Эскобара, а о том, что в этих местах похитители прячут заложников, никакой информации не было.

Получив известия из Медельина, доктор Турбай попытался связаться с Нидией, которая отдыхала в Табио, но телефон был отключен. Тогда он послал туда на машине начальника своей охраны, велев передать, что Диана спасена и сейчас проходит обычные медицинские обследования в медельинской больнице. Нидии это сообщили в два часа дня, но она не пришла в восторг, как остальные члены семьи, а потрясенно воскликнула, вне себя от боли:

– Диану убили!

По дороге в Боготу она слушала радио, и ее все больше охватывала тревога.

– Я плакала не переставая, – скажет позже она, – но уже не навзрыд, как раньше, а тихо. Просто обливалась слезами.

Нидия заехала домой переодеться и помчалась в аэропорт, где родных Дианы ждал старенький президентский «фоккер», который после тридцати лет эксплуатации летал только Божией милостью. На тот момент было известно, что Диану усиленно лечат, но Нидия уже ничему и никому не верила, а руководствовалась только своей интуицией. Прямиком направившись к телефону, она попросила соединить ее с президентом.

– Диану убили, сеньор президент, – сказала Нидия. – Убили из-за вас! Вы в этом виноваты! Ваше бездушие!

Президент обрадовался, что может ей возразить, сославшись на хорошие новости.

– Нет, сеньора, – стараясь говорить как можно спокойнее, ответил он. – Подробности силовой операции пока неизвестны, но Диана жива.

– Нет, – покачала головой Нидия. – Ее убили.

Президент, напрямую связывавшийся с Медельином, не сомневался в своей правоте.

– Откуда вы знаете?

Нидия ответила с полной убежденностью:

– Мне подсказывает материнское сердце.

Ее сердце не ошиблось. Спустя час представитель президента в Медельине Мария Эмма Мехия поднялась на борт самолета, на котором прилетели Турбаи, и сообщила горестную весть. Диана умерла от потери крови; медики несколько часов пытались ее спасти, но все оказалось бесполезно. Она еще в вертолете, когда ее перевозили в Медельин с того места, где их с Ричардом обнаружила полиция, потеряла сознание и до конца так и не пришла в себя. Ее позвоночник был перебит высокоскоростной разрывной пулей среднего калибра, которая разлетелась на множество осколков и вызвала общий паралич с летальным исходом.

Нидия была совершенно потрясена, увидев дочь в больнице. Обнаженная Диана, прикрытая окровавленной простыней, лежала на хирургическом столе. Лицо ее было абсолютно бесстрастно, а кожа стала бесцветной от полной потери крови. На груди зиял огромный хирургический разрез, в который входил кулак: врачи делали Диане прямой массаж сердца.

Выйдя из операционной, уже по ту сторону боли и отчаяния, Нидия прямо в больнице сделала гневное заявление для прессы. Оно начиналось словами: «Это история заранее объявленной смерти». Будучи уверенной в том, что Диана стала жертвой силовой операции, приказ о которой был отдан из Боготы, – такую информацию Нидии сообщили, когда она прилетела в Медельин, – Нидия скрупулезно перечислила, сколько раз ее семья и она лично просили президента отказаться от силового вмешательства. Конечно, сказала Нидия, в смерти ее дочери повинны наркодельцы, упорно проявляющие неблагоразумие и закосневшие в своих грехах, но в такой же степени вина лежит на правительстве и лично на президенте. Причем на нем особенно, потому что он «равнодушно и даже холодно и черство относился к нашим мольбам отказаться от силовых действий, не подвергать жизнь заложников опасности».

Категоричное заявление Нидии, переданное всеми средствами массовой информации, вызвало поддержку общественности и возмущение правительства. Президент устроил совещание с секретарем администрации Фабио Вильегасом и своим личным секретарем Мигелем Сильвой, с советником по безопасности Рафаэлем Пардо и советником по связям с прессой Маурисио Варгасом. Он хотел дать Нидии решительный отпор. Но, хорошенько поразмыслив, все пришли к выводу, что с обезумевшей от горя матерью спорить не стоит. Гавирия тоже это понял и, отказавшись от своих намерений, распорядился, чтобы правительство в полном составе присутствовало на похоронах.

А Нидия, пылая ненавистью к президенту, никак не могла успокоиться. Уже после смерти Дианы она передала Гавирии через человека, чье имя сейчас не помнит, запоздалое письмо. Наверное, просто для того, чтобы не дать покоя его совести.

– Я, естественно, не ожидала ответа, – говорит Нидия.

Когда закончилась траурная месса в соборе, который был заполнен, как никогда, президент встал и на виду у всех, под вспышками фотоаппаратов и прицелом телекамер прошел по безлюдному центральному нефу собора и протянул Нидии руку, хотя был уверен, что она откажется ее пожимать. Но Нидия очень холодно и неохотно ответила на его рукопожатие. На самом деле она вздохнула с облегчением, поскольку боялась, что президент попытается ее обнять. А вот поцелуй Аны Милены, супруги Гавирии, Нидия приняла с благодарностью.

Но это был еще не конец. Когда прошли первые траурные дни, Нидия попросила президента о новой аудиенции, заявив, что намерена сообщить ему нечто важное, о чем ему необходимо знать до того, как он выступит с обращением по поводу смерти Дианы. Сильва передал ее просьбу слово в слово. На лице президента появилась усмешка, которую при Нидии он, конечно, никогда бы себе не позволил.

– Ей опять хочется помотать мне нервы, – сказал он. – Но что поделаешь? Пусть приходит!

Президент принял ее как ни в чем не бывало. Нидия была в черном; в ее облике появилось что-то новое, какая-то скорбная простота. Она сразу перешла к делу, с порога заявив президенту:

– Я хочу оказать вам услугу.

К изумлению Гавирии, Нидия извинилась: она зря обвиняла его в том, что он отдал приказ о проведении силовой операции, повлекшей за собой гибель Дианы. Теперь-то она знает, что его даже не поставили в известность. И хочет сказать, что его и сейчас обманывают, ведь на самом деле операция была затеяна не для поимки Пабло Эскобара, а для освобождения заложников. Их местонахождение выдал под пытками один из бандитов, которого арестовала полиция. Этот человек, по словам Нидии, затем фигурировал в числе убитых в перестрелке.

Нидия говорила решительно, стараясь подбирать слова в надежде заинтересовать президента, однако он в ответ не проявил ни тени сочувствия.

– Он был как глыба льда, – скажет позднее Индия, вспоминая тот день.

Сама не зная почему, Нидия в какой-то момент разрыдалась и, не в силах больше сдерживаться, резко сменила тему и манеру разговора. Она принялась укорять президента за равнодушие и холодность. Почему он не выполнил свой конституционный долг – не спас заложников?

– А если бы ваша дочь оказалась в такой ситуации? – всхлипнула Нидия. – Что бы вы сделали?

Она посмотрела президенту в глаза, но ответить он ей не смог, потому что Нидия была слишком возбуждена. Вот что он сам скажет об этом впоследствии:

– Она меня спрашивала, но не давала возможности ответить.

И действительно, Нидия, не дожидаясь ответа, тут же задала следующий вопрос:

– Вам не кажется, господин президент, что вы ошиблись в подходе к этой проблеме?

На лице Гавирии впервые промелькнула тень сомнения.

– Никогда еще я не испытывал таких страданий, – спустя годы признается он.

Однако виду Гавирия не подал, а лишь моргнул и ответил совершенно обычным тоном:

– Возможно.

Нидия встала, молча протянула ему руку и выметнулась из кабинета прежде, чем он успел открыть перед ней дверь. Мигель Сильва, зайдя к президенту после ее ухода, увидел, что на Гавирию произвел огромное впечатление рассказ Нидии про убитого наркотеррориста. Гавирия, не теряя времени, написал конфиденциальное письмо генеральному прокурору с просьбой расследовать это дело и наказать виновных.

Большинство колумбийцев сходилось во мнении, что силовая акция была предпринята для захвата Эскобара или какого-то другого важного преступника. Но даже если так, она все равно была проведена провально, глупейшим образом. По версии полиции, Диана погибла во время прочесывания местности при поддержке вертолетов. Полиция неожиданно натолкнулась на боевиков, которые пытались скрыться, уводя с собой Диану Турбай и оператора Ричарда Бесерру. Спасаясь бегством, один из охранников выстрелил в спину Диане и перебил ей позвоночник. Оператор не пострадал. Диану перевезли на полицейском вертолете в главную медельинскую больницу, и там в шестнадцать тридцать пять она скончалась.

Версия Пабло Эскобара была совершенно иной и в основном совпадала с тем, что Нидия рассказала президенту. По словам Эскобара, полиция устроила облаву, зная, где скрывают заложников. Эти сведения удалось под пытками вырвать у двух боевиков, которых Пабло Эскобар назвал их подлинными именами, указав номера удостоверений личности. Как говорилось в заявлении Эскобара, полиция схватила и пытала этих людей, и один из них затем указал командующему операцией с вертолета нужное место. А Диану, которую похитители якобы отпустили, убила полиция, когда она пыталась убежать. Заканчивалось заявление тем, что в перестрелке погибло еще трое мирных крестьян, которых полиция выдает прессе за отстреливавшихся боевиков. Можно себе представить, как доволен был Эскобар, оглашая эти сведения, ведь они лишний раз подтверждали его обвинения в адрес полиции, свидетельствуя о нарушении прав человека.

Вечером того же дня, когда разыгралась трагедия, журналисты осаждали ее единственного свидетеля Ричарда Бесерру. Дело происходило в зале Главного полицейского управления в Боготе. Ричард все еще был в черной кожаной куртке, в которой его похитили, и в соломенной шляпе, которую дали ему похитители, чтобы он сошел за крестьянина. Состояние Ричарда не способствовало прояснению ситуации.

У наиболее проницательных коллег сложилось впечатление, что в сумятице событий он не смог уловить сути происходящего. Ричард заявил, что охранник нарочно выстрелил в Диану, но никаких твердых подтверждений этому не было. Что бы кто ни говорил, мнение общественности склонялось к тому, что Диана погибла случайно, попав под перекрестный огонь. Однако окончательное расследование предстояло провести генеральному прокурору, о чем его просил в письме президент Гавирия после разоблачений, сделанных Нидией Кинтеро.

На этом драма не закончилась. Поскольку судьба Марины Монтойи до сих пор оставалась неизвестной, 30 января Невыдаванцы сделали новое заявление, признав, что 23 числа был отдан приказ ее казнить. Однако «до сегодняшнего дня, в силу ряда причин, связанных с трудностями нелегального положения, мы не располагаем информацией о том, был ли приговор приведен в исполнение или ее отпустили. Если Марину казнили, нам непонятно, почему полиция до сих пор не объявила об обнаружении трупа. Если же она освобождена, родственники должны об этом заявить». Только тогда, спустя семь дней после убийства Марины, начались поиски ее тела.

Судебный врач Педро Моралес, ассистировавший при вскрытии трупа неопознанной женщины, прочитал опубликованное заявление и подумал, что, наверное, сеньора, у которой было такое дорогое нижнее белье и такие ухоженные ногти, и есть та самая Марина Монтойя. Так оно и было. Но когда личность Марины была установлена, некто, назвавшийся сотрудником министерства юстиции, попытался оказать по телефону давление на Институт судебной медицины, чтобы факт ее захоронения в общей могиле не был обнародован.

Луис Гильермо Перес Монтойя, сын Марины, собрался пойти пообедать, как вдруг по радио сообщили о предположениях медиков. В Институте судебной медицины ему показали фотографию женщины, лицо которой было обезображено выстрелами, и он с огромным трудом узнал в ней свою мать. На Южное кладбище вызвали дополнительный наряд полиции, поскольку народ уже узнал о новостях по радио и пробиться к могиле было невозможно; полицейским пришлось прокладывать Луису Гильермо Пересу дорогу в толпе зевак.

По правилам судебной медицины на неопознанных трупах перед захоронением ставится маркировка; она наносится на торс, руки и ноги, чтобы даже при расчленении было понятно, кому они принадлежат. Затем тело заворачивают в черный полиэтилен – из такого материала делают мешки для мусора – и связывают лодыжки и запястья прочной веревкой. По утверждению сына, тело Марины Монтойи было без одежды, испачкано грязью и брошено в общую могилу; никакой маркировки, предусмотренной законом, на нем не было. Рядом лежал трупик ребенка, которого похоронили одновременно с ней, завернув в розовую спортивную куртку.

Уже в морге, после того как тело обмыли водой из шланга, сын осмотрел зубы покойницы и на мгновение заколебался. Насколько он помнил, у Марины Монтойи не было левого премоляра – малого коренного зуба. А у трупа все зубы были на месте. Но когда он посмотрел на руки и приложил их к своим, сомнений не осталось: они были практически одинаковы. Но зато, похоже, у Луиса Гильермо Переса навсегда осталось подозрение, что тело его матери на самом деле опознали сразу, однако отправили, не церемонясь, в общую могилу, чтобы не будоражить общественность и не мешать работе правительства.

Гибель Дианы, которая произошла еще до обнаружения тела Марины, переломила ситуацию в стране. Отказываясь вносить поправки во второй указ, Гавирия не реагировал ни на резкости Вильямисара, ни на слезные мольбы Нидии. Его доводы сводились к тому, что указы не могут меняться из-за похищений конкретных заложников. Они должны отражать более широкие интересы общества. Ведь и Эскобар похищал людей не для того, чтобы выторговать условия сдачи лично для себя. Он добивался отказа от экстрадиции и амнистии всех наркодельцов. Раздумывая над этим, президент наконец понял, какой должна быть окончательная версия указа. Изменить его теперь, после того как он не внял мольбам Нидии и других людей, было сложнее, но он все же решился.

Вильямисар узнал об этом от Рафаэля Пардо. Время ожидания тянулось бесконечно долго. Вильямисар не знал ни минуты покоя. Он не отрывался от радио и телефона и испытывал огромное облегчение, если никаких плохих известий не поступало. Пардо он звонил в любое время дня и ночи, спрашивая одно и то же:

– Как дела? Долго это все будет продолжаться?

Пардо старался охладить его пыл, апеллируя к здравому смыслу.

Каждый вечер Вильямисар возвращался домой в отчаянии.

– Надо выбить из президента указ, или всех заложников перебьют! – твердил он.

А Пардо все его успокаивал… Наконец 28 января Пардо сам позвонил Вильямисару, чтобы сообщить: текст указа готов и отдан на подпись президенту. Задержка лишь в том, что его должны подписать все министры, а министра связи Альберто Касаса Сантамарию никак не могут найти. Но затем Пардо все-таки до него дозвонился и припугнул его, держась, как обычно, запанибрата:

– Господин министр! Или вы через полчаса будете здесь и подпишете указ, или вы больше не министр!

Указ 303, изданный 29 января, убрал все препятствия для сдачи наркоторговцев полиции. Как и предполагало правительство, общественность сочла, что президента замучила совесть из-за смерти Дианы. Это, как всегда, породило разноречивые мнения. Одни считали указ уступкой наркомафии, сделанной под давлением взбудораженной общественности. Другие говорили, что решение президента было вполне ожидаемо, хотя Диана Турбай его не дождалась. Но на самом деле президент Гавирия подписал указ, потому что убедился в его необходимости. И, подписывая, прекрасно понимал, что промедление в данном случае может быть сочтено признаком жестокости, а запоздалое согласие – признаком слабости.

Назавтра, в семь часов утра президент позвонил Вильямисару. Звонок был ответный: накануне Вильямисар звонил президенту, чтобы поблагодарить его за указ. Гавирия выслушал его в полном молчании и разделил с ним печаль по поводу трагедии 25 января.

– Это был ужасный день для всех нас, – сказал президент.

Затем Вильямисар с легкой душой позвонил Гидо Парре.

– Надеюсь, теперь вас указ устраивает? – спросил он.

Гидо Парра уже изучил его вдоль и поперек.

– Конечно! Теперь все нормально. Раньше бы так! Скольких бед нам удалось бы тогда избежать!

Вильямисар спросил, что еще предпринять.

– Ничего, – заверил его Гидо Парра. – Это вопрос двух суток.

Невыдаванцы немедленно выпустили заявление, в котором говорилось, что они отказываются от казни заложников, уступая просьбам своих выдающихся сограждан. Вероятно, имелись в виду радиообращения Лопеса Мичельсена, Пастраны и Кастрильона. По сути, Невыдаванцы соглашались с текстом указа. «Мы сохраним жизнь оставшимся заложникам», – обещали Невыдаванцы и, делая особую уступку, обещали буквально через несколько часов освободить одного человека. Вильямисар, беседовавший с Гидо Паррой, от неожиданности даже подскочил.

– Как это одного?! Вы же сказали, что выпустят всех!

Гидо Парра и глазом не моргнул.

– Спокойно, Альберто. Это вопрос восьми дней.

Глава 7

Маруха и Беатрис не знали о гибели заложниц. Не имея телевизора и радио, получая информацию только от врагов, невозможно было узнать правду. Противоречия в рассказах охранников наводили на мысль, что версия о переводе Марины в другую усадьбу лжива. А раз так, то оставалось одно из двух: либо ее выпустили на свободу, либо убили. Таким образом, если раньше Маруха и Беатрис были единственными, кто знал, что Марина жива, то теперь только им было неизвестно, что она мертва.

Поскольку они терялись в догадках об участи Марины, опустевшая кровать выглядела призрачно, неким страшным символом. Монах вернулся через полчаса после того, как Марину увели. Вошел, как тень, и притулился в углу.

– Что вы сделали с Мариной? – резко спросила Беатрис.

Монах сказал, что в гараже их поджидали два новых начальника, не пожелавших зайти в комнату. Он поинтересовался, куда увозят Марину. В ответ раздалось гневное:

– Заткнись, сукин сын! Тут вопросов не задают!

После чего ему приказали вернуться в дом, оставив Марину со Злыднем, который был его напарником.

Рассказ Монаха звучал правдоподобно. Будь он соучастником преступления, вряд ли ему удалось бы вернуться за такое короткое время, да и не верилось, что у него хватит духу убить немощную женщину, которую он ласково называл бабушкой и которая относилась к нему как к своему внуку. А бессердечный, кровожадный Злыдень, с удовольствием похвалявшийся своими черными делами, конечно, был на такое способен. Под утро тревога заложниц усилилась. Внезапно их разбудил странный звук: так скулят раненые собачонки. Это плакал Монах. Он отказался от завтрака и сидел пригорюнившись. Несколько раз до Марухи и Беатрис донеслись его тихие причитания:

– Какое горе, что увезли бабушку!

Однако он так и не признался, что Марину убили. Хотя упорный отказ Дворецкого вернуть телевизор и радиоприемник усиливал мрачные подозрения заложниц.

Когда же после нескольких дней отсутствия в дом вернулась Дамарис, ситуация стала еще непонятнее. Однажды ночью, прогуливаясь по двору, Маруха спросила хозяйку, куда она уезжала, и та ответила вроде бы совершенно искренне:

– Я ухаживала за доньей Мариной. – И добавила, не давая Марухе опомниться: – Она постоянно про вас вспоминает и передает привет.

А затем как бы невзначай ввернула, что Злыдень теперь охраняет Марину, поэтому его тут не видать. С той поры, куда бы Дамарис ни уходила, она всегда возвращалась с новостями о Марине. И чем охотнее ими делилась, тем меньше доверия они вызывали. Заканчивалось все ритуальной фразой:

– Донья Марина поживает прекрасно!

У Марухи не было оснований доверять Дамарис больше, чем Монаху или другим охранникам. Но и совсем никому не верить тоже вряд ли было разумно: в той ситуации, в которой они оказались, могло произойти что угодно. Хотя будь Марина жива, их, наверное, не лишали бы возможности послушать новости… Или от них скрывают что-то другое, еще более ужасное?

В разгоряченном воображении Марухи мелькали разные картины, вплоть до самых фантастических. Она старалась скрывать свою тревогу от Беатрис, боясь, что та не выдержит правды. Но на самом деле Беатрис это не грозило. Она даже мысли не допускала о том, что Марину могли убить. Сны, которые ей тогда снились, тоже настраивали ее на безмятежный лад. То брат Альберто, которого она видела отчетливо, как наяву, подробно докладывал об усилиях, которые он предпринимает для их освобождения, говорил, что все будет хорошо, надо только чуточку потерпеть – и они окажутся на свободе. То отец приносил успокоительное известие, что с кредитными карточками, которые она забыла в сумке, ничего не случилось. Эти видения были настолько реальными, что Беатрис сама не могла определить, где сон, а где явь.

В те дни Маруху и Беатрис стерег семнадцатилетний парень по прозвищу Пророк Иона. Он имел обыкновение с семи утра включать гнусавый магнитофон и слушать музыку. Любимые песни он включал на полную громкость и наслаждался ими до полного одурения, подпевая что было мочи:

Сучья жизнь у меня,

Сучья, собачья.

Ну зачем же, зачем,

Ввязался в это я?!

В спокойную минуту Иона любил побеседовать с Беатрис о своей семье. Но никогда не договаривал до конца, а лишь загадочно вздыхал:

– Если б вы знали, кто мой отец!

Ответа они так и не узнали, и нераскрытая тайна, – как и многие другие тайны, в которых не посвящали их охранники, – придавала обстановке, в которой жили заложницы, еще больше фантасмагоричности.

Дворецкий, отвечавший за благополучие в доме, вероятно, доложил начальству о том, что пленницы нервничают. Во всяком случае, двое шефов внезапно явились их успокаивать. Телевизор и радиоприемник, правда, опять не вернули, но зато постарались улучшить бытовые условия. Пообещали привезти книги, но привезли всего несколько, в том числе роман Корин Тельядо. Еще принесли красочные журналы, но свежеизданного среди них не оказалось ни одного. Вместо тусклой синей лампочки вкрутили гораздо более мощную и разрешили включать свет на час в семь утра и в семь вечера, чтобы можно было читать. Впрочем, Беатрис и Маруха уже настолько привыкли к жизни в потемках, что яркий свет оказался для них невыносим. Кроме того, воздух от горящей лампы сильно разогревался, и в комнате становилось душно.

Маруха впала в апатию, как бывает с безнадежно больными людьми. Она сутками лежала на матрасе лицом к стене, притворяясь спящей, чтобы ни с кем не разговаривать, и почти ничего не ела. Беатрис заняла освободившуюся кровать и с головой погрузилась в разгадывание журнальных кроссвордов и головоломок. Как ни горестно, но суровая правда жизни действительно подтверждала поговорку: «Меньше народу – больше кислороду». И напряжения в комнате стало меньше, когда там осталось не пять человек, а четыре.

Пророк Иона сдал вахту в конце января. На прощание он оказал заложницам большое доверие.

– Я вам кое-что скажу, но только вы меня не выдавайте, – попросил Иона и обрушил на них известие, которым, видимо, давно хотел поделиться: – Донью Диану Турбай убили.

Этот удар пробудил их от спячки. Маруха потом называла тот момент самым страшным за время плена. Беатрис старалась отогнать мысль о том, что ей казалось неотвратимым: «Раз Диану убили, значит, следующей буду я». Ведь она уже давно, еще первого января, когда рухнули надежды на освобождение до Нового года, сказала себе: «Или выпустят в ближайшие дни, или я умру».

Однажды, когда Маруха играла в домино со вторым охранником, Горилла вдруг начал тыкать указательным пальцем себе в грудь, приговаривая:

– Что-то у меня тут прихватило. Что это?

Маруха оторвалась от игры, презрительно поглядела на него и холодно произнесла:

– Либо газы, либо инфаркт.

Он бросил автомат на пол, в ужасе вскочил, схватился за грудь и завопил что было мочи:

– Проклятие, у меня болит сердце!

И тут же рухнул ничком прямо на остатки завтрака. Беатрис, которую Горилла ненавидел, вспомнила о своем врачебном долге и хотела было прийти ему на помощь, но в комнату уже вбегали Дворецкий и его жена, напуганные криком и грохотом падающего тела. Второй охранник, маленький и тщедушный, тоже ринулся было к Горилле, но ему мешал автомат. Поэтому он отдал его Беатрис со словами:

– Стерегите донью Маруху!

Даже втроем охранник, Дворецкий и Дамарис не смогли поднять Гориллу. Наконец его кое-как, волоком перетащили в гостиную. Беатрис с автоматом в руках и Маруха, ошеломленная происходящим, молча уставились на автомат Гориллы, валявшийся на полу. У обеих мелькнула одна и та же соблазнительная мысль… Маруха умела стрелять из револьвера, и когда-то ей показывали, как обращаться с автоматом, однако, слава Богу, ей удалось сохранить трезвомыслие и отказаться от опасной затеи. Беатрис же прекрасно владела оружием. Все пять лет учебы на медицинском факультете она дважды в неделю проходила военную подготовку; ей поочередно были присвоены звания младшего лейтенанта, лейтенанта и капитана медицинской службы. Она даже училась стрелять из артиллерийских орудий! Однако Беатрис тоже понимала, что затея с побегом провальная. Поэтому заложницы утешились мыслью, что Горилла никогда больше не вернется. И он действительно не вернулся.

* * *

Увидев по телевизору похороны Дианы и эксгумацию тела Марины Монтойи, Пачо Сантос понял, что иного выхода, кроме побега, у него нет. К тому времени он уже приблизительно представлял себе, где его прячут. Прислушиваясь к разговорам охранников, которые далеко не всегда соблюдали осторожность, с характерным для журналиста вниманием относясь к разным мелочам, Пачо пришел к выводу, что дом угловой и что находится он в крупном густонаселенном районе на западе Боготы. Его комната была на втором этаже первой, окно всегда было загорожено ставнями. Пабло догадался, что дом сдавался внаем, причем, судя по всему, неофициально, потому что хозяйка сама приходила в начале месяца за арендной платой. Больше никто в доме не бывал, и перед тем, как открыть ей дверь, охранники приковывали Пачо к кровати, грозно требовали соблюдать полную тишину и выключали радио и телевизор.

Еще Пачо удалось установить, что закрытое ставнями окно выходит в маленький дворик перед садом и что входная дверь расположена в конце узкого коридора, рядом с санузлом. Туалетом разрешалось пользоваться свободно, никто его туда не сопровождал, но нужно было попросить, чтобы с него сняли наручники. Вентиляция производилась через окошко, в котором виднелось небо. Окошко располагалось высоко, но зато было достаточно широким, чтобы через него выбраться наружу. Правда, Пачо не имел понятия, куда выходило это окно. В соседней комнате, разделенной на клетушки красными металлическими перегородками, отдыхали охранники, сдав дежурство. Охранников было четверо, дежурили они парами и сменяли друг друга каждые шесть часов. С оружием они не расставались, но держали его не на виду. Один дежурный охранник спал на полу возле двуспальной кровати.

Неподалеку от дома находилась фабрика, о чем свидетельствовал гудок, раздававшийся несколько раз в день. А судя по ежедневно слышавшимся детским голосам и гвалту на переменах, рядом была школа. Как-то Пачо попросил пиццу, и ее принесли от силы через пять минут, еще с пылу с жару, из чего он заключил, что готовят и продают выпечку в том же квартале. Газеты тоже покупали поблизости и, видимо, в довольно большом магазине, потому что там продавались журналы «Тайм» и «Ньюсуик». По ночам Пачо просыпался от запаха свежего хлеба: стало быть, по соседству была пекарня. Еще ему удалось выведать у охранников, что в радиусе ста метров есть аптека, автомастерская, два кафе, гостиница, мастерская по ремонту обуви и две автобусные остановки. Эти и другие обрывочные сведения пленнику предстояло собрать воедино и разработать на их основе план побега.

Один из охранников как-то признался, что если в дом нагрянет «закон», боевикам приказано войти в комнату и прикончить пленника тремя выстрелами в упор: в голову, в сердце и в печень. После этого Пачо всегда держал под рукой литровую бутылку лимонада, чтобы было чем отбиваться, за неимением иного оружия.

Охранник, у которого был явный талант к шахматам, научил Пачо играть, и время в плену потекло быстрее. Другой сторож, дежуривший в октябре, был большим знатоком телесериалов. Он смотрел без разбору даже всякую ерунду и пристрастил к этому занятию Пабло. Секрет заключался в том, чтобы, не особо вникая в содержание нынешней серии, стараться угадать, что ждет зрителей завтра. Еще они смотрели вместе передачи Алехандры и живо интересовались теле– и радионовостями.

Третий парень отнял у Пачо двадцать тысяч песо, которые были у него в кармане в день похищения, но в качестве компенсации пообещал приносить все, что тот пожелает. Особенно часто Пачо заказывал книги: романы Милана Кундеры, «Преступление и наказание», биографию генерала Сантандера де Пилар Морено де Анхель. Пожалуй, Пачо Сантос был единственным из своих сверстников-колумбийцев, кто слышал о Хосе Марии Варгасе Виле, колумбийском писателе, пользовавшемся в начале XX века всемирной известностью, и кого его произведения трогали до слез. Пачо их прочел почти все; охранник потихоньку таскал ему книги из дедушкиной библиотеки. А с матерью еще одного боевика Пачо несколько месяцев поддерживал оживленную переписку, пока ответственные за безопасность это не запретили. Кроме книг, Сантосу по вечерам приносили свежие газеты. Охранник, которому это было поручено, питал какую-то нутряную ненависть к журналистам. Особенно противен был ему один известный телекомментатор. Когда он появлялся на экране, охранник прицеливался в него из автомата и восклицал:

– Этого я даже бесплатно пристрелю!

Начальство Пачо не видел. Он знал, что боссы время от времени являлись в дом с проверкой, но к нему в комнату они не заходили, а рабочие совещания устраивали в кафе, в районе Чапинеро. С охранниками же у Пачо установились своеобразные отношения. С одной стороны, они в любой момент могли его убить, а с другой – признавали за ним право пытаться несколько улучшить условия своей жизни. Почти каждый день Пачо что-то выторговывал, а чем-то, наоборот, поступался. Ему так и не удалось добиться, чтобы его на ночь не приковывали к кровати, но зато он завоевал доверие охранников, играя с ними в «ремис», карточную игру, которую любят дети: в ней нужно собирать различные комбинации из десяти карт. Два раза в месяц незримое начальство присылало игрокам сто тысяч песо, которые они делили между собой. Но Пачо всегда проигрывал. Только спустя полгода парни признались в мухлеже и сказали, что порой специально давали ему возможность выиграть, иначе у него пропал бы энтузиазм. Шулера они были те еще…

Так протекала жизнь журналиста до Нового года. Пачо сразу понял: заточение будет долгим, – и старался наладить отношения с охраной, чтобы легче было его выносить. Однако гибель Дианы и Марины подорвала его оптимизм. Да и боевики, которые раньше его ободряли, теперь возвращались с улицы понурые. Все, похоже, замерло в ожидании Конституционной Ассамблеи. Проголосуют ли депутаты против экстрадиции, за амнистию? И Пачо задумал бежать. Но решил, что предпримет попытку побега, лишь когда все остальные возможности спастись будут исчерпаны.

Для Марухи и Беатрис тоже померк белый свет, когда в конце декабря рухнули надежды на освобождение. Однако в январе на горизонте опять немного прояснело, поскольку стали поговаривать, что двух заложников скоро выпустят на волю. Маруха и Беатрис, правда, не знали, сколько всего заложников осталось. Может, наркомафия похитила каких-то новых людей? Маруха не сомневалась, что отпустят не ее, а Беатрис. В ночь на 2 февраля, во время прогулки по двору, Дамарис это подтвердила. Дамарис даже купила на рынке губную помаду, румяна, тени для век и прочую косметику, чтобы они перед выходом на свободу навели марафет. Беатрис заранее побрила ноги, опасаясь, что в последний момент у нее не хватит времени.

Однако начальники, навестившие пленниц на следующий день, не внесли ясности в вопрос о том, кого именно должны освободить. И даже не подтвердили, что освобождение состоится. Чувствовалось, что это птицы высокого полета. Шефы (их было двое) заметно отличались от тех, кто приезжал раньше, были более коммуникабельны. Они не отрицали, что Невыдаванцы объявили о предстоящей выдаче двух заложников, но говорили, что, возможно, возникли непредвиденные препятствия. Все это напомнило пленницам обещания освободить их 9 декабря. Обещания, которые так и остались невыполненными.

Новые шефы старались приободрить заложниц. Заходя в комнату, они радостно заявляли:

– Дело идет на лад!

Однако никаких серьезных оснований для оптимизма не было. Заложницам с детским восторгом сообщали последние новости, но телевизор и радио вернуть отказывались, не давая женщинам возможности самим узнать, что происходит. Один из боссов, то ли по глупости, то ли по злобе, как-то раз на прощание обронил фразу, которая их до смерти перепугала, настолько она была двусмысленной:

– Не волнуйтесь, сеньоры, все закончится быстро.

Четыре дня женщин держали в напряжении, выдавая информацию в час по чайной ложке. На третий день сказали, что отпустят лишь одного заложника. Вероятно, это будет Беатрис, а Франсиско Сантоса и Маруху приберегут для более серьезных целей. Пленниц больше всего угнетала невозможность сравнить эти посулы с тем, что говорили другие. Особенно Альберто, который наверняка знал гораздо больше и понимал, в чем истинная причина возникшей неопределенности.

Наконец 7 февраля боссы явились раньше обычного и раскрыли карты: на волю выпустят Беатрис. Марухе придется подождать еще неделю, пока «кое-что уладят». Беатрис вдруг как прорвало, она буквально замучила разговорами сначала шефов, потом Дворецкого с женой и, наконец, охранников. Маруха в разговорах не участвовала. Ее душила злоба на мужа, который, как ей назойливо внушал внутренний голос, предпочел спасти сестру, а не жену. Она ярилась весь день и даже несколько дней спустя периодически ощущала прилив негодования.

Вечером Маруха подробно проинструктировала Беатрис, как надо рассказывать Альберто Вильямисару про их заточение, чтобы это никому не повредило. Ведь любая, даже самая незначительная оплошность могла стоить кому-то жизни. Поэтому Беатрис следовало рассказать брату все просто и правдиво, ничего не смягчая, но и не преувеличивая, не пытаясь оградить его от переживаний, но и не вызывая излишнего беспокойства. Голая правда – вот что ему нужно. И при этом никаких подробностей, по которым можно было бы установить, где держат заложников! Беатрис обиделась:

– Ты что, не доверяешь моему брату?

– Я доверяю ему больше всех на свете, – сказала Маруха. – Но все равно не надо ему рассказывать. Пусть об этом никто не знает, кроме нас с тобой. Смотри не подведи!

Маруха не зря опасалась. Зная импульсивность мужа, она понимала, что он может попытаться освободить ее силой, и ради всеобщего блага хотела этого избежать. Еще она передала через Беатрис просьбу, чтобы Альберто проконсультировался с врачом и выяснил, нет ли побочных эффектов у лекарства, которое она принимает для улучшения кровообращения. Остаток ночи ушел на разработку шифрованных сообщений, которые Марухе должны были передавать родные по радио и телевидению, а также в письмах, если вдруг им разрешат переписываться. Но в глубине души Маруха понимала, что ее наказы больше смахивают на завещание: как быть с детьми, как распорядиться антиквариатом и ценным имуществом, находящимся в их совместной собственности с мужем. Маруха так разволновалась, что охранник поспешил ее успокоить:

– Не бойтесь! Ничего с вами не будет!

Весь следующий день пленницы провели в тревожном ожидании и в разговорах, однако все было по-прежнему. Наконец в семь вечера дверь внезапно распахнулась и в комнату вошли два уже знакомых начальника и один новый. Они с порога заявили Беатрис:

– Мы за вами. Собирайтесь.

Беатрис перепугалась, вспомнив жуткую ночь, когда увели Марину. Тогда тоже вдруг распахнулась дверь и прозвучали те же слова, которые неизвестно что предвещали: свободу или смерть… Беатрис не понимала, почему и Марине, и ей сказали: «Мы за вами», – вместо того чтобы произнести долгожданное «Мы вас выпускаем». Пытаясь хитростью выведать правду, пленница спросила:

– Вы меня отпустите, как Марину?

Начальников передернуло.

– Не задавайте лишних вопросов! – сердито проворчал один из них. – Откуда мне знать?

– Одно с другим не связано. Это политика, – более спокойно добавил другой.

Но слово «освобождение», которое жаждала услышать Беатрис, так и не было произнесено. Хотя атмосфера была более обнадеживающей, чем когда уводили Марину. Командиры не спешили. Дамарис в короткой девчоночьей юбке принесла вино и кекс – полакомиться на прощание. Пленницам рассказали последние новости, которых они еще не знали: в Боготе независимо друг от друга похищены два крупных промышленника – Лоренсо Кинг Масуэра и Эдуардо Пуйана. Похоже, заказчики – опять Невыдаванцы. Хотя, с другой стороны, говорят, Пабло Эскобару не терпится сдаться, он устал рисковать. Говорят, бедняге приходилось скрываться даже в канализационных трубах! Марухе обещали в тот же вечер вернуть телевизор, чтобы она собственными глазами увидела Беатрис в кругу семьи.

Судя по всему, Маруха оказывалась права в своих умозаключениях. Она и раньше подозревала, что Марину убили, но теперь сомнений практически не осталось: слишком разнились проводы Марины и Беатрис. Ради Марины никакое начальство заранее не приезжало, чтобы ее подбодрить. Они вообще ее не удостоили своим появлением, а просто прислали за ней двух убийц, дав им лишь пять минут для выполнения приказа. Проводы с вином и сладкой выпечкой, которые устроили Беатрис, были бы кощунством, если бы Беатрис намеревались убить. Когда увели Марину, у пленниц отняли телевизор и радио, чтобы они не узнали об убийстве, а теперь обещали вернуть, чтобы подсластить Марухе пилюлю. Взвесив все эти обстоятельства, Маруха пришла к выводу, что Марину убили, а Беатрис собираются отпустить.

Шефы дали Беатрис на сборы десять минут, пока они выпьют кофе. Беатрис не могла даже помыслить о том, что эта ночь будет для нее, как и для Марины, последней. Она попросила зеркало: ей хотелось привести себя в порядок. Дамарис притащила большое зеркало в раме, украшенной золотистыми листьями. Маруха и Беатрис, три месяца не видевшие зеркала, прильнули к нему – и испытали едва ли не самое сильное потрясение за все время плена. Маруха подумала, что она не узнала бы себя, если бы встретила на улице.

– Я чуть не умерла от ужаса, – скажет она потом. – Худющая, лицо совершенно чужое… Как будто меня загримировали для какой-то театральной постановки.

Беатрис же, увидев свое бледное, осунувшееся лицо (она похудела на десять килограммов) в обрамлении длинных тусклых волос, в ужасе вскричала:

– Это не я!

Беатрис часто полушутя говорила: дескать, в день освобождения было бы стыдно плохо выглядеть. Однако у нее и мысли не было, что она выглядит настолько ужасно. Ну а когда начальник включил верхний свет, ей совсем стало дурно.

Охранник вызвался подержать перед ней зеркало, чтобы она могла причесаться. Беатрис хотела подкрасить глаза и губы, но Маруха ей не дала.

– Ты что?! Смотри, какая ты бледная! Куда тебе еще краситься?

Беатрис ее послушалась и лишь немного подушилась мужским лосьоном, который ей подарил Золотушный. Потом проглотила, не запивая, таблетку транквилизатора.

В холщовой сумке, куда Беатрис складывала свой скарб, лежала и одежда, в которой она была в вечер похищения. Однако Беатрис предпочла надеть розовый спортивный костюм – она его носила меньше, чем серый. Туфли без каблуков стояли под кроватью, но они были влажными и не подходили к спортивному костюму. Дамарис предложила Беатрис свои кроссовки, но они так убого выглядели, что Беатрис отказалась, притворившись, будто они ей жмут. Пришлось надевать туфли без каблуков. Волосы Беатрис собрала в хвост и завязала эластичной резинкой. Впрочем, нет худа без добра: в таком непритязательном виде она напоминала школьницу.

В отличие от Марины ей не стали надевать капюшон, а хотели заклеить веки лейкопластырем, чтобы потом она не смогла найти путь назад и никого не узнала. Беатрис испугалась, что пластырь приклеится к бровям и ресницам, так что придется их выдирать с корнем.

– Погодите, я вам помогу! – Она положила себе на веки вату, и ей залепили глаза пластырем.

Прощались быстро, без слез. Вернее, Беатрис чуть было не расплакалась, но Маруха этого не допустила, держась с нарочитой холодностью.

– Передай Альберто, пусть не волнуется за меня, я очень люблю его и детей, – сказала Маруха и поцеловала золовку.

Обе очень страдали. Беатрис прямо перед выходом обуял ужас: ей казалось, похитителям гораздо проще ее убить, чем выпустить на свободу. Маруха же боялась за Беатрис и за себя: как она останется одна с четырьмя охранниками? А вот мысль о том, что ее могут казнить, ей в голову не приходила.

Дверь закрылась. Маруха замерла, не зная, что делать дальше. Машины выехали из гаража и постепенно скрылись вдали. Маруху охватило чувство безмерного одиночества. Тут она вспомнила, что ей не вернули телевизор и радиоприемник. Неужели она опять не узнает, чем закончилась ночь?

Дворецкий уехал с Беатрис, но жена пообещала позвонить и договориться, чтобы Марухе принесли телевизор до половины десятого, когда показывают выпуск новостей. Однако никто ничего не принес. Маруха умоляла охранников пустить ее к телевизору, который стоял в гостиной, но ни они, ни Дворецкий не отважились на столь серьезное нарушение внутреннего распорядка. Через два часа Дамарис прибежала с радостным известием: Беатрис благополучно добралась домой и ведет себя очень осмотрительно, ничего лишнего не болтает, чтобы никому не навредить. Вся родня ринулась к ней. Альберто, естественно, тоже. В доме яблоку негде упасть.

Однако у Марухи все равно оставались сомнения. Она пыталась добиться, чтобы ей принесли хотя бы радио, и в какой-то момент потеряла над собой контроль: сцепилась с охранниками, не думая о последствиях. Впрочем, ничего серьезного не произошло. Охрана видела, как обращалось с Марухой начальство, и предпочла в очередной раз успокоить ее обещанием выдать радио. Позже в комнату заглянул Дворецкий и клятвенно заверил Маруху, что они доставили Беатрис в целости и сохранности в безопасное место и что сейчас уже вся страна узнала о ее воссоединении с семьей. Но Марухе-то хотелось собственными ушами услышать по радио голос Беатрис! Дворецкий пообещал принести приемник, но обманул. В полночь, обессилев от усталости и гнева, Маруха выпила две таблетки быстродействующего снотворного и не просыпалась до восьми утра.

Охранники не солгали. Беатрис вывели через внутренний дворик к гаражу и положили на пол автомобиля. Вне всякого сомнения, это был джип, поскольку им пришлось ее подсаживать, чтобы она встала на подножку. Поначалу машина тряслась на ухабах. Потом поехала по гладкому асфальту, и тут вдруг мужчина, сидевший рядом с Беатрис, начал бормотать какие-то бессмысленные угрозы. По голосу было понятно, что он страшно нервничает и не может этого скрыть. Голос был незнакомый, он сильно отличался от голосов начальников, которые приходили в дом.

– Вас будет ждать толпа журналистов, – сказал мужчина. – Будьте предельно осторожны. Любое неосторожное слово может стоить жизни вашей золовке. Запомните: мы с вами никогда не встречались и не разговаривали, а эта наша поездка длилась больше двух часов.

Беатрис молча слушала его грозные предупреждения, которые он повторял непонятно зачем – скорее всего для собственного успокоения. Трое мужчин, ехавших в машине, шепотом переговаривались. Беатрис узнала лишь голос Дворецкого, который, впрочем, говорил очень мало. Ее начала бить нервная дрожь: зловещие предчувствия еще могли сбыться.

– У меня к вам просьба, – внезапно произнесла Беатрис, не подавая виду, что волнуется. – У Марухи проблемы с сердцем. Мы хотели бы передать ей лекарство. Это возможно?

– Разумеется, – ответил мужчина. – Не беспокойтесь.

– Огромное спасибо! – откликнулась Беатрис. – Я все сделаю как надо, никого не подведу.

Наступило долгое молчание. Рядом проносились автомобили, громыхали грузовики, слышались обрывки мелодий и громкие голоса. Конвой Беатрис переговаривался шепотом. Затем один из мужчин снова обратился к ней:

– Тут полно патрулей. Если нас остановят, скажем, что вы моя жена. Мы вас везем в больницу. Вы такая бледная, это сойдет за правду.

Беатрис, немного успокоившись, съехидничала:

– В больницу с заклеенными глазами?

– А вам сделали операцию на глазах, – не растерялся мужчина. – Я вас посажу поближе и обниму за плечи.

Тревога похитителей была оправданна. Как раз в тот момент в нескольких районах Боготы горело семь городских автобусов, в которые городские отряды повстанцев подбросили зажигательные бомбы. Одновременно с этим бойцы ФАРК взорвали динамитом опору высоковольтной линии передач в поселке Какеса, пригороде Боготы, и пытались захватить сам поселок. Поэтому столичная полиция предприняла определенные действия для восстановления порядка, но для посторонних наблюдателей это было почти незаметно. На улицах, как всегда по четвергам в семь часов вечера, было шумно, полно машин, шоферы томились на светофоре, резко тормозили, чтобы избежать столкновения, посылали друг друга по матушке…

Похитители напряженно молчали.

– Мы сейчас вас высадим, – наконец сказал один из них. – Выходите быстро, а потом не спеша сосчитайте до тридцати – и можно будет отклеить пластырь. Идите вперед не оглядываясь и садитесь в первое попавшееся такси.

Беатрис сунули в руку купюру, свернутую в трубочку.

– Это на такси, – пояснил мужчина. – Тут пять тысяч.

Пряча деньги в карман брюк, Беатрис обнаружила еще одну таблетку транквилизатора и поспешила ее принять. Примерно через полчаса машина остановилась. Все тот же голос на прощание предупредил:

– Если скажете журналистам, что Марина Монтойя была с вами, мы убьем донью Маруху.

Мужчины засуетились, высаживая Беатрис, которая по-прежнему ничего не видела. Они страшно нервничали, толкались, отдавали противоречивые команды, чертыхались. Наконец Беатрис почувствовала под ногами землю.

– Все нормально, я уже стою, – сказала она.

Она застыла на тротуаре, прислушиваясь. Мужчины сели в машину и дали по газам. И тут же рванулась с места другая машина, которая, как только теперь догадалась Беатрис, следовала за ними. Беатрис не стала считать до тридцати, как ей велели. Вытянув руки вперед, она сделала пару шагов, и ей показалось, что она стоит посреди улицы. Она рывком отклеила пластырь и мгновенно узнала район Нормандия. В свое время Беатрис часто навещала здесь подругу, торговавшую украшениями. Она посмотрела на окна, в которых горел свет. Какое тут самое приветливое? Ей было стыдно ловить такси в таком затрапезном виде, поэтому она хотела попроситься в какую-нибудь квартиру и позвонить оттуда домой, чтобы за ней приехали. Но внезапно прямо перед ней остановилось желтое такси, вполне приличного вида. Молодой стройный шофер спросил:

– Вам куда?

Беатрис села в машину и только потом сообразила, что вряд ли такси очутилось здесь случайно. Впрочем, как ни странно, сознание того, что это последнее звено, связывающее ее с похитителями, придало Беатрис уверенности. Таксист спросил адрес, она по привычке ответила шепотом и не сразу догадалась, почему он ее не слышит. Лишь когда шофер повторил вопрос в третий раз, до Беатрис наконец дошло, в чем дело, и она ответила нормально.

Вечер был холодный, небо ясное, даже звезды кое-где мерцали. Водитель разговаривал с Беатрис мало, исключительно по необходимости, но внимательно следил за ней в зеркало заднего вида. Чем ближе такси подъезжало к дому, тем чаще и томительнее становились остановки на светофорах. За два квартала до дома она попросила водителя ехать помедленнее, думая увидеть репортеров, которых похитители наверняка уже оповестили о ее приезде. Но никого не было. Вот уже и дом впереди, но, как ни странно, Беатрис не испытывала ни особого волнения, ни восторга.

Счетчик показывал шестьсот песо. У шофера не нашлось сдачи с пяти тысяч, и Беатрис сказала, что пойдет домой разменять. Старик консьерж узнал ее и, не помня себя от радости, кинулся обнимать. Проводя в плену томительно долгие дни и полные ужаса ночи, Беатрис не сомневалась, что в момент встречи с близкими она испытает нечто, подобное тектоническому сдвигу: все ее существо будет потрясено. Но случилось наоборот: она была поразительно спокойна, ее внутреннее состояние напоминало тихую, безмятежную заводь. И только где-то глубоко-глубоко, на самом дне, еле ощутимо билось сердце, оглушенное транквилизаторами. Беатрис попросила консьержа расплатиться с таксистом и позвонила в свою квартиру.

Дверь открыл ее младший сын Габриэль. Крик его разнесся на весь дом:

– Мамааа!

На крик прибежала пятнадцатилетняя Каталина и бросилась маме на шею. Но тут же испуганно отпрянула:

– Мамочка! Ты почему так разговариваешь?

Этот маленький курьез разрядил обстановку. А Беатрис понадобилось еще несколько дней, чтобы перестать говорить шепотом: она делала это по привычке, даже когда вокруг было полно народу.

Дома ее ждали с утра. Три раза раздавались телефонные звонки, и какие-то неизвестные люди – наверняка из числа похитителей – объявляли, что сегодня Беатрис окажется на свободе. Звонило множество журналистов, пытавшихся узнать, когда именно это произойдет. После полудня слухи об освобождении сестры подтвердил и Альберто Вильямисар, которого оповестил по телефону Гидо Парра. Корреспонденты напряженно следили за развитием событий. За три минуты до приезда Беатрис одна из журналисток подбодрила Габриэля словами:

– Не волнуйся, сегодня маму отпустят.

И как раз когда Габриэль вешал трубку, раздался звонок в дверь.

Доктор Герреро дожидался жену в квартире Вильямисаров, предполагая, что Маруху освободят вместе с ней и они приедут туда. К семичасовому выпуску новостей он выпил три порции виски. Пленницы не появлялись. Герреро решил, что их в очередной раз обманули, и вернулся домой. Переодевшись в пижаму, он еще раз налил себе виски, лег в постель и включил «Радио Рекуэрдос», намереваясь задремать под убаюкивающие мелодии болеро. С тех пор как для него началось восхождение на Голгофу, он не брал в руки книг. Уже в полусне доктор услышал крик Габриэля.

Сохраняя завидное спокойствие, он вышел из спальни. Супруги, прожившие вместе двадцать пять лет, обнялись не спеша, не пролив ни слезинки, как будто расстались только вчера. Оба так часто предвкушали этот момент, что когда он наконец наступил, происходящее напоминало тысячу раз отрепетированный спектакль, который может растрогать кого угодно, но только не самих актеров.

Переступив порог квартиры, Беатрис тут же представила себе, как Маруха сидит в жалкой каморке одна-одинешенька, томясь неизвестностью, и позвонила Альберто Вильямисару. Он снял трубку после первого же звонка и, судя по голосу, был готов ко всему.

– Привет! Это я, Беатрис, – сказала она, но брат и так узнал ее по голосу. В ответ послышался глубокий, резкий вздох, похожий на кошачье шипение, а затем Вильямисар абсолютно бесстрастно спросил:

– Ты где?

– Дома.

– Прекрасно. Через десять минут я буду у тебя, – сказал Вильямисар. – До моего приезда ни с кем не разговаривай.

И действительно, он примчался ровно через десять минут, хотя когда Беатрис позвонила, уже укладывался ко сну. Вильямисар так спешил не только потому, что ему не терпелось поскорее обнять сестру и наконец-то получить из первых рук новости о похищенной жене. Помимо этого, важно было подготовить Беатрис к общению с журналистами и полицией. Его сын Андрес, заядлый гонщик, доставил отца точно в указанное время.

К этому моменту сумятица уже улеглась. Муж, дети, мать и две сестры Беатрис сидели в гостиной и жадно слушали ее рассказ. Альберто отметил, что сестра бледна – видимо, сказалось долгое заточение в темноте, – но зато помолодела: в спортивном костюме, туфлях без каблуков, с прической «конский хвост» она выглядела как школьница. На глаза Беатрис навернулись слезы, но брат не дал ей расплакаться, забросав вопросами про Маруху.

– Уверяю тебя, с ней все в порядке, – сказала Беатрис. – Там, конечно, тяжело, но терпимо. А Маруха – человек стойкий.

И, в свою очередь, поспешила задать вопрос, который ее волновал уже полмесяца:

– Ты знаешь телефон Марины?

Вильямисар решил, что гуманнее сказать правду:

– Ее убили.

Страшное известие вызывало у Беатрис запоздалый прилив ужаса. Если бы ей было известно о гибели Марины два часа назад, то она, наверное, умерла бы от страха на пути к освобождению. Беатрис разрыдалась и долго не могла остановиться. Вильямисар дал ей выплакаться, а сам тем временем распорядился, чтобы в квартиру пока никого не пускали. Нужно сначала решить, о чем можно рассказывать широкой публике, не подвергая риску жизнь людей, остающихся в плену.

Судя по некоторым подробностям, которые сообщила Беатрис, можно было составить примерное представление о том, где укрывали заложников. Чтобы обезопасить Маруху, Беатрис должна была рассказать прессе, что ее везли домой около трех часов и что климат в тех краях совсем не жаркий. В действительности же и время пути, и пересеченная местность, и то, что в выходные на улице почти до утра громыхала музыка, и рокот самолетов, и жара свидетельствовали о том, что убежище находилось в городе. Достаточно было допросить четверых, от силы пятерых священников, окормлявших район, чтобы выяснить, кто именно приходил кропить дом святой водой.

Террористы допустили и несколько других, еще более серьезных промашек, позволявших произвести силовую операцию с минимальным риском. Начинать ее следовало в шесть утра, после смены охранников, потому что сдавшие вахту засыпали как убитые после бессонной ночи и сопротивления оказать не могли. Беатрис сообщила важные сведения о планировке дома. Особенно ценным было то, что в патио можно попасть через калитку, возле которой пленницы лишь однажды видели вооруженного часового, а сторожевой пес оказался куда продажнее, чем сначала казалось по его грозному лаю. Неизвестно, правда, выставлена ли вокруг дома дополнительная охрана. Скорее всего нет, если судить по тому, какое разгильдяйство царило внутри. Но в любом случае это нетрудно узнать, как только удастся установить местонахождение дома. После трагедии с Дианой Турбай в успех силовой операции верилось меньше, чем когда-либо, но Вильямисар все равно имел ее в виду, если не останется никаких других вариантов. Пожалуй, это был единственный секрет, которым он не поделился с Рафаэлем Пардо.

Беатрис мучилась угрызениями совести, ведь она пообещала Марухе не разглашать сведений, которые помогли бы организовать вооруженное нападение на дом. Но Беатрис приняла нелегкое решение рассказать брату все, увидев, что он не хуже ее с Марухой осознает опасность силовой операции. А освобождение Беатрис свидетельствовало о том, что, несмотря на все трудности и препоны, путь к переговорам остается открытым.

Наутро посвежевшая, выспавшаяся Беатрис устроила пресс-конференцию в доме своего брата, где буквально все было завалено цветами. От нее журналисты и общественность смогли наконец узнать правду об ужасах плена, но при этом она не дала никаких зацепок тем, кому могло взбрести в голову действовать на свой страх и риск, подвергая опасности жизнь Марухи.

В следующую среду Алехандра, уверенная в том, что Маруха уже знает про новый указ, решила снять импровизированную праздничную телепередачу. В последние недели, по мере продвижения переговоров, Вильямисар постарался преобразить квартиру, чтобы порадовать жену после освобождения. Библиотеку устроили там, где хотела Маруха, кое-где переставили мебель и перевесили картины. На видном месте водрузили статуэтку лошади породы хэкью, выведенной еще при Танской династии. Маруха привезла ее из Джакарты и считала лучшим трофеем в своей жизни. В последний момент вдруг вспомнили, что ей не нравился коврик в ванной, и поспешили купить новый, посимпатичнее. Преображенная, сверкающая чистотой квартира стала съемочной площадкой для эксклюзивной передачи, из которой Маруха должна была узнать о новом интерьере еще до возвращения домой. Получилось великолепно. Правда, они не знали, видела ли передачу Маруха.

Беатрис очень быстро пришла в себя. Одежду, которая была на ней в день возвращения, она положила в холщовую сумку, выданную в плену, чтобы не чувствовать гнетущего запаха тюрьмы, от которого до сих пор неожиданно просыпалась посреди ночи. Муж помогал ей восстановить душевное равновесие. Призрак прошлого потревожил ее лишь дважды: то был голос Дворецкого, раздавшийся в телефонной трубке. В первый раз он отчаянно завопил:

– Лекарство! Лекарство!

Когда Беатрис узнала голос, у нее кровь застыла в жилах. Но она все же набралась духу и переспросила тем же тоном:

– Какое лекарство? Какое лекарство?

– Лекарство для сеньоры! – проорал Дворецкий.

До Беатрис дошло, что он хочет узнать название лекарства для сосудов, которое принимала Маруха.

– Вазотон, – сказала Беатрис и, успокоившись, поинтересовалась: – Как дела?

– У меня хорошо, – ответил Дворецкий, – спасибо.

– Да не у вас! – поморщилась Беатрис. – У нее.

– Ах у нее… – протянул Дворецкий. – У нее все хорошо, не волнуйтесь!

Беатрис швырнула трубку и расплакалась от нахлынувших воспоминаний о жуткой жизни в плену: гадкой еде, грязном туалете, о том, как все дни были похожи один на другой… Какой же одинокой должна чувствовать себя Маруха, сидя в этой вонючей комнате!

На всякий случай в спортивный раздел новостной телепередачи вскоре была вставлена загадочная реклама: «Принимайте басотон!» Название лекарства нарочно исказили, чтобы никто из производителей не заявил протест против использования его продукции в непонятных целях.

Второй раз Дворецкий позвонил через несколько недель, и выглядело это совсем иначе. Беатрис не сразу узнала голос: он постарался его изменить. Да и тон был совсем другой, отечески наставительный.

– Помните, о чем мы договаривались? Доньи Марины с вами не было. И никого другого тоже!

– Не волнуйтесь, я помню, – ответила Беатрис и повесила трубку.

Гидо Парра, опьяненный первыми успехами в переговорах, объявил Вильямисару, что освобождение Марухи – это вопрос трех дней. Вильямисар постарался донести это до жены, выступив по радио и телевидению. Кроме того, Алехандра, послушав рассказы Беатрис о жизни в плену, не сомневалась, что ее передачи доходят до адресата. И взяла у Беатрис получасовое интервью, в котором та поведала обо всем, что могло интересовать Маруху: как ее освободили, как поживают дети и друзья, что происходит дома, когда можно надеяться выйти на свободу.

С той поры в каждой своей авторской передаче Алехандра сообщала массу подробностей о жизни близких: какую одежду они носят, какие покупки делают, кто приходил к ним в гости. «Мануэль уже приготовил свиной окорок», – звучало в передаче, и только Маруха понимала, что в ее доме все остается по-старому. Какими бы смешными ни казались эти ухищрения, их целью было подбодрить Маруху, показать ей, что жизнь продолжается.

Однако дни шли, а никаких признаков близящегося освобождения Марухи не было. Гидо Парра увязал в путаных объяснениях и вел себя как ребенок: не подходил к телефону, куда-то исчезал. Вильямисар призвал его к порядку. Парра опять начал разводить турусы на колесах. Ситуация, сказал он, осложнилась из-за того, что полиция усиленно творит беспредел в Медельине. И пока правительство не пресечет эти жестокие репрессии, трудно надеяться на чье-либо освобождение. Вильямисар оборвал его:

– Мы так не договаривались! Все упиралось в новый указ. Он издан. Теперь это долг чести, нечего играть со мной в игрушки!

– Вы не представляете, как противно быть адвокатом этих типов! – заныл Парра. – Тут ведь не о деньгах речь идет, а о том, что они меня укокошат, если останутся недовольны. Что прикажете делать в такой ситуации?

– Давайте ее сперва проясним, – сказал Вильямисар. – В чем загвоздка?

– В том, что пока полиция не прекратит бойню и не накажет виновных, освобождение Марухи невозможно. Вот так.

Вильямисар в ярости разразился проклятиями в адрес Эскобара. А потом добавил, обращаясь к Гидо Парре:

– Убирайтесь с моих глаз! Не знаю, как Эскобар, а я вас точно убью!

И Гидо Парра исчез, напуганный не только резкой реакцией Вильямисара, но и неистовством патрона, который, похоже, не простил ему превышения полномочий на переговорах. Эрнандо Сантос понял, что Гидо Парра в панике, когда тот позвонил и пролепетал про письмо, которое поручил ему передать Эскобар. Дескать, письмо такое ужасное, что он даже боится его прочитать.

– Он безумен! – всхлипнул Гидо Парра. – Его никто не утихомирит… А значит, мне остается одно: бесследно исчезнуть.

Понимая, что таким образом прервется единственная связь с Пабло Эскобаром, Эрнандо Сантос пытался уговорить Гидо Парру остаться. Но без толку. Напоследок Гидо умолил Сантоса оформить ему визу в Венесуэлу и договориться о том, чтобы его сын закончил бакалавриат в боготинской Современной гимназии. По неподтвержденным слухам, Парра спрятался в одном из монастырей Венесуэлы, где жила его сестра-монахиня. И о нем ничего не было известно, пока 16 апреля 1993 года в Медельине не обнаружили его труп, спрятанный вместе с телом сына-бакалавра в багажнике какой-то машины без номеров.

Вильямисар довольно долго переживал свое поражение. Ну зачем, зачем он поверил Эскобару на слово? Казалось, все пропало. Пока шли переговоры, он постоянно держал в курсе событий доктора Турбая и Эрнандо Сантоса, которые теперь тоже не имели никаких известий от Эскобара. Вильямисар виделся с ними почти каждый день и старался не рассказывать им о своих злоключениях, а делился только ободряющими новостями. Он подолгу засиживался в доме экс-президента, который стойко воспринял смерть дочери, но смотреть на эту стойкость без слез было нельзя, потому что Турбай замкнулся, ничего по этому поводу не говорил. И вообще как будто бы стал невидим. Эрнандо Сантос, надеявшийся только на посредничество Парры в деле освобождения сына, тоже впал в глубокое уныние.

После убийства Марины и особенно после того, как о нем было так грубо, нагло заявлено, встал неизбежный вопрос, что делать дальше. Почетные граждане исчерпали свои возможности на переговорах, никаких других авторитетных посредников на горизонте не было. Надеяться на добрую волю Эскобара или на какие-нибудь методы косвенного воздействия смысла не имело.

Прекрасно понимая, во что он влип, Вильямисар изливал душу Рафаэлю Пардо:

– Представляете, что я чувствую?! Сколько мучений причинил Эскобар за эти годы мне и моей семье! Сначала он мне угрожал. Потом устроил покушение, и я только чудом спасся от смерти. Тогда он снова стал угрожать. Потом убил Галана, похитил мою жену и сестру. А теперь еще хочет, чтобы я защищал его права!

Но жалуйся – не жалуйся, а жребий был брошен. Единственный надежный путь к освобождению заложников вел в логово льва. Иными словами, Вильямисару оставалось только одно: полететь в Медельин, разыскать Пабло Эскобара и все обсудить напрямую.

Глава 8

Главный вопрос состоял в том, как отыскать Пабло Эскобара в городе, где свирепствовало насилие. В начале 1991 года, за первые два месяца там было совершено тысяча двести убийств – по двадцать в день. А каждые четыре дня происходили массовые убийства. Почти все вооруженные группировки вступили в сговор и начали эскалацию террора, самую страшную за всю историю страны. Центром терроризма стал Медельин. За относительно короткое время там убили четыреста пятьдесят семь полицейских. По данным департамента госбезопасности, на службе у Эскобара состояло две тысячи местных жителей, среди которых было много подростков, зарабатывавших себе на жизнь охотой на полицейских. За каждого убитого офицера полиции они получали по пять миллионов песо, за агента – по полторы, а за раненого – по восемьсот тысяч. 16 февраля 1991 года в Медельине на площади Быков при взрыве автомобиля, начиненного ста пятьюдесятью килограммами динамита, погибли три унтер-офицера и восемь агентов полиции. А заодно были убиты еще девять человек, случайно оказавшихся на этом месте, и сто сорок три ранены.

Пабло Эскобар винил во всем Элитный корпус, которому было поручено вести борьбу с наркомафией. Этот корпус создал в 1989 году президент Вирхилио Барко, отчаявшись навести четкий порядок в армии и полиции. Формированием корпуса занималась Национальная полиция, поскольку армию стремились максимально уберечь от пагубного влияния наркотиков и втягивания во внутренние конфликты. Поначалу в состав корпуса входило лишь триста человек, имевших в своем распоряжении вертолеты и прошедших подготовку в Особой воздушной службе, подразделении спецназа Вооруженных сил Великобритании.

Новый корпус начал действовать в районе среднего течения реки Магдалена, в центре страны, когда латифундисты создавали собственные военизированные отряды для защиты от повстанцев, и борьба эта была в самом разгаре. Позже от Элитного корпуса отпочковалось подразделение спецназа, способное вести боевые действия в городах. Оно обосновалось в Медельине и действовало на свое усмотрение, подчиняясь напрямую Главному управлению полиции в Боготе, и по природе своей деятельности не могло не превышать своих полномочий. Это породило смятение не только среди преступников, но и среди местных властей, которые с большой неохотой мирились с существованием некоей автономной, не подчинявшейся им силы. А Невыдаванцы – те вообще ополчились на спецназ, обвиняя его во всевозможном нарушении прав человека.

Жители Медельина знали, что Невыдаванцы не на пустом месте обвиняют спецназ в убийствах и произволе, они все это видели своими глазами, хотя в большинстве случаев подобные факты официально не признавались. Колумбийские и международные правозащитные организации выражали протест, в ответ правительство мычало нечто невразумительное. Спустя несколько месяцев, правда, было решено, что все облавы должны происходить при надзоре представителя Генеральной прокуратуры, однако это повлекло за собой неизбежную бюрократизацию оперативных действий.

На правосудие особо надеяться не приходилось. Судьи и судейские чиновники, получавшие скудное жалованье, которого и на жизнь-то хватало с трудом, не то что на обучение детей, оказались перед страшным выбором: или быть убитыми, или продаться наркомафии. Самым потрясающим в этой истории было то, что многие предпочли умереть.

Пожалуй, наиболее ярким проявлением колумбийского колорита было то, что жители Медельина проявили тогда удивительную способность приноровиться ко всему, и к хорошему и к плохому. Возможно, это и есть крайняя форма отваги?.. Большинство даже не подозревало, что их город, который всегда был самым прекрасным, самым оживленным и гостеприимным городом страны, превратился за последние годы в самое опасное место на Земле. В столетней истории насилия в Колумбии уличный терроризм был большой редкостью. Даже участники партизанских войн, которые вообще-то прибегали к террору, осуждали его, называя недостойной формой революционной борьбы. Народ привык опасаться возможного террора, но совсем другое было жить в постоянной тревоге, не зная, что произойдет в следующий момент: то ли бомба, подложенная в школу, разорвет детей на куски, то ли взорвется летящий самолет, то ли овощи на рынке. Брошенные наугад гранаты, убивающие невинных людей, и анонимные телефонные угрозы стали самой главной опасностью, подстерегающей горожан в повседневной жизни. Однако если верить статистике, экономическая ситуация в Медельине от этого не ухудшалась.

Раньше у нас была мода на наркоторговцев, поскольку их окружал ореол таинственности. Они пользовались полной безнаказанностью и имели авторитет в народе, творя дела милосердия в кварталах бедноты, где, будучи изгоями общества, провели свои детские годы. Арестовать их (если бы кто-нибудь этого захотел) не составляло никакого труда: достаточно было послать за ними полицейского, и тот разыскал бы их в два счета. Однако большинство колумбийцев взирало на наркомафию с любопытством и интересом, и это сильно смахивало на одобрение. Политики, промышленники, коммерсанты, журналисты, да и просто плуты охотно веселились на празднествах, которые постоянно устраивались в имении «Неаполь» под Медельином, где Пабло Эскобар завел зоопарк с жирафами и бегемотами, выписанными из Африки. А перед парадным въездом была выставлена авиетка, на которой экспортировали первую партию кокаина.

Везучий и осмотрительный Эскобар одолел конкурентов и превратился в легендарную личность, которая управляла всем, сама оставаясь в тени. Его выверенные, взвешенные заявления были так похожи на правду, что сбивали людей с толку. Когда Эскобар был в зените славы, жители Медельина воздвигали алтари с его портретом и зажигали перед ним свечи. Считалось, что он способен творить чудеса. Ни один колумбиец за всю историю страны не умел так ловко обрабатывать общественное мнение. Ни один так мастерски не умел подкупать. Но самые страшные беды проистекали из того, что Пабло Эскобар был начисто лишен способности различать добро и зло.

И вот с этим-то фантастическим человеком-невидимкой Альберто Вильямисар вознамерился встретиться в середине февраля, чтобы тот вернул ему жену. Для начала он постарался установить контакт с тремя братьями Очоа, надежно укрывшимися за стенами тюрьмы Итагуи. По договоренности с президентом Рафаэль Пардо дал Альберто зеленый свет, но предупредил о границах: это не переговоры от имени правительства, а просто разведка. Альберто не имел права заключать с Эскобаром соглашений, которые могут потребовать встречных шагов от правительства, однако правительство заинтересовано в сдаче Невыдаванцев властям в рамках новой политики. Такая постановка вопроса навела Вильямисара на мысль изменить стратегию переговоров и не упирать, как раньше, на освобождение заложников, а сконцентрироваться на том, что Пабло Эскобару необходимо явиться с повинной. А уж из этого само собой вытечет освобождение заложников.

Так начались новый этап тюремной жизни Марухи и новая фаза борьбы Вильямисара. Возможно, Эскобар собирался отпустить ее вместе с Беатрис, однако трагическая гибель Дианы Турбай изменила его планы. Для Эскобара она стала настоящей катастрофой. Мало того что его обвиняли в убийстве, которого он не заказывал, так он еще и лишился ценнейшего козыря в своей игре, и это окончательно осложнило ему жизнь. Ну а полиция после убийства Дианы так рассвирепела, что Эскобару пришлось залечь на дно.

После смерти Марины в его руках оставались Диана, Пачо, Маруха и Беатрис. Решись он в то время убить кого-нибудь из заложников, его выбор скорее всего пал бы на Беатрис. После ее освобождения и гибели Дианы в колоде было лишь две козырных карты: Пачо и Маруха. Раньше Эскобар предпочел бы придержать Пачо в расчете на выгодный обмен. Но Маруха неожиданно повысилась в цене, поскольку Вильямисар упорно вел переговоры, пока правительство не решило придать формулировкам указа большую четкость. С тех пор посредничество Вильямисара стало для Эскобара единственным средством к спасению. А единственной гарантией посредничества было удержание Марухи в плену. Так что они были обречены друг на друга.

Прежде всего Вильямисар навестил донью Индию Кинтеро, чтобы узнать подробности ее встречи с братьями Очоа. Облик Нидии дышал благородством, мужеством и сдержанной скорбью. Она пересказала Вильямисару свои разговоры с сестрами Очоа, с патриархом семейства Фабио-старшим и с молодым Фабио, сидевшим в тюрьме. У Альберто сложилось впечатление, что Нидия смирилась со страшной гибелью своей дочери, ей уже не хотелось мстить и причинять ответную боль. Она стремилась лишь к одному: пусть хотя бы такой ценой в стране установится мир. Нидия дала Вильямисару письмо для Эскобара с пожеланием, чтобы после смерти Дианы никто из колумбийцев больше не переживал такого горя, какое переживает сейчас ее несчастная мать. Сразу заявив, что правительство не может прекратить зачистки, направленные на борьбу с наркотерроризмом, Нидия тем не менее признала, что оно вполне может воспрепятствовать попыткам силового освобождения заложников, ведь и их родственники, и сама власть, да и вообще все вокруг понимают, насколько это опасно. Если во время очередной облавы полиция случайно наткнется на заложников, может произойти непоправимое, как произошло с ее дочерью. «Поэтому, – говорилось в письме, – я от всего сердца, переполненного болью, но при этом не таящего зла, смиренно умоляю вас освободить Маруху и Франсиско». А заканчивалось послание неожиданной просьбой: «Продемонстрируйте словом и делом, что вы не желали Диане смерти».

Спустя несколько месяцев, уже сидя в тюрьме, Эскобар признался, что был изумлен, получив от Нидии письмо, в котором не было ни тени ненависти и даже упрека. «Как я теперь жалею, – написал Эскобар, – что у меня тогда не хватило духу ей ответить».

Заручившись письмом Нидии и негласной отмашкой правительства, Вильямисар отправился в Итагуи к братьям Очоа. Охраняли Альберто два сотрудника госбезопасности, а медельинская полиция приставила к нему еще шестерых своих молодцов. Очоа только-только обосновались в блоке высокого уровня безопасности, попасть в который можно было, лишь миновав трехуровневый контроль, где каждый раз долго и нудно проверяли документы. Здание из неоштукатуренного кирпича напоминало недостроенную церковь. Пустынные коридоры, в которых на видном месте была установлена сигнализация, и узкие лестницы с перилами из желтых труб привели Вильямисара в просторное помещение на третьем этаже, где три брата Очоа мотали срок, занимаясь от скуки изготовлением конской упряжи: седел и прочих элементов сбруи. Вся семья была в сборе: дети, сестры, свояки. Самая энергичная из сестер, Марта Ньевес, и Мария Лия, жена Хорхе Луиса, оказали гостю почести, положенные по законам местного гостеприимства.

Встреча была назначена на обеденное время, и в патио под навесом Вильямисара поджидал стол, накрытый на двенадцать персон. Стены патио украшали плакаты с изображением киноартистов, а помимо стола, там еще имелись тренажеры для занятия физкультурой. В целях безопасности еду готовили в расположенной неподалеку усадьбе Ла-Лома, официальной резиденции семейства Очоа, и в тот день на столе красовалась целая выставка аппетитных креольских блюд. Во время еды, как принято в Антьокии, говорили только о еде.

После обеда были соблюдены все необходимые формальности для созыва семейного совета, и начался диалог. Он оказался совсем не таким простым, как можно было предположить по гармонии, царившей за столом. Первым взял слово Вильямисар. Он говорил в своей обычной манере: медленно, взвешенно, обстоятельно, стараясь предвосхитить вопросы и заранее на них ответить. Вильямисар подробно рассказал о своих переговорах с Гидо Паррой и о том, как они неожиданно прервались. А в конце заявил, что, по его глубокому убеждению, спасти Маруху можно, только установив личный контакт с Пабло Эскобаром.

– Давайте попробуем прекратить зверства, – предложил Вильямисар. – Будем договариваться, а не совершать новые ошибки. Прежде всего хочу, чтобы вы знали: вероятность силовой операции по освобождению заложников равна нулю. Я предпочитаю переговоры, мне важно знать, что происходит, чего вы добиваетесь.

Старший из братьев, Хорхе Луис, завел речь о лишениях, выпавших на долю Очоа в этой грязной войне, объяснил, почему они решили сдаться властям, с какими трудностями столкнулись и как страшно боялись, что Конституционная Ассамблея не отменит экстрадицию.

– Нам эта война далась очень тяжело, – пожаловался Хорхе Луис. – Вы не представляете, сколько мы хлебнули, как страдали наши родные и друзья. Чего только с нами не делали!

Он перечислил голые факты: его сестра Марта Ньевес была арестована; Альфонсо Карденас, зять, схвачен в 1986 году и убит; Хорхе Иван Очоа, дядя, в 1983-м арестован; двоюродные братья Марио Очоа и Гильермо Леон Очоа арестованы и убиты.

Вильямисар не остался в долгу, заявив, что он тоже пострадал от этой войны и что теперь им предстоит вместе платить по счетам.

– Я хлебнул не меньше вашего, – сказал Вильямисар. – В 86-м Невыдаванцы пытались меня убить. Мне пришлось скрываться от них на другом конце света, но они и там хотели меня достать. А теперь похитили мою жену и сестру.

Вильямисар не жаловался, а просто показывал, что претензии тут обоюдные.

– Все это беспредел, – подытожил Альберто, – и с ним пора кончать. Надо, чтобы между нами возникло взаимопонимание.

Говорили только он и Хорхе Луис. Остальные мужчины слушали их в гробовом молчании; женщины тоже не вмешивались в разговор, а молча ухаживали за гостем.

– Мы ничего не можем поделать, – сказал Хорхе Луис. – Тут уже была донья Нидия. Мы ей посочувствовали, но ответили то же самое. Нам не нужны проблемы.

– Пока война продолжается, вы все в опасности, даже за стенами этой тюрьмы, – не сдавался Вильямисар. – Если же все поскорее закончить, и ваши папа с мамой, и остальные родственники останутся целы. Но это не закончится, пока Эскобар не сдастся властям, а Маруха с Франсиско не вернутся домой. И учтите, не дай Бог их убьют! Тогда никому из вас несдобровать, всем придется расплачиваться, всем до единого!

Беседа в тюрьме длилась три часа и очень напоминала схватку двух упрямых баранов, которые, сцепившись рогами, все ближе подходили к краю пропасти. Вильямисар оценил крестьянский практицизм Очоа. А на них произвели впечатление прямота и искренность гостя. Они когда-то жили в Кукуте, родных краях Вильямисара, там у них осталось много знакомых, и они хорошо понимали психологию жителей тех мест. Под конец два других брата Очоа тоже вступили в разговор, а Марта Ньевес постаралась разрядить обстановку искрометным креольским юмором. И хотя мужчины долго отказывались вмешиваться в войну, от которой они постарались укрыться за тюремными стенами, постепенно доводы Вильямисара заставили их кое о чем призадуматься.

– Ну хорошо! – кивнул Хорхе Луис. – Мы свяжемся с Пабло и сообщим, что вы были у нас. Но вообще-то я вам советую поговорить с моим отцом. Он живет в Ла-Ломе и будет очень рад с вами познакомиться.

И Вильямисар отправился в Ла-Лому в сопровождении семейства Очоа и всего двух телохранителей из Боготы. Местных пришлось отпустить, потому что Очоа решили, что столь многочисленная охрана будет слишком бросаться людям в глаза. Доехав до ворот усадьбы, все вышли из машин и прошли около километра пешком по аллее, окаймленной деревьями с густой, аккуратно подстриженной кроной. Несколько безоружных (по крайней мере на первый взгляд) мужчин преградили охранникам дорогу и предложили пойти в другую сторону. Те заволновались, но их вежливо успокоили и урезонили.

– Пойдемте с нами, вы пока перекусите, – предложили телохранителям, – а доктор поговорит с доном Фабио.

Аллея выходила на площадку, в глубине которой виднелся большой, капитальный дом. На террасе, с которой открывалась панорама лугов, простиравшихся до самого горизонта, гостя поджидал почтенный патриарх семейства. Рядом с ним стояло много женщин, принадлежащих к клану Очоа. Почти все они были в трауре по мужчинам, погибшим в войне с правительством. Хотя было время сиесты, стол ломился от еды и напитков.

Едва обменявшись приветствиями с доном Фабио, Вильямисар понял, что старик уже все знает про разговор, состоявшийся в тюрьме. Значит, можно было не тратить времени на предисловия. Поэтому Вильямисар ограничился повторением главного: обострение конфликта может нанести страшный урон обширному и процветающему семейству Очоа, которое не обвиняется ни в убийствах, ни в терроризме. Сейчас трое сыновей дона Фабио в безопасности, но будущее непредсказуемо. Так что они, как никто другой, должны быть заинтересованы в достижении мира. А мира не будет, пока Эскобар не последует примеру братьев Очоа.

Дон Фабио сидел с невозмутимым видом и внимательно слушал, слегка кивая головой, когда мнение Вильямисара совпадало с его собственным. Затем кратко и категорично, в стиле эпитафии, за пять минут изложил свои соображения. А они сводились к тому, что любые действия не принесут результата, пока не будет самого главного: личной встречи с Эскобаром.

– Так что начинать надо с этого конца, – сказал старик и добавил, что Вильямисару это вполне по плечу, поскольку Эскобар доверяет только тем, чье слово – кремень.

– Вы как раз такой человек, – подытожил дон Фабио. – Только надо ему это доказать.

Переговоры начались в десять утра за стенами тюрьмы и завершились в шесть вечера в Ла-Ломе. Главным их результатом стало то, что лед тронулся. Вильямисар и Очоа наметили общую цель (ранее уже заданную правительством): необходимо вынудить Эскобара сдаться. Вдохновленный Вильямисар хотел поскорее встретиться с президентом, но по возвращении в Боготу его ждали плохие новости. Теперь уже и президент на своем горьком опыте убедился, как больно бывает человеку, когда у него похищают родственников.

Случилось это так: его кузена Фортунато Гавирию Болеро, с которым Гавирия был очень дружен с детства, похитили прямо из загородного дома в Перейре четверо вооруженных бандитов в масках. Однако президент не отменил совещания с местными властями на острове Сан-Андрес и улетел на него в пятницу вечером, так и не получив подтверждения, что похищение его брата – дело рук Невыдаванцев. В субботу утром Гавирия нырял с аквалангом, а когда вынырнул, ему доложили, что похитители (судя по всему, не имевшие отношения к Эскобару) убили Фортунато и тайно закопали его без гроба в чистом поле. При вскрытии в легких покойника обнаружили землю. Похоже, его закопали живым.

Первым желанием президента было отменить региональное совещание и немедленно вернуться в Боготу, однако врачи воспротивились. Человеку, который провел целый час под водой на глубине шестидесяти футов, рекомендуется хотя бы сутки воздерживаться от авиаперелетов. Гавирия послушался, и вся страна видела по телевизору, как он с мрачным видом председательствовал на совете. Но в четыре часа, наплевав на советы врачей, президент возвратился в столицу и занялся похоронами. Впоследствии, говоря о том, что тот день был одним из самых тяжелых в его жизни, Гавирия горько шутил:

– Я был единственным колумбийцем, который не мог пожаловаться президенту.

Отобедав с Вильямисаром в тюрьме, Хорхе Луис Очоа тут же послал Эскобару письмо, уговаривая его сдаться властям. Вильямисара он охарактеризовал как серьезного сантандерца, которому вполне можно доверять. Ответ Эскобара последовал незамедлительно: «Скажи сукину сыну, чтобы он ко мне не совался». Вильямисар узнал об этом от Марты Ньевес и Марии Лии, которые позвонили ему по телефону. Они, однако, уговаривали его вернуться в Медельин и продолжить поиски контактов. На сей раз Альберто приехал один. В аэропорту он взял такси, которое довезло его до отеля «Интерконтиненталь». А оттуда минутчерез пятнадцать его забрал шофер, работавший у Очоа. Симпатичный парнишка лет двадцати, явно большой шутник, довольно долго наблюдал за Вильямисаром в зеркало заднего вида и наконец спросил:

– Вам очень страшно?

Вильямисар усмехнулся.

– Не волнуйтесь, доктор, – успокоил его парень, добавив с явной иронией: – С нами вы в полной безопасности. Даже не сомневайтесь!

Шутка приободрила Вильямисара и вселила в него уверенность, которой он больше не терял ни в этой, ни в дальнейших поездках. Он так и не понял, велась ли за ним слежка, но постоянно ощущал над собой покров какой-то сверхъестественной силы.

Судя по всему, Эскобар не считал себя обязанным Вильямисару, хотя тот добился от президента указа, дававшего гарантии против экстрадиции. Однако Эскобар расчетливо, как опытный карточный шулер, взвесил все обстоятельства и решил, что за указ он расплатился освобождением Беатрис. А по старым счетам с ним никто не расквитался. И все же Очоа советовали Вильямисару не опускать руки.

Поэтому он не обратил внимания на брань в свой адрес и продолжил поиски контакта. Очоа его поддерживали. Он еще пару раз ездил в Медельин, чтобы наметить совместный план действий. Хорхе Луис отправил второе письмо Эскобару, гарантируя, что правительство не применит экстрадицию и сохранит ему жизнь. Ответа не последовало. Тогда решили, что Вильямисар должен сам написать Эскобару, изложив свое видение ситуации и свои предложения.

Письмо было написано 4 марта в камере братьев Очоа при активном содействии Хорхе Луиса, который подсказывал, что стоит написать, а что – нет. Вильямисар начал с признания того, что для достижения мира и согласия крайне важно уважать права человека. «Однако нельзя не отметить, что разговоры о нарушении прав неуместны в устах тех, кто сам эти права попирает и нарушает». Такой подход мешает сближению сторон и перечеркивает положительные результаты, которых автору письма удалось добиться в течение многомесячных переговоров об освобождении жены. Ни в чем не повинная семья Вильямисара стала жертвой страшного насилия: на его жизнь покушались, его свояка Луиса Карлоса Галана убили, супруга и сестра были похищены. «Нам с Глорией Пачон де Галан непонятна причина такой вражды, мы считаем это несправедливым», – заявил Альберто. Для достижения подлинного мира в Колумбии следует идти в прямо противоположном направлении – освободить Маруху и других журналистов.

Первая фраза ответного письма, присланного две недели спустя, была как удар хлыстом: «Мне очень жаль, уважаемый доктор, но я не могу пойти вам навстречу». Дело в том, пояснял Эскобар, что некоторые представители официальных кругов, по согласованию с родственниками заложников, уже предлагают не поднимать тему экстрадиции, пока все заложники не выйдут на свободу. Эскобар же считал такую постановку вопроса неправильной. Похищение заложников не может рассматриваться как попытка давления на Конституционную Ассамблею, поскольку оно было совершено до выборов. Рассуждая об этом, Эскобар внезапно обронил замечание: «Позвольте напомнить вам, доктор Вильямисар, как много людей пострадало от экстрадиции. Если к ним добавить еще двоих, это не сильно повлияет на ситуацию и на ход борьбы».

Однако он добавил это как бы невзначай, поскольку с момента обнародования указа Эскобар перестал манипулировать темой экстрадиции, которая утратила свою актуальность, а сосредоточился на том, что его противники нарушают права человека. Это был его коронный прием: одерживая мелкие победы, он постепенно завоевывал территорию, а затем, чтобы не являться с повинной, продолжал борьбу уже под другими предлогами, которые могли множиться до бесконечности.

Эскобар согласился с тем, что их с Вильямисаром объединяло желание защитить своих родных, но затем снова принялся обличать Элитный корпус, повинный в убийстве четырехсот юношей, проживавших в предместьях Медельина. И никто не наказал виновных! В свете столь страшного беззакония захват журналистов выглядит вполне оправданным: это попытка надавить на власть, чтобы та применила санкции к полицейским, которые повинны в убийствах. Удивляет, что никто из должностных лиц не попытался вступить с ним в прямой контакт для обсуждения темы заложников. Хотя все равно, тут же добавлял Эскобар, призывы и мольбы освободить заложников будут напрасны, ибо на кон поставлена жизнь его родных и близких. Письмо заканчивалось словами: «Если правительство не вмешается и не прислушается к нашим предложениям, Маруха и Франсиско будут казнены. В этом нет ни малейшего сомнения!»

Из письма явствовало, что Эскобар ищет контактов с высшими чиновниками. Он не отвергает возможности явки с повинной, однако заплатить за нее придется дороже, чем предполагалось. И Эскобар намерен получить все сполна, без скидок на сантименты. Вильямисар это понял и на той же неделе, повидавшись с президентом, ввел его в курс событий. Президент ограничился тем, что взял его доклад на заметку.

В те же дни Вильямисар посетил и генерального прокурора, ведь в новой ситуации следовало выработать новую тактику действий. Встреча оказалась плодотворной. Прокурор сообщил, что в конце недели намерен опубликовать доклад о гибели Дианы Турбай. В нем он возложит вину на полицию за неосмотрительные и несанкционированные действия, три офицера Элитного корпуса будут привлечены к ответственности. А еще, поделился секретом прокурор, он провел служебное расследование в отношении одиннадцати агентов полиции, которых Пабло Эскобар назвал поименно, и возбудил против них дела.

Прокурор сдержал слово. 3 апреля президент получил из Генеральной прокуратуры отчет о событиях, повлекших за собой гибель Дианы Турбай. Замысел операции, говорилось в отчете, возник 23 января, когда в следственные отделы полиции Медельина поступило несколько анонимных звонков. Звонившие сообщали о появлении вооруженных отрядов в горной части Копакабаны. В основном скопление людей с оружием наблюдалось в районе Сабанеты, особенно в усадьбах Вилья-дель-Росарио, Ла-Бола и Альто-де-ла-Крус. По меньшей мере один из звонивших дал понять, что там укрывают похищенных журналистов. Там же может находиться и Доктор. То есть сам Пабло Эскобар. Эти данные были упомянуты в аналитической сводке, которая легла в основу оперативных действий, начавшихся на следующий день. Однако о похищенных журналистах там не говорилось. Шеф Национальной полиции генерал-майор Мигель Гомес Падилья заявил, что вечером 24 января его проинформировали о запланированной утром операции по прочесыванию местности и «о возможном захвате Пабло Эскобара с группой наркоторговцев». Но похоже, о подозрениях насчет Дианы Турбай и Ричарда Бесерры ему тоже не докладывали.

Операция началась 25 января в одиннадцать утра. Из медельинского училища имени Карлоса Ольгина был послан отряд из семи офицеров, пяти унтер-офицеров и сорока агентов полиции. Командовал отрядом капитан Хайро Сальседо Гарсия. Через час выехал второй отряд во главе с капитаном Эдуардо Мартинесом Соланильей. В этом отряде было два офицера, два унтер-офицера и шестьдесят один агент. В докладе генпрокуратуры говорилось, что они не имеют данных об отправлении отряда капитана Элмера Эсекьеля Торреса Белы, которому была поручена проверка усадьбы Ла-Бола, где как раз и находились Диана и Ричард. Однако впоследствии, отвечая на вопросы Генпрокуратуры, капитан утверждал, что выехал на место операции в одиннадцать утра, имея в своем распоряжении шесть офицеров, пять унтер-офицеров и сорок агентов. Для оперативных действий было выделено четыре вертолета, оснащенных крупнокалиберными пулеметами.

Проверка усадеб Вилья-дель-Росарио и Альтоде-ла-Крус прошла без происшествий. Около часу дня начали прочесывать Ла-Болу. По словам унтер-офицера Ивана Диаса Альвареса, спускаясь с площадки, на которую сел вертолет, он услышал звуки выстрелов, доносившиеся с подножия горы. Побежав в этом направлении, он заметил девять или десять человек с винтовками и автоматами, которые спасались бегством.

– Мы на несколько минут остановились, пытаясь понять, откуда раздаются выстрелы, – рассказал Альварес, – и тут услышали, как кто-то внизу просит о помощи.

Унтер-офицер поспешно спустился вниз и увидел мужчину, который крикнул:

– Пожалуйста, помогите!

– Стой! – крикнул в ответ Альварес. – Ты кто?

Мужчина назвался Ричардом, сказал, что он журналист и что раненой Диане Турбай требуется помощь. А у Альвареса почему-то вдруг вырвалась фраза:

– Где Пабло?

– Не знаю, – ответил Ричард. – Пожалуйста, помогите!

Унтер-офицер осторожно приблизился. Подошли и другие полицейские.

– Для нас было неожиданностью обнаружить там журналистов, – завершил свой рассказ Альварес, – ведь цель операции была совсем другой.

Рассказ унтер-офицера почти слово в слово повторяет те показания Ричарда Бесерры прокуратуре. Позднее Ричард добавил к своим показаниям, что видел человека, стрелявшего в него и в Диану. Тот стоял метрах в пятнадцати, вытянув руки вперед и чуть отклонившись влево.

– Услышав выстрелы, я тут же бросился на землю, – сказал Ричард.

В отношении пули, которой была убита Диана, технический анализ показал, что она вошла в левый отдел поясницы и, пролетев вверх, сместилась вправо. Судя по характеру повреждений, пуля двигалась с высокой скоростью, от двух до трех тысяч футов в секунду, что примерно в три раза превышает скорость звука. Извлечь ее из тела не удалось, поскольку она распалась на три части, что соответственно изменило ее вес и форму. Однако последствия дальнейшего движения этих фрагментов также были смертельными. Почти наверняка можно сказать, что пуля калибра 5,56 мм выпущена из оружия, технические характеристики сходны или даже полностью совпадают с армейской универсальной винтовкой AUG австрийского производства, найденной на месте происшествия и не имеющейся на вооружении полиции. В отчете о вскрытии тела в качестве примечания говорилось: «Ожидаемая продолжительность жизни Дианы могла составить еще около пятнадцати лет».

Самым интригующим в этой истории было то, что на борту вертолета, перевозившего раненую Диану в Медельин, оказался некий мирный житель в наручниках. Два полицейских агента показали, что он выглядел как крестьянин лет тридцати пяти – сорока, смуглый, коротко подстриженный, довольно плотного телосложения, ростом метр семьдесят или чуть поменьше. На голове у него была матерчатая шляпа. Его задержали в ходе операции и как раз пытались выяснить, кто он такой, когда раздались выстрелы. Тогда пришлось надеть на него наручники и посадить в вертолет. Один из агентов добавил, что передал крестьянина унтер-офицеру, а тот допросил его в присутствии других полицейских и выпустил неподалеку от того места, где его обнаружили.

– Он тут ни при чем, – заявили полицейские, – выстрелы раздавались снизу, а мужчина был с нами наверху.

Эта версия опровергала утверждение, что мужчина был в вертолете. Однако члены экипажа настаивали на том, что они его там видели. Другие показания были еще более странными. Стрелок вертолета, старший капрал Луис Карлос Риос Рамирес, не сомневался в том, что мужчина летел с ними, а затем его в тот же день отправили назад, в зону оперативных действий.

Таинственный сюжет продолжился и 26 января, поскольку в районе Хирадорта, неподалеку от Медельина, обнаружили труп некоего Хосе Умберто Васкеса Муньоса, убитого тремя пулями девятимиллиметрового калибра, одна из которых угодила в грудь, а две – в голову. В картотеке следственного отдела имелась информация, что Муньос – член Медельинского картеля, за которым числятся тяжкие преступления. Следователи пометили его фотографию цифрой пять, смешали с фотографиями других преступников и показали тем, кто побывал в плену вместе с Дианой Турбай.

Эро Бусс сказал:

– Мне тут никто не знаком, но человек на снимке номер пять немного похож на бандита, которого я видел в первые дни после похищения.

Асусена Льевано сказала, что мужчина с пятой фотографии, только без усов, напоминает ночного охранника, который дежурил в доме, куда их с Дианой привезли в начале заточения. Ричард Бесерра узнал на снимке мужчину в наручниках, сидевшего в вертолете, однако пояснил:

– Форма лица похожа, но до конца я не уверен.

Орландо Асеведо тоже его узнал.

Наконец труп опознала жена Васкеса Муньоса, показавшая под присягой, что 25 января 1991 года в восемь часов утра ее муж вышел из дома и начал ловить такси. Но внезапно на него набросились двое полицейских, подъехавших на мотоциклах, и двое штатских и затолкнули его в машину. Он успел только вскрикнуть:

– Ана Лусия!

Но его уже увезли. Впрочем, показания жены во внимание не приняли, потому что больше свидетелей похищения Васкеса Муньоса не было.

«Таким образом, – говорилось в докладе Генпрокуратуры, – учитывая представленные доказательства, можно утверждать, что до начала операции в усадьбе Ла-Бола некоторые сотрудники полиции, отвечавшие за операцию, знали от задержанного Васкеса Муньоса, что в данном месте скрывают журналистов, и, весьма вероятно, после окончания операции информатор был убит». Подтвердился и факт двух других загадочных смертей во время облавы в Ла-Боле.

Отдел особых расследований, наоборот, пришел к выводу, что нет оснований утверждать, будто бы генерал Гомес Падилья или какие-то другие высшие чины колумбийской полиции были в курсе этих перипетий. Оружие, из которого смертельно ранили Диану, никем из полицейских не применялось. Спецназовцы, действовавшие в усадьбе Ла-Бола, несут ответственность не за ее смерть, а за гибель трех человек, трупы которых были обнаружены в районе оперативных действий. Поэтому в отношении военного следователя 93-го участка, его секретарши, а также экспертов департамента безопасности в Боготе будет официально проведено дисциплинарное расследование в связи с допущенными нарушениями принципиального и процессуального характера.

После публикации доклада Вильямисар почувствовал, что теперь у него есть повод написать Эскобару новое письмо. Как обычно, он послал его через братьев Очоа, присовокупив отдельное письмо к Марухе, которое слезно умолял ей передать. Пользуясь случаем, Вильямисар решил немного, в пределах школьной программы, просветить Эскобара относительно того, что власть в государстве делится на исполнительную, законодательную и судебную. И донести до него, что в рамках, определенных Конституцией и законами страны, президенту очень трудно управлять такой многочисленной и сложно устроенной организацией, как армия. Однако, признавал Альберто, Эскобар правильно критикует нарушение полицией прав человека и вполне справедливо требует гарантий для себя, родных и друзей в случае явки с повинной. «Я согласен с Вами, – говорилось в письме, – что наши цели в этой борьбы совпадают: мы хотим спасти свою жизнь и жизнь наших близких, хотим, чтобы в стране воцарился мир». Исходя из общности целей Вильямисар предложил выработать и совместную стратегию.

В ответе Эскобара, присланном через несколько дней, чувствовалось, что его самолюбие уязвлено попыткой Альберто преподать ему урок обществоведения. «Я прекрасно знаю, что в стране власть у президента, конгресса, полиции и армии, – писал Эскобар. – Но мне известно и другое: командует всем именно президент». И далее на четырех страницах следовали жалобы на произвол полицейских; по сути, никакой новой аргументации не приводилось, добавлялись лишь новые факты. Эскобар отрицал причастность Невыдаванцев к гибели Дианы. Они ее не убивали и никогда не пытались убить, иначе не стали бы выводить пленницу из дома и переодевать в черное, чтобы с вертолетов ее приняли за крестьянку. «Заложник ценится, только пока он живой», – подчеркнул Эскобар. На прощание же, без всяких околичностей и реверансов, Пабло позволил себе неслыханное заявление: «Не переживайте из-за того, что Вы когда-то публично требовали моей экстрадиции. Поверьте, все будет хорошо, и Вам не на что будет обижаться. Ведь у нас с Вами общие задачи: Вы защищаете свою семью, я – свою». Вильямисар соотнес этот пассаж с предыдущим, в котором чувствовалось, что Эскобару стыдно держать в заложницах Маруху, когда война идет на самом деле не с ней, а с ее мужем. Дело в том, что Вильямисар уже говорил ему об этом, только в несколько иных выражениях. «Как же так? Мы с Вами воюем, а в заложниках держат мою жену?» – вопрошал Альберто и предложил себя вместо Марухи, чтобы вести переговоры напрямую. Эскобар отказался.

К тому моменту Вильямисар уже раз двадцать, а то и больше, побывал в тюрьме у Очоа. И всякий раз наслаждался кулинарными шедеврами, которые обитательницы Ла-Ломы приносили с массой предосторожностей, опасаясь покушений. Постепенно Альберто и Очоа узнавали друг друга и проникались взаимным доверием. Они часами обсуждали каждую фразу и каждый жест Эскобара, стараясь угадать его скрытые намерения. Вильямисар почти всегда возвращался в Боготу последним рейсом. В аэропорту его встречал сын Андрес, которому нередко приходилось за компанию с папой пить минеральную воду, тогда как папа снимал накопившееся напряжение более крепкими напитками. Вильямисар держал слово и вел затворнический образ жизни: если с кем-то и виделся, то только по делу. Когда напряжение становилось невыносимым, он выходил на террасу, глядел в ту сторону, где, по его мнению, скрывали Маруху, и часами мысленно с ней беседовал, пока его не одолевал сон. А в шесть утра Альберто уже снова был на ногах, готовый к новому туру борьбы. Получив ответ на письмо или узнав какие-то другие интересные новости, Марта Ньевес или Мария Лия звонили Вильямисару по телефону, ограничиваясь одной-единственной фразой:

– Доктор! Завтра в десять.

В промежутках между звонками Альберто работал над телепрограммой «Колумбия требует!», задуманной на основе рассказов Беатрис об условиях содержания заложников. Идея, принадлежавшая Норе Санин, директору Национальной Ассоциации СМИ, была подхвачена Марией дель Росарио Ортис, близкой подругой Марухи и племянницей Эрнандо Сантоса, которой активно помогали ее муж-журналист, Глория де Галан и остальные члены семьи Вильямисаров: Моника, Алехандра, Хуана и их братья.

В передаче каждый день появлялись новые знаменитости: кинозвезды, театральные актеры, телеведущие, футбольные игроки, ученые и политики, которые произносили один и тот же текст, призывая освободить заложников, соблюдать права человека. Передача сразу же растрогала зрителей и всколыхнула общественное мнение. Алехандра колесила по стране с телекамерой, охотясь за известными людьми. За три месяца, что длилась эта кампания, в передаче выступило около пятидесяти человек. Но на Эскобара это не подействовало. Когда же клавесинист Рафаэль Пуайана сказал, что готов на коленях умолять об освобождении заложников, Эскобар ответил:

– Я их не отпущу, даже если тридцать миллионов колумбийцев приползут сюда на коленях.

Но в одном из писем, адресованных Вильямисару, Эскобар похвалил передачу, поскольку в ней шла речь не только об освобождении заложников, но и о соблюдении прав человека.

Легкость, с которой дочки Марухи и гости программы держались перед телекамерами, напрягала Марию Викторию, жену Пачо Сантоса, потому что сама она была не в состоянии преодолеть страх перед выступлениями. Неожиданно поднесенный ко рту микрофон, наглый свет софитов, буравящий взгляд телекамеры, одни и те же вопросы, на которые нужно давать одни и те же ответы, – все это вызывало у Марии Виктории приступы паники, которые ей удавалось подавить с огромным трудом. Из ее дня рождения сделали теленовость: Эрнандо Сантос в непринужденно-профессиональной манере поведал о нем зрителям и, подхватив невестку под руку, сказал:

– Проходи в студию!

Почти всегда Марии Виктории удавалось избежать выступлений на публике, но иногда все-таки приходилось выступать, и тогда она умирала сначала от страха, а потом – от стыда, потому что выглядела на экране глупо и смешно.

И тогда Мариаве выразила свой протест парадоксальным образом. Она записалась на курсы ведения малого бизнеса и на курсы журналистики. После чего стала выступать уже не по принуждению, а по собственной воле, держась свободно и весело. Теперь она принимала приглашения, от которых раньше отказывалась, посещала конференции и концерты, ярко одевалась, допоздна не ложилась спать и уже совсем не напоминала безутешную вдову. Эрнандо и близкие друзья Мариаве поняли ее и поддержали, сочтя, что пусть она ведет себя так, как ей легче. Но пострадать от общественного мнения Марии Виктории пришлось, причем довольно скоро. Выяснилось, что многие говорили ей в лицо комплименты, а за спиной – гадости. Она вдруг начала получать неизвестно от кого букеты роз, коробки шоколадных конфет и даже признания в любви. Мариаве тешила себя иллюзией, что все это ей присылает муж, который какими-то неведомыми путями смог связаться с ней из заточения. Однако через некоторое время анонимный ухажер позвонил ей по телефону, и стало понятно, что это маньяк. А потом позвонила женщина и с места в карьер заявила:

– Я от вас без ума!

Именно в тот период творческой свободы Мариаве случайно встретила знакомую ясновидящую, которая когда-то предсказала трагическую гибель Дианы Турбай. Мариаве пришла в ужас от мысли, что и ей сейчас напророчат что-то страшное, но ясновидящая ее успокоила. В начале февраля Мария Виктория встретила ее вновь. Проходя мимо, та шепнула ей на ухо (хотя Мариаве ни о чем ее не спрашивала и не ожидала ответа):

– Пачо жив.

Женщина сказала это так уверенно, что Мариаве совершенно не усомнилась, как будто увидела Пачо собственными глазами.

Похоже, к началу февраля Эскобар перестал доверять указам, хотя вслух в этом не признавался. Ему вообще была свойственна недоверчивость; он любил повторять, что только благодаря ей он все еще жив. Эскобар никому не поручал чего-то существенного. Он сам был и главнокомандующим, и начальником личной охраны, и шефом разведки и контрразведки, и непредсказуемым стратегом, и самым лучшим в мире дезинформатором. При чрезвычайных обстоятельствах Эскобар каждый день менял телохранителей (а охраняло его всегда восемь человек). Он прекрасно разбирался в технологиях связи, способах прослушивания и слежки. Нанятые Эскобаром люди целыми днями болтали по телефону всякие глупости, чтобы сбить сыщиков с толку и не дать возможность выудить из этого бреда действительно важную информацию. Когда полиция выделила два телефонных номера, чтобы по ним звонили те, кому что-либо известно о местонахождении Эскобара, он опередил доносчиков, подрядив уйму школьников, которые круглосуточно звонили по указанным номерам, и телефоны постоянно были заняты. Эскобар проявлял неистощимую изобретательность, заметая следы. Он никогда ни с кем не советовался, а адвокатам предъявлял уже готовые планы, под которые они должны были лишь подвести соответствующую правовую базу.

С Вильямисаром Пабло отказывался встречаться, боясь, что для его выслеживания Альберто вживили под кожу электронное устройство. Он представлял себе крохотный радиопередатчик на микроскопической батарейке, который можно запеленговать издалека при помощи специального приемника-радиогониометра, позволяющего приблизительно рассчитать, где находится источник сигнала. Эскобар истово верил в существование таких изощренных изобретений, и мысль о вживленном под кожу устройстве не казалась ему фантастичной. При помощи радиогониометра можно также определить координаты радиопередатчика, мобильника или стационарного телефона. Поэтому Эскобар старался не пользоваться телефонной связью, а если звонил, то в основном из машины, на ходу. Он предпочитал отправлять письма с посыльными. Когда ему надо было с кем-то встретиться, он не приглашал человека к себе, а ехал к нему. Предвидеть, как он поедет назад, было невозможно. Порой Эскобар вообще использовал обычный рейсовый микроавтобус с фальшивыми номерами, который следовал по положенному маршруту, только без остановок, поскольку все места были заняты телохранителями хозяина. А тот еще для пущей потехи порой садился за руль.

В феврале повысилась вероятность, что Конституционная Ассамблея наконец-то выскажется за отказ от экстрадиции. Эскобар это знал и старался воздействовать именно на Ассамблею, а не на правительство. Ведь Гавирия оказался более крепким орешком, чем предполагал наркобарон. Все, что было связано с указами о явке с повинной, он передал в ведение Криминально-следственного управления, а министр юстиции был готов срочно заняться любой юридической загвоздкой. Вильямисар, хотя и действовал на свой страх и риск, тесно сотрудничал с Рафаэлем Пардо. Таким образом, правительство имело прямой канал связи с Эскобаром, который в то же время его не компрометировал и позволял продвигаться вперед безо всякой торговли. Эскобар понял, что Гавирия никогда не назначит своего официального представителя для переговоров – это была его золотая мечта, – и ухватился за мысль о помиловании Конституционной Ассамблеей. Хоть в качестве раскаявшегося наркоторговца, хоть под видом члена какой-нибудь вооруженной группировки. Расчет Эскобара не был безумным. Еще до начала работы Конституционной Ассамблеи политические партии договорились о закрытом списке тем для обсуждения, однако благодаря стараниям правительства экстрадиция не вошла в него, поскольку правительство хотело использовать ее в качестве инструмента давления, вынуждая наркоторговцев явиться с повинной. Когда же Верховный суд принял эффектное популистское решение, что Ассамблея может обсуждать любые темы, без ограничений, вновь всплыла и тема экстрадиции. Об амнистии не упоминалось, но и это было не исключено, ведь понятие «любые темы» растяжимо до бесконечности.

Президент Гавирия был не из тех, кто разбрасывается, не доводя дело до конца. За полгода правления он приучил подчиненных к весьма своеобразной форме связи: Гавирия писал им краткие записки на первых попавшихся под руку листках бумаги. Порой там даже вообще не было текста, а стояло лишь имя адресата. Гавирия передавал записку тому, кто в этот момент оказывался рядом с ним, а адресат уже сам понимал, что от него требуется. Для подчиненных такой метод работы был чреват еще и тем, что стиралась грань между рабочим временем и часами отдыха. Гавирия и сам не различал часов работы и досуга: на отдыхе он вел себя так же дисциплинированно, как и на работе, и мог отдавать письменные распоряжения даже во время коктейлей или сразу после подводной охоты, едва вынырнув из морских глубин.

– Даже когда играешь с ним в теннис, чувствуешь себя как на совете министров, – сказал один из приближенных Гавирии.

Президент мог заснуть прямо за письменным столом и минут через пять – десять просыпался свежим как огурчик; подчиненные же валились с ног от усталости. Какой бы легковесной ни казалась система записок, она позволяла действовать более оперативно и энергично, чем путем официальных распоряжений.

Эта система очень пригодилась президенту, когда он пытался остановить решение Верховного суда, направленное против экстрадиции. Аргументация президента сводилась к тому, что вопрос применения экстрадиции регулируется не Конституцией, а национальным законодательством. Министр Умберто де ла Калье быстро убедил в этом большинство судей. Но интересы народа в конце концов оказываются превыше интересов правительства, а люди прекрасно понимали, что угроза экстрадиции провоцирует волнения в обществе и, главное, порождает жесточайший терроризм. Поэтому общественности все-таки удалось добиться включения данного вопроса в тематику заседаний Комиссии по правам человека.

Следившая за политическими событиями семья Очоа очень боялась, что Эскобар, совсем осатанев, решит устроить катастрофу поистине апокалиптических масштабов. Предчувствие их не обмануло. В начале марта Вильямисар получил от Очоа взволнованную записку: «Срочно приезжайте, может произойти нечто ужасное». Выяснилось, что Пабло Эскобар прислал письмо с угрозой взорвать пятьдесят тонн динамита в историческом районе Картахена-де-Индиас, если не будут наказаны полицейские, бесчинствовавшие в пригородах Медельина. За каждого парня, убитого не в бою, Эскобар обещал взрывать сто килограммов динамита.

Невыдаванцы долгое время относились к Картахене как к неприкосновенной святыне, однако 28 сентября 1989 года взрыв сотряс фундамент отеля «Хилтон». Посыпались стекла, и погибли два врача, которые присутствовали на конгрессе, проходившем в гостинице. С той поры стало ясно, что война не пощадит даже город, признанный памятником Всемирного наследия. Новые угрозы Эскобара не оставляли никаких сомнений в том, что так оно и будет.

Президент Гавирия узнал об этом от Вильямисара за несколько дней до истечения срока ультиматума.

– Теперь борьба идет уже не за Маруху, а за спасение Картахены, – сказал Вильямисар в надежде убедить президента.

Тот в ответ поблагодарил за информацию и заверил, что правительство постарается не допустить катастрофы, однако поддаваться шантажу оно не намерено ни в коем случае. Пришлось Вильямисару самому ехать в Медельин и с помощью братьев Очоа отговаривать Эскобара от его замыслов. Далось это нелегко, но все-таки за пару дней до намеченного срока Эскобар выпустил срочное заявление, в котором говорилось, что на данный момент пленным журналистам гарантируется жизнь, а взрывы в крупных городах откладываются. Однако настроен он был решительно: если полиция до конца апреля не угомонится и будет продолжать полицейские операции в Медельине, от старинного, славного города Картахена не останется камня на камне.

Глава 9

Оставшись одна, Маруха поняла, что находится в руках людей, которые, вероятно, убили Марину и Беатрис. А чтобы она об этом не узнала, они отказываются ей вернуть радиоприемник и телевизор. Тогда Маруха перешла от настоятельных просьб к гневным требованиям, кричала на охранников, чтобы ее услышали соседи, отказалась от прогулок и пригрозила голодовкой. Дворецкий и охрана, не ожидавшие такого поворота событий, растерялись. Они шушукались, без толку совещаясь, что делать, ходили звонить по телефону и возвращались в еще большей растерянности. Бандиты то пытались утихомирить Маруху призрачными посулами, то запугивали, однако сломить ее волю, заставив отказаться от голодовки, им не удалось.

Никогда еще Маруха не чувствовала себя так уверенно. Понимая, что охранникам велено обращаться с ней хорошо и любой ценой сохранить ей жизнь, она отчаянно блефовала. И не ошиблась: через три дня после освобождения Беатрис рано утром в комнату без стука вошел Дворецкий с телевизором и транзистором.

– Должен вам кое-что сообщить, – сказал он и бесстрастно продолжил: – Донья Марина Монтойя мертва.

Маруха сама не ожидала, что воспримет его слова как что-то давно известное. Ее, наоборот, поразило бы, если бы Марину оставили в живых. Но когда она впустила мысль о смерти Марины не только в ум, но и в сердце, ей вдруг стало ясно, как же она любила Марину и как много бы отдала, чтобы весть о ее смерти оказалась неправдой.

– Убийцы! – крикнула Маруха Дворецкому. – Все вы убийцы! Вот вы кто!

В этот момент в дверях появился Доктор. Он хотел успокоить Маруху известием о том, что Беатрис благополучно добралась домой, но она отказывалась верить, пока сама не увидит Беатрис по телевизору или не услышит по радио. Появление Доктора еще больше распалило Маруху.

– Давненько вы не показывались, – прищурилась она. – Теперь-то мне понятно почему: вам, наверное, стыдно, что вы так поступили с Мариной!

Доктор опешил от неожиданности, а Маруха не унималась:

– Что случилось? Ее казнили?

Доктор объяснил, что это была месть за двойное предательство.

– С вами все по-другому, – добавил он и повторил уже звучавшую раньше фразу: – Тут дело в политике.

Маруха слушала его как завороженная; так бывает, когда человек чувствует, что скоро может умереть.

– По крайней мере расскажите, как все произошло, – попросила она. – Марина догадалась?

– Не догадалась. Клянусь.

– Но как можно было не догадаться?! Я вам не верю! – настаивала Маруха.

– Ей сказали, что ее перевозят в другое место, – объяснил Доктор, которому явно очень хотелось, чтобы Маруха ему поверила. – Потом велели выйти из машины и идти вперед, а сами выстрелили в голову. Она не успела ничего сообразить.

Образ Марины в капюшоне, шагающей вслепую по направлению к воображаемому дому, еще долго преследовал Маруху, когда она ночами не могла сомкнуть глаз. Момент прозрения в последний миг страшил ее даже больше, чем сама смерть. Утешала только коробочка с таблетками снотворного, которые она копила, словно бесценные сокровища, чтобы проглотить целую пригоршню, когда придется добровольно отправиться на убой.

Беатрис Маруха увидела в полуденном выпуске теленовостей: на экране была квартира, заставленная цветами, и толпа народу. Квартиру Маруха узнала мгновенно, несмотря на перемены: то был ее собственный дом. Однако радость тут же сменилась недовольством, поскольку новый интерьер Марухе категорически не понравился. Нет, конечно, библиотеку оформили хорошо и расположили в том месте, в котором она хотела, но цвет стен и ковры подобрали отвратительно. И лошадь эпохи Танской династии стояла неудачно, на проходе! Маруха, не сообразуясь с ситуацией, принялась ругать мужа и детей, как будто они с экрана могли ее услышать.

– Ну что за недотепы?! – восклицала она. – Я же говорила, как надо, а вы все сделали наоборот!

Ей даже на свободу вдруг захотелось не просто так, а именно чтобы высказать им в лицо свое возмущение.

В этой буре чувств и ощущений проходили невыносимые дни и бесконечные ночи. Маруха трепетала от ужаса, ложась на Маринину постель, укрываясь одеялом, которое до сих пор сохраняло запах ее тела. Засыпая, она слышала доносившийся из темноты, рядом с кроватью Маринин шепот, напоминавший жужжание пчелы. Однажды она даже увидела Марину наяву. Та дотронулась до Марухиного плеча (причем рука у нее была живая, теплая, нежная) и прошептала на ухо:

– Маруха!

Маруха не сочла это галлюцинацией, потому что когда-то в Джакарте с ней уже приключалось нечто подобное. Она купила на ярмарке антиквариата большую, в человеческий рост, скульптуру прекрасного юноши, который попирал ногой голову поверженного ребенка. У юноши был нимб, как у католических святых, только не бронзовый, как сама скульптура, а латунный. Выглядело это безвкусно, и было похоже, что нимб приделан позже, каким-то доморощенным мастером. Маруха поставила скульптуру на самое видное место в доме и только потом, спустя много времени, узнала, что она изображает бога Смерти.

И вот однажды ночью Марухе приснилось, что она пытается оторвать у статуи нимб, который казался ей верхом безобразия. Но у нее ничего не получалось. Латунь была приварена к бронзе. Маруха проснулась в дурном настроении, пошла посмотреть на статую и вдруг увидела валяющийся на полу нимб. Сон будто получил продолжение! Не веря в мистику, Маруха нашла этому рациональное объяснение. Дескать, это она сама, впав в состояние сомнамбулизма, сорвала нимб с бога Смерти.

В начале заточения Маруху бесила Маринина покорность, и этот гнев придавал Марухе сил. Потом она прониклась к Марине сочувствием – уж больно горькой была ее судьба – и пыталась приободрить подругу, чтобы у той опять возникло желание жить. Затем Марухе пришлось притворяться сильной, когда Беатрис потеряла над собой контроль, и нужно было сдерживаться, не втягиваться в ссоры и склоки. Кто-то должен был управлять ситуацией, иначе они все перегрызлись бы в этих жутких условиях, когда приходилось тесниться в крохотной вонючей комнатушке, спать на полу, питаться объедками и в любой момент ожидать гибели. Маруха взяла тогда бразды правления в свои руки, но сейчас, когда других пленниц не осталось, ей уже не перед кем было притворяться. Она оказалась наедине сама с собой.

Не сомневаясь, что Беатрис рассказала родным, как можно передавать информацию по радио и телевидению, Маруха внимательно смотрела и слушала передачи. И действительно, Вильямисар несколько раз появился на экране, стараясь ее подбодрить, а детишки радовали ее своими выдумками и милыми шутками. Но потом такие передачи неожиданно прекратились. На целых две недели! Она почувствовала себя брошенной и пала духом: снова перестала гулять, постоянно лежала лицом к стене, безучастная ко всему, почти ничего не ела и не пила. У нее опять, как в декабре, начались боли, ноги сводило судорогой. Ей снова требовалась помощь врача, однако Маруха в этот раз никому даже не жаловалась.

Охранники, поглощенные своими личными переживаниями и конфликтами друг с другом, не обращали на Маруху внимания. Ее еда стыла на тарелке, а Дворецкий с женой, похоже, ничего не замечали. Тоскливые дни тянулись целую вечность. Скука была такая, что порой Марухе казалось, что даже в самые первые, самые тяжелые дни ее заключения – и то было лучше. Она полностью потеряла интерес к жизни, часто плакала, а однажды утром, проснувшись, с ужасом заметила, что правая рука поднимается независимо от ее воли, как бы сама собой.

Поэтому смена караула в феврале была промыслительной. Вместо банды Злыдня прислали четырех новых пареньков, серьезных, дисциплинированных и разговорчивых. Они прилично себя вели, нормально изъяснялись. Ребята сразу же предложили Марухе поиграть в «Нинтендо» и другие видеоигры. Это их сблизило. Маруха с самого начала отметила, что они говорят с ней на одном языке, что, конечно, облегчало общение. Новичкам, вне всякого сомнения, велели преодолеть ее сопротивление и, общаясь с ней иначе, чем предыдущие охранники, вывести из депрессии. Поэтому они принялись убеждать Маруху возобновить прогулки по двору, рекомендованные врачом, подумать о муже и детях, не лишать их надежды вскоре увидеть ее живой и здоровой.

Обстановка создалась доверительная. Понимая, что ребята в какой-то степени тоже заложники ситуации и, возможно, нуждаются в моральной поддержке, Маруха делилась с ними воспоминаниями о том, какими были три ее сына в отрочестве. Она рассказывала, как они росли, учились, какие у них были привычки и вкусы. Охранники прониклись к ней симпатией и тоже рассказывали о себе.

Все они получили среднее образование, а один даже немного поучился в университете. В отличие от предыдущих боевиков эти не были из маргинальных семей, хотя связь с кварталами бедноты все равно чувствовалась. Старшему, высокому, стройному, сдержанному юноше, которого звали Муравей, было двадцать четыре года. Он бросил университет, когда его родители погибли в автокатастрофе. Жить стало не на что, пришлось податься в наемные убийцы. Другой, по прозвищу Акула, посмеиваясь, рассказывал, как в старших классах сдал добрую половину экзаменов, угрожая преподавателям игрушечным пистолетом. Самого веселого из охранников – не только из этих, а вообще из всех, кого повидала Маруха в плену, – звали Волчком. И это прозвище ему подходило идеально. Кругленький, на коротких, тоненьких ножках, он до безумия обожал танцевать. Однажды Волчок после завтрака включил магнитофонную запись сальсы и танцевал без передышки, в бешеном темпе до самого конца своего дежурства. Самым серьезным был четвертый охранник, сын школьной учительницы. Он любил читать и хорошо разбирался в событиях, происходящих в стране. Как он дошел до жизни такой, парень объяснял просто: «Это прикольно!»

Маруха сразу смекнула, что ребята ценят человеческое отношение. И это не только ее приободрило, но и навело на мысль выторговать себе послабления, о которых сами охранники, возможно, даже не думали.

– Поверьте, я не собираюсь дурить, – сказала Маруха. – Зачем нарушать запреты, если для меня все закончится скоро и благополучно? А значит, и строгости такие ни к чему.

И новые охранники, проявив самостоятельность, которая не снилась не только прежним сторожам, но и их шефам, решились смягчить тюремный режим в гораздо большей степени, нежели ожидала Маруха. Ей позволили свободно перемещаться по комнате, говорить в полный голос, ходить в туалет не по часам, а когда захочется. Перемены к лучшему вдохновили ее заняться собой, благо в Джакарте у нее уже был такой опыт. Пригодились и упражнения, которые показывала тренер в передаче Алехандры: они так и назывались – «упражнения для замкнутого пространства». Маруха выполняла их так усердно, что один охранник даже заподозрил неладное.

В те дни Маруху также порадовала и неожиданно появившаяся на экране передача «Колумбия требует!», которая понравилась ей не только своим замыслом и профессионализмом, но и тем, что это был, пожалуй, самый подходящий способ моральной поддержки. Благодаря этой передаче Маруха ощутила связь с домом, поняла, что чувствуют родные и друзья. Она бы на месте авторов тоже затеяла что-нибудь подобное, стараясь поднять дух заложников и повлиять на общественное мнение. Маруха так увлеклась передачей «Колумбия требует!», что даже билась с охранниками об заклад, кто появится на экране в следующий раз. Однажды она поспорила, что завтра покажут ее хорошую подругу, знаменитую актрису Вики Эрнандес, с которой она тесно дружила. И выиграла! Хотя главным выигрышем для нее, конечно, была сама возможность увидеть и услышать близкого человека. Это был редчайший счастливый миг за все время плена.

Прогулки по двору тоже положительно влияли на здоровье пленницы. Немецкая овчарка, обрадованная возвращением Марухи, рвалась пролезть под калиткой, чтобы с ней поздороваться. Маруха поспешила ее успокоить, боясь возбудить подозрения охраны. Марина рассказывала, что за калиткой находится прелестный лужок, где пасутся овечки и бегают куры. Лунной ночью Марухе хватило одного беглого взгляда, чтобы убедиться в Марининой правоте. Однако лужок охранялся человеком с ружьем. Поэтому от мечты совершить побег при попустительстве пса пришлось отказаться.

20 февраля, когда жизнь, казалось, вошла в привычную колею, по радио объявили, что в окрестностях Медельина обнаружен труп доктора Конрадо Приско Лоперы, двоюродного брата главарей банды. Доктор Лопера куда-то исчез два дня назад. А спустя четыре дня был убит его кузен Эдгар де Хесус Ботеро Приско. Оба не имели уголовного прошлого. Доктор Приско Лопера в свое время осматривал Хуана Витту, причем пришел без маски и не скрывал своего имени. Маруха подозревала, что он и ее недавно осматривал, только под маской. Эти убийства, как и гибель братьев Приско в январе, напугали охранников и еще сильнее усугубили нервозность семьи Дворецкого. В комнате повеяло холодом при мысли о том, что картель отплатит за эти убийства казнью заложников, как было в случае Марины Монтойи. На следующий день Дворецкий явился к Марухе в неурочный час без видимого повода и сказал:

– Не хочу вас пугать, но дело серьезное. На двери в патио с ночи сидит бабочка.

Не подверженная суевериям Маруха не поняла, что он хочет этим сказать. Тогда Дворецкий произнес с хорошо рассчитанным трагизмом:

– Перед убийством тех братьев Приско было то же самое. Черная бабочка три дня сидела на двери в туалет.

Маруха вспомнила мрачные предчувствия Марины, однако сделала вид, что не понимает намека.

– Вы на что намекаете?

– Ни на что, – пожал плечами Дворецкий. – Но это очень плохой знак, ведь тогда донью Марину убили.

– Теперешняя бабочка черная или желтая? – деловито поинтересовалась Маруха.

– Желтая.

– Тогда это к добру! – заявила пленница. – Когда дурной знак, бабочки черные.

Напугать ее не удалось. Маруха слишком хорошо знала своего мужа, его образ мыслей и действий. Вряд ли он изменился настолько, чтобы потерять покой из-за каких-то там бабочек! Она прекрасно понимала, что Альберто и Беатрис не допустят утечки информации о силовой операции (если таковая готовится). Однако, стараясь все-таки объективно оценивать реальность, Маруха не исключала того, что убийство пятерых членов одной семьи, причем всего за месяц, может повлечь за собой тяжелейшие последствия для оставшихся заложников.

С другой стороны, поговаривали, что Конституционная Ассамблея не больно-то ратует за экстрадицию. А это должно было смягчить позицию Невыдаванцев. 28 февраля во время визита в Соединенные Штаты Америки президент Гавирия решительно высказался за сохранение экстрадиции любой ценой. Однако это никого не взволновало: в обществе уже укоренилось мнение, что экстрадицию применять не следует, и повлиять на это не могли бы ни подкуп, ни запугивания.

Маруха внимательно следила за развитием событий из своей каморки, где все дни были совершенно одинаковы. И вдруг, когда она с охранниками играла в домино, Волчок в конце игры убрал костяшки в коробку.

– Завтра мы уезжаем, – объяснил он.

Маруха не поверила, но сын учительницы подтвердил:

– Серьезно! Завтра приезжает Злыдень со своей охраной.

Так началось то, что впоследствии Маруха называла «черным мартом». Если уезжавшим охранникам было, судя по всему, поручено облегчить ей заточение, то вновь прибывшие, несомненно, старались сделать его невыносимым. Их приезд потряс дом до основания. Казалось, сама земля содрогнулась. Высокий, тощий Монах был еще угрюмее и замкнутее, чем раньше. Остальные вели себя так, словно и не уезжали. Злыдень помыкал ими, как головорез из боевика, по-военному четко отдавая команды искать в комнате несуществующий тайник (или делать вид, что ищут). Парни бесцеремонно перевернули все вверх дном, рылись в постели, выпотрошили матрас, а потом так небрежно набили его вновь, что Маруха с трудом засыпала на образовавшихся буграх.

Повседневная жизнь вернулась в старое русло, когда оружие держалось наготове и его грозились применить, если приказания не выполняются мгновенно. Злыдень говорил с Марухой, целясь ей в голову из автомата. Она, по своему обыкновению, угрожала пожаловаться шефам.

– Я не собираюсь погибать из-за твоего случайного выстрела! Успокойся – или я сообщу куда следует!

Однако ее угрозы не возымели действия. Впрочем, складывалось впечатление, что бесчинства творятся не специально, дабы ее запугать, а потому что система прогнила изнутри. Охранники были деморализованы. Даже частые склоки Дворецкого с Дамарис, выглядевшие раньше просто как элемент фольклора, теперь приобрели устрашающий характер. Он возвращался домой когда вздумается (если возвращался вообще), почти всегда в стельку пьяный, а жена поливала его отборной руганью. Вопли супругов и плач разбуженных дочек раздавались на весь дом. Охранники потешались, передразнивая хозяев, чем подливали масла в огонь. Уму непостижимо, почему на крики и шум ни разу не прибежали соседи! Хотя бы просто из любопытства.

Потом Дворецкий и его жена, по отдельности, изливали душу Марухе. Дамарис не без оснований терзала ревность, не дававшая ей ни минуты покоя. Дворецкий пытался исхитриться, чтобы, с одной стороны, утихомирить жену, а с другой – не отказаться от своих гулянок. Маруха их мирила, но лишь до следующей эскапады Дворецкого.

И вот однажды в разгар ссоры Дамарис, словно разъяренная кошка, располосовала ногтями физиономию мужа. Царапины потом долго не заживали. А он в ответ выкинул ее в окошко. Дамарис чудом осталась жива, повиснув на балконе, выходившем в патио. Это был конец. Дамарис собрала вещи и уехала с детьми в Медельин.

Дом остался в ведении Дворецкого, который частенько являлся лишь поздно вечером, навьюченный бутылками кефира и пакетами с жареной картошкой. Изредка в пакете была еще и курица. Устав дожидаться хозяина, охранники сами обшаривали кухню. Марухе по их возвращении доставались остатки галет с сырой сосиской. Томясь скукой, парни стали еще более неуравновешенными и опасными. Они проклинали своих родителей, полицию и вообще весь белый свет. Марухе приходилось выслушивать их рассказы о каких-то бессмысленных преступлениях, терпеть богохульства: бандиты нарочно кощунствовали, стараясь доказать, что Бога нет. А уж когда они принимались похваляться подвигами в постели, это вообще напоминало дурдом. Один даже подробно расписывал, как он извращенно издевался над своей любовницей в отместку за ее насмешки и грубость. Обиженные на весь мир, предоставленные сами себе, охранники в конце концов пристрастились курить марихуану и «базуку». Причем накуривались так, что в комнате, где и без того было душно, вообще становилось не продохнуть. Радио орало-разрывалось, парни хлопали дверьми, прыгали, пели, плясали и кувыркались во дворе. Один, похоже, когда-то был акробатом в бродячем цирке. Маруха грозила, что шум может привлечь внимание полиции, но парням все было нипочем.

– Пусть придут и всех нас укокошат! – вопили они.

Маруха дошла до ручки. Особенно ее мучил ополоумевший Злыдень, которому нравилось будить пленницу, приставив ей к виску автоматное дуло. У Марухи начали выпадать волосы. Каждое утро она с тоской смотрела на усеянную волосами подушку.

Конечно, охранники отличались друг от друга, но слабости у них были общие: тревожность и взаимное недоверие. А Маруха еще больше это подпитывала своими страхами.

– Как можно так жить?! – внезапно восклицала она. – Во что вы верите?.. Вы вообще понимаете, что такое дружба?

И, не дожидаясь ответа, загоняла их в угол:

– Для вас что-нибудь значит слово «товарищество»?

Они отмалчивались, но, видно, на душе у них становилось тревожно, потому что они не возмущались, а, наоборот, начинали пресмыкаться перед Марухой. Противостоял ей лишь один Злыдень.

– Поганые олигархи! – разорался однажды он. – Думали, вы вечно будете править? Черта с два! Ваша песенка спета!

Маруха, которая обычно так его боялась, в бешенстве крикнула:

– Да вы своих друзей убиваете, а они – вас! Вы все друг друга перебьете! Пусть мне хоть кто-нибудь объяснит, что вы за зверье такое!

В отчаянии из-за того, что ее нельзя убить, Злыдень шарахнул кулаком по стене и сломал запястье. Он дико завопил и со злобы разрыдался. Но Маруха не поддалась расслабляющему чувству жалости. Дворецкий весь вечер ее утихомиривал и даже предпринял тщетную попытку улучшить меню.

Маруха спрашивала себя: как могут люди, которые вытворяют такое, упорно верить, что для конспирации следует говорить шепотом, запирать комнату и приглушать радио и телевизор? Устав от этих слабоумных порядков, она взбунтовалась: принялась говорить нормальным голосом и ходить в туалет, когда захочет. Правда, это усиливало ответную агрессию, особенно если Дворецкий отлучался, оставляя ее на попечение двух дежурных. Кульминация наступила однажды утром. Охранник в маске ворвался в ванную, когда Маруха намыливалась, стоя под душем. Она еле успела прикрыться полотенцем и от ужаса завопила на всю округу. Охранник окаменел, душа у него ушла в пятки. Вдруг прибегут соседи? Но никто не прибежал, с улицы не донеслось ни вздоха. Охранник сделал вид, что ошибся дверью, и на цыпочках, пятясь, вышел из комнаты.

В самый неожиданный момент Дворецкий вернулся домой с незнакомой женщиной, которая взяла бразды правления в свои руки. Правда, беспорядка от этого только прибавилось. Женщина на пару с Дворецким участвовала в попойках, которые заканчивались драками и битьем посуды. Еду стали приносить совсем нерегулярно. По воскресеньям парочка отправлялась на гулянки. Маруха без охраны ходила по двору, а четверо охранников, бросив автоматы в комнате, ринулись на кухню в поисках съестного. В голову закралась соблазнительная мысль. Маруха встрепенулась и принялась ее лихорадочно обдумывать, гладя собаку. Она нашептывала псу ласковые слова, а он в восторге лизал ей руки и заговорщически урчал. Но внезапный крик Злыдня прервал ее мечтания.

Планам не суждено было сбыться. Собаку поменяли на другую, этакого пса-людоеда. Прогулки запретили и не спускали с Марухи глаз. Больше всего она тогда боялась, что ее прикуют к кровати пластмассовой цепью, которой Злыдень поигрывал у нее перед носом.

Стараясь предотвратить нежелательное развитие событий, Маруха сказала:

– Если бы я хотела убежать, я бы давно это сделала. Меня несколько раз оставляли одну, но я этим не воспользовалась.

Должно быть, кто-то все-таки передал ее жалобы «наверх», потому что однажды утром Дворецкий явился подозрительно смиренный и рассыпался в извинениях. Дескать, он умирает от стыда, ребята отныне будут вести себя хорошо, а за женой он уже послал, она вот-вот приедет. И действительно, Дамарис вернулась как ни в чем не бывало. А с ней вместе – дочка, мини-юбки из клетчатой материи «шотландки» и опостылевшая чечевица. Через два дня, тоже как ни в чем не бывало, приехали два начальника в масках, которые вытолкали взашей команду Злыдня и восстановили порядок.

– Они никогда не вернутся, – с мрачной решимостью заверил Маруху начальник.

Сказано – сделано. В тот же вечер прислали команду бакалавров, и, как по волшебству, в комнату вернулся февральский покой: время опять текло размеренно, Марухе приносили кучу журналов, звучали песни «Ганз эн Роузес», на экране красовался Мэл Гибсон в окружении воинов, знающих толк в любовных делах. Маруху умиляло, что молодые киллеры слушали и смотрели это так же увлеченно, как и ее сыновья.

В конце марта без предупреждения нагрянули двое. Чтобы прикрыть лица, они позаимствовали маски у охранников. Один, поздоровавшись, тут же принялся обмерять пол портновским метром, а второй начал любезничать с Марухой.

– Счастлив познакомиться с вами, сеньора! – воскликнул он. – Нам поручили постелить здесь ковер.

– Ковер?! – взорвалась Маруха. – Какой, к черту, ковер?! Мне не нужен ковер! Мне нужно отсюда уйти! Прямо сейчас, сию минуту!

Конечно, дело было не в ковре. Просто Маруха сочла, что освобождение откладывается на неопределенный срок. Потом охранники убеждали ее, что она неправильно истолковала происшедшее. Возможно, украшение комнаты означает, что ее скоро освободят, а комнату готовят для других, более ценных заложников. Но Маруха не сомневалась, что ковер в тот момент мог означать лишь одно: у нее украдут еще год жизни.

Пачо Сантосу тоже приходилось выдумывать, чем занять охранников, ведь когда им надоедало играть в карты, по десять раз смотреть одни и те же фильмы или рассказывать о своих подвигах в постели, они слонялись по комнате, как львы, посаженные в клетку. В прорезях капюшонов виднелись их налитые кровью глаза. Единственное, что они могли тогда сделать, – это взять отпуск. Охранники целую неделю пускались во все тяжкие, накачиваясь спиртным и наркотиками, и возвращались в еще более плачевном состоянии. Наркотики были строго запрещены, причем не только на работе; наказывали за их употребление очень сурово, однако пристрастившиеся к дурману всегда находили способ обмануть бдительность начальства. Обычно курили марихуану, но в тяжелые времена не брезговали и «базукой», от которой дурели окончательно и могли вытворить что угодно. Как-то раз охранник, проведя в загуле всю ночь, ворвался в комнату и разбудил Пачо диким воплем. Пачо показалось, что перед ним дьявол во плоти. Почти к самому лицу Пачо прильнула жуткая маска, в прорезях которой виднелись красные глаза, из ушей торчала щетина, изо рта исходило адское зловоние… Охраннику вздумалось завершить гулянку в компании Пачо.

– Ты даже не подозреваешь, какой я бандит! – воскликнул он в шесть утра, хватанув двойную порцию водки. И потом два часа подряд описывал Сантосу свою жизнь, хотя Пачо его не просил. Просто бандита замучила совесть. Наконец он напился до отключки, а Пачо не убежал только потому, что в последний момент у него не хватило духу.

Больше всего Пачо вдохновляли в плену письма жены, которые газета «Тьемпо» публиковала без купюр. Одно такое письмо сопровождалось свежей фотографией детей, после чего Пачо в порыве чувств написал ответное послание, полное потрясающих откровений, которые могут показаться смешными, но только тем, кто никогда не испытывал ничего подобного.

«Я сижу в каморке, прикованный к кровати, и глаза мои полны слез…»

С тех пор Пачо часто писал жене и детям такие сердечные письма, но послать не смог ни одно.

После гибели Марины и Дианы Пачо совсем было потерял надежду, как вдруг ему неожиданно представилась возможность побега. Он уже не сомневался, что его держат неподалеку от проспекта Бойака на западе столицы. Район он знал хорошо, потому что, возвращаясь с работы в часы пик, ехал по этим улочкам. Так было и в тот вечер, когда его похитили. В основном застройка состояла из типовых жилых домов, похожих друг на друга как две капли воды: гаражные ворота, крошечный палисадничек, окна второго этажа выходят на улицу, на всех – железные решетки, выкрашенные в белый цвет. Больше того, неделю назад Пачо удалось понять, на каком расстоянии от дома находится пиццерия, а также установить, что на фабрике производят баварское пиво. С толку сбивал только петух, который сперва голосил в любое время, а в последние месяцы начал кукарекать по расписанию, но почему-то из разных мест. В три часа дня его крик раздавался издалека, а в два часа ночи – прямо у Пачо под окном. Пачо еще больше бы растерялся, если бы ему сказали, что Маруха и Беатрис, которых держали совсем в другом районе, тоже слышат кукареканье.

В конце коридора, справа от комнаты Пачо, было окно, через которое можно было выпрыгнуть во внутренний дворик и влезть на увитую плющом стену, рядом с которой росло раскидистое дерево. Что было за стеной, Пачо не ведал, но поскольку дом был угловым, предполагал, что за стеной – улица. Улица, на которой почти наверняка находятся продуктовый магазинчик, аптека и автомастерская. Последнее обстоятельство было скорее со знаком минус, ведь мастерская могла служить прикрытием для бандитов. И действительно, однажды до Пачо донеслись со стороны мастерской голоса. Двое мужчин рассуждали о футболе. Пачо узнал голоса охранников. Как бы там ни было, перелезть через забор не составляло труда, но все остальное было непредсказуемым. Поэтому лучше вылезти через окно в туалете. Тем более что это было единственное место, куда его отпускали без наручников.

Побег, вне всякого сомнения, следовало предпринять днем, ведь ночью он никогда не выходил в туалет – даже если не спал, а смотрел телевизор или писал, сидя на кровати, – и необычное поведение могло его выдать. Кроме того, лавки закрывались рано, соседи расходились по домам после семичасового выпуска новостей, и в десять часов в округе уже не было ни души. Даже в пятницу вечером, когда в Боготе принято гулять, слышались лишь медленное пыхтенье пивоварни и внезапный вой сирены «скорой помощи», выруливавшей на проспект Бойака. В пользу дневного побега говорило и то, что ночью нелегко сразу где-то спрятаться: улицы пустынны, а лавки и жилые дома крепко заперты на замки и засовы.

Тем не менее возможность бежать представилась Пачо именно ночью. Темной, как никогда. Было это 6 марта. Охранник принес бутылку водки и предложил Пачо выпить за компанию, пока они смотрят по телевизору передачу про Хулио Иглесиаса. Пачо пил мало, только чтобы не обижать собутыльника. Охранник же, который лишь этим вечером заступил на дежурство, наоборот, пил одну рюмку за другой, напился мертвецки пьяным, даже не опорожнив бутылку, и не пристегнул Пачо к кровати. А Пачо так хотелось спать, что он не сразу сообразил, какое счастье ему вдруг привалило. Если он иногда и выходил ночью в туалет, то исключительно в сопровождении охраны. Однако сейчас Пачо предпочел не мешать пьяному блаженству своего сторожа. Без всякой задней мысли Пачо, в носках и трусах, вышел в темный коридор и прокрался, не дыша, мимо комнаты, в которой спали остальные охранники. Слышался заливистый храп. Только тут Пачо наконец сообразил, что, сам того не подозревая, убегает и что самое трудное уже позади. Пачо похолодел, его затошнило, сердце выпрыгивало из груди.

– Я боялся не самого побега, а того, что я на него не решусь, – впоследствии признавался он.

Войдя в туалет, Пачо закрыл дверь и вознамерился больше в коридор не возвращаться. Но внезапно другой охранник спросонья толкнулся в кабинку и посветил в лицо Пачо фонарем. Оба опешили.

– Ты чего? – пробормотал охранник.

– Живот прихватило, – стараясь сохранять спокойствие, ответил Пачо.

Больше ему ничего в голову не пришло. Охранник замер, не зная, что и думать.

– О'кей, – наконец кивнул он. – Желаю удачи!

Охранник застыл в дверях, освещая туалет фонарем и вперив в Пачо немигающий взор. Он стоял так до тех пор, пока Пачо не притворился, что сделал все свои дела.

Тогда сломленный неудачей Пачо решил бежать окончательно и бесповоротно.

«Вытащу лезвие из бритвенного прибора, вскрою себе вены, и к утру меня уже не будет», – решил он.

Но на следующий день падре Альфонсо Льянос Эскобар опубликовал в колонке, которую он вел в газете «Тьемпо», обращение к Пачо, заклиная его именем Господа не накладывать на себя руки. Эта статья три месяца пролежала в письменном столе Эрнандо Сантоса, который, сам не зная почему, колебался, не решаясь ее опубликовать. А тут вдруг в самый последний момент – тоже неизвестно почему – решился. Рассказывая об этом, Пачо до сих пор цепенеет от ужаса.

В начале апреля какой-то начальник средней руки, навещавший Маруху, пообещал договориться, чтобы ей передали письмо от мужа, которое было для нее лучшим лекарством.

– Нет проблем, – сказал начальник.

Это было невероятно! Он ушел около семи вечера, а в половине первого ночи – Маруха как раз вернулась с прогулки – Дворецкий торопливо постучался в дверь, запертую изнутри, и передал ей письмо. Оно было не из тех писем, что Вильямисар пытался передать через Гидо Парру, а то, которое он отдал Хорхе Луису Очоа. Глория Пачон де Галан еще сделала к этому письму ободряющую приписку. А на обратной стороне листа Пабло Эскобар собственноручно добавил: «Я знаю, для Вас и Вашей семьи это все ужасно, но ведь наша семья тоже сильно пострадала. Впрочем, не волнуйтесь. Обещаю, ничего плохого с Вами не случится, как бы ни складывались обстоятельства». А в конце Эскобар посоветовал ей с какой-то невероятной, даже безумной откровенностью: «Не обращайте внимания на мои заявления для прессы. Я делаю их просто чтобы надавить на правительство».

Зато письмо мужа разочаровало Маруху своим пессимизмом. Альберто писал, что все идет хорошо, но надо набраться терпения: ждать, возможно, придется еще долго. Не сомневаясь, что письмо прочитают прежде, чем передать, Вильямисар завершил его словами, которые больше адресовались Эскобару, а не Марухе: «Принеси жертву ради мира в Колумбии». Маруха пришла в ярость. Она столько раз мысленно ловила безмолвные послания Вильямисара, которые он сочинял по ночам на террасе, и умоляла от всего сердца:

– Вызволи меня отсюда! Я уже не знаю, на кого я похожа. Я ведь столько времени не смотрелась в зеркало!

Письмо Вильямисара побудило ее не набраться терпения, а написать ему, что она и так уже натерпелась. Сколько было жутких ночей, когда ее обуревал смертный ужас и она просыпалась в холодном поту! Маруха не подозревала, что письмо это старое, написанное в промежутке между провалом переговоров при посредничестве Гидо Парры и первыми свиданиями Альберто с братьями Очоа, когда все было совсем беспросветно. Как можно было тогда ожидать от Альберто оптимистических писем? Но теперь-то все по-другому, теперь путь к освобождению наметился вполне отчетливо…

К счастью, недоразумение позволило Марухе осознать, что гнев ее вызван не столько письмом, сколько застарелой и неосознанной обидой на мужа. Почему Альберто допустил, чтобы освободили только Беатрис? Он же управляет переговорным процессом! За девятнадцать лет совместной жизни у Марухи не было ни времени, ни повода, ни душевных сил задаваться подобными вопросами. И ответ, который она дала себе сейчас, вернул ее к реальности. Она выдержала месяцы заточения, потому что была абсолютно уверена: муж все время, двадцать четыре часа в сутки борется за ее свободу. Он делает это неустанно, даже не имея надежды. Почему? Да потому, что он совершенно уверен: она знает о его борьбе. Это был неведомый им самим пакт любви.

Они познакомились девятнадцать лет назад на рабочем совещании. Оба были тогда начинающими журналистами.

– Альберто мне сразу понравился, – говорит Маруха.

Чем? Она отвечает не раздумывая:

– Своей неприкаянностью.

Ответ самый что ни на есть неожиданный. На первый взгляд Вильямисар был типичным студентом-нонконформистом того времени: волосы до плеч, позавчерашняя щетина, одна-единственная рубашка, которую стирал только проливной дождь…

– Нет, иногда я все-таки мылся! – добавляет, покатываясь со смеху, Альберто.

На второй взгляд, он был пьяницей и бабником с несносным характером. Но Маруха сразу распознала в нем то, что вообще-то было понятно только с третьего взгляда: Вильямисар способен потерять голову из-за красивой женщины. А еще он умный и тонко чувствующий. И главное, в избытке обладает качествами, которые необходимы для завершения его воспитания: у него железная воля и мягкое сердце.

В ответ на встречный вопрос, что ему понравилось в Марухе, Вильямисар хмыкает. Наверное, потому, что, кроме внешних данных, никаких других оснований у нее влюбиться не было. Ей было уже за тридцать. В девятнадцать она обвенчалась в католической церкви со своим мужем и родила от него пятерых детей: трех девочек и двух мальчиков.

– Я Альберто сразу все рассказала, – откровенничает Маруха. – Пусть знает, что вступил на минное поле.

Он в ответ снова хмыкнул и вместо того, чтобы самому пригласить ее в ресторан, попросил общего приятеля: пусть пригласит их обоих. На следующий день Вильямисар пригласил ее и этого друга. В третий раз уже обедал с Марухой вдвоем, а на четвертый они обошлись без обеда и продолжали встречаться каждый день с самыми лучшими намерениями. Когда спрашиваешь Вильямисара, он был влюблен или просто хотел с ней переспать, Альберто отвечает в лучших сантандерских традициях:

– Не болтай ерунды! Все было сверхсерьезно.

Наверное, он даже не догадывался, до какой степени.

У Марухи была спокойная, ровная, идеальная семейная жизнь. Но возможно, она была чересчур пресной, а Марухе хотелось немного страсти и риска, чтобы почувствовать себя живой. Она выкраивала время для Вильямисара, ссылаясь дома на работу. Выдумывала несуществующие задания, в том числе по субботам с двенадцати дня до десяти вечера. По воскресеньям и в праздники она врала мужу, что ей надо на молодежный фестиваль, на конференцию по искусству или киноклуб, который почему-то устраивается в полночь. В общем, изобретала любой предлог, лишь бы побыть с Альберто наедине. У него таких проблем не возникало: он был холост и предоставлен сам себе. Жил как хотел, питался в ресторанах. Девушек у него было столько, что он ни одну не мог назвать своей постоянной подругой. Ему оставалось лишь защитить диплом, и он стал бы хирургом, как его отец, но ему тогда хотелось просто жить, а не лечить больных. В те времена любовь уже не довольствовалась мелодиями болеро; ушли в прошлое надушенные записочки, мода на которые держалась четыре столетия; стали анахронизмом слезливые серенады, монограммы на платочках, язык цветов, свидания в пустых кинотеатрах в три часа дня. Мир, вдохновленный счастливым безумием «Битлз», восстал против смерти.

Через год после знакомства Альберто поселился вместе с Марухой и ее детьми в стометровой квартире.

– Это был кошмар! – вспоминает Маруха.

И точно! Все со всеми ссорились, били посуду, жили в обстановке ревности и подозрительности.

– Я порой его дико ненавидела! – говорит Маруха.

– А я ее! – подхватывает Вильямисар.

– Но моя ненависть не длилась дольше пяти минут, – смеется она.

В октябре 1971 года они поженились в Венесуэле в городе Уренья, добавив к уже совершенным грехам еще один, ведь развода тогда не существовало, а в законность гражданской регистрации брака мало кто верил. Через четыре года родился Андрес, их единственный общий ребенок. Ссоры продолжались, но воспринимались уже менее болезненно: наученные жизнью, они понимали: милые бранятся – только тешатся.

Отец Марухи Альваро Пачон де ла Торре, гордость журналистики 40-х годов, погиб с двумя не менее знаменитыми коллегами в автокатастрофе, надолго запомнившейся товарищам по цеху. Мать тоже умерла, и Маруха с сестрой Глорией с ранней юности научились сами заботиться о себе.

В двадцать лет Маруха уже была чертежницей, художницей, ведущей и сценаристкой на радио и телевидении, успела поработать в рекламе и даже возглавить отдел пиара в нескольких крупных компаниях. И конечно, постоянно занималась журналистикой. Она с порога покоряла людей своими артистическими дарованиями и порывистым характером. Этому немало способствовали и лидерские задатки Марухи, которые не сразу можно было распознать, глядя в тихую заводь ее цыганских глаз. Что касается Вильямисара, то он забросил медицину, подстригся, выкинул заношенную рубашку на помойку, повязал галстук и сделался экспертом по оптовой продаже любых товаров, которые ему отдавали на реализацию. Однако в сущности он не поменялся. Маруха признает, что не столько удары судьбы, сколько именно Альберто отучил ее от формализма и предрассудков той среды, к которой она принадлежала.

Работали они не вместе, каждый с успехом, а дети росли на попечении школы. Маруха возвращалась в шесть и могла заниматься детьми только по вечерам. Испытав на собственном горьком опыте, что такое, когда тебя воспитывают в строгости и втискивают в рамки условностей, она хотела растить детей иначе и не ходила на родительские собрания в школу, не помогала детям готовить уроки. Дочки хныкали:

– Хотим маму, как у всех!

Но Маруха упорно тянула их в другую сторону, приучая к самостоятельности, готовя к выбору тех занятий, которые будут им по душе. Забавно, что все дети сделали именно такой выбор, о котором мечтала для них Маруха. Моника окончила Римскую академию художеств и работала дизайнером. Алехандра – журналист, режиссер, ведет авторскую передачу на телевидении. Хуана – сценарист и режиссер телевидения и кино. Николас сочиняет музыку для кино и телевидения. Патриота – профессиональный психолог. Андрес учится на экономиста, но дурной пример отца заразителен: любовь к политике уже уязвила скорпионьим жалом его сердце, и в двадцать один год юноша прошел на выборах в местный совет Чапинеро, в северном пригороде Боготы.

Луис Карлос Галан и Глория Пачон, занимавшиеся политикой еще с тех времен, когда они были женихом и невестой, сыграли решающую роль и в политической карьере Вильямисаров. Карьере, о которой Альберто с Марухой даже не мечтали. В тридцать семь лет Галан вышел на финишную прямую в президентской гонке, будучи кандидатом партии «Новый либерализм». Его жена Глория, тоже занимавшаяся журналистикой, и Маруха, имевшая огромный опыт в области рекламы и пиара, выступали в роли имиджмейкеров в шести президентских кампаниях. Вильямисар в отличие от многих политиков много лет занимался в Боготе оптовой торговлей, прекрасно разбирался в логистике, и эти знания пригодились ему для организации избирательной кампании. Работая в команде, они втроем развили за месяц такую бурную деятельность по продвижению «Нового либерализма» на выборах, что обскакали даже куда более маститых соперников. На выборах 1982 года Вильямисар стоял шестым в партийном списке. Ожидалось, что по нему пройдет всего пять кандидатов, а прошло девять. К сожалению, эта победа стала прелюдией к новой жизни, в которой спустя восемь лет Маруху похитили, и любовь супругов подверглась тяжелейшему испытанию.

Примерно через десять дней после того, как Маруха получила письмо, к ней без предупреждения нагрянул большой босс по прозвищу Доктор[5].

Впервые Маруха увидела его почти сразу же после похищения, когда ее ночью привезли в какой-то дом. Потом он приезжал еще три раза до убийства Марины и подолгу с ней о чем-то перешептывался. Это можно было объяснить только достаточно давними и доверительными отношениями. А вот отношения с Марухой у Доктора с самого начала сложились ужасно. Что бы она ни говорила – все встречалось в штыки.

– Вас не спрашивают! – надменно и грубо срезал ее Доктор.

Когда заложницы еще жили втроем, Маруха пожаловалась Доктору на ужасные бытовые условия, из-за которых у нее возникли хронический кашель и блуждающие боли.

– Мне приходилось ночевать в местах, которые в тысячу раз хуже этого! – с яростью вскричал Доктор. – Что вы о себе мните?

Его приезд всегда предвещал некие события: то плохие, то хорошие, но всегда очень важные. На сей раз Маруха, воодушевленная письмом Эскобара, нашла в себе мужество поговорить с Доктором начистоту. И они на удивление быстро и легко нашли общий язык! Она напрямик спросила, чего хочет Эскобар, как идут переговоры и какова вероятность его скорой явки с повинной. Доктор так же прямо заявил, что пока не будет достаточных гарантий безопасности для самого Пабло Эскобара, его родных и соратников, переговоры будут буксовать. Маруха поинтересовалась судьбой Гидо Парры, на помощь которого так когда-то рассчитывала. Его теперешнее исчезновение ее интриговало.

– Он не очень хорошо себя повел, – спокойно сказал Доктор. – Теперь его с нами нет.

Это можно было понимать трояко: либо Парра утратил полномочия, либо он действительно уехал из страны, как о том сообщалось в газетах, либо его убили. Доктор уклонился от ответа, сославшись на незнание.

Отчасти из безудержного любопытства, а отчасти чтобы заручиться доверием Доктора, Маруха поинтересовалась авторством письма, которое Невыдаванцы на днях адресовали послу США. В письме говорилось об экстрадиции и проблеме наркоторговли. Маруха была поражена не только силой аргументации, но и хорошим слогом открытого обращения. Доктор точно не знал, но сказал, что вообще-то Эскобар пишет свои письма сам, тщательно обдумывая каждое слово и не жалея сил на черновики, пока не получится четко и недвусмысленно выразить то, что ему хотелось сказать. Под конец беседы, которая длилась почти два часа, Доктор вновь затронул тему явки с повинной. Маруха поняла, что тема занимает его куда больше, чем ей показалось сначала, и что он волнуется не только за Эскобара, но и за свою собственную участь. Маруха же была прекрасно осведомлена, в какой сложной обстановке принимались указы, как менялось их содержание; она знала все детали и перипетии политики подчинения правосудию, представляла настроения в Конституционной Ассамблее относительно экстрадиции и амнистии.

– Если Эскобар не готов отсидеть в тюрьме по меньшей мере четырнадцать лет, – заявила Маруха, – не думаю, что правительство примет его явку с повинной.

Доктор так высоко оценил ее мнение, что сказал нечто неслыханное:

– Может, вы сами напишете патрону письмо? – И уже настойчивее повторил, видя растерянность пленницы: – Серьезно! Напишите, это может помочь.

Маруха согласилась. Доктор принес ей бумагу и ручку и ждал, неторопливо расхаживая по комнатенке из угла в угол. Маруха выкурила полпачки сигарет, пока писала письмо, сидя на кровати и положив бумагу на доску. Кратко поблагодарив Эскобара за то, что его постскриптум вселил в нее уверенность, она подчеркнула, что не желает мстить похитителям и очень ценит то, как они достойно с ней обращаются. Правительственные декреты, по мнению Марухи, открывали Эскобару и его детям перспективу остаться на родине, поэтому она советовала ему ухватиться за эту возможность. Под конец же Маруха в точности повторила слова мужа и заявила о своей готовности «принести жертву ради мира в Колумбии».

Доктор надеялся на более конкретное указание условий явки с повинной, однако Маруха убедила его, что лучше не углубляться в детали: это может показаться бестактным или будет неправильно истолковано. Она оказалась права: Пабло Эскобар распространил ее письмо в газетах, которые тогда очень интересовались его сдачей властям.

С тем же Доктором Маруха послала письмо мужу. Оно коренным образом отличалось от того, что она хотела ему высказать в порыве злости. В результате Вильямисар вновь появился на экране телевизора, с которого исчез несколько недель назад. В ту ночь, приняв снотворное, Маруха увидела сон, напоминавший кинобоевик с футуристическим оттенком: Эскобар вылезал из вертолета, прикрываясь ею, как щитом, от шквала пуль.

На прощание Доктор велел хозяевам и охране относиться к Марухе более бережно. Дворецкий и Дамарис так обрадовались, что даже порой перебарщивали, стремясь ей угодить. Уже стоя на пороге, шеф вдруг решил сменить охрану. Маруха попросила этого не делать. Юные бакалавры, заступившие на дежурство в апреле, стали для нее большим утешением после мартовских бесчинств, и у них сложились хорошие, мирные отношения. Маруха завоевала их доверие. Они делились с ней рассказами о разногласиях в среде похитителей, которые еще недавно имели статус государственной тайны. И даже пообещали – причем Маруха им поверила! – что если против нее замыслят недоброе, то они первыми встанут на ее защиту. В знак расположения охранники воровали для нее с кухни сладости и подарили банку оливкового масла, которое скрашивало отвратительный вкус чечевицы.

Единственным камнем преткновения была чрезмерная религиозность парней, которую Маруха не могла разделить из-за своей врожденной недоверчивости и невежества в вопросах веры. Это не раз грозило нарушить гармонию в комнате.

– Давайте разберемся, – обращалась Маруха к ребятам, – если убивать грешно, то почему вы тогда убиваете?

Она прямо-таки нарывалась на скандал:

– Вы и по четкам молитесь, и свечки ставите, и Младенца Христа ублажаете, а реши я удрать, убьете меня и даже не вспомните о Христе!

Страсти достигали такого накала, что один из парней как-то раз в ужасе воскликнул:

– Вы что, атеистка?

Маруха в ответ выкрикнула:

– Да!

Ей и в голову не приходило, что это может вызвать такой шок. Поняв, что радикализм может дорого ей обойтись, Маруха срочно изобрела космогоническую теорию, позволившую ей вести дальнейшие дискуссии более спокойно. Поэтому идея замены охранников была встречена Марухой без энтузиазма. Однако Доктор настаивал:

– Это решит вопрос с оружием.

Что он хотел сказать, Маруха поняла, только когда охранники сменились. Вместо бакалавров приехали безоружные уборщики, которые целыми днями мыли полы и вытирали пыль. Они досаждали Марухе больше, чем грязь и беспорядок, но ее кашель постепенно сошел на нет, и она смогла спокойнее и внимательнее следить за тем, что показывали по телевизору. А это тоже способствовало улучшению ее здоровья и настроения.

Неверующая Маруха никогда не интересовалась странной передачей «Минута с Богом», в которой восьмидесятидвухлетний священник Рафаэль Гарсия Эррерос успевал за шестьдесят секунд поразмышлять над какой-нибудь проблемой. Чаще социальной, а не религиозной. Причем нередко эти размышления выглядели довольно загадочно. А вот Пачо Сантос, наоборот, будучи ревностным католиком, очень интересовался рассуждениями падре, имевшими мало общего с речами профессиональных политиков. Падре прославился на всю страну с января 1955 года, когда его передачу начал транслировать седьмой канал национального телевидения. До этого его голос знали по радиопередачам: в Картахене они звучали с 1950-го года, в Кали – с января 1952-го, в Медельине и Боготе – с 1954-го (в Медельине с сентября, а в столице с декабря). На телевидении падре появился почти сразу же после открытия национальных телеканалов. Вперив в зрителей орлиный взор, падре резал им правду-матку в глаза, выражаясь откровенно, а порой даже грубовато. Начиная с 1961 года он устраивал ежегодный «Миллионный банкет», где самые известные – или претендовавшие на известность – люди платили по миллиону песо за тарелку бульона и кусок хлеба. Вырученные средства шли на социальную работу, осуществлявшуюся в рамках программы, которая называлась так же, как и телепередача. В 1968 году поднялся страшный шум из-за того, что падре послал персональное приглашение Брижит Бардо. Актриса тут же согласилась приехать, чем вызвала скандал среди местных ханжей, пригрозивших бойкотировать банкет. Падре упорствовал, но тут весьма кстати случился пожар на парижской киностудии «Булонь». Да и авиабилетов не оказалось (что явно было из области фантастики). Эти два предлога позволили избежать скандала, над которым потешался бы весь свет.

Охранники Пачо Сантоса обожали «Минуту с Богом», но их больше интересовало религиозное, а не социальное содержание передачи. Охранники, как и большинство обитателей антьокских трущоб, слепо верили в святость падре. Тон его проповедей всегда был экзальтированным, а содержание – иногда! – непонятным. Передача же, показанная 18 апреля и адресованная, несомненно, Пабло Эскобару (хотя он в ней не назывался по имени), была и вовсе невразумительной.

– Мне сказали, он хочет сдаться… Мне сказали, он хочет со мной поговорить, – произнес падре Гарсия Эррерос, глядя прямо в камеру. – О, море! О, море в Ковеньясе в пять часов дня на закате солнца! Что мне делать? Мне говорят, он устал от такой жизни, от вечной войны, а я ни с кем не могу поделиться своим секретом. Но секрет комом встает у меня в горле, грозя меня задушить. Скажи мне, о, море! Я могу это сделать? Я должен это сделать? Скажи! Тебе ведома вся история Колумбии. Ты видело поклонение индейцев, стоявших на твоем берегу. Ты слышало шепот истории. Я должен это сделать? От меня отшатнутся, если я это сделаю? Колумбия меня отвергнет? Если я это сделаю, если поеду к ним, неужели начнется перестрелка? Я погибну вместе с ними, ввязавшись в эту авантюру?

Маруха тоже слышала причитания падре, но они показались ей не такими странными, как многим колумбийцам, поскольку она всегда считала, что он любит растекаться мыслями, которые порой теряются в глубине галактик. Маруха воспринимала «Минуту с Богом» как неизбежную прелюдию к семичасовому выпуску новостей. В тот вечер передача привлекла ее внимание лишь потому, что все, связанное с Пабло Эскобаром, имело отношение к ней. Маруха была озадачена и заинтригована. И очень обеспокоена, поскольку не понимала, что означает эта пророческая галиматья. Пачо же, напротив, свято поверил, что падре вытащит его из чистилища. И на радостях кинулся обнимать охранника.

Глава 10

После выступления падре Гарсии Эррероса забрезжил свет в конце туннеля. Альберто Вильямисар счел это чудом, ведь он в тот момент как раз перебирал в памяти имена авторитетных людей, которые вызывали бы у Эскобара доверие и могли бы стать посредниками на переговорах. Рафаэлю Пардо тоже сообщили о телепередаче, и он заволновался, нет ли утечки информации, не проник ли к нему в контору тайный агент наркомафии? Однако ему, как и Вильямисару, показалось, что падре Гарсия Эррерос сможет убедить Эскобара сдаться.

Дело в том, что к концу марта переписка с Эскобаром зашла в тупик. Хуже того, стало ясно, что Эскобар использует Вильямисара в своих целях, отправляя с ним письма правительству, но ничего не давая взамен. В последнем письме содержались лишь бесконечные жалобы. Дескать, перемирие не нарушено, он лишь предоставил своим людям возможность защищаться от бесчинствующих спецназовцев. Но если правительство будет затягивать решение вопроса, он развернет полномасштабную войну против властей и мирного населения. Пабло возмущался тем, что прокурор уволил только двух офицеров полиции, тогда как обвинения выдвигались против двадцати человек.

В безвыходных ситуациях Вильямисар уже привык обращаться к Хорхе Луису Очоа. Но в особо щекотливых случаях тот отправлял Альберто за советом к своему отцу в усадьбу Ла-Лома. Старик наливал Вильямисару полстаканчика дорогого виски, приговаривая:

– Пейте до дна! Не представляю, как вы только выдерживаете эту жуткую трагедию!

Так обстояли дела в начале апреля, когда Вильямисар вновь приехал в Ла-Лому и подробно рассказал дону Фабио о неудачных переговорах с Эскобаром. Дон Фабио тоже был разочарован.

– Вот что, – решил он, – хватит канители с письмами! Так можно целую вечность переписываться. Вам надо повидаться с Пабло и обо всем договориться при встрече.

Дон Фабио лично обратился с этим предложением к Эскобару, написав, что Вильямисар согласен даже на рискованное путешествие в багажнике автомобиля. Но Эскобар не согласился.

– Быть может, я и поговорю с Вильямисаром, но не сейчас, – ответил он. Наверное, все еще опасался, что его выследят при помощи какого-нибудь электронного устройства, которое можно где угодно спрятать, хоть в зубной коронке.

Сам же Эскобар тем временем продолжал требовать наказания полицейских и обвинял Масу Маркеса в связях с военизированными группировками и Калийским наркокартелем, устранявшим конкурентов. Эскобар с маниакальным упорством обвинял в этом Масу Маркеса, а также приписывал ему убийство Луиса Карлоса Галана. Генерал отвечал в газетах и в частных разговорах одно и то же: на данный момент он не борется с Калийским картелем потому, что для него приоритетна борьба с терроризмом наркоторговцев, а не с наркоторговлей как таковой. Эскобар даже Вильямисару написал, хотя тот об этом речи не заводил: «Передайте донье Глории, что ее мужа убил Маса. Пусть не сомневается».

Маса же в ответ твердил:

– Эскобар лучше всех остальных знает, что это вранье.

В отчаянии от того, что кровавая бесплодная борьба блокирует любую вменяемую инициативу, Вильямисар предпринял последнюю попытку добиться от правительства передышки для переговоров. Но ничего не получилось. Рафаэль Пардо сразу дал ему понять, что хотя родственники похищенных журналистов недовольны неуступчивостью правительства, противники политики подчинения правосудию, наоборот, обвиняют власть в том, что она сдает страну наркомафии.

Вместе с доньей Глорией де Галан Вильямисар побывал и у генерала Гомеса Падильи, шефа Национальной полиции. Глория умоляла генерала на месяц приостановить полицейские операции, чтобы можно было добиваться личной встречи с Эскобаром.

– Нам невыразимо жаль, сеньора, – ответил генерал, – но мы не в состоянии прекратить борьбу с этим преступником. Действуйте на свой страх и риск. Мы можем лишь пожелать вам удачи.

Вот и все, чего удалось добиться Вильямисару. Полиция держала свои планы в строжайшей тайне, чтобы не допустить необъяснимых утечек информации, благодаря которым Эскобар не попадался в искусно раскинутые сети. И все же донья Глория не ушла с пустыми руками: кто-то из подчиненных генерала сказал ей на прощание, что Маруху держат в Нариньо, на границе с Эквадором. А Глория знала от Беатрис, что Маруха в Боготе, поэтому неосведомленность полиции ее обрадовала: значит, попытка силового освобождения Марухе не грозит.

Муссирование в прессе условий сдачи Эскобара привело к тому, что разразился международный скандал. Полиция отнекивалась, правительственные инстанции и даже сам президент разъясняли истинное положение дел, однако многие все равно не верили и были убеждены, что ведутся тайные переговоры и заключаются секретные сделки.

В числе таких людей был и генерал Маса Маркес. Больше того, он считал – и не скрывал этого, – что его отставка является одним из главных требований Эскобара. Президент уже давно точил на генерала зуб за его чересчур откровенные заявления в СМИ. Гавирия был недоволен и тем, что, по слухам (правда, неподтвержденным), утечка конфиденциальной информации была делом рук Масы Маркеса. Однако в тот момент Гавирия не мог взять и уволить генерала, ведь Маса столько лет занимал этот пост и снискал огромную популярность в народе, ценившем его за бескомпромиссную борьбу с преступностью и истовую веру в Бога. Маса об этом знал, но понимал, что президент все равно добьется своего. А потому просил лишь об одном: чтобы его через общих друзей заранее предупредили об отставке и он мог бы спрятать свою семью.

Единственным чиновником, уполномоченным поддерживать контакты (и то лишь письменные!) с адвокатами Пабло Эскобара, был начальник Криминально-следственного управления Карлос Эдуардо Мехия. Ему по закону полагалось согласовывать условия сдачи и обеспечения безопасности наркобарона в тюрьме.

Хиральдо Анзель лично изучил все возможные варианты тюремного заключения. После сдачи властям Фабио Очоа в ноябре прошлого года он было заинтересовался тюрьмой повышенной безопасности в Итагуи, но адвокаты Эскобара возразили, что там легко устроить подрыв с помощью грузовиков, начиненных бомбами. Понравилась министру и идея превратить в тюрьму монастырь в Побладо, расположенный неподалеку от жилого дома, в котором Эскобар когда-то спасся от взрыва двухсот килограммов динамита (теракт приписывался Калийскому наркокартелю), однако монахини, владевшие монастырем, отказались его продать. Тогда министр предложил укрепить тюрьму в Медельине, но тут муниципальный совет в полном составе встал на дыбы. Испугавшись, что Эскобару так и не подыщут надежную тюрьму, а значит, его сдача властям не состоится, Альберто Вильямисар горячо поддержал предложение, выдвинутое в октябре прошлого года самим Эскобаром: использовать в качестве тюрьмы «Кларет», муниципальный центр для наркоманов, находящийся в двенадцати километрах от центрального парка Энвигадо, в усадьбе Ла-Катедраль-дель-Валье, которая была оформлена Эскобаром на подставное лицо. Правительство согласилось рассмотреть возможность аренды и перестройки центра, понимая, что если не обеспечить Эскобару безопасность, то на его явку с повинной рассчитывать нечего. Адвокаты Эскобара требовали, чтобы его охраняли антьокцы, а внешняя охрана тюрьмы была поручена любому военизированному подразделению, кроме полиции, которая могла пытаться отомстить за гибель своих сотрудников в Медельине.

Алькальд Энвигадо, которому была поручена перестройка центра, получил указания от правительства и выделил средства на оборудование тюрьмы, которую затем следовало передать министерству юстиции в соответствии с договором, подписанным обеими сторонами. Изначально здание выглядело по-школьному просто: пол цементный, крыша черепичная, железные двери выкрашены в зеленый цвет. Администрация в старом здании занимала три маленьких комнаты. Рядом находились кухня, вымощенное камнем патио и карцер. Спальня для наркозависимых была площадью 400 кв. м; еще одно большое помещение было отведено под библиотеку и читальный зал. В здании также имелось шесть индивидуальных комнат. Центральная часть площадью 600 кв. м отводилась под различные бытовые нужды. В том числе там были четыре душевые комнаты. Реконструкция здания началась в феврале, занимались ею семьдесят рабочих, которые спали по очереди, совсем помалу. Сложный рельеф местности, ужасное состояние дорог и неблагоприятная зимняя погода вынудили строителей отказаться от автотранспорта и перевозить большую часть оборудования на мулах. В первую очередь доставили два водонагревателя, каждый на пятьдесят литров, казарменные койки и две дюжины металлических стульев, выкрашенных в желтый цвет. Двадцать кадок с декоративными араукариями, лавровыми деревьями и пальмами дополняли интерьер. Здание было не телефонизировано, и поначалу приходилось пользоваться рацией. Окончательная смета расходов, которые покрывал муниципалитет Энвигадо, составила сто двадцать миллионов песо. Первоначально планировалось завершить работы за восемь месяцев, но когда на сцену выступил падре Гарсия Эррерос, строительство пошло ускоренным темпом.

Другим препятствием для сдачи было требование, чтобы Эскобар распустил свою армию. Он, похоже, не считал тюрьму местом отбывания наказания, а рассматривал ее исключительно как убежище, где можно укрыться от врагов и даже от самого правосудия. Но его войско сдаваться вместе с ним не желало. Поэтому Пабло заявил, что не может спрятаться с родными за стенами тюрьмы, бросив товарищей на поживу Элитному корпусу.

«Я тут не один командую», – заявил он как-то в письме.

Однако многие сочли это полуправдой, решив, что на самом деле Эскобар хочет сохранить свою бригаду в рабочем состоянии и вести наркобизнес даже из тюрьмы. Как бы там ни было, правительство предпочитало упечь за решетку всю братию. В войске Эскобара числилось сто банд, которые не были задействованы постоянно, а находились на положении резервистов, которых в считанные часы можно было призвать и вооружить. Правительство добивалось, чтобы вместе с Эскобаром сложили оружие и отправились в тюрьму пятнадцать – двадцать его бесстрашных полевых командиров.

Во время своих редких встреч с Вильямисаром президент Гавирия всегда старался хоть чем-то помочь в его частных переговорах по освобождению заложников. Вильямисар думает, что правительство вело еще какие-то сепаратные переговоры, кроме тех, которые были поручены ему и предусмотрены политикой подчинения правосудию. Понимая, с какими трудностями сталкивается правительство, экс-президент Турбай и Эрнандо Сантос все равно ожидали от Гавирии пусть минимальной, но гибкости (хотя и не говорили об этом вслух). То, что президент, несмотря на настойчивые просьбы, мольбы и требования Индии, ни в какую не хотел изменить установленные указом сроки сдачи наркодельцов властям, навсегда засело занозой в сердцах Дианиных родных. И они никогда не смогут понять, почему через три дня после ее смерти он вдруг взял и изменил указ. Впрочем, президент считает – и говорит об этом в частных беседах, – что на тот момент изменение срока не могло застраховать Диану от гибели.

Эскобар никогда не ставил на одну лошадь. Он всегда ловчил, выгадывал, использовал для достижения своих целей все законные и незаконные средства. И не потому, что кому-то верил больше, а кому-то меньше, а потому что не верил вообще никому. Даже получив гарантии, что его договор с Вильямисаром будет выполнен, Эскобар лелеял мечту о политической амнистии. Эта мечта зародилась у него в 1989 году, когда крупные наркодельцы и многие их приспешники раздобыли удостоверения бойцов М-19 и были включены в списки амнистируемых партизан. Лишь благодаря бдительности команданте Карлоса Писарро тогда удалось сорвать эту аферу. Спустя два года Эскобар вновь попытался добиться своего, теперь уже через Конституционную Ассамблею; на нескольких ее членов нажимали самыми разными способами, начиная со взяток и заканчивая серьезными угрозами.

Но враги Эскобара тоже не дремали. Их стараниями появилось так называемое нарковидео, вызвавшее громкий скандал, который, впрочем, не дал никаких результатов. Говорилось, что ролик снят скрытой камерой в гостиничном номере; на пленке видно, как член Конституционной Ассамблеи получает наличные деньги от мужчины, который якобы является адвокатом Эскобара. Однако депутат прошел в Ассамблею по списку М-19 и вообще-то был членом военизированной группировки, нанятой Калийским наркокартелем для борьбы с медельинцами. Поэтому доверия такой свидетель не вызывал. А спустя несколько месяцев, уйдя со службы, бывший начальник частного охранного предприятия, работавшего на Калийский картель, сделал под присягой важное признание: оказывается, его люди изготовили эту грубую фальшивку, пытаясь доказать, что Эскобар подкупает депутатов. А раз так, то очень опасно соглашаться на амнистию или отказ от экстрадиции.

Орудуя на всех фронтах, Эскобар вел переговоры даже за спиной Вильямисара, причем тогда, когда тот уже почти добился успеха. В конце апреля Эскобар передал через знакомого священника письмо Эрнандо Сантосу, предложив ему встретиться со своим адвокатом в соборе Усакена. В письме говорилось, что это крайне важно для освобождения Пачо. Эрнандо не только был знаком со священником, но и считал его святым, поэтому пришел на встречу в указанный день один, ровно в восемь вечера. Адвокат, лицо которого было почти неразличимо в полумраке собора, заверил Эрнандо, что не имеет ничего общего с наркокартелями, но поскольку Пабло Эскобар стоял у истоков его карьеры, он не мог отказать ему в просьбе. Адвокату было поручено передать Эрнандо два текста: доклад организации «Международная амнистия» о злоупотреблениях полиции в Медельине и написанную от руки статью, которую адвокат предложил опубликовать в «Тьемпо» в качестве передовицы. В статье шла речь о расправах, учиняемых Элитным корпусом.

– Я пришел сюда только ради вашего сына, – сказал адвокат. – Если вы завтра опубликуете это, послезавтра Франсиско будет на свободе.

Эрнандо прочитал статью, преследовавшую вполне определенную цель. В ней перечислялись факты, уже известные из заявлений Эскобара, но теперь они были снабжены кошмарными подробностями, которые, впрочем, невозможно было проверить. Статья производила впечатление солидного, хитроумно составленного материала. По словам адвоката, Эскобар написал ее сам. Во всяком случае, чувствовался его стиль.

Документ «Международной амнистии» уже публиковался в газетах, и Эрнандо Сантос был не прочь напечатать его еще раз. А вот в статье содержались слишком серьезные обвинения, и печатать ее, не имея на руках доказательств, было нельзя.

– Пусть пришлет доказательства, и мы тут же напечатаем статью, даже если Пачо не освободят, – пообещал Сантос.

Больше беседовать было не о чем. Адвокат понимал, что его миссия окончена, но, воспользовавшись случаем, все-таки поинтересовался, сколько взял с Эрнандо Гидо Парра за посредничество на переговорах.

– Ни сентаво, – ответил Эрнандо. – О деньгах вообще речи не заходило.

– Скажите правду! – настаивал адвокат. – Эскобар все расходы проверяет, он вообще все контролирует, а тут у него нет сведений.

Эрнандо еще раз повторил, что не давал Гидо денег, и адвокат откланялся.

Наверное, единственным человеком, не сомневавшимся в те дни, что развязка близка, был колумбийский астролог Маурисио Пуэрта; он внимательно следил за жизнью страны по звездам и пришел к поразительным выводам, составив гороскоп Пабло Эскобара.

Пабло родился в Медельине 1 декабря 1949 года в 11 часов 30 минут. Следовательно, он был Стрельцом, но находился под сильным влиянием Рыб, причем при наихудшем сочетании Марса, Сатурна и Девы. Такие люди склонны к жесткому авторитаризму, деспотизму, ненасытному тщеславию, бунтарству; они беспокойны, не выносят подчинения и дисциплины. Это анархисты, вечно нападающие на власть. Кончается все это внезапной смертью. С 30 марта 1991 года Сатурн сместился относительно Земли на 5 градусов, и так будет в течение трех лет. Это значит, что у Эскобара есть только три варианта дальнейшего пути: больница, кладбище или тюрьма. Есть еще четвертый вариант – монастырь, но в данном случае он маловероятен. В любом случае для него лучше не сжигать за собой мосты, а прийти к соглашению. То есть сдаться на тех условиях, которые предлагает правительство.

– Эскобар, должно быть, очень нервничает, раз так интересуется своим гороскопом, – заметил один журналист.

Дело в том, что, узнав об изысканиях Маурисио Пуэрты, Эскобар захотел выяснить все до мельчайших подробностей. Однако два его посланника не добрались до цели, а один и вовсе сгинул навеки. Тогда Пуэрта сам решил пойти навстречу Эскобару и устроил в Медельине широко разрекламированный семинар, но из-за каких-то странных недоразумений увидеться им так и не удалось. Пуэрта воспринял это как указание свыше: звезды не позволяли вмешиваться в судьбу Эскобара, поскольку она была уже окончательно предрешена.

Супруга Пачо Сантоса тоже получила сверхъестественное откровение от ясновидящей, которая когда-то удивительно точно предсказала гибель Дианы, а про Пачо уверяла, что он жив. В апреле Мариаве снова где-то встретила эту женщину, и, проходя мимо, та шепнула ей на ухо:

– Поздравляю! Он скоро вернется.

Вот, собственно говоря, и все, чем можно было утешаться до того дня, как падре Гарсия Эррерос выступил с загадочным обращением к Пабло Эскобару. Как он дошел до столь промыслительного решения и какое отношение имело к нему море в Ковеньясе, до сих пор будоражит любопытство колумбийцев. Но подробности этой истории интригуют еще больше.

12 апреля падре поехал к доктору Мануэлю Элькину Патарройо, человеку, которому посчастливилось создать вакцину против малярии. Гарсия Эррерос хотел, чтобы тот организовал под эгидой передачи «Минута с Богом» медицинский пункт ранней диагностики СПИДа. Помимо молодого приходского священника, падре сопровождал его близкий друг, благотворитель, устраивавший его земные дела. Этот человек, который просил не называть его имени, не только по собственному почину построил и подарил падре часовню, но и исправно отдавал ему на социальную работу десятину со своих доходов. Они ехали в машине в Институт иммунологии, которым руководил доктор Патарройо, и вдруг благодетеля осенило.

– Послушайте, падре! – воскликнул он. – А что, если вы вмешаетесь в эту историю и поможете Пабло Эскобару сдаться?

Он сказал это совершенно внезапно, без всяких видимых причин.

– Это мне было ниспослано свыше, – позднее скажет этот человек, как всегда говоря о Боге со смирением верного раба и доверием любящего друга. Падре же словно стрела вонзилась в сердце. Он помертвел.

Доктор Патарройо, который совсем не знал великого проповедника, был поражен его деловитостью, однако благотворитель оценил состояние святого отца совершенно иначе.

– Падре слушал его вполуха, – вспоминает он, – а сам только и думал, что о моих словах. А под конец так занервничал, что я даже испугался за него.

Благодетель пригласил падре отдохнуть у него в Ковеньясе. Это такой популярный курорт на Карибском море, где прохлаждаются тысячи туристов и заканчивается нефтепровод, по которому проходит 250 тысяч баррелей нефти в день.

Но падре никак не мог успокоиться. Он почти не спал, выбегал из-за стола посреди обеда и подолгу в любое время дня и ночи бродил по берегу.

– О, море в Ковеньясе! – восклицал он, стараясь перекричать грохот волн. – Скажи, я могу это сделать? Я должен это сделать? Ты же все знаешь! Скажи, мы не умрем при этой попытке?

Возвращаясь после этих бурных прогулок, падре какое-то время держал себя в руках, как будто море и впрямь дало ему ответ, и во всех подробностях обсуждал с хозяином дома план дальнейших действий.

Во вторник на обратном пути в Боготу падре окончательно все обдумал и полностью успокоился. В среду жизнь вошла в привычную колею: в шесть утра падре встал, принял душ, надел черную сутану с белым воротничком, накинул поверх сутаны белоснежную мантию и принялся разгребать завалы дел с помощью своей бессменной секретарши Паулины Гарсон, без которой он не мог обходиться уже полжизни. В тот вечер Гарсия Эррерос затронул на телевидении тему, которая не имела ничего общего с тем, что сейчас занимало его мысли. В четверг утром доктор Патарройо, как и обещал, дал положительный ответ на предложение падре о сотрудничестве. От обеда падре отказался и, приехав без десяти семь на телестудию «Интрависьон», откуда транслировалась его передача, выступил с импровизированным обращением к Эскобару. Эти шестьдесят секунд изменили всю его оставшуюся жизнь. По возвращении домой падре поджидали корзина телефонограмм со всей страны и орды журналистов, которые с того вечера уже не теряли его из виду, пока он не выполнил свое обещание отвести Пабло Эскобара за руку в тюрьму. Процесс переговоров вступал в завершающую стадию, хотя будущее все еще терялось в тумане. Общественное мнение разделилось: большинство считало падре святым, однако находились и другие, называвшие его полусумасшедшим. Впрочем, жизнь падре Гарсии Эррероса свидетельствовала о том, что к нему приложимо много эпитетов, но только не этот. В январе падре стукнуло восемьдесят два года, а в августе исполнялось пятьдесят два со дня его рукоположения. Среди влиятельных колумбийцев он, пожалуй, был единственным, кто никогда не метил в президенты. Его седая голова и белая шерстяная накидка, надетая поверх сутаны, были известны на всю страну. Падре был одним из самых уважаемых граждан. В девятнадцать лет он писал стихи, которые затем вышли в сборнике. Позже, тоже в юные годы, Гарсия Эррерос опубликовал еще несколько книг под псевдонимом Старец. За свои рассказы падре получил премию, о которой давно успел позабыть, а за социальную работу снискал сорок шесть наград. И в горе, и в радости он всегда проявлял трезвомыслие, был общителен, любил шутки и анекдоты самого разного свойства, и в решительные моменты чувствовалась его народная жилка; падре хоть и носил белую мантию, но сам белым и пушистым не был, оставаясь в душе истинным сантандерцем.

Жил он по-монашески аскетично в приходском доме ордена эудистов, в келье с протекающим потолком, который запрещал ремонтировать. Спал на голых досках без матраса и подушки, под тонким лоскутным покрывалом, на котором были изображены домики. Покрывало сшили для падре сердобольные монашки. Ему пытались подарить перьевую подушку, но он отказался, считая это небогоугодным делом. У падре были всего одни ботинки, одна смена белья и одна мантия, которые он носил, пока ему не подарят новые. Ел он мало, но отличался хорошим вкусом, разбирался в блюдах и винах, однако избегал приглашений в шикарные рестораны, боясь, как бы люди не подумали, что он платит сам. В одном из таких заведений падре увидел светскую львицу, на пальце которой красовался бриллиант величиной с миндаль.

– Будь у меня такой перстень, – напрямик заявил ей падре, – я бы построил сто двадцать домиков для бедняков.

Ошеломленная дама не нашлась что ответить, но на следующий день прислала ему перстень вместе с любезным письмом. На сто двадцать домиков не хватило, но падре их потом все равно построил.

Паулина Гарсон де Бермудес была родом из Чиапаты, что на юге провинции Сантандер. В Боготу она приехала пятнадцатилетней девушкой вместе с матерью в 1961 году. В рекомендациях, которыми заручилась Паулина, ее называли опытной машинисткой, и это было правдой. Однако она не умела отвечать на телефонные звонки, а когда отправлялась на рынок и составляла список продуктов, он не поддавался расшифровке – столько там было орфографических ошибок. Но, стремясь, чтобы падре взял ее к себе на работу, Паулина прекрасно освоила и телефон, и орфографию. В двадцать пять лет она вышла замуж и родила сына Альфонсо и дочь Марию Констансу; оба стали инженерами. Паулина так устроила свою жизнь, что смогла продолжать работу у падре, и он мало-помалу расширял ее права и обязанности. Секретарша сделалась ему настолько необходимой, что он начал брать ее с собой в поездки, в том числе за границу. Правда, их всегда сопровождал еще один священник.

– Во избежание сплетен, – поясняет Паулина.

В результате она ездила с ним повсюду, хотя бы только для того, чтобы снимать и надевать падре контактные линзы: эту премудрость он так и не освоил.

В последние годы жизни падре оглох на правое ухо, сделался раздражительным и очень досадовал на провалы в памяти. Он все больше забывал тексты молитв и на ходу сочинял свои, произнося их громко и вдохновенно, с видом человека, на которого снизошло озарение свыше. Чем больше народная молва приписывала ему сверхъестественные способности разговаривать с морем и укрощать его стихию, тем больше другие люди считали его безумцем. Когда падре с таким пониманием отнесся к Пабло Эскобару, многие вспомнили, что он сказал в августе 1957 года по поводу возвращения генерала Густаво Рохаса Пинильи, который должен был предстать перед судом парламента:

– Когда человек добровольно отдается в руки правосудия, он заслуживает глубокого уважения. Даже если он виновен.

Почти перед самой смертью, на «Миллионном банкете», который на сей раз удалось организовать с огромным трудом, кто-то из друзей спросил падре, что он будет делать потом, и старик ответил, как девятнадцатилетний юноша:

– Хочу растянуться на лугу и смотреть на звезды.

На следующий день после своего телеобращения падре Гарсия Эррерос явился без предупреждения в тюрьму Итагуи, чтобы выяснить у братьев Очоа, как он может поспособствовать сдаче Эскобара. У Очоа сложилось впечатление, что падре святой. Правда, их несколько смутило одно обстоятельство: поскольку падре сорок с лишним лет ежедневно выступал перед телезрителями, он привык им обо всем рассказывать. Но дон Фабио счел Гарсию Эррероса посланником провидения, и это решило дело. Во-первых, у Эскобара не возникнет по поводу священника подозрений, которые препятствовали ему встретиться с Вильямисаром. А во-вторых, падре, почитаемый в народе святым, вполне может уговорить сдаться всю Эскобарову команду.

Через два дня падре Гарсия Эррерос объявил на пресс-конференции, что ему удалось установить контакт с организаторами похищения, и выразил надежду на скорое освобождение журналистов. Вильямисар, не раздумывая, явился к падре прямо в студию, где снималась «Минута с Богом», и вскоре святой отец уже поехал в тюрьму Итагуи вместе с Альберто. Сразу же после свидания с братьями Очоа начались сложные секретные переговоры, которые должны были завершиться сдачей Эскобара. Падре прямо в тюремной камере продиктовал письмо, которое Мария Лия напечатала на машинке. Он стоял перед ней и вещал в той же апостольской манере и с тем же сантандерским акцентом, с каким произносил свои минутные телепроповеди. Падре предложил наркобарону совместно искать путь к миру в Колумбии и выразил надежду на то, что правительство назначит его гарантом соблюдения прав самого Пабло, его родных и близких. Однако предупредил, что не следует выдвигать требований, которые правительство не сможет удовлетворить. Ну а под конец, перед словами «искренне твой», падре сказал самое главное. То, ради чего, собственно, и сочинялось это письмо: «Если решишь, что мы можем встретиться в безопасном месте, пожалуйста, сообщи».

Спустя три дня Эскобар собственноручно ответил, что готов пожертвовать своей свободой ради мира в стране. Он ясно давал понять, что не ожидает помилования и даже не требует уголовного преследования полицейских карателей, выражая готовность удовольствоваться дисциплинарным взысканием. Однако при этом не отказывается от решения перейти к ответному террору. Эскобар согласился сознаться в каком-нибудь преступлении, хотя был совершенно уверен, что ни один судья как в Колумбии, так и за рубежом не располагает достаточными доказательствами его виновности. И выразил надежду, что его противников тоже будут судить по закону. Однако вопреки ожиданиям падре в письме не было ни намека на встречу.

Падре пообещал Вильямисару сдерживать свои порывы и не делиться информацией с широкой публикой. И поначалу, хотя бы отчасти, свое обещание выполнял. Но потом не устоял; ему, как ребенку, хотелось приключений. Надежды, возлагаемые на него, и ажиотаж прессы были так велики, что падре теперь повсюду, до самого порога дома, сопровождала толпа газетных репортеров, телевизионщиков с камерами и радиожурналистов.

Привыкнув в течение пяти месяцев действовать в обстановке полной секретности под бдительным оком Рафаэля Пардо, Вильямисар считал, что словоохотливый падре Гарсия Эррерос постоянно ставит под угрозу их планы. Поэтому он заручился поддержкой ближайшего окружения священника – прежде всего Паулины, – и кое-какие шаги стали предпринимать без его ведома.

13 мая от Эскобара поступило письмо, в котором он просил привезти падре в Ла-Лому, где ему придется пробыть столько, сколько потребуется. Может, три дня, а может, и три месяца, ведь он, Эскобар, должен лично, очень тщательно проверить каждую деталь предстоящей операции. Не исключено даже, что в последний миг встреча будет отменена по соображениям безопасности. К счастью, падре всегда был готов полностью отдаться делу, которое отнимало у него сон. 14 мая в пять часов утра Вильямисар постучался в келью Гарсии Эррероса и застал его за работой, как в разгар дня.

– Пойдемте, падре, – сказал Альберто, – мы едем в Медельин.

У Очоа в Ла-Ломе все было готово, чтобы падре мог там пробыть столько, сколько будет нужно. Сам дон Фабио куда-то отлучился, но женщины взяли на себя все хлопоты по приему гостя. А занимать его разговорами в тот момент было нелегко, ведь он нервничал, понимая, что столь внезапный и стремительный приезд в Ла-Лому обусловлен какими-то чрезвычайно серьезными обстоятельствами.

Завтрак был обильным и долгим, святой отец ел с аппетитом. Около десяти утра Марта Ньевес, стараясь не драматизировать обстановку, сообщила падре, что Эскобар встретится с ним в ближайшее время. Он встрепенулся, обрадовался, но что делать дальше – не знал. Вильямисар вернул его к реальности.

– Лучше сразу вас предупредить, падре, – сказал Альберто. – Вполне возможно, вы поедете без меня, только с шофером. Причем неизвестно куда и неизвестно на сколько.

Падре побледнел и чуть не выронил четки. Потом заходил из угла в угол, громко молясь Богу своими словами. Проходя мимо окна, он всякий раз глядел на дорогу, и его обуревал страх, что машина вот-вот приедет, и одновременно беспокойство из-за того, что она никак не приезжала. Он хотел поговорить по телефону, но сообразил, что это рискованно.

– К счастью, для беседы с Богом телефон не нужен, – вздохнул падре.

От обеда, достаточно позднего и еще более вкусного, чем завтрак, Гарсия Эррерос отказался. В комнате, которую для него приготовили, стояла кровать с балдахином, как у епископа. Женщины уговаривали его немного вздремнуть, и он вроде бы согласился. Однако сон не шел. Чтобы унять тревогу, падре взял в руки модную в то время «Краткую историю времени» Стивена Хокинга, в которой автор пытался математически доказать, что Бога нет. Около четырех часов дня падре вышел в гостиную, где кемарил Вильямисар.

– Альберто! – взмолился Гарсия Эррерос. – Давайте вернемся в Боготу!

Переубедить его было довольно трудно, однако женщинам, которые пустили в ход все свое очарование и проявили такт, это удалось. К вечеру падре опять пал духом, но уехать не порывался, понимая, что путешествовать ночью рискованно. Перед сном он попросил помочь ему снять контактные линзы, которые сам снимать не умел: обычно этим занималась Паулина. Вильямисар не стал ложиться спать, поскольку не исключал возможности, что Эскобар сочтет встречу под покровом ночи наиболее безопасной.

Падре ни на мгновение не сомкнул глаз. Завтрак, поданный в восемь утра, был еще соблазнительнее, чем накануне, однако священник даже не сел за стол. Он был в отчаянии из-за неумения надеть контактные линзы, и никто не мог ему помочь. Но наконец домоправительница с этим справилась. Правда, с огромным трудом. Падре уже не нервничал, как накануне, не метался из стороны в сторону, а сидел, уставившись на дорогу, по которой должен был приехать автомобиль. Потом опять забеспокоился и вскочил.

– Я уезжаю! Сколько можно тянуть кота за хвост?

Его все же уговорили подождать до обеда. Наметив цель, падре приободрился, хорошо поел, был разговорчив и остроумен, как в былые времена. А встав из-за стола, объявил, что хочет вздремнуть.

– Но предупреждаю, – сказал он, погрозив собеседникам пальцем, – как только проснусь, я уеду!

Марта Ньевес кинулась звонить по телефону в надежде хоть что-нибудь узнать и задержать падре, когда он проснется. Но ничего не получилось. Около трех, когда все дремали в гостиной, раздался шум мотора. Машина прибыла. Вильямисар вскочил, постучался в комнату падре и приоткрыл дверь.

– Падре! За вами приехали.

Гарсия Эррерос с трудом пробудился и встал. У Вильямисара сжалось сердце: старик был похож на маленькую ощипанную птичку: тощая шейка, костлявое тельце, дрожавшее от ужаса. Но в следующее мгновение падре взял себя в руки, перекрестился, на глазах вырос и стал решительным и даже огромным.

– Преклони колени, сын мой, – велел он. – Давай помолимся.

После молитвы это был уже совсем другой человек.

– Что ж, поеду разбираться с Пабло, – сказал он.

Вильямисару очень хотелось поехать вместе с ним, но он даже не заикнулся об этом, поскольку заранее было заявлено, что падре едет один. Альберто отвел в сторонку шофера.

– Вы в ответе за падре. Он слишком важная персона. Берегите его! Не забывайте, какую вы берете на себя ответственность.

Шофер поглядел на него как на умалишенного:

– Что с ним может случиться? Я же везу святого!

Он достал бейсболку и попросил падре надеть, чтобы его не узнали по седым волосам. Падре послушался. Вильямисара неотвязно преследовала мысль о том, что Медельин напичкан военными и оружием. Вдруг машину остановят и встреча сорвется? Или он попадет под перекрестный огонь боевиков и полиции?

Падре усадили рядом с шофером. Когда машина отъехала, священник сорвал с головы бейсболку и выкинул ее в окошко.

– Не волнуйся, сын мой! – крикнул он Вильямисару. – Мне ведь даже стихии подвластны!

И тут же по бескрайней долине прокатился раскат грома, а с разверзшихся небес хлынул поистине библейский ливень.

О свидании падре Гарсии Эррероса с Пабло Эскобаром можно судить только по тому, что рассказал о нем сам падре, вернувшись в Ла-Лому. А рассказал он то, что дом, где его принимали, большой и роскошный, с бассейном, как для Олимпийских игр, и разными другими приспособлениями для спортивных занятий. По дороге им ради конспирации трижды пришлось менять машину, но благодаря проливному дождю, не прекращавшемуся ни на мгновение, их ни разу не остановили, хотя полицейских кордонов было полно. Встречались и другие заставы, которые, по словам шофера, охранялись службой безопасности Невыдаванцев. Поездка заняла три часа с лишним, но скорее всего падре привезли в один из домов Эскобара в самом Медельине, а шофер нарочно кружил, создавая впечатление, что это очень далеко от Ла-Ломы.

В саду падре встретило человек двадцать, все с оружием. Он отругал их за греховную жизнь и упорный отказ сдаваться властям. Пабло Эскобар собственной персоной поджидал гостя на террасе. Он был в домашней одежде – белом хлопчатобумажном костюме, на фоне которого особенно ярко чернела его длинная борода. Стоило падре его увидеть, как страх, охвативший его с момента приезда в Ла-Лому, и тревога, не дававшая покоя по дороге, исчезли.

– Пабло, – сказал Гарсия Эррерос, – я приехал, чтобы мы с тобой все обсудили по-людски.

Эскобар ответил ему так же сердечно, с большим уважением. Они прошли в гостиную, усевшись друг напротив друга в кресла, обитые цветастым кретоном, как два старых приятеля, настроенных на долгую беседу. Чтобы окончательно успокоиться, падре выпил виски. Эскобар, не торопясь, по глоточку, попивал фруктовый сок. Беседа, впрочем, оказалась короче, чем они предполагали, и заняла всего сорок пять минут. Падре проявил свойственное ему нетерпение, а Эскобар говорил коротко и ясно, как привык выражаться в письмах.

Зная, что у падре бывают провалы в памяти, Вильямисар посоветовал ему делать записи во время переговоров. Падре послушался и даже пошел еще дальше. Сославшись на плохую память, он попросил Эскобара собственноручно записывать основные предложения, а затем заставлял менять формулировки или вовсе что-то вычеркивать, доказывая, что это невыполнимо. Таким образом, Эскобару не удалось продвинуть свою идею-фикс об увольнении полицейских, которых наркобарон обвинял в самых разных злодеяниях, и Пабло сосредоточился на обсуждении гарантий безопасности в тюрьме.

Падре спросил, действительно ли Эскобар организовал покушение на четырех кандидатов в президенты. Тот ответил уклончиво: дескать, ему приписывают много преступлений, которых он не совершал. И заверил собеседника, что не мог воспрепятствовать убийству профессора Лоу Мутры, которого 30 апреля прошлого года застрелили на улице Боготы: мол, приказ был отдан давно, и его нельзя было отменить. Насчет Марухи и Пачо он старался не говорить ничего такого, что скомпрометировало бы его как организатора похищения. Но заверил, что они содержатся в нормальных условиях, вполне здоровы и будут отпущены, как только удастся окончательно договориться об условиях его явки с повинной. Про Пачо Эскобар вообще на полном серьезе заявил:

– Да ему там прекрасно живется! Он счастлив!

Под конец Пабло похвалил президента Гавирию за проявление доброй воли и выразил удовлетворение тем, что они пришли к согласию. Листок бумаги, испещренный почерком Эскобара, который исправлял и уточнял написанное, стал первым официальным предложением о его сдаче властям.

Падре поднялся с кресла, собираясь попрощаться, и тут у него вдруг выпала из глаза контактная линза. Он попытался ее надеть, Эскобар ему помогал, но безрезультатно. Падре расстроился.

– Ничего не поделаешь. Это только Паулина умеет.

К его изумлению, Эскобар прекрасно знал, кто такая Паулина и где она сейчас находится.

– Не беспокойтесь, падре, – улыбнулся Эскобар. – Если хотите, мы ее привезем.

Но падре не терпелось возвратиться, и он предпочел отправиться в обратный путь без линзы. Напоследок Эскобар попросил его освятить золотой медальончик, который носил на груди. Падре сделал это в саду при целой ораве телохранителей.

– Падре! – взмолились они. – Неужели вы уедете, не благословив нас?

Бандиты встали на колени. Дон Фабио Очоа недаром считал, что лишь падре Гарсия Эррерос способен уговорить их сдаться. Эскобар, по-видимому, думал так же и, быть может, поэтому, подавая им пример, преклонил колени вместе с ними. Падре всех благословил и призвал больше не нарушать закон, способствуя воцарению мира в стране.

Он отсутствовал не больше шести часов. Примерно в половине девятого вечера Гарсия Эррерос уже снова был в Ла-Ломе, над которой ярко светили звезды. Падре резво, как пятнадцатилетний школьник, выскочил из машины и подмигнул Вильямисару:

– Не волнуйся, сын мой! Проблем не будет. Я их всех поставил на колени!

Угомонить его оказалось непросто. Падре впал в состояние крайнего возбуждения, и ему не помогали ни лекарства, ни успокоительные настойки домашнего приготовления. Дождь по-прежнему шел, но Гарсия Эррерос рвался лететь в Боготу, чтобы всех оповестить, встретиться с президентом, окончательно обо всем договориться и объявить мир. Его все-таки уложили поспать, но посреди ночи он вскочил и бродил по темному дому, разговаривая сам с собой и громко произнося вслух слова молитв собственного сочинения. Лишь на рассвете его сморил сон.

Когда 16 мая они в одиннадцать утра прибыли в Боготу, по радио уже трубили о встрече с Эскобаром. Увидев в аэропорту своего сына Андреса, Вильямисар взволнованно его обнял и сказал:

– Все в порядке, сынок! Маму отпустят через три дня.

А вот убедить в этом Рафаэля Пардо, которому Вильямисар позвонил по телефону, оказалось сложнее.

– Я искренне рад, Альберто, – сказал он. – Но не стоит слишком обольщаться.

В тот вечер Вильямисар впервые после похищения Марухи пришел в гости к друзьям, которые не могли взять в толк, почему он так воодушевился из-за очередного туманного обещания Пабло Эскобара. А падре Гарсия Эррерос к тому времени уже связался со всеми новостными редакциями газет, радио и телевидения. Он просил проявить терпимость к Эскобару, говоря:

– Если мы его не подведем, он станет великим созидателем мира.

И добавлял без ссылки на Руссо:

– По своей природе все люди добры, но могут стать злыми в силу обстоятельств.

А потом и вовсе заявил на пресс-конференции перед множеством микрофонов:

– Эскобар – хороший человек.

В пятницу 17 мая газета «Тьемпо» сообщила, что падре привез от Эскобара письмо, которое в ближайший понедельник намерен вручить президенту Гавирии. Под письмом подразумевались совместные записи, сделанные падре и Эскобаром при встрече. В воскресенье Невыдаванцы выпустили заявление, которое чуть было не потонуло в бурном потоке новостей:

– Мы отдали приказ об освобождении Франсиско Сантоса и Марухи Пачон.

Когда именно их освободят, не уточнялось, однако по радио новость прозвучала как свершившийся факт, и толпы журналистов караулили заложников у порога дома.

Это был финал. Вильямисар получил от Эскобара известие о том, что Маруху и Франсиско выпустят на следующий день, в понедельник 20 мая, в семь часов вечера. А во вторник в девять утра Альберто должен опять прилететь в Медельин, чтобы присутствовать при его сдаче.

Глава 11

Маруха узнала о заявлении Невыдаванцев в воскресенье 19 мая из семичасового выпуска новостей. О дне и часе освобождения не говорилось, но по тому, как вел себя Пабло Эскобар раньше, ожидание могло занять и пять минут, и два месяца. Дворецкий с женой ликовали.

– Ура! Все кончилось! – воскликнули они, вбегая в комнату. – Это надо отметить!

Маруха с трудом уговорила их дождаться официального приказа, который Пабло Эскобар передаст через своего эмиссара. Само известие об освобождении ее не удивило: в последние недели многое свидетельствовало о том, что дела идут на лад. Во всяком случае, они обстояли куда лучше, чем ей показалось, когда ее ошарашили обещанием постелить в комнате ковер. В передаче «Колумбия требует!» появлялось все больше друзей и популярных актеров. Воспрянув духом, Маруха так внимательно смотрела телесериалы, что даже в глицериновых слезах безнадежно влюбленных героев, похоже, усматривала какой-то скрытый смысл. Да и заявления падре Гарсии Эррероса, с каждым днем все более сногсшибательные, указывали на то, что должно произойти невероятное.

Маруха хотела заранее надеть одежду, в которой ее похитили. Она боялась, что ей не дадут времени на сборы и придется предстать перед телекамерами в ужасной тюремной робе – спортивном костюме. Но по радио ничего нового не передавали. Дворецкий, надеявшийся получить приказ до отхода ко сну, явно был разочарован, и Маруха побоялась переодеваться. Зачем выглядеть посмешищем, пусть даже только перед самой собой?

Она приняла большую дозу снотворного и проснулась в понедельник с чувством ужаса, поскольку не сразу сообразила, кто она такая и где находится.

Вильямисар же совершенно не волновался, ибо в письме Эскобара сроки были четко указаны. Он сообщил журналистам дату и время, но они не поверили. Около девяти утра какая-то радиостанция торжественно объявила, что сеньору Маруху Пачон де Вильямисар несколько минут назад освободили в районе Салитре. Журналисты ринулись туда. Но Вильямисар и бровью не повел.

– Ее не станут выпускать в таком отдаленном районе, где может случиться что угодно, – сказал он. – Маруху освободят завтра в безопасном месте.

Репортер преградил ему дорогу и сунул под нос микрофон.

– Странно, что вы так доверяете этим типам!

– Это военная клятва, – ответил Вильямисар.

Самые стойкие журналисты все же оставались в коридорах – а кое-кто и в баре, – пока Вильямисар не выпроводил их на улицу, заявив, что пора запирать дверь. Часть заночевала прямо в машинах и микроавтобусах, припаркованных у дома.

В понедельник Вильямисар проснулся по привычке в шесть утра, к выпуску новостей, но провалялся в кровати до одиннадцати. Он старался не занимать телефон, однако друзья и журналисты трезвонили не переставая. Ожидание заложников было главным событием дня.

Падре Гарсия Эррерос навестил Мариаве и по секрету сказал, что ее мужа освободят в воскресенье. Неизвестно, откуда он узнал об этом за трое суток до первого заявления Невыдаванцев, однако семья Сантосов ему поверила. На радостях падре сфотографировался с Мариаве и детьми, и снимок был опубликован в субботнем выпуске «Тьемпо» в надежде, что Пачо поймет намек. Так и произошло. Раскрыв газету, Пачо интуитивно почувствовал, что переговоры падре завершились успешно. Он провел целый день в нетерпеливом ожидании чуда, наивно пытаясь выудить у охранников какую-нибудь информацию, но потерпел фиаско. Радио и телевидение, постоянно в последние недели муссировавшие тему освобождения заложников, в субботу обходили ее молчанием.

Воскресенье началось так же. Пачо, правда, показалось, что охранники вели себя утром странно, проявляли тревогу, но потом все мало-помалу вернулось в привычную колею. По случаю выходного на обед дали пиццу, по телевизору смотрели кучу фильмов и передач, немного поиграли в карты, немного в футбол. И вдруг, когда никто уже этого не ожидал, в передаче «Криптон» сообщили о решении Невыдаванцев освободить двух оставшихся заложников.

Пачо вскочил и с торжествующим воплем кинулся обнимать охранника.

– Я думал, у меня сердце разорвется! – вспоминает он.

Однако охранник проявил стоическую подозрительность.

– Все равно подождем подтверждения.

Они кинулись переключать телевизор на другие программы: везде говорилось про заявление. По одному каналу даже показали репортаж из редакции «Тьемпо», и Пачо впервые за восемь месяцев ощутил вкус свободы: вспомнил унылые воскресные дежурства в редакции, различил знакомые лица за стеклянными перегородками, увидел и свое рабочее место… Еще раз сказав про заявление Эскобара, спецкор новостей поднес к губам редактора спортивного отдела микрофон, похожий на шоколадное эскимо.

– Как вы относитесь к этому известию?

Пачо возмутился, в нем вдруг взыграл шеф-редактор.

– Что за идиотский вопрос?! Неужели он ждал ответа: «Плохо! Лучше бы Пачо задержали еще на месяц»?

По радио, как всегда, говорили не так определенно, но зато более эмоционально. В дом Эрнандо Сантоса хлынула целая толпа теле– и радиожурналистов, которые брали интервью у всякого встречного и поперечного. Это подхлестывало волнение Пачо. Он вполне допускал возможность, что его освободят прямо ночью.

– Так начались двадцать шесть самых долгих часов в моей жизни, – впоследствии вспоминал он. – Каждая секунда казалась часом.

Журналисты были повсюду. Телевизионщики сновали от дома Пачо к дому его отца; и там и там с воскресного вечера было полно родственников, друзей, зевак и репортеров со всего мира. Мариаве и Эрнандо Сантос бессчетное число раз перемещались из одного дома в другой, уносимые непредсказуемым потоком новостей, и в конце концов Пачо запутался, чей дом показывают на экране. Хуже всего было то, что в каждом доме отцу и жене задавали одни и те же вопросы. Это было невыносимо. Вокруг царил такой бедлам, что Эрнандо Сантос даже не смог прорваться сквозь толпу, и ему пришлось пробираться в собственный дом задами, через гараж.

Охранники, отдыхавшие после дежурства, тоже пришли поздравить Пачо. Они так радовались, что он даже на миг позабыл, кто перед ним, и происходящее стало напоминать дружеские посиделки сверстников. Но затем он вспомнил свое намерение помочь бандитам вернуться к нормальной жизни и подумал, что его освобождение не даст довести благое дело до конца. Эти парни приехали когда-то из глубинки в Медельин, вели пропащую жизнь в кварталах бедноты, убивали и умирали, не испытывая ни малейшего раскаяния. В основном они происходили из разбитых семей, где отец играет отрицательную роль и все держится на матери. Привыкнув на службе у наркомафии к высоким заработкам, они совершенно не знали цены деньгам.

Когда Пачо с трудом заснул, то увидел кошмарный сон: как будто он свободен и счастлив, а потом вдруг открывает глаза – и над ним все тот же тюремный потолок… Остаток ночи его мучил сумасшедший петух. Он совсем обезумел и кукарекал почти над ухом, так что Пачо не мог понять, это явь или галлюцинация.

В понедельник в шесть часов утра по радио вновь подтвердили, что заложников освободят. Но когда – опять-таки не сказали. После бесчисленных повторений одной и той же новости наконец прозвучало, что в двенадцать дня падре Гарсия Эррерос проведет пресс-конференцию по итогам встречи с президентом Гавирией.

«О Боже! – мысленно воскликнул Пачо. – Хоть бы этот человек, который столько для нас сделал, не подкачал в последний момент!»

В час дня Пачо объявили, что его отпустят, но о точном времени он узнал лишь в пять, когда какой-то начальник в маске бесстрастно сообщил ему, что в соответствии с публичным заявлением Эскобара Маруха выйдет на свободу к семичасовому выпуску новостей, а он – к тому, который показывают в половине десятого.

Маруха провела утро более интересно. В девять к ней вошел какой-то командир, не из самых главных. Он уточнил, что ее освободят к вечеру, и поведал некоторые подробности переговоров падре Гарсии Эррероса. Возможно, ему хотелось загладить свою вину, ведь когда он приезжал в последний раз, Маруха спросила, действительно ли ее судьба сейчас зависит от падре. И шеф довольно-таки издевательски ответил:

– Не волнуйтесь! Ваша судьба в куда более надежных руках.

Маруха тогда решила, что он неправильно понял ее вопрос, и поторопилась заверить, что всегда относилась к падре с большим уважением. Правда, сначала она не обращала внимания на его проповеди, часто туманные и невразумительные, но как только он обратился к Эскобару, она поняла, что от этого зависит ее жизнь, и с той поры каждый вечер внимательно смотрела «Минуту с Богом». Маруха пристально следила за ходом переговоров, знала о поездках падре в Медельин, о том, как продвигаются дела с Эскобаром, и не сомневалась, что падре на правильном пути. Однако сарказм босса внушил ей опасения, что падре не пользуется у Невыдаванцев таким огромным доверием, как можно было предположить по его рассказам прессе. Поэтому теперь, получив подтверждение, что ее скоро освободят благодаря стараниям падре, Маруха очень обрадовалась.

Немного побеседовав с начальником о том, как повлияет освобождение заложников на обстановку в стране, Маруха спросила про кольцо, которое у нее отняли в другом доме в ночь похищения.

– Не беспокойтесь, – заверил начальник. – Все ваши вещи в целости и сохранности.

– Как же не беспокоиться? – возразила Маруха. – Ведь кольцо забрали в другом доме, и того, кто забрал, я больше не видела. Это, случайно, были не вы?

– Нет, – покачал головой шеф. – Но вы все равно не беспокойтесь. Ваши вещи здесь. Я их видел.

Жена Дворецкого вызвалась купить для Марухи все, что ей нужно. Маруха заказала тушь для ресниц, карандаши для губ и бровей и колготки взамен тех, что порвались во время похищения. Позже пришел хозяин, встревоженный отсутствием новостей. Он боялся, что в последний момент, как часто бывало, у Эскобара изменятся планы. Маруха, напротив, была спокойна. Она приняла душ и надела то, в чем была, когда ее похитили. Только бежевый пиджак намеревалась надеть перед самым выходом.

По радио целый день подогревали интерес, рассуждая об освобождении заложников, интервьюируя их родственников, распространяя неподтвержденные слухи, которые в следующий момент опровергались еще более громкими известиями. При этом ничего нельзя было сказать наверняка. Слыша голоса детей и друзей, Маруха радовалась, но понимала, что радость преждевременна, ведь неизвестно, что ждет ее впереди. По телевизору опять показали отремонтированную квартиру и мужа, который с удовольствием общался с полчищами журналистов, истомившихся от ожидания. Маруха смогла внимательнее рассмотреть детали интерьера, которые так шокировали ее поначалу, и настроение у нее улучшилось. Охранники, в бешеном темпе наводившие в доме чистоту, прерывали уборку, чтобы послушать последние новости, и старались подбодрить Маруху. Но чем ближе становился вечер, тем хуже у них это получалось.

В сорок четвертый понедельник своего президентства Гавирия проснулся без будильника в пять утра. Обычно он вставал в темноте, чтобы не тревожить Ану Милену, которая порой засыпала позже его. Побрившись и переодевшись на работу, он садился на складном стульчике в прохладном полумраке коридора, где можно было послушать новости, никому не помешав. У него был маленький транзистор, который он подносил прямо к уху, включив на очень маленькую громкость. В газетах Гавирия бегло просматривал абсолютно все, от передовиц до рекламных объявлений, и прямо руками, без ножниц, отрывал интересные публикации, чтобы потом обсудить их со своими секретарями, советниками или министрами. Однажды ему попалась заметка о том, что правительство должно было сделать, но не сделало, и Гавирия послал ее соответствующему министру, черкнув на полях: «Когда, черт побери, министерство решит этот вопрос?»

Решение последовало незамедлительно.

В понедельник обсуждалась только одна новость: грядущее освобождение заложников. Все напряженно ждали встречи президента с падре, который собирался рассказать о переговорах с Эскобаром. Президент перекроил свое расписание, чтобы можно было принять священника в любой момент: какие-то не очень срочные встречи отменил, какие-то переназначил на другое время. Первым по расписанию на понедельник значилось совещание с советниками. Президент открыл его своей коронной школьной фразой:

– Сначала решаем эту задачу.

Несколько советников побывали в Каракасе, где в пятницу встречались с упрямым генералом Масой Маркесом. Во время беседы советник по делам печати Маурисио Варгас выразил беспокойство из-за того, что ни члены правительства, ни другие официальные лица не знают, как далеко готов на самом деле зайти Пабло Эскобар. Маса был уверен, что он не сдастся, поскольку доверяет только Конституционной Ассамблее. Варгас возразил:

– Какой смысл в помиловании, если личные враги и Калийский картель приговорили его к смерти? Конечно, амнистия Эскобару не повредит, но для него это не окончательное решение.

Наркобарону и его приспешникам, по мнению Варгаса, нужно было срочно сесть в надежную тюрьму, чтобы очутиться под защитой государства.

Советники опасались, что падре Гарсия Эррерос, явившись в полдень на аудиенцию к президенту, озвучит какое-нибудь неприемлемое требование Эскобара, которое тот выдвинет в последний момент, заявив, что иначе не сдастся и не освободит заложников. Для правительства такое фиаско было бы непоправимой катастрофой. Габриэль Сильва, советник по международным вопросам, предложил подстраховаться двумя способами: во-первых, президенту лучше не встречаться с падре наедине, а во-вторых, сразу после окончания встречи нужно выпустить подробнейшее коммюнике. Во избежание домыслов и кривотолков. Рафаэль Пардо, улетевший накануне в Нью-Йорк, по телефону одобрил эти меры.

Президент принял падре Гарсию Эррероса в полдень. С падре пришли два священника из его прихода, а также Альберто Вильямисар с сыном Андресом. Со стороны президента на встрече присутствовали его личный секретарь Мигель Сильва и Маурисио Варгас. Президентская пресс-служба сделала фотографии и видеозапись, чтобы передать в СМИ, если встреча пройдет успешно. Если же нет, у журналистов по крайней мере не будет свидетельств ее провала.

Прекрасно сознавая важность момента, падре подробно рассказал президенту о встрече с Эскобаром. Он совершенно не сомневался, что Эскобар сдастся и освободит заложников. Свои слова священник подтвердил записями, сделанными вместе с Эскобаром при встрече. Единственное условие Эскобара состояло в том, что он хочет сидеть не в Итагуи, а в Энвигадо, поскольку там безопаснее.

Президент прочитал записи и вернул их падре. Ему бросилось в глаза, что Эскобар не обещал выпустить заложников, а согласился лишь переговорить об этом с Невыдаванцами. Вильямисар объяснил, что Эскобар перестраховывается. Он никогда не признается, что заложники в его руках, поскольку это было бы доказательством его вины.

Падре поинтересовался, что делать, если Эскобар будет настаивать на его присутствии при сдаче властям. Президент считал, что надо соглашаться. А по поводу риска – падре выражал такие опасения – заявил, что никто лучше самого Эскобара не способен обеспечить безопасность его собственных действий. В конце президент сказал (найдя, кстати, поддержку у сопровождающих Гарсию Эррероса лиц), что на данном этапе необходимо свести публичные высказывания к минимуму, дабы не испортить все одним неосторожным словом. Падре согласился и, прощаясь, неожиданно заявил:

– Я сделал это, чтобы послужить стране. И если будет нужно, готов помочь еще. Например, провести мирные переговоры с этим… другим священником.

Все мгновенно догадались, что речь идет об испанском священнике Мануэле Пересе, команданте Национальной армии освобождения. Встреча длилась двадцать минут, никакого официального коммюнике не последовало. Общаясь с прессой, верный своему обещанию падре проявил образцовую сдержанность.

* * *

Маруха посмотрела по телевизору пресс-конференцию падре и не увидела ничего нового. Опять показывали журналистов, подкарауливавших заложников. Это вполне могли быть и вчерашние записи. Утро прошло точь-в-точь как вчера, и у Марухи осталось время на просмотр вечерних телесериалов. Дамарис, воодушевленная официальным заявлением Эскобара, разрешила Марухе составить обеденное меню. Прямо как приговоренному преступнику накануне казни! Маруха абсолютно серьезно ответила, что ее любая еда устраивает, лишь бы не чечевица. Но Дамарис захлопоталась, не успела сбегать за покупками, и прощальный ужин состоял из голой чечевицы.

Пачо же переоделся в то, в чем был в день похищения – от сидячего образа жизни и неправильного питания он потолстел, и одежда стала ему тесна, – и приник к радиоприемнику, куря одну сигарету за другой. Что только не рассказывали про его освобождение! Правда соседствовала с дикими небылицами, которые выдумывали его коллеги, ошалевшие от напряженного ожидания. Например, кто-то якобы видел, как он инкогнито обедал в ресторане. А на самом деле это был его брат.

Пачо перечитал статьи, комментарии и информационные заметки, которые пописывал в плену, чтобы не забыть ремесло. Он хотел, выйдя на волю, опубликовать это как свидетельство своих суровых будней. Материалов накопилось больше сотни. Пачо прочел охранникам статью, написанную в декабре, когда консерваторы оспаривали легитимность выборов в Конституционную Ассамблею. Пачо дал им жесткий отпор, выражаясь решительно и непредвзято; чувствовалось, что в заточении он о многом успел поразмыслить. «Все мы знаем, как добываются голоса в Колумбии и как были избраны многие депутаты», – говорилось в статье. Подкуп избирателей стал обычным делом, особенно на побережье; обмен голосов на лотерейные билеты для покупки бытовой техники теперь в порядке вещей; многие добиваются депутатского кресла всякими другими нечестными способами. Поэтому избирают одних и тех же, и теперь они, «боясь потерять свои привилегии, плачут горючими слезами». В конце статьи Пачо, фактически обличая сам себя, признавал: «Беспристрастность средств массовой информации – в том числе и газеты «Тьемпо», за которую мы столько боролись и которой постепенно добивались, – стала теперь химерой».

Но особенно поражает статья, которую Пачо написал, когда в политических кругах начались нападки на М-19, набравшую на выборах в Конституционную Ассамблею больше десяти процентов голосов. «Агрессивность политиков по отношению к М-19, – отмечает Пачо, – ограничение (если не сказать, дискриминационное запрещение) доступа к СМИ показывают, как далеки мы еще от толерантности и с каким трудом в нашем обществе изменяется самое главное – сознание». Пачо считал, что политический класс, играя в демократию, допустил М-19 к выборам, но когда партия набрала больше десяти процентов голосов, на нее начали спускать всех собак. Заканчивалась статья в стиле дедушки Пачо, Энрике Сантоса Монтехо (Калибана), самого популярного обозревателя за всю историю колумбийской журналистики: «Наши весьма специфические традиционалисты убили тигра, а потом испугались его шкуры». Это была удивительная метаморфоза, ведь Пачо еще в школе выделялся именно своими консервативными взглядами, был традиционалистом-романтиком.

Он уничтожил все статьи, кроме трех, которые решил сохранить, сам не понимая почему. Еще он оставил черновики писем к родным и к президенту, а также свое завещание. Пачо намеревался взять на волю и цепь, которой его приковывали к кровати, – в надежде, что она вдохновит скульптора Бернардо Сальседо на создание какого-нибудь шедевра, – но охранники не разрешили, боясь, что на цепи обнаружат отпечатки их пальцев.

Маруха же, наоборот, не собиралась сохранять напоминаний об ужасном периоде, который стремилась вычеркнуть из памяти. Но когда около шести вечера дверь в ее комнату начала приоткрываться, Маруха вдруг осознала, что эти горькие полгода еще долго будут аукаться в ее жизни. После убийства Марины и расставания с Беатрис в шесть часов вечера она всегда испытывала смешанные чувства, ведь это было и время казни, и час выхода на свободу. У Марухи душа ушла в пятки. Сейчас прозвучит зловещая ритуальная фраза: «Мы за вами, собирайтесь».

Доктор вошел в сопровождении мелкого начальника, который навещал Маруху накануне. Оба очень спешили.

– Все, едем! – заявил Доктор. – Поторапливайтесь.

Но Маруха столько раз представляла себе этот момент, что не могла его сейчас скомкать. У нее возникла странная потребность растянуть вожделенный миг, поэтому она спросила про кольцо.

– Я отдал его вашей золовке, – сказал мелкий начальник.

– Неправда, – спокойно возразила Маруха. – Вы говорили, что видели его и потом.

Ей не столько было нужно кольцо, сколько хотелось обличить лгуна перед шефом. Однако тот сделал вид, будто не понимает, о чем речь. Время поджимало, было не до этого. Дворецкий с женой принесли Марухе холщовую сумку с ее вещами и подарками, полученными от охранников. В сумке лежали рождественские открытки, спортивный костюм, полотенце, журналы, несколько книг. Смирные ребята, охранявшие ее в последнее время, не припасли для нее ничего, поэтому подарили образки и медальоны с изображением святых. И просили, чтобы она о них помнила, молилась, постаралась как-то вернуть их на путь истинный.

– Можете на меня рассчитывать, – пообещала Маруха. – Если будет нужно, разыщите меня, я вам помогу.

Доктор тоже не захотел быть хуже других.

– Что бы вам подарить на память? – Пошарив в карманах, он вынул девятимиллиметровый патрон. – Вот, возьмите, – сказал он то ли серьезно, то ли шутя, но скорее серьезно. – Это пуля, которую мы в вас так и не всадили.

Маруха с трудом выпросталась из объятий Дворецкого и Дамарис, которая задрала маску до носа, чтобы поцеловать Маруху, и просила не забывать ее. Маруха была искренне тронута. Как ни крути, а самый долгий и тяжелый период ее жизни подходил к концу, и это были счастливейшие мгновения.

Марухе надели капюшон: грязнее и вонючее, наверное, не смогли отыскать. Когда его напяливали задом наперед, чтобы прорези для глаз оказались на затылке, у Марухи невольно возникла мысль, что в таком же виде Марину вели на казнь. Еле волоча ноги, Маруха добрела в темноте до автомобиля, такого же комфортного, как тот, куда ее когда-то втолкнули похитители. Ее усадили на то же место в той же самой позе: пригнув голову к коленям охранника, чтобы снаружи ее не было видно. Напоследок предупредили, что придется проехать через несколько кордонов. Если машину остановят, она должна снять маску и вести себя хорошо.

В час дня Вильямисар пообедал с Андресом. В половине третьего прилег отдохнуть и проспал, восполняя недосып, до половины шестого. В шесть он вышел из душа и начал одеваться, готовясь к встрече жены. Зазвонил телефон. Вильямисар снял трубку аппарата, стоявшего на тумбочке возле кровати, и не успел толком сказать «Алло!», как незнакомый голос его перебил:

– Ждите ее в начале восьмого. Они сейчас выезжают.

Трубку повесили. Не ожидавший предупреждения Вильямисар испытал чувство благодарности. Он позвонил консьержу, желая удостовериться, что машина во дворе и шофер на месте. Затем надел темный костюм и галстук со светлыми ромбиками. Скинув за полгода четыре килограмма, он был еще стройнее, чем прежде. В семь вечера Вильямисар появился в гостиной и принялся болтать с журналистами, ожидая Маруху. Там же сидели четверо ее детей и их общий сын Андрес. Не хватало только Николаса, единственного музыканта в семье. Через несколько часов он должен был прилететь из Нью-Йорка. Вильямисар сел в кресло рядом с телефоном.

До освобождения Марухи в тот момент оставалось лишь пять минут. В отличие от того, с каким трудом они добирались в ночь похищения, путь к свободе был быстрым и беспрепятственным. Сперва ехали по грунтовой извилистой дороге, явно не предназначенной для шикарных автомобилей. По голосам Маруха поняла, что кроме мужчины, сидевшего рядом с ней, был второй, рядом с шофером. Ни один голос не напоминал голоса Доктора. Через четверть часа ее заставили лечь на пол и остановились минут на пять, неизвестно почему. Затем выехали на большой шумный проспект и почти сразу же свернули на другую улицу. Машина резко затормозила. С момента выезда из дома прошло от силы сорок пять минут.

Человек, сидевший рядом с водителем, торопливо приказал:

– Все, выходите! Быстрее!

Тот, что был рядом с Марухой, начал ее выталкивать, но она уперлась, крича:

– Я ничего не вижу!

Маруха хотела сорвать с головы капюшон, но ее грубо остановили, крикнув в ответ:

– Через пять минут снимете!

И пинком вытолкнули на улицу. У Марухи закружилась голова, ее обуял ужас; казалось, она летит в пропасть… Но, почувствовав под ногами землю, Маруха перевела дух и прислушалась, дожидаясь, пока машина отъедет подальше. Ей уже было понятно, что она стоит на какой-то тихой улочке. Маруха осторожно сняла капюшон, увидела за деревьями кое-где освещенные окошки домов и только тогда по-настоящему ощутила, что она наконец свободна. Было двадцать девять минут восьмого, с момента ее похищения прошло сто девяносто три дня.

Какой-то одинокий автомобиль проехал по улице, развернулся и остановился на противоположной стороне, прямо напротив Марухи. Как когда-то Беатрис, она подумала, что это не случайно. Наверное, машину послали похитители, чтобы благополучно доставить ее до дому. Маруха подошла к окошку шофера.

– Будьте любезны! Я – Маруха Пачон. Меня только что освободили.

Она хотела, чтобы водитель помог ей вызвать такси, но он издал радостный вопль, ведь всего минуту назад, когда по радио говорили об освобождении заложников, у него промелькнула мысль: «А вдруг я сейчас увижу Франсиско Сантоса, который ловит такси?» Марухе не терпелось попасть к родным, но она согласилась пройти в дом напротив, чтобы позвонить по телефону.

Хозяйка и дети узнали ее и кинулись обнимать. Маруха была как под наркозом; все вокруг казалось еще одним обманом похитителей. Человека, который ее привел, звали Мануэль Каро, он был зятем хозяина дома Аугусто Борреро. А жена Аугусто когда-то активно участвовала в работе движения «Новый либерализм» и помогала Марухе на выборах Луиса Карлоса Галана. Однако Маруха сейчас смотрела на все происходящее как бы со стороны, будто это было не в жизни, а на экране. Она – неизвестно зачем – попросила водки и выпила ее залпом. Потом позвонила домой, но плохо помнила номер и два раза ошиблась. Наконец женский голос спросил:

– Кто это?

Маруха узнала дочь и сказала:

– Алехандра, это я.

– Мама! – воскликнула Алехандра. – Ты где?

Услышав звонок, Альберто Вильямисар вскочил с кресла, но Алехандра, случайно очутившаяся ближе к телефону, его опередила. Маруха начала было диктовать дочери адрес, но у той под рукой не было ни ручки, ни бумаги. Вильямисар выхватил трубку и поразительно непринужденно произнес:

– Привет, детка! Как ты?

– Прекрасно, дорогой, все хорошо, – в тон ему ответила жена.

Вильямисар держал наготове бумагу и ручку. Он быстро записал адрес, который продиктовала ему Маруха, но не совсем понял, где это, и попросил передать трубку хозяевам. Супруга Борреро дала ему необходимые пояснения.

– Огромное спасибо! – поблагодарил Вильямисар. – Это близко. Я сейчас приеду.

Трубку он повесить позабыл, потому что железная выдержка, которую Вильямисар сохранял все эти напряженные месяцы, вдруг ему изменила. Прыгая через ступеньки, он спустился по лестнице и пробежал по вестибюлю, а за ним неслись полчища журналистов в полном боевом снаряжении. Другие мчались в противоположном направлении и чуть не сбили Вильямисара с ног на выходе из дому.

– Маруху выпустили! – крикнул он во всеуслышание. – Поехали к ней!

Он с такой силой захлопнул дверцу автомашины, что задремавший водитель испуганно вздрогнул.

– Едем за сеньорой, – приказал Вильямисар и назвал адрес: – Диагональ 107, номер 27–73. Это западней автострады. Параллельная улица, белый дом.

Он торопился и объяснил путано, поэтому шофер свернул не туда. Вильямисар неожиданно вспылил, что было ему вообще-то несвойственно.

– Смотри, куда едешь! – вне себя от ярости завопил он. – Чтоб через пять минут был на месте! Иначе выгоню!

Шофер, переживавший вместе с Вильямисаром все перипетии похищения, не рассердился. Вильямисар, успокоившись, подсказал ему самый короткий и простой путь, ведь когда ему объясняли дорогу по телефону, он старался ее себе представить, чтобы потом не заблудиться. Был час пик, самое неподходящее время для поездок. Зато день был не самый плохой, в другие пробки бывают больше.

Андрес с двоюродным братом Габриэлем ехал вслед за караваном репортерских машин, которые прорывались по пробкам, включив фальшивые сирены – как будто это едет «скорая помощь». Несмотря на весь свой водительский опыт, Андрес завяз в пробке и отстал. Вильямисару же удалось добраться до места в рекордно короткий срок за пятнадцать минут. Дом он узнал сразу: журналисты, околачивавшиеся в его квартире, уже наседали на хозяина, чтобы он разрешил им войти. Вильямисар пробился сквозь толпу, но даже не успел ни с кем поздороваться. Хозяйка дома его узнала и показала на лестницу:

– Сюда!

Маруха сидела в спальне, где приводила себя в порядок к приезду мужа. Войдя, она нос к носу столкнулась с незнакомым, гротескным существом – своим собственным отражением в зеркале. Лицо отекшее, дряблое, под глазами мешки, как бывает, когда шалят почки; после шести месяцев, проведенных в темноте, кожа зеленовато-бледная, сморщенная…

Вильямисар взлетел по лестнице и сунулся в первую попавшуюся комнату, но это оказалась детская: куклы, велосипеды… Тогда он открыл дверь напротив и увидел Маруху. Она уже подкрасилась и сидела на кровати в клетчатом пиджаке, в котором вышла из дому в день похищения.

– Он вихрем ворвался в комнату, – вспоминает Маруха.

Она кинулась ему на шею, и они долго, крепко, молча обнимались. Из состояния экстаза их вывел топот репортеров, которые наконец сломили сопротивление хозяина и ворвались в дом. Маруха испугалась. Вильямисар усмехнулся:

– Твои коллеги.

Маруха смутилась.

– Я полгода не смотрелась в зеркало, – пробормотала она, улыбаясь своему отражению в зеркале, как будто это был кто-то другой.

Маруха приосанилась, завязала волосы на затылке лентой, стараясь, чтобы женщина в зеркале хоть немного походила бы на ту, которую она там видела шесть месяцев назад. Все было напрасно.

– Какая жуть! – Она показала мужу опухшие пальцы. – Я раньше не замечала, ведь они отняли у меня кольцо.

– Все великолепно! – заверил ее Вильямисар. Он обнял Маруху за плечи и вывел в гостиную. Репортеры накинулись на них с камерами, софитами и микрофонами.

– Спокойно, ребята, – сказала она. – Лучше поговорим у меня дома.

Это были ее первые слова, сказанные прессе.

В семичасовом выпуске новостей про освобождение Марухи не сообщили, но президент Гавирия узнал о нем через несколько минут из обзора новостей по радио. Гавирия вместе с Маурисио Варгасом помчались к Марухиному дому, подготовив перед этим официальное заявление об освобождении Франсиско Сантоса, которое должно было произойти с минуты на минуту. Маурисио Варгас зачитал его вслух журналистам, заручившись обещанием не пускать запись в эфир до разрешения правительства.

Маруха тем временем уже ехала домой. Незадолго до ее приезда прошел слух, будто бы Пачо Сантоса уже выпустили, и журналисты тут же растрезвонили о заявлении правительства. Оно было с ликованием зачитано на всех радиостанциях.

Президент и Маурисио Варгас услышали его в машине и порадовались, что им пришло в голову сделать запись. Но через пять минут известие об освобождении Пачо было опровергнуто.

– Маурисио! – воскликнул Гавирия. – Это катастрофа!

Но что было делать? Оставалось надеяться, что в конце концов все произойдет так, как сказали они. Ну а пока, не имея возможности войти в квартиру Вильямисара – столько туда уже набилось народу, – Гавирия с Варгасом поднялись этажом выше к Асенет Веласкес и дожидались там, когда же наконец после трех ложных известий об освобождении Пачо поступит подлинное.

Пачо Сантос успел услышать по радио известие об освобождении Марухи и о том, что его тоже якобы отпустили на волю. Узнал он и о заявлении, с которым поторопилось выступить правительство. Затем в комнату вошел человек, беседовавший с Пачо накануне, и довел его за руку до первого этажа. Глаза Пачо завязывать не стали, поэтому он смог заметить, что дом совершенно пуст. Охранник, похохатывая, пояснил, что мебель вывезли на грузовике, поскольку аренду за последний месяц они платить не собираются. На прощание охранники дружески обнялись с заложником и поблагодарили его за то, что он их многому научил.

– Я тоже от вас многому научился, – искренне ответил Пачо.

В гараже ему протянули книгу, велев загородиться ею, сделав вид, что читает. И дали последние наставления. Если возникнут неприятности с полицией, Пачо должен выскочить из машины, чтобы они могли скрыться. А самое главное, нельзя рассказывать, что его держали в Боготе. Надо говорить, что дом в трех часах езды по какой-то ухабистой дороге. Пачо предупредили неспроста: похитители знали, что он весьма наблюдателен и вполне мог догадаться, где находится дом. А выдавать его местоположение было опасно, потому что охранники все эти месяцы не соблюдали мер предосторожности, общаясь с соседями.

– Если проболтаешься, – предупредил командир, ответственный за освобождение Пачо, – нам придется убить всех соседей. А то не дай Бог кто-нибудь нас узнает!

Перед полицейской будкой на перекрестке проспекта Бойака и Восьмидесятой улицы машина заглохла. Мотор не завелся ни с первой, ни со второй, ни с третьей, ни даже с четвертой попыток. Всех прошиб холодный пот. Но на пятый раз машина все-таки завелась. Проехав два квартала, охранники забрали у Пачо книгу и выпустили его на углу, дав на такси три купюры по две тысячи песо каждая. Он поймал первую попавшуюся машину. Молодой симпатичный водитель не захотел брать с него денег, а когда подъехал к дому, принялся гудеть и радостно кричать, чтобы толпа, поджидавшая Пачо у дома, расступилась. Писаки бульварных газетенок были разочарованы: они ожидали увидеть изможденного бедолагу, сломленного восьмимесячным пленом, а Пачо Сантос, наоборот, помолодел телом и душой, поправился и был еще более бесшабашным жизнелюбом, чем раньше.

– Он совершенно прежний, – заметил двоюродный брат Энрике Сантос Кальдерон.

А кто-то на радостях пошутил:

– Если б его подержали еще полгодика, он стал бы краше прежнего!

Маруха была уже дома. По дороге их с Альберто буквально преследовали передвижные корпункты. Репортеры на машинах то обгоняли Вильямисаров, то отставали и вели вещание в прямом эфире, из автомобильных пробок. Водители, следившие за развитием ситуации по радиорепортажам, узнавали проезжавших мимо Вильямисаров и в знак приветствия давали два гудка. Очень скоро такими приветственными «овациями» разразилась вся улица.

Потеряв отца из виду, Андрес Вильямисар хотел вернуться домой, но он так зверски форсировал мотор, что там что-то не выдержало и сломалось. Андрес оставил машину у ближайшего поста дорожной полиции и остановил проезжавший мимо темно-серый «БМВ». Симпатичный клерк, сидевший за рулем, как раз слушал по радио новости. Андрес представился, объяснил, почему так спешит, и попросил подвезти его как можно ближе к дому.

– Садитесь, – согласился клерк, – но предупреждаю: если это неправда, вам не поздоровится.

На пересечении 7-го шоссе с Восьмидесятой улицей их нагнала знакомая Андреса в стареньком «рено». Андрес пересел к ней, но на подъеме Окружного шоссе машина заглохла. Тогда Андрес кое-как втиснулся в самую последнюю машину журналистской кавалькады, в белый джип «Радио Кадена насьональ».

Крутой подъезд к дому Вильямисаров был заблокирован автомобилями и толпой соседей, высыпавших на улицу. Маруха и Вильямисар решили пройти сто оставшихся метров пешком и неожиданно для себя вышли из машины на том самом месте, где Маруху атаковали похитители. Первой, кого Маруха узнала во взбудораженной толпе, была Мария дель Росарио Ортис, автор и ведущая передачи «Колумбия требует!». В тот вечер передача впервые не вышла в эфир за неимением предмета обсуждения. В следующий миг Маруха заметила Андреса, который вылез из джипа и пытался пробраться к дому, но тут высокий бравый офицер полиции приказал перекрыть улицу. Действуя по наитию, Андрес посмотрел ему в глаза и твердо произнес:

– Я Андрес.

Полицейский понятия не имел, кто это, но Андреса все-таки пропустил. Маруха увидела, что он бежит ей навстречу. Они обнялись под аплодисменты толпы. Полицейские принялись расчищать Вильямисару дорогу. У поднимавшихся по крутой улочке Марухи, Альберто и Андреса теснило грудь, и в конце концов они не выдержали: у всех троих на глаза навернулись слезы, которые они так долго пытались подавить. Им было от чего растрогаться: насколько хватало взгляда, в окнах многоэтажек развевались флаги, а на площади перед домом, как яблони весной, белели платочки и звучали громкие аплодисменты. Добрые соседи Вильямисаров радовались возвращению Марухи.

Эпилог

На следующее утро, как было велено, в девять часов Вильямисар отправился в Медельин. За ночь он не сомкнул глаз, но чувствовал себя воскресшим. В четыре, когда им наконец удалось всех выпроводить и остаться вдвоем, Альберто с Марухой были настолько перевозбуждены, что заснуть не могли и просидели до утра в гостиной, делясь воспоминаниями.

В усадьбе Ла-Лома Вильямисару устроили, как всегда, шикарный прием. Освобождение Марухи отпраздновали шампанским. Правда, застолье получилось кратким, потому что теперь уже Пабло Эскобару следовало спешить, ведь он постоянно где-то скрывался, а живого щита – заложников – у него больше не было. Новым посланцем Пабло оказался высоченный, словоохотливый блондин с длинными золотистыми усами. Звали его Красавчик. Эскобар наделил его всеми необходимыми полномочиями для переговоров о сдаче.

По распоряжению президента Сесара Гавирии обсуждением юридических вопросов с адвокатами Эскобара должен был заниматься доктор Карлос Эдуарде Мехия, которому поручили постоянно консультироваться с министром юстиции. Сама процедура сдачи планировалась так: Мехия и Рафаэль Пардо будут представлять правительство, а Хорхе Луис Очоа и Красавчик – сторону Эскобара, который и сам наконец выйдет из тени. Вильямисар по-прежнему играл роль посредника между Эскобаром и правительством, а падре Гарсия Эррерос, являвшийся для Пабло наивысшим духовным авторитетом, в любой момент готов был прийти на помощь, если возникнут какие-то сложности.

То, что Эскобар так торопил Вильямисара с вылетом в Медельин, вынудив его отправиться туда на следующий же день после освобождения Марухи, наводило на мысль о его немедленной сдаче. Но вскоре выяснилось, что это не так: Эскобар еще не урегулировал какие-то детали процедуры. Все, и в том числе Вильямисар, очень боялись, как бы с Эскобаром сейчас не случилось беды. И неспроста! Вильямисар знал, что поплатится головой, если у Эскобара и его приспешников возникнет малейшее подозрение, что он не сдержал свое слово. Лед недоверия растопил сам мафиози, позвонив Вильямисару в Ла-Лому.

– Ну что, вы довольны, доктор Вилья? – не тратя время на предисловия, спросил Эскобар.

Вильямисара, который никогда не видел Пабло и даже не слышал его голоса, поразил спокойный, обыденный тон вопроса. Это совершенно не соответствовало мифическому ореолу, окружавшему образ наркобарона.

– Благодарю за приезд, – продолжал Эскобар, не дожидаясь ответа. Он вырос в кварталах бедноты, что до сих пор чувствовалось по его выговору, и не любил церемониться. – Вы – человек слова. Вы не могли меня подвести.

И тут же перешел к сути:

– Давайте обсудим, как я буду сдаваться.

На самом деле Эскобар все прекрасно знал, но хотел получить лишнее подтверждение из уст человека, к которому теперь относился с большим доверием. Адвокаты Пабло и начальник Криминально-следственного управления, который действовал в тесном контакте с министром юстиции и принимал участие в переговорах сам и через своего уполномоченного, уже согласовали все детали сдачи Эскобара властям. После устранения юридических разногласий, вызванных тем, что каждая из сторон по-своему трактовала президентские указы, обсуждение свелось к трем темам: тюрьма, тюремный персонал и роль полиции и армии в охране Эскобара.

Тюрьму, для которой выбрали бывший центр реабилитации наркоманов в Энвигадо, уже почти подготовили. По просьбе Эскобара Вильямисар и Красавчик побывали там на следующий день после освобождения Марухи и Пачо Сантоса. Выглядело все невесело: по углам кучи мусора, протечки от сильных дождей. Зато вопрос обеспечения безопасности был решен. Вокруг тюрьмы возвели двойную ограду высотой в два метра восемьдесят сантиметров. Ограда была из пятнадцати рядов колючей проволоки, по которой пропустили ток в пять тысяч вольт. В ограде соорудили семь сторожевых вышек и еще сделали два КПП при входе, которые предстояло дополнительно укрепить, чтобы Эскобар не мог убежать, а к нему не могли проникнуть убийцы.

Вильямисар одобрил все, кроме ванной комнаты, облицованной итальянской плиткой. Альберто посоветовал оформить ванную попроще. К его совету прислушались. Вывод, который сделал Вильямисар после поездки, был тоже прост: «Тюрьма как тюрьма». Так оно тогда и было, а сказочная роскошь, из-за которой разразился грандиозный скандал не только национального, но и мирового масштаба, скандал, подорвавший авторитет правительства, появилась позднее. И ее появление было инспирировано изнутри путем подкупа и угроз.

Эскобар попросил Вильямисара дать ему для связи номер телефона, который не прослушивают, чтобы они могли спокойно обсуждать подробности его сдачи, и Вильямисар дал телефон соседки сверху, Асенет Веласкес. Он считал это самым надежным вариантом, ведь туда в любое время дня и ночи звонили разные писатели и артисты, и даже самый психически устойчивый человек свихнулся бы, подслушивая тот бред, который они несли по телефону. Способ связи был прост и с виду невинен: кто-нибудь незнакомый звонил Вильямисару и предупреждал:

– Через пятнадцать минут, доктор.

Вильямисар, не торопясь, поднимался в квартиру Асенет, куда через четверть часа звонил сам Эскобар. Однажды Вильямисар замешкался в лифте, и трубку сняла хозяйка. К телефону позвали Вильямисара. По голосу чувствовалось, что звонит деревенщина.

– Он здесь не живет, – ответила Асенет.

– Знаю, – усмехнулся собеседник, – но он уже к вам поднимается.

В квартиру Асенет звонил сам Пабло Эскобар, но Асенет об этом узнает, только если вдруг прочтет эту книгу. Вильямисар – из элементарной порядочности – хотел ей сразу все объяснить, но она заткнула уши, заявив:

– Не желаю ничего слышать! Делайте у меня что хотите, только мне не рассказывайте!

К тому времени еженедельные поездки в Медельин стали для Альберто привычными. Прилетев, он звонил Марии Лии из отеля «Интерконтиненталь», и она присылала за ним машину, которая везла его в Ла-Лому. В одну из первых поездок с ним отправилась и Маруха, желавшая поблагодарить Очоа за помощь. За обедом зашла речь о кольце с изумрудом и крошечными бриллиантами, которое Марухе при освобождении так и не вернули. Вильямисар уже говорил об этом с Очоа. Они сообщили Эскобару, но ответа не последовало. Сидевший за столом Красавчик предложил подарить Марухе новое кольцо, но Вильямисар объяснил, что ей именно это дорого. Как память. Тогда Красавчик пообещал поставить вопрос перед Эскобаром.

Первый раз Эскобар позвонил по телефону в квартиру Асенет после того, как падре Гарсия Эррерос назвал его в своей передаче «Минута с Богом» нераскаянным порнографом и призвал вернуться на путь истинный. Никто не понимал, чем вызван такой кульбит. Эскобар решил, что если уж сам падре восстановился против него, значит, произошло нечто чрезвычайное, и заявил, что не сдастся, пока не получит публичных объяснений. Самым печальным для Эскобара было то, что его вояки слепо верили каждому слову падре, (почему, собственно, и согласились сдаться). Вильямисар привез священника в Ла-Лому, где падре объяснил по телефону Эскобару, что произошло недоразумение при записи передачи, на самом деле он такого не говорил. Эскобар записал объяснение падре на магнитофон и дал прослушать своей команде. Конфликт был урегулирован.

Но оставались другие спорные вопросы. Во-первых, правительство настаивало на том, чтобы с внешней стороны тюрьму охраняли не только военные, но и солдаты Национальной гвардии. Во-вторых, встал вопрос о вырубке прилегающего к тюрьме леса и превращения этой зоны в стрельбище. А еще правительство хотело тоже участвовать в назначении охранников, для чего предлагало создать трехсторонний комитет из представителей центральной власти, муниципалитета Энвигадо и прокуратуры. Такое предложение возникло в связи с двойным подчинением тюрьмы, имевшей как муниципальный, так и республиканский статус. Эскобару же не нравилась идея внешней охраны. По его мнению, это облегчало врагам возможность устроить покушение. Он также возражал против смешанного патрулирования; как указывали его адвокаты, нахождение армейских подразделений на территории тюрем не разрешалось законом. Не понравилась ему и идея вырубки леса: с одной стороны, там могли бы садиться вертолеты, а с другой – он боялся, что солдаты начнут стрелять по заключенным, используя их в качестве живых мишеней. Однако его все-таки удалось убедить, что военные называют стрельбищем просто хорошо просматриваемую площадку. В этом плане центр реабилитации наркоманов находился в очень выигрышном месте. Выигрышном как для власти, так и для арестантов, поскольку из любой точки дома долина и горы были как на ладони и можно было вовремя разглядеть опасность. В довершение всех бед начальник Криминально-следственного управления в самый последний момент решил не ограничиваться «колючкой», а возвести вокруг тюрьмы еще и капитальную стену. Эскобар пришел в бешенство.

30 мая, в четверг, газета «Экспектадор», ссылаясь на заслуживающий доверие источник в официальных кругах, сообщила о новых условиях сдачи, оглашенных адвокатами Эскобара на встрече с представителями правительства. В том числе, говорилось в статье, Эскобар потребовал отставки шефа Национальной полиции генерала Масы Маркеса и начальника Управления полицейских расследований генерала Октавио Варгаса Сильвы.

Президент Гавирия вызвал генерала Масу Маркеса к себе в кабинет, чтобы выяснить происхождение публикации, которую в близких к правительству кругах приписывали Масе. Разговор длился полчаса, и, зная характер обоих, невозможно предположить, кто из них проявил большую невозмутимость. Баритон генерала звучал мягко и неторопливо. Маса Маркес подробно рассказал президенту о том, что ему удалось выяснить по данному вопросу. Президент молча слушал. Затем они попрощались. На следующий день генерал направил президенту официальное письмо на шести страницах, в котором скрупулезно повторил все, что было сказано накануне. Для истории.

Расследование показало, говорилось в письме, что источником информации является Марта Ньевес Очоа. За два дня до публикации она дала эксклюзивное интервью газете «Тьемпо», и редакция газеты сама в недоумении, почему интервью вышло сначала в «Экспектадоре», ведь исключительные права на него были у них. Маса Маркес подчеркнул, что всегда активно выступал за сдачу Пабло Эскобара правосудию и остается верен своим принципам, обязанностям и долгу. А в конце написал: «По причинам, которые Вам, господин Президент, хорошо известны, многие люди и организации упорно пытаются меня дискредитировать. Вероятно, это делается в надежде, что, оказавшись в сложной ситуации, я дам им возможность добиться целей, которые они преследуют в борьбе против меня».

Марта Ньевес Очоа ответила, что не является источником информации, и больше никогда на эту тему не заговаривала. Однако через три месяца – Эскобар тогда уже сидел в тюрьме – глава президентской канцелярии Фабио Вильегас вызвал генерала Масу в свой кабинет, а затем пригласил его в Голубой зал. И, прогуливаясь по залу, словно он вышел на воскресную прогулку, сообщил о решении президента отправить Масу Маркеса в отставку. Маса был абсолютно уверен, что Эскобар договорился с правительством, хотя оно всегда от этого открещивалось. Генерал прямо так и заявил:

– Меня сдали.

Как бы там ни было, Эскобар еще раньше сообщил генералу Масе, что война между ними окончена, он готов все позабыть и явиться с повинной. Намерения его вполне серьезны: он прекращает организацию покушений, распускает свою банду и отдает взрывчатку. В доказательство этого Эскобар прислал Масе Маркесу список тайников, в которых хранилось 700 кг динамита. Уже находясь в тюрьме, Пабло сообщил медельинской полиции и о других местах, откуда извлекли аж две тонны взрывчатки. Но Маса все равно ему не верил.

Встревоженное тем, что сдача Эскобара опять затягивается, правительство назначило начальником тюрьмы Луиса Хорхе Патакиву Сильву. Он был не из Антьокии, а из провинции Бойака. И в охрану не взяли ни одного антьокца.

– Вообще-то, – прокомментировал этот шаг Вильямисар, – подкупить можно кого угодно, не только антьокцев.

На сей раз Эскобар не особо возражал: ему и самому надоело изворачиваться. В конце концов сошлись на том, что тюрьму будет охранять не полиция, а армия. Ну а чтобы Эскобар не боялся отравиться тюремной пищей, будут приняты особые меры предосторожности.

Национальная служба исполнения наказаний со своей стороны установила для Эскобара такой же распорядок дня и режим посещений, как и для братьев Очоа, отбывавших срок в Итагуи. Спать разрешалось максимум до семи утра, а в восемь вечера заключенные уже должны были вернуться в камеру, которая на ночь запиралась на замок и на засов. Женщины допускались к Эскобару и его подручным по воскресеньям с восьми утра до двух часов дня, мужчины – по субботам, а дети – в первое и третье воскресенье каждого месяца.

На рассвете 9 июня батальон военной полиции Медельина сменил отряд конной полиции, патрулировавший окрестности, и началось выстраивание внушительной системы безопасности: с окрестных гор удалили всех, кто был не из тех мест, и установили полный наземный и воздушный контроль. Больше ни к чему придраться было нельзя. Вильямисар откровенно дал Эскобару понять, что он, конечно, благодарен за освобождение Марухи, но хорошенького понемножку. Сколько можно тянуть?!

– Я больше ни за что не отвечаю, – серьезно заявил Вильямисар.

Через два дня Эскобар капитулировал, напоследок потребовав, чтобы при его сдаче присутствовал еще и генеральный прокурор.

Однако затем возникло совершенно непредвиденное обстоятельство, чуть было не вызвавшее новую отсрочку. Оказалось, что у Эскобара нет удостоверения личности. А как тогда подтвердить, что сдается именно он, а не кто-то другой? Его адвокат поставил вопрос перед правительством, предложив выдать Эскобару документ, но так, чтобы ему не нужно было приходить за ним в соответствующий отдел Гражданской регистрации, ведь он объявлен в розыск. Учитывая чрезвычайность ситуации, решили, что Эскобар удостоверит свою личность отпечатками пальцев, а также укажет номер старого удостоверения, которое у него когда-то имелось. И тут же подаст заявление о том, что срок действия старого удостоверения истек, поэтому предъявить его он не может.

18 июля Красавчик разбудил Вильямисара в полночь и попросил подняться к Асенет для срочного телефонного разговора. У Асенет, несмотря на поздний час, стоял дым коромыслом, Эухидио Куадрадо наяривал на аккордеоне «вальенатос». Вильямисар, работая локтями, продирался сквозь бешено веселящуюся толпу богемных сплетников. Асенет преградила ему дорогу.

– Знаю-знаю, что за особа вам названивает! – Асенет была в своем репертуаре. – Смотрите, будьте поосторожней, а то попадетесь в ее сети!

Как только он остался в спальне один, раздался звонок. В доме стоял такой грохот, что стены тряслись, поэтому Вильямисар с трудом расслышал самое главное:

– Все готово. Завтра утром, пораньше, приезжайте в Медельин.

В семь часов утра самолет гражданской авиации, предоставленный Рафаэлем Пардо для официальной делегации, которой предстояло присутствовать при сдаче Пабло Эскобара, вылетел в Медельин. Боясь, как бы падре Гарсия Эррерос не проболтался журналистам раньше времени, Вильямисар приехал к нему в пять. Падре в мантии, накинутой поверх сутаны, как раз заканчивал служить мессу.

– Пойдемте, падре, – сказал Вильямисар. – Мы едем в Медельин. Эскобар сдается.

В самолете вместе с ними летели племянник падре Фернандо Гарсия Эррерос, который иногда брал на себя роль его помощника, Хайме Васкес из президентской пресс-службы, генеральный прокурор Карлос Густаво Аррьета и доктор Хайме Кордова Тривиньо, уполномоченный по правам человека. В аэропорту имени Олайи Эрреры, расположенном в самом центре Медельина, их встречали Мария Лия и Марта Ньевес Очоа.

Чиновников отвезли к губернатору, а Вильямисар с падре поехали домой к Марии Лие, которая хотела покормить их завтраком, пока будут улаживаться последние формальности. Дома им сказали, что Эскобар уже в дороге. Он то ехал на машине, то пробирался пешком, обходя многочисленные полицейские кордоны. В этих делах он был мастак.

Нервы падре опять были на пределе. Он уронил контактную линзу, наступил на нее и был так раздосадован, что Марте Ньевес пришлось отвезти его в оптику «Сан Игнасио», где вместо линз ему подобрали очки. Город кишел полицейскими, почти каждый патруль останавливал машину, но не для досмотра, а чтобы поблагодарить падре за его помощь в борьбе за счастье Медельина. Ведь в этом городе, где возможно все, самая большая в мире тайна тут же становится достоянием общественности.

Красавчик приехал к Марии Лии в половине третьего. Он был одет по-походному, в рыжую куртку и кеды.

– Все готово, – сказал он Вильямисару. – Едем к губернатору. Вы поедете одной дорогой, а я – другой.

Красавчик поехал на своей машине, а Вильямисар, падре Гарсия Эррерос и Марта Ньевес – в машине Марии Лии. У губернаторской резиденции мужчины вышли, а женщины остались сидеть в машине. Красавчик вел себя совсем не так свободно и решительно, как раньше, а держался в тени, за спиной Вильямисара. Увидев, как он входит в здание вместе с падре, кто-то поторопился доложить по телефону Рафаэлю Пардо, что Эскобар, яркий, высокий, элегантный блондин, минуту назад сдался губернатору.

Когда все уже собрались выходить, Красавчику вдруг передали по рации, что к городу приближается какой-то самолет. Он доставлял из Урабы солдат, раненных в боях с повстанцами. Власти заволновались, что вылет вертолетов задержится, а ведь они не могут лететь в сумерках. Откладывать же операцию до утра было смерти подобно. Вильямисар связался с Рафаэлем Пардо, и тот приказал развернуть самолет с ранеными, распорядившись, чтобы небо над Медельином было чистым. Ожидая развязки событий, Пардо записал в своем дневнике: «Ни одна птица не пролетит сегодня над Медельином».

Первый вертолет «Белл-206» взлетел с крыши губернаторской резиденции в самом начале четвертого. На борту находились генеральный прокурор и Хайме Васкес, Фернандо Гарсия Эррерос и радиожурналист Луис Алирио Калье, чья огромная популярность служила для Пабло Эскобара лишней гарантией безопасности. Спецагент должен был показать пилоту, где находится тюрьма.

Второй вертолет «Белл-412», рассчитанный на двенадцать пассажиров, вылетел спустя десять минут, когда Красавчик получил приказ по сотовому телефону. Вильямисар полетел с Красавчиком и падре. Не успел вертолет подняться в воздух, как по радио передали, что Конституционная Ассамблея «прокатила» правительство, проголосовав против экстрадиции: пятьдесят один человек высказался против, тринадцать – за, пятеро воздержались. Закон, запрещающий экстрадицию, был принят, но его еще предстояло ратифицировать. Доказательств сговора не имелось, однако довольно наивно предполагать, что Эскобар не знал о раскладе сил в Ассамблее. Вот почему он оттягивал до последнего явку с повинной.

Пилоты, летевшие за Пабло Эскобаром, чтобы отвезти его в тюрьму, следовали указаниям Красавчика. Летели совсем недолго и так низко, что казалось, Красавчик руководит не летчиком, а таксистом:

– Сверните на 8-е шоссе… так… прямо… теперь направо, дальше, еще дальше, до парка… все!

За деревьями вдруг показался роскошный особняк, обсаженный яркими тропическими цветами. Рядом прекрасное футбольное поле, идеально гладкое, похожее на гигантский бильярдный стол… И все это посреди шумного, перегруженного транспортом района Побладо!

– Садитесь здесь, – велел Красавчик, – и не глушите двигатель.

Лишь когда вертолет спустился на уровень дома, Вильямисар заметил вокруг футбольного поля по меньшей мере тридцать бойцов с автоматами на изготовку. Примерно половина их пошла по направлению к приземлившемуся вертолету, со всех сторон прикрывая собой человека, не заметить которого было невозможно. Волосы до плеч, иссиня-черная густая, жесткая борода до середины груди, смуглая, задубевшая на жгучем солнце кожа… Он был плотного телосложения, на ногах кроссовки, одет в голубую хлопчатобумажную куртку. А еще бросались в глаза легкость его движений и какое-то ужасающее хладнокровие. Вильямисар узнал Пабло моментально, просто потому, что никогда в жизни не видел таких людей.

Крепко второпях обнявшись на прощание с телохранителями, Эскобар приказал двоим из них залезть в вертолет с другой стороны. Это были его приближенные, Грязнуля и Отто. Затем он подошел к вертолету сам, не обращая никакого внимания на вращающиеся лопасти. Усевшись, Эскобар первым делом поздоровался с Вильямисаром. Протянув ему теплую холеную руку, наркобарон бесстрастно спросил:

– Как поживаете, доктор Вильямисар?

– Нормально, а вы? – откликнулся Альберто.

Затем Эскобар любезно улыбнулся падре Гарсии Эрреросу и поблагодарил его за все. И только тут, казалось, заметил стоявшего на земле Красавчика. Тот, вероятно, думал, что его роль сводилась к сопровождению Вильямисара до усадьбы патрона, и не стал залезать в вертолет.

– Ты тоже садись, – распорядился Эскобар. – Чего отлыниваешь?

Никто не понял, это следует воспринимать как знак особого расположения или, наоборот, барского гнева, но тон был скорее доброжелательным. Красавчик, такой же растерянный, как и остальные, кивнул и расплылся в улыбке:

– Есть, хозяин!

А Вильямисар внезапно подумал, что Эскобар еще опаснее, чем принято считать. В его спокойствии и самообладании было что-то сверхъестественное. Красавчик попытался закрыть дверь со своей стороны, но не сумел, и второму пилоту пришлось ему помочь. Все были так взволнованы, что командир даже забыл отдать приказ о взлете. Пилот, привыкший действовать по команде, спросил:

– Взлетаем?

И тут Эскобар единственный раз выказал беспокойство.

– Конечно! – воскликнул он. – Давай поторапливайся!

Когда вертолет оторвался от поросшей травой площадки, Пабло спросил Вильямисара:

– Ну как, доктор? Все хорошо?

Вильямисар, не оборачиваясь, ответил вполне искренне:

– Прекрасно!

Больше он ничего сказать не успел, потому что полет закончился. Пролетев прямо над деревьями, вертолет сел на каменистом футбольном поле с разбитыми воротами, рядом с другим вертолетом, прибывшим на час раньше. Весь полет от резиденции губернатора до тюрьмы занял не больше пятнадцати минут и прошел как по маслу.

Но затем пришлось поволноваться. Правда, совсем недолго. Эскобар высадился первым, и его тут же обступило человек пятьдесят охранников в синей форме. Они были напряжены и слегка растеряны. Увидев наставленные на него со всех сторон длинные дула, Эскобар от неожиданности вспылил и властно крикнул, так что всех взяла оторопь:

– А ну убрать оружие, черт подери!

Начальник охраны мог бы и не повторять этот приказ, потому что когда он его повторил, команда Эскобара была уже выполнена. Пабло и его спутники прошли двести метров до здания, где их поджидало тюремное начальство, члены официальной делегации и Эскобаровы приспешники, приехавшие на машинах, чтобы сдаться вместе с боссом. Там же стояли жена Пабло и его мать, белая как полотно, с трудом сдерживавшая слезы. Проходя мимо, он ласково погладил ее по плечу, проговорив:

– Не волнуйся, родная!

Начальник тюрьмы шагнул навстречу Эскобару и протянул руку:

– Приветствую, сеньор Эскобар! Я – Луис Хорхе Патакива.

Эскобар обменялся с ним рукопожатием. Затем задрал левую штанину и отстегнул от лодыжки кобуру. Это был не пистолет, а настоящее сокровище: «зигзауэр-9» с золотой монограммой, инкрустированной в перламутровую ручку. Обойму Эскобар вынимать не стал, а просто вытащил патроны один за другим и бросил их на землю.

Этот несколько театральный жест, вероятно, отрепетированный заранее, был призван продемонстрировать доверие к начальнику тюрьмы, который, получив назначение в Энвигадо, лишился сна. На следующий день в газетах написали, что, отдавая Патакиве пистолет, Эскобар произнес:

– Ради мира в Колумбии!

Правда, никто из свидетелей этого не помнит. И уж тем более Вильямисар, который был совершенно заворожен красотой оружия.

Эскобар поздоровался с собравшимися. Уполномоченный по правам человека взял его за руку и проникновенно сказал:

– Я приехал сюда, сеньор Эскобар, чтобы проследить за соблюдением ваших прав.

Эскобар поблагодарил его и подхватил под руку Вильямисара:

– Пойдемте, доктор. Нам надо о многом поговорить.

Пабло довел его до дальнего края внешней галереи, и они побеседовали минут десять, облокотясь о перила и повернувшись ко всем спиной. Эскобар поблагодарил Вильямисара. Затем, опять-таки ужасающе спокойно, выразил сожаление, что заставил его семью страдать. Но просил учесть, что ему эта война тоже многого стоила. Пользуясь случаем, Вильямисар решил получить ключ к разгадке трех самых таинственных событий в своей жизни: узнать, почему убили Луиса Карлоса Галана, зачем покушались на него самого и чем было вызвано похищение Марухи и Беатрис.

В первом случае Эскобар решительно отрицал свою вину.

– Доктора Галана хотели убить все кому не лень, – заявил он. И подтвердил, что присутствовал при обсуждении покушения, но не участвовал ни в разговорах, ни в убийстве.

– В это включилась уйма народу, – сказал Эскобар. – А я даже был против, понимая, к чему приведет его смерть. Но раз люди приняли такое решение, я не мог воспротивиться. Пожалуйста, передайте это донье Глории.

По второму вопросу Эскобар заявил: дескать, друзья-конгрессмены убедили его, что Вильямисар – человек неуправляемый и упрямый. Поэтому его надо любым способом остановить, пока он не добился принятия закона об экстрадиции.

– В войне, которую мы все вели, человека могли убить, даже не разбираясь, поверив сплетням, – заметил Эскобар. – Но теперь, когда я узнал вас, доктор Вильямисар, я благодарю Бога за то, что с вами ничего не случилось.

Ну а насчет Марухи объяснение было простым до примитивности:

– Я похищал людей, чтобы добиться своих целей. Но ничего не добивался. Никто со мной даже не разговаривал, меня игнорировали. И тогда я решил захватить донью Маруху. Думал: может, хоть тогда чего-то добьюсь?

Больше Эскобар ничего объяснять не стал, а переключился на подробный рассказ о том, как в процессе переговоров он постепенно узнавал Вильямисара все ближе и наконец убедился, что Вильямисар – человек серьезный и отважный. И по гроб жизни будет ему благодарен за умение держать свое слово.

– Я прекрасно понимаю, что друзьями мы быть не можем, – сказал Эскобар. Но заверил Альберто, что отныне ни ему, ни его родным ничто не угрожает. – Сам-то я неизвестно сколько тут пробуду, – хмыкнул Эскобар, – но у меня на воле хватает друзей. Если кто-то вздумает причинить вам или вашим близким зло, дайте мне знать – и все тут. Вы меня выручили, и я вас выручу. Из благодарности. Слово чести!

На прощание Эскобар попросил Вильямисара о последней услуге: успокоить его мать и жену, которые были на грани нервного срыва. Вильямисар попытался, но без особого успеха, поскольку обе женщины были уверены, что все эти китайские церемонии – сплошная фальшь, а на самом деле правительство коварно заманило Эскобара в ловушку и в тюрьме его убьют. Под конец Вильямисар зашел в кабинет начальника тюрьмы и, набрав по памяти телефон президентского дворца – 284-33-00, – спросил, где сейчас Рафаэль Пардо.

Тот был у советника по связям с прессой Маурисио Варгаса, который снял трубку и без комментариев передал ее Рафаэлю. Пардо узнал Вильямисара, чей голос, как всегда, звучал спокойно и сдержанно, но на сей раз в нем еще и сквозила радость.

– Доктор Пардо! – сказал Вильямисар. – Мы посадили Эскобара в тюрьму.

Для Пардо эта была, наверное, первая в жизни новость, которой он поверил безоговорочно.

– Чудесно! – воскликнул он и скороговоркой добавил еще пару фраз, которые Маурисио Варгас даже не пытался разобрать. Потом повесил трубку и, забыв постучаться, вошел в кабинет президента.

Будучи прирожденным журналистом, который двадцать четыре часа в сутки выискивает сенсации, Варгас догадался, что произошло нечто грандиозное. Больше пяти минут он прождать не смог – нервы не выдержали. Зайдя без доклада к президенту, Варгас увидел необыкновенное зрелище: Гавирия заливисто смеялся в восторге от того, что ему сообщил Пардо. Тут Маурисио все понял и, с радостью представляя себе толпу журналистов, которые с минуты на минуту ворвутся в его кабинет, посмотрел на часы. Половина пятого. Спустя два месяца Рафаэль Пардо станет министром обороны, оказавшись первым штатским человеком, назначенным на этот пост за последние пятьдесят лет.

В декабре Пабло Эмилио Эскобару Гавирии исполнился сорок один год. При его поступлении в тюрьму было проведено тщательное медицинское обследование, которое показало, что организм его молод, «физическое и психическое здоровье в норме». Врачи обратили внимание лишь на какой-то нарост на слизистой оболочке носа и на что-то похожее на шрам от пластической операции (опять-таки на носу). Эскобар объяснял это травмой, полученной в юности при игре в футбол.

Акт о добровольной сдаче подписали начальники национального и регионального Криминально-следственного управлений и уполномоченный по правам человека. Эскобар заверил свою подпись отпечатком пальца и указал номер утраченного удостоверения, которое ему когда-то выдали в Энвигадо: 8.345.766. Внизу секретарь Карлос Альберто Браво сделал приписку: «После подписания Акта сеньор Пабло Эмилио Эскобар обратился с просьбой о том, чтобы документ был подписан присутствующим здесь доктором Альберто Вильямисаром Карденасом. Просьба была удовлетворена». Вильямисар подписал Акт, хотя до сих пор не понимает в качестве кого.

Покончив с формальностями, Пабло Эскобар со всеми попрощался и вошел в камеру, где принялся вести такую же интенсивную деловую жизнь, как и «на гражданке», но теперь уже под покровительством государства, гарантировавшего ему покой и безопасность. Со следующего же дня «тюрьма как тюрьма», о которой говорил когда-то Вильямисар, начала превращаться в роскошный пятизвездочный отель, где созданы все условия для отдыха, веселой жизни и порочных наслаждений. Первоклассные отделочные материалы постепенно завозились в специально приспособленном для этого продуктовом фургоне. Когда через двести девяносто девять дней разразился скандал, правительство спохватилось и решило срочно, без предупреждения перевести Эскобара в другую тюрьму. Невероятная история о том, как правительству понадобился почти год, чтобы узнать о превращении тюрьмы во дворец, получила столь же невероятное продолжение: Эскобар якобы подкупил тарелкой еды насмерть перепуганного сержанта и двух солдат и бежал со своими телохранителями в лес под носом у чиновников и военных, отвечавших за его перевозку.

Тем самым Эскобар подписал себе смертный приговор. Позже он признавался, что не поверил в заявление о переводе в другую тюрьму, а решил, что его или убьют, или выдадут в США. Слишком уж стремительно и неожиданно действовали власти. Когда же Эскобар осознал грандиозность своей ошибки, он принялся добиваться, чтобы правительство смилостивилось и опять упекло его за решетку. А для этого действовал двумя способами: во-первых, при помощи динамита, развязав неслыханный за всю историю страны террор, а во-вторых, заявлял о своей готовности сдаться без предварительных условий. Но правительство не реагировало на его предложения о сдаче, страна не спасовала перед терактами, а карательные полицейские операции достигли небывалого размаха.

Мир для Эскобара изменился. У тех, кто мог бы снова помочь ему спастись, на сей раз не было ни желания, ни аргументов. Падре Гарсия Эррерос скончался 24 ноября 1992 года от острой почечной недостаточности, а Паулина, потерявшая работу и не имевшая сбережений, мирно коротала старость, утешаясь своими детьми и хорошими воспоминаниями. Она настолько удалилась от дел, что о ней уже не вспоминали даже в «Минуте с Богом». Альберто Вильямисар, назначенный послом в Голландию, получил от Эскобара несколько писем, но предпринимать что-либо было поздно. Огромное состояние наркобарона, оценивавшееся в три миллиарда долларов, было большей частью истрачено на войну и на разборки внутри картеля. Его семья ни в одной точке земного шара не могла спать без ночных кошмаров. Эскобар стал самой драгоценной дичью, на которую когда-либо охотились в нашей стране. Он не мог нигде задерживаться больше шести часов и, скрываясь от бешеной погони, проливал потоки невинной крови, а из его телохранителей кто был убит, кто схвачен полицией, а кто и перешел на сторону врага. Служба безопасности Эскобара утратила свое могущество, и даже его собственный звериный инстинкт самосохранения притупился.

2 декабря 1993 года, на следующий день после того, как Эскобару стукнуло сорок четыре, он не устоял перед искушением позвонить по телефону своему сыну Хуану Пабло, которого вместе с матерью и младшей сестрой выдворили из Германии и они только что вернулись в Боготу. Хуан Пабло проявил большую бдительность, чем отец, и уже через две минуты сказал, что надо прекращать разговор, а то полиция вычислит, откуда звонят. Эскобар, чья преданность семье была общеизвестна, не внял предупреждению сына. К тому моменту службам слежения как раз удалось установить точное место в медельинском районе Лос-Оливос, откуда велся разговор. В 15 часов 15 минут группа из двадцати трех переодетых спецназовцев ворвалась в дом и начала взламывать дверь на втором этаже. Эскобар услышал шум и сказал сыну:

– Все, я с тобой прощаюсь. Тут что-то странное происходит.

Это были его последние слова.

После явки Эскобара с повинной Вильямисар провел ночь в самых развеселых и опасных заведениях города, пьянствуя с телохранителями Эскобара. Красавчик, как следует набравшись, объявлял каждому встречному и поперечному, что доктор Вильямисар – единственный человек, перед кем его патрон когда-либо извинялся. В два часа ночи Красавчик неожиданно встал и помахал Вильямисару рукой:

– Прощайте, доктор Вильямисар! Я должен исчезнуть. Наверное, мы с вами больше не увидимся. Приятно было познакомиться.

На рассвете пьяного в стельку Вильямисара доставили в Ла-Лому. Когда он возвращался вечерним самолетом в Боготу, вокруг все только и говорили, что о сдаче Пабло Эскобара. Вильямисар в те дни прославился на всю страну, но в толпе людей в аэропорту его никто не узнал. Газеты упоминали о его присутствии в тюрьме Энвигадо, однако фотографий не печатали, и его важнейшая, решающая роль в этой истории могла так и не высветиться.

Возвратившись вечером домой, Альберто увидел, что повседневная жизнь входит в свою колею. Андрес занимался у себя в комнате. Маруха вела в тишине тяжелую борьбу с призраками прошлого, стараясь снова стать самой собой. Лошадь эпохи Танской династии обрела свое место на старинном столике между прелестными антикварными вещицами из Индонезии и со всего света. Встав на дыбы, она теперь красовалась именно в том углу, куда мечтала поставить ее Маруха бесконечно долгими ночами, томясь в плену. Сама же Маруха вернулась на работу в «Фосине» и ездила туда на том же автомобиле, из которого ее похитили. Правда, на стеклах уже не было следов от пуль и за рулем вместо убитого шофера сидел другой, который тоже был благодарен судьбе за хорошую работу. А почти через два года Марухе суждено было стать министром образования.

Ну а потерявший работу и не имевший никакого желания ее искать Вильямисар, которому набила оскомину политика, предпочел немного отдохнуть на свой манер: занялся дома мелким ремонтом, выпивал со старыми друзьями, ходил на рынок, чтобы потом побаловать себя и приятелей собственноручно приготовленными блюдами национальной кухни. Такой образ жизни весьма располагает к чтению по вечерам и к тому, чтобы отпустить бороду.

И вот однажды в воскресенье, когда прошлое уже терялось в ностальгической дымке, кто-то позвонил в обеденное время в дверь. Вильямисары решили, что Андрес снова забыл дома ключи. У прислуги был выходной, поэтому Вильямисар открыл дверь сам. Парень в спортивной куртке вручил ему перевязанный золотой ленточкой пакетик в подарочной обертке и, не дожидаясь вопросов, сбежал вниз по лестнице. У Вильямисара мелькнула мысль про бомбу. К горлу вновь, как при известии о похищении Марухи, подкатил тошнотворный комок, но Альберто все-таки развязал ленточку и осторожно, двумя пальцами развернул пакет, держась подальше от столовой, где его ждала жена. В футляре из искусственной кожи на атласной подкладке, как в гнездышке, лежало кольцо, которое отобрали у Марухи в день похищения. Одного бриллиантика не хватало, но это было оно.

Маруха не верила своим глазам. Надев кольцо, она поняла, что быстро идет на поправку, ведь кольцо уже спокойно налезало на палец.

– Потрясающе! Прямо как в романе! – мечтательно вздохнула Маруха. – Вот бы написать об этом книгу!

Примечания

1

Вирхилио Барко Варгас (1921–1997) – президент Колумбии с 1986 по 1990 г. Член Колумбийской либеральной партии. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Армия национального освобождения – колумбийская леворадикальная террористическая организация, созданная в 1964 году, вторая по численности партизанская организация страны.

3

Привет, Эро! Как поживаете? (нем.)

4

Единственный в своем роде (лат.).

5

Прозвище Доктор было у самого Пабло Эскобара.

Content

Габриэль Гарсиа Маркес
История похищения

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания