Георгий Персиков

Дело о Чертовом зеркале

Издательство благодарит литературного агента Ирину Горюнову за содействие в приобретении прав.

© Г. Персиков

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Я с благодарностью посвящаю эту книгу Емельяну Чернявскому. Спасибо, старик. Без тебя ничего бы не было. А у тебя все еще будет

Часть первая

Глава первая

19**

Англо-бурская война

Осада Макфенинга

Буры – не самая красивая нация на свете, но Диана ван Дрейк, одна из лучших стрелков бурских партизан-коммандос, выглядела, как Мадонна с картин голландских мастеров. Когда Александр Годли с двумя эскадронами англичан окружил группу африканеров, засевшую в каменном краале в Стаде, бурские снайперы совершили вылазку и начали метко стрелять по манчестерцам.

Обеспокоенные неожиданной атакой, британцы принялись отстреливаться, не понимая, откуда их атакуют. Наконец какой-то ретивый шотландский доброволец бабахнул наугад из дробовика по кустам, как раз туда, где стрелки оборудовали передовую огневую позицию. Диану ранило дробью, несильно посекло кожу на плечах, предплечьях и кистях. Партизанам удалось отнести ее вместе с другими ранеными в хижину рыбака, где устроили временный госпиталь.

Молодой, но опытный доктор Георгий Родин, волонтер из России, не отходил от девушки. Впрочем, от других раненых он тоже не отходил… Но даже дядя девушки, Иоганн ван Дрейк, потерявший глаз, заметил, что отношение у молодого доктора к раненой красавице особенное. Да и Диана тоже привязалась к русскому крепышу, и постоянно в большой комнате, пропахшей сеном и кровью, слышался ее голос:

– Жоржи! Жоржи! – с крепким фламандским грассированием. И хотя имя месье Родина звучало немного по-другому, он все равно с радостью откликался.

Вот и в это воскресенье, сразу после утренней молитвы, доктор обходил раненых и не сразу услышал встревоженный шепот Дианы:

– Жоржи! Жоржи!

А когда обернулся, то вздрогнул: так было обезображено ужасом милое личико мадемуазель ван Дрейк.

– Британцы! И впереди сам Генри Джойс!

Родин не понял, в чем причина страха. Он улыбнулся и ответил:

– Британцы не имеют права даже переступить этот порог. Здесь висит флаг Красного Креста, и по международной…

В этот момент дверь распахнулась от удара ногой и с грохотом врезалась в стену, подняв клубы пыли. В проеме стоял крепкий сержант в песчаного цвета форме британской армии, за ним ощетинились штыками четверо солдат.

– Мятежники, – медленно и презрительно процедил сержант, не выпуская изо рта короткой трубки, – вам придется проехать с нами в лагерь концентрации. Немедленно. Взять их, ребята.

– Жоржи!.. – прошептала Диана, закрывая глаза перебинтованными руками. Из-за волнения раны открылись, и бинты закровили алыми розами.

– О, да здесь куколка, которая подстрелила старину Ричардса! Ну, с тобой будет особый разговор. Живо! Одеваться, а то потащим вас в этом тряпье!

Солдаты протопали в комнату, не опуская винтовок, но на их пути встал Родин, высокий, крепкий, в белом халате и с ослепительной улыбкой.

– Господа, – сказал он, разведя в стороны руки в миролюбивом жесте, – вы забываетесь. Это здание находится под охраной международной организации Красного…

– …, – грязно продолжил его фразу сержант и плюнул на пол желтой от табака слюной. – Здесь, в Трансваале, вы находитесь под охраной ее величества королевы Виктории и сержанта Генри Джойса!

– Вы находитесь в полевом госпитале, и я прошу вас не плевать на пол. Даже зулусы у меня такого не позволяли! – и Родин сильным движением отвел в сторону направленные на него штыки. Солдаты растерялись. – Попрошу вас выйти вон! – строго добавил Георгий и указал на дверь.

– Поганые трусы! – взревел Джойс, распихивая своих подчиненных. – Твое дело, докторишка, – это клистирные трубки, и не тебе отдавать приказы солдатам ее величества!

– Если солдаты ее величества ведут себя как свиньи, то мое дело – вышвырнуть их из больницы, защищенной международным Красным Крестом! А я – подданный его величества российского императора, и не потерплю издевательств над ранеными!

Диана ахнула, закрыв лицо руками. Но Родин этого не видел, он уже давно находился в великолепной эйфории схватки. Джойс швырнул в сторону винтовку, ее сразу подхватил малорослый рыжий капрал.

– Будь ты поганым африканером, я бы проколол тебя штыком, как свинью! – криво ухмыльнулся Джойс. – А так просто поучу русского медведя вежливости.

И он стал в боксерскую стойку.

– Жоржи, это лучший нокаутер во всем британском гарнизоне! – прошептала Диана. Она приподнялась с кровати. – Ты не должен рисковать ради нас.

– Ничего, – улыбнулся Родин, закатывая рукава.

– Нет. Я этого не стою. Отойди, Жоржи, я отправлюсь с этими мерзавцами…

– Отправишься! – заорал Джойс. – Только после того, как я выколочу пыль из этого хлыща!

И Джойс нанес почти невидимый, такой он был быстрый, удар в лицо Родину. Но Георгий отклонился совсем чуть-чуть, достаточно лишь для того, чтобы кулак просвистел мимо, и сам ударил в ответ. Он двигался медленнее сержанта, и тот успел закрыть голову локтем, да только без толку. С шумом хрястнула сломанная рука, запрокинулась в сторону голова, и Джойс отлетел в сторону, сбив с ног двух солдат.

– Вот это удар… – прошептал третий англичанин, которому посчастливилось стоять чуть в стороне.

Джойс вскочил, из разбитых губ текла кровь.

– Я тебя…

– Енюша! Енюша, вставай! – Георгия трясла сухонькая, но на удивление крепкая старушечья рука. – Вставай, пациент к тебе. Ванюшка Гусев пришел, вставай, срочное что-то! Чегой-то дергался ты, милок, точно как мой старик… Поди опять война привиделась?

Родин мгновенно проснулся. Тягостные военные воспоминания, которые часто посещали его во снах, стали постепенно меркнуть.

19** год

г. Старокузнецк

Днем раньше

В свете лампы сверкнуло лезвие топора.

– Ну, так что, любезный? Ночь долгая. Слышать нас никто не услышит. А спрашивать я умею. Школу хорошую прошел. Так потом разговоритесь, что силой затыкать придется.

Ночь – не лучшее время для прогулок в Старокузнецке. Потому ночью порядочные горожане сидят по домам, разве только самые общительные сидят в Английском клубе или Дворянском собрании, а иные, не столь духовно богатые, – веселятся в ресторанах «Монмартр» или «Олимпия». Но чтобы отправиться в такой глухой район города, как Чемодановка, нужно быть или отчаянным, или сумасшедшим. Глухой лес, кладбище без церкви (храм недавно сгорел, после того как в него попала молния) и много жутких историй про призраков.

Именно тут и выстроил свою усадьбу знаменитый на всю Россию промышленник и миллионер Стрыльников. И неспроста.

Прошлое у него самого было темное. Сам местный, старокузнецкий, да вырос сиротой, в приюте воспитывался. Все знали, что по молодости – по глупости, лет семнадцати, получил он десять лет каторги, не то за разбой, а не то и вовсе за смертоубийство. Оттуда, говорили, бежал, а после подрядился в старательскую артель на Приамурские прииски и спустя семь лет вернулся сказочно богатым. Стал сорить деньгами направо и налево, выстроил себе дворец, уменьшенную копию Версаля с фонтаном, павлинами и всяко-разными экзотическими тварями из Индии и Африки, организовал две мануфактуры, пушную и суконную, а от своего дома до конторы проложил железную дорогу и паровоз с одним роскошным вагоном из Англии выписал. В вагоне у него кабинет, мягкие диваны итальянской кожи и даже новомодный фаянсовый ватерклозет по особому заказу из Нью-Йорка!

А еще Стрыльников купил за бесценок где-то в Таврической губернии десять тысяч десятин голых скал, у какого-то разорившегося татарского князя. Остались там еще со времен Крымского ханства на самой высоченной скале развалины крепости под названием Шайтан-Кале. Вот затеял их фабрикант восстанавливать и построить там роскошный отель с видом на море. Это, говорят, многие до него пробовали, только ничего не вышло. Хоть и красиво там, но и опасно чертовски, оттого так крепость-то и назвали: шайтан – это черт по-нашему. Ну вот и Стрыльников решил счастья попытать, говорит: сам черт мне не брат, поймаю его за хвост да заставлю денежки приносить.

И если бы сейчас нашелся смельчак, что заглянул бы в светящиеся окна усадьбы Стрыльникова, то даже у него сердце покрылось бы зябкой моросью.

Перед огромным фабрикантом сидели на полу двое крымских татар: совсем дряхлый старик в тюбетейке и красивая девушка с длинными черными косами. Руки у них были связаны за спиной.

– Повторяю в последний раз, – с радостной улыбкой пророкотал Стрыльников. – Тайну «Зеркала шайтана»! Или я начинаю вас рубить на куски!

Он многозначительно посмотрел на огромный мясницкий топор, что лежал перед ним на столе.

– Сокровища похоронены в Черных скалах вместе с разбойником Ахмет‑беем, и лучше их не тревожить, – с такой же улыбкой отвечал старик. Было непонятно, кто из них больше хочет, чтобы пролилась кровь. – Там же лежит и проклятое пророком Мухаммедом (благославит и приветствует его Аллах) «Зеркало шайтана». Оно несет только смерть и разрушение и потому спрятано среди скал!

– Хорошо, – улыбнулся Стрыльников, взяв в руки топор. – Осталось только понять, с кого же мы начнем. – Он задумался, пробуя сбрить густую шерсть с руки остро отточенным лезвием. – Ты, старик, пожалуй, и так лет десять как лишку на белом свете живешь, а вот внучке твоей, пожалуй, без рук, без ног будет радости мало.

Он взмахнул топором, но задержал его в воздухе.

– Наш род хранил тайну «Зеркала» пятьсот лет, – сказал старик, снова улыбаясь. – Нас готовили к этому. И меня. И ее. Аллах встретит нас на небесах как героев. Руби, вор, и…

Тогда Стрыльников сильно ударил ладонью старика по губам и с радостью услышал, как взвизгнула девушка и закричала по-татарски. Старик упал, из разбитых губ на паркет потекла черная кровь.

– Говори, малышка, – ухмыльнулся он. – Говори.

– Обещайте, что не тронете дедушку.

– Обещаю.

– Обещайте, что отпустите нас, когда я все расскажу.

– Обещаю.

– Вот карта, – девушка сорвала с шеи кожаный шнурок с кошелечком, где мусульмане обычно носят вшитые суры. – Карта с секретом, мы его сами не знаем. Чтобы найти «Зеркало», нужны еще два элемента: фигурка золотого витязя, который укажет на место, где сокрыт клад, и золотой ключ, который откроет пещеру. Но фигурка и ключ давно утеряны, и без них вы ничего не найдете!

– Кто еще это знает? – спросил Стрыльников, откладывая в сторону топор.

– Только четыре человека в мире, – продолжала тараторить девушка, немного успокаиваясь. – Историк Иван Гусев, его опекун профессор Смородинов и товарищ доктор Родин: они у нас год назад раскопки проводили, а еще английский путешественник лорд Мак-Роберт, который жил у нас несколько лет.

– А теперь еще и я, – улыбнулся Стрыльников, развязывая руки старика. – И вас двое.

– Да, – девушка уже улыбалась, пытаясь привстать.

– Один еретик английский, четверо православных со мной, да вы – двое нехристей, – так же радостно продолжал Стрыльников, ставя старика на ноги, – итого пять да два – семь.

– Да, семь, – девушка уже почти смеялась. Она радовалась, что скоро их отпустят на свободу и она снова увидит родные крымские скалы.

– Пять, – вдруг сказал Стрыльников не радостным, а хищным, резким голосом.

Он не любил револьвер и с молниеносной скоростью ударил обоих двумя огромными охотничьими ножами, которые всегда носил на поясе. Тела еще не успели упасть, а миллионер уже крикнул:

– Эй, Франц! Срочно привези ко мне этого сушеного гриба Смородинова. Он живет на Введенской в доходном доме этой старой немки. Ему жить осталось две седмицы, поди быстро заговорит. Не то что этот нехристь. Ну а ежели будет молчать – примемся за Гусева с Родиным. – Он с хрустом потянулся. – А еще прикажи, чтобы подали дров. Надо избавиться от этого мяса.

А потом фабрикант ловко разорвал черный гайтан и развернул пергамент, на котором была выжжена карта скал Шайтана.

Если бы иной смельчак и в этот момент смотрел в окна особняка Стрыльникова, он бы упал со страху, услышав демонический раскатистый смех фабриканта и увидев, как он снова взял в руки топор.

* * *

Родин быстро, по-военному одевался, поглядывая на себя в большое зеркало. Он не любил немецкую аккуратность, равно как и английский лоск, и ценил одежду, в которой ему было удобно: просторную сорочку, френч, черные, военного покроя, брюки и сапоги. Няня Клавдия Васильевна уже привыкла к самостоятельности барина и даже не помогала, а просто стояла рядом и совсем не по-старушечьи докладывала:

– Ванюша-то Гусев, бледный, сам на себя не похож. Аж хфизиономю всю перекосило. Дэнис-то, ну он так отчима называет, ну Денис Трофимович… не то под лошадь попал, не то с чердака кувыркнулся…

– Переломы? – Родин затянул галстух, потом решил, что это лишнее, сорвал его и швырнул в угол.

– Не говорит он, касатик. Что ж, приказать коляску запречь? Ванюшка-то пешками прибежал, весь в мыле. До дома-то их далёко будет. Али верхи поедете?

– Время дорого, – ответил Георгий, хватая одну из своих тростей. Без нее он не выходил из дому, и это уже давно сделалось привычкой. – Оседлайте наскоро Ланцета и Иволгу!

Старушка быстро засеменила из комнаты, освещая себе путь керосиновой лампой.

– Евдоким! Седлай Ланцета с Иволгой! Господа верхи поскачут! Да скорей!

Родин быстро спустился по лестнице и обнял своего друга детства – Ивана Гусева. Увы, как часто бывает в жизни, их дорожки разошлись. Отец Георгия, провизор Иван Родин, купил дом в центре Старокузнецка с аптекой на первом этаже. Ваню же, после того как в горах разбился его отец, взял к себе Денис Смородинов и стал его опекуном. Вечному аспиранту наконец удалось защитить диссертацию и стать приват-доцентом.

Шло время, и бывшие друзья стали жить каждый своей жизнью, изредка общаясь на заседаниях Английского клуба или на торжествах в Городском краеведческом музее. Тем не менее обоим удалось сохранить с детства любовь к приключениям, только каждый воплощал ее по-своему. В двадцать лет Родин отправился на Англо-бурскую войну в составе русского санитарного отряда, где сшивал, бинтовал, ампутировал; а Гусев не вылезал из экспедиций по территории бывшего Крымского ханства: от Перекопа до Балаклавы он копал, записывал, собирал информацию о таинственном «Зеркале шайтана», которое так и не удалось найти отцу. Зато год назад они оба поучаствовали в раскопках (правда, Георгий с его бешеной натурой долго не вытерпел).

– Идем, Ваня, идем, – сказал Родин, указывая приятелю на дверь. Евдоким уже выводил под уздцы лошадей. – Что с лицом-то? Пчела, что ли, ужалила?

– Да жуб. Жуб мучает! – прошипел в ответ Гусев.

– А случилось-то что?

– Да Дэнис упал с лестницы, – попытался справиться с болью Иван. – Поехал к нашему миллионеру Стрыльникову давать какую-то консультацию насчет карты… Стрыльников где-то купил древнюю карту… А потом поехал в университет и там на лестнице и упал… Расшибся сильно.

– Так… В больницу надо везти. Давай прямо сейчас…

– Нет! Нельзя его в больницу! – Иван снова болезненно скривился и потер свой огромный флюс.

– Ну, если серьезная травма, то лучше стационарно… Хотя можно и дома… Хорошо, сейчас осмотрим…

– Нет, ты не понимаешь! Он должен стоять на ногах уже завтра! Черт побери, у нас тут такое завертелось! Мы же продолжали проводить раскопки у Судака… с которых ты удрал… и отыскали «Золотого витязя» Ахмет‑бея!

– Ну я про него слышал, вы ж говорили. Это хорошо?

– Очень! Это небольшая позолоченная статуэтка, талисман Ахмет‑бея, который он всегда возил с собой. Отец считал, что это один из ключей, без которых в сокровищницу не попасть! Копали почти полтора года! И вот нашли! – Иван победно выкинул в воздух сжатый кулак.

– Как это ключ?

– Ну… долго объяснять. Сокровищница спрятана высоко среди крымских скал. И без карты и ключей попасть туда невозможно. Эти знания, как ты знаешь, оплачены жизнью моего отца, царствие ему небесное. И одним из ключей, если верить преданию, является статуэтка витязя. Ее надо поставить в определенное время в определенное место. Тогда станет ясно, где именно находится секретный ход среди скал.

– Но что это за место – пока неизвестно? – улыбнулся Родин.

– К сожалению, нет, – горестно кивнул Иван. – Но, имея ключи, куда проще найти дверь, так ведь?

Они подошли к оседланным лошадям и ждали, пока Евдоким откроет ворота.

– А почему завтра Денис Трофимович должен быть на ногах? – вспомнил Родин.

– Так завтра мы представляем «Витязя» в музее! Весь город соберется! Из Петербурга приезжают! Будут даже англичане! Это сенсация, раздери ее черт! И как назло, я застудился, у меня вырос этот идиотский флюс! Но я-то ладно… Я не люблю все эти публичные кунштюки, я бы и без флюса сидел в каптерке! А вот Дэнис… для него это выставка всей жизни, он о ней так мечтал… Если ее проведет не он лично, а директор музея, старик просто зачахнет.

– Ну… попробуем… – протянул Родин. Няня принесла ему докторский саквояж, и он быстро перебрал своими длинными музыкальными пальцами необходимые медикаменты. – Возможно, наложим гипс, шину. В крайнем случае, можно взять в аренду инвалидное кресло у Шаца…

– Не хотелось бы брать кресло, – замялся Иван. – Дело в том, что завтра на открытие нашего экспоната приезжает знаменитый английский путешественник, лорд Мак-Роберт…

– Тот самый?! – удивленно поднял брови Родин. Они с Иваном в детстве до дыр зачитали все книги прославленного охотника за приключениями.

– Тот самый, только уже совсем старенький, – кивнул Гусев. – На самом деле он совершал что-то вроде тура по России, и Дэнис перехватил его агента и буквально на коленях умолил приехать. Так вот, у лорда Мак-Роберта уже три года, как парализованы ноги, и он передвигается только на инвалидной коляске.

За несколько дней до настоящих событий

Поздним весенним вечером на пароходе «Король Генрих V», следующем рейсом Ливерпуль – Санкт-Петербург, зажглись сигнальные огни. До порта прибытия оставалось еще несколько десятков миль.

В каюте первого класса за столом, сервированном легкими закусками, крекерами и маленькими пирожными, сидели два джентльмена. Одному на вид было лет сорок, другой же находился уже в преклонных летах. Молодой был одет в дорожный френч, пожилой, как видно уроженец высокогорья Шотландии, предпочитал национальный костюм своей родины. Ноги почтенного старца были прикрыты темным клетчатым пледом, и сидел он в инвалидном кресле, колеса которого слегка поскрипывали в такт покачивающемуся на волнах кораблю. Кроме этих двух джентльменов в каюте находился еще один человек, в сюртуке просторного кроя и ослепительно белых перчатках – крепкий рыжеволосый молодой мужчина, судя по всему, ирландец. Он разливал чай из большого фарфорового чайника.

– Однако, сэр Рональд, в нашей каюте собралась вся великая Британская империя. Не хватает только уэльсца, – улыбнулся старик.

– Ну и слава богу. Я, знаете ли, их немного недолюбливаю. Слишком много поют и слишком мало работают, – ответил мужчина во френче.

Старик сухо засмеялся:

– Ни в одной империи народы не относятся друг к другу с такой нежностью, как у нас.

– Не скажите, лорд. В той империи, куда мы с вами направляемся, ситуация ненамного отличается от нашей. Таков удел всех империй, народы которых были объединены силой оружия, а не общей идеей. Впрочем, мы отвлеклись от главной темы.

– Да-да. Может, немного виски? Лучшее шотландское односолодовое из погребов моего кузена, я велю Хью…

– О, с удовольствием, сэр, благодарю вас. – Молодой джентльмен улыбнулся, подождал, пока слуга лорда принесет ему небольшой стаканчик, на две трети наполненный виски, немного отпил и продолжил: – Так вот, не мне вам объяснять, что сегодня корона как никогда нуждается в деньгах. Кайзер возомнил себя Македонским, да и русский медведь жиреет день ото дня, что бы там ни думали себе эти болваны из разведки Форин-офиса. Наши лучшие аналитики делают неутешительные прогнозы. В любом случае, тысяча девятьсот десятый год мы должны встретить во всеоружии, а до него осталось всего ничего.

– Вы думаете, вероятна война? – печально спросил старик.

– Я думаю, она неизбежна, дорогой профессор. И помяните мое слово, это будет война, какой народы мира еще не знали. С такими видами оружия и с таким количеством жертв, что сочинения мистера Уэллса покажутся нам «Записками Пиквикского клуба». Британии надо торопиться, и именно поэтому я говорю сейчас с вами. Лорд Бэрроу поручил мне ввести вас в курс дела и выслушать ваши соображения относительно известного предмета. Как вы знаете, наша разведка направляет меня в Россию как атташе по культуре.

Старик почтительно склонил голову.

Дипломат между тем продолжал:

– А ваша миссия будет заключаться в том, – здесь сэр Рональд сделал паузу, чтобы раскурить сигару, затем с удовольствием выпустил изящное кольцо дыма и добавил: – чтобы добыть для Британии сокровища Ахмет‑бея… «Зеркало шайтана»!

– Однако… – протянул пожилой лорд.

– Что же вас смутило?

– В принципе – ничего. Полумифическое орудие древних арабов, учеников самого Мухаммеда, с помощью которого они поднимали на воздух целые города… Легенда стала явью? Неплохой подарок империи в грядущей войне…

– Разве это вам не под силу? Разве это не под силу человеку, в одиночку прошедшему бразильскую сельву, открывшему золотой город инков и поднявшему со дна океана испанский галеон, набитый золотыми дукатами? Человеку, не побоявшемуся сразиться в рукопашной схватке с вождем океанского племени каннибалов? И всегда вы действовали дерзко, не боялись импровизации, благодаря чему выходили из всех передряг победителем!

– То, что вы называете импровизацией, мои критики считают неразборчивостью в средствах… И тогда мне не исполнилось и сорока, и ядовитый паук в низовье Амазонки еще не парализовал мои ноги.

– И заметьте, тогда за вами не стояла вся мощь Британской империи…

– Тогда за мной стояли честолюбие, азарт и жажда славы, мой мальчик. А это посильнее мощи империи… Впрочем, я многим обязан нашей старушке, а посему не имею ни малейшего морального права отказываться от этой почетной миссии. Да и мой азарт, – здесь в глазах старого лорда блеснул озорной огонек, – никуда не делся.

– Сэр, вы настоящий патриот и достойнейший из подданных его величества, – воодушевленно проговорил сэр Рональд и тут же перешел на деловой тон. – Никаких записей, лорд, я полагаюсь на вашу память. Согласно инструкциям лорда Бэрроу, вам и вашему спутнику надлежит через Санкт-Петербург добраться до Москвы, а оттуда вы проследуете в губернский поволжский город Старокузнецк. Поезд отходит с Казанского вокзала в шесть часов пополудни. Там вас встретит ваш горячий почитатель профессор Смородинов.

– Вроде я слышал эту фамилию, – ухмыльнулся старик. – Он как раз искал «Зеркало шайтана» в Крыму?

– Да, – улыбнулся в ответ дипломат. – Но нам повезло чуть больше, чем ему. Епископ Кентерберийский передал нам вот эту грамоту, доставшуюся ему от предшественника.

– Любопытно, и что же это за документ? – сказал лорд, доставая из жилетного кармана монокль.

– В конце семнадцатого столетия капеллан флота ее величества преподобный Джон Виксон служил на фрегате, захватившем корабль турецких пиратов. В качестве трофея нашим матросам достался свиток, написанный на фарси. Он принадлежал некоему знатному турецкому военачальнику Мустафе Черноглазому, сыну Ахмет‑бея.

– Самого Мустафу, насколько мне известно, повесили на рее?

– Да-да. Тогда с этим было проще, – вздохнул дипломат. – Так вот, свиток отдали капеллану, потому что только он мало-мальски понимал арабский. Он, вернувшись домой, вручил ее настоятелю монастыря…

– Дальше можете не рассказывать, – сказал старик, сухо рассмеявшись. – Я знаком с содержанием этой грамоты. Да-да, не удивляйтесь, я же все-таки историк, а не только шпион. Там говорилось о том, что дверь к сокровищам Ахмет‑бея может открыть лишь воин с золотым оружием и золотым сердцем. Красивая метафора, не более того.

– Вы великий историк и замечательный сотрудник секретной службы его величества, дорогой лорд, вот что я вам скажу, – сэр Рональд вновь почтительно опустил голову.

– Да полно вам, просто я люблю приключения, как все чертовы шотландцы с гор, – и старик снова захохотал. – Продолжайте, мой мальчик, я уверен, что самое интересное вы мне еще не поведали.

– Как вы, должно быть, знаете, у нас много различных специалистов, которые умеют сопоставить один факт с другим, даже если первое событие произошло триста лет назад в Черном море, а второе – год назад в небольшом русском городке. Кроме того, нам помогают наши добровольные осведомители из всех стран мира. Корона готова щедро платить за свою безопасность. Месяц назад на раскопках близ Судака известный вам профессор Смородинов вместе с приват-доцентом Гусевым нашли небольшую позолоченную статуэтку, изображающую витязя с мечом. И через три дня в музее города Старокузнецка состоится торжественное открытие этого экспоната.

У лорда сверкнули глаза.

– Кажется, я начинаю понимать, в чем будет состоять моя миссия, – улыбнулся Мак-Роберт. – Вы хотите, чтобы я добыл эту статуэтку?

– Не только, – ответил дипломат. – После этого вы на дипломатическом поезде отправитесь в Симферополь. Там вас встретит наш резидент, снимающий дачу в Коктебеле. Он выдаст вам все необходимое оборудование. Вы должны проследовать в горы Шайтан-Калаяр и воспользоваться статуэткой как ключом. Ведь никто кроме вас не знает, где расположен вход в сокровищницу. Когда вход будет открыт, вы выстрелите из ракетницы красной ракетой. На расстоянии двух кабельтовых от берега будут дежурить два наших бота. По вашему сигналу они пришвартуются к берегу, и наши люди погрузят сокровища – а главное, «Зеркало» – на борт. Со стороны все будет выглядеть так, будто группа молодых людей решила устроить пикник после морской прогулки. Затем яхты выйдут в нейтральные воды и выгрузят ценности на одну из наших субмарин, которая и доставит их в Лондон. А вы, сэр, вернетесь в Англию через Париж, где как раз будет проходить конференция ученых-востоковедов. На конференции вы произнесете приветственную речь и прочитаете несколько лекций. Если операция пройдет удачно – а у меня нет оснований сомневаться в этом, – по возвращении в Лондон вы сможете рассчитывать на самую щедрую награду, какая только будет в наших силах.

– Да, пожалуй, это приключение станет достойным завершением моей карьеры, – проговорил лорд, выпуская красивое кольцо дыма. – После такой операции можно спокойно отправляться на покой писать мемуары. Есть лишь одна проблема, дорогой сэр Рональд.

– Какая, милорд?

– Как войти в сокровищницу? Одной статуэтки и моих знаний будет мало. Понадобится карта!

– Сэр, в этом вопросе империя всецело полагается на вашу интуицию и опыт.

– Черт побери, высокого же мнения империя о моей интуиции! – Мак-Роберт снова засмеялся своим трескучим глуховатым смехом.

– Я могу лишь сказать, что, по нашим последним агентурным данным, карту комплекса Шайтан-Калаяр совсем недавно приобрел известный миллионер Стрыльников, который волею судьбы проживает в том же Старокузнецке. Мы гарантируем поддержку в этом направлении. Карта будет у вас.

* * *

Иван повел коней в конюшню, а Родин направился в дом, где профессор Смородинов снимал большую пятикомнатную квартиру. Гусев-младший после гибели отца жил вместе с ним, а в восемнадцать лет переехал в крохотную комнатушку на пару этажей ниже. Денис Трофимович занимал лишь одну, наименьшую комнату в квартире. Остальные четыре комнаты были завалены древними рукописями, томами по истории и археологии разных лет издания и на разных языках, археологическими находками, которым не нашлось места в музее (их, по правде говоря, были многие сотни), осколками керамики, проржавевшим до основания оружием, истлевшей амуницией и прочим археологическим хламом. Благодаря этому, квартира профессора производила впечатление некоего сакрального помещения, имеющего выход в другие миры и эпохи.

Сам старик лежал на кушетке под теплым клетчатым одеялом и постанывал. Родин снял пальто, повесил его на вешалку, надел халат и отправился к рукомойнику.

– Что же с вами случилось, Денис Трофимович? Рассказывайте, и уберите это одеяло.

– Я… меня… – кашляя, пробормотал Смородинов, стыдливо обнажая спину. Она вся была покрыта чернеющими кровоподтеками, прямыми, как от ударов шпицрутеном, да еще и перемазана барсучьим жиром – результат неумелого лечения.

Родин поцокал языком и вытащил из саквояжа склянку с мазью и свинцовые примочки.

– На вас напали грабители?

– Да… то есть нет… Я упал… упал с лестницы… там скользко, грязно на лестнице было, я и упал, поскользнулся…

– Где скользко? – нахмурился Родин, легко пальпируя спину профессора. – У Стрыльникова? Почему же там грязно?

– Нет-нет, – быстро залепетал Смородинов, – не у него. Я… решил зайти в университет, в библиотеку… кое-что проверить… А у нас там темно и не убрано после дождя… Дворник наш, Равиль, вечно грязь развезет, а потом валяется у себя в каморке… Черт возьми, как спина-то болит…

– Вроде переломов нет, – пробормотал Родин, прикладывая примочки. – Денис Трофимович, я же вижу, что это следы ударов. Можете не волноваться, для меня врачебная тайна – это святое. Что произошло? Это дело рук Стрыльникова?

– Стрыльников… мы пообщались… Но в итоге я предпочел уйти, потому что не привык общаться с людьми, столь малосведущими в науке.

– Завтра смажете ушибы вот этой мазью, я ее привез из Африки. Будете как новенький. Что ж, упали так упали. Как вам будет угодно.

Смородинов горестно вздохнул.

– Понимаете, Георгий, история эта крайне неприятная. Впрочем, в последнее время мне пора бы привыкнуть, что я вляпываюсь в мерзкие истории. Я и раньше был на это мастак, а вот под старость лет казусы такого mauvais ton[1] со мной случаются так часто, что хоть из города беги.

Родин понимающе кивнул.

– Денис Трофимович, можете не сомневаться, все, что я сейчас услышу, я сразу же и забуду.

Смородинов опять вздохнул и продолжил:

– Да чего там… скверная вышла история. Впрочем, раз вы об этом узнали… Как говорится, что знают двое, то знает и свинья. Видно, скоро целый город будет потешаться над сумасшедшим стариком, которого, как щенка, спустили с лестницы!

– Уверяю вас, ничего подобного я не знаю, – спокойно ответил Родин, – и повторю, не будет знать никто, кроме нас.

– Самое главное, чтобы не узнал Ваня. Он в последнее время стал таким бешеным…

– Не узнает никто.

– Стрыльников, как он мне рассказал, купил карту на швейцарском антикварном аукционе в Берне, – наконец начал свой рассказ профессор, – подлинник, середины семнадцатого века, выполненную арабским картографом. Ему наплели, что на этой карте отмечена сокровищница все того же пресловутого Ахмет‑бея. Он пригласил меня к себе в имение, сулил большие деньги, если я укажу ему эту сокровищницу.

– И что, вы ему отказали? – Родин отправился к рукомойнику.

– Ну, если бы это была именно такая карта, с большим крестом и надписью «Сокровища», как в романе господина Стивенсона, то Стрыльников и сам бы обо всем догадался, верно же?

Родин кивнул.

– В том-то все и дело! Я ведь один из ведущих специалистов по данному периоду Крымского ханства и неплохо знаком с обычаями того времени. Ахмет‑бей вообще мой конек, насколько вам известно!

Родин не перебивал профессора, у которого в глазах вдруг блеснул огонек научного безумия. Всем известно, что за информацию надо платить. Хотя эту историю Георгий слышал уже раз сто, он лишь терпеливо кивал.

– Как известно, в Черных, или Чертовых, скалах, по-крымскотатарски – Явуз-Къалаяр, или Шайтан-Къалаяр, недалеко от черноморского побережья в Таврической губернии была потайная фамильная сокровищница династии Гиреев, крымских ханов, последним из которых был легендарный грабитель Ахмет‑бей. Он и его предки, возвращаясь с набегов, прятали где-то в самой отвесной скале – Чертовом Зеркале, или Шайтан-Кюзгусси, – часть драгоценностей, чтобы, если их корабли вдруг пойдут ко дну, часть добычи осталась потомкам. А грабили они и небольшие степные племена, и знатные княжества, и богатейшие королевства. Так что за двести с лишним лет в тайнике среди ущелий скопились немалые ценности. Некоторые источники говорят даже о каких-то фантастических артефактах, например о «Зеркале шайтана», в честь которого и названа скала.

– Что за зеркало? – и это Родин знал прекрасно, но снова спросил, чтобы профессор оседлал своего конька и успокоился.

– Мифический алмаз черного цвета, в котором можно разглядеть шайтана. Некое совершенное оружие невиданной силы… Якобы посланцы от Мухаммеда подходили к воротам городов с этим алмазом, и после молитвы Аллаху раздавался взрыв, уничтожавший и крепостные ворота и самих посланцев, после чего уже шла орда воинов… Сказки, конечно, но сама сокровищница – это факт общеизвестный, и многие ученые, да и простые охотники за сокровищами пытались найти этот клад. Многие сложили головы, в их числе и мой друг и бывший коллега – Афанасий Гусев, который разбился на моих глазах, сорвавшись в расщелину…

Профессор протер вспотевшие от столь жарких воспоминаний очки и продолжил:

– Никто тем не менее ни на йоту не приблизился к обнаружению таинственной сокровищницы. Скалы там отвесные, протянулись на десятки верст, повсюду расщелины, ущелья, ложные входы, заканчивающиеся гибельными лабиринтами, добавьте удушливый природный газ… И даже если все скалы излазать в альпинистской обвязке, как это делали мы с Гусевым, – семидесяти жизней не хватит. Жаль, поздно я это понял. Без карты, без секрета – это просто невозможно, слишком хитро припрятан тайник. Ну а карта, которая в итоге попала к Стрыльникову, разумеется, тоже была сделана с секретом, который знал только глава рода. Ведь страшно представить, что бы случилось, если бы карта попала к врагам или предателям! – Смородинов даже вздрогнул, словно он и сам был главой рода, оберегавшим несметные богатства.

– Что же это за секрет? – спросил Родин. Пылко рассказанная история его заинтересовала.

– Неизвестно! – заключил профессор. – Когда Стрыльников рассказал мне про карту, я понял, что она в самом деле похожа на изображение Чертовых скал, как они мне известны. Однако никаких, повторяю, никаких следов сокровищницы на этой карте не было, да и сам Стрыльников это понимал. Но разве его убедишь? Мужлан чертов. Вынь да положь ему сокровища! «Озолочу, – говорит. – А нет – прикажу высечь и не погляжу, что ты профессор», – передразнил Смородинов грубый голос фабриканта.

– И что? – заранее сморщившись от предчувствия нехорошего финала этой истории, спросил Родин.

– Ну я пытался объяснить, что мне нужно время для серьезных исследований, просил карту к себе домой, чтобы свериться с источниками, потому что это наука, а не гадание на картах! Или хотя бы поглядеть! Да все без толку. В итоге я сказал, что не могу ответить ему, где находится эта сокровищница. Стрыльников обозвал меня шарлатаном, бестолочью, обещал, что всему миру раструбит о моей некомпетентности, что пригласит столичных ученых… Как будто они бы ответили ему что-то другое… А потом несколько раз ударил меня своей тростью по спине, схватил за ворот, как котенка, поднес к лестнице и выкинул вон.

– Но… это же возмутительно! – вскричал Родин. – Вы должны были немедленно сообщить в полицию! Стрыльников уже давно нарывается на серьезное наказание…

– И всегда откупается штрафами да подарками полицмейстеру. Все об этом знают, знаю и я.

Родин потупился. Он тоже об этом знал, и ему было отвратительно.

– Ничего… – пробормотал Смородинов. – Завтра мы выставим в качестве экспоната «Золотого витязя»… Приедет сам лорд Мак-Роберт… Ради этого я жил!

* * *

Стрыльников развалился на диване в своей гостиной и пил вино прямо из бутылки. Перед ним, сухой и подтянутый, сидел его управляющий Турнезен.

– Ну чего, Франц, – наконец сказал фабрикант, – можно ли назвать меня удачливым?

– Полагаю, что да, сударь. Вы купили землю со скалами, то есть сокровища-с, равно как и камень, уже в вашей собственности.

– Сколько-сколько? Сколько они стоят? Повтори-ка, дружок, как эти книжные черви сказали?

Турнезен улыбнулся, хозяин задавал этот вопрос очень часто.

– Исчислению не подлежит.

– Во! – Стрыльников поднял вверх толстый палец. – Значит, там их бесконечно много, этих сокровищ. А камень этот?

– Владея «Зеркалом шайтана», можно уничтожить любую армию мира за пять минут-с.

– Во! А это значит что?

– Неограниченная власть над миром.

– Так что если на эти сокровища выпустить на моем заводе новые пушки… А с помощью камешка создать новое оружие с удесятеренной взрывной мощью…

Стрыльников довольно рассмеялся, но потом опять посуровел.

– Черт меня дери, но сокровищ-то все-таки нет! Они в этой чертовой пещере в этой чертовой скале!

– Но у вас есть карта-с!

Фабрикант вытащил из внутреннего кармана сюртука кожаный чехольчик, развязал снурок и неуклюже вытащил своими огромными пальцами пожелтевшую от времени карту. Затем в тысячный раз посмотрел на нее.

– Да, карта есть… Но она зашифрована, черт ее дери! Нет там никаких указаний! Да и скалы нарисованы какие-то не такие! А этот старый пень Смородинов не хочет консультировать! Совсем меня разозлил! Еще бы минута, и я бы схватил не трость, а топор!

– Как бы он не заявил в полицию, – покачал головой Турнезен.

– Ничего, откуплюсь… И эта чертова статуэтка… зачем она нужна? Может, ее надо поставить на карту? А куда? Черт, черт, черт! – И Стрыльников залпом осушил половину бутылки и швырнул ее в угол.

– Я советую вам сходить на открытие этого экспоната. Наверное, «Витязя» придется купить или нанять людей, чтобы его выкрали. И заставить Смородинова выдать тайну.

– Заставим, – криво усмехнулся Стрыльников. – Завтра же. Когда из музея уберутся все эти репортеры, я подойду к этому старому лешему. Скажу, мол, простите, вчера погорячился. Дам ему денег, по нему видать, что он – нищий. Покажу карту, дам подержать. – На этих словах фабрикант снова сложил пергамент в футляр и бережно обмотал снурком. – Приглашу к себе, посулю еще денег. Ну а откажется – поговорим по-другому. Все, свободен.

Турнезен учтиво поклонился и покашлял, не сдвинувшись с места.

– Ну чего еще? – поднял тяжелый взгляд Стрыльников.

– Я бы хотел напомнить вашей светлости-с про двух остальных господ, знакомых с тайной сокровищ: герр Гусев и герр Родин…

– Да помню я, помню! Но с ними-то я незнаком, а старую кочерыжку Смородинова прочуял как облупленного. Он не то что этот басурманин, – Стрыльников кивнул в сторону камина, – с виду сопля соплей, а характер железный. Не! Того тряхни посильней, он все тайны выложит! Тудыльче завтра на этой его выставке денег предложу, глядишь, и передумает, чертов сын!

* * *

Внизу Родин встретил старого товарища, который нервно ходил взад-вперед по тускло освещенной улочке у конюшни, потирая свой огромный флюс.

– Ну что? Что Дэнис?

– Все не так страшно. Я дал ему снотворного, намазал мазью… Девять часов сна – и будет как новенький. Его скорее подкосил стресс и… ну и… стресс от падения.

Родин сдержался, хотя ему очень хотелось выдать настоящую причину травмы профессора, но было понятно, что вспыльчивый Гусев тотчас же побежит к Стрыльникову требовать удовлетворения, да и выдавать врачебную тайну не позволяла клятва Гиппократа.

– Черт, – плюнул Гусев на землю, – угораздило же его так навернуться как раз в день перед выставкой… А кстати, Георгий! Я со всей этой суетой забыл тебя пригласить на наш праздник! В шесть пополудни милости просим!

– Не уверен, – замялся Родин, – у меня завтра практика в больнице, как раз до шести…

– Ну и приходи, как освободишься! Будет интересно! Ты представляешь, «Золотой витязь» Ахмет‑бея! Ключ к сокровищам шайтана! Да и кроме того, там будет сам Мак-Роберт!

Родин в задумчивости почесал подбородок. С одной стороны, его старинный друг и учитель Андрей Юсупов – старший врач и заведующий старокузнецкой губернской земской больницей – пригласил его помочь разобраться с одним интереснейшим случаем. Недавно к ним поступил крестьянин, которого укусил, смешно сказать, барсук, скорее всего бешеный. Но все известные науке средства против бешенства покамест не помогали, что говорило о какой-то странной, доселе неизвестной науке болезни.

С другой стороны, его пригласила на свой поэтический вечер литератор Елизавета Сечина-Ледянская, которая давно пыталась завлечь молодого врача в свои будуары, и именно в этот день он решил наконец поддаться ее увядающим чарам, чтобы навсегда закрыть эту непрекращающуюся страницу неначатого романа. В самом деле, лучше совершить грехопадение, пока даме тридцать, чем с ужасом глядеть на нее, когда она приблизится к сорокалетнему рубежу. А Ледянская обещала выставить на стол лучшие вина и даже настоящий опиум, который ей якобы привез из Китая некий поклонник!

Было понятно, что вино окажется дрянью, опиум наверняка реквизируют жандармы, и раз уж Господь не велит пасть на ложе стареющей поэтессы, то лучше с утра повозиться в больнице, а к вечеру двинуться в музей.

Ведь Георгий провел не один месяц в романтической юности вместе с Гусевым и Смородиновым на раскопках, слушая бесконечные истории про Ахмет‑бея, несметные сокровища, сокрытые в Черных скалах, и «Зеркало шайтана», которое способно уничтожить любую армию мира за несколько секунд.

Вспомнились ему и зачитанные до дыр книги знаменитого путешественника сэра Эндрю Мак-Роберта, который тоже проявлял интерес к поискам несметных сокровищ в Крыму – ан здесь его друзья преуспели куда как больше. Да, это их праздник, и, конечно, Родин должен быть рядом с ними, даже если их дорожки давно разошлись.

– Хорошо, Иван! – сказал он, легко садясь в седло. – Ты прав, я обязательно приду, и мы разделим вместе радость вашего открытия!

Глава вторая

Апрель 19** г.

г. Старокузнецк

Старокузнецк располагался в Среднем Поволжье, примерно в тысяче верст от Москвы. Селились тут испокон веку люди работящие, давшие имя городу. Основали его лет триста назад посреди мордовских лесов, чтобы устроить прочный заслон от набегов кочевников-кубанцев и ногайцев. И от первых пятисот шпаг в небольшом остроге Старокузнецк вырос до губернского центра с семидясятитысячным населением, чуть меньше чем Пенза, Саратов или Рязань.

Уже в XVIII столетии Старокузнецк стал крупным помещичьим центром и занимался в основном торговлей хлебом и винокурением. Земля тут была плодородная, жирные черноземы, что впору на булку намазывать, да и неурожаи бывали редко. В 1801 году по указу Сената объявили его губернским городом и одновременно центром уезда. Город и губерния получили высочайше утвержденный герб – в зеленом поле скрещенные алебарда с молотом на фоне пшеничного снопа, – «означающий знатное земледелие здешней земли, трудолюбие местных жителей и отвагу людей служилых».

Стоял город на реке Хопер, что впадал на дальних уездах губернии в Волгу. Как говорили документы, «по той реке есть судовой ход на стругах и барках, бравших на борт от десяти до двадцати пяти тысяч пудов груза из города Старокузнецка с хлебом, вином, и гонка лесов до Астрахани». Помимо водных каналов, был Старокузнецк прочно вплетен в паутину железных дорог империи с движениями по Сызрано-Вяземскому, Московско-Казанскому и Рязано-Уральскому направлениям. Конечно, от этого и экономика, и культура, и техническое положение губернии развивались семимильными шагами. Так, уже в 1845 году в городе появился первый дагерротип на металлической пластинке, через десять лет – запущен телеграф, еще через двадцать по улице Верхне-Пешей, пугая собак, поехали велосипедисты, был продемонстрирован звукозаписывающий аппарат, и первая кинофильма, а в 1897 году появились телефон и первый автомобиль (кстати, все у того же Стрыльникова). Были в городе уличное электроосвещение и асфальтированные тротуары, правда, только на трех центральных улицах.

Старокузнецк называли крупнейшим гнездом российского дворянства, представленного именами Шереметевых, Шуваловых, Голицыных, Куракиных, Татищевых, Трубецких, Долгоруких, Суворовых, Воронцовых, Разумовских и др. Это была мощь, сила и слава империи.

Вместе с тем Старокузнецк был известен как город «купеческий» и «промышленный». Многие наши купцы и фабриканты были широко известны даже на мировом рынке. Ведущая роль, конечно, по-прежнему принадлежала торговле хлебом и спиртом, а также мукомольно-крупяной и водочной промышленности. Но помимо мелких полукустарных предприятий, в городе были и промышленные: фабрики писчебумажная Чулина и спичечная Архипова, заводы чугуноплавильный Стрыльникова, механические того же Стрыльникова, Крюгера и Соловейко, лесопильня Горячева, металлургические снова Стрыльникова и Пинеса, и еще несколько других, не столь значимых. Были у нас и первенцы военной промышленности: совсем недавно открылся завод, где изготавливали дистанционные трубки для взрывных устройств, да и, по слухам, тому же Стрыльникову выделили чуть не тысячу десятин земли под строительство завода, который будет делать снаряды нового поколения взамен калечащих артиллеристов меланиновых.

Население рабочее, и, конечно, не очень смирное. Как ни старалась полиция держать город в узде – удавалось не особенно. И лихие люди тут бузили, и сами жители могли много дел наворотить. Вон, к примеру, вчера только приехал в город томский бандит Ваня Барин со своей шайкой и пошел в местный притон – кабак «Шилка». Слово за слово, да и сцепились с местными разбойничками, наши-то тоже не лыком шиты. Хорошо, городовой мимо проходил, забежал в кабак на выстрелы, а там уж четыре трупа. Много, много головной боли у полицмейстера Мамонтова. Да и у начальника жандармского управления Радевича забот никак не меньше. Наслушались рабочие мануфактур да заводов про подвиги своих столичных коллег и тоже принялись баловать. Кое-где и кружки появились сомнительного толка. До больших террористических актов дело пока не доходит, но вон сожгли недавно зернохранилище (хорошо хоть, маленькое) и листовку оставили: «Нет самодержавию». Но не будем пока о плохом. О хорошем лучше расскажем. Хорошего-то в Старокузнецке тоже хватало.

Всем известно, что истинное благосостояние города определяется не количеством увеселительных заведений или питейных мест, а, напротив, гимназиями, храмами и больницами. Так вот, в конце XIX века в городе дейстовали университет, где как раз служили Смородинов и Гусев, триста с лишним церковно-приходских школ, пятьдесят народных училищ (вместе с женскими), губернская гимназия, реальное училище, духовная семинария, медицинское училище и всероссийски известное училище садоводства; был городской театр, в котором служили целых три труппы с разными репертуарами и десять частных театров, губернаторский симфонический оркестр (лучший в Поволжье), художественное училище Марковых, старейший цирк, принадлежащий русским антрепренерам Головановым, и, конечно, великолепный губернский краеведческий музей при Старокузнецком университете.

Любой житель Старокузнецка мог получить медицинскую помощь в великолепной, недавно выстроенной губернской земской больнице на двести коек с амбулаторным отделением. При ней работали аптека, фельдшерская школа и школа повитух, родильно-гинекологическое, инфекционное, глазное и психиатрическое отделения. Старшим врачом был доктор медицины Андрей Юсупов, в штат входили десять врачей, двенадцать фельдшеров, пятнадцать сестер милосердия и пять акушерок.

Активно действовали научное медицинское общество и врачебное отделение губернского (областного) правления во главе с врачебным инспектором Буцке.

Кроме того, в губернии к концу столетия имелось семьдесят семь земских врачебных учреждений и шестьдесят семь амбулаторий, двадцать фельдшерско-акушерских пунктов; больницы с разным количеством коек находились в каждом уездном центре. В самом городе принимали больных десятки городских и земских врачей. Одним из самых востребованных был Георгий Родин.

Родина, надо сказать, неоднократно приглашали служить в губернскую больницу, тем более что Андрей Юсупов был его однокашником и славным приятелем по медицинскому институту, более того, оба носили на лицах шрамы от рапир друг друга, поставленные во время славных студенческих дуэлей.

– Ты ж куда талантливей меня, Георгий! Ну что ты киснешь на своей частной практике, ты же врач от Бога! Жалованье у нас, конечно, не больно высокое, но тебе аптека, что от батюшки досталась, доход приносит! А ты у себя возишься со старыми девами да ревматиками… Тебе с твоими руками надо оперировать, ставить диагнозы… – уговаривал друга Юсупов.

– Ответственность слишком высока, – отвечал Родин. – Не с моим характером на себя ее брать. Я люблю в любой момент, ежели (да, он любил это старомодное словечко) мне захочется, сорваться и уехать туда, куда меня зовет вольный дух искателя приключений!

– Ох, Георгий… ну хоть не откажешь старому другу, если я попрошу тебя по-товарищески? – Юсупов поскреб затылок совсем уж по-крестьянски.

– Конечно не откажу, если эта просьба не противоречит моим убеждениям.

– Никоим образом. Просто, коль скоро меня уж назначили старшим врачом нашей главной больницы, приходи мне помогать в самых сложных случаях… Ты же талантливее меня… Я, может, поднаторел в этих бюрократических кунштюках, но чутья у меня такого, как у тебя, нет… и вряд ли будет…

Родин подошел к товарищу и крепко пожал ему руку.

– Конечно, Андрюша! Для меня будет величайшая честь нести добро в этот мир. Давай договоримся так. Раз в неделю я буду приходить в твою больницу, да-да, теперь она твоя, и даже не спорь… и буду работать бесплатно, только ради удовольствия и клятвы Гиппократа. И ежели вдруг привезут тебе сложного пациента – можешь рассчитывать на меня в любое время дня и ночи!

* * *

– Родин, Родин идет, – шелестело по больнице.

Все улыбались, начиная с дворника и заканчивая самыми тяжелыми больными на третьем этаже: сила и жизненная энергия молодого талантливого врача заряжали и излечивали каждого.

Он лихо спрыгнул со своей легкой коляски, кинул вожжи дворнику – мол, поставь в конюшню – и, широко распахнув парадные двери, побежал вверх по мраморной лестнице.

И вот уже выглядывают из палат пациенты: по коридору идет быстрым шагом молодой крепыш плотного сложения, одетый в просторный сюртук табачного цвета с бархатными бочками, жилет из кремового «манчестера» и серые клетчатые брюки, тоже широкие и просторные. Лицо у него было красивое, гладко выбритое, обрамленное небольшими бачками и непослушным русым вихорком посреди лба. Выглядел он лет на двадцать пять, может, чуть больше, но желто-зеленые глаза были цепкие, сильные, даже хищные; это были глаза человека, видевшего опасность и даже самое смерть, но отвечавшего лишь смехом.

– Приветствую, Георгий Иванович, – чуть шутовски отвесил поклон Андрей Юсупов. – Ты как всегда вовремя, как штык. Сразу видать военную косточку.

Они крепко пожали руки.

– И тебе не хворать, Андрей. Как пациенты? Как Гороховский? Как Дидюля?

– Гороховского выписали, он тебе нижайше кланялся, обещал с пасеки прислать бадью меда. Дидюлю перевели в палату для выздоравливающих.

– С Дидюлей был интересный случай. Кто ж ожидал, что у того барсука, что его цапнул, было не бешенство?

– Георгий, это все твое чутье. Кстати, появился у нас еще один случай интересный, да жаль не совсем по нашему с тобой профилю.

– Отчего ж не по нашему?

– Велел уж в психиатрическую переправлять.

– А что ж в анамнезе?

– Молодая, красивая, – особо подчеркнул Юсупов, – но, увы, совершенно безумная особа.

– Позволишь полюбопытствовать?

– Изволь, все равно коляску ждать.

И они направились к больничным корпусам.

– Сначала думал – истерия, побочный эффект пристрастий всяких, – рассказывал между делом, пока шли, Юсупов. – Она же из клуба Сечиной-Ледянской. Слыхал про такую?

– Слыхал, – вздохнул Родин и поежился, хотя было тепло. – Стихи, эмансипация, морфинизация, декаданс…

– Вот-вот. Ну по ней видать: морфинистка со стажем. Ну и с кокаином знакома. Я ей детоксикацию делал. Нулевой эффект! Даже хуже.

– Хуже?

– Крик, вой: не трогайте меня, я умираю, я горю!

– Жар?

– Жар, а как же. Нервная горячка.

– Пускали кровь?

– Помилуй, брат, конечно. Нулевой эффект.

– Морфий давали?

– Какой морфий, Георгий? Чай, не психиатрия, морфием да опиатами экспериментировать. Все подотчетно – для наркоза! Да и где это видано: морфинистку лечить морфием?

– Так, а что осмотр показал?

– Жар, истерика, горячечный бред.

– Так ты уверен, что горячка нервная?

– Она осматривать-то не дается. «Где болит?» – «Везде болит. Душа болит!» И выть опять.

– Позволь мне все же осмотреть ее.

– Да осмотри, отчего нет. Но тут я сразу скажу: надо везти в пятый корпус, там Лутченко осмотрит. Это его епархия – душевные болезни. А мы с тобой телом займемся. Но хочешь – осмотри. Порази меня как психиатра.

В палате на узенькой железной койке, на сером застиранном больничном белье, свернувшись калачиком, лежал наполовину истаявший бледный восковой ангел, разметавший по подушке белокурые волосы и глядящий исподлобья огромными, лихорадочно блестящими глазами.

Родин вымыл руки, надел халат, присел на край кровати. Дыхание больной было тяжелым, хриплым. Лоб – он потрогал – чрезвычайно горячим. Измерил пульс: учащенный – от горячки.

– Как же попал к нам столь прекрасный ангел? – мягко начал Родин.

– Я не ангел, – тихо, хрипло, но решительно проговорила девушка, съежившись не то от страха, не то от боли. – Я демон. Демон глаголет во мне, внутри меня, он боль несет, и я вещаю его устами… Иначе мне конец, и он меня пожрет…

Внимательный глаз Родина подметил эту деталь.

– Ну я же говорил, – пожал плечами Юсупов. – Бред, да еще в стихах.

– Вы не будете против, если я вас осмотрю? – спросил Родин.

– Буду, – сказала девушка, съеживаясь в клубок еще больше.

Родину не понравилась эта закономерность.

– Вы не могли бы лечь прямо, на спину? Я сделаю простой осмотр.

– Нет, – настаивала девушка, все сильнее прижимая руки к животу.

– Хорошо, лежите так. Если позволите, я только задам пару вопросов.

Девушка промолчала.

– В вашей карте написано, что вас зовут Лилия. Это так?

– И да и нет, – еле слышно ответила девушка.

– Красивое имя, как у цветка.

– Мое имя – Лилит. Я – первая жена Адама, которую он бросил, предал, променял на толстомясую Еву… И меня утешил и согрел своим жаром мой круторогий повелитель… И мне горячо… Душа моя пылает в пламени первородного огня!

– Тьфу, – только и сказал Юсупов и перекрестился. – Тут мало психиатра, надо бы на отчитку ее.

Молчание. Родин внимательно смотрел на восковое личико красавицы, страдальчески сморщившееся. От чего?

– Вы попали сюда потому, что вас кто-то сильно огорчил?

Лилия молча помотала головой.

– Напугал?

Снова молчаливое отрицание.

– Сделал больно?

Снова – нет.

– Мой повелитель не делает больно. Его боль – это любовь.

– Так что вас беспокоит, Лилия?

– Вы. Уходите.

– Я не могу уйти. Я дал клятву Гиппократа. Лечить людей даже против их желания.

– Я здорова. Отпустите меня.

– А ваши температурные листы говорят об обратном, Лилия. Вы больны, и я обязан понять чем.

Неожиданно она повернула к нему свое лицо. Очень бледное, тонкое, болезненное, изможденное. Снедаемое лихорадкой. Но очень красивое.

«Это не безумие, – думал Родин. – Что угодно – морфинизм, дурной нрав, отрицание себя, тяжелое детство, несчастная любовь… что угодно. Но это не безумие. Это воспаление. Готов поклясться!»

Внезапно Лилия застонала и снова еще туже свернулась клубком.

– Вам больно? – спросил Родин.

Молчаливые кивки в ответ.

– Боль в животе?

Кивок.

– Простите, я обязан спросить, вы не беременны?

Резкое молчаливое отрицание.

– Вы… – не закончив, Родин обернулся к присутствующим. – Господа, вы не могли бы нас оставить. На минуту?

Все вышли.

– Вы… – продолжил Родин, изо всех сил стараясь быть деликатным, – вы… не подвергались насилию… со стороны… мужчины?

Резкий поворот головы и вызывающий всполох глаз. Резкий отрицательный кивок.

– Простите, простите великодушно, я должен исключить… как врач…

Лилия молча отвернулась.

– Тогда продолжим. Боль справа?

Кивок.

– Острая?

Кивок.

– Тошнота?

Слабый кивок.

– Убери руки! – Девушка внезапно заорала голосом базарных торговок. – От них свет, от них боль!

– Готовим операционную!!! – внезапно громкий голос Родина огласил больничный коридор.

Юсупов и сестры, стоящие у двери, вздрогнули.

– Зачем операционную, Георгий? – спросил Юсупов, заглядывая в палату.

– Операционную срочно! – кричал Родин, не обращая на него внимания. – У нас аппендикс! Немедленно готовить! Немедленно промывать! Оперировать буду лично!

Уже когда ему мыли руки спиртом, мелькнула неуместная мысль: «На открытие“ Золотого витязя”, стало быть, не успею… Ну зато жизнь спасу, оно важнее…»

Уже после блестяще выполненной операции, когда Родин курил у малой операционной, держа сигарету в щипцах, чтобы не перепачкать ее окровавленными руками, он глянул на часы. Седьмой час пополудни, опоздал в музей. Ну и бог с ним. Сейчас, видно, уже банкет, а приходить на важное для старого приятеля событие, чтобы выпить, а не разделить его радость, непорядочно.

Однако музей посетить ему все-таки пришлось. Не прошло и получаса после того, как в ведро отправился окровавленный воспаленный аппендикс Лилии Богородской, в больницу вбежал мальчишка в карнавальном костюме татарчонка и завопил на весь коридор благим матом:

– Главного доктора! В музей! Двойное убийство! Профессор Смородинов при смерти!

Глава третья

Старокузнецк – город хоть и большой, а все равно до столицы далековато. При всей его развитости, провинция провинцией. Люди простые, радушные, хлебосольные и, увы, доверчивые к столичному лоску.

Потому часто так случалось, что всякие столичные прощелыги получали здесь теплый прием. Бывало, что какого-нибудь дрянного московского актеришку, канатного плясуна или офицеришку средней руки встречали с хлебом-солью всем Старокузнецком. Зато представьте себе, какой фурор произвел здесь бас-профундо из Большого, или боевой ротмистр с Балкан, или модный драматург из Петербурга!

Так что несложно представить, какого переполоху наделала в городе статья, напечатанная в губернской газете:

Провинциальный историк переписывает мировую историю!

В ближайшее время в Старокузнецком краеведческом музее состоится событие, обещающее стать настоящей исторической сенсацией.

Известный далеко за рубежом империи профессор кафедр истории и археологии доктор русской истории Старокузнецкого университета г-н Денис Смородинов сделал открытие чрезвычайного значения, которое произвело настоящий переворот во всей исторической науке.

Последние несколько месяцев все научно-историческое сообщество было взбудоражено сообщением о том, что проф. Смородинов со своим приемным сыном г-ном Гусевым близок к находке древней статуэтки – «Золотого витязя», которая якобы является ключом к сокровищнице легендарного крымского разбойника Ахмет‑бея.

И вот на прошлой неделе стало известно о том, что «Витязь» найден! Более того, проф. Смородинов утверждает, что вскоре рассчитывает обнаружить несметные богатства крымского князя!

А пока, в ознаменование открытия мирового значения, в Старокузнецком краеведческом музее в течение нескольких дней будет производиться демонстрация золотой фигурки всем интересующимся историей, каковых, мы уверены, наберется немало. Торжественное открытие экспозиции, на которое приглашены светила исторической науки из обеих столиц и даже из-за рубежа, станет крупнейшим событием культурной и научной жизни не только самой Старокузнецкой губернии, но и всей империи и даже мира!

Статуэтка уже помещена в губернский краеведческий музей, стараниями профессора Смородинова крупнейший в Поволжье, и покамест ее тщательно скрывают от глаз любопытствующей публики. Открытие экспоната назначено на понедельник, 24 апреля.

Вашему корреспонденту также посчастливилось получить приглашение на это мероприятие, поэтому читатели «Вестника» первыми узнают обо всем, что будет происходить на открытии выставки. Мы внимательно следим за развитием событий.

Собств. корр. «Старокузнецкого вестника»

Алекс Правдинг

А самым удивительным выглядело появление в Старокузнецком музее профессора из Англии лорда Мак-Роберта, который в ходе тура по России и странам Ближнего Востока прочитал многочисленной аудитории лекции по истории средневекового пиратства. Сам профессор Смородинов не сводил глаз со своего кумира и даже стенографировал его лекцию в маленький блокнотик. Эх, вроде и ровесники они были, и круг интересов имели сходный, а вон как сложилось.

Один – институтский преподаватель в маленьком городке, всю свою жизнь не вылезающий из крымских раскопок, известный лишь в узких кругах своими монографиями о схватках легендарных атамана Червеня и Ахмет‑бея и фантастической теорией о действительном существовании совсем уж сказочного «Зеркала шайтана».

Другой – член Британских географического и исторического обществ, ученик великого Шапильона, отважный охотник за сокровищами, вынужденный из-за укуса ядовитого паука в низовье Амазонки передвигаться лишь в кресле на колесах с помощью верного слуги.

* * *

Музей был нарядно украшен, и в воздухе витал запах приготавливаемых блюд для банкета. При входе пожилой смотритель, одетый в гусарский костюм, дарил каждому вошедшему брошюрку «Старокузнецкий краеведческий музей: перечень экспонатов», несколько фотографических карточек с видами музея и свежеизданную книгу профессора Смородинова «Отрыв Крымского ханства от Османской империи».

Да, профессор, как мог, попытался поднять курс своих акций на рынке исторической науки. Помимо представителей губернской прессы на открытии статуэтки присутствовали три иногородних журналиста, один из которых успел шокировать присутствующих ярко-полосатым сюртуком. Помимо этого был и известный столичный меценат Яхонтов, уроженец Старокузнецка, и председатель Английского клуба князь Чернобородский вместе с тремя одноклубниками (надо добавить, что Английский клуб являлся главным попечителем музея и также основным поставщиком охотничьих трофеев для зала фауны), и фабрикант Стрыльников, безуспешно попытавшийся прорваться к профессору, окруженному кольцом журналистов. Как только он узнал, что до банкета еще надо ждать целый час, сразу же ушел в ресторан.

Звезда мероприятия – лорд Мак-Роберт – был одет в костюм шотландского горца. Из-под килта выглядывали суховатые старческие ноги, покрытые седым пушком, обутые в кожаные ботинки с оторочкой из волчьего меха. Сам путешественник был укутан в тартан – плед расцветки клана Мак-Робертов – бордовый в крупную клетку. Лицо у лорда было все покрыто сетью морщин и шрамов, однако на свои шестьдесят с хвостиком он не выглядел – столь живой огонь горел в его желтоватых глазах, уже подернутых старческой мутью.

Вез коляску за особые ручки слуга и телохранитель лорда, сопровождавший его во всех приключениях, не менее известный Хью. Это был угрюмый рыжеволосый человек с массивной челюстью, перебитым носом и оттопыренными ушами. По сути, он был ровесником лорда, как известно, они вместе выросли, но звериная сила и первобытное зверство, пышущее в каждой клеточке ирландца, словно молодили его, и не каждый согласился бы сразиться с ним врукопашную. На боку коляски висел знаменитый саквояж лорда кожи аллигатора, из которого выглядывала трость красного дерева с рукояткой в виде головы сфинкса.

– Сэр Эндрю, – начал по-английски Смородинов, – для меня величайшая честь наконец-то познакомиться с вами лично. Я еще студентом следил за вашей головокружительной карьерой, и, если честно, именно ваша книга «В плену у каннибалов Океании» и побудила меня перевестись с юридического на исторический факультет – о чем я нисколько не жалею.

– Полноте, – отвечал лорд по-английски, но с твердыми шотландскими «r», – мне просто повезло, что отец знавал Шапольона и еще мальчишкой отдал меня к нему в ученики. В свою очередь, я счастлив признаться, что ваша монография о разгроме войска крымских татар под Шайтан-Кале и стала причиной моей экспедиции в Среднюю Азию, благодаря которой мне был пожалован орден Подвязки.

– О да, – завистливо закивали старокузнецкие ученые, знакомые с потрясающими историческими находками, которые лорд Эндрю принес в дар Лондонскому музею.

– Вашу теорию о роли атамана Червеня в падении династии Гиреев, – продолжал сэр Эндрю, – я нахожу несколько смелой, однако разве не нам должно быть известно, что смелым благоволит Господь! Теперь, ежели слухи не лгут, я могу вас поздравить и с подтверждением еще одной вашей теории – о том, что «Зеркало шайтана» не вымысел! Я, пока ехал в поезде, уже набросал несколько статей, которые намереваюсь отправить в исторические журналы, и непременно доложу о вашей находке на собрании Британского исторического общества.

Тут присутствующие разразились аплодисментами, от которых Смородинов густо покраснел. Не смея что-либо вымолвить от переполнявших его чувств, профессор пригласил гостей в зал истории Старокузнецкого края, где были накрыты банкетные столы.

– Прошу вас, господа, закусить чем Бог послал, – сказал он, откашливаясь. – На голодный желудок разговоры о днях давно прошедших всякому наскучат. А уж потом перейдем к гвоздю вечера! – и профессор торжествующе указал в конец дальней залы, где на особом пьедестале красовалась статуэтка золотого витязя, накрытая белоснежным покрывалом. Рядом с ней, насупив брови, стоял на посту внушительных размеров полицейский с обнаженной шашкой и лихо закрученными усами.

Распорядитель банкета, директор музея Савва Лукич Погорельцев, неоднократно повторял: у нас-де здесь не Петербург и тем более не Европа, конечно, однако ж и мы не лыком шиты, и стол хоть и скромный, зато все свежее, с собственных грядок.

Были тут и зефир из лангустинов, и жареное филе цесарки, сервированное галетами из сельдерея и соусом из малины, и белужья икра на теплых оладьях со свежей земляникой, и стерлядь по-петергофски, и суп-пюре из перепелов, и консоме. А выбор вин такой, что заморские гости только языками цокали (что, конечно, не могло не понравиться старокузнечанам).

Впрочем, разумеется, не все присутствующие сразу набросились на еду (хотя большинство поступило именно так). Лорд Эндрю, например, не притронувшись к закускам, залпом осушил несколько бокалов специально для него заказанного односолодового виски «Король Георг» и начал развлекать собравшихся, мастерски подражая голосам африканских диких зверей. Его телохранитель во всеобщем веселье участия не принимал и продолжал стоять позади коляски с лицом, напоминавшем статую с острова Пасхи (где, кстати, неутомимый лорд тоже побывал). Один раз к боксеру подошел профессор лингвистики Лонгрин и хотел было с ним из вежливости заговорить, но ирландец лишь хрустнул своими огромными костяшками и, не сказав ни слова, так посмотрел на бедного лингвиста, что тот поспешил ретироваться в противоположный конец зала и больше уж попыток сближения не делал.

Когда столы опустели, а гости принялись за кофе и сигары, Смородинов и Погорельцев перемигнулись: пришла пора переходить к основной части мероприятия. Директор музея повел гостей по всем трем залам музея, а профессор отошел в угол, еще раз пробегаясь по своим запискам. Речь, которую он готовил всю предшествующую ночь, вышла лаконичной, но яркой и образной.

Гости, следуя за Погорельцевым, осмотрели зал флоры, собранный стараниями студентов и преподавателей естественного факультета, зал фауны, состоявший большей частью из даров любителей охоты, и наконец исторический зал: картонный макет города Старокузнецка 1589 года с крохотными человечками, затем остов мамонта, найденный предшественником Смородинова профессором Мерзяевым, затем позолоченную копию статуэтки древнего воина, затем костюм половецкого мурзы, выкопанный из кургана, затем кучу черепков, наконечников стрел и копий, возле которых никто особо не задерживался, затем камни с отпечатками древних ископаемых, затем чучела, изображавшие современных русских и мордовских крестьян в праздничных одеждах, и наконец – половецкую бабу, закрытую накрахмаленной простыней, из-под которой торчала грубая нога без пальцев.

Обход был закончен, и теперь гостей ждало самое главное – презентация статуэтки золотого витязя, одного из ключей к сокровищам Ахмет‑бея и таинственному «Зеркалу шайтана».

– Милостивые государи, – торжественно сказал директор музея, – это поистине потрясающая находка, которая станет нашим главным экспонатом. Я уверен, что это событие будет по достоинству оценено нашими уважаемыми экспертами, – и он легонько поклонился – сперва журналистам, а потом представителям науки, которые не замедлили вернуть поклон.

Однако тут и произошло то, что, без сомнений, можно назвать крохотным камешком, который попал под колесо судьбы – отчего завертелось оно вкривь и вкось и полетело вместо ровного тракта по косогорам и буеракам. Где-то поодаль вдруг раздался ужасный грохот, начинавшийся сверху и заканчивающийся глубоко внизу. Пылкое воображение могло представить, что половецкий мурза в полном боевом облачении провалился в ад, громыхая латами по ступенькам. Впрочем…

– Господа, а где же их светлость лорд Эндрю? – вдруг спросил кто-то из членов Английского клуба.

Тут-то все и заметили, что лорд, которого вроде бы вез на коляске великан Хью позади всей процессии, куда-то пропал. У раскрытой двери лишь сиротливо стоял приоткрытый саквояж. Сразу же кто-то вспомнил, что буквально несколько минут назад рядом с коляской крутился со своим блокнотиком один из журналистов в полосатом костюме, соломенном канотье и больших очках в черепаховой оправе. По всей видимости, журналист пытался прямо на месте написать специальное интервью с лордом для своего издания, в обход коллег. Теперь же и полосатого журналиста-проныры нигде не оказалось.

Предчувствуя недоброе, Погорельцев рванул к длинной мраморной лестнице в два пролета. За ним ринулись и остальные гости. Неужели лорд свалился с лестницы?.. Причем не где-нибудь, а в Старокузнецком краеведческом музее. Да еще и на глазах у прессы. Дело попахивало крупным международным скандалом.

Онемевшие посетители музея, толкая друг друга, бросились вниз по крутым мраморным ступенькам. Их взорам предстала ужасающая картина: в самом низу лестницы действительно валялось перевернутое кресло сэра Эндрю с жалобно поскрипывающим колесом, изогнутым восьмеркой. Сам старик с раскинутыми в стороны руками лежал под ним, к счастью, живой. Из рта его стекала кровь.

Ошеломленные гости во главе с Погорельцевым бросились приводить чуть живого Мак-Роберта в чувство, но в этот момент сбоку от верхнего пролета лестницы послышался еще один ужасающий звук: из крохотного чулана, где уборщик хранил метлы и швабры с ведрами, вывалилось бесчувственное тело ирландца. На его шее багровели красно-синие кровоподтеки – следы от пальцев неизвестного душителя.

– Боже, – чуть дыша шептал Смородинов, – мы пропали… Срочно пошлите за лучшим врачом… За Родиным… Он скорее всего в городской больнице оперирует, раз не пришел… Но сейчас он нужен здесь!

* * *

Когда подданные его величества Эдуарда VII пришли в себя с помощью немалого количества виски, ничего членораздельного они так и не сказали.

– Какой-то ловкач подкрался сзади, когда я поворачивал коляску его светлости за угол, – хрипел Хью, держа на травмированной шее лед, – и сдавил мне шею. Я сразу вырубился.

Пока ждали доктора Родина, присутствующие стали слоняться по музею. Однако тут обнаружилась еще одна неприятность.

Директор музея вышел в исторический зал, чтобы объявить оставшимся гостям и журналистам о закрытии экспозиции в свете случившегося скандала, да так и ахнул.

– Боже мой, господа…

– Что еще, Савва Лукич? – устало спросил Смородинов, не поворачивая головы.

– Господин Смородинов, что же это… – пролепетал директор, растерянно глядя на профессора и указывая на экспозицию трясущимся пальцем.

Постамент был пуст. Статуэтка «Золотой витязь» исчезла. Вне всякого сомнения, Старокузнецк никогда еще не знал такого позора. Несчастный профессор был близок к обмороку. Сердобольные горожане отвели его к окну, посадили рядом с пострадавшими британцами и налили водки, но не на донышке, как гостям из туманного Альбиона, а по-русски – всклень[2]. Смородинов выпил не закусывая и прошептал:

– Все зря… Теперь загадку не раскрыть…

После чего сердобольные горожане дали профессору еще стакан водки, осушив который, несчастный успокоился и обмяк. Тем временем Погорельцев послал за полицией и предложил, не теряя времени даром, искать виновника скандала.

Кто-то из посетителей напал сзади на крепыша ирландца, ловко пережал ему сонную артерию, засунул обмякшее тело в чулан и спустил с лестницы несчастного лорда. Но кто? И зачем?

Усатый вахмистр предложил самый простой способ дознания: пересчитать число гостей и выявить ушедших. Но это и не понадобилось – сразу раздались крики:

– А где этот полосатый писака?

В самом деле, таинственный журналист в полосатом костюме и больших очках, крутившийся рядом с лордом, незаметно исчез. Как поймать негодяя? Мнения разделились. Кто-то предлагал немедленно послать вахмистра в погоню, сообщив приметы преступника, благо они были весьма и весьма запоминающимися. Другая фракция считала, что полицию привлекать ни в коем случае не надо, дабы не усугублять скандал, а разыскать мерзавца самим и прищучить.

Окончательно пришедший в себя Погорельцев действовал решительно. Сперва он проверил фамилию журналиста в списке приглашенных при входе и установил, что был это специальный корреспондент газеты «Саратовские губернские ведомости» Иван Абрамович Рабинов. Такое неблагозвучное сочетание привело к очередному взрыву негодования понятно какого содержания. Далее Смородинов вышел на улицу и установил у дежуривших на козлах ванек, куда делся полосатый барин в очках.

– А, так он на Сидоре поехал, вашество, – отвечал крепкий веснушчатый парень, – до телеграфа. За двугривенный.

За виновником ужасного происшествия (а после обнародования его имени сомневающихся, что эту мерзкую каверзу устроил именно он, не осталось) тотчас снарядилась погоня. До телеграфа преследователи во главе с Погорельцевым добежали за пять минут, благо было недалеко. Когда разгоряченные преследователи с криками ворвались в зал, за одним из столов они увидели скрючившуюся фигуру в полосатом костюме. Огромный нос украшали большие очки с толстенными стеклами в черепаховой оправе. Человек что-то быстро писал на бланке телеграммы карандашом, слюнявя его на мясистом языке, и был настолько увлечен этим процессом, что не обратил на разгневанных краеведов ни малейшего внимания.

Между тем самый крепкий из них, широкоплечий бородатый мужчина со значком Союза русского народа на лацкане пиджака, магистр русской истории, доцент кафедры истории славян Никита Зиновьевич Ласточкин первым подлетел к мошеннику, схватил того за шиворот и выволок из-за стола самым неучтивым манером.

– Ну что, попался, иуда! – заорал он на весь зал. – Ты что ж, христопродавец, удумал! Захотел русских историков перед всем миром опозорить, гнида! – и затряс субтильного корреспондента «Саратовских губернских ведомостей» так, что у того очки съехали на самый кончик носа и едва не сверзлись на пол.

– Позвольте, милостивый государь, – начал репортер (разумеется, с легкой картавостью), пытаясь высвободить свой щегольской пиджак из цепких рук панслависта. – Во-первых, я крещеный православной веры, а во‑вторых, я представляю здесь крупную губернскую газету, в которой, если вы не прекратите сей же час свое безобразное поведение, завтра же появится статья о том, как старокузнецкие ученые мужи относятся к прессе! И вообще, господа, потрудитесь объяснить, что здесь происходит? – закончил он свою филиппику, обращаясь уже ко всем присутствующим.

– Сейчас я тебе объясню доходчиво, друг ситный, Иван Абрамыч. – Специалист по древнеславянской истории наконец выпустил из рук пиджак репортера и принялся совершенно недвусмысленно закатывать рукава. Корреспондент медленно попятился к стене, оглядываясь в поисках путей к отступлению.

– Постойте, Никита Зиновьевич, обойдемся без рукоприкладства. В конце концов, мы ведь не шпана какая-нибудь, а люди науки. Давайте лучше посмотрим, что он там писал в своей телеграмме, – сказал Погорельцев, уверенным движением отодвигая слависта в сторону. Затем подошел к столу, поднял бланк к самым глазам и прочитал вслух, так, чтобы всем было слышно:

– Заголовок: «Падение старокузнецкого научного сообщества». Подзаголовок: «Великий британский ученый лорд Мак-Роберт упал с лестницы в музее». И дальше текст заметки: «Малозначительное с научной точки зрения мероприятие, организованное Старокузнецким историческим обществом во главе с проф. Смородиновым, обернулось международным скандалом. Известный на весь мир британский ученый, престарелый лорд Эндрю Мак-Роберт, вот уже много лет страдающий параличом нижних конечностей и передвигающийся в инвалидном кресле, который случайно проездом оказался в Старокузнецке и решил почтить своим присутствием означенное действо, из-за недосмотра и безответственности организаторов упал с лестницы во время церемонии открытия так называемого «Золотого витязя» и теперь находится при смерти. Вот так в очередной раз наши соседи доказали свою полную неспособность к организации даже столь малозначительных мероприятий, не говоря уже о приеме высоких иностранных гостей. Перефразируя известную русскую пословицу, не по Сеньке шапка. Подумать только, в каком неприглядном свете предстала Россия перед почтенным ученым мужем. А обиднее всего то, что есть ведь на Руси-матушке и достойные губернии, да только вспоминать о нашем отечестве британский историк теперь будет с содроганием, и то, если его не погубят старокузнецкие эскулапы. Вашему корреспонденту удалось задать великому ученому несколько вопросов буквально за несколько минут до того, как случился этот ужасный инцидент. Специальное интервью профессора только для наших читателей появится в ближайшем номере газеты. Мы будем следить за развитием собы…» Мда-а… У вас два «несколько» в одном предложении, господин Рабинов, – закончил чтение Погорельцев и многозначительно посмотрел на журналиста.

– Хватайте его, господа. Покажем ему, как мы умеем организовывать значительные мероприятия! – послышалось из толпы, и негодующие историки стали брать незадачливого корреспондента в кольцо, лишая возможности ретироваться. Кто-то уже прихватил его за лацкан. Журналист попытался высвободиться, да не вышло, только лацкан надорвал. В воздухе запахло расправой. – Куда дел «Золотого витязя», подлец?

– Какого еще витязя? – заверещал горе-журналист, чуя, что запахло жареным.

– Господа ученые, отставить самосуд! – послышался вдруг окрик городового, в сопровождении двух дюжих молодцов так кстати для репортера появившегося на телеграфе. – Я имею предписание доставить этого господина в участок для разбирательства. Соблаговолите расступиться. – И, обращаясь к своим спутникам, добавил: – Петухов, Мальцев, а нуте-ка, берите этого молодца. Свезем его в седьмой.

Репортер не стал оказывать сопротивления властям, а даже, наоборот, испытал при этих словах вполне понятное облегчение и с видимым энтузиазмом вверил себя в руки охранителей порядка.

Журналиста вывели из здания телеграфа, посадили в коляску и повезли в участок. Кто-то из зевак сказал:

– Глядите-ка, Егор, никак бомбиста заарестовали…

Вскоре место несостоявшейся расправы стали покидать и сконфуженные историки. Кто-то отправился в ресторан «Монмартр» подлечить нервы, кто-то решил вернуться в музей, чтобы посмотреть, что скажет о характере травм доктор Родин.

Тут и раздался где-то совсем рядом душераздирающий вопль, заглушаемый воем собак.

* * *

Родин прибыл в губернский музей быстро, минут за двадцать после того, как в больницу прибежал перепуганный мальчишка. Оставив коляску на улице и кинув вожжи толстяку в униформе, доктор решительно поднялся по широкой лестнице, держа в одной руке свою неизменную трость, а в другой – тяжелый саквояж.

– Что стряслось? Где пострадавшие? – на ходу спрашивал он у знакомых еще по университету историков (исторический и медицинский факультеты находились в одном здании).

– Георгий Иванович! – шептал с придыханием Андрей Киселев, дослужившийся до доцента. – Скандал! Скандал! Какой-то негодяй (думаю, что его вот-вот схватят) придушил английского гостя, сунул его в альков, а другого, старика Мак-Роберта скинул с лестницы! Да еще и украл «Золотого витязя», бедный Смородинов еле дышит!

– Скверно, – хмыкнул Родин, быстро и ловко моя руки в особом рукомойнике. – А где Иван Гусев? Тут ли?

– Ванюша не приходил, – Киселев держал перед Родиным полотенце, – флюс у него, видать, так и не встал с кровати. Ну оно, может, и к лучшему, хоть не видел этот позор. Он, как вы знаете, парень нервический, ученый не кабинетный… Не дай бог до греха бы дошло…

Родин наконец зашел в кабинет директора, где в разных углах лежали на креслах и кушетках пострадавшие. Начать осмотр было решено с самого пожилого: седовласого лорда в клетчатой юбке.

– Милорд, – сказал Георгий, кланяясь, – для меня большая честь вас осмотреть, так как я был давним поклонником ваших книг… Ваш голос – голос отважного путешественника – звучал в моей голове с самого раннего детства…

Старик приподнялся на локтях и пристально посмотрел в лицо молодого врача, расстегивая свою рубашку узловатыми пальцами.

– Благодарю… Для нашего брата комплимент от читателей важнее любого лекарства… Что ж, я думаю, серьезных травм у меня нет, я удачно сгруппировался… А ноги давно не чувствуют боли!

Пока Родин осматривал и пальпировал жилистое тело старика, покрытое старыми шрамами, Мак-Роберт смотрел на его отражение в старинном зеркале.

– А ведь мы с вами встречались, молодой человек, – с улыбкой сказал он. – Правда, немного по разные стороны баррикад, если так можно выразиться.

Родин улыбнулся.

– Неужели вы участвовали в Англо-бурской бойне на стороне Британии? Я всегда считал вас человеком науки, который выше политических дрязг… Здесь не больно?

– Терпимо, терпимо… – Лорд замялся, подбирая слова. – Видите ли, при всей любви к науке и преданности ко всем странам земного шара, я был и остаюсь патриотом Британской империи. Я знаю, у вас, русских, принято бить в спину своей стране, особенно когда она немного пошатнулась. А мы, истинные британцы, такой привычки не имеем. Да, вот тут больно. Перелом? Проклятые кости к старости стали совсем ломкие…

– Нет, сударь, сильный ушиб. Я сейчас натру мазью, сперва будет немного гореть, но потом пройдет… У меня особая мазь, как раз из Африки… – Невольная связь с избитым Смородиновым заставила врача нахмуриться. – Прошу извинить меня, это не мое дело… Просто меня потрясла жестокость британских солдат к мирному населению…

– Я не солдат, – улыбнулся Мак-Роберт, – просто иногда помогаю своей стране. Плачу за долги, знаете ли…

Родин перешел к Хью и принялся осматривать его шею, на которой остались следы от пальцев душителя.

– Я в норме, док, – сказал ирландец, прихлебывая виски, – просто немного неожиданно напал тот сукин сын. Вообще, у меня шея бычья, да подлец попал прямо по артериям, вот и срубил меня.

Пока Родин наносил на шею здоровяка мазь, тот засмеялся, как от щекотки:

– А вот я вас держал на прицеле, док, верите? Вы тогда крутились среди бурских укреплений в полный рост. А я, в отличие от своего мастера, не люблю этих мерихлюндий, я люблю стрелять. А вот мастер Эндрю вдарил мне по винтовке, мол, не стреляй по доктору.

– Спасибо, – только и смог вымолвить Родин.

– Ха-ха, – хрипло засмеялся Хью и закашлялся, – но я-то видел, док, в вашей руке винчестер и видел, как вы подстрелили пару наших парней. Ну-ну, не обижайтесь. Сейчас-то мы вместе, и я благодарен и мастеру Эндрю, и святому Патрику, что тогда вас не подстрелил. Вот вы теперь мажете мне шею этой болотной слизью, и опять же, слава богу, что все хорошо кончилось. Сдави тот негодяй мои жилы чуть сильнее – а пальцы у него железные, клянусь крестом святого Петра, – может, мы бы уже и не разговаривали.

После осмотра ирландца Родин наконец перешел к Смородинову, валявшемуся на кушетке с задранными ногами и тупо смотрящему в потолок.

– Денис Трофимович, как ваша спина?

– Спина прошла, Георгий, – равнодушно вымолвил профессор. – А вот сердце разбито. Помните, двадцать пять лет назад мы вместе с вами, Ванюшей и его отцом, Афоней Гусевым, лазили по крымским скалам и верили, верили, черт возьми, что где-то тут есть вход в сокровищницу… Вы, наверное, не помните, вы были еще совсем малы…

– Помню, – ответил Родин. – Отец Вани разбился, и мы вместе с ним смотрели на его останки…

– Да, – простонал Смородинов, – он пытался подняться по отвесной скале без страховки… Только потом я понял, что нельзя найти вход в сокровищницу без ключа – без этого «Витязя»… И все. Его нет. Он похищен. Все, смерть Афони Гусева и самое жизнь моя, все было зря.

Он налил себе еще полный стакан водки и выпил, после чего сложил руки на груди, как покойник, и отстраненным взглядом уставился в потолок.

– Ладно, коллега, – отозвался со своей лежанки Мак-Роберт. – Не стоит предаваться унынию. В конце концов, мы живы, а все эти игрушки не стоят нашей бессмертной души.

Смородинов надулся и уткнулся лицом в подушку. Конечно, легко так говорить британцу, всемирно известному охотнику за сокровищами, богачу и прославленному ученому. У старокузнецкого же профессора это было первое и, по своей сути, самое главное открытие всей жизни, а может быть, и последнее. Каково же знать, что смысл всей твоей жизни, хрупкий мостик к счастью – украден, похищен, и все в тебе сломано и признано бессмысленным и зряшным.

– И Стрыльников… Ведь даже не посовестился прийти на мою выставку! Подошел ко мне, перегаром дышит, портмоне свое показывает, карту сует, подмигивает, кривляется – мол, договоримся! Слава богу, тут пресса была, коллеги, гости… А то бы ведь он и не побоялся опять побить меня палкой. И все равно – мол, давай приходи после своего сабантуя в ресторан «Монмартр», там и обсудим все по-деловому!

На этих словах несчастного Смородинова передернуло.

– Я бы ни секунды не усомнился. что это именно Стрыльников придушил мистера Хью, пытался погубить лорда Эндрю и похитил «Золотого витязя»… Только я лично видел в окно, как он сел в коляску и укатил к «Монмартру», благо ресторан тут в двух шагах… Ничего, ничего не понимаю… Вот возьмите, кстати, нашу брошюрку, изданную в честь открытия нового экспоната. Мы вместе с Ванюшей Гусевым издали… Там подробно написано и про «Витязя», которого мы потеряли…

Родин сунул книжечку в карман, подошел к окну и распахнул его.

– Успокойтесь, профессор. Кстати, где Иван?

– Ушел домой, я сам его отпустил… – Смородинов жадно вдохнул свежий воздух. – Слава богу, он не видел этого позора, иначе обязательно ввязался бы в драку. Ох, как бы этого не хотелось… Сегодня и так пролилось много крови…

И тут, словно в подтверждение этих слов, с улицы раздался дикий крик, сопровождаемый собачьим воем.

* * *

Ресторан «Монмартр» был одним из лучших в Старокузнецке, а может, и самым лучшим. Тут отдыхала самая богатая публика, яства и вина были самые роскошные, а девицы – самые свежие и красивые. Садик там тоже был разбит самый что ни на есть аристократический: с фонтанчиками, скамеечками и плевательницами, и старый покосившийся заборчик с мусорной кучей был совсем не виден.

Уже под вечер углежог Архип Кукин по прозвищу Шишка по своему обыкновению выкатил старую скрипучую тележку на двор и направился к дровешнице. Псы чего-то развылись. Не к добру. Архип поежился, протяжно зевнул, перекрестив рот, и не спеша, с достоинством двинулся в сторону хозяйственных построек, расположенных на заднем дворе «Монмартра». Каждую ночь он доверху нагружал свою таратайку дровами (выходило пудов шесть) и шел на кочегарку, где в течение нескольких часов жег угли для кухонь ресторана, чтобы к утру были «с пылу с жару». Сегодня надо было поторапливаться: в ресторане гулял главный клиент – фабрикант Стрыльников, и на кухне требовали «жара ста преисподен». Значится, дров и углей побольше, это повара так шуткуют.

А Стрыльников гулял который вечер уже. Прикатил на извозчике с какого-то музея – говорит, дурацкого, – угрюмый, как всегда, и уже слегка выпимши, тоже дело обычное.

Первым делом заказал пять фунтов паюсной, да ведро водки, да блинов, да расстегаев (потребовал не каких-нибудь, а от Филиппова), да индейку с гречневой кашей. Потом велел подать устриц, кролика, фаршированного лисичками, копченую стерлядь и рябчиков.

Потом начал уж чудесить, по своему обыкновению. Заказал «Вдовы Клико», непременно в серебряном ведерке. Старшой смены послал за шампанским молодого Женьшу к Филистратову, да еще дал три целковых, чтобы на лихаче домчал, а не плелся на унылом ресторанном мерине Поручике. За быстроту Стрыльников швырнул на пол скомканный колобок червонцев и принялся с шумным хлюпаньем пить шампанское из кружки богемского стекла.

Потом Федосею зарядил огромным кулачищем в глаз, отчего тот слева стал похож на желтокожего китайца: упал с потолка клоп, да и куснул миллионщика в бычью шею. Дело-то пустяшное, но не такой Никанор Андреич человек, чтобы подобное обхождение спускать, пусть бы даже и букашке. Жука-то он с размаху прихлопнул, так что и мокрого места не осталось, а Федосею с такой же силой и беспощадностью дал в глаз за недостаточное рвение и «чтоб впредь неповадно было».

Потом начал требовать, чтобы спела Жюли, словно забыл, что сам вчера лишил ее трудоспособности: еще полнедели, как минимум, бедной певичке придется ждать, когда заживут губы, разбитые огромной ладонью. Потом наорал на какого-то трясущегося приказчика, вытолкал его взашей из ресторана и потребовал еще жаркого.

Официанты с ним умаялись. Всю ночь, а потом и весь день сновали туда-сюда, подменяя друг друга. Совсем с ног сбились. А как иначе-то? Промышленник Стрыльников – миллионщик, самый главный клиент.

Да что там! Глыба, а не человек. Росту огромного, почти три аршина, кулачищи – гири пудовые. А уж как засмеется или заругается – стены трясутся. И сейчас ясно: тоскует человек, носится со своими скалами, сокровищами, карту эту из рук не выпускает…

Когда таратайка Шишки неожиданно уперлась во что-то большое и тяжелое, чего возле дровешницы быть никак не должно, он даже не сразу и сообразил, в чем дело. Рогожа, что ли, какая? Подошел поближе. Сапожищи огромные, роскошной коричневой кожи с замшевой отделкой. Ах ты господи, святые угодники, неужели?..

Перевернул Архип лежащего с великой осторожностью. А как перевернул, так и сделалось у него помутнение внутрях. Прямо на него смотрели вытаращенные глаза фабриканта Стрыльникова, мертвый синегубый рот разинут до самых гланд, толстые пальцы впились в ладони, а все окровавленное лицо раскорячилось в гримасе невыразимого ужаса.

Тут-то и издал Шишка такой крик, что, казалось, всему городу было слышно, как дрожали и лопались жилы в его луженой глотке.

Глава четвертая

К сарайчику Шишки сразу сбежалась толпа любопытных – из редких вечерних прохожих, посетителей музея и самых проворных клиентов ресторана. На счастье, оказавшийся неподалеку околоточный был из числа старых служак, и он тотчас оценил обстановку и среагировал по обстоятельствам: пронзительно засвистел, призывая подмогу; огородил место происшествия; отогнал всех зевак подальше; приказал, чтобы швейцар закрыл дверь в ресторан и никого оттуда не выпускал, и послал ресторанного лихача в полицейское управление сказать, что зарезали самого Стрыльникова. Вскоре подоспели городовые и несколько дворников, которые неторопливо выстроились в полноценное оцепление и развели костры, чтобы ничего не проглядеть в темноте.

Полиция не заставила себя долго ждать. Несмотря на поздний час, уже скоро примчалась полная сыскная группа, возглавляемая дежурным полицейским надзирателем коллежским секретарем Чеботаревым: судебный фотограф, несколько полицейских и вольнонаемных сыщиков. Все сразу энергично принялись заниматься каждый своим делом: сыщики – опрашивать свидетелей, фотограф – делать снимки, ослепляя всех магниевой вспышкой, Чеботарев – деловито, но бестолково покрикивать и документировать осмотр (он был еще молод и неопытен и ждал, пока приедет начальство, чтобы поручить дело специалисту поопытнее).

– Дело серьезное, – сразу сказал Чеботарев, – нужен опытный судебный медик, наш штатный такое дело не потянет.

– Прикажете послать в медицинский институт? – осведомился околоточный.

– Там давно закрыто, на дворе ночь. Да и медики нужны сильные, у нас в городе их всего трое… Пошлите в губернскую больницу и просите, чтобы старший врач Юсупов приехал… И к Родину, это даже еще лучше, только до его практики далековато ехать…

– Вам повезло! – сказал историк Ласточкин из-за оцепления. – Доктор Родин находится в полверсте отсюда, в краеведческом музее. Скорее всего, он уже сам бежит на этот вопль, как сделали и мы.

– Если здесь появится Родин, на половину загадок мы найдем ответ, – пробормотал Чеботарев, вглядываясь в даль. Он прекрасно знал, что Родин часто консультировал полицейское управление в качестве судебного медика и это привело к раскрытию сложнейших и запутанных преступлений.

Вскоре, получив весть об убийстве столь важного человека, примчался и сам начальник губернского полицейского управления полковник Мамонтов, а вслед за ним и старший полицейский надзиратель капитан Гаврила Михайлович Торопков, которому и поручили руководить дознанием – вполне разумное решение. Гаврила Михайлович был уже не молод – пару лет до пенсиона, службу начал с младых ногтей с самых нижних чинов, учил хитрую полицейскую науку не по страницам учебников, а на городских улицах, и хоть звезд с неба не хватал, зато был очень терпеливым, исполнительным и дотошным.

Он был высокий, крепко сложенный, с длинными сильными руками. Лицо некрасивое: по-лошадиному вытянутое, с длинным грубым носом, седеющими усами и оттопыренными ушами, зато зеленые глаза смотрели всегда с добродушной искоркой даже на самого отъявленного бандита. Одевался он аккуратно и неприметно, как и положено по работе, в серое штатское платье.

Торопков проверил, как опрашивают свидетелей, и начал лично внимательно осматривать грязную площадку, ограниченную с двух сторон деревянным забором, с третьей – мусорной кучей и невысокой дровешницей, а с четвертой – сарайчиком, где проживал Шишка. Острый глаз сыщика сразу заметил болтающуюся доску в середине забора, освещенного одиноким фонарем, в двух саженях от которой и валялось в луже скорченное тело.

– Господа, запротоколировали в заборе отверстие? Очевидно, убитый вместе с убийцей пролезли сюда именно этим способом, – неожиданно для всех сказал, прорываясь сквозь толпу зевак, Георгий Родин с неизменным докторским саквояжем и тростью.

– Георгий Иванович, голубчик, – засуетился Торопков, – это, видно, само Божье провидение послало вас сюда, – и он тепло обнял доктора. – Я буду сей же час ходатайствовать у господина полковника, чтобы он подключил вас к расследованию сего злодеяния в качестве судебного медика. Прошу вас, без ваших советов мы тут, как кутята слепые, будем тыкаться.

Впрочем, Родин не возражал. Он поздоровался за руку с сыщиками и подошел к телу, накрытому ресторанной скатертью.

– Ну, ежели Георгий Иванович нам на подмогу пришел, почитай дело раскрыто, – прошептал один из пожилых сыщиков молодому. – Видал я, как он посмотрит труп, да и все загадки разгадывает.

– Ну тут все ясно, – произнес Родин, осматривая голову мертвеца, – череп разбит, хотя осколков и мозгового вещества не видно, очевидно, внутреннее кровоизлияние.

– Георгий Иванович, а что он рожу-то так скособенил? – спросил кто-то из сыскной группы. – Как будто кто напугал его до смерти. Нынче, говорят, из могил вурдалаки восстают…

– Наивные суеверия, – отрезал Родин. – Очевидно, задеты нервные окончания, это и вызвало сокращение лицевых мышц. Ничего сверхъестественного. Я отчет по первичному осмотру напишу, а вскрытие пусть ваш штатный медик делает. Ничего тут интересного для меня.

Между тем Торопков внимательно осмотрел две доски от забора, что валялись на земле, и обнаружил на них несколько черно-зеленых лоскутков от добротной одежды, видимо, от пиджака погибшего Стрыльникова. Несколько капель крови были заметны и на земле вокруг растопыренного тела. Родин снял лоскутки и завернул их в бумажный пакетик, а доску приказал забрать – для химической экспертизы.

Тем временем сыщики уже разбили посетителей и обслугу на группы и сноровисто их опрашивали. Выходила следующая картина. Стрыльников пришел в «Монмартр» часов в шесть вечера, немного огорченный, пил не больше обычного, чудил так же. Ближе к полуночи в ресторан зашел тощий приказчик с перевязанной щекой, он прошел по залу, подошел к сцене, но за столик не сел, и вышел вон. Примерно через десять минут он вернулся ко входу в ресторан и стал просить у швейцара Пантелеймона, чтобы тот позволил передать господину Стрыльникову записку лично в руки. Швейцар разрешил. Приказчик передал записку, а потом быстро вышел и двинулся по тропинке в сторону забора. Стрыльников прочел записку, быстро собрался, швырнул на стол пачку ассигнаций и вышел из ресторана вслед за приказчиком. Оба скрылись с глаз Пантелеймона. А где-то через четверть часа все услышали вопль углежога.

Словесный портрет основного подозреваемого, к сожалению, был весьма скудным и недостаточным для розыска. Тем не менее швейцар, отставной солдат, оказался глазастым и описал подозреваемого так: высокий, худой, с жиденькими черными усишками. На голове – картуз, да еще и щека перемотана белым полотенцем – отчего рожи его почти не было видно. Одет был как купеческий приказчик – в поддевку немецкого покроя, рубаху навыпуск, плисовые штаны да сапоги.

Вскоре подъехал судебный следователь Швальбе, подтянутый мужчина лет тридцати. Он вступил в должность всего год назад и посему сразу доверил все дознание более опытным коллегам из сыскного отдела. Это сильно облегчало дело.

Торопков приказал задержать на всякий случай официантов, что обслуживали фабриканта, и обнаружившего тело Шишку. Всех их отправили в участок – к утру придет судебный рисовальщик, чтобы изобразить личность подозреваемого, а затем подъедет и Швальбе, чтобы допросить каждого обстоятельно и вдумчиво.

Далее стало ясно, что приказчик и Стрыльников прошли через лужайку перед рестораном, свернули за угол, затем через дырку в заборе пролезли на пустырь. Тут массивный фабрикант, видно, застрял, отчего и отодрал напрочь две доски. А затем получил удар в висок тяжелым тупым предметом. Он с трудом выбрался из дыры в заборе, оставив на досках лоскутки от своего пиджака, сделал насколько шагов и упал лицом вниз.

Главное, что показал обыск тела, – карты Чертовых скал, с которой фабрикант не расставался, обнаружено не было.

* * *

Весь следующий день горожан будто пыльным мешком ударили. Новость об убийстве Стрыльникова выбила из колеи всех – от сопливых гимназистов до престарелых обитательниц дома призрения. То и дело слышалось:

– А Стрыльников-то, Стрыльников! Допился-таки!

– Да уж, пожалуй. Такие-то только с виду крепкие, а нутро поди все коньяками изъедено!

– Да нет же! Ножиком в печень его – и поминай как звали!

– Английский пэр насмерть убился!

– Уж из Петербургу расследовать едет целая комиссия! Все чинами не ниже тайного!

Кроме того, поскольку, что произошло на самом деле, почти никто не знал, каждый следующий рассказчик прибавлял какую-нибудь мелочь от себя. В итоге дело обросло такими ужасными подробностями, что будь это правдой, в город следовало бы вводить войска.

Начальник губернского полицейского управления полковник Мамонтов и начальник губернского же жандармского управления подполковник Радевич так растерялись, что упустили возможность поймать преступников по горячим следам. Пока отдали приказ перекрыть заставы и обложить вокзалы, прошло уже часов восемь с момента убийства. Стрыльников ведь был из самых зажиточных фабрикантов России. Много он бесчинств натворил, но, с другой стороны, много и подношений преподнес – как Мамонтову, так и Радевичу. Перекрыл лиходей жилу, теперь придется пояса подтянуть. Со всех сторон худо выходило.

Теперь про лорда. Он, как человек порядочный, обещал не доводить дело до международного скандала и даже кротко просил не обращать на это внимания: мол, с лестницы он мог и сам скатиться, и Хью массаж шеи только на пользу пошел. Но разумеется, делу о покушении на подданных Британии был придан статус первостепенной важности.

– Не имею права отвлекать господ полицейских от более важных дел, – с кроткой улыбкой отвечал сэр Эндрю. – И не желаю прерывать свой давно запланированный вояж по Российской империи, хотя это уже второстепенно. Я не предъявляю ни к кому претензий и прошу меня не задерживать. У меня нынче же поезд в Екатеринодар, и обижать моих читателей я не имею права, даже и для поимки мифического злоумышленника. Ежели тот толстяк газетчик в самом деле меня столкнул ради сенсации, то я его прощаю. Пусть будет сенсация!

Тем не менее господина Рабинова отпускать, разумеется, никто не стал, да и не до него было. Не успели проводить британцев до поезда, как новая напасть: приезжают сыщики из столицы. Это значит весь город будет на ушах стоять. Еще до обеда поступили две телеграммы. Приведем их ниже:

Приказ № 23Д – 3409

от 24 апреля 19** года

ПРИКАЗЫВАЮ:

Взять под особый контроль сыскные мероприятия по расследованию убийства г-на Стрыльникова, для чего командирую из столицы лучших специалистов сыскного дела. Предписываю оказать им полное содействие.

Министр внутренних дел

Петр Столыпин

Телеграмма № 457 (б)

от 24 апреля 19** года

СЕКРЕТНО

На основании полученных нами из Министерства внутренних дел сведений об убийстве г-на Стрыльникова ввиду его особой государственной важности требую арестовать убийцу в кратчайшие сроки. Гарантирую максимальную помощь военного министерства.

Военный министр

А. Ф. Редигер

* * *

Прием у Родина начинался с десяти утра, и поэтому, когда дверной колокольчик затрезвонил без трех минут девять, он завтракал на кухне в своем просторном домашнем халате. Бесцеремонно отодвинув в сторону Евдокима, на пороге появилась запыхавшаяся молодая брюнетка.

– Катя? – привстал Родин со стула. Рот у него был набит бутербродом, и поэтому прозвучало имя красавицы неразборчиво.

Девушка сняла тонкие перчатки, без церемоний подошла к столу и уселась на венский стул.

– Георгий, я к тебе по делу.

К Родину вернулось самообладание, он снова опустился на стул и отхлебнул чаю.

– Катя, я, как ты знаешь, по женским болезням не практикую, да и если бы практиковал, с тобой работать не стал. Все же ты для меня много значила, и… Иди лучше к Юсупову в городскую, он поможет…

– Георгий, я к тебе не как ко врачу. О, новая сахарница! Забавная…

– Ну, прошлую ты расколотила.

– Так было за что!

– Сахарница ни при чем, она от мамы осталась.

– Если бы не строил глазки этой Полиньке, мы бы до сих пор были вместе!

– Никому я ничего не строил, это просто дочка моего доцента, и ты это прекрасно знаешь! Катя, хватит убивать уже убитую историю!

Брюнетка вспыхнула и нервно сжала в руках сахарницу (которую чуть было не постигла участь предшественницы), но потом поставила на стол.

– Георгий, ладно. Все это давно прошло. И я к тебе не как ко врачу. Я к тебе как к сильному, храброму и надежному мужчине.

Брови Родина поднялись вверх.

– Да! Да, ты сильный, храбрый и надежный, и я всегда так думала! А все, что я говорила про твое безрассудство, – это от моей экспрессивности. И молодости, да! Я была молода и не понимала, чего хочу.

– Похоже, Катя, сейчас ты хочешь чего-то очень недостижимого, если уж пускаешь в ход такие приемы. Итак?

– Найди похищенного «Золотого витязя»…

Родин с трудом сдержался, чтобы не выпрыснуть изо рта чай фонтаном, как кит.

– Да, «Витязя» и карту Чертовых скал. Ты не ослышался. Никто кроме тебя это не сможет, понимаешь? Никто!

– Погоди, Катя. Во-первых, я не сыщик и никогда им не был. Во-вторых, этом делом занимается полиция, лично Торопков, под патронажем чуть ли не самого государя…

– Не занимается! – перебила брюнетка. – То есть занимается, но убийством Стрыльникова, а на «Витязя» им плевать! И карту они считают дурацкой безделушкой, а это ключ к сокровищам Ахмет‑бея…

– Стоп-стоп-стоп! – Родин хитро улыбнулся. – Катя, ты как-то странно изменилась…

– Хватит так на меня смотреть!

– Я не в этом смысле. Откуда у тебя все это? «Витязь»? Ахмет‑бей? «Зеркало шайтана»? Ты же никогда этим не интересовалась, и даже… Даже когда я уезжал на раскопки с Ваней Гусевым и профессором Смородиновым, ты считала это дурацкой блажью и…

Тут Родин осекся и замолчал, пристально глядя на Катю.

– Так… Ну да, все лежало на поверхности. Ваня? Ваня Гусев?

Брюнетка покраснела, но гордо вскинула голову.

– Да! Да, Ваня Гусев! А чему ты удивляешься? Мы же выросли вместе: я, ты и он, играли на одной улице и вместе слушали истории Ваниного отца… Только ты считал себя героем-любовником, красавцем и храбрецом, а его – сельским дурачком на ярмарке. А потом, потом, уже когда мы с тобой расстались, я случайно встретила Ваню в университете, у нас же кафедры на одном этаже… Разговорились, и я поняла, что именно он – тот, кого я ждала и искала всю жизнь, через ошибки, слезы и боль…

– Премного рад вашему счастью, – сухо прервал ее Родин. – Засим прошу не мешать моему завтраку, ко мне через час придут пациенты.

– Ты не понял, Георгий. Ты в самом деле ничего не понял. – Брюнетка вдруг вскинула голову, тряхнув копной роскошных волос, и заговорила совсем другим голосом – низким и волнующим грудным контральто. – Выслушай меня.

– Катерина! – Родин смутился. – Это не самый честный прием, ты это знаешь. Я всегда терял голову от твоего голоса… Но сейчас тебе это не удастся. Все, что между нами было, давно прошло и не вернется. Тем более что-то делать ради Ивана, и даже не ради Ивана, а ради твоей любви к нему? Да и что делать-то? Пойти туда не знаю куда и так дальше? Давать такие поручения очень на тебя похоже, но будь добра, отдавай их не мне, а своему, с позволения сказать, жениху. Вот. – И он, немного смутившись от такого напора, подлил себе в стакан чаю.

– Иван стал сам не свой после этих событий. Словно проклятие этих ужасных Черных скал преследует Ивана с самого детства. Не мне тебе об этом говорить, ты и сам прекрасно все знаешь.

Родин насупился. Он в самом деле знал и помнил все: как отец Ивана, профессор Афанасий Гусев, околдовал этой легендой мальчишек – Ваню и Георгия, как взял их в Крым на раскопки, но не успел приблизиться к разгадке тайны – что вход в сокровищницу находится в скале, – как сорвался и разбился насмерть практически на глазах сына и его маленького друга.

– После гибели отца, когда Ваню взял под опеку Смородинов, они как одержимые искали эти сокровища, и вот когда нашли, да, я повторю, нашли два главных ключа в пещеру, оба ключа пропали! Старый профессор слег, а Иван сам на себя не похож. Бледный, глаза горят, кулаки сжимает… Я не знаю, что он с собой сделает… Говорит – пора в дорогу, пора… А куда? Некуда! Георгий, ради нашей любви, ради того, что между нами было, помоги своему лучшему другу! Помоги мне, ведь я люблю его и так хочу видеть счастливым! Я хочу, чтобы он нашел свое счастье со мной, и не могу видеть, как он мучается!

– Когда намечалась свадьба? – хмуро спросил Родин.

Катерина засмеялась, грустно и горько.

– Какая свадьба, Георгий? На что? Ваня – нищий адъюнкт, и я бесприданница. Мы оба верили. что он найдет сокровища, пусть не как в легенде, в это никто не верит, даже он. Хотя бы небольшие, чтобы хватило на домик на берегу Волги, чтобы просто жить как люди, преподавать в университете, состариться и умереть! Теперь этого ничего не будет, никогда!

Катерина подошла к Родину, и он вдруг обратил внимание на непозволительно глубокий вырез на платье.

– Георгий, я прошу тебя. Помоги найти сокровища, и я все сделаю для тебя… – она склонилась и вдруг поцеловала Родина, совсем не так, как раньше, робко и неумело, а с жаром и страстью безысходности.

Молодой мужчина отстранил красавицу.

– Катерина, не надо. Я, возможно, не самый порядочный человек, но все же не настолько.

Брюнетка вернулась на стул, и по ее выражению лица трудно было понять, что она испытывает: разочарование или облегчение. Хозяин налил чаю во второй стакан, капнул насколько капель темного пахучего бальзама из глиняной бутылки.

– Тебе два куска сахару? Как всегда?

Катерина кивнула.

– Выпей и успокойся. Теперь давай по существу.

– Мне так нравится этот твой серьезный голос! Он успокаивает лучше любого бальзама! Да-да, я все расскажу! Вот посмотри в эти записи!

Вдруг она замерла и посмотрела на Родина с восхищением.

– Самое главное, что эти сокровища реальны и что мы всего в шаге от того, чтобы взять их в руки!

– Ты знаешь, Катя, я готов помочь тебе и Ване ради вашего счастья, и старику Смородинову тоже, а сокровища меня особо не интересуют. Слава богу, какой-никакой доход имею…

– Ты не понял, ты опять ничего не понял, – брюнетка снова стала серьезной. – Ты же помнишь про «Зеркало шайтана»?

– Которое может уничтожить весь мир? Ну, вы с Ваней что, всерьез верите в эти сказки? Как зеркало вообще может что-то уничтожить?

– Зеркало – это всего лишь поэтический образ мощнейшего оружия древности… Мы не смогли разгадать загадку, что это было – греческий огонь, беккерелевская самопроизвольная радиоактивность солей урана, лучевые параболоиды, либо что-то иное…

Родин фыркнул.

– Да! – Девушка вскочила. – Мы изучили все хроники, все летописи: выжженная земля, взорванные города и горы трупов на пути «Зеркала шайтана». Реально! Реально, повторю! Если оно попадет в руки злодеев наших дней, то грядет небывалая бойня в мировой истории! Понимаешь, сейчас, когда грядет великая война, «Зеркало шайтана» может спасти нашу несчастную страну или навеки ее уничтожить.

Родин снова фыркнул, но на сей раз менее скептично.

– Если сопоставить это с тем, что Стрыльников получил какой-то крупный заказ от военного министерства… что искал «Зеркало» как одержимый… А теперь он убит, военный завод строиться не будет, карта украдена…

Брюнетка подошла к Родину и снова его поцеловала, но теперь как мать, благословляющая сына на ратный подвиг.

– Спаси нашу страну, Георгий! Порази дракона!

* * *

Георгий принимал пациентов, как всегда внимательно выслушивая каждого, пальпируя, ставя диагноз, выписывая рецепты, и только самые близкие люди, такие, как няня Клавдия Васильевна, могли увидеть, что его мысли где-то далеко. Но старушка лишь улыбалась: она всегда радовалась, когда ее барин начинал превращаться из аптекаря в удалого ушкуйника.

Она улыбалась, и на ее мутноватые глаза начинали наворачиваться слезы:

– Не зря, чать, Пётра жизнь на него положил…

Муж ее, Петр Егорович Щекин, бывший разбойник и отставной солдат, вырастил юного Георгия в новгородской усадьбе, когда от мальчика отвернулся отец и братья, считая его виновным в гибели матери.

А сам Родин думал, что же ему делать. Он тоже вспоминал свое детство, когда остался один, окруженный холодным отношением своей семьи, и спасли его от одиночества соседи по улице – Ванюша Гусев с отцом. Мальчики часами слушали истории про несметные сокровища, крымских разбойников и отважных казаков. А потом Гусев-старший разбился в горах, и доселе счастливый Ванюша оказался вдруг куда несчастнее своего приятеля Георгия, и поиск сокровищ стал для него (равно как и для его опекуна Дениса Смородинова) единственным смыслом жизни.

В груди Родина снова стал теплиться огонек азарта, зажженный еще в детстве дедой Пётрой: ничего не бояться, всегда лезть вперед, «а то так и будешь, как батюшка, – аптекарем. То-то он и не улыбается никогда: мужчине не в склянках надо копаться, а на коне скакать, саблей рубиться да на кулаках драться».

– Нянюшка, – сказал наконец Георгий, отпустив последнего пациента.

– Что, касатик? – Клавдия Васильевна подошла быстрым, легким шагом и погладила воспитанника по голове.

– Нянюшка, идти? Или не идти?

Старушка улыбнулась. Она не спросила «куда идти», ей и так был прекрасно понятен смысл этого вопроса. Идти – это значит встать с уютного места и променять его на такое, где придется спать на голой земле, пить растопленный снег, есть грибы и гадов, а то и сырую могильную землю. Зачем? А ни за чем. Мужчины не задают такие вопросы. Они просто идут.

Она перекрестила Георгия и поцеловала его в лоб с той же радостной улыбкой.

– Главное, возвращайся, Енюша.

Да он и сам понимал, что идти надо. Не только ради Кати и Вани, ради Афанасия Гусева и Дениса Смородинова, и, конечно, не ради сокровищ и даже не ради мира на земле и существования самое России, сколько ради вольного духа дороги, азарта охотника и счастья свободного мужчины.

– За аптеку не беспокойся, Николай управится. А пациенты в земскую больницу к Юсупову походят. Ну и хозяйство в руках надежных, не сумневайся…

Георгий взял руку старушки и поцеловал ее.

* * *

Родин решил прогуляться до полицейского управления пешком, чтобы тщательно все обдумать. Он быстро шел, стуча тростью по тротуару, мысли роем кружились у него в голове, а в уши словно шептали, как это было и в жизни, дед и батюшка.

– Енюша, – суетливым тенорком тараторил отец, – ну какие сокровища, какой шайтан, прости господи… Бредни сумасшедшего старика да игрушки мальчишки Гусева… Отец его шею свернул из-за этих сокровищ, самого Стрыльникова из-за них ухайдакали, и тебе того же надо? Неужто из-за Катюшки решился? Так она ж Ваньку любит. Эх, Енюша-Енюша… когда ж ты повзрослеешь? Все ведь у тебя есть, и аптека, и практика, ан нет… В кого ж ты такой?

– Не слушай его, – хрипел сорванным басом дед, – в тебе ж наша кровь, родинская! Искать, спасать, любить, гореть! А иначе незачем жить! Умереть и вспыхнуть, как я, а не погаснуть, как твой отец! Не надо думать! Надо делать! Ради того, чтобы жить!

Но ни отца, ни деда давно не было в живых, и Георгий теперь мог принимать решение сам, не слушая их докучливых голосов. Хотя в детстве терпеливый и послушный мальчик разрывался между своими воспитателями: отцом, тихим и скромным фармацевтом, и дедом – знаменитым на всю Россию перекупщиком зерна.

Дед, Григорий Евдокимович Родин, держал крохотную меленку в Пензенской губернии, жил в курной избе и ходил в лаптях; со временем стал успешным негоциантом и сколотил небольшое состояние на зерне, успешно торгуя с северными губерниями России. Про него говорили: «не может больше минуты усидеть на месте» и «шило в одном месте». Свой беспокойный нрав и любовь к риску и приключениям Григорий Евдокимович не смог передать сыну, зато полностью дал внукам.

Отец же, Иван Григорьевич, не желал идти по стопам отца и заниматься зерновыми негоциями. Впрочем, и старый Григорий сам был против этого: и характером и здоровьем тот пошел не в него, был хилый, робкий и слишком правильный. Так что отправил сына учиться на аптекаря, ремесло благородное и богоспасаемое. Получив образование провизора, Иван Родин открыл небольшую аптеку в Старокузнецке, где и работал, изредка помогая отцу с его зерновыми делами.

Братья Георгия – Сева и Борис – пошли в деда, были задиристыми и смелыми, настоящими башибузуками. А вот младший сын, никем не любимый в семье, изо всех сил старался понравиться отцу и потому старался большую часть времени находиться в аптеке, а не на зерновых подводах.

Только после гибели деда Георгий стал проводить каникулы в имении бабки, играя с крестьянскими и дворовыми мальчишками. Большое влияние на него оказала пожилая нянюшка Клавдия Васильевна и ее муж Петр Егорович, бывший разбойник и отставной солдат. Деда Пётра и приохотил Георгия к палочному и рукопашному боям.

Шло время. Старшие браться покинули Ивана Григорьевича, состарившегося в своей аптеке, а вот Георгий хотел, чтобы мечта отца сбылась. Он закончил медицинский факультет и стал городским практикующим врачом, разместив свою практику рядом с аптекой уже совсем больного батюшки.

Когда Иван Григорьевич лежал на смертном одре, он прошептал сыну:

– Вот не стал ты башибузуком, как братья… Хорошая профессия… Прибыльная практика… Моя аптека не пропадет… Счастлив?

– Да, батюшка, – отвечал Георгий.

– Ну, значит, не зря я тебя от этого отваживал, не зря…

– Не зря, батюшка.

– Ты прости меня, Енюша… Прости, что не дал тебе той любви, что ты заслуживаешь… Мама бы сейчас была очень рада и горда… Она отдала тебе всю свою любовь, красоту, мудрость…

Георгий заплакал. Отец никогда такого не говорил, как и никто вообще в его жизни.

– Поцелуй меня и зови отца Феликса. Да погоди, не все еще. Прости, что, может, против воли твоей держал тебя при аптеке. Хочешь – хоть сей час ее продай и ступай, как дед говорил, ветер ловить. Как я всю жизнь хотел да трусил. Это мой отцовский приказ и благословение. А теперь иди. Иди.

Родин шел по мостовой, по щекам его катились слезы, а на губах блуждала странная улыбка.

Конечно, он найдет «Зеркало шайтана». Не для Гусева или Катюши, а для России, для деда, для отца, для мамы, для деды Пётры и, конечно, для себя самого.

Ему предстояло сделать еще много дел. Но начать, видимо, следовало с визита в полицию. Он сгоряча отказался вести это дело как судебный медик, а, видно, зря. Пусть причина смерти была очевидна и сам случай не особо интересен, но это единственная возможность войти в состав сыскной группы в роли судебно-медицинского эксперта – других способов добраться до похитителя карты не было.

Кроме того, старший полицейский надзиратель Торопков был силен в преступлениях, совершенных по старинке, он знал всех «деловых людей» и босяков, а если убийство фабриканта и впрямь политическое преступление, а то и результат шпионажа, то старой ищейке могла и впрямь понадобиться помощь молодого врача, который побывал на двух войнах и умел различать жемчужину в куче кровавой грязи.

* * *

К управлению Родин пришел в восьмом часу вечера и сразу направился в кабинет Торопкова. Тот тепло его принял, и сперва оба предавались воспоминаниям о прошлых делах, обстоятельства нынешних происшествий почти не затрагивали. Георгий выжидал долго, как мог, и наконец, словно невзначай промолвил:

– А это дело, со Стрыльниковым… поди раскрыли?

Сыщика словно прорвало. Он обхватил голову руками:

– Ох, Георгий Иванович, Георгий Иванович! Это ж надо! Год! Год до пенсиона! И было бы что по моей части… выслал своих молодцов на рынки, в притоны, на торжища… Те сами злющие: Стрыльников-то им на общее платил, арестантам помогал, говорят, мол, сами найдем да накажем – ан некого! Похлопотал по гастролерам, и те ничего не знают. А проверяющие уже завтра утром приедут! Полетят головушки! У него же заказ был от министерства военного на производство пушек и снарядов для флота… Так теперь все!

Родин сокрушенно покивал головой, а Торопков вскочил, нервно походил по кабинету и снова сел.

– В таких случаях, ежели меня не подводит мой опыт, следует верить своим глазам.

– А что говорят вам ваши глаза? – улыбнулся Родин.

Тем не менее Торопков заметил:

– Что убийство в самом деле совершил приказчик, у которого болели зубы.

Родин поднял брови:

– Клобук еще не делает монахом. Одевшись как приказчик, не каждый станет приказчиком…

– Да, да! Все это я понимаю. Но! Это ж надо – прийти в ресторан, когда там сотни людей, прилюдно вызвать жертву во двор и там проломить ей череп камнем, который валяется под ногами. Мне думается, что до смертоубийства нападавший дошел только в состоянии аффекта.

– У вас есть версия? – осведомился Родин.

– Скорее всего Стрыльников нахамил в какой-нибудь лавке приказчику. В этом ничего удивительного нет, он всегда так делал. Но приказчик оказался человеком гордым и обиды сносить не пожелал. Он пришел к «Монмартру», чтобы объясниться с обидчиком на кулаках, как это принято в среде простого люда. На это указывает отсутствие ран от холодного или огнестрельного оружия. Верно?

– Да, ран в самом деле на теле нет, – Родин кивнул в ответ.

– Стрыльников даже не пожелал выйти, когда приказчик предложил ему это в первый раз. Тогда оскорбленному ничего не осталось сделать, как вернуться и нанести фабриканту оскорбление словом. А может, и что-то вроде плюнуть перед ним на стол.

– Почему такие мысли? – улыбнулся Родин.

– Более пятнадцати очевидцев показали, что Стрыльников не отреагировал на первый визит предполагаемого убийцы, напротив, продолжал пуще прежнего собачиться с официантами, одного даже ударил по лицу. Скорее всего, это и стало последней каплей для оскорбленного приказчика. И в этом я его понимаю. Каким бы ты не был миллионщиком, не забывай среды, из которой вышел, не обижай простых людей!

– Что ж, вполне может быть. Для бывшего арестанта, чтобы рассвирепеть, вполне достаточно было матерного ругательства, – отметил Родин.

– Точно! Обложить обидчика по матери и броситься вон, готовясь к драке, – так вполне мог поступить неведомый приказчик. Только он никак не ожидал, должно быть, звериной силы и ярости Стрыльникова. Может быть, фабрикант вынул револьвер или кинжал. Опасаясь за свою жизнь, приказчик поднял с земли камень и ударил нападавшего в висок, а потом, испугавшись наказания, бежал. Похоже?

– Похоже…

– Ну слава богу, Георгий Иванович! А то уж я думал, совсем у старого дурня ум за разум зашел! Завтра же мои молодцы всех приказчиков перетрясут, все похождения Стрыльникова прочешем, где он кого обидел, так и выйдем на…

– Похоже-то похоже, – закончил фразу Родин, – только есть тут пара неувязочек.

– Ну вот… – Торопков ссутулился. – Каких же?

– Похищенная карта скальной гряды Шайтан-Кюзгусси. Ее ведь не нашли у Стрыльникова, а он, как мне помнится из показаний официантов, с ней не расставался. Зачем обычному приказчику, да и, если угодно, фартовому малому нужен древний пергамент с указанием, где искать несметные сокровища и невиданное оружие – «Зеркало шайтана»? Причем деньги, перстни, часы, как мы помним, похищены не были.

– А! – отмахнулся сыщик. – Это разве неувязочка? Как раз все складывается как по нотам. Этот приказчик с перепугу полез в карман к Стрыльникову, схватил, что первое в руку попалось, – и бежать. А по совести сказать, карта эта – дурная игрушка богатея, и я, равно как и мое начальство, ее во внимание не принимаем. И сокровища эти – сказка на ночь. Да и оружие потому и невиданное, что его никто не видел.

– Хорошо, – улыбнулся Родин довольно притянутому объяснению и продолжил: – А то, что буквально за час до убийства из краеведческого музея похищена статуэтка золотого витязя, которую считают одним из ключей к тем же самым сокровищам шайтана? Причем оная кража чуть не обернулась дипломатическим скандалом из-за покушения на британских подданных! Что это, совпадение?

Торопков поскреб подбородок.

– Это вы правы, да. Снова правы. Но! Если между этими совершенно разными преступлениями существует связь, то это значит, что дело раскрыто!

Родин удивленно привстал.

– Как так?

– Да очень просто. Мы ж задержали того щелкопера, кто англичан прищучил. Ну про фигурку эту речи не было, ей цена-то полполушки в базарный день. А так так пострадавшие от разбирательств отказались, претензий не предъявляли и вообще из губернии уехали, то и дело вроде бы открывать смысла нет.

– Неужто вы его отпустили? Быть может, статуэтка и приведет нас к убийце Стрыльникова?

– Нет, шалишь, брат, Георгий Иванович, – радостно рассмеялся сыщик, позволив себе от избытка чувств некоторую фамильярность. – Чтобы да выпустили? Никак нет, в холодной этот гусь сидит. Пойдемте-ка ему перышки пощиплем!

* * *

– Ей-богу не знаю, ваше благородие, клянусь честью! – несчастный газетчик Рабинов опять всхлипнул. – Пальцем я не трогал ни лорда, ни его боксера!

– Честью клянешься, шельма! Знать не знаешь, щучий сын! А нат-ко вот тебе еще! – и краснорожий Радевич отточенным движением приложил бедному Рабинову под дых. – Я тебе покажу, твою мать, понимаешь меня, да, понимаешь? – и сунул журналисту кулак под нос.

Была у Радевича такая манера вести допрос. Прямо на месте усидеть не мог, сразу прибегал к рукоприкладству, ну что тут делать. Уж и жаловались на него кому только можно, и полицмейстер Мамонтов его пытался по-товарищески урезонить, да все впустую. Я, говорит, для государственной надобности ничего не пожалею. Ради отечества, говорит, себя положу. И знай себе мутузит.

А однажды вышел с ним пренеприятнейший казус. Приехал в полицейское управление Старокузнецка какой-то проверяющий из Петербурга. Никого из старших чинов не застал, решил дождаться, ну и расположился на свою беду в допросной. Полицейское и жандармское управления находились в одном здании и начальники их, Мамонтов и Радевич, каждый день вместе чаевничали. Так вот, пошел Радевич к мамонтовским за бубликами. Идет обратно, видит – в допросной человек сидит. Ну, он, недолго думая, и решил помочь коллегам с дознанием, как он это уже неоднократно проделывал. Зашел в допросную и, по обыкновению, сразу решил все показания из «арестанта» выбить. В общем, отметелил он несчастного ревизора так, что того этим же вечером срочным поездом увезли обратно в Петербург, в госпиталь, с переломами ребер и многочисленными ушибами внутренних органов.

Мамонтов, конечно, на людях-то Радевича всячески журил и порицал, но в приватной беседе очень благодарил и обещал любое содействие перед вышестоящим начальством. Кстати говоря, ревизор этот ведь мог запросто на Мамонтова и накопать. Рыльце-то у всех в пушку.

А Радевича за тот случай сначала понизили в звании, влепили выговор, лишили наград и уменьшили жалованье. Ну а потом за служебное рвение, да и не в последнюю очередь стараниями Мамонтова, почти все вернули, только вот из подполковников он все никак обратно в полковники прыгнуть не мог. И очень из-за этого переживал.

Теперь вернемся к саратовскому журналисту Рабинову. Полицейские, еле вырвав его из рук разъяренных краеведов, направили в околоток, а оттуда, согласно указанию Торопкова, доставили в полицейское управление. Упитанный вахмистр по фамилии Вышнюк, прихлебывая чай с мармеладом, долго выспрашивал рабиновские фамилию с именем, дату и место рождения, род занятий и так далее. Все заносил в большую тетрадь, медленно и обстоятельно. Потом газетчика увели-таки в холодную поджидать следователя для допроса, а Вышнюк встал, подлил себе кипятку из самовара, взял еще мармелада, полюбовался подушечкой с вышивкой – «думкой», которую ему своими руками сделала жена, чтобы удобнее сидеть было, снова сел за стол, с любовью посмотрел на фотографическую карточку молодой супруги, а затем углубился в чтение книги «О пользе гимнастических упражнений и купания в ледяной воде».

Отоспался газетчик в холодной, попросился выйти по естественной надобности. На обратном пути завели его в допросную, велели дожидаться дознавателя.

Полковник Мамонтов, как уже известно читателю, бросил все силы на дело об убийстве Стрыльникова и, соответственно, никаких распоряжений относительно назначения дознавателя не отдал. Так бы и куковать несчастному Рабинову одному в допросной, если бы, на его беду, Радевичу не вздумалось именно в это время пойти попробовать вышнюковского мармеладу.

А дальше – как всегда. Увидел в допросной человека, но теперь уж перестраховался. Узнал у Вышнюка, что к чему, да и давай проводить допрос первой степени с пристрастием.

– Давай, выкладывай, иудейская гнида, как дело было, а то я об тебя уже все кулаки отбил, и так далее, – была у Радевича такая привычка, «и так далее» это везде пихать, к месту и не к месту.

– Да я ж уже имел честь докладывать вашему высокопревосходительству, – Рабинов от страха напутал с титулами, но Радевича это несколько успокоило, – что я давно крестился в православную веру!

– А, жид крещеный – что вор прощеный! Ну, говори, скотина, зачем хотел погубить лорда?

– Да я его и пальцем не тронул! А направили меня от газеты из Саратова на выставку в музей. Взял я короткое интервью у лорда, да тот одни общие слова сказал: мол, удивительно, интересно, да все прочее… Так мне ведь надо сенсацию делать, а то редактор семь шкур спустит…

– Так, ну а дальше? – Радевич придвинулся вплотную к писаке, и тот зажмурился. – Дальше-то что, а ну говори, свинья!

– А дальше, – Рабинов протер свою плешь грязно-полосатым, в цвет сюртука платком, – решил я покурить на улице, думал, что же написать про эту выставку, чтобы со службы меня не поперли. Огонька еще у извозчика спросил, у мордатого такого, в красной поддевке. Все меня там видали, ваше высокоблагородие! Тут слышу, шум, грохот, трах! Бабах! Дверь открылась, и вываливается лорд Мак-Роберт собственной персоной! Ну тут грех, конечно, за мной, что не помог я старику. Да только сразу подумал – вот она, сенсация! Скорей подбежал к ваньке и сказал, чтобы гнал во весь опор на телеграф! И это все видали, и не только извозчики. Был там и этакий купчина здоровый, из гостей, он тоже уезжал, в ресторан «Монмартр», – вот и у него можете спросить…

После этих слов Радевич сглотнул, а газетчик продолжил:

– У нас-то, знаете как, у газетчиков: кто первый – тот и на коне! Отвыкли мы от человечьих отношений-с…

– А вот привыкай теперь к таким отношениям, щелкопер чертов, – и Радевич влепил газетчику еще одну зуботычину, но теперь уж не сильную, а так, для порядка. – Когда говорил ты с его светлостью английским лордом, что видел, что слышал? Не крутился ли кто рядом? Вспоминай, тупая твоя голова!

– Да не помню я ничего, ваше высокопревосходительство!.. – Радевич поднял было руку для еще одной затрещины, да ошибка с титулами снова выручила незадачливого бумагомараку. – А-а, погодите, был там один! Вышел вслед за мной из кабинета директора, да точно так и стоял рядом с лордом!

– Как выглядел, как был одет? Особые приметы?

– Да как приказчик! Я сразу решил, что он, видать, из бакалейной лавки, харчи для банкета притащил, а директор с ним в кабинете рассчитывался. И приметы были: щетина, и усишки мерзенькие, и полотенцем рожа обмотана. Флюс у него, видать, был, аж перекособенило всего. И это, это, ваше высокоблагородие, он ведь, как лорд вывалился, тоже сразу прыг в коляску и укатил! Сразу за мной, только поехали они в другую сторону, за купцом этим! Стрыльников, Стрыльников! Вот как его звали, я запомнил! Спросите у него, он видал, как я на улице стоял…

Тут Радевич услышал в коридоре топот ног, и в его голове зародились сомнения, что ему удастся добиться от писаки признательных показаний. Он сунул ему под нос свой кулачище и прошипел:

– Ежели не сознаешься, запорю! – и ткнул несчастного костяшкой указательного пальца прямо в солнечное сплетение. Рабинов засвистел, как рыба, извлеченная из проруби, и обмяк на стуле.

В этот момент дверь открылась, и в допросной появились Родин и Торопков. Из-за их широких спин выглядывала кругленькая краснощекая голова Вышнюка.

– Евгений Александрович, опять вы тут самоуправствуете. – Торопков произнес эту фразу, с улыбкой поглядывая на Родина. – Вы уж простите, у нас все по-свойски…

– Арестованный Рабинов только что во всем признался! – довольно ухмыльнулся Радевич, потирая покрасневшие костяшки. – Этот выкрест хотел столкнуть с лестницы английского лорда с целью получения тридцати сребреников за сенсационный репортаж в своей газетенке! – И потом добавил с победоносной улыбкой: – Старый конь борозды не портит!

Торопков, однако, его оптимизм не разделил.

– Опрошенные ямщики показали, что, когда слышали грохот, господин в полосатом сюртуке три минуты как находился на улице. Протоколы имеются.

Радевич сокрушенно крякнул и почесал затылок, совсем как провинившийся ямщик.

– Так что ты там говорил про приказчика, каналья? – гаркнул на газетчика Радевич. – Кто там крутился вокруг лорда, а потом поехал за Стрыльниковым?

– Да-да, – закивал Рабинов, чувствуя, что чаша скорби может его миновать, – приказчик, он-то наверняка и столкнул господина Мак-Роберта!

– И придушил его слугу, и для глумления утащил ту дурацкую фигурку! Вахмистр, перо и бумагу сюда, живо! – снова крикнул Радевич, в пылу допроса позабыв, что он вообще из другого ведомства и полицейским приказывать не может.

Вахмистр вытащил из стола несколько перьев, бумагу и небольшую чернильницу и зачем-то согнулся в поклоне, как японский самурай.

* * *

В своем кабинете Торопков дал волю чувствам.

– Чертов приказчик! Вот за что я всех этих торгашей ненавижу! Только на кой черт ему сдались эти погремушки? Карта, фигурка? Ведь даже сам профессор Смородинов считает историю о сокровищах Ахмет‑бея не более чем легендой!

Родин развел руками.

– Значит, кто-то считает это не совсем легендой, раз ради двух, как вы выразились, погремушек, готов убить одного из самых могущественных фабрикантов империи и чуть не лишить жизни известного путешественника, причем подданного другой страны!

– Георгий Иванович! А вот вы бы за нашим медиком проверили? Вы ж светило медицины, а наш-то так, коновал обычный…

Родин недовольно покачал головой, хотя, конечно, на самом деле долго ждал этого приглашения.

– Ну… как-то неудобно получится… коллега же старался…

– Ничего, ничего. Это мы все уладим, тем более памятуя все ваши прошлые заслуги.

* * *

Морг был очень старый, он знавал еще те времена, когда рядом с каталками стояли колокольчики, чтобы внезапно проснувшийся из летаргического сна мнимый мертвец мог позвонить и разбудить сторожа. Но, надо отдать должное полицмейстеру, по части сотрудничества науки и полиции все было на неплохом уровне. В полицейском управлении работал свой судебный медик, именно судебный медик, а не просто патологоанатом – а этим не каждая губерния могла похвастаться. Штатный полицейский фотограф тоже был, и громадная картотека была, причем не только с антропометрией, но и с отпечатками пальцев арестованных. Кроме того, с полицией охотно сотрудничали опытные ученые, профессора химии и медицины, которые всегда помогали в таких сложных убийствах, как отравления, удушения, утопления и прочее.

В подвале их уже поджидал судебный медик с небольшой папочкой, в которую он поминутно заглядывал. Наконец пожилой веселый прозектор вывез на каталке нечто большое, накрытое нечистой простыней. Родин надел большие очки, сорвал простыню и склонился над телом, а Торопков сразу отвернулся к красному углу, где висело несколько икон, и закурил трубку.

– Все сделали, ваше высокоблагородие, – молодцевато отрапортовал прозектор, – зашили уже. Вон какой здоровяк! Соскобы из-под ногтей, с желудка, кишочек, мочевого пузыря, кровушку – все собрали, передали на исследование нашим химикам. Господин судебный медик Соседко отчет дописывает, утром все будет готово. Напрасно уж вас потревожили, тут дело простое.

– Я сам хочу посмотреть. Дело-то не такое простое оказалось, как кажется, – ответил Родин, касаясь пальцами холодного тела Стрыльникова. – Мда, ну и оскал у него… так, а вот татуировка!

– Точно так, мастырка. Туз трефовый…

– Да вижу, – отмахнулся Родин. – Стало быть, точно из иванов наш Стрыльников, не врут люди. Ага, вон и на ноге еще морда кошачья. Разбой, стало быть. Так, кровь запеклась на костяшке. Это он официанту по физиономии заехал в ресторане?

– Точно, – ответил Торопков, – официант, Федосей Крышкин, спиртным не злоупотребляет, характеризуется положительно, из ресторана никуда не отлучался. Однако нами уже задержан на всякий случай, допросим попозже.

– Давайте-ка перевернем его. – Родин подхватил мертвеца за локоть, но не вышло, и переворачивать огромную тушу пришлось втроем, Торопков помогать отказался. – Ну, надо осмотреть рану. Кстати, орудие нашли?

– Вот она, красавица, прямо над височком, – добавил прозектор, тоже наклоняясь над ужасной раной с запекшейся кровью.

– Так точно, нашли, – скоро ответил судебный медик. – Это Стрыльникова ударили булыжником. Мы исследовали камень, на нем тоже следы крови и волосы потерпевшего. Изволите каменюку посмотреть? Она у меня в кабинете.

Родин отрицательно покачал головой.

– Сперва тело. Да, а не обнаружили место, откуда камень был извлечен? С собой его злоумышленник принес или на месте преступления раздобыл?

– Точно так, обнаружили, – удивленно ответил судебный медик. – В сажени от тела была обнаружена ямка, где до этого лежал камень.

– А это что? – снова заинтересовался Родин, указывая на крошечные точки на шее гиганта.

– Клоп-с укусил, ваше высокоблагородие, – ответил прозектор, зевая. – И два синяка еще ниже, это он, сердечный, о два кирпича ударился.

– Могу я видеть результаты вскрытия? Эта его гримаса – результат повреждения головного мозга? Вы делали трепанацию?

– Точно так, – замямлил судебный медик, глядя в свою папочку, – вскрытие показало, что удар по голове не затронул мозг.

– Как это?! – вскричал Родин. – А это что же? – он ткнул пальцем на рану.

– Да треснули его по башке, – ответил прозектор, – только кожу содрали. У такого буйвола череп как чугунок. Еще чудно, что камень не раскололся. А на кости даже трещины нет.

– Какова же причина смерти?

– Мы обнаружили у покойного разрыв сердечной мышцы, – добавил судебный медик. – Возможно, это произошло из-за выпитого алкоголя, возможно, из-за неожиданного сильного удара, а возможно, из-за того и другого. Иного объяснения мы дать сему не можем.

– Давайте готовиться к повторному вскрытию, – улыбнулся Родин. – Эта задачка становится все более интересной. Сильный удар в область сердца, который не оставляет внешних следов, но рвет сердце, как грелку? Хорош приказчик!

* * *

Торопков, увидев хоть одну мало-мальски понятную версию, бросился ее раскручивать с энергией молодой ищейки. Родин вернулся из анатомички с результатами повторного вскрытия, а старший полицейский надзиратель уже допросил тринадцать приказчиков (причем двоих, что ему не понравились, приказал задержать на пару дней) и всех посетителей ресторана (с этими, правда, помогали другие сыщики). Изначально им был составлен реестр всех находившихся в заведении вместе со Стрыльниковым, таковых набралось сто восемнадцать человек, с которыми пообщались на другой день после обнаружения тела Стрыльникова. Но на беду, допросы ничего не принесли.

Итак, Стрыльников сидел в своем «печальном» месте. У него было два пожизненно зарезервированных столика – «веселое» и «печальное», названные так в зависимости от расположения духа дорогого гостя. «Веселое» – прямо перед сценой, «печальное» – в уединении за колонной и портьерой, почти никому не видимое. Обслуживали его два официанта, которые тоже мало что толкового показали – пришел угрюмый, пил много, но не более обычного, ничего не говорил. Часам к восьми в зал вошел приказчик с перевязанной рожей. Прошел мимо Стрыльникова, что-то ему сказал, на что фабрикант не отреагировал, потом вышел, потом опять вошел, снова направился к столу, положил небольшую записку, после чего удалился. Богатей встал, оставил щедро чаевых и быстро вышел из парадного входа, следуя за приказчиком. Швейцар показал, что Стрыльников завернул из ворот направо, и через десять минут уже раздался вопль углежога, обнаружившего тело. Могло ли быть, что сотрудники ресторана что-то скрывают? Вполне. Однако ни увещевания, ни крепкие оплеухи ситуацию не изменили: ничего не знаем, ничего не видали.

Главный специалист по работе с секретными сотрудниками и добровольными помощниками полиции тоже ничем не помог.

Наконец приехавший после тщательного вскрытия и полного химического анализа биологических материалов Родин прямо с порога заявил:

– В самом деле разрыв сердечной мышцы. Такое может быть только после сильнейшего удара.

– Приказчик-силач?

– Если честно, не встречал я таких силачей среди приказчиков. Да и напрасно вы так много им внимания уделяете. Костюм-то любой мог нацепить. Да и зачем приказчику карта и статуэтка?

– Статуэтка? Карта? Ох, Георгий Иванович, не путайте меня с этими игрушками. Что же нам делать? – растерянно спросил Торопков. – Вроде только-только ниточка нашлась, ежели до этого опрос деловых ничего не дал.

– Я думаю вот что. Конечно, надо продолжать копать и в этом направлении, чем черт не шутит, – ответил Родин. – Но и убийство у нас какое-то странное выходит… да, много вопросов. Много. И карты с «Витязем» похитителю недостаточно, ему необходим ключ…

– Вот что насчет прочих версий, – продолжил Торопков. – Мы проверили всех наиболее крупных конкурентов Стрыльникова в области металлургии и литейного производства, это основная отрасль, которой он занимался, – отвечал старший полицейский надзиратель Родину. – Их шестеро: Демидов, Яхонтов, Гончаров, Баташов, Золотарев и Баранов. Напрямую они с погибшим не конкурировали, да и вообще грязными делами не занимаются. Своих дел по горло. С убитым никак не пересекались, даже знакомы не были. Тем не менее мы все равно продолжаем проверку, хотя тут на поверхности ничего нет. По остальной деловой активности Стрыльникова говорить о конкуренции нелепо: это небольшие фабрики, мануфактуры, зерновое растениеводство.

По поводу уголовников нами установлено следующее. Местные разбойники никогда бы на это не пошли, так как Стрыльников занимал в преступной иерархии важное место, ежемесячно выплачивая в преступную кассу крупные суммы. Они шли на помощь арестантам и каторжанам, ну и на всякие темные дела. А теперь эта лавочка закрылась. Так что уголовник, посягнувший на Стрыльникова, стал бы для своих собратьев изгоем, заслуживающим ужасной смерти.

– А если гастролер? Он мог не знать об этом.

– Наши осведомители показали о приезде в Старокузнецк трех персон подобного размаха. Это Миша Вятский, Иван Барин и Коля Полкан. Мишу мы уже взяли, но это однозначно не он – факты говорят, что он действительно приехал к своей даме сердца Кате Семкиной по прозвищу Змея. Иван Барин в день приезда подрался в кабаке «Шилка» и не покидал своей комнаты. Колю Полкана мы продолжаем искать, но по росту он под нашего приказчика не подходит.

– А вы выяснили про этот завод, который Стрыльников открывал?

– Тут про конкуренцию говорить нельзя. Он собирался строить машиностроительный завод наподобие русско-балтийского, только еще больше. У него единственный наряд, полученный от военного министерства на разработку и создание сверхпрочных пушек и снарядов с высокой взрывной мощностью для военно-морского флота. Все это проходит под грифом «Совершенно секретно», и на свои распросы я, а вместе со мной и господин полицмейстер, получил очень чувствительный щелчок по носу от самого генерала от инфантерии Редигера. Он сказал, что все, что касается этого завода, нас волновать не должно, и что причину убийства нужно искать «среди уголовников, с которыми Стрыльников непозволительно много общался. Всю безопасность по линии завода мы обеспечивали максимально». Это его слова. Да. Так что я решил эту линию не рассматривать.

– Что ж, наверное, это правильно, – согласился Родин. – Хотя нам известны истории, когда такие улики, типа украденной карты, нарочно суют под нос следствию, чтобы его запутать. Впрочем, не в нашей компетенции обсуждать слова военного министра. Хотя очевидно, что заказ от министерства – это вещь очень серьезная, ради которой запросто можно голову проломить.

– То-то и оно, что ради таких заказов не голову проламывают, а травят либо стреляют из винтовки с дальним боем. У нас все как-то по-мужичьему вышло – у кабака, каменюкой по башке, кулаком в грудь… Как будто случайная ссора.

– Надо искать кулачных бойцов – такой сильный удар под силу лишь мастеру…

– А может нам вот что… – вдруг вскочил Торопков. – Сейчас уж полдень, Назарский своих архаровцев инструктирует. Давайте спустимся. Пообщаемся с ними!

Глава пятая

На дневном разводе агентов, который проводил их начальник, старший агент Николай Петрович Назарский прохаживался перед стоявшими вразвалочку агентами и негромко отдавал приказания, через шуточки и незлобные переругивания. Родин улыбнулся, видя подобное разгильдяйство, решив для себя, что для людей невоенных это простительно. Заметив вошедших, Назарский отдал честь и сказал:

– А это, ребята, кто не знает, их высокоблагородие Торопков, старший полицейский надзиратель, кто ведет дело Стрыльникова, а это – господин Родин, наш консультант.

– Здравия желаем, ваше высокоблагородие, – не в склад не в лад поприветствовали агенты Торопкова, а один, самый длинный и тощий, даже запанибратски махнул рукой, и Родин опять улыбнулся, правда, на сей раз почти незаметно.

– Они сейчас вам расскажут кой-чего, – продолжал Назарский, – а я покамест покурю. – Он сел на столик и закурил короткую вересковую трубку с вонючим табаком.

– В общем, так, господа агенты, – начал Торопков, – все вы знаете, что ищем мы подозреваемого в убийстве господина Стрыльникова. Это некий высокий и крепкий господин, который был одет как приказчик, однако, – он с неудовольствием глянул на Родина, – им, конечно, мог и не являться. Кроме того, погибший мог его оскорбить, хотя, опять же, это лишь наши догадки. Возможно, он связан с охотниками за сокровищами… Впрочем, об этом лучше пока забыть. Главное – приказчик!

Агенты наперебой загалдели: еще бы им этого не знать, они искали этого приказчика уже полнедели.

– Так вот, – продолжал Торопков, прохаживаясь взад и вперед вдоль нестройного ряда агентов, – на днях у нас появилось еще одно предположение. Как стало известно, у погибшего Стрыльникова необычный характер травмы – разрыв сердечный мышцы. Господин Родин сказал нам, что подобное может быть в результате сильнейшего удара в область сердца, причем удара такого, что на теле он следов не оставляет. Смерть вполне могла наступить минут через пять – десять после удара. Вот нам и подумалось: а что, если наш злоумышленник знаком с приемами восточной борьбы? Или с приемами английского бокса? Не слыхали ли вы о таком силаче?

Кабинет окутала долгая пауза, нарушаемая поскребыванием затылков и плохо выбритых подбородков.

– Разрешите доложить, ваше высокоблагородие, – вдруг сказал один из агентов, крепыш с расплющенным носом.

– Докладывайте, – быстро хором ответили Торопков и поднявшийся со стула в углу Родин.

– Я, ваше высокоблагородие, на кулачной бойке завсегдашний участник…

– Оно и видно, – прошептал кто-то с левого края строя, и все агенты расхохотались.

– Отставить смех, – сурово сказал Торопков. – Вот что, Воробейко, я вижу, у вас есть что сказать. Давайте зайдем ко мне в кабинет, и там мы внимательно вас выслушаем. Николай Петрович, вы позволите?

Назарский кивнул, и все трое в сопровождении весьма довольного Воробейко отправились в кабинет старшего полицейского надзирателя.

* * *

Надо заметить, что в Старокузнецке кулачный бой был развит весьма сильно именно в виде стеношного боя. Свалошные битвы, когда каждый боец бился сам за себя, или поединки «сам-на‑сам» здесь, конечно, практиковались, как и в соседних губерниях, но особым вниманием горожан не пользовались. Хотя существовало немало мощных бойцов, ходивших только один на один и пользовавшихся большой известностью. Так, славились бойцы из местных оружейников: Алеша Ракитин, Тереша Кункин, Никита Долгов. Все знали четверых местных семинаристов: Казанского, Маракаровского, Никольского и Ростошинского. Но все равно схватки «раз-на‑раз» собирали только ценителей рукопашного боя, а их было не так уж много.

А вот бои «стенка на стенку» любил весь Старокузнецк от мала до велика: и смотреть, и участвовать. Чаще всего действо происходило по большим праздникам: зимой на льду Хопра недалеко от храма Введения Богородицы, а в прочие месяцы – на Гусиловском поле. Самые масштабные бои были, когда бились городские против слободских. От слободских выступали жители соседних деревень, фабричные чулинской мануфактуры и рабочие стрыльниковского завода. Были от них настощие силачи: дубильщик кож Меркулов, мельник Кольша Сироткин с огромными руками лопатой, татарские халяльщики Сагатулин и Багитов.

Да только никак им было не сдюжить с городскими. Были у городских свои надежа-бойцы: надсмотрщик гражданской палаты Шаров, бухгалтер казначейства Антонов, банщик Редька и вольноопределяющийся Третьего Поволжского полка, квартировавшего в Старокузнецке, Валерьян Макартычев. Уж если они вступали в дело, то могучего натиска лихой четверки не могла удержать даже стенка в сотню бойцов. Иногда за городских выступал и доктор Родин, сильнейший боец, прошибавший любые стенки быстрыми и точными ударами, да в последнее время это дело он бросил: начал много оперировать, значит, надо было беречь руки.

Сперва под особый наигрыш «на драку» балалайки, гармошки и ложек выпускали острых на язык зачинщиков драки, которые заводили бойцов обидными прибаутками. Потом бились потешные детские стенки, потом подростки, а потом уже шел и взрослый бой. Но вот последние пять лет слободские отступали с поля брани: попал под станок и стал инвалидом их лучший боец рабочий Шичко.

Страстный болельщик слободской стороны Никанор Стрыльников места себе не находил и всячески пытался подбодрить свою сторону. На время боя он выдавал бойцам дубленые романовские шубы, сильно смягчавшие удары, вязаные узорчатые рукавицы и красные кушаки. А еще фабрикант отыскивал здоровенных парней, чтобы усилить свою стенку, да ничего у него не выходило. А вот на прошедшую Масленицу удалось его подручным разыскать двух бойцов в Спасском уезде: братьев-близнецов Митрофана и Егора Емельянчиковых, мясников, ударом кулака убивавших быка-трехлетку и останавливавших тройку коней на полном скаку. В самом деле, стенка слободских выиграла безоговорочно.

– Два братана эти, – рассказывал Воробейко, – как пошли крошить, так наших надежей и атамана сразу и вышибли. Вроде не больно здоровые, а удар у них – бабах! – и поминай как звали. Ну а там с боков ихние подтянулись, нам только и осталось драпака давать. Так и чем дело-то кончилось: как водится, пошли потом все в кабак. Стрыльников подошел при всем честном народе и дал братьям золотые часы на цепочке, мол, заслужили, мол, мое слово тверже кремня. А те ему: что ж ты нам одни-то часы суешь? Нас ведь двое, плечо к плечу бились! Стрыльников и говорит: жирно вам больно двое часов, по очереди носите. Ну те и взъерепенились, что тот-то обманул их, прыгнули было, да Стрыльников-то сам кого хочешь уложит. Как толкнет братанов, те и полетели вверх тормашками, во как. Кинул денег на стол, гуляй, мол, рванина, и ушел. А братаны-то на него взъелись, слышал я тогда, как говорили: ничего, и с тобой посчитаемся, харя толстопузая. Их тогда успокоили, конечно, но я сам слыхал, как они шептались: мол, будет и на нашей улице праздник. И я-то как раз сейчас подумал, что все сходится: и по росту они подходят, и усики у них шильцем, и приказчиками служат, и Стрыльников их обидел, и удар у них – доску двухдюймовую прошибет, во как! Да и про сердце, пару раз быкам они били как раз в грудину на спор – так сердце рвалось, вот вам истинный крест!

– Знаю я Емельянчиковых, – задумчиво сказал Родин. – Бьют размашисто, по-русски. И удар сильный, не поспоришь.

– И что, Георгий Иванович? – Торопков аж привстал. – Может такое быть?

– Вполне. Сильный удар в область сердца, нанесенный профессионалом, безусловно, мог привести к разрыву мышцы. Если, предположим, ударить не костяшкой, а «копытом», или «молотом» кулака, или же, к пример, открытой ладонью, то и синяка бы на груди не осталось.

– Все совпало – приказчики, бойцы! Все один к одному!

– А знаете ли вы, – спросил Родин, – у кого эти братья служат?

– Знаю, как не знать, – отвечал Воробейко, – в Спасском уезде у купца Ляткина – скотный двор. Огромаднейший! У него мясо берут для ресторанов и званых обедов, колбасы еще он делает отличные. Вот у него они и работают в мясной лавке. И живут там же рядышком.

– Вот что, – вскочил с места Торопков, – времени у нас мало. Воробейко, вы, мне кажется, в обычных агентах заходились! Пора вас к старшему представлять!

Воробейко довольно замурчал, дескать, рады стараться-с.

– Давайте-ка закладывайте пару, поедем к «Монмартру», там возьмем этого швейцара из ресторана, чтобы на месте опознание провести. И если они – то сразу и возьмем голубчиков.

* * *

До Спасского от управления было верст двадцать – служебная коляска добралась до скотного двора Ляткина быстрее чем за час. Но тяжелый запах скота и пережженной костной муки возвестил о приближении куда раньше. Несмотря на то что ярко светило солнце, настроение у сыщиков испортилось.

Забор вокруг двора был высок и мрачен. Перед широко распахнутыми дверями мясной лавки свора жирных собак лениво боролась за особо большую берцовую кость.

– Мда, зловеще выглядит, – заметил Торопков. – Что ж, давай, голубчик, – он посмотрел на швейцара, который, сняв свое парадное платье и переодевшись, стал похож на спившегося купца. – Иди в лавку да закажи фунт сарделек, скажи – на пробу. Если понравится, мол, будем для кабака брать сто фунтов в неделю. Да смотри на приказчика внимательно – он или не он.

Швейцар огладил бороду и направился в лавку. Время, как обычно бывает в таких случаях, стало тянуться мучительно долго. Говорить не хотелось. Наконец посланник вышел, держа в руках бумажный пакет с сардельками. Еще не подойдя к коляске, он уверенно закивал, как китайский болванчик.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Родин. – Точно ли уверен, что он?

– Они! – ответил швейцар. – Они ж близняши, как на одно лицо обои! Ростом точно выходит, чуть повыше меня. Усишки вроде такие же, шильцем. Волоса темно-русые, точно. А рожей-то непонятно, он же замотанный был. А вот рушник точно тот, признал я. Рушником он же перевязанный был. Вот рушник и висит на плече, у того, что за прилавком.

– Ну что ж, отлично. Воробейко, идемте. Георгий Иванович, вы, конечно, не обязаны… – начал Торопков, но Родин уже выпрыгнул из коляски. А вот агент что-то замялся.

– Боязно чего-то, ваше высокоблагородие. Они ведь здорово дерутся! А нас всего сам-три. Может, обождать, пока подмога придет?

– Да не придет подмога! – в сердцах ответил Торопков. – Всех агентов в усиление к жандармерии направили. Вокруг сгоревшего зернохранилища стоят, во второй линии, там комиссия приехала со столицы. Опасаются, что анархисты бомбу кинут. Самим надо братьев арестовывать. Идем! Ты вооружен ли?

Воробейко вынул из кармана револьвер. Родин глянул через плечо и определил:

– «Мервин-Галберт», русской модели сорок четвертого калибра, длина ствола семь дюймов?

Агент ошарашенно кивнул: не ожидал от штатского, да еще и докторишки, такой осведомленности в оружейном деле.

– А вы, Георгий Иванович? – в ответ Родин показал Торопкову свою трость и извлек из деревянной кобуры револьвер с длинным дулом. – Ну так что ж мы стоим? С Богом, господа! Оружие наголо, но брать подозреваемых следует, конечно, живьем! А ты, друг, сиди на козлах да гляди в оба, – напоследок наказал сыщик немного напуганному швейцару, и вся троица двинулась к мясной лавке.

Войдя в лавку, Торопков подошел к прилавку, пряча за спиной свой старенький наган «тройного действия», Родин стал в дверях, а Воробейко остался на ступеньках снаружи. Оба брата выглядели опытными бойцами, которых взять было не так-то просто. Первый стоял перед покупателями с длинным ножом, нарезая тонкими кусочками колбасу, второй, в перепачканном кровью фартуке, чуть сзади рубил баранью тушу на иссеченной деревянной плахе огромной мясницкой секирой.

Дождавшись, когда посетители, почуяв недоброе, вышли из лавки, сыщик сказал:

– Приветствую вас, господа Емельянчиковы! Я – старший полицейский надзиратель сыскного отделения, звать меня Торопков, – при этих словах он громко взвел курок, отправив пулю в камору, – и я хочу вас пригласить к нам в управление на короткую беседу.

Братья медленно перевели взгляд на сыщика. Стало тихо. Наконец один из братьев, тот, что держал топор, сказал:

– Ну что, Митроха, говорил я тебе, чтоб не болтал чего не попадя, когда на грудь примешь?

– Ну чего уж тут… теперь уж поздно… сейчас-то чего делать будем? – отвечал второй, небрежно поигрывая ножом.

– Известно чего, – ответил первый, словно не замечая сыщиков.

– Господа, – заметил Торопков, – советую не делать глупостей! – и вытащил из-за спины наган, направив его на Емельянчикова, стоявшего ближе. – Как известно, пуля куда быстрее кула…

Однако кулак профессионального рукопашника оказался быстрее если не пули, то уж точно указательного пальца сыщика. Митрофан с такой скоростью и силой ударил сыщика в грудь, что тот пролетел несколько аршин и упал прямо на Родина, потеряв сознание. В тот же миг второй Емельянчиков отшвырнул топор и кинулся к черному входу, как видно намереваясь уйти через двор.

– Егорша, прыгай на их коляску! – заорал Митрофан и бросился к выходу. Он перескочил через Родина с Торопковым и бросился к полицейской коляске. Тут сзади на него прыгнул Воробейко, целя рукояткой револьвера в висок. Удар был сильным, но Емельянчиков вовремя среагировал, так что агент угодил подозреваемому в лоб. По его лицу сразу потекла алая кровь, но беглеца это не остановило. Он сделал выпад длинным ножом, Воробейко дернулся в сторону и угодил под мощнейший удар «с крыла». Агенту удалось прикрыться сложенными руками, «голубцом», но он замешкался, и Емельянчиков ударил его сначала ногой в живот, а потом, в прыжке, предплечьем в лицо сверху. Воробейко упал на землю, и Митрофан побежал было к коляске, из которой брат уже выволакивал швейцара, но его вдруг остановил окрик:

– А ну, бросай нож, любезный! Ты у меня на мушке! Живо!

Емельянчиков глянул через плечо и увидел, что крепкий господин, которого он сперва и не приметил, действительно наставил ему в сердце револьвер черного металла с длинным дулом.

– Да не верти головой! Бросай нож да ложись на брюхо!

Емельянчиков прикинул расстояние до господина и понял, что прыгнуть на него не получится: тот мало того, что стоял на ступеньках, да еще и нарочно устроился против солнца. Шансов было мало.

– Егорша! – заорал Митрофан брату, уже устроившемуся на козлах полицейской коляски. – Дуй без меня! Я тут, как видно, задержусь! – И он бросил нож в пыль и встал на колени.

– Ничего, и брат твой недалеко уйдет.

С этим словами господин, почти не целясь, выстрелил в повозку два раза. Лошади испуганно заржали, а Митрофан матерно заругался: пули перебили левые вожжу и постромку у коренной лошади. Править стало невозможно, а господин еще и закричал:

– Следующая пуля пойдет в руку, любезный! Иди-ка сюда да скажи спасибо, что нынче я добрый!

– Важно стреляешь, барин, – уважительно сказал Митрофан, лежащий рядом с приходящим в себя агентом, – небось охотник.

– Нет, я спортсмэн, – ответил Родин, начиная ловко связывать задержанному руки за спиной.

Везли обоих братьев спиной к спине, чтобы исключить их общение. А когда Митрофан крикнул:

– Егорша, обо всем молчи, не было ничего! – пришлось вставить обоим во рты кляп.

– Два близнеца! – с восторгом шептал Родин Торопкову. – Все сходится! Покамест один брат шуровал в музее, другой готовился к делу в ресторане. А то я все не понимал, как же один человек мог так быстро со всем управиться… А вот она – разгадка-то! Два приказчика! Один взял статуэтку витязя, другой – карту!

По приезду в управление братьев развели по разным камерам, полицейский врач перевязал голову довольному Воробейке, уже готовящемуся примерить мундир старшего агента. Затем сыщик вызвал первого брата, Митрофана, в допросную.

Угрюмый кулачник, разминая связанные за спиной руки, сразу сказал:

– Ничего я говорить не буду. Ежели знаете чего, так судите. А не знаете, так отпускайте.

– Ладно, – ответил Торопков. – Посиди-ка в карцере связанный по рукам и ногам. А наутро ты у нас, голубчик, соловьем будешь петь.

– Выкуси-ка, дядя, – ответил Митрофан и смачно плюнул на пол.

Конвоир увел его и привел брата Егора. Тот был, видимо, помягче, но тоже сразу отказался от дачи показаний.

– Куда карту дели? На что она вам? А англичанина на кой ляд с лестницы спустили? – пробовал разговорить кулачника Родин.

Тот только презрительно хмыкнул.

– Чего ж молчать-то, – вмешался Торопков, – человека угробили, а теперь – молчок?

Егор, хрустнув кулачищами за спиной, спросил:

– Нешто он умер, толстопузый-то?

– А ты как думал? Кто ему в сердце-то дал, ты или Митрофан?

Егор крякнул, поняв, что невольно проговорился.

– Обманом вы из меня это вытянули. Ничего более не скажу.

И Егора тоже увели, решив более обстоятельно допросить обоих арестованных утром, а до смерти уставшие Родин, Воробейко и Торопков отправились по домам.

* * *

Еще давным-давно, в совсем прошлой жизни, дед Григорий Евдокимович подозвал к себе двенадцатилетнего Енюшу и сказал по-гоголевски, чувствительно хлопнув его по плечу тяжеленной ладонью:

– А поворотись-ка, младшенький… Дай-ка я на тебя подивлюсь…

Георгий повернулся вокруг своей оси мелкими шажками и снова замер, глядя в желто-зеленые глаза деда.

– Черт тебя разберет, Енька, – проскрипел старик, опираясь на свою неизменную клюку, – вроде и наш, родинский, а как присмотришься, что-то и зозулинское есть, что-то щекинское, шут тебя дери. Что ты квелый такой? Браты твои молодцы, родинское племя, а ты вроде и да, а вроде и нет. Нешто ты в отца пошел, а не в меня? Что ты возле него трешься?

– Батюшка такой печальный и одинокий после смерти матушки… – отвечал Георгий, потупя взор, – а вина в этом моя… Вот я и хочу, как могу, поддержать его…

– Не мели ерунды, – крикнул дед, – нет в том твоей вины! Защищайся!

Он бросил внуку крепкую палку, стоявшую у стены, и бросился на него со своей клюкой. Удары посыпались сверху, снизу, с плеча, тычком, с разворота… Мальчик ловко парировал, лишь отступая под штормовым натиском.

– В отмах бей! Не отступай! Бей! – рычал дед, не прекращая бить быстро, почти без замаха.

Георгий изловчился, углядел брешь в этой мельнице ударов и, извернувшись змеей, хотел огреть противника по голове. Правда, это ему не удалось, старик ловко перехватил палку, вырвал ее у внука и отшвырнул в сторону, приставив свою клюку к горлу мальчика. Тому ничего не оставалось, как поднять руки.

– Нешта, – ухмыльнулся старик, – все ж таки Пётра тебя маленько научил на палках драться. Не зря, стало быть. Так вот, чего я хотел-то. Мне тут сказывали, ты с младшей поповной уже шуры-муры навострился крутить?

Георгий покраснел до корней волос, а дед захохотал.

– Нешта, правильно! Так и надо! Вот это по-нашему, по-родински, тут ты их всех переплюнул! Тут, я вижу, у тебя будет горячая жизнь!

Мальчик улыбнулся, а дед продолжал:

– Стар я стал. Хоть одно доброе дело сделаю для тебя, потом будешь всю жизнь благодарить.

Он распахнул рубаху и протянул с груди, покрытой седой шерстью, потертый крест на кожаном гайтане.

– Целуй, что не женишься до тридцати лет. Что хочешь делай, а не женись. То моя предсмертная воля. Ты в меня тут пошел, от баб отбою не будет. Только не прыгай к первой, выжди, сравни.

– А как же… А ежели…

– Ежели даст Господь знак, то женись. А нет – и думать не моги.

– А что ж за знак, дедушка? – спросил Георгий, поднося губы к кресту.

– Мимо не пройдешь, – ответил дед.

Прошло время, и Георгий не один раз сказал деду спасибо. Каждый раз, когда он принимал решение жениться, думая, что вечная настоящая любовь – это и есть Божий знак, какая-нибудь небольшая деталь, будто подарок от деда, вдруг раскрывала его избранниц с такой черной стороны, что рассыпался доселе счастливый союз, и Родин думал: какой же я молодец, что не женился.

Последний случай был как раз с Катей Компанейцевой. Брюнетка уже переехала к нему, стала осваиваться, отвоевывать какие-то маленькие уголки, потихоньку переставлять мебель, как Георгий слишком, по ее мнению, откровенно заговорил с Полинькой Савостьяновой, дочерью его профессора. Разразилась буря, в стену летели сахарницы и чашки, и в очередной раз Георгий подумал: вот он, знак Божий. Не надо жениться.

А ведь была любовь, страсть, обветренные от поцелуев губы и расцарапанные в кровь спины, и слезы, и боль в сердце от счастья, и ежедневный ужас от того, что все закончится… И вот – такой маленький пустячок, бах-трах, и все вдребезги. И хорошо, хорошо, что вовремя углядел, а то была бы его семейная жизнь наполнена тьмой и скрежетом зубовным. А все равно грустно, когда Катя с блеском в глазах рассказывала про Ивана Гусева и про «Зеркало шайтана», которое вдруг тоже стало донельзя важным и нужным. Ведь Катя такая красивая…

– Уже не твоя, – снова зазвучал в голове голос деда. – Забудь. А лучшее лекарство от душевных томлений – это следовать старому закону: клин клином вышибают. Вон – Полинька только тебя и ждет. Или Лилия. Или Сечина-Ледянская, хоть и старовата, а жаркая как огонь. Не вешай нос, только выбирать успевай! Нравится Лилия – так и живи с ней. А пока спи. Отдыхать надо. День сложный завтра, братанов допрашивать.

И Георгий заснул с счастливой улыбкой.

* * *

В последнее время подполковник жандармерии Евгений Радевич истосковался по работе дознавателя. Случай с журналистом Рабиновым только придал ему сил. Зайдя вечером в сыскное и найдя там только дежурного вахмистра, Евгений Александрович выспросил вводную информацию об арестованных братьях и с великим энтузиазмом взялся за дело. Вообще, добавим, что вполне неверно считать Радевича этаким держимордой, ничего не умеющим кроме как махать кулаками. Нет, подполковник мог быть, когда надо, очень тонким и хитрым. Просто срывался часто – уж очень у него был холерический темперамент и нервный склад, а когда он терял голову, то мог и не остановиться вовремя, отчего часто страдал.

Все же в случаях, когда Радевич держал себя в руках, ему удавалось расколоть самых закостенелых идейных политических преступников или, если его просил Мамонтов, уголовных – когда яркой выдумкой, а когда и изящными пытками. Гордость коллекции, за которую Евгений Александрович и получил подполковника и «Анну» в петлицу, – командир анархо-синдикалистской террористической группы «Стрелы Люцифера», беспринципной боевки, убивавшей и взрывавшей всех подряд, знаменитый на всю империю Исраэль Рыбалка по прозвищу Рыбачок. Никакие психологические кунштюки или мордобития не сработали, и наконец Рыбачка с поклоном привезли к Радевичу.

Изучив характер и прошлое Рыбалки, Евгений Александрович решил устроить лицедейство: сам превратился в Великого инквизитора, подвал, используемый для хозяйственных нужд, оборудовали под допросную и пыточную, а здоровяка фельдфебеля Данишкина одели палачом. То ли испугался Рыбачок распятого его предками Христа, поблескивающего в мраке среди отблесков огня в жаровне, то ли подействовали несколько дней в каменном мешке, рядом с которым за похлебку и табачок поставили пятерых беспризорников, и они попеременно жалобно скулили: «Исраэль, почто погубил невинные души?» Радевич даже не успел приступить к пыткам, как Рыбачок сломался и, стоя на коленях перед судом инквизиции, признался во всем и выдал всех до единого сообщников, за что и получил заслуженную петлю на шею.

В случаях с простолюдинами при допросах Радевич играл на их низменных страстях, желаниях и эмоциях: страх, ненависть, зависть, любовь, надежда, ну и конечно боль, бессонница, голод, жажда и унижение. Причем обязательно их чередовал и сменял страх надеждой, а голод – сытостью. Для этого хорошо подходила метода с двумя дознавателями-антиподами, добрым и злым, но Евгений Александрович обходился сам, тем более что его настроение и без того менялось на противоположное каждые десять минут.

Итак, данное дело было для него отличным шансом вновь доказать свою состоятельность, немного пошатнувшуюся после случая с допросом журналиста, и проявить таланты дознавателя. Ровно в два часа ночи только что заснувшего Егора грубо выволокли из камеры и усадили на табурет в небольшом кабинете для допросов в жандармском отделении. За широким столом сидел подполковник в парадном мундире и что-то сосредоточенно писал, шевеля губами. Прошла минута, две, пять, а начальник управления даже не сменил позу. Постепенно под умиротворяющий скрип пера Егор начал клевать носом, но только в голову полезли какие-то начальные обрывки приятных сновидений, как к нему подлетел Радевич. Подполковник мгновенно перешел в состояние крайней ярости и бешенства, словно древний северный берсерк, и заорал:

– Встать!!!

Егор поднял голову, не успев собраться спросонья, и тут же получил чудовищной силы удар в промежность. Вселенная сжалась до размеров иголочного ушка, и несчастный перелетел через табурет.

– Ты мне все скажешь, все! – орал Радевич. – Ты меня понимаешь? Дурак, дебил, ты мне все расскажешь, и так далее! – он рывком поднял последственного за грудки. – Ты мне все по минутам расскажешь, а то сгною в каземате, и так далее! – и Радевич завершил свою речь ударом, которому его научил один варшавский деловой – локтем в челюсть.

Егор упал без чувств.

Когда конвой волок его по коридорам, мокрого и окровавленного, он с трудом разлепил слипшиеся глаза и с ужасом увидел, как по соседнему коридору идет его брат Митрофан, даже не держа руки за спиной. А вахмистр сзади него несет поднос, уставленный яствами и даже чашками с чаем. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и наконец жандарм с поклоном сказал Митрофану:

– Пожалуйте, Митрофан Иванович, чай простынет, – и тут Егора уволокли. Он даже не услышал, что ответил на это брат.

– Вот, – хрипел на ухо Егору старик конвойный, – и ты бы рассказал их высокоблагородию все, что знал, глядишь, и тебя бы так потчевали. А то сгниешь тут в холодной ни за понюшку табаку.

– Да что рассказать-то?! – завопил Егор.

– А это уж мне неведомо, – ответил старик, – мы в ваши дела не лезем. Что-то про купца говорили их высокоблагородия. Ты уж, мил человек, не мудри, расскажи все, что знаешь. А чтобы тебе получше вспоминалось, мы тебя в хорошую камеру поместим.

И под гогот второго конвойного старик надел на разбитую голову Егора пыльный мешок. Затем на нем закрепили ручные и ножные кандалы, проволокли по каменному полу и, скрутив в три погибели, запихали в жуткую одиночку размером с кубический аршин, где нельзя было ни сесть, ни лечь, ни уж тем более встать.

Тем временем Евгений Александрович съел все содержимое подноса под тоскливым взглядом голодного Митрофана. Вытерев губы салфеткой, он милостиво дал второму подследственному стакан красного вина.

– Ты вот что, братец, – сказал Радевич, ковыряясь в зубах зубочисткой, – вызову я сейчас стенографиста, а уж ему расскажи все, что в тот день случилось. Как человека вы ухайдакали. Как ограбили. Уж не подводи меня, голубчик. А то ведь запытаю я твоего брата, сам понимаешь. Больно дерзок он оказался.

– Все скажу, – сказал Митрофан. – Только уж ради Христа, выпустите вы Егора. У него детки малые. Он-то и не виноват, Егор-то. Я купцу леща дал, Егор рядом стоял. Не знали мы, что помрет он, деньги вытащили у него, перстень сняли да часы с цепкой. Кто ж знал, что у него такая голова слабая оказалась. Коли для дела надо, то молчать не будем. К чему нам молчать-то.

Радевич тотчас дал команду выпустить из карцера Егора и приставить к нему второго стенографиста. Он, конечно, знал, что, играя на чувстве братской любви, можно сломать любого, но не мог обойтись одними зуботычинами и криком, во‑первых, из любви к искусству дознания, а во‑вторых, решил опробовать в виде смертельного каземата чулан для ведер и веников.

Когда наутро Торопков пришел в управление, его встретил донельзя довольный Радевич.

– Вот так и работаем по-стариковски, – довольно сказал он, показывая протоколы допросов.

Гаврила Михайлович не любил, когда жандармский подполковник лез не в свое дело, но иногда, следует признать, он действительно бывал полезным.

– Во всем сознались голубчики. Вон сколько написали-с! Хватит на пожизненную каторгу! Ха-ха-ха!

Между тем Торопков взял первый лист и начал читать:

«Я, Емельянчиков Митрофан Иванов, сознаюсь, что 20 апреля сего года вдарил несильно по голове и ограбил купца Левонтия Жесткова из Твери. Купец обыкновенно приезжал к нам на трех подводах за бараниной. В тот раз он приехал под вечер и был сильно выпимши, а своего приказчика отпустил. Я видел, что у него в мошне много денег, и решил его ограбить. Дождавшись, когда подводы будут проезжать через безлюдный овраг, что чуть пониже Жено-Мироносицкой часовни, я нацепил на голову личину, подбежал сзади и несильно ударил купца в голову. Он упал. Я обшарил его, взял мошну и подстегнул коренную. Подводы так и пошли дальше. Я думал, что купец останется жив и только с утра у него будет болеть голова. Брата Егора при этом со мной не было, прошу его отпустить».

Второе заявление гласило:

«Я, Емельянчиков Егор Иванов, 20 апреля сего года гулял по лесу и на выходе в овраге увидел подводу, которой правил пьяный купец Левонтий Жестков, который пару часов назад закупился у нас в лавке бараниной. Купец ругнулся на меня матерно и ударил плетью. Я вспылил и ударил его в бровь, тот застонал и упал навзничь. Я пощупал его грудь – купец был жив. Я стегнул лошадь и ушел, будучи уверен, что Жестков скоро очнется. Брат Митрофан при этом оставался в лавке и к этому нарушению непричастен».

– Спасибо за помощь, Евгений Александрович, – язвительно произнес Торопков, – вы протоколы-то читали?

– Нет, а чего их читать, ха-ха-ха! И так все понятно!

Торопков только махнул рукой и пошел к себе в кабинет. Он решил еще раз допросить братьев, хотя и так было понятно, что это досадное совпадение, нить, ведущая не к тому клубку.

Через несколько часов к нему пришел Родин.

– Ну что? Как братья? Сознались?

– Сознались. Да не в том, что нужно. Ограбление и побои тверского купца Жесткова – это не то, что нам нужно. Купец-то даже заявления в полицию не подавал. Поди утром очухался на подводе и решил, что башка с похмелья трещит, а мошну в кабаке оставил. Что ж теперь? Опять все сызнова?

– Не сызнова, а сначала. С «Витязя» надо начинать да с карты. В этом ключ! Гаврила Михайлович, прошу вас, давайте попробуем начать сначала!

– С какого начала? С начала чего? – Торопков, не переставая, тер виски.

– Погубили Стрыльникова ради карты! Ее найдем – найдем и убийцу!

Сыщик заерзал на стуле.

– Убей меня Бог, не понимаю я ничего в этих картах… Но вестимо, вы правы, Георгий Иванович… Как же нам быть?

– Я предлагаю начать с самого начала – с инцидента в краеведческом музее. Мы напрасно его забыли, а между тем все началось именно там! Дома у Стрыльникова все перерыть надо! Слуг допросить!

Глава шестая

Вечером, придя домой, Родин столкнулся в дверях со странно улыбающимся Евдокимом. Георгий не придал этому особого значения, мол, вспомнил смешную побасенку, вот и улыбается. Но когда он увидел, как лукаво подсмеивается еще и Клавдия Васильевна, то сразу понял: что-то не то. Или то, но есть какой то подвох.

– Пациент к тебе, – сказала старушка, указывая на приемную. – Поздновато пришла, но как ты там говорил, Енюша?..

– Болезнь не терпит отлагательств, – пробормотал Родин, думая о степени подвоха. Сечина-Ледянская? Очередная симуляция мигрени или кокаиновой передозировки? Вот еще не хватало на ночь глядя. Он надел халат, тщательно вымыл руки и застыл перед дверью. В приемной кто-то возился. Ладно. Георгий прошептал поговорку времен Англо-бурской войны: «Ожидание смерти страшнее самой смерти» – и храбро вошел в кабинет.

Да так и застыл. В кресле пациента сидела Лилия Богородская и читала какую-то большую книгу в черной обложке. Ее полупрозрачная черная юбка задралась до середины голени, обнажая прекрасные ножки в белых чулках, отчего Родин сглотнул.

– Как договаривались, – прошептала Лилия, одергивая юбку и густо краснея, – я на постоперационный осмотр. Где мне раздеться?

Родин молча указал на ширму.

Осмотр прошел быстро и несколько нервно, как со стороны врача, так и со стороны пациентки.

– Ну что же, Лилия Карловна, – сказал Родин, поднимаясь с табурета, – шов в прекрасном состоянии и по прошествии времени будет практически незаметен.

– Его заметность не имеет ни малейшего значения, – раздраженно произнесла Лилия, подтягивая панталоны.

– Прошу простить мое нескромное любопытство…

– Ах, оставьте! – воскликнула Лилия. – Спрашивайте что хотите. Вы, вероятно, спросите, не взяла ли я какого эксцентричного обета из-за вздорного характера? Нет, не взяла. И в монастырь не ухожу. Но и мужчинами уже не интересуюсь. Довольны вы ответом?

– Э-э… – только и ответил Родин. И добавил: – Не имею ни малейшего права на подробности вашей интимной жизни.

– Отнюдь. Вы доктор. Вам как раз и можно. Если уж так любопытно.

Равнодушный тон Лилии резанул Георгия. «Говорит, словно о бесполом существе», – подумалось ему. Он пристально посмотрел на молодую женщину, занятую крючками платья. Она управлялась с ними легко. И не носила корсета, как он успел заметить. Это удивило Родина – женщина, не носящая корсета и одевающаяся без помощи служанки.

«Эксцентричная? Или не следует моде? – думал Георгий. – Или и то и другое?»

Но смутное чувство робости перед этой тонкой, бледной, резкой, такой необычной и такой независимой женщиной уже захватывало его, лишая силы воли и толкая на разговоры, которых не началось бы, сохраняй он обычную трезвость рассудка. Что-то в ней неодолимо влекло Георгия. Что-то необъяснимое – ни словами, ни логикой.

«Влюбчивый ты, Енька, – говорил ему дед, – по-нашему, по-родински». Так и было. Но в такую красивую, сломанную, доверчивую нельзя было не влюбиться.

– Тогда я все-таки задам вопрос. Как врач и как мужчина, – сухо произнес Родин.

– Извольте, – равнодушно ответила Лилия.

– Вас кто-то обидел?

– Нет.

– Кто-то не сдержал данной клятвы?

– Да.

– Значит, все-таки обидел, – уточнил Родин, внутренне удивившись нелогичности ответов, а вслух сказал: – Примите мои глубочайшие извинения.

– При чем здесь вы? Вы не можете быть в ответе за бесчестных представителей вашего пола.

– Могу. Вернее, должен. Кто-то должен быть в ответе за все. За всех. – Георгий склонил голову. И потому не увидел восхищения, мелькнувшего в обычно холодных глазах Лилии.

– Что ж, – произнесла она задумчиво, – это ваше право и решение.

Она подошла ближе и взяла руку Родина в свои холодные ладони.

– Спасибо, – произнесла она, порывисто отбросив руку Георгия, развернулась и быстро зашагала к выходу.

Георгий подошел к двери, распахнул ее и тут увидел, что Лилия беззвучно плачет. Крупные слезинки неторопливо лились из глаз. Она ничуть не стеснялась их и даже не пыталась вытирать. Слезы просто текли по бледным худым щекам, спускаясь к шее и продолжая течь под высокий воротник строгого черного платья.

У Георгия закружилась голова. Он словно увидел ручеек, стекающий по длинной тонкой шее, к ключице, и дальше, переполнив ямку, по груди, по ребрам, к худому плоскому животу, достигая шва, сделанного его рукой, и ниже… Он уверенно притянул Лилию к себе и поцеловал.

* * *

На другой день в помещении краеведческого музея было велено собрать всех, кто находился при скандальной пропаже статуэтки. Сам Родин приютился в уголке, внимательно оглядывая присутствующих.

Когда в клуб вошел Торопков в сопровождении нескольких хмурых мужчин в цивильном, главная зала была уже полна народа. Он кратко поздоровался и сел в большое кресло боком к собравшимся.

– Милостивые государи, – начал Гаврила Михайлович, вороша кочергой угли в камине, – прошу прощения, что вынужден вас просить о таком экстренном собрании, но, увы, время не терпит. Все вы люди почтенные. Посему я предпочел доверительную беседу на вашей территории унизительному допросу в управлении. Теперь еще несколько слов о причине такой спешки, – продолжал сыщик. Гомон присутствующих подтвердил его догадки. – Так вот, господа. Не мне вам объяснять, что эта скандальная история может привести к очень серьезным последствиям. Пострадал английский дворянин, всемирно известный ученый и писатель, похищена историческая ценность, могущая иметь важное значение для науки. Мы обязаны найти преступника. Более того, мы склонны считать, что к убийству Стрыльникова неизвестный негодяй также вполне может быть причастен. Засим, господа, я прошу вас подробно рассказать все, что произошло вчера, ничего не утаивая. Полностью воссоздать картину происшедшего. Я уверен, что с вашей помощью нам удастся арестовать негодяя. Я делаю ставку на то, что преступник совершил кражу в присутствии сорока трех человек, а восемьдесят шесть глаз – это куда больше, чем два или четыре. Значит, должны мы зацепиться за его привычки, повадки. – Он замолк, набивая короткую трубку, видимо, готовясь слушать.

Вперед выступил князь Чернобородский. Он оглядел залу, еще раз отметил отсутствие «Золотого витязя», чему-то мягко улыбнулся и начал. Речь его была по-военному кратка и немногословна. Буквально несколькими фразами он очень ясно и четко изложил суть дела, не упустив ни одной важной детали и не отвлекаясь на лишнее. Да, был приказчик с перемотанным лицом. Видели его многие, но кто он и к кому пришел – неясно. В реестре присутствующих он не отметился и в самом деле исчез сразу после паники с британцами. Очевидно, вместе с «Золотым витязем».

После этого Торопков бегло проглядел стенографические записи, что вел один из молчаливых мужчин, и поклонился присутствующим.

– Господа, не смею более вас задерживать. Картина преступления мне ясна. Посему еще раз прошу покорно меня простить за то, что отнял у вас столько времени, и объявляю наше дознание оконченным. Оставляю за собой право, однако, просить любого из вас о встрече, если в том возникнет необходимость. Сейчас я прошу вас, кроме господ Погорельцева и Смородинова, покинуть помещение музея, чтобы мы могли произвести детальный его осмотр. Честь имею.

Присутствующие и сами были рады окончанию этой не слишком приятной встречи, поэтому быстро засобирались и поспешили ретироваться под печальными взглядами директора и Смородинова. Не торопился уходить лишь Родин. Вместо того чтобы направиться к выходу, он достал свою трубку, набил ее табаком и сел в кресло-качалку, принадлежавшее одному из прежних губернаторов.

– Георгий Иванович, а вы что же, тоже остаетесь? – уже в дверях спросил покидавший музей последним Чернобородский.

– Антон Григорьевич, я бы хотел задать господину Родину еще несколько вопросов, – ответил Торопков.

– В таком случае, господа, разрешите откланяться, – князь едва кивнул сыщику, а затем, обращаясь к Родину, совсем другим тоном, тепло и по-отечески сказал: – Всего доброго, дорогой Георгий Иванович.

– Да, а князь-то, хоть и надменен, как павлин, а вас-то вон как жалует… Так ведь и как вас не жаловать, если даже сам великий князь… – заметил сыщик, когда за Чернобородским закрылась дверь. – Господин Родин, я в очередной раз возлагаю на ваши консультации самые огромные надежды.

Родин нетерпеливо отмахнулся, так ему хотелось уже пообщаться с профессором насчет «Золотого витязя».

– Расскажите мне о похищенной статуэтке, – начал Торопков, – представляла ли она какую-либо ценность?

– Только для коллекционеров, – ответил Смородинов, яростно почесывая лысину. – Это очень грубая копия известного римского скульптора Ования. Позолота, которой покрыта статуэтка, уже вся облупилась. Мы с Ваней Гусевым нашли ее на раскопках под Судаком и, конечно, соотнесли с текстом из легенд про Ахмет‑бея. «Лишь витязь из золота поможет найти ключ к сокровищам шайтана…» Но это только версия, версия! Не знаю, насколько правдива эта байка о том, что в шестнадцатом веке казаки взяли с боем фигурку у турок. Но даже если и так, что толку?

– Зачем же ее выкрали? – спросил Родин.

– Не могу знать! Вот известный охотник за сокровищами Григорий Вощинский, насколько мне известно, ворует произведения искусства, либо какие-то архиценные артефакты, как, например, шпаги принца Филиппа, или древние памятники вроде знаменитого щита хеттского воина, либо… В общем, не могу понять, чем вору так приглянулась эта фигурка. Она нам, мне очень дорога, да. Я и в самом деле считаю, что она может стать частью разгадки тайны сокровищ Ахмет‑бея. Карта Черных скал зашифрована, сам «Золотой витязь» вообще ничего не значит… Должно быть что-то еще… Хотя все мы понимаем, что это лишь версия… Но чем она приглянулась негодяю… к чему он столкнул лорда… разве лишь для того, чтобы нас унизить…

– Что ж, очень жаль, очень жаль. Ключ к логике преступника нам пока подобрать не удалось, – заключил Торопков, – однако, возможно, что мы еще не подумали во всех возможных направлениях. Нам противостоит преступник дерзкий, талантливый, нестандартно мыслящий. Подумайте, господа, быть может, ежели вы попробуете рассуждать менее академически, отгадка сама к вам придет. Меня вы всегда можете найти в губернском управлении – буду рад послушать ваши соображения.

* * *

– Ваше высокоблагородие! – гаркнула из двери голова урядника, так и не показав остальных частей тела. – Тут доставили управляющего стрыльниковского, господина Франца Иосифовича Турнезена, как вы изволили распорядиться. Прикажете пустить?

– Пускай, – махнул рукой Торопков и оправил китель. – Видали, Георгий Иванович, немец у Стрыльникова в управляющих-то ходил… Знал Никанор, кого управляющим ставить.

Вошел Турнезен, учтиво поклонился и сел на предложенный стул.

– Здравствуйте, уважаемый Франц Иосифович, – деловито начал сыщик. – Разумеется, вы понимаете, почему мы вас вызвали в столь поздний час…

Немец слегка кивнул со вздохом, а Торопков между тем продолжал:

– Вы не возражаете, если наша беседа будет стенографироваться? – спросил он и позвонил в колокольчик.

– Закон есть закон, – ответил Турнезен.

Когда секретарь сел за стол и склонился с пером над протоколом, сыщик начал беседу максимально мягко, без традиционных «фамилия – звание – вероисповедание». Очень скоро прямой, как шпицрутен, немец немного оттаял.

– Убийство вашего хозяина, не буду от вас скрывать, – дело весьма запутанное. Ведь он, что там греха таить, был далеко не святым и многим мешал…

Немец снова вздохнул и покачал головой, и тут Торопков в своей обычной манере без всякого перехода задал прямой ворос:

– Вот лично вы кого-нибудь подозреваете?

Турнезен побледнел и даже вскинул вверх руки, будто отгоняя от себя пытливый взгляд сыщика, а затем ответил с легким немецким акцентом, особенно явным на звуке «р»:

– Ну что вы, господин Торопков… Как я могу кого-то подозревать… Господин Стрыльников хорошо умеет… entschuldigung[3], умел вести торговые дела. Такие, где нужен риск либо напористость. И вы совершенно правильно сказали, что недругов у него в связи с этим было немало. Однако, насколько я могу судить, Никанор Андреевич был весьма и весьма могущественным человеком и за свою безопасность совсем не боялся… Кроме того, в последнее время у него появись влиятельные покровители. Он получил заказ от военного министерства на строительство крупнейшего военного завода в империи – завода по производству каких-то машин. Помимо денег у него появились еще и высочайшие связи, насколько мне известно, о безопасности его гешефта заботились особые люди. И все у него шло в гору, он только ходил и руки потирал. Говорил: «Скоро у меня вся империя вот тут будет». Да и дом его, и контора… Вы, наверное, знаете…

– Да уж, неприступные крепости, – подхватил Торопков. – А что же, принимал кого-нибудь у себя в имении господин Стрыльников?

– Нет, обычно всех визитеров он принимал в конторе, а отдыхать предпочитал в… – Турнезен запнулся и покраснел. – В ресторациях и увеселительных заведениях… Так что кроме его самого, меня, прислуги и сеньора Биацци в имении никто не бывал.

– Биацци? Это что же, повар ваш?

– Нет, поваром у нас уже четыре года служит мэтр Дижак. А сеньор Лоренцо Биацци прибыл из Флоренции. Это один из самых известных и талантливых архитекторов Европы. Господин Стрыльников пригласил его заняться устройством парка и внутренней отделкой парадной залы поместья.

– А давно ли приехал сеньор Биацци? – спросил Торопков, мельком взглянув на Родина. Тот сидел, слегка прикрыв веки, дымил трубкой и, судя по всему, сосредоточенно слушал управляющего, стараясь не пропустить ни слова.

– Около трех дней назад… Три дня и шесть часов, если быть точным, – ответил Турнезен, захлопывая крышку часов. – Впрочем, он пробыл у нас несколько часов, все осмотрел, измерил, а потом показал свои чертежи и отъехал к себе на родину закупать материалы. Да теперь это все уже не понадобится, – немец опять горестно вздохнул.

– А где господин Стрыльников отыскал этого архитектора? – спросил Родин.

– Я сам его порекомендовал. Неделю назад я ездил в столицу на выставку архитектуры и зодчества, как раз хотел подыскать подходящего мастера для реконструкции усадьбы. И господин Биацци первым ко мне подошел, представился, показал свои работы, которые меня вполне устроили. Мы сразу договорились о встрече, потому что господин Стрыльников медлить не любит… не любил. Вот так.

– Не затруднит ли вас описать господина Биацци?

– Конечно. Высокий, крепкого телосложения, но скорее жилистый, чем атлет. Темно-русые волосы, голубые глаза. Не похож на истинного итальянца. Но сказал, что он с севера Италии. Небольшие усики шильцем.

У Родина вспыхнули глаза и он, нарушив субординацию, даже спросил:

– Не соблаговолите ли взглянуть на рисунок судебного художника?

Торопков показал рисунок, сделанный со слов официантов, швейцара и Рабинова.

– Ну тут он тряпкой перемотан, – замялся Турнезен. – А так похож, да. Усишки такие же, как у приказчика. Одет, правда, по-другому.

– Нам известно, что господина Стрыльникова в последнее время что-то очень тяготило, – после многозначительной паузы сказал Торопков, пролистывая протоколы допросов официантов.

– Совершенно верно. Как раз с месяц, – кивнул немец.

– Не соблаговолите ли вы об этом рассказать поподробнее, – насторожился Торопков.

– Начну по порядку, – отвечал Турнезен. – Дело в том, что год назад, как раз после получения заказа от военного министерства, Никанор Андреевич загорелся идеей-фикс: разыскать полумифическое оружие – «Зеркало шайтана». Якобы оно, буде раздобыто, смогло бы ему помочь при разработке его пушек и снарядов, на которые был получен наряд от военного министерства. Существует забавная легенда, что казаки под командованием атамана Червеня напали на крепость Шайтан-Кале, где в то время находился легендарный разбойник Ахмет‑бей, сожгли ее, и бею со своим сундучком, где как раз и хранилось древнее оружие, удалось бежать, так и не воспользовавшись им. Казаки преследовали его по пути к Черному морю, но в скалах, в фамильной сокровищнице, бею удалось зарыть это самое «Зеркало». Господин Стрыльников отправился на Дон, потом на Хортицу, где, потратив немалые суммы, уточнил у потомков очевидцев и участников подробности этой истории. Наконец он поехал в Таврическую губернию, где купил гигантский участок земли со скалами, тысячу с лишним десятин, как раз на том месте, где и была сокровищница бея. Никанор Андреевич решил нанять несколько тысяч местных крестьян, чтобы они перерыли все скалы своими кирками, – так и не вышло найти заветный клад. Для отвода глаз господин Стрыльников объявил всем, что делает это для того, чтобы построить на месте развалин крепости фешенебельный отель. Однако это требовало средств, людей и самое главное – времени! Рабочие считали скалу одержимой злыми духами, многие разбились. Скала была огромная, отвесная и поддавалась воздействию крайне медленно. А как вам известно, хозяин мой был крайне нетерпелив. В любом случае – каменоломня была открыта, и рабочие приступили к работе. Однако на прошлой неделе господин Стрыльников сделал удачное, по его словам, приобретение касательно прожекта сокровищницы Ахмет‑бея. Это была карта расположения сокровищницы, зашифрованная непонятным кодом. Раскрыть его никак не удавалось, и с маленькой старинной шкатулкой, в которой хранилась эта карта, Никанор Андреевич никогда не расставался, постоянно пытаясь разгадать загадку.

– Маленькой? – переспросил Торопков. – Насколько маленькой?

– С два моих кулака, – и Турнезен показал, сложив ладони, – я говорю, что эта шкатулка была похожа скорее на такую трубку, куда студенты или архитекторы прячут свои чертежи.

– Господин Стрыльников в день убийства имел карту при себе? – спросил Торопков.

– Давайте я к этому вернусь позднее, дабы не нарушать ход событий.

С согласия присутствующих немец продолжил:

– Вскоре после приобретения карты радость Никанора Андреевича стала угасать. Все, м-м-м, способы и привлеченные специалисты не помогли открыть тайны карты. Я сам слышал, как он говорит что-то вроде «не получается», или «где же тут секрет», или же «не могу отыскать, неужели все напрасно». По прошествии недели, иначе говоря, в день своей смерти, отправляясь на выставку в музей, он убрал шкатулку в несгораемый шкаф, что установлен в кабинете. С глаз долой, по его выражению.

– Там она сейчас и лежит? – уточнил сыщик.

– Лежит. Но достать-то, очевидно, ее никто уже не сможет. Потому что несгораемый шкаф швейцарской работы открыть можно, лишь введя верную комбинацию цифр и букв, которую никто, кроме господина Стрыльникова, не знал.

– Франц Иосифович, а не показывал ли кому-нибудь господин Стрыльников этот свой раритет? – спросил Родин.

– Показывал… Одному профессору-историку… Господину Смо…

– Смородинову? Так профессор Смородинов тоже бывал у вас в имении? Когда? – засыпал вопросами Торопков.

– Почти сразу, как господин Стрыльников приобрел шкатулку, то есть около месяца назад.

– И что же? Вы что-нибудь знаете об их разговоре? Говорили ли они о «Золотом витязе»? – спросил Родин.

– Во всяком случае я ничего подобного не слышал. Но, насколько я могу судить, разговор этот особой радости господину Стрыльникову не доставил. Видимо, и господин профессор тоже не был в восторге от встречи. Впоследствии я несколько раз слышал, как господин Стрыльников называл историка… как это… bestolotsch… я не очень хорошо знаю русские ругательства… В общем, заключение местного профессора его не устроило, и он собирался вызвать нескольких профессоров-востоковедов из Московского университета для экспертизы раритета.

– Спасибо, любезнейший, а теперь, по возможности максимально подробно, опишите, пожалуйста, последний день господина Стрыльникова, – попросил Родин, снова перебивая Торопкова. Впрочем, последний не протестовал и скорее даже находил удовольствие в точных вопросах своего добровольного помощника.

– Вполне обычный день, – отвечал Турнезен. – Встал он часа в два пополудни, с похмелья после очередной попойки. До пяти часов похмелялся, отмокал в ванне. Потом долго сидел в кабинете, видимо, снова изучал свой «раритет», но разгадка так и не пришла. Я видел, как он положил в карман сюртука сложенный листок серой бумаги, а шкатулку поставил в сейф и захлопнул его. Потом приказал запрягать в музей, куда его пригласили прошлым вечером на открытие выставки. Там он, как мне помнится, желал поговорить с профессором еще раз, предложить ему гонорар за расшифровку карты. После выставки он собирался к Жюльке, то есть в ресторан «Монмартр».

– Рядом с которым его и нашли мертвым, – закончил за него Торопков.

– Совершенно верно, господин капитан, – учтиво поклонился немец.

– Что ж, – улыбнулся сыщик. – Прошу вас ознакомиться с протоколом, поставить подпись и… Не смеем вас более задерживать, и так поздно.

– Но я хотел бы обратить ваше внимание на две вещи, прошу прощения за назойливость, – ответил немец с сухой улыбкой.

– Что вы, что вы, – хором ответили Торопков и Родин.

– Вещи эти следующие. Я по-своему любил господина Стрыльникова. При всей своей горячности и несдержанности человек он был добрый. Мне не хотелось бы, чтобы его смерть осталась неотмщенной. По поводу подозреваемых я ничего не могу сказать: у Никанора Андреевича были какие-то неурядицы с купцом Абакумовым, но их противостояние разрешилось бы точно не смертоубийством, а чисто по-деловому – поджогом прядильни или потравлением пшеницы. И ежели убийство впрямь связано с этой картой, то мне бы не хотелось, чтобы она попала в руки к злоумышленникам. Далее, прямых наследников у господина Стрыльникова тоже не было. Завещание откроют ровно через месяц после смерти, так уж уговорено со стряпчим, и кому достанется наследство – большая загадка. Это – вторая вещь, завещание.

Тут Торопков поднялся, на ходу благодарно кивнул Родину и подошел к управляющему.

– Благодарю вас, господин Турнезен, – сказал он, положив руку ему на плечо. – Вы честный человек. Вот вам ответы на ваши просьбы. Со стряпчими господина Стрыльникова мы уже связались, ответ получим в течение нескольких дней. И еще. В усадьбу я сей же час пришлю двух самых крепких молодцов. Установим пост перед дверями, а завтра заберем сейф к себе в управление. Есть и у нас специалисты – сейф вскроем и внимательно ознакомимся и с бумагами, и с этой шкатулкой. А сейчас возвращайтесь и ни о чем не беспокойтесь.

– Спасибо! – немец судорожно пожал руку сыщика. – Спасибо! – он поклонился и последовал к выходу.

Вечером того же дня в особняке Стрыльникова состоялся обыск. Искали тайники, угрожающие письма, прочие улики, способные пролить свет на загадочное преступление. Поскольку усадьба фабриканта была огромной, для обыска привлекли «целый полк сыщиков», как выразился Торопков. Были агенты из сыскного отдела – человек десять, агенты охранного отделения, несколько своих «талантливых сыскарей» прислал Радевич. Был даже один армейский полковник из столицы с двумя невзрачными господами в цивильном. Сам полицмейстер долго выслушивал его распоряжения, вытянувшись во фрунт.

– А что это тут армейский делает? – шепотом спросил Родин.

– Да, наверно, из-за завода этого, который Стрыльников строить собирался, – так же шепотом ответил Торопков.

Наконец понятых рассадили по комнатам, и агенты принялись методично перетряхивать книги, простукивать стены и полы. Турнезен сидел во главе этого безобразия на мягкой резной скамеечке и флегматично покуривал длинную трубку.

– Я уже говорил господам, что ничего они не найдут, – сказал он Родину. – Я держал хозяйство господина Стрыльникова в идеальном порядке. Все важные документы и ценности в кабинете у Никанора Андреевича. Особо важные и особо ценные – у него в сейфе. Только там, и нигде больше.

Родин сел рядом.

– А где ключ от сейфа?

– Увы, уже в недостижимом месте. В голове господина Стрыльникова, – ответил управляющий.

– То есть? Сейф на кодовом замке?

– Да. Если говорить конкретно, то это даже два кодовых замка, с двумя уровнями комбинаций. Более того, Никанор Андреевич менял код каждый день и каждый раз запоминал по моему совету. Никаких бумажек, все вот тут, так он говорил, – немец горько усмехнулся, показывая длинным указательным пальцем себе на голову.

– А вскрыть сейф…

– Конечно, нельзя, – хохотнул Турнезен. – Зачем нужен сейф, который так просто открыть? Это несгораемый шкаф из Швейцарии, особо прочный. В нем господин Стрыльников и держал свою шкатулку с картой, там она и должна лежать по сию пору.

Тут к говорившим подошел взмыленный Торопков.

– Вот проклятущий сейф! Не так-то просто его отворить…

При этих словах Турнезен удовлетворенно кивнул, выпустив из ноздрей две широких струи дыма.

– Нашим спецам такое оказалось не по зубам. Ну ничего, столичные обещали прислать своих талантов по военному делу. Стало быть, завтра к вечеру сейф вскроем, выемку оформим. Ну и карту эту заодно посмотрим.

Обыск продолжался, но Родин засобирался домой, поняв, что документы и карту из сейфа ему не увидеть. Торопков, как и обещал, дал ему полицейскую коляску.

* * *

Коляска Торопкова, запряженная парой быстроногих вороных, быстро довезла Георгия до дома. Казенный кучер, откозыряв, отправился в управление, благо было недалеко, а сам Родин решил немного прогуляться по широкому проспекту с газовыми фонарями, мимо добротных высоких домов. Что-то не складывалось в его голове, и было как-то неуютно. Так обычно бывало, когда требовалось решить какую-то важную задачу, и Родин даже почувствовал, как внутри, где-то между сердцем и желудком закололи маленькие золотые искорки.

– Задачка-то не из легких, – негромко говорил он, ответно кивая, когда знакомые прохожие ему кланялись.

Слуг у Георгия Ивановича не было, одевался и умывался сам, как привык с детства, и окончательно закрепил эту привычку на военной службе. При дворе служил только первоклассный повар, огромный Евдоким, да старушка няня, которые выполняли всю работу по дому. В своем хозяине они души не чаяли, на что он отвечал взаимностью.

Сегодня Родин вернулся рано. И сейчас за большим, оставшимся еще от отца столом Лилия сидела напротив Георгия и своими огромными глазами смотрела, как он ест. Ее радужка постоянно меняла цвет, и теперь, в отсвете абажура, казалась желтой.

– Ты сильный, Георгий. Сильный и живой. А я сломанная. Бабочка обожглась. Уже не полетит.

Родин судорожно проглотил кусок мяса, запил вином и посмотрел на девушку, тонкую и прекрасную, печальную и возвышенную. Он вытер губы салфеткой, подошел к ней и обнял.

– Лилия. Я… Я тебя спасу. Починю. И ты никакая не кукла, ты красивая девушка, которую обидел какой-то плохой человек… Ну хочешь… Хочешь я его найду, вызову на дуэль и убью?

– Хочу, – ответила Лилия. – Только это уже не получится. Его уже убили. Хочешь расскажу? Меня в Москве бросил любовник… Обещал, но… в сущности, он же мне ничего не должен… Я его не виню… Он богат, знатен, женат… Известный поэт… Мы с ним писали стихи, читали их в салонах… писали картины… Кокаин… Опий… Жаль, что все кончилось… Я его не виню. Счастья, что он мне дал, хватило бы на всю жизнь… А потом… Я поехала на родину, в Старокузнецк… без копейки, только с блокнотом и акварелями… Устроилась экономкой к самому богатому фабриканту, Стрыльникову…

При этих словах Родин сжал кулаки и лишь после секундной борьбы с самим собой снова их разжал и положил руки на плечи девушки.

– Он хорошо платил. Даже очень хорошо. Домогался меня… Я не стала сопротивляться… Зачем? Нужны деньги… Кокаин дорожает. Жизнь дешевеет… Когда понесли в больницу, он швырнул денег, сказал: делай аборт, мне ублюдки не нужны… Я была уверена, что беременна, что умру родами… Родин… Ты не спасешь меня. Тебе не хватит сил.

Георгий крепко-крепко обнял Лилию. По его щекам текли слезы, но у девушки глаза были сухими, и она в самом деле говорила, как сломанная, уставшая, никому не нужная кукла. Красивая кукла, которую можно было использовать только как куклу.

– Я тебя обязательно спасу. Ты мне нужна со своими стихами, картинами и со своими глазами…

Глаза Лилии вдруг потеплели, стали голубыми, и в них блеснула слезинка.

Уже через несколько часов, когда Лилия заснула со счастливой детской улыбкой, Родин выбрался из-под одеяла и уселся в кресло. Ему не спалось.

Взгляд его начал скользить по старым фотографическим карточкам на стене: вот он с дедом, вот с батюшкой, вот деда Пётра ставит ему удар казачьей шашкой на струйке воды, вот он с братьями в крестьянском театре играют роль крепостных… В голову полезли строчки из пьески, которую он учил с дедой Пётрой. Старик играл роль глупого барина в халате и с трубкой, а сам Енюша был мальчишкой-лакеем:

– Ванька малый, ты малый бывалый, нет ли для меня у тебя невесты на примете?

– Есть лучше всех на свете, красавица, полпуда навоза на ней таскается. Как поклонится – фунт отломится, как павой пройдет – два нарастет… Одна нога хромая, на один глаз косая, малость конопатая, да зато бо-ога-атая!

– Ну, это не беда, давай ее сюда… А приданое какое?

– Имение большое, не виден конец, а посередке дворец – два кола вбито, бороной покрыто, добра полны амбары, заморские товары, чего-чего нет, харчей запасы невпроед: сорок кадушек соленых лягушек, сорок амбаров сухих тараканов, рогатой скотины – петух да курица, а медной посуды – крест да пуговица. А рожь какая – от колоса до колоса не слыхать бабьего голоса!

– Лицедей! – наконец громко сказал Родин. Стало легко и понятно, он вышел из кабинета и приказал запрягать коляску. – Обманщик и лицедей.

– Куда ж ты на ночь глядя? – с хитрым прищуром спросила Клавдия Васильевна, подавая барину одежду.

– На Московский тракт! – отвечал Родин. – В управление к Торопкову!

Не прошло и двадцати минут, как коляска Родина подъехала к полицейскому управлению.

Георгий вошел в кабинет к сыщику. Тот выглядел весьма недовольным и непрестанно клевал носом, чуть ли не тыкаясь в протоколы допросов.

– Гаврила Михайлович! – с порога закричал Родин. – Сей же час бери человек пять агентов покрепче да помчались к усадьбе Стрыльникова!

– А? Что? – не разобрал Торопков спросонья, однако встал и позвонил в большой колокольчик. – Да что случилось-то?

– Пока ничего, – отвечал Родин, – но может статься, что нас сейчас объегорят. Давайте торопиться!

Глава седьмая

Никифор Лукин по прозвищу Крот был одним из самых талантливых шниферов. Ему были известны все древнейшие и новейшие способы ограбления денежных хранилищ, работал он изящно и с огоньком. И быть бы ему настоящей криминальной звездой, навроде тех, о которых в рубрике «Происшествия» пишут столичные и европейские газеты, да одна беда – губила мастера водка. И в последнее время запои становились все продолжительней и тяжелее. Ежели раньше он мог обстряпать дельце в одиночку, то потом работал только по наводке фартовых. А потом уж и фартовые к его услугам только в самых редких случаях стали обращаться – боялись, что подведет или выдаст по пьяной лавочке. А стало быть, меньше становилось у Крота денег, больше отчаяния, и, как следствие, пил он все больше и больше и опускался все ниже и ниже. Каждый раз выкарабкиваясь из алкогольного омута, Крот зарекался: все, брошу, завяжу, и так уже печенка болит, словно ее выжимают тяжелой рукой.

Нынешний запой был совсем ужасным, а остановиться никак не получалось. Лукин спал на топчане в своей конуре и метался из стороны в сторону, хрипя пересохшим горлом. Ему виделись адские создания, что водили вокруг него хороводы в адском пламени. Неожиданно маленький, но юркий бес ткнул его раскаленным трезубцем прямо в мозг.

Лукин застонал и вскочил, из глаз полились слезы. Не сразу до него дошло, что ему сунули под нос склянку с нашатырным спиртом. Причем тот, кто сунул – господин неопределенного возраста с усиками шильцем, – продолжал сидеть перед ним на скрипучей табуретке.

– Вставай, Никифор Ильич, дело есть, – сухо сказал господин.

– Выпить бы, – пробормотал Лукин. Голова раскалывалась, разламывалась, кружилась, словно в детстве на карусели, во рту пересохло.

– На, – господин сунул страдальцу банку с мутной жидкостью.

Лукин начал пить что-то соленое, кислое и газированное, похожее и на перебродивший рассол и на кислые щи. Выпив до дна, он почувствовал себя лучше. А господин сунул ему на колени обжигающую миску.

– Ешь, – и дал деревянную ложку.

Варево напоминало необыкновенно жирный суп из бараньей требухи. Когда миска опустела, шнифер бросил взгляд на остатки сивухи на дне четвертной бутылки под столом.

– А пить будешь после дела. Да не эту бурду, а коньяк сорокалетний.

– Что за дело-то? – спросил Лукин, чувствуя, как окончательно приходит в себя. Он знал, что это состояние прекратится через пару часов и наступит убийственное похмелье, которое надо будет заливать реками водки.

– Переоденься сперва, – господин кинул ему жандармский мундир и новые сапоги, – для маскарада нужно. Надо вскрыть сейф дома у Стрыльникова. Дом пустой будет. Времени нам два часа, пока охрану меняют, я рядом буду, чтоб чего не вышло. Я беру из сейфа шкатулку, а ты – все, что хочешь. И потом уйдем, жандармы нас и впустят и выпустят.

Лукин ничего не понял. Он тупо мотал портянки. Руки, как ни странно, не дрожали.

– Знаю я его сейф. На заказ делали в Швейцарии. Сложный он. Может, и не справлюсь, даже если говорите, без помех все пройдет. Два двухуровневых комбинационных дисковых кодовых замка с изменяемым кодом – это ведь не шутки.

– Шутки для таких фирмачей, как мы, Никифор Ильич, – ответил господин. – Код я знаю наполовину. Два первых двузначных числа я в зеркало углядел, когда Стрыльников сейф при мне открыл.

– Да батюшки мои! – удивился Лукин. Господин, хоть и неместный, похоже, был человеком серьезным. – Два числа-то мы мигом подберем, дело нехитрое! Струмент-то куда?

– В ранец давай. – Господин встал. – Пошли, пошли, время дорого!

* * *

Пока коляска тряслась по булыжной мостовой к усадьбе Стрыльникова, сыщик закурил и заговорил, придерживая фуражку рукой, чтобы не свалилась от быстрой скачки:

– Я, с вашего позволения, попытаюсь еще раз все изложить. Вы уж меня поправьте, если что.

– Гаврила Михайлович, полноте, – застеснялся Родин своей роли учителя при верном послушнике. – Давайте я начну сам. Минут пять у нас имеется, так что должен успеть. Итак, преступник дерзко и вызывающе крадет статуэтку золотого витязя, один из ключей к сокровищам Ахмет‑бея. При этом он переоделся в дурацкий костюм приказчика, но сей маскарад отлично сработал. Особых примет никто так и не вспомнил: приказчик и приказчик, рожа перемотана. Это факт?

Торопков кивнул.

– Далее, – продолжал Родин, – этот же убийца устраивает очередной маскарад в ресторане, и ему опять все удается! Преступник искал карту, но раритет, по словам Турнезена, находился в сейфе и оттого в лапы негодяя не попал. Факт?

Торопков снова нетерпеливо кивнул.

– Идем далее: архитектор синьор Биацци, который, судя по показаниям герра Турнезена, является тем же самым приказчиком! Снова идеальная игра – никто не заподозрил обмана: ни Стрыльников, ни немец, они приняли нашего прохвоста за итальянского архитектора!

– Теоретически мы можем это предположить, – медленно ответил Торопков, – но это может быть только совпадением… Рисунки нашего художника несовершенны, да и грим с перемотанным полотенцем мог сбить с толку кого угодно!

– Мог! – повысил голос Родин. – Но если предположить, что наш дерзкий преступник такой умелый лицедей, то можно сделать и еще одно предположение. Если преступник не нашел у Стрыльникова шкатулки с картой вчера, то обязательно нагрянет к сейфу сегодня вечером! И нашей засады будет недостаточно!

Торопков, а вместе с ним и трое агентов напряглись.

– Да-да, – продолжал Георгий. – А вот как наш злодей его откроет – это нам сейчас и предстоит узнать. Я предполагаю, что он снова в кого-то переоденется, перехитрит наших полицейских и без препятствий войдет в усадьбу.

Здесь Торопков приказал остановиться и, выдав краткие инструкции хватать всех и каждого, разделил отряд: двух агентов направил к усадьбе по параллельной улочке, третьего, самого дюжего, оставил у подворотни, а сам с Родиным двинулся по прямой. Здесь Георгий продолжал, нисколько не задыхаясь от быстрой ходьбы:

– Я, конечно, могу ошибаться, но, если следовать логике, сейчас он должен быть именно тут. Ведь понятно, что завтра мы сейф изымем. Так что времени у него совсем мало. Добавьте к этому, что он профессионал и готов пойти на все ради достижения своей цели. И еще действует не слишком уж понятно для простых смертных.

– По поводу непонятного. Я еще раз внимательно прочел ваш отчет о повторном вскрытии трупа Стрыльникова, – промолвил Торопков, вглядываясь в улицу, освещенную фонарями. В самом конце ее виднелась огромная усадьба, огороженная кирпичным забором. Перед воротами стояли на посту двое полицейских с винтовками. – Так вот, признаться, я вообще ничего не понял. Причина смерти – разрыв сердечной мышцы, который мог возникнуть в результате удара… А если не удара – тогда чего же? Совсем это мне непонятно.

– Увы, мне тоже, – кивнул Родин. – Ядов в организме не обнаружено, а характер разрыва мышцы не совсем такой, какой бывает от удара… И эта гримаса… Я сам понимаю, что утверждение о нервно-паралитическом шоке от удара – не более чем самообман. Либо это удар не традиционной кулачной или боксерской школы… Может, какие-то японские техники…

– Или же, – усмехнулся Торопков, – ритуалы африканских колдунов, о которых писал лорд Мак-Роберт в своих книгах…

Оба замолчали, наконец сыщик подал голос:

– Но в любом случае появление преступника здесь будет означать его причастность к смерти Стрыльникова и правоту вашей версии.

– Уже означает, – понизил голос Родин и с удивительной быстротой прикрыл огонек на трубке сыщика. – Смотрите! Вот он!

– Каков маскарад, – изумился Торопков. – Какой же талантливый черт! Его бы в театр!

Действительно, через ограду в глубине двора ловко перелезла фигура в мундире жандарма с увесистым тюком на плечах. Мужчина пустился бежать по темной улице прямо к подворотне, но путь беглецу преградили агенты. Через несколько мгновений «жандарм» бросил куль на землю и пустился бежать прочь.

– Шалишь, брат, от нас не удерешь, – радостно прокомментировал Торопков сцену недолгой погони и расправы: на плечи самозванцу сразу же прыгнули агенты, а когда он под тяжестью их тел растянулся на мостовой, ему ловко заломали руки и пару раз пнули по ребрам.

Родин остался в переулке, на случай если у преступника окажется сообщник, а Торопков уверенным шагом подошел к поверженному мошеннику и сказал ему, усмехнувшись:

– Желаю здравствовать, господин майор!

На него глядели глаза смертельно уставшего немолодого человека с помятым лицом, даже усы с проседью уже не топорщились молодцевато, как подобает жандармским, а безвольно поникли к уголкам рта. Был он, однако, крепок и грузен, синяя форма смотрелась на нем ладно.

– Ваша взяла, легаши, – криво ухмыльнувшись, отвечал задержанный. – Скажи своим архаровцам, чтоб клешни мне ослобонили. Базар поведу, коли спросишь верно. – И он сплюнул на пару аршин нечистой слюной, да так, что стало ясно: побывал он и в следственном, и в уголовном, и в казематах, и в острогах, и не единожды, и не дважды, и будет говорить, коли захочет, а коли не захочет – никакой дыбой из него ни слова не вытянешь. Стало также ясно, что из злодея даже высшей, аристократической категории, к которым и должен принадлежать такой преступник, не вышибешь ничем зерно блатной музыки, посеянной в тюрьмах и на каторгах, отвратительное арго, язык уголовного мира.

– Как там тебя, – невежливо обратился Торопков к агенту, который повалил афериста точным ударом в затылок. – Освободи его.

– Ваш высбродь, – поскреб щетину поджарый агент, со свернутым набок носом, по всему, кулачный боец, – кабы греха не вышло. Уж больно ловок, бестия.

– Нешто, не мудри, Андрон, – перебил его второй агент, постарше годами и посолиднее весом. – Начальству-то видней, нечего их высокоблагородие учить, не нашего ума дело. – И он ловко расстегнул замочек и снял с рук задержанного ручные кандалы.

Аферист несколько мгновений молчал, не двигаясь, словно окаменев от нежданного счастья, а потом вдруг негромко сказал:

– А хоть бы и так. Все одно подохнешь, – и в воздухе что-то пронзительно свистнуло, будто бы совершил мошенник молниеносное движение, не присущее такому, казалось бы, неуклюжему телу. Вишневая кровь брызнула на потертую стену соседнего здания тяжелыми каплями. Не прошло и секунды, а на брусчатку уже повалился Андрон с разбитой головой, грузно рухнул в пыль второй агент-тяжеловес, вывернув в сторону ногу, отлетел на несколько аршин револьвер Торопкова, а сам он сел на корточки с безвольно обмякшей рукой.

– Так-то, легавый, – прохрипел бандит, выписывая кистенем в воздухе жужжащие восьмерки. – Не возьмешь меня за алтын-полушку!

Кистень – гирька на кожаном шнуре – жуткое оружие русских разбойников еще с незапамятных времен. Скорее всего, еще первобытные пращуры современных грабителей обвязывали камень длинной веревкой: так его получалось точнее метнуть в проходящую мимо жертву, удар получался более сильным, да и если промазал, то можно запросто затащить камень назад в свое убежище и попробовать еще раз, прицелившись потщательнее. В нынешние времена многие мастера кулачного боя довели искусство владения кистенем до такой степени, что ни с какой стороны к ним нельзя было подступиться. А ежели сражаться воберучь[4], с двумя кистенями, то не было к ним никакого рукопашного приступа хоть бы и десятка вооруженных до зубов неприятелей. Кистень тем удобней сабли, что гораздо гибче и быстрее, кожаным ремнем можно было оплетать руку противника, требует он меньше энергетических затрат – при должной сноровке достаточно лишь легких поворотов кисти, чтобы гирька сделала смертельный рывок, да всегда легко его спрятать и вытащить, что и сделал наш бандит.

Он еще продолжал раскачивать оружие, оглядывая поле битвы. Все его противники были повержены и не были способны продолжать сопротивление. Однако злодей решил добить едва шевелящихся агентов, чтобы не оставлять ненужных свидетелей. Но как только он подошел к поднимающему голову Торопкову и раскрутил кистень до состояния полного круга, вдруг раздался оглушительный выстрел, гирька отлетела в сторону, подняв фонтан брызг из разбитого окна, а сам преступник от неожиданности рухнул задом на мостовую. Из его сжатого кулака торчал обрывок кожаного шнура.

Преступник обернулся и увидел Родина, который неспешно шел к нему, сжимая в руке револьвер с длинным дулом, из которого еще шел сизый дымок.

– Хватит, Никифор Ильич! – крикнул Родин, пряча оружие в деревянную кобуру. – И так ты много нагрешил на земле, так не бери ж на душу еще более тяжкий грех смертоубийства! А своими чувствительными пальцами на каторге послесаришь! – добавил он, решительно подходя к преступнику.

– Какой еще Никифор Ильич, – прохрипел Торопков, поднимаясь, – так вы знали убийцу Стрыльникова!

– Это не убийца Стрыльникова, – ответил Родин, продолжая связывать скулящего преступника. – Перед нами знаменитый в прошлом шнифер, кулачный боец и мастер драки на кистенях – Никифор Лукин по прозвищу Крот.

– А где же тогда главный преступник? Или… – сыщик пробовал сжимать и разжимать пальцы. Те повиновались, рука вроде бы была цела.

Крот приподнялся и с недоброй улыбкой глянул на Родина.

– Бедовый ты, фраер, как я погляжу… Да только мы победовее!

С невероятной скоростью он выхватил из рукава длинный нож и бросился на Георгия, нанося воровские «пишущие» удары крест-накрест. Но вдруг атакуемый сам бросился на него, и в тот момент, когда клинок отошел в сторону, нанес чудовищной силы удар в грудь. Взломщик отлетел на пару саженей и рухнул на груду кирпича, подняв столб пыли. Из его горла вырвался полустон-полухрип.

– Я предупреждал, – заметил Родин, потирая костяшки пальцев, – теперь не советую молчать или делать глупости. Будешь говорить?

– Буду, – прохрипел шнифер, – по тебе видать, боец серьезный… Шутковать не любишь…

– Где второй? В доме?

– Как же, в доме… – прокаркал Крот, потирая ушибленную грудь. – Как взял из сейфа коробочку махонькую, ушел через черный ход. Лодочка там у него была припасена, сел он на пристани и был таков. И я бы ушел, кабы его послушал. Да правду говорят – жадность фраера погубит, – и Крот смачно плюнул в сторону туго набитого узла. Говорил, чтобы я с ним перебирался, мол, под шумок улизнуть успею. Да не послушал я, решил остаться, побольше добра набрать, и полез потом через парадное на свою беду.

– Ушел, подлец, – пробормотал Торопков, поднимая вместе с Родиным оглушенных агентов. Опасных травм у них вроде бы не было, только у Андрона, по-видимому, было сотрясение мозга, а у здоровяка сломана нога в районе голени. – Вам, ребята, сегодня же выпишут премию в размере двойного жалованья. И месячный отпуск с оплатой, чтобы подправить здоровье. Благодарю за службу!

– Рады стараться, ваше высокоблагородие! – радостно ответили агенты, правда, не всклад, не по-армейски.

– И прошу меня извинить за халатность, – добавил Торопков. – Тебе, братец, – он посмотрел на строптивого Андрона, – в придачу выдадут дополнительную премию из казны министерства – за профессионализм, проявленный в ходе боевой операции.

Агент покраснел от удовольствия и опустил голову в знак признательности к непривычному прямодушию.

– Теперь тащите его в управление, да дуйте в свистки, чтобы еще народ созвать, – закончил Торопков. – А мы с Георгием Ивановичем отправимся к реке. Может, есть шанс какой-никакой. Да вызовите кого-нибудь потолковее, чтоб допросили да словесный портрет заказчика составили, хотя бы Сергеенко. Что за гусь-то тебя нанял?

– Да сурьезный тип, – ответил Крот, – не видал его раньше. Высокий, с усишками тоненькими, сам вроде бы не из бродяг, на блатной музыке не говорит, но такой жилистый да злой. Волоса черные. Зенки голубые.

На выстрел уже сбежались несколько дворников и полицейских младших чинов. Закованный в ручные и ножные кандалы, Лукин был взят в плотное кольцо, но он уже смирился со своим пленом, подшучивал над окружившими его служителями закона и выпрашивал табачку, продолжая кашлять и икать после сильного удара.

* * *

Разумеется, никаких следов главного преступника при беглом осмотре обнаружено не было. Отдав приказ о прочесывании берегов реки конными полицейскими, Торопков и Родин вернулись к усадьбе. Два вахмистра, стоявшие на карауле у ворот, вытянулись во фрунт, подсознательно чувствуя, что проштрафились.

– Ну что, братцы, – начал сыщик беззлобно, – обмишулились? Упустили грабителя?

– Так откуда ж нам знать, что он грабитель, ваше высокоблагородие, – отвечал один из вахмистров, уже известный нам Вышнюк. – Подошли двое, один жандармский полковник, другой майор, оба не наши, питерские. Сказали, что вас, ваше высокоблагородие, кулируют. Что, мол, срочно должны дом осмотреть. Дескать, донесли им, где тайник находится с адской машиной. Мол, Стрыльников-то бомбистам помогал, через то его и укокошили.

– Да что же вы всяким проходимцам верите-то, – в сердцах крикнул Родин, – ведь не юнцы же желторотые!

– Как не поверить, – отвечал второй вахмистр, с длинными седыми усами, – он ведь и нас с Володькой по именам знал, и вас обоих. И документы показал – все как положено, с гербовыми печатями. Да суровые такие господа. Как их не пустить?

Торопков махнул рукой, приказал усилить охрану усадьбы и отпустил личный состав спать.

– Завтра будет у нас наказание виновных и награждение отличившихся, – сказал Гаврила Михайлович и отправились в дом делать опись пропавших вещей.

Родин же откланялся и отправился к себе: у него уже давно слипались глаза.

Вернулся он домой уже под утро, наскоро перекусил и улегся спать рядом с Лилией. Спал он без сновидений, крепко и спокойно, как, впрочем, почти всегда. Однако проснулся в полдень от криков во дворе. Девушка продолжала тихонько постанывать во сне. Хрипловатый голос «не пущу», принадлежал Евдокиму, а второй, почти мальчишеский – «да мне их высокоблагородие голову сымет», как видно, посыльному Торопкова. Георгий поднялся на локте и крикнул в окно:

– Евдоким, узнай, чего там! Я все равно проснулся!

Евдоким, ворча и ругаясь на курьера, принес аккуратно сложенный листок.

Родин развернул его и прочитал:

Георгий Иванович!

У меня две новости.

Первая. Допросить Лукина не удалось. Когда я приехал в управление, он был уже мертв. Лицо было искажено ужасной гримасой, точно как у Стрыльникова. Очевидно – это результат вашего великолепного удара, так что туда ему и дорога. Однако след от вашего «прямого» на теле остался: обширная гематома в районе солнечного сплетения, видимо, потому, что били кулаком, а не открытой ладонью. Разумеется, об этом никто не узнает, так что можете не волноваться, была бы моя воля – выдал бы вам медаль.

Вторая. Я решил развить вашу мысль. Я телеграфировал в редакцию столичного журнала «Вестник архитектуры и зодчества», те связались с итальянским журналом «Le Architetto» и Гильдией архитекторов Объединенной Италии. Лоренцо Биацци, член Гильдии архитекторов, месяц назад отправилься в Россию, где пропал без вести. Синьор Биацци – жгучий брюнет с длинными волосами и бородой. Получается, что архитектор убит, а разведку у Стрыльникова проводил все тот же неизвестный приказчик. Вы снова оказались правы. Приезжайте скорей.

Торопков

Глава восьмая

– Парамошка! Парамошка! Где ты колобродишь, чертов сын!

– Туточки я, дядя Федосей! – выкрикнул чумазый мальчонка, вынырнув из-за гигантской кастрюли с тряпкой в руке.

– Туточки, – и старший официант пририфмовал к этому веселому словечку непечатное ругательство. – Аллюр два креста, срочное донесение. Давай дуй на двор, кучи мусорные разбирать. А то сыскарь с врачом приходили допрашивать, как Стрыльникова укокошили, и замечание сделали: мол, кучи полдвора занимают, крысы и прочее. Сказали: придут – проверят.

– Так ведь ночь на дворе, – Парамошка почесал вихрастую голову.

– Ты, часом, не в управляющие метишь, друг ситный, а? – Федосей схватил мальчика за ухо крепкой жилистой рукой. Отрощенный ноготь на мизинце опасно впился в мочку. – Говоришь шибко много. От фонаря там свет идет, да из окна тоже. Да гляди у меня. Не управишься споро, высеку снова. Дуй шементом! А быстро поспеешь, двугривенный дам!

Мальчуган кинулся через черный вход ресторана «Монмартр» на грязный двор, через который и прошел свой последний путь несчастный Стрыльников вместе с неизвестным убивцем.

В «Монмартре» Парамошка работал мальчишкой на побегушках. Поднялся высоконько, потому что раньше служить пришлось даже в печально известной «Шилке» у Горбатого моста. «Шилка» эта – притон притоном. Там самая шушера собиралась: бедняки, крестьяне, а вечерами воры разных мастей и деловые люди. Хорошо, что Парамошка сбежал оттуда, а то, не ровен час, зарезали бы.

Ну а сейчас ему предстояло копаться в гигантской зловонной куче, отделять пищевое от непищевого, и далее поступать соответственно: непищевое (то есть грязные салфетки, надушенные записки, перечеркнутые счета, обгрызенные зубочистки, битую посуду) везти к углежогу дядьке Шишке – он мог поживиться старыми вещами, ибо ничем не брезговал, а потом дать для печей и каминов лучший уголек; а все пищевое (объедки, очистки, кости и косточки) – везти к Старому базару, там крестьяне возьмут на корм для свиней, а после будет у поваров самая свежая молочная свинина.

Копаясь в отбросах руками, защищенными высокими холщовыми рукавицами, Парамошка думал о том, что «глаза страшат, а руки делают» – и верно, одна зловонная куча потихоньку превращалась в две. Вдруг в руку попался большой ком бумаги, немного заляпанный в черной икре. Видать, записка! Записки Парамошка всегда любил. Грамоту он знал плохо, но все ж довольно для того, чтобы разобрать разные интересности, что обычно пишут в подобных посланиях. Например, бывало: «Вы – бес-искуситель! Вы погубили мою душу и честь моего бедного мужа! Будьте сегодня в номерах мадам Модиной и овладейте телом, отныне не принадлежащим вашей несчастной блондинке. Ваша навеки N». Или: «Моя несравненная госпожа! Я охотно бы положил к вашим ногам все свое состояние, но понимаю, что мои седины и бремя прожитых лет не позволяют мне стать искренне любимым вами, как это было бы возможно, скинь я полсотни лет. Примите же эту скромную безделушку в знак восхищения вашей ангельской красотой. Таинственный незнакомец». Тут, стало быть, еще и брильянт какой-нибудь был приложен.

Но эта записка была не совсем обычной, потому что была написана на серой, будто бы подгоревшей бумаге. Развернув ее, Парамошка по складам прочитал слова, написанные красными чернилами: «Господину Стрыльникову лично в руки». Он вдруг съежился от страха: про убийство известного на всю Россию фабриканта в их ресторане уже было известно всему городу, говорили о нем все, кому не лень. Говорили, упился вусмерть, так ведь он, бывало, и больше пил. Неспроста это, неспроста…

Когда Парамошка развернул записку и прочитал ее всю, в голове все смешалось. Что делать? Нести записку в полицию? Так ведь потом по судам да по допросам затаскают, это он еще по покойному батюшке помнил. Кинуть в кучу, чтобы Шишка в печи сжег? Так ведь ухайдакали душу христианскую нипочем зря, а Парамошка будет убивца покрывать. Сунул он записку к себе в глубокий карман и продолжил разбирать кучу.

Вечером, когда вторая смена переодевалась, официанты лениво потягивали шампанское из ведра и дуванили дуван – делили чаевые. Тридцать процентов полагалось тем, кто обслуживал столик, а остальное делила смена: официанты, повара, половые, посудомойки и мальчишки. Парамошка вернулся на кухню. Федосей кинул ему два рубля, и тот ловко поймал их на лету.

– Наш пострел везде поспел, – опять срифмовал Федосей. – А тут обратно легавые приходили, покуда ты прохлаждался. Всю душу вытрясли.

Парамошка проверил записку: на месте.

– Ладно, – подытожил Федосей. – Дуй домой, завтра с утра чтоб как штык был. На вот, – и он кинул Парамошке полбутылки вина.

Это хорошо. Парамошка сам не потреблял пока, а вино можно перелить и продать на рынке.

– На вон гуся еще, домой неси, пусть мамка в печке запечет, – добавил добрый толстый повар Корней Семенович. И еще погрозил, когда официанты слабо запротестовали. – Пусть малец отъедается, а то тощой, как шкелет. И сестренок пусть подкормит. Нечего им одними объедками питаться. Пусть хоть прошедшее Рождество отпразднуют. Иди, иди, Парамошка, отдыхай. Смотри, гусак какой косоглазый. Ровно япошка.

Уже потом мальчик показал письмо доброму повару дядьке Корнею. Тот внимательно прочитал, а потом сказал:

– Ты вот что, Парамошка. Носить это никуда не носи. Город у нас небольшой – один другому скажет, так и разнесется молва, что, мол, Парамошка – легавым помощник. Или в газете напишут, мол, добровольный сотрудник. Надо ли тебе это?

Парамошка в страхе покачал головой.

– То-то. Федосея вон, и Петруху, и Миколая тоже таскали на допрос, да они промолчали, мол, ничего не видали, ничего не слыхали. Но и сжигать тоже негоже – все же хорошего человека погубили, хоть и непутевого. Поганые люди руку приложили, не честные разбойнички (Корней провел лет десять на Акатуйской каторге, отчего его мировоззрение сформировалось несколько своеобразно), стало быть, тоже скрывать не следовает. Понятно, что у легавых – своя правда, а у нас – своя, а все же где-то они и пересекаются. Дай-ка ты эту записку мне, а я снесу ее нашему отцу Феликсу. Он человек мудрый, рассудит как надо, а ежели и снесет в сыскное, то хоть про тебя не скажет. А я тебе дам полкастрюли белых грибов в соусе ля конакли, что с банкета остались.

На том и порешили.

Парамон бежал, крепко прижимая к груди теплую тушку присмиревшего гуся: мимо «Шилки», где он показал язык своему приятелю Ахмедке, мимо высоких дровешниц, где гремел со своим корытом на колесиках углежог Шишка, мимо краеведческого музея, где в окнах горел яркий электрический свет и раздавались веселые крики, мимо пустого Старого рынка, где под парой возов храпели мужики, – бежал прямо к домику священника отца Феликса, но думал вовсе не о спасении души. Он размышлял: испечь ли гуся? Или продать? Или (о, смелая мысль!) купить еще гусыню и разводить гусенят?

* * *

По пути домой Родин заехал в лавку купца Шокина и купил пирожков с вишней, лучших в городе. Таинственный охотник за сокровищами, с одной стороны, оставил массу следов, но с другой – следы эти, как пока выходило, вели в пустоту. Убийство выглядело каким-то совершенно нелепым и одновременно дьявольски профессиональным, а улики, такие обнадеживающие и очевидные вначале, одна за другой превратились в ребусы. Ясно было одно: преступник овладел картой и «Витязем», но для того, чтобы отыскать сокровища шайтана, этого недостаточно. Возможно, третий элемент где-то рядом, а возможно, его и нет в природе…

Даже записка, переданная фабриканту в ресторане, вела в никуда.

– Родин, – сказала Лилия, отправляя в рот кусочек пирожка, – ты правда меня исцеляешь… ты великий врач… Пирожки с вишней, точно как в детстве… Когда я была маленькая куколка, мама была жива, папу еще не убили… все восхищались моими стихами… И все у меня было хорошо и радостно… впереди ждала жизнь, полная света…

– Лилия, – улыбнулся Родин, – тебя и сейчас ждет жизнь, полная света. Ты еще молода, мы оба молоды, и все только начинается! Все впереди!

Девушка засмеялась тоненьким беззащитным смехом.

– Мне сегодня было так страшно… Так жутко… Все плохо, Родин… Ты меня обязательно бросишь, как все они… Просто ты добрее и лучше, но ты же все равно меня бросишь…

Родин погладил девушку по руке:

– Кушай пирожки. А когда тебе жутко, пиши стихи. У тебя это славно получается.

– А может, и не бросишь, – продолжала Лилия с набитым ртом, – может, ты и правда рыцарь и волшебник… И все это – сказка, которую мне в детстве читала мама… И всегда добавляла, что сказки иногда сбываются… Ну все, я вижу, что ты опять в своих мужских делах. Это хорошо, так должно быть. Я не мешаю. Я просто рядом.

Она замолчала, а Родин уселся в кресло-качалку, раскурил трубку и задумался. Лилия встала сзади и положила руки ему на плечи, поглаживая и массируя.

Георгий принялся по памяти анализировать записку мнимого приказчика, которую Торопков приобщил к делу в качестве наиважнейшей улики. Пока выходило негусто: бумага обыкновенная, писчая, недорогая, за копейку пачка. Георгий в графологии разбирался не идеально, но счел, что почерк писавшего был не слишком аккуратный, но разборчивый, мелкий, очевидно, что автор писал обычно помногу. Интересно. Переписчик? Разная высота букв и неравные промежутки между словами говорили о нем как о человеке нервического склада, а сила нажима свидетельствовала о целеустремленном характере. Так, далее. Содержание записки.

Родин стал повторять про себя текст:

Милостивый государь, глубокоуважаемый господин Стрыльников! Я имею честь повторно донести до Вашего сведения информацию особой важности, касаемую интересующего Вас дела. К сожалению, встреча в музее не удалась по не зависящим от меня обстоятельствам. Ежели сей предмет Вас по-прежнему занимает, соблаговолите выйти сейчас во двор.

Ваш друг

P. S. Если Вас не затруднит, то прошу оную записку уничтожить.

Родин вспомнил фактуру бумагу и мерзкий запах, исходивший от нее, словно продолжал держать клочок скомканной бумаги в руках.

Размышления прервала Лилия:

– Пирожки от Шокина. Мама у него всегда покупала.

– Ага… – рассеянно улыбнулся Родин. – Погоди, а как ты узнала, что от Шокина?

– Так тут подписано, – засмеялась девушка с набитым ртом и протянула промасленную бумагу, в которую были завернуты пирожки.

На бумаге четко отпечатались слова, которые приказчик написал карандашом на оберточном пакете: «Пирошки пошокински с вишнею 5 коп. дес.».

Георгий посмотрел на текст сначала с улыбкой, потом, через секунду, с некоторым напряжением, а еще через мгновение сильно хлопнул себя по лбу, пробормотав:

– Черт побери, ну конечно!

Он поднялся со стула и крепко поцеловал Лилию.

– Не изучили мы записку с изнанки! – сказал он ей. – А все познается с изнанки. Спасибо!

– Спасибо тебе, Родин, – ответила девушка. – Ты и правда меня спасаешь.

* * *

В одиннадцатом часу вечера Родин без стука вошел в кабинет Торопкова, который за неимением семьи частенько засиживался на службе допоздна.

– Какие новости? – спросил Георгий, заметив, как сыщик недовольно скребет щетину.

– Непонятно какие, – ответил тот, – то ли хорошие, то ли плохие. Наступил срок обнародования завещания Стрыльникова. К нам приходили его стряпчие… Признаться, я до сих пор не могу прийти в себя…

– Ну так не тяните! Кому достанутся все его миллионы? Ведь этот человек вполне может оказаться причастным к…

– Увы. Это не один человек.

– Даже так? А сколько их? Двое?

– В том-то и дело, что их тысячи, если не больше. Наш благородный разбойник завещал все состояние всем арестантам губернских тюрем, всем заключенным следующих тюрем с центральным подчинением: Александровской, Печенежской, Иркутской, Николаевской, Тобольской, Усть-Каменогорской, Усть-Кутской, Харьковской и Псковской. А также всем каторжанам первого, второго и третьего разрядов всех каторжных тюрем Нерчинской, Карийской и Сахалинской каторг. Политические при этом не должны получить ни копейки. Помимо этого, несколько сотен тысяч рублей велено передать тамбовскому дому призрения. Еще сто тысяч – сиротскому приюту Святой великомученицы Тамары в Старом Осколе. И еще сто завещаны Ипатьевскому монастырю. Такая вот бухгалтерия, – подытожил Торопков.

Внимательно выслушав финансовый отчет, Родин качнул головой, словно был готов к такому повороту событий, и сказал:

– Что и требовалось доказать. Версия с наследством и раньше представлялась мне маловероятной. Теперь же она и вовсе не имеет смысла, что лишний раз подтверждают приведенные вами, уважаемый Гаврила Михайлович, выкладки. Поэтому предлагаю не тратить на нее времени, а сосредоточиться на более перспективных гипотезах.

– Да, вот еще, – добавил сыщик. – Все движимое и недвижимое имущество Стрыльникова, согласно завещанию, уже выставлено на аукцион. Цены, конечно, там заоблачные, но наши российские миллионщики не хотят в грязь лицом друг перед другом ударить. Все раскупают, все! И завод механический уж купили, по-моему, Соловейко; металлургический завод, кажется, кто-то из Твери; и скалы в Крыму, где гостиницу он строил, прямо со строительной концессией, только там теперь монастырь будут возводить; и чугуноплавильный завод, чуть ли не Путилов; и даже особняк его купил кто-то из наших толстосумов! А вот на землю, где он завод свой военный возводить собирался, никто не позарился. И скальный участок тоже уже купили – наш меценат Яхонтов монастырь там собирается строить!

Родин кивал, глядя в окно. А потом сказал, с трудом сдерживая нетерпение:

– Мне кажется, найденная записка поможет нам сделать шаг вперед в наших поисках, если мы с вами попробуем сделать ее полную экспертизу.

– Как же?

– Могли ли отпечататься на этой страничке буквы, которые автор записки писал на странице предыдущей?

И тут Торопков хлопнул себя по лбу:

– Черт возьми, Георгий Иванович! Это мы сейчас проверим!

Он извлек из стола лупу и долго подносил бумажку к лампе и отводил в тень. Родин при этом нервно покусывал губы, стараясь чтобы это выглядело не очень заметно.

– Есть! – наконец закричал Торопков. – Видать!

Тут уж Георгий не удержался, бросился к столу, и вместе они прочитали отпечатки букв:

«…ные кольца – 14 шт.

…ечники ст… – 4 ш…

…ерстень серебр… – 1 шт.»

– Ну что, Георгий Иванович! – довольно захохотал Торопков. – Не приказчик? Может, архидиакон?

* * *

Итак, теперь основным подозреваемым стал в самом деле неведомый приказчик – охотник за сокровищами. Эту версию подтверждала и единственная улика – записка, благодаря которой убийце удалось выманить Стрыльникова на улицу, вела следствие в некий магазин свадебных подарков или ювелирный салон.

Об этом было доложено полицмейстеру, и именно в этом направлении с утра до вечера рыли землю сыщики и агенты в штатском. Ходили по лавкам и ресторанам, смотрели бухгалтерские книги, брали на карандаш продавцов и приказчиков, узнавали, где делал покупки Стрыльников лично и через своих людей. Таких выходило немало, их задерживали, выясняли алиби, проводили очные ставки. Пока все было без толку.

– Все это могло быть подстроено, – резюмировал Родин. – Впрочем, давайте еще раз пройдемся по нашей истории в хронологическом порядке.

– Давайте, – с радостью согласился Торопков.

– Итак, сделаем небольшую таблицу, где будем отмечать по пунктам, что происходило. – С этими словами Родин принялся чертить таблицу и заполнять ее столбцы аккуратным мелким почерком.

24 марта. Стрыльников получает заказ от военного министерства на строительство завода и разработку орудий и снарядов для флота.

3 апреля. Стрыльников покупает на бернском аукционе карту сокровищ Ахмет‑бея.

7 апреля. Профессор Смородинов и адъюнкт Гусев находят на раскопках статуэтку золотого витязя и везут ее в Старокузнецк.

15 апреля. К Стрыльникову приезжает человек, представившийся архитектором Лоренцо Биацци, исследует всю усадьбу и потом уезжает.

20 апреля. Стрыльников приглашает Смородинова расшифровать карту и прогоняет его, надавав тумаков.

24 апреля. В краеведческом музее демонстрируют «Золотого витязя». Однако некий приказчик травмирует британских подданных и похищает статуэтку.

Стрыльникова приглашают в музей на выставку. Он туда приезжает, взяв с собой карту без шкатулки. Вскоре уезжает в ресторан.

К Стрыльникову подходит приказчик, зовет его выйти. Тот не выходит. Через пять минут приказчик повторяет просьбу, и Стрыльников выходит.

Стрыльников следует за приказчиком к домику углежога. Через пять минут его находят с головой, разбитой камнем. Лицо искажено гримасой. Причина смерти – разрыв сердечной мышцы.

30 апреля. Некто нанимает взломщика сейфов Лукина по кличке Крот, утверждая, что он подглядел часть кода сейфа Стрыльникова. Они взламывают сейф, некто забирает шкатулку. При аресте я наношу Кроту удар в область сердца. Через час Лукин умирает от разрыва сердечной мышцы, лицо так же искажено, как и у Стрыльникова.

3 мая. Строительство завода для военного министерства приостановлено.

– Все верно, вроде бы ничего не забыли, – прокомментировал Торопков, разглядывая таблицу.

– Ну и какие у вас появились мысли?

– Ну что эти события не обязательно должны быть связаны, вот какие!

– Это верно. Но ведь между некоторыми связь имеется. Не так ли?

Торопков долго крутил таблицу в руках.

– Голова идет кругом. План слишком сложный для приказчика.

– Правильно, план слишком сложный для приказчика… Только вы пришли к ложному выводу: что это два разных человека. А вывод такой: этот приказчик на самом деле никакой не приказчик. Он и есть охотник за сокровищами. Он нарочно выбрал такой маскарад и способ убийства такой нелепый. Все было подстроено заранее, чтобы мы искали приказчика, а на самом-то деле искать нужно человека, который знал о карте, человека изобретательного, сильного и безжалостного.

– Вы уверены?

– Конечно, нет. Но пока я считаю эту версию самой убедительной. И мне кажется, что разгадка где-то очень близко…

* * *

Ночью Георгий никак не мог заснуть. Лилия уже спала на своей половине постели, разметав по подушке длинные белокурые волосы и беспокойно вздрагивая во сне.

Сегодня вечером Георгию снова вспомнились слова деда про знак свыше. Казалось бы, был дан этот знак, он нашел ту самую, которую долго искал: невероятно, нечеловечески красивую, немного странную, о которой нужно заботиться, которую нужно спасать, чтобы каждый день чувствовать себя героем и рыцарем. А ей от тебя ничего не надо, она тебе доверяет и любит, не это ли счастье?

Но знак был дан совсем не такой, какой хотелось. Когда Родин вернулся домой, то увидел Лилию рыдающей на полу, рядом валялась пустая коробочка из-под кокаина, раскрытая опасная бритва и обрывки бумаги, исписанные аккуратными строчками.

– Я не могу писать, мне плохо! – рыдала девушка. – Я одна, я снова одна! Я не нужна тебе, я не нужна себе, я не нужна никому!

Родин долго ее успокаивал, целовал, говорил самые нежные, самые теплые слова, и наконец Лилия перестала всхлипывать.

– Просто мне показалось, что ты никогда не придешь, – наконец сказала она. – Что ты ушел к этой Полиньке, с которой вы постоянно переглядываетесь, когда она проезжает мимо дома… Я дура, да? Я ревную, как дура! Прости меня, Родин… Я ужасно тебя люблю, и мне никогда еще не было так хорошо… Только не уходи, не бросай меня…

Родин поправил разметавшиеся волосы Лилии и вдруг вздрогнул. Прямо на виске, чуть повыше уха была выбрита огромная плешь.

– Сбрила себе волосы, – пробормотал он. – Вот он, знак. И знак нехороший.

Он поднял из-под кресла клочок бумаги с порванным стихотворением и прочитал:

Ночью черной

Каркал ворон

В бесконечном переулке

Звезды дырки крошки булки

Черной черной

Словно ворон

Он зовет меня с собой

В черный терем гробовой…

– Знаки, знаки, – прошептал Родин, – нехорошие знаки…

Да, теперь не заснуть… Наверное, придется взять книжное снотворное. Для редких случаев бессонницы у него имелось отличное средство. Он брал какую-нибудь книгу поскучнее и читал ее до тех пор, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. Георгий владел весьма обширной библиотекой, и «снотворных» томов там тоже было немало. Скажем, Лао-Цзы усыплял Родина за полчаса максимум, а Фома Аквинский и вовсе за десять минут.

Георгий уже стоял перед книжным шкафом, слушая неровное посапывание Лилии и колебался между Монтенем и Эразмом Роттердамским, как вдруг его взгляд упал на стол, где лежала брошюра профессора Смородинова, которую он прихватил после столь драматично и скандально закончившейся демонстрации «Золотого витязя». Книжица была хоть и небольшой, но вполне многообещающей в плане здорового сна, поэтому Родин отложил в сторону философов и углубился в изучение историко-географического материала. Брошюра, набранная мелким шрифтом, очевидно в целях экономии, изобиловала датами, историческими фактами, описями предметов, найденных во время раскопок, неожиданными и даже парадоксальными заключениями профессора.

Вскоре книга в самом деле начала действовать. Георгий медленно запрокинулся на подушку. Брошюра выползла из его рук и тихо прикорнула на одеяле.

Сны были спокойные, хотя нелогичные: золотые обручальные кольца, смыкающиеся в цепь, увенчанную двумя острыми наконечниками, и сарматский воин в доспехах, хрипящий странно знакомым голосом: «Нас на бабу променял?»

Проснулся Родин среди ночи, потому что Лилия забросила на него холодную гладкую ногу. Он выпрямился. В голове почему-то все легло упорядоченным образом, только непонятно почему. Приснилось, что ли, что-то важное и логически выверенное? Такое у него часто случалось. Из книжки, лежащей на кровати, на Георгия смотрело нарисованными глазами чучело половецкого мурзы в полном облачении. Снизу было написано:

«…копках в Заболоцкой пади было обнаружено:

кольчужные кольца – 14 шт.,

наконечники стрел – 4 шт.,

перстень серебряный – 1 шт.,

сабля сломанная – 1 шт.,

шлем с личиной – 1 шт.

Раскопками руководил проф. Смородинов.

Эти артефакты было решено передать в музей, чтобы оборудовать ростовую фигуру половецкого мурзы (зал № 1)».

Родину не нужно было перечитывать эти слова несколько раз, чтобы понять, что ему нужно делать. Он снова лег на подушку, решив, что еще пара часиков спокойного сна ничего не изменит.

* * *

Окончательно проснулся Родин, по обыкновению, рано. Лилия спала, и ее выбритая плешь в лучах рассвета выглядела уже не так пугающе, как ночью, а как-то жалко и печально. Георгий укрыл девушку одеялом, наскоро позавтракал, приказал запрягать коляску и поехал в другой конец Старокузнецка, где за небольшим леском и знаменитыми тринадцатью поворотами располагался университетский городок.

На узкой дороге среди цветущих лужаек белело круглое пятно. Это была коляска Савостьяновых. Правил сам Виталий Кузьмич, профессор биологии Старокузнецкого университета, его дочь, Полина Витальевна, сидела сзади. Еще издалека завидев Родина, Полинька помахала ему рукой в белой перчатке.

Родин улыбнулся своему бывшему преподавателю, учтиво склонил голову перед девушкой. Коляска завернула за один из тринадцати поворотов, и тут странное настроение неожиданно подтолкнуло Георгия на романтический поступок. Он остановил коляску, взял нож и, забежав на лужайку, срезал букетик цветов: одуванчиков, пастушью сумку, примулу, зеленеющие колоски пшеницы. Затем подождал, когда коляска его соседей, помещиков Савостьяновых, приблизится, и, спрятав букетик за спиной, приподнял шляпу. Поравнявшись с бывшим студентом, Савостьянов остановил коляску.

– Здравствуйте, коллега! Мы вот в город собрались: сын-то мой, Максимка, на пенсию выходит! Испытывали новые снаряды против японцев, мелинитовые… Так и пушка и полкорабля в щепки разлетелись… Два ранения… А потом, не поверите, стоял их корабль в Бомбее, так ввязался в поножовщину – и еще одна рана. Вот встречать его едем. А вы куда собрались в такую рань? Неужто на охоту? – спросил профессор, поправляя пенсне. – Так вы бы лучше с карабинчиком, разве из вашего пугача чего настреляешь?

Родин с неудовольствием заметил, что пола его сюртука распахнулась, когда он нагибался за цветами, и оттуда виднеется большая деревянная кобура с длинноствольным револьвером ручной работы тульских мастеров.

– Ой, Георгий Иванович! А зачем вам револьвер? – прикрыв рот ладошкой, спросила Полинька.

Романтический момент оказался смазан.

– Это так-с, ничего-с, – ответил Родин, запахивая сюртук. Дуло револьвера с мушкой тем не менее осталось торчать снизу – слишком уж велико было.

– А что вы за спиной прячете? – вдруг игриво спросила Полинька.

– Полина! – укоризненно покачал головой профессор.

– А что, папá? – с улыбкой ответила дочь. – Может быть, Георгий Иванович преподнесет мне милый подарок, как романтический герой?

– Полина, твое поведение безрассудно! – возмутился профессор. – Сейчас же извинись перед уважаемым господином Родиным. Очевидно, он выехал по своим неотложным делам, а ты во всем готова увидеть шалости!

– Отчего же, – сказал Родин, улыбнувшись, – это и в самом деле подарок, – и он протянул Полиньке букет, избегая взгляда профессора.

Недоуменное покашливание Виталия Кузьмича заставило его взглянуть на свою вытянутую руку. К своему ужасу, Родин увидел, что в букете отсутствует самая его главная часть – соцветия, в кулаке были зажаты только куцые травинки. Тут же, так нелепо извлеченный из своих радостных мыслей, он услышал за спиной громкое чавканье. Очевидно, мерин Савостьяновых, Пестик, подумал, что самая нежная часть букета предназначалась ему и, воспользовавшись задумчивостью Родина, съел все цветки.

– Это вам для исследований, – после короткой паузы нашелся Георгий, – стебли полевых цветов. – И, скомканно попрощавшись, прыгнул в свою коляску, которая сразу же покатила к университетскому городку. «Ну не всегда же быть победителем на поле любовной брани, – прошептал он, глядя на удаляющихся соседей. – Может, это тоже знак?»

– Папá, все же он очень мил, – улыбнулась Родину вслед Полина Витальевна, прикалывая на шляпку маленькие влажные стебелечки.

– Мил, это точно, – сказал Савостьянов, а про себя тоскливо вздохнул, как может вздохнуть только отец двадцативосьмилетней дочери, которая не торопится замуж.

Что думал при этом Пестик, мы не знаем, но наверняка что-то хорошее.

Глава девятая

Георгий засунул свою кобуру как можно дальше под сюртук, проверил, не выезжает ли она на своем ремешке, и поднялся на пятый этаж к Смородинову. Судя по фальшивому пению, доносящемуся из-за двери, профессор был дома. Родин постучал и, услышав: «Ванюша, это ты? Заходи, заходи», приоткрыл дверь и вошел.

– А, Георгий Иванович! – нисколько не удивился нежданному гостю профессор. – Очень рад, очень рад. Может… Может быть, какие-то новости по делу? Может, напали на след «Витязя»?

– Можно сказать, что ситуация немного прояснилась, – ответил Родин, пристально глядя на профессора. – Всего несколько вопросов, и, пожалуй, если я услышу правдивые ответы, мне все станет ясно.

– Ради бога, ради бога, – улыбнулся профессор.

– Брошюра о краеведческом музее, которую вы дарили посетителям во время демонстрации «Золотого витязя»… Помните, вы мне тоже ее дали?

Смородинов кивнул и взял точно такую же брошюру со стола.

– Вы написали рукопись, отдали ее машинистке, а потом после правки передали печатный вариант в типографию. Верно?

– Абсолютно.

– Всю рукопись писали вы лично?

– Георгий Иванович, вы меня обижаете. Я все свои работы писал и буду писать только лично. От первой до последней буквы. Правка, редактура, корректура – все это делаю только я.

Родин ненадолго замолчал. Затем снова спросил:

– Кто руководил раскопками на Заболоцкой пади? Кто писал реестр найденных предметов?

Профессор добродушно глянул поверх очков.

– Заболоцкая падь? Как же, наши последние раскопки. Да, там были неплохие результаты. Руководил я. Реестр, только у нас он именуется опись, вел Ваня Гусев как мой ассистент. Вот, кстати, эта опись, – он порылся в коробе и показал листок с аккуратно написанными строчками.

Родин секунду посмотрел на него и продолжил:

– Вы не помните, где он вел свои заметки? Чем писал? Каким пером?

– Как же, помню прекрасно. У него такой красный блокнот, in quarto[5], с отрывными страничками. Пишем мы всегда на раскопках карандашами, с перьями на ветру возиться нет возможности. У Ванюши всегда карандаши остро отточенные, еще с младенчества я его приучил. Он всегда носит с собой специальный ножичек в кожаном чехольчике, и, как только карандаш затупится, Ваня его сразу затачивает. Впрочем… мне не совсем понятны ваши вопросы… Карандаш Вани? Какое это имеет отношение к делу?

– Узнаете чуть позже, – ответил Родин. – И еще один вопрос. В тот вечер, на выставке в музее, я почему-то не видел Ваню, хотя, по логике, ему бы сам Бог велел принять участие в организации.

– Когда вы пришли, он, видимо, ушел, – ответил профессор. – Ванюша приболел. Помните, за день до выставки у него зуб разболелся, он уж и примочку с шалфеем к щеке приспособил и повязкой перемотался, но все рано не проходило. В кабинете он сидел, документы готовил. Когда подняли сэра Эндрю, я сам Ваню с выставки и отправил, да посоветовал выпить перцовки. Он как раз пошел на Введенский мост, где у нас антикварные лавки, купил карту интересную по дешевке. Потом выпил в трактире с какими-то студентами, пошел домой и спал до утра.

– Все понятно, – после короткой паузы сказал Родин. – Пожалуй, у меня более нет вопросов.

Он поднялся, поклонился Смородинову и направился к выходу.

– Подождите, – вдруг сказал профессор, медленно вставая, – вы… вы же неспроста эти вопросы задавали. Вы… Ваню моего в чем-то подозреваете?

– Не важно, – ответил Родин.

– Нет, важно! – вдруг негромко сказал профессор. – Вам не важно. А мне важно! Я Ванюшу воспитывал с тех пор, как Афоня Гусев в горах разбился. Не мог он даже мухе крылышки оторвать, не то что человека обидеть!

– Успокойтесь, господин Смородинов, – сухо ответил Родин. – Это всего лишь предположения, которые следует проверить.

– Ради бога, но, в конце концов, почему…

– Ведь после того, как Стрыльников столкнул вас с лестницы, вы не сами накладывали себе на спину компресс с барсучьим жиром? – вопросом на вопрос ответил Георгий, а затем вышел и притворил дверь.

Профессор остался один в комнате. Он опустился на большое продавленное кресло, обхватив большую голову руками.

– Да, повязку мне Ваня накладывал, понятно, почему этот Родин догадался, все же врач. Я же не акробат, чтобы сам себе до хребта достать. А кроме Вани мне и попросить-то некого. Я, правда, сказал ему, что поскользнулся в университете, когда выходил из библиотеки. Черт, Ваня же знал, что я был у Стрыльникова. Я сам ему сказал об этом утром, что иду туда. Как это глупо выглядело! Тут и дурак бы догадался. Неужели он решил за меня отомстить?

Профессор вскочил и забегал по комнате взад-вперед.

– В самом деле, все сходится. Ваня в день убийства был одет в этот нелепый костюм, в котором он похож на приказчика. Ведь говорили, что убийство совершил приказчик. Ушел он из музея как раз под вечер, и если бы отправился к ресторану, где пил Стрыльников, то как раз успел бы проломить ему голову… Ведь он сильный, мой Ванюша… Бедный мальчик… И карта… выходит, карта, о которой он мне говорил, как раз та самая, которая была у Стрыльникова. Значит, Ваня вытащил ее из кармана у мертвеца… Конечно, откуда такой роскошный манускрипт мог взяться у нас в магазине на Введенском… У кого? У Абдулина, что ли, Иван купил ее за двугривенный? Или у Шотца? Или у Лашова Алешки? Смешно. Не умеет Ваня врать. Не научил, видно, я его. Так ведь и сам не мастак… Бедный мальчик… Получается, я во всем виноват… Нет, я скажу, я пойду прямиком к губернатору и скажу, чтоб меня судили. Сейчас живо напишу все, что было, – чтоб бумага была, и прямиком к губернатору!

С этими словами старик сел за маленькую конторку, вынул чистый лист бумаги, взял перо поновей и принялся писать прошение.

* * *

Родин спустился на два этажа ниже и постучался в квартирку Ивана Гусева. Услышав: «Можно!» – он вошел. Адъюнкт сидел за столом и чистил зубным порошком длинную саблю, изъеденную ржавчиной. Всюду были навалены книги, рукописи, фотографические карточки, рисунки шахматных этюдов и географические карты. Так же, как и у профессора, только беспорядочнее. В углу сидела Катя и изучала какую-то карту. Стояла тишина.

– Здравствуй, Ваня. Добрый вечер, Катерина.

– Здравствуй, Георгий, – ответил Гусев, не поднимая глаз от сабли. – Катерина мне рассказала, что ты решил помочь старику Смородинову найти «Витязя»… Я считаю, это было вовсе ни к чему. Дрянная подделка, только и всего…

– У меня есть к тебе несколько вопросов.

– Ради бога. Присядь вон на ту кучу книг. Извини, стул у меня только один. Катя, иди домой. Это разговор только между мной и Женей.

– Это вовсе не обязательно… – запротестовал Родин, но девушка беспрекословно накинула легкую шаль и вышла из комнаты.

«Здорово ее Иван выдрессировал… Попробуй я так ей сказать в годы наших отношений… в меня бы не только сахарница полетела…»

Отогнав эти мысли, Родин уселся на стопку книг и, немного помолчав, спросил:

– Иван, ты сильно уважаешь Дэниса?

Иван усмехнулся.

– Он мне не просто учитель. Я считаю его своим истинным отцом: Денис Трофимович меня вырастил, выучил, приобщил к любимому делу… Я его не просто уважаю, но люблю как отца.

Родин снова помолчал. Иван продолжал хладнокровно чистить саблю.

– Любишь настолько, что решил отомстить Стрыльникову, который избил профессора?

Иван молчал. Только «ширк-ширк» – скакала по сабле белая тряпочка.

– Я не желаю отвечать на этот вопрос, – ответил он наконец. – Если у тебя есть доказательства моего преступления, так к чему эти преамбулы? Волоки меня в тюрьму. Ну а если нет доказательств, так говорить я тебе ничего не буду.

– Доказательств предостаточно, – улыбнулся Ро-дин. – Но я бы советовал явиться в полицию с повинной. Стрыльников повел себя как последний негодяй, да и уважением в обществе он никогда не пользовался. При хорошем адвокате присяжные вообще могут тебя полностью оправдать, если ты займешь правильную позицию, чего я искренне желаю как друг. Бывший.

– Какие же это доказательства?

– Записка, вызывающая Стрыльникова во двор и написанная твоим почерком. Он ее не сжег, как ты просил, а просто отшвырнул в тарелку с подливкой. Ее нашли среди отбросов, и я сейчас сличил почерки у профессора. Серьезная улика?

Иван молча кивнул.

– Далее, извозчик нумер четыреста тридцать два показал, что ты вышел из музея прямо вслед за Стрыльниковым и приказал следовать за ним на небольшом расстоянии.

– Это ничего не значит, может, я просто хотел поехать к ресторану. В ту сторону, кстати, не один я поехал.

– Саратовского журналиста в полосатом костюме уже допросили. Он тоже видел, как твоя двуколка последовала за Стрыльниковым.

Иван молчал.

– Ну и самое главное, перевязанная щека, усики и костюм, как у приказчика.

– Костюма такого у меня нет и быть не могло.

– Возможно. Хотя, пожалуй, вот последняя улика, – с этими словами Родин положил перед адъюнктом острие отломанного стилета. – Не признаешь? Представляешь, углежог Шишка нашел это лезвие среди дров и принес вчера в полицию. Так вот мой вопрос: «Золотой витязь» у тебя? Карта, надо понимать, тоже.

– «Витязя» я не брал. Я уехал еще до того, как лорда сбросили с лестницы. Карта и впрямь у меня, но она зашифрована, а может, и вообще поддельная. Потому шифр никто и не разгадал. Нужен секрет, как соединить ключи, чтобы попасть в сокровищницу…

– …чтобы найти «Зеркало шайтана»? И зачем оно тебе? Чтобы уничтожить мир? Или воевать с микадо? Что, ты решил объявить войну кайзеру?..

– А что, если я тебя сейчас располовиню вот этой самой саблей, – так же спокойно сказал Иван, – а сам возьму чемодан да пущусь в бега? Скроюсь где-нибудь в Тавриде, буду учить детей истории, а сам продолжу искать сокровища Ахмет‑бея, и в жизни меня уже никто не найдет.

– Что ж, – с улыбкой ответил Родин, – такой вариант вполне возможен. Но все же я надеюсь на твое благоразу…

Георгий не успел договорить, потому что в эту секунду молодой историк неожиданно вскочил и сделал в его сторону выпад саблей. Следом вместе со стопкой писчей бумаги на доктора полетел круглый столик. Гусев рубанул по-казацки снизу, однако Родин спарировал удар своей тростью, сабля отлетела в сторону и вдребезги разбила керосиновую лампу. Остатки керосина полыхнули на стене и моментально погасли. Еще один удар саблей сверху вниз пришелся, очевидно, на стульчик для ног.

Хлопнула дверь, с грохотом полетел на пол шкаф. Родин пару раз наотмашь махнул тростью в разные стороны, но споткнулся о кучу книг и чуть не упал. Только он успел подняться и нанести несколько ударов тростью по воздуху, как на шею ему вдруг легли крепкие руки, в глазах блеснула Большая Медведица, улыбчивое лицо Полины, танцующая Лилия, непонятный длинный золотой штырь, колоколами грохнул звон разбитого оконного стекла и…

* * *

– Вот он, мошенник, ваше высбродие! Держу подлеца! – раздался громкий голос откуда-то из пыльной темноты. – Ишь крепкий какой, как бугай, не поднять его.

– Ты по мордасам ему съезди, – посоветовал другой. – Эвон, разлегся!

– Так, никого не трогать! – послышался голос, видно, принадлежащий командиру. – Дайте-ка огня. Не видать ни шута.

Родина стали очень сильно трясти, отчего в голове, будто бы набитой опилками, эти опилки принялись летать из стороны в сторону. Он понял, что лежит на полу и ему светят в лицо электрическим фонарем.

– Никодимов, ты что, ошалел? – перепуганно вымолвил командир, в котором узнавался Торопков. – Это ж Георгий Иванович! Ну-ка пусти его, да осторожно!

Родина опустили на пол. Он попытался спросить, что же, черт возьми, произошло, но удалось издать только звук вроде:

– Архрхрхр… – и изо рта вылетели небольшие кровавые брызги.

– Что ж вы этак, Георгий Иванович, – затараторил Торопков, – пошли прямо в логово одни-то! Хоть бы нас дождались! А тут вижу, он за горло вас схватил! Вон прямо на сонных артериях кровоподтеки… Точно, как у слуги лорда Мак-Роберта… И ушел, видно, через окно, хорошо, что мы хоть вовремя подоспели. Еще бы чуть-чуть…

– Благодарю, Гаврила Михайлович, – наконец прохрипел Родин, – вы и правда вовремя поспели, а я и правда слишком понадеялся на свои силы… со спины он подошел в темноте… Но… выходит, Гусев бежал?

– В окошко сиганул и по крышам удрал, – ответил поджарый агент. – За ним двое наших рванули, кто помоложе, да только навряд ли им его схватить, коли он до реки добежит. Там через мост в лесок – и поминай как звали.

– Как же вы так, господин доктор? – спросил еще один агент, помоложе, помогая пострадавшему подняться.

Родину стало очень стыдно, и он долго не знал, что ответить.

– Да не ожидал я, что этот историк таким прытким окажется, – наконец сознался Георгий.

Что ж, это было правдой. Гусев и саблю-то держал не как фехтовальщик… Двигался он медленно… Поначалу… Казалось, вот он, на расстоянии удара тростью, а тут погасла эта чертова лампа, и пока Родин, точно ямщик оглоблей, махал своей тростью, историк зашел ему за спину и пережал артерии… Глупо выглядел Георгий, глупо, жалко и беспомощно. Хорошо хоть, вовремя ворвались агенты и спугнули Ивана, хорошо хоть, успел Родин напрячь шею и повернуть голову, чтобы обеспечить ток крови в правой артерии. И впрямь, еще пара секунд – и пришло бы забытье, от которого не просыпаются.

– Что ж, давайте свету. Будем делать обыск, – наконец сказал Торопков. – Демченко, сходите за понятыми.

Одно было хорошо – стало понятно, отчего Гусев убил Стрыльникова (конечно, месть за учителя была не главным мотивом, главное – карта сокровищ Ахмет‑бея, что так и не досталась профессору Смородинову). Увечья подданным Великобритании? Выходило, что и это его рук дело. Кража статуэтки? И это тоже. Только зачем ему «Зеркало шайтана»? И где третий ключ? Что ж, ответы на эти вопросы, видно, им придется получить позднее.

* * *

Поезд британской дипломатической миссии «Москва – Одесса» остановился на Старокузнецком вокзале поздно ночью всего на несколько минут. Никто не заметил, как с третьего пути крепкий мужчина по специальным сходням ввез в вагон инвалидную коляску с пожилым джентльменом. Вскоре паровоз весело засвистел и тронулся в путь. Как оказалось, больше в поезде никого не было, кроме обслуги, машинистов и кочегаров.

– Черт побери, Хью, это купе больше похоже на люкс в «Браунс». Здесь есть даже ванна! Впрочем, старокузнецкая гостиница тоже была весьма недурна, вопреки нашим ожиданиям.

Ирландец, как всегда, молча кивнул. Лорд приучил его не показывать эмоций и не произносить слов без лишней надобности, еще когда ирландец был рыжим вихрастым мальчишкой, а сам Мак-Роберт стройным красивым юношей.

– Однако никакой люкс не сравнится с ночевкой под звездами в джунглях Амазонии… Боже, какие я тогда видел сны! А ты, Хью? Что тебе снилось?

– Мне снилась Ирландия, сэр.

– Тебе всегда снится твоя Ирландия, не так ли?

– Да, сэр, – ответил Хью, глядя в окно.

– Дурачок, ты же покинул ее, когда тебе было лет пять.

– С тех пор она мне и снится, сэр. Могу ли я задать вам вопрос, сэр?

– Конечно, Хью. Что-то ты сегодня разговорчив. Ну говори, говори, отчего бы и нет. Долгая дорога располагает к задушевной беседе.

– Я волнуюсь, не повредил ли я ваше кресло, когда столкнул его с лестницы. Я же говорил, что мог бы донести его на руках до самого парадного входа.

– Хью, я не привык делать что-то наполовину… С креслом все в порядке. И колесо нам быстро заменили. Мне на своей каталке случалось падать с куда большей высоты, черт возьми. Жаль, что я не видел сам себя: такой жалкий старикашка, падает, стонет, кувыркается… ха-ха-ха! – и Мак-Роберт зашелся своим трескучим смехом. – Брось, Хью. Мы разыграли все, как по нотам. Ты тоже был великолепен. Я видел, как тебя выволакивали из этого чулана, беспомощного, с синяками на шее! Как ты умудрился так себе пережать артерии?

– Я тоже не привык делать что-то наполовину, – без улыбки ответил ирландец.

– Вот это моя школа, – снова захохотал лорд.

– Сэр, осмелюсь предположить, что это несколько…

– Ничего-ничего, – ответил лорд, – это была славная комедия положений. – Однако этот золотой воин не то чтобы очень уж и золотой, – проговорил он, разглядывая статуэтку через большую лупу. – Больше похоже на грубую поделку какого-нибудь ремесленника. Хотя, безусловно, статуэтка старая, ей лет двести, не меньше… да и поза у него какая-то странная. Что он делает-то, как ты думаешь, Хью?

Хью уже не ответил, понимая, что беседа закончилась. Его господин просто размышлял вслух.

– Ключом, вероятно, служит его рука, – продолжал лорд. – Думаю, расположение пальцев точно совпадает с канавками замка двери. А тело служит рукоятью, с помощью которой дверь сдвигается в сторону. Такие статуэтки-ключи делали еще в Египте, во времена первой хеттской династии.

Наконец лорд снова положил статуэтку в саквояж. На лице его появилось недовольное выражение.

– А этот профессор Смородинов – довольно странный человек, – задумчиво пробормотал Мак-Роберт, поскребывая подбородок. – Держал в руках ключ к несметным богатствам и почему-то им не воспользовался. Хотя проявлял к теме сокровищ Ахмет‑бея явный интерес, это видно по его работам.

– Может, он не знал, где находится вход в сокровищницу? – предположил Хью. – Или сломался, когда на его глазах в горах разбился коллега Афанасий Гусев?

– Это вполне вероятно. А может быть, профессор затеял какую-то собственную игру. Он выглядит простачком, даже идиотом. Но он совсем не так прост. Или я совсем не умею распознавать людей.

– Сэр, мне кажется, второе очень маловероятно.

– Да, иначе меня давно вышвырнули бы из секретной службы его величества к чертям собачьим, ха-ха-ха! Итак, если внимательно прочитать все его работы о сокровищнице Ахмет‑бея, то он нигде не пишет о найденном входе. Хотя Афанасий Гусев ясно писал в дневнике, что они приблизились к разгадке на расстояние одного шага. Он пишет также, что им предстоит подниматься по скалам при помощи альпинистского снаряжения на высоту до сорока футов. Это странно, потому что вход в пещеру находится у подножия горы.

– Выходит, они и в самом деле не нашли его? – снова предположил Хью.

– Это может значить только одно: кто-то из нас двоих ошибся и принял за вход в сокровищницу обыкновенную расселину в скалах…

– Уверен, что это не вы, сэр.

– Хочется надеяться. Ты сам помнишь, проход был весьма глубокий и скорее всего не природного происхождения.

– Да, сэр. А еще там пахло серой. Чувствовалось, что шайтан, не к ночи будет упомянуто его имя, где-то рядом.

– Точно! Видно, какие-то природные отложения, которые и стали причиной мрачного названия этих гор. Вообще забавно, как мы с тобой нашли это место, Хью. Помнишь?

– Да, сэр, отлично помню. Все благодаря рукописи, которую мы обнаружили в личной библиотеке турецкого султана.

– Да, рукопись мне очень помогла. Все же без содействия нашего посла в Турции султан меня бы и на порог не пустил. Будь на моем месте этот несчастный Смородинов, он бы еще отведал, как хлещут палками по пяткам верные мамелюки солнцеподобного турецкого правителя. Они ведь, хоть и обучаются теперь у нас в Оксфорде, в сущности, все еще дикари…

– Сэр, вы оказали честь султану своим визитом. Ведь он сам говорил, что ваши книги занимают особое место в его библиотеке.

– А ведь книги и вправду недурны, Хью! Ха-ха-ха!

– Они изумительны, сэр. Для меня большая честь, что вы упоминаете обо мне в своих рассказах.

– Ну а как иначе, Хью? Что бы я без тебя делал? Особенно после укуса этого чертового амазонского странствующего паука! Кстати, этот укус запросто мог убить меня, если бы ты не принял единственно правильное решение – сделать надрез на месте укуса, выдавить как можно больше крови и залить рану спиртом… Поэтому я и остался тогда жив, хоть и потерял способность ходить… Это ведь благодаря твоим сильным плечам мы пересекли Кордильеры, нашли золотой город инков, залезли в эти Чертовы скалы, наконец. А я только сидел в своей люльке да делал зарисовки местности.

– Это всего лишь мой долг, сэр.

– Долг… тогда я здорово перепугался. Ведь щель между валунами, куда свалилась фляга, казалась такой узкой! Какова оптическая иллюзия! Я еще просил тебя не лезть туда, все равно, мол, достать флягу невозможно. А ты взял и пропал, ха-ха-ха! Я едва не обделался, черт побери! Сначала потерял свою любимую счастливую флягу, потом верного друга и помощника, без которого я как без рук, даже, черт возьми, оправиться не могу толком… Думал, что так и помру там, среди этих Чертовых скал, сидя в своей походной люльке, ха-ха-ха!

– Сверху щель и правда выглядела совсем узкой, сэр. Но стоило мне спуститься чуть ниже, как моему взору открылась настоящая галерея. Фляга лежала прямо у ее входа.

– Дорогой мой Хью, а ведь фляга действительно оказалась счастливой! Если мы действительно по невероятному стечению обстоятельств нашли вход в тайник Ахмет‑бея, то империя получит в свое распоряжение богатства, цену которых даже невозможно представить, а главное – оружие, которое, если верить легендам, может поставить на колени весь мир!

– А вы, сэр, – славу и почет, которые невозможно представить.

При этих словах лорд с улыбкой потрепал верного слугу по плечу.

* * *

Во главе большого стола в кабинете губернского полицмейстера сидел сам Мамонтов, рядом – начальник губернского же жандармского управления подполковник Радевич, судебный следователь Швальбе, старший полицейский надзиратель Торопков, товарищ полицмейстера Коноплев, начальник сыскного отделения Назарский и консультант управления, доктор Георгий Родин.

После того как Мамонтов открыл совещание, Торопков кратко изложил результаты расследования.

– Все факты, ваше превосходительство, а также личное признание Гусева, сделанное им в присутствии господина Родина, говорят о том, что он и является убийцей Стрыльникова. Причина – желание отомстить за оскорбление действием, которое фабрикант нанес приемному отцу Гусева, профессору Смородинову. Как стало известно в ходе дознания, Стрыльников накричал на профессора и вышвырнул его за дверь, так что у того остались на теле кровоподтеки, которые увидел подозреваемый. Сам Гусев, опять же в присутствии господина Родина, упомянул о том, что он отправится на поиски клада династии Гиреев. С учетом того, что подозреваемый обладает профессиональными знаниями по истории и археологии, мы пришли к выводу, что он направился на поиски сокровищ в горный район Крыма, в район так называемых Чертовых скал. Я предлагаю отрядить туда команду сыщиков с целью поимки злоумышленника, а также нейтрализации смертоносного оружия, буде таковое найдено.

– Куда «туда»? – спросил Мамонтов. – Разве нам известно, куда конкретно направился Гусев? Эти Чертовы скалы могут тянуться на десятки верст.

– Шестнадцать верст, если быть точным, плюс еще Карадагский шлях, – ответил Торопков. – Нам несказанно повезло, что с нами согласился сотрудничать профессор Смородинов. Он обязуется помочь с арестом Гусева и утверждает, что может с точностью до полверсты указать место, где будет искать клад его приемный сын. Кроме того, он прекрасно знает эти места, не раз проводил там археологические изыскания, знаком с местной спецификой и особенностями ландшафта. К тому же, если эти сокровища действительно существуют и мы обнаружим их, профессор поможет нам в экспертизе подлинности и соответствующей оценке. Да и убийцу, вполне возможно, у него получится урезонить… Даст Бог, и пальбы удастся избежать, – закончил свою аргументацию Торопков.

– Звучит сомнительно, – покачал головой Мамонтов. – Может, лучше просто попросить помощи коллег из Таврической губернии? Оцепят эти скалы да и поймают мерзавца, как только он туда сунется.

– Мне кажется, ваше превосходительство, мы добьемся в этом деле куда больших успехов, если будем действовать осторожно и без излишней огласки и ажитации, – мягко ответил Торопков. – Как объяснил нам профессор Смородинов, район Шайтан-Калаяр весьма скалистый, и подхода, в обычном понимании, к нему нет. Туда надо подниматься со стороны моря в альпинистской обвязке – и только тогда можно выйти на плато в центре этих скалистых кряжей. А если снаряжать специальную полицейскую экспедицию, то такая операция неизбежно привлечет внимание и спугнет убийцу. Я считаю, что в данном случае это совершенно неоправданно. Нужно действовать быстро и неожиданно. Большие полицейские силы нам там совершенно ни к чему. Гусеву оттуда деваться будет некуда.

– Да и кому доверять-то? – как всегда громко брякнул Радевич, которому, кстати говоря, на совещании находиться было совсем необязательно. – Крымским болванам? Знаю я тамошнего полицмейстера – скотина, пьяница и шаромыжник. Нет уж, дудки! Гусев наш, нам его и брать. Я сам поеду!

– Куда это вы собрались ехать, Евгений Александрович? Что это будет за депутация? – со вздохом спросил Торопков.

– Как куда? – нисколько не смутившись, ответил Радевич. – Ловить преступника! Искать сокровища и адскую машину! Я ж тоже книги читаю, легенды знаю, как это «Зеркало» пол-Крыма выжгло!

– Это дело сугубо полицейское, Евгений Александрович, и жандармскому чину, пусть даже и высшему, там делать совершенно нечего.

– Как это нечего?! – Радевич от возбуждения даже вскочил со стула, отчего медали на его груди зашлись малиновым перезвоном. – Дело это не полицейское или там какое, а государственное, понимаете меня? – И шмякнул кулаком по столу, так что стаканы с чаем подпрыгнули. – Тут не до чинов, господа, и не до департаментов, и так далее! Тут честь государства на карту поставлена, простите мне этот каламбур, и так далее!

– Да ладно вам, Евгений Александрович… – улыбнулся Торопков. – Так уж и государственное дело, скажете тоже. Обычная уголовка. Убит хоть человек богатый, но уж никак не политический.

– А его военный завод?! – возопил Радевич. – Это политика! Подорвана мощь империи!

– Все, Евгений, уймись, наконец, – сказал Мамонтов. – Если кто-то из наших людей и поедет, то ты среди них будешь в последнюю очередь.

– Да как ты не понимаешь! Ведь баснословные же сокровища, а я слышал о них немало легенд… Они сейчас как никогда нужны Старокузнецку, да и всей империи… А «Зеркало», «Зеркало», шут его дери, и так далее! Совершенное оружие из древних легенд, которое чуть не уничтожило полмира! Сейчас на пороге войны нашей стране как никогда нужна…

– А ты, Евгений, как никогда нужен при встрече полковника жандармского корпуса из столицы, который будет у нас уже завтра по делу о поджоге зернохранилища!

– А вот это уже не по-товарищески, Сережа! – надул губы Радевич.

– Операция поручается Гавриле Михайловичу и вам, господин Родин. Смородинов поедет с вами в качестве проводника и консультанта. Я дам вам трех… нет, двух агентов… черт, как это все некстати, сейчас у нас каждый человек на вес золота…

– Не нужно агентов, ваше превосходительство, – тихо проговорил Родин. – Полагаю, что Смородинов сумеет убедить приемного сына сдаться. Если нет – я уверен, мы с Гаврилой Михайловичем сумеем найти эффективный способ нейтрализовать Гусева и транспортировать его для справедливого суда. В эти байки про сокровища я не верю, про древнее оружие тем более. Нам поставили задачу – найти убийцу русского фабриканта, вот и надо ее выполнить.

– Хорошо, – с некоторым облегчением кивнул Мамонтов. – Постарайтесь управиться за две недели. О ходе расследования телеграфируйте мне лично. Докладывайте незамедлительно о любых изменениях. Дело важное, серьезное… Ну, да не мне вас учить. Поступайте по ситуации. Выезжайте московским шестичасовым. А оттуда курьерским до Симферополя. Билеты, документы с чрезвычайными полномочиями и прочее заберете у Барсукова. Командировочные получите у бухгалтера, я отдам распоряжение прямо сейчас. С Богом, господа, – и Мамонтов встал, давая понять, что совещание закончено.

* * *

Родин сидел на столе и собирал разорванный в клочья листок со стихотворением.

Пожалуйста не бросай меня

Я потерялась

Я один чертовски

Адски пустынно

В никуда в низачем

В против

В зря

В отвечай

Замечай

Снимай

Срезай

Мои веки

Навеки

Закрой эту дверь

Я зверь

Отрежь меня

Поверь

Узнай

Открывай

Возьми и дай

Дороги… дорожи… Ворожи…

Люби

Обещай

Бери… принимай… давай

Звери… двери открой

Я твоя

В любви

Верь

Люби

– Родин, это дрянные стихи, – спокойно сказала Лилия. – Не собирай их. Не соединяй. И меня не надо собирать. Мир слишком быстр. И ты слишком быстр. У тебя есть цель. У мира есть цель. У меня – нет. Я – бездарность.

– Что с рукой?

– С какой рукой?

«Она опять под кокаином», – понял Георгий.

– А, с рукой? Я… порезалась.

– Лилия…

– Все хорошо, Родин. Ты – доктор. Поэтому я тебя и притянула, я – болезнь. Ты хотел меня вылечить. Но меня нельзя вылечить. Я неизлечима.

Георгий обнял девушку.

– Лилия… Опять кокаин… Зачем?

– У меня был приступ. Приступ равнодушия к жизни. Но пришел ты и опять меня спас. Мне уже не страшно. Ты уедешь, я знаю. Когда? Завтра? Сейчас?

– Завтра утром. Я должен…

– Да, я все знаю. Я знаю про тебя больше, чем ты сам. Ты должен спасти мир и своего друга Ивана… А еще меня… И Полиньку…

– Я вернусь через неделю. Это очень важное для меня дело, и я должен его закончить… Как только я вернусь, мы сразу с тобой поедем на воды. Тебе надо лечиться, отдыхать, писать стихи и картины… Я верну тебе радость жизни, только немного подожди… Всего недельку!

– Конечно, я подожду… Я же ждала всю жизнь, что же мне не подождать всего неделю? – Лилия его поцеловала. – Только у меня одна просьба… Не доверяй никому… особенно профессору… знаю я таких старичков… Предаст… продаст… И Иван тоже… все бывшие друзья, все самые любимые всегда продают… – Взгляд ее затуманился. – И ты предашь… и я…

Она заплакала, горько и безутешно, как тогда, в первый раз у него дома, и у Родина тоже защипало в горле.

– Лилия, милая, я тебя спасу, спасу… Только немного подожди…

Часть вторая

Глава первая

Декабрь 18** года, двадцать пять лет назад

Крым, Таврическая губерния

Скальная гряда Шайтан-Кюзгусси

горного комплекса Шайтан-Калаяр

Снежная буря надвигалась на Чертовы скалы. Старенькая палатка у подножия отвесной скалы просвечивала изнутри от невысокого пламени шведской спиртовой горелки. Порванный и зашитый в нескольких местах брезент трепетал на ветру, кое-как защищая пятерых исследователей, а точнее – трех с двумя половинками: проводника экспедиции рыбака Остапа Нестеренко, приват-доцента Старокузнецкого института Афанасия Гусева, его пятилетнего сынишку Ванюшу с товарищем-одногодкой Енюшей Родиным и «вечного аспиранта» сорокалетнего Дениса Смородинова. Молодому овдовевшему ученому сына оставить было не с кем – вот он и таскал его с собой во все экспедиции, мол, пусть историк растет. А в этот раз сынишка упросил взять своего друга Женю, такого же маленького любителя приключений.

Эта экспедиция должна была стать венцом карьеры Гусева и, без всякого сомнения, вывела бы в люди Смородинова. Представьте только! Малоизвестные провинциальные историки вышли на след сокровищницы Ахмет‑бея! Впрочем, след – это слабо сказано! Здесь все было пропитано древними схватками, бесчисленными богатствами и древним черным колдовством. Где-то, совсем рядом, израненный крымский разбойник пал бездыханным среди бесконечных пещерных лабиринтов, сжимая в окровавленных руках легендарное «Зеркало шайтана»! Алмаз, исторгнутый врагом пророка из недр земли людям на погибель!

Историкам не спалось, они шептались в спальниках, чем ужасно раздражали и Нестеренко и Ванюшу. Енюша же, не привыкший к таким большим переходам на свежем морозном воздухе, моментально заснул и сейчас тихо сопел с присвистом, как маленький чайник, выпуская из ноздрей тоненькие струйки пара.

– Афанасий Ильич-с, – простуженно скрипел Смородинов. Хоть он был старше коллеги почти на десять лет, почтительно называл его по батюшке, соблюдая субординацию как по положению, так и по достижению. – А что, ежели найдем мы «Зеркало шайтана», а оно нас и погубит?

– Трусов оно губит, Дениска, – отвечал Афанасий, терпеливо укачивая сына, – а храбрецам помогает! Бояться не надо никогда, тогда и в живых останешься.

– Папа! – прошептал Ванюша, тихонько, чтобы не разбудить Енюшу. – Папа! А расскажи мне легенду про «Зеркало шайтана»!

– Ваня, спи! – беззлобно прикрикнул Афанасий. – Я тебе тысячу раз ее рассказывал!

– Ну, расскажи в тысячу первый!

Нестеренко всхрапнул в седые усы, напоминавшие длинные клыки моржа.

– Розкажи, панич, и я зараз послухаю, – густым басом пророкотал он.

– Ну, слушайте, – улыбнулся Гусев.

Ему самому очень нравилась эта старинная легенда, тем более что здесь, среди крымских скал, витал ее древний и таинственный дух.

– В небольшой долине среди гор, спрятанная от всего мира, находится святая святых ислама – город Мекка и мечеть Месджед аль-Харам. Внутри ее стоит огромный черный куб – «камень» Кааба. Именно к нему больше тысячи лет пять раз в день обращаются взоры мусульман всего земного шара. В этом кубе находится «белый яхонт», который подарил Адаму сам Аллах. Но от людских грехов и страданий небесный камень стал черным как ночь.

– Це знаю. Це мени наши татары говорили, – улыбнулся Нестеренко.

– Да. Но мало кто знает, что враг рода человеческого решил не ударить в грязь лицом. На седьмом круге ада, в пламени Джахима, мерзкие демоны слепили из человеческих душ и корней ядовитого дерева Заккум кристалл, блестящий, как зеркало. «Смотрите, люди, – похвалялся шайтан, – как красив и ярок мой камень. Разве он сравнится с черным голышом, что сотворил Создатель?» Глупые люди приняли в дар волшебный кристалл. Но стоило их предводителю глянуть в самое его сердце повнимательнее, как пал он мертвым: все человеческие грехи отразились от зеркальной глади адского камня и прожгли насквозь слабую душу!

– Ой! – пискнул Ванюша, но не с испугом, а с восхищением.

– Много бед натворил камень шайтана, – продолжал Афанасий, подтягивая пуховый спальник Ванюше до самого носа. – Много племен и народов он истребил, когда воинственные военачальники, замотав глаза черными шелками, вслепую несли его впереди своего войска. Сеял он огонь и пламя до самого неба, стоило лишь его потереть. Но наконец шестеро царей, великих и храбрых воинов, решили навсегда скрыть его от человеческих глаз! Нашли они простодушное и незапятнанное пороками племя среди бескрайних пустынь и вручили им камень на хранение. Седобородый старейшина зарыл кристалл где-то за редкими юртами и передавал секрет из поколения в поколение, пока не прискакала туда тысяча разбойников под командованием самого Ахмет‑бея. Этот крымский злодей разграбил полмира, жег тысячами церкви, каравеллы, крепости и бастионы… что для него было ничтожное нищее племя? Он запытал всех до единого, нашел и забрал бесценный камень, обернув его дорогой парчой, и, когда с богатой добычей добирался до своих кораблей, именно здесь, среди Шайтан-Кюзгусси, настигли его казаки атамана Червеня. Бей даже не успел воспользоваться волшебным камнем и вместе с ним в ужасе спрятался среди пещер, где и нашел свою смерть… Тогда…

– Тише, паныч, – прошептал, словно паровой котел, Нестеренко. – Заснул твой хлопчик. Гаси керосинку.

– Ну и слава богу, – улыбнулся Гусев. – И мы ляжем. Покойной ночи.

– Перечекали б бурю, ваше благородие, – пробурчал рыбак, закутываясь в овечьи шкуры. – Старый Шайтан-Калаяр нежданных гистей нэ любыть.

– Нечего ждать. – Гусев закрутил рукоятку горелки, отчего в палатке стало совершенно темно. – Я уже все понял, вон с той стороны этой отвесной скалы… Как вы ее называете на вашем диалекте?

– Чортове Зеркало.

– Как есть зеркало. Блестит как алмаз! Только черная-черная. Вот мы туда заберемся и приступим к поиску… Вход должен быть где-то наверху, не видный постороннему глазу. Но в то же время на виду… Да и высота-то полверсты, смех один. Поди если брякнешься, отряхнешься да дальше побежишь! Только представьте, сокровищница Ахмет‑бея в полверсте от нашей палатки!

– Вы бы, Афанасий Ильич, не спешили в таких делах, – рассудительно ответил Смородинов. – Сокровища от нас никуда не убегут, они тут уже триста лет лежали и еще пролежат. А вот жизнью рисковать никак нельзя…

– Отстань, Дениска, – отмахнулся Гусев в темноте, – зануда ты! Бухгалтер ты, а не историк! Верить надо в себя, верить! В нашем деле мало знания, вера нужна! Все, ангела вам! Завтра подъем рано! – и он быстро чмокнул спящего сына, укрыл потеплее Енюшу и плюхнулся на подушку, скрученную из жесткого овчинного полушубка.

* * *

Когда в семье приват-доцента кафедры русской истории в Старокузнецком университете Афанасия Гусева родился сын, всем казалось, что нет на свете счастливее семьи. Но, увы, счастье – как костер перед бурей: горит, освещает все вокруг, а вдруг хлынул дождь, и не осталось ничего – только грязь и пепел.

Как Ванюше сравнялось пять годиков, поехал Афанасий Ильич в очередную экспедицию по пятам Ахмет‑бея – в печально известные Чертовы скалы. Да вернулся оттуда в гробу, с переломанными костями и черепом от падения со скалы. Не прошло и полугода, как умерла от горя жена Афанасия, красавица Анна Митрофановна. Сразу забыли о малыше и коллеги историка, у которых Ванюша играл на коленях, и даже декан факультета, обещавший принять одаренного мальчика после гимназии сразу без экзаменов. А вот адъюнкт Смородинов, на глазах которого разбился Гусев-старший, человек, с которым мало кто общался из-за его странноватых идей, взял мальчишку к себе и вырастил, выучил истории, воспитал и поставил на ноги.

Как водится, зима за зимой, лето за летом – пришла пора Ивану поступать в университет. Шестнадцатилетний Ваня с блеском прошел все вступительные испытания, поразив приемную комиссию глубиной и широтой познаний в области истории, естествознания и других наук, а также логикой мышления, не свойственной столь юному возрасту. Так Иван стал студентом историко-филологического факультета Старокузнецкого университета. Был он студентом способным, не самым первым, но одним из лучших на курсе. А его феноменальная память, трудолюбие и желание докопаться до самой сути вещей профессора приводили в пример даже слушателям других факультетов.

Сейчас Иван Гусев, адъюнкт кафедры русской истории Старокузнецкого университета, стал крепким мужчиной с черными волосами и черной ниткой усов под сломанным в студенческой дуэли носом. А его научный наставник, профессор и заведующий кафедрой Денис Трофимович Смородинов превратился в поджарого старика с лицом, обгорелым в научных экспедициях, из которых он не вылезал. Злопыхатели говорили, что южное солнце слишком сильно напекло плешь почтенного профессора, отчего в голове стали рождаться чересчур странные идеи. Но Иван знал, что это не так. Вместе со Смородиновым они продолжали изучать теорию, над которой трудился Гусев-старший: что найденные в Таврической губернии руины крепости Шайтан-Кале – это и есть последний форпост знаменитого Ахмет‑бея, в котором он собирал драгоценности со всего мира, чтобы отвезти их в дар своему господину, Селим-Гирею I. И именно там напали на бея пять сотен запорожских казаков атамана Червеня. Впрочем, это был еще не главный тезис, ибо эта теория в научном мире была не нова. А главное, то, что после пяти дней погони зарыл бей сундук с бесценным «Зеркалом шайтана» в пещере посреди скал, которые стали называть Чертовыми. Это тоже считалось небезосновательной легендой, но не более. Цель двух ученых – старого и юного – была дерзкая и безумная: найти место, где спрятаны сокровища Ахмет‑бея.

Только дело в том, что причины этих поисков были разные. Смородинов пытался заглянуть в прошлое. Гусев – в будущее.

Иван знал историю, но разлюбил ее, как только она забрала жизнь его отца. Когда ему исполнилось шестнадцать, он вдруг понял, что его раздражает это копание в черепках, это перебирание прошлого.

Смородинов говорил:

– Мой мальчик, только прошлое истинно! Настоящее эфемерно, а будущее может и не настать. Только оперируя прошлым, мы делаем сегодняшний день настоящим и превращаем будущее в реальность!

Мальчик кивал, но думал по-другому:

– Нет, Денис Трофимович! Это прошлого нет, а историки крутят его как хотят. А вот настоящее есть, и только оно определяет, каким быть будущему. И уж конечно, не с помощью исторических наук!

Примерно тогда Иван вместе со опекуном посещал столичную конференцию специалистов по скифо-сарматским поселениям. Прения ученых мужей гимназисту надоели, и он, сославшись на мигрень, попросился у профессора погулять по столице. Увлеченный дебатами, Смородинов отпустил юношу.

Иван долго бродил по Невскому и наконец оказался на выставке тогда еще неизвестного ему мецената Яхонтова, которая изменила его жизнь. Это была выставка самодвижущихся повозок. Иван как зачарованный любовался диковинными аппаратами и ушел из здания, лишь когда его уведомили, что выставка закрывается.

Смородинов, к счастью, ничего не заметил – он был занят своими дискуссиями. Так умер историк Иван Гусев и родился ученый Иван Гусев.

Все вдруг в голове у гимназиста стало на свои места. История – лишь средство для великих научных свершений. Сейчас, в преддверии двадцатого века, столько великих свершений предстоит сделать! Открыть новые газы и сплавы металлов, создать самые совершенные виды транспорта, пробраться в самую глубину клетки и атома, пересечь Вселенную на кораблях астронавтов, изобрести лекарства от старости, создать искусственную пищу, чтобы люди не знали голода… Разве такие великие планы сравнятся с поисками мифических шайтановых зеркал? Уж лучше самому делать историю, чем ею заниматься. Чтобы потом, через тысячи лет, другие Смородиновы изучали твои великие дела. Вот ради этого стоит жить. А история – что ж, пусть это будет первой ступенькой человека, который перевернет мир.

* * *

Легко сказать – перевернуть мир. Годам к тридцати Иван понял, что, скорее всего, мечты о великом открытии или изобретении так и останутся мечтами. В двадцать лет мечтается легко и глобально, а вот когда ты понимаешь, что первая часть твоего пути проиграна, мечты сменяются угрюмыми думами о том, что реальность не такая уж и радужная. Не было у Ивана таланта первооткрывателя, не было, хоть ты тресни. Сотни лекций по физике, химии и механике посетил он в университете, но все посещения заканчивались плачевно: он или засыпал, или просто терял нить повествования. Единственное, что ему удалось изобрести, – так это автоматическое сито для археологических раскопок, которое просеивало песок при помощи ручного привода или моторчика. Но Смородинов отнесся к этому очень равнодушно, намекнув, что вручную перетрясать песок куда сподручнее. И был в сущности прав: изобретение оказалось абсолютно бесполезное, никому не нужное и совершенно местечковое. Смешно даже говорить о какой-то революции в научном мире.

Иван совершенно отчаялся, мысли о собственной бесполезности и никчемности сводили с ума. Выручил в очередной раз его величество случай.

Совершенно случайно в читальном зале университетской библиотеки Ивану попались столичные «Ведомости» с очень интересной статьей на первой полосе. В ней говорилось об известном меценате Яхонтове (кстати, уроженце Старокузнецка), получившем титул почетного члена Академии наук России. Филантропичный миллионер тратил свои барыши не на певичек и золотые ватерклозеты, а на финансирование самых интересных разработок отечественной науки. Именно благодаря Яхонтову удалось прорваться из нищеты великому ныне физиологу Григорию Гутлерову, именно он выдал на исследования фантастическую сумму – полмиллиона золотом – никому не известному в начале века Тимирязеву. Сам Яхонтов, по его словам, в науке почти не разбирался, но верный нюх делового человека подсказывал фабриканту, куда именно вкладывать капиталы, – и покамест никогда не подводил. Статья была посвящена тому, что один из «птенцов» Яхонтова, астроном Киршбаум, назвал в его честь одну из звезд.

Тут-то и понял Иван, что если ему не удастся стать великим ученым, то хотя бы тем, кто стоит рядом с великим ученым, этаким доктором Ватсоном при Шерлоке Холмсе или Санчо Пансой при Дон Кихоте. Лучше быть вторым в Риме, чем сотым в деревне.

После десяти лет терзаний и метаний по различным кафедрам естественно-биологического и физико-математического факультетов Иван наконец определился. Самым важным открытием для человечества может стать, конечно, не открытие эрзац-хлеба, который бы стали продавать еще дороже, чем настоящий, и не способ получать энергию из солнца или ветра. Все это полумеры: голодному человеку нужна не рыба, которую он слопает за минуту, и даже не много рыбы, которую он слопает за неделю, а остальное выкинет, ему нужен неиссякаемый источник, да чтобы никто его не смог отнять. Спасти человечество от голода, нехватки земли и братоубийственных войн могло лишь открытие новых плодородных земель – за пределами стратосферы. Гусев решил, что должен войти в группу молодых исследователей космоса – любой ценой.

Дальше было штудирование литературы. Иван давно наблюдал за разработками калужского ученого Константина Циолковского. Летательные аппараты, покоряющие просторы космоса, пленили молодого историка. Он взахлеб прочел художественную повесть «Грезы о земле и небе» о других мирах, разумных существах с других планет и об общении землян с ними, а публикацию в журнале «Наука и жизнь» «Аэроплан, или птицеподобная (авиационная) летательная машина» выучил буквально наизусть. После этого было новое открытие – публикация в «Научном обозрении» труда Циолковского «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Там были изучены навигационные механизмы, поставка и транспортировка топлива, а также убедительно доказано, что единственным аппаратом, способным совершить космический полет, является ракета. Потом – книга А. П. Федорова «Новый способ воздухоплавания», в которой говорилось об освоении космоса в безвоздушном пространстве.

Дождавшись, когда профессор уедет на недельный симпозиум в Саратов, Иван купил билет до Калуги и добрался туда ровно через сутки. Ему быстро подсказали, где живет странноватый преподаватель епархиального училища, и вот уже скоро Иван стучался в двери небольшого домика на Коровинской улице.

Как оказалось, молодой ученый был не таким уж и молодым, как о нем писали в газетах.

– Молодой ученый – это тот, чьи теории пока не подтверждены, – уже потом, когда они познакомились и пили чай на веранде, заметил Циолковский. – А большинство моих теорий, увы, так навсегда и останутся записями в этой толстой тетрадке.

– Но я готов вместе с вами делать любые опыты! – пылко вскричал Иван, чуть не опрокинув розетку с абрикосовым вареньем. Константин Эдуардович плохо слышал, но из уважения к собеседнику держал свою слуховую трубку на коленях, отчего Гусеву приходилось кричать. – Я буду с утра до вечера изготовлять любые детали, буду строгать, пилить, шлифовать! Я привык к невзгодам, я могу жить прямо в лаборатории! И когда у нас получится корабль астронавтов, готов первым стать на его борт, пусть даже и риск будет равен ста процентам! Вы… вы примете меня к себе в ученики?

– Вы храбрый юноша, – с грустной улыбкой отвечал ученый, – и мне очень жаль, что я отвечу вам отказом. Я вовсе не хочу, не имею права делать вас несчастным, заставлять вас хоть как-то повторять мою судьбу. Сам я буду продолжать работать, конечно, буду изобретать, но только один, потому что мне кажется, что неудача преследует меня по пятам. Судите сами: моя научная деятельность началась с довольно неудачной работы «Графическое изображение ощущений», где я математически обосновал идею бессмысленности человеческой жизни. Рукопись, которую я отослал в тысяча восемьсот восьмидесятом году в журнал «Русская мысль», не напечатали и не вернули. Признать бы мне это как знак и бросить все к чертям! Нет, я разработал кинетическую теорию газов. Я передаю со студентом рукопись «Теория газов» в Русское физико-химическое общество – и что же?

– Что? – повторил Иван.

– Мне отвечает сам Менделеев: кинетическая теория газов открыта двадцать пять лет назад трудами Клаузиуса, Больцмана, Максвелла и Ван-дер‑Ваальса. Этот позор стал следствием моей дикой наивности и неопытности. Тем не менее я продолжаю исследования. Мою статью «Механика подобно изменяемого организма» профессор Анатолий Богданов назвал сумасшествием. И так далее, и так далее…

– Но ведь вы были так молоды! – вскричал Иван. – И потом ваши работы все же были изданы!

– Через десять лет!

– А ваши труды об управляемом металлическом аэростате…

– Да уж, – горько усмехнулся Константин Эдуардович, – я помню этот кошмар. Позорная неудача в Обществе любителей естествознания, потом пожар, потом наводнение, потом провал в Русском императорском техническом обществе. Как они там сказали? «Все-таки пока металлические аэростаты устраивать очень трудно. Аэростат – игрушка ветра, а металлический материал бесполезен и неприменим… Г-ну Циолковскому оказать нравственную поддержку, сообщив ему мнение общества о его проекте. Просьбу же о пособии на проведение опытов отклонить». Эх! Все пришлось делать на свои средства! И модель аэростата, и туннель для измерений аэродинамических показателей летательных аппаратов. Даже книгу я издавал за свой счет и с помощью нескольких верных друзей…

– Да, я читал, это просто… – прошептал Иван.

– Зато мои идеи очень понравились немцам. Наш военный министр пригласил в столицу австрийского изобретателя Шварца, а в комиссию технического контроля за его разработками управляемого аэростата вошли Поморцев и Кованько, мои оппоненты из Русского императорского технического общества. Через несколько лет немецкий граф Фердинанд Цеппелини купил у Шварца патент и сумел наладить выпуск цеппелинов.

– Но ведь ваши труды вышли куда раньше шварцевских!

– Это немного утешает, не так ли? Но это только малая толика моей карьеры ученого. Трое моих детей умерли во младенчестве. В тысяча девятьсот втором году мой старший сын Игнаша, талантливый и способный… студент Московского университета… отравился цианистым калием… И это еще не все… Во время разлива Оки мой дом затопило, машины, экспонаты были выведены из строя, было потеряно безвозвратно множество расчетов и рукописей. Ей-богу, начало двадцатого века для меня куда хуже страшного и темного детства, когда я потерял слух после скарлатины. Вот такие испытания от любви своей посылает мне Господь. Но я не ропщу, нет. Я буду работать, хотя смутно верю, что о моих мыслях вспомнят после моей смерти… Ну, а если вернуться к вашему предложению, скажу одно – понадобятся средства, которых у меня и, надо понимать, у вас нет и не будет. И правительство можно понять: на носу война, да тут еще эти волнения… А средства нужны немаленькие… Да кроме того, сейчас куда важнее строительство вооруженных аэростатов или вездеходов, то есть механизмов, пригодных для ведения военных действий. Ракеты для межпланетных путешествий кажутся абсолютно не нужными. Тратить на них деньги в такое время может только безумец. Стране нужно оружие, которое способно уничтожить наших врагов. А я, старый миролюбивый человек, не умею, да и не хочу изобретать оружие.

Иван пригорюнился, а потом его осенило:

– Безумец? А что, если попросить помощи у меценатов? Я знаю, что есть у нас десятки миллионщиков, которые вполне могут вложиться в это дело. Особенно когда узнают, какие выгоды оно может принести!

– Увы, тут подачками богачей не обойдешься, – покачал головой Циолковский. – Я общался с Демидовым, Путиловым, Яхонтовым, Третьяковым, даже с этим пьяницей Стрыльниковым. Обещал им золотые горы. Но увы, денег нужно слишком много даже для них, а шанс, что дело выгорит, слишком невелик для деловых людей подобного сорта.

– Сколько же нужно денег? – дрожащим голосом спросил Иван.

– Ну, для того, чтобы завершить теоретическую и практическую часть исследований, понадобится, как минимум, сто тысяч золотом. Ну а потом, собственно строительство корабля – это, как минимум, миллион. Впрочем, следует быть реалистами, скорее всего, в космос полетит не первый и не второй аппарат, а пятый или десятый… Десять миллионов на летательные аппараты – непозволительная роскошь для России. А если говорить о целом космическом флоте, как вы изволили упоминать, то это уже сто миллионов, то есть мечты настолько фантастические, насколько и мои теории. Я не имею права давать вам хоть какие-то надежды. Занимайтесь своей историей – это вещь надежная. Я думаю, лет через десять господа из военного министерства обратят внимание на мой проект, потому что у немцев, англичан и, возможно, американцев наверняка будут куда большие успехи на космическом поприще. – Ученый протер очки и добавил: – Или изобретите оружие, которое можно поставить на мои летательные аппараты. Тогда будут деньги, будут заводы, будет производство… Увы, нашей стране пока нужна только война.

Ивану ничего не оставалось делать, как вернуться в Старокузнецк и ждать, когда Циолковский раздобудет десять миллионов золотом, иначе говоря, когда рак на горе свистнет. Сам он изобрести оружие, по совету ученого, конечно не смог, хотя очень пытался. Потом Гусев как-то смирился с тем, что никогда ему не стать великим астронавтом, и снова принялся вяло помогать Смородинову в его раскопках, продолжая мечтать, как же все-таки эти злосчастные деньги попадут в его руки.

К примеру, проезжает почтовая карета с конвоем. И как раз перевозит какую-нибудь фантастическую сумму вроде годового бюджета области или экспедирует векселя и облигации. Иван проходит мимо, с открытым ртом глядя на гигантский конвой из конных жандармов. И вдруг из подворотен вылетают террористы из революционной боевки. Взрывы, стрельба, насмерть перепуганный Иван забился за какую-то бочку, падают люди, хрипят лошади… И вдруг все стихло. Иван вылезает из своего укрытия и видит ужасную картину: все люди мертвы – и жандармы, и революционеры. У кого разворочен живот, у кого разбита голова, кто прошит пулями. Карета развалилась от взрыва, и на земле валяются пять… нет, шесть мешков, битком набитых ассигнациями. Иван хватает мешки, бросает их вповалку на круп уцелевшей лошади и, ведя ее в поводу, рысцой бежит к выезду из города…

Или еще, к примеру. Пригородный поезд, вагон третьего класса, последний ночной маршрут. Иван дремлет на последней лавке, совсем не замечая, как сзади него тихо переговариваются трое деловых людей (он даже придумал их клички, вот как!).

– Ну что, Рваный, поклон тебе от старого Цыгана. Привез ли ты подарок для арестантов мордовской тюрьмы, как тебя просили?

– И тебе не хворать, Бесенок. Деньги мы собрали, да не столько, сколько просил Цыган. Не обессудь уж…

– Нешта, нешта. И на том спаси Христос. Только вот и тебе от Цыгана подарочек, чтобы лишнего не болтал где не надо…

И тут – раз! два! Только и слышит Иван глухие удары ножом в тело, да захлебывающиеся крики, да гулкие выстрелы в упор. Смотрит – ан все трое уголовников уже лежат мертвые, только стоит перед ними на лавке дешевый портфель «чертовой кожи», распухший от золотых империалов! Иван хватает чемоданчик, оглядывается – вагон пустой. Он открывает дверь и на ходу выпрыгивает в темноту…

Сотни раз Иван прокручивал в голове эти соблазнительные истории с разными сюжетами и одинаковым финалом. Вот он изменяет внешность, скрывается от преследующих его злодеев, путает следы, добирается на перекладных в другие города, заграницу, где можно у заветных людей превратить кровавые деньги в законные, хоть и потерять на этом десять процентов, а потом возвращается другим человеком под другим именем и занимается тем, ради чего стоит жить: строит космический флот.

Глава вторая

Если человеку не нравится его работа, не нравится его семья, не нравится его быт и вся его жизнь, то единственное, что у него остается, – это мечты. Несчастны те, кто не может мечтать, и, наоборот, беспримерно счастливы люди с богатым воображением, для которых мир грез становится куда более реальным, чем унылая явь. Иван мечтал о миллионах, когда рылся в глине, когда перетряхивал решета, когда смахивал пыль с костяшек и черепков, когда пересчитывал наконечники стрел и кольчужные кольца, когда помогал своему опекуну организовать выставку с кажущимся бесполезным «Золотым витязем». И жизнь немного окрашивалась для него в радужные краски.

И вдруг все эти мечты стали чуточку ближе, стали куда более осязаемыми и материальными. Случилось это в тот день, когда к нему в каморку спустился профессор Смородинов, возбужденный и радостный.

– Ванюша, мальчик мой, это свершилось! Не зря погиб ваш отец, мы осуществим его мечту! – и он в возбуждении плюхнулся на единственное кресло.

– Что случилось, Денис Трофимович? – вскочил Гусев.

– Этот Стрыльников, ну наш полупреступный миллионер… Ох, дайте отдышаться! – Он отхлебнул чай из поданного ему приемным сыном стакана и продолжил: – Стрыльников купил на швейцарском аукционе ту самую карту сокровищ Ахмет‑бея! То есть она все-таки существует! Она есть! И она находится в трех верстах от этого дома! Сам по себе «Витязь» – никчемная статуэтка, но, по легенде, вместе с картой он поможет найти сокровища и «Зеркало»!

– А откуда вы узнали? – спросил Гусев.

– Да как узнал… как узнал? Ну конечно, этот мужлан не разобрался в карте, и это понятно, карта-то должна быть с секретом! И его наверняка не так-то просто разгадать! Стрыльников начал искать специалистов в этой области, ну и кого он мог найти? Ха-ха! Этого столичного выскочку Белоцерковского, саратовского маразматика Барабанова, откуда-то выискал лорда Мак-Роберта из Глазго, можно подумать этот великий ученый поедет сюда ради стрыльниковских копеек, ну и вашего покорного слугу!

– Браво! – вскричал Иван.

– Ну, пока рано кричать «браво», – улыбнулся старик, – но шансов более всех именно у меня, ведь мы живем совсем рядом с этим крёзом! И сегодня вечером за мной заедет экипаж, я еду к Стрыльникову расшифровывать карту сокровищ Ахмет‑бея! Сокровища и «Зеркало» у нас в руках! Вот приглашение!

– Ура! – подпрыгнул Иван и захлопал в ладоши.

– Ура! – закричал профессор и тоже подпрыгнул, правда не так высоко.

В Ивана словно вселилась искорка жизни. Да, сокровища Ахмет‑бея – это не скифские бабы, не ржавые наконечники. Это – почет и слава, деньги и уважение. Это, в конце концов, окончание отцовского труда. Это, черт побери, то самое неведомое оружие, которое можно установить на аэростаты Циолковского.

Долгое время Иван и профессор безуспешно пытались найти хоть какие-то дополнительные сведения о кладе и постоянно натыкались на информацию о таинственной карте. Информация была, а карты – не было. Наконец они свыклись с мыслью, что карты не существует и что тайну богатств Ахмет‑бей унес с собой в могилу, так и не оставив никаких записей, где же находится лаз в пещеру.

Пробовали они найти лаз в пещеру наудачу, сами. Иван провел в Черных скалах в общей сложности десять месяцев, но так и вернулся ни с чем. Отвесные скалы были покрыты глубокими трещинами и расщелинами, как морщинистое лицо дряхлого старика. Расщелины – узкие, глубокие, с острыми краями – тянулись от скалистой земли до высоких вершин. Иван несколько раз чуть не разбился, пока не пришел к тому же выводу, что и Смородинов и десятки других исследователей: найти лаз в сокровищницу без карты не представляется возможным. Либо исследователь должен быть очень, очень удачливым.

И вот наконец-то такая удача подвернулась!

Весь вечер Иван томился в своей келье, бегал взад-вперед, ожидая триумфального возвращения опекуна. Однако время шло, а экипажа Стрыльникова из окна все не было и не было видно. Наконец показался сам профессор, только шел он пешком, еле волоча ноги, опираясь на какую-то палку и сильно хромая. Иван словно окунулся в ледяную прорубь. Что случилось? Ограбили? Избили?

Он бегом спустился по винтовой лестнице и нашел приемного отца, обессиленно сидящего на ступеньках у парадного входа.

– Денис Трофимович! Что произошло?! – закричал Иван, поднимая Смородинова под мышки.

– Я… меня… – кашляя, пробормотал несчастный.

– На вас напали грабители?

– Да… то есть нет… Я упал… упал с лестницы… там скользко, грязно на лестнице было, я и упал, поскользнулся…

– Где скользко? – нахмурился Иван, продолжая тащить старика наверх по ступенькам. – У Стрыльникова? Почему же там грязно?

– Нет-нет, – быстро залепетал Смородинов, – не у него. Я… решил зайти в университет, в библиотеку… кое-что проверить… А у нас там темно и не убрано после дождя… дворник наш, Равиль, вечно грязь развезет, а потом валяется у себя в каморке… Черт возьми, как спина-то болит…

– Не сломали ли вы чего? – спросил Иван.

Рассказанная история показалась ему очень неубедительной. Он сам только сегодня был в библиотеке и ясно видел, что дворник Равиль тщательно убрал лестницу после вчерашнего дождя. Лестница и впрямь была крутовата, но перила очень прочные, так что профессор точно солгал. Зачем?

– А что Стрыльников? – наконец спросил Гусев, укладывая профессора на кушетку. – Так, сперва лед… Хотя где сейчас найдешь льда. Где тут у вас лежал барсучий жир? Давайте я вам сделаю компресс. И доктора, доктора надо позвать непременно! Енюшу Родина! Я сейчас сам за ним побегу! Завтра же открытие выставки!

Смородинов кое-как снял через голову сорочку. Вся спина его была покрыта багровыми кровоподтеками, но перелома вроде не было.

– Стрыльников… мы пообщались… Но в итоге я предпочел уйти, потому что не привык общаться с людьми, столь малосведущими в науке.

– А карта? Карту-то вы видели?

– Карту… карту… – Смородинов замолчал.

– Что карта? Настоящая?

– Думаю, что нет, – наконец сказал профессор. – И вообще, Ванюша, лучше выкинуть ее из головы. Ну сами посудите, откуда карта сокровищ Ахмет‑бея могла появиться на швейцарском аукционе? Чушь! Какая-то подделка.

Но его бегающие глаза горели таким блеском и говорил он так скомканно и смущенно, что Иван сразу все понял. Лгать Смородинов никогда не умел. Карта настоящая, в этом не может быть никаких сомнений. Но это еще не все. Скорее всего, Стрыльников повздорил со стариком и… Прямо на жилистом плече, поросшем седым волосом, Иван увидел багровый отпечаток огромной пятерни. Все вопросы отпали. Даже стало понятно, зачем старик решил скрыть это оскорбление: кто такой престарелый историк и кто такой Стрыльников? Да ко всему прочему в последнее время фабрикант оказался в немыслимой милости у власть имущих и, по слухам, получил от военного министерства миллионный подряд, да такой, что свои сталелитейные заводы, и без того одни из крупнейших в империи, собирался еще достраивать и укрупнять. Да что министр, сам государь благословил его начинания и выдал из личной казны крупную сумму… Про полицмейстера-то вообще смешно говорить. Стрыльников в управление пару раз дверь ногой открывал, все видели. А у профессора на новые штаны денег не хватает, не то что на адвоката…

– Осторожней бы вы, Денис Трофимович, – со вздохом сказал Иван, – ведь в ваши годы насмерть убиться можно! А лестница и впрямь вся мокрая была, я сам вчера чуть не сверзился! Гнать этого Равиля надо в три шеи, бездельника!

Старик тоже вздохнул, но куда горше. Он лежал на животе и не мог видеть, какой яростью и решимостью пылали глаза его ученика, накладывавшего компресс.

* * *

У Ивана наконец-то все определилось. Он начал работать с удвоенной энергией и на его щеках появился румянец. Жизнь снова обрела смысл, а история с археологией снова стали важнейшими из наук, причем польза их была не призрачной, как пыль, покрывающая старые фолианты, а совершенно материальной – такой, как звон золотых дукатов и блеск драгоценных камней. «Рановато списывать со счетов историю, – думал Иван. – Я сделаю так, что она профинансирует будущее».

Быстро вспомнился подзабытый фарси, да и казавшаяся некогда скучной работа с архивами и преданьями старины глубокой теперь стала захватывающей и увлекательной. Ивану во что бы то ни стало нужно было найти «Зеркало шайтана» и начать строить аэрофлотилию, ведь теперь это вдруг стало более чем возможным.

Правда, для этого нужно было убить Стрыльникова и забрать у него карту, но это радовало Гусева еще больше. Ко всему прочему, сносить оскорбление, нанесенное фабрикантом его опекуну, каким бы нелепым тот ни был, Иван не собирался.

Долгие дни подготовки к операции пролетели в Ивановой голове как один час. На какие хитрости и подлости он только не пускался, чтобы вожделенная карта оказалась у него. Но все было тщетно, и оставалось только одно – добыть карту с боя. Что ж, это только упрощало дело.

За несколько дней до торжественной демонстрации «Золотого витязя» Иван работал в университете, помогая Смородинову проверять результаты весенней сессии. Кафедра истории находилась точно напротив ректората, и было прекрасно видно, как крутится на стуле толстый секретарь ректора Андрей. Дождавшись, пока Андрей уйдет в буфет за чаем, Гусев прокрался в приемную, взял телефон и попросил барышню на коммутаторе соединить его с усадьбой Стрыльникова. Трубку взял, скорее всего, Турнезен. Сухой тенор с сильным немецким акцентом произнес:

– Приемная господина Стрыльникова.

Иван начал говорить хрипловатым быстрым голосом:

– Передайте своему хозяину, что в Старокузнецке есть специалисты, способные дать ответ на интересующий его вопрос…

– Простите, но я не имею чести…

– Просто передайте это господину Стрыльникову, вот и все. Ему вышлют приглашение на банкет в краеведческий музей. Пусть приходит вместе с артефактом, там он получит ответы на все интересующие его вопросы.

План был очень прост. Иван хотел отвести Стрыльникова на задний двор музея, где была рассыпана куча песка. Там нанести ему удар саблей половецкого мурзы, забрать карту, а тело спрятать в песок. Затем прийти туда же ночью, вывезти труп на тележке к лесу, к Заболоцкой пади, где только что закончились раскопки, и бросить прямо в огромную трехсаженную яму. И засыпать.

Однако день пошел наперекосяк с самого утра. Иван убирал в шкаф бутылочки с чернилами, когда у стула все-таки подломилась ножка, Иван упал и вылил все три унции чернил прямо на свое парадное платье, приготовленное для сегодняшнего мероприятия. Второй и последний приличный комплект одежды Иван отдал прачке. Оставался только рабочий вариант, в котором работали на раскопках. Идти в нем на выставку было неприлично, да и коленки на штанах уже давно вытерлись до зеркального блеска. Гусев долго ходил по комнате взад и вперед, пытаясь изобрести выход из сложившегося положения. Ответ пришел сам собой, вместе с соседом по этажу Емелей Чудовым. Он постучался к Ивану, не дожидаясь ответа, отворил дверь и, просунув в щель свою чубатую голову, громко сказал:

– Здорово живешь, Иванушка!

– Да не особенно, – буркнул Иван в ответ.

– Солнышко встало давно, а ты все в исподнем ходишь. Чего случилось-то?

– Да платье чернилами залил. Идти не в чем. Впрочем, неважно. Говори, чего пришел, без тебя тошно, – так же невежливо отвечал Иван.

– Дай рубалек, братец! – простонал Чудов. – С похмелья помираю, а жалованье только завтра выплатят! А мы вчерась все с ребятами прогудели! Чего хочешь дам! Завтра ж и верну все подчистую!

– Нету у меня рубалька! Тем более на пьянку.

– Ну дай, Ванюша! Я ж знаю, у тебя, куркуля, точно в жестянке из-под ландринных конфект припрятано полсотенки. Не жадись, голубчик, знаешь же, что я никогда не обманывал, сказал, что верну, значит, верну. Хочешь, я тебе свое платье праздничное дам? У меня нынче выходной, так что бери, мне ничего не жалко!

Сделка состоялась. Иван вынул из конфетной коробки целковый и передал его Чудову. Тот сразу помчался к себе в комнату и тотчас принес Ивану свой праздничный наряд: картуз белоснежного сукна с длинным козырьком, темно-синюю поддевку немецкого покроя, ситцевую крапчатую рубаху и плисовые штаны в мелкую полоску.

– Емеля, так я ж буду как приказчик, если это надену! – вскричал Иван.

– Ну а что ж такого? – удивился Чудов. – Так и есть, истинный приказчик. А кем же тебе быть, ежели я и есть приказчик шокинской лавки и это моя самолучшая одежда?

– А, черт с тобой, – махнул рукой Иван, принявшись примерять рубаху. – Иди травись. Вечером назад принесу.

– Да смотри, не замарай! – крикнул Чудов, топоча по лестнице сапогами.

Когда Иван пришел в музей в новом обличье, никто его не узнал. Даже швейцар Андреич, с которым только вчера Иван пил чай, хмуро сказал:

– А вы, сударь, насчет закусок, что ль? Так наверх проходьте, в кабинеты, к господину директору.

Тогда Иван подумал, что все складывается не так уж и плохо. Как оказалось позже, он ошибся.

Еще когда он шел к музею, у него опять страшно разболелся зуб. Видно, кончилось действие таблетки, выданной Родиным. Уже в помещении боль стала такой зверской, что пришлось по совету опекуна положить в рот шалфеевую примочку и перемотать голову расшитым рушником, найденным в зале русской истории и культуры. Народа оказалось куда больше, чем нужно, что сильно осложняло операцию, приехал даже на своей коляске лорд Мак-Роберт с телохранителем. Повсюду суетились журналисты, и приехавший под конец Стрыльников затерялся в толпе. Фабрикант был уже слегка выпивши. Он небрежно швырнул в кружку для нужд музея помятую тысячную ассигнацию и сразу кинулся к столу. Престарелый же лорд на своей коляске закрыл выход к площадке, откуда вели лестницы к парадной двери и ко двору. Перед ним крутился полосатый газетчик с блокнотом. Иван не мог найти себе места в своем наблюдательном пункте в кабинете директора (он сослался на сильную боль и спрятался там в самом начале мероприятия). Наконец Стрыльников вышел из импровизированного буфета, поводил взглядом туда-сюда, громко рыгнул и проревел:

– Ну и где этот чертов специалист? Велю к Жюльке запрягать.

Затем развернулся и потопал по парадной лестнице к выходу.

Ивану ничего не оставалось делать, как следовать за ним. Саблю мурзы он оставил в кабинете и только снял со стены длинный средневековый стилет. Когда Гусев выбежал на улицу, чуть не сбив с ног полосатого писаку, экипаж Стрыльникова уже поехал в сторону ресторана. Иван прыгнул в какой-то тарантас, приказав ваньке следовать «вон за тем господином». Оставалось только импровизировать.

Оказавшись перед рестораном, Иван неожиданно почувствовал, что его блестяще выверенный план очень даже близок к провалу. Да, скорее всего Стрыльников захватил карту с собой, но, находясь всего в десятке саженей от Гусева, она в то же время была несказанно далеко.

Что же делать? Надо было придумать, где совершить возмездие и куда спрятать тело до наступления темноты. Иван неспешно, изображая праздного гуляку, принялся прохаживаться вокруг ресторана. Ему снова повезло: среди благолепных прудиков и газовых фонарей нашлась неприметная тропинка. Она упиралась в забор, но цепкий глаз археолога сразу увидел – доски висят, что называется, на соплях. Он быстро раздвинул их в разные стороны и ловко просунулся в образовавшийся лаз. На его счастье, двор словно предназначался для темных делишек. Свет фонарей туда почти не проникал, повсюду было грязно, а вдали высилась незыблемой скалой куча дров. Рядом с ней валялись вверх колесами две тачки: на четырех колесиках и на трех.

«Наверное, это вотчина местного дровосека, – подумал Иван. – Отлично. Тело Стрыльникова можно спрятать в этой куче дров. А ночью прийти сюда, позаимствовать одну из тачек, перетащить труп к Заболоцкой пади, отсюда до нее даже ближе, чем от музея. Только придется перевозить тележку по мостику».

Избушка дровосека находилась вдалеке, да и позади кучи дров оказался небольшой закуток, образованный углом забора, поэтому Иван нисколько не сомневался, что неведомый обладатель тачек ему не помешает. Он забрался в закуток, расшвырял полена в разные стороны так, чтобы труп Стрыльникова можно было сразу завалить дровами, еще раз хорошенько огляделся и двинулся к ресторану.

Из парадной двери то и дело выбегали взмыленные работники, что обслуживали фабриканта. Стрыльников, как видно, гулял по-крупному. Одного мальчишку послали запрягать мерина – мчать за шампанским к Филистратову. Другого – на Старый рынок, принести жирного гуся, непременно живого.

Иван глядел на это со скамеечки под фонарем, изображая отдыхающего гостя, который раздумывает: заходить ему или нет. При этом он вынул из наплечной сумки свой любимый блокнот. Стрыльникова надо было как-то выманить, и Иван, недолго думая, написал, сильно надавливая на карандаш:

Милостливый государь,

глубокоуважаемый господин Стрыльников!

Я имею честь повторно донести до Вашего сведения информацию особой важности, касаемую интересующего Вас дела. К сожалению, встреча в музее не удалась по не зависящим от меня обстоятельствам. Ежели сей предмет Вас по-прежнему занимает, соблаговолите выйти сейчас во двор.

Ваш друг

P. S. Если Вас не затруднит, то прошу оную записку уничтожить.

Затем он вырвал исписанный лист и крепко задумался. Лично отдавать записку ни в коем случае не следовало. Зачем экспонировать себя перед десятком гостей? Это ведь свидетели, а внешность у него уж больно приметная. По-хорошему, записку надо передать с мальчишкой или швейцаром. Но за это придется сунуть, как минимум, целковый, ресторан-то первоклассный! Как назло, у Ивана в кошельке осталось только два рубля с полтиной, да и то монетами. Давать на чай россыпью унизительных грошей было некрасиво, да и также могло вызвать ненужные подозрения. Ну и мальчишек вокруг не было (видно, все разбежались выполнять прихоти Стрыльникова), а швейцар стоял с такой важной физиономией, что было ясно – прикормленный и, меньше чем за три рубля, с места не двинется. А может и вообще послать к черту какого-то приказчишку, глаз-то наметанный. Богача и в обносках узнает, а нищего и в щегольском костюме разглядит. Да и кроме всего прочего, лишний посредник мог записочку и прочитать…

Наконец Иван счел, что даже если гости и запомнят приказчика с перемотанной щекой, то это пойдет ему только на пользу. Пусть ищут. Уж в университет на кафедру русской истории они наверняка придут в последнюю очередь. Он собрался с духом и рванул к парадному входу.

Швейцар действительно сурово глянул на Ивана и загородил брюхом вход.

– Чего опять? – спросил он, словно догадался, что у приказчика денег не хватит даже на бутылку сельтерской.

– Да записку велено передать господину Стрыльникову, – затараторил Иван, сгибая голову и снимая картуз.

– А чего ж допрежь не передал, балда? – снова спросил швейцар. – Не пущу, не положено. Нечего тут шлондать, людям глаза мозолить. Иди, иди. Выйдет господин Стрыльников, тогда и дашь чего там.

– Да чего ж ты, дядя, делаешь! – заскрипел Иван. – Записка-то важная, от делового партнера! Срочно передать велено. Ну а ежели хочешь, не пущай! С тебя самого потом семь шкур спустят, не с меня.

– Ладно, давай свою цидульку, – после недолгих колебаний заявил швейцар. – Передам уж как положено, на серебряном подносе.

– Э нет, дядя, – мерзенько захихикал Иван, – не пройдет такой номер. Я лично должен ее в руки господину Стрыльникову передать. Там слова секретные, заветные, ежели хозяин мой узнает, что я записочку его из рук выпустил, не сносить мне головы. Да не бойсь, одарит тебя господин Стрыльников за то, что пустил меня. А я-то, извини, никак не смогу. Мне-то для тебя денег не передали, а свои я тратить не буду.

Швейцар словно бы нехотя освободил дорогу, даже не удосужившись показать, где сидит Стрыльников. Но это Иван сразу сообразил: в угол, задернутый бархатными занавесями, сновали официанты, а оттуда доносился утробный рык: «Чего принес, скотина?»

Ноги сами занесли Гусева к источнику шума, руки сами отдернули балдахин. За огромным столом, заставленным блюдами, бутылками и бокалами, сидел Стрыльников и жрал. Иван сразу же низко поклонился, положил записку перед фабрикантом и прошипел:

– Велено передать.

Затем, не дожидаясь ответа, сразу развернулся и быстрым угодливым шагом просеменил к выходу, там кивнул швейцару, мол, все сделал, как надо, и, значительно сбавив темп, пошел по тропинке к заветному забору. Он не ощущал никакого волнения, наоборот, ледяное спокойствие и приближающееся радостное возбуждение. Скоро, скоро все решится. Он отплатит за оскорбление приемного отца и заберет то, что принадлежало ему по праву, для того, чтобы завершить начатое его отцом. Иван сунул руку в сумку и крепко сжал прохладную рукоять стилета. Удар он уже отработал в подлеске на сухом дереве, нужно сказать: «А это вам от профессора Смородинова» – и, резко выхватив руку, нанести удар снизу вверх, в печень.

Вскоре через правое плечо он увидел огромную фигуру и услышал хриплый бас:

– Эй, ты! Как там тебя?! Обожди!

Иван медленно повернулся. Перед ним стоял, пьяно покачиваясь, Стрыльников, в дорогом пиджаке и жилете нараспашку, в примятом цилиндре на макушке. Он долго глядел мутным взглядом, потом сплюнул сквозь щербатую ухмылку.

– Ученый, значит… На говне моченый… Чтой-то не слишком ты на ученого похож. Сам-то не у Петрушки Шокина в лавке работаешь?

– Это не важно, – ответил Иван, думая, что это действительно не важно. Еще минута, и глаза Стрыльникова закроются навсегда.

– Ну как же не важно, – хмыкнул Стрыльников. – Ты зачем звал-то меня? Знаешь, о чем говоришь, или так, языком решил почесать? Так с такими говорунами у меня разговор короткий…

– Я знаю, что речь идет о карте гор Шайтан-Калаяр, где спрятано сокровище Ахмет‑бея, – затараторил Иван. – Карта, что находится у вашей милости, – с секретом. Не угодно ли ее показать?

– Не угодно, – ответил Стрыльников, хлопнув себя по груди.

«Наверное, там и находится заветная шкатулка», – понял Гусев.

– Не на того напали, шантрапа чертова. Все вам подавай карту глядеть. Решили без меня секрет разгадать? Накося, выкуси! – Стрыльников сунул под нос Ивану огромный волосатый шиш. – Раз знаешь, что за карта, так и расскажи, что там за секрет. Клад-то я и сам смогу найти. Ежели скажешь, то озолочу. А ежели языком решил молоть, то я не посмотрю, что ты щуплый, как шкелет… – и Стрыльников протянул руку к вороту Ивана, но тот ловко увернулся.

Пора! Гусев резко выхватил стилет и со словами: «А это вам от профессора Смородинова» – сильным ударом ткнул фабриканту в его беззащитную печень.

Да не тут-то было. Стрыльников неожиданно проворно для человека его комплекции и степени опьянения увернулся от удара, ловким отработанным движением схватил стилет за гарду, передавив Иванову кисть, легко вырвал, а затем просто сломал, согнув пополам огромными ручищами.

– Я вот на саранской пересылке так же у одного бродяги напильник сломал, – довольно сообщил Стрыльников, отряхивая ладони, – да тот был куда поздоровей тебя. Задушил я его потом, хребет сломал. И тебе сломаю.

И тут Иван постыдно повернулся и побежал. Правда, бежать-то было особо некуда: тропинка вела прямиком к забору с чуть раздвинутыми досками. Слыша за спиной хриплое дыхание и чавкающие шаги, как в страшных детских снах, Гусев рванул к спасительной дыре и ловко туда протиснулся. «Может, Стрыльников застрянет?» – мелькнула мысль. Но фабрикант, с треском отламывая доски, проревел:

– Тут-то тебе и амба! Я тут каждый вершок знаю, нет тебе отсюда хода!

Иван понял, что заманил в ловушку не Стрыльникова, а самого себя. Уже стемнело, в уголок дровосека свет от фонарей не попадал, и теперь разбросанные повсюду поленья стали скорее препятствиями, чем подмогой. Гусев заметался, не зная куда бежать, и наконец рванул к избушке, но обо что-то споткнулся и кувырком полетел на землю, усыпанную осколками кирпича. Об один из камней он так сильно разбил колено, что застонал. В этот момент в образовавшуюся в заборе дыру, пьяно шатаясь, пролез Стрыльников.

– Вона чего, – прохрипел он, – поспать, что ль, решил? Ну так наспишься сейчас.

И фабрикант неожиданно тяжело рухнул прямо на Ивана, растопырив руки. Под тяжестью огромной туши у Гусева чуть кишки через рот не вылезли. А Стрыльников обхватил его горло, дыша запахом водки и больного желудка.

– Вона куда полез! Говори! Кто тебя послал? Антоха Яхонтов, что ли…

Но фразу ему закончить не удалось. Иван уже в полузабытьи нащупал левой рукой тяжелый кирпич и без размаха обрушил его на затылок нападавшего. Стрыльников захрипел, задергался и застыл. Изо рта потекли кровавые слюни, капая Ивану на лицо.

Гусеву пришлось сильно напрячься, чтобы перевалить Стрыльникова на землю. Затем он начал обыскивать тело. Шкатулки не оказалось, но древний пергамент, как понял Иван на ощупь, действительно лежал в нагрудном внутреннем кармане.

Это было не очень хорошо, ведь шкатулка могла содержать ключ к тайне. Ладно, со шкатулкой – потом. Теперь нужно было засыпать труп дровами. Иван поднял полено, но сразу застыл. Неподалеку ясно слышался приближающийся скрип и голос, что-то гнусаво бормотавший.

«Ой, как плохо, – подумал Иван, – это, наверное, везет свою тележку дровосек, или как там его».

К счастью, эфес стилета лежал совсем рядом, под ногами. Иван сунул его в свою сумку, еще раз проверил, надежно ли спрятал карту, тихонько, не привлекая внимания, вылез из дыры в заборе и, чуть покачиваясь, зашагал к себе домой. Голова у него кружилась, шея сильно болела.

Глава третья

– Ну что, Иван, чувствуешь ли ты, как возвысился над всем миром? – спросил великан.

– Нет, дяденька великан, не чувствую, – ответил маленький мальчик Ваня гигантскому человеку. Лица его Ваня не видел, потому что великан был настолько огромен, что почти целиком скрывался за облаками, и каждое его слово, как раскат грома, оглушительно падало на маленького Ваню прямо с неба. Все, что мальчик видел перед собой, – это исполинские сапоги великана, из которых, как два столпа, в черное непрозрачное небо возносились совершенно астрономической длины ноги.

– А силу целого войска чувствуешь ли в себе? – грохотал неведомый гигант, и Ване казалось, что с каждым таким раскатом он становится все меньше и меньше, а великан, наоборот, увеличивается.

– Нет, дяденька, не чувствую я в себе такой силы, – все тише отвечал мальчик.

– И землю не можешь закрутить, как тебе вздумается? – изумился великан.

– Никак не получается, дяденька великан! – хотел закричать Ваня, но из его уст вырвался только какой-то еле слышный писк.

– А где ты? Что-то я не вижу тебя, Ваня, – многотонно прогремел гигант и будто бы стал медленно опускаться на колени, чтобы разглядеть мальчика.

– Да вот он я, дяденька, прямо у вас под ногами! – изо всех сил прокричал Ваня и с ужасом увидел, что с черного неба прямо на него смотрят два огромных глаза.

– И вот эдакая букашка меня убила?! Ррррррраздавлю!!! – взревел великан, да так, что у Ивана под ногами закачалась земля, и мальчик упал и зажмурился, а громогласный гигант занес над ним свою невообразимо огромную ногу в кожаном сапоге с узорчатой замшевой отделкой.

Вдруг, совершенно неожиданно для себя, Иван понял, что он уже вовсе никакой не мальчик, а всего лишь маленький жучок вроде клопа, и резво пополз прочь от жуткого исполина.

Но это оказалось не так-то просто. Великан был сразу везде, во всех частях этого странного мира, и клоп Иван отчетливо понимал, что от страшного сапожища все равно не уйти. Настигнет и раздавит как пить дать.

– Ты за это заплатишь! Когда заплатишь? Надо платить куда следует! – доносился до клопа рев великана, а жучок все полз и полз прочь, обреченный, но не желающий сдаваться.

– А ну вставай! Сообщу! – исполин нес уже какую-то совершеннейшую околесицу.

«Как вставать, зачем вставать? Я не могу встать, я могу только ползти, быстро-быстро», – думал про себя клоп Ваня, продолжая шустро перебирать всеми шестью лапками.

Вдруг Ваня понял, что ползет прямо под сапог страшного великана, еще секунда – и все будет кончено. Так и получилось. Прямо на Ивана обрушилась чудовищная тяжесть, и сразу наступила темнота. Но Иван почему-то не умер, а продолжал слышать голос великана. Голос между тем с каждым словом делался все выше, а слова врезались в мозг острыми кольями.

– Вставай, вставай! Ты когда за комнату заплатишь, Ваня? Ты смотри, я сообщу куда следует, – вдруг проговорил великан неприятным женским голосом, и Иван проснулся.

Шея вообще не шевелилась, но это не волновало фрау Кош. Самое неприятное, что деньги у Ивана были, просто он постоянно забывал их отдать. В результате домовладелица сама к нему пришла. Иван, стыдливо сгорбясь, полез под кровать, где стоял его чемоданчик с самыми ценными вещами, и вынул из конфетной коробки червонец. Фрау Кош, ворча, удалилась, а Иван крепко задумался, не приснился ли ему весь этот кошмар? Но боль в шее и в колене говорила о том, что это был не сон. И уголок древней карты, выглядывавший из-под сплющенной подушки, – тоже.

Вне себя от возбуждения Иван схватил карту, но потом решил, что такие волнения недостойны серьезного ученого. Он умылся, поел, переоделся, почистил костюм Чудова, отнес его хозяину, убрал со стола все книжки, тетрадки, две ржавые сабли и походные шахматы и только затем благоговейно развернул карту.

Да, карта была в самом деле древняя. Иван долго смотрел на нее через лупу и с радостью определил время, когда она была составлена, – конец XVII века. Да, примерно тогда, по легендам, прадед Ахмет‑бея Гази-Гирей II составил секретную карту местонахождения древней фамильной сокровищницы. Фактура пергамента была примерно такой, как пользовались в Османской империи и Крымском ханстве.

А вот с самым главным вышла заминка: во‑первых, местности, которую изображала карта, не существовало в природе. Во всяком случае, ни в древних, ни в современных атласах ничего даже отдаленно напоминающего ее Иван не нашел. Опять же, контур гор на карте был совсем не похож на Чертовы скалы, а уж их-то Иван знал прекрасно. Получалась какая-то полная околесица. Ну и, во‑вторых, никакого креста, черепа, точки или какой другой метки, обозначавшей место, где спрятан клад, на карте не было. Сетка параллелей и меридианов была, даже лозунг «Щит Аллаха» – и тот был, а значка, говорящего: «Вот они, сокровища, десять шагов на север и пять шагов на восток, приди и возьми», – не было! Так же, как и инструкции, только красивый традиционный орнамент по периметру карты. Таким образом, добытая столькими трудами карта пока представлялась не более чем бессмысленным артефактом. Значит, все предпринятые Иваном шаги ради ее получения оказались пустой тратой времени и сил.

Выходит, секрет и в самом деле в шкатулке, которую проклятый Стрыльников оставил дома или вообще потерял. А без секрета, являвшего собой третий требуемый ключ, сокровищ было не отыскать.

В состоянии, близком к отчаянью, Иван решил отнести карту своему опекуну. Кто, как не он, ведущий специалист по истории Крымского ханства, мог помочь расшифровать загадочный пергамент? Только как показать ему карту? Что говорить? Ведь он сразу узнает ее и все поймет… Нужно придумать какую-то правдоподобную историю. Мол, зашел в лавку к Исакову, а там среди прочего хлама – такой вот интересный экземпляр. А что? Вполне. Ведь после… после нападения на Стрыльникова «грабитель» вполне мог малопонятную бумажонку снести в букинистическую лавку. Вроде складно.

Утром Иван уже стоял в большой и просторной комнате своего научного руководителя, среди завалов старинных манускриптов, заржавевших доспехов и раскрытых книг. Денис Трофимович жил в том же доходном доме, но занимал вместе со своими книгами и экспонатами пять комнат. Собственно, он и сосватал Ване угол за приемлемую цену – до этого адъюнкт снимал комнату в складчину с двумя приказчиками (страшными выпивохами и буянами), и заниматься там было совершенно невозможно.

– Заходи, заходи, В‑в‑ванюша. – прошамкал профессор, усаживаясь на единственный треногий табурет.

Хоть и минуло более недели после событий в доме Стрыльникова, старик так и не оправился от унижения, он иногда заикался, передвигался большей частью с тростью, да и вообще как-то скукожился. История с похищением «Витязя» и покушением на убийство британских гостей просто сломала историка.

– Вчера заглядывал к тебе, грешным делом, вечерком, да так и не застал. А утром глянул – а ты прямо в одежде да в сапогах спать изволишь. Нехорошо-с, нехорошо-с. Ты все-таки историк, а не извозчик.

Иван густо покраснел, его передернуло, как только он вспомнил подробности минувшей ночи.

– Да я ж не злоупотребляю, Денис Трофимович. По вашему совету выбрался вчера на Введенский, там в трактирчике попались студенты, выпил с ними вина – вот и опьянел. Под утро только до дома добрался, уж и не помню как. Зато зуб прошел, вон я и повязку снял.

Профессор поморщился, грустно покачал головой и погладил Ваню по голове.

– Ну ничего, ничего, Ванюша. Бывает. Осторожней надо – не ровен час, в какую историю влипнешь.

– Так не в этом дело-то! – с жаром ответил Иван. – Денис Трофимович, ей-богу, не поверите, зашел в антикварный на мосту и увидал там старинную карту. Продавец, как видно, не представлял ее ценности, да и я сам, признаться, не стал его разуверять, солгал, сказал, что подделка. Так и сговорились на двугривенном. Уже утром я ее осмотрел повнимательней и пришел в смятение. Как минимум, семнадцатый век, техника арабских картографов, надписи на фарси: «Щит Аллаха» и «Воин Аллаха», правда, изображенная область какая-то непонятная. Вот… гляньте…

– Успокойся, успокойся, Ванюша, – после невыносимо долгой паузы ответил профессор, глядя на приемного сына сквозь пенсне, – на такую наживку часто попадаются молодые археологи. Это schulische Karte[6], на которой тренировались начинающие арабские и китайские картографы. Ученикам давали задания – придумать несуществующую область и изобразить ее на пергаменте, так что ценности она не представляет. Впрочем, я бы снял с нее копию, на потеху студентам. А по поводу щита и воина Аллаха – очевидно, это часть девиза школы картографов, это тоже имело место быть, особенно если ученик был юн и амбициозен. Как и ты, – и старик улыбнулся, что заставило Ивана густо покраснеть. – Впрочем, я просто по-стариковски брюзжу, никакой это не грех, а величайшая ценность, и я уверен, что это все обязательно сослужит вам хорошую службу. Не бойтесь амбиций и не бойтесь рисковать – и многого добьетесь!

– Как мой отец?

Смородинов продолжал улыбаться.

– Да, Ванюша, как твой отец. Я всегда тебе говорил, что он любил рисковать и в свои тридцать был куда известнее, чем я в шестьдесят пять.

– Так ведь риск и свел его в могилу!

– Ну и что? Он добился куда больше моего за свою короткую жизнь. Когда он падал со скалы, кричал: «Вот она, дверь!» Так и умер, Ванюша, веря в то, что свою мечту он осуществил – нашел Зеркало Шайтана.

Иван задумчиво смотрел на профессора.

– Ты похож на отца, – добавил старик, – так же сильно, как не похож на меня. Я вечно осторожничаю, мыслю мелко и всего боюсь.

– Бросьте вы, Денис Трофимович, – постарался возразить Иван.

– Да-да, даже не спорь. Я помню, что, когда Афанасий сорвался, я, вместо того чтобы спуститься к нему, сперва осмотрел стену. Скорее всего, если бы я в самом деле нашел дверь, то присвоил бы это открытие. Но двери не было, лишь узкая заснеженная расщелина, и я спустился вниз и плакал на разбитой груди Афанасия. Я уже сто раз тебе это рассказывал, и мне до сих пор стыдно. Не… сердишься ли ты на меня?

– Моему отцу тогда уже было все равно, – ответил Иван, – а вам я всегда буду благодарен за то, что вы меня вырастили. И жизнью я смогу рискнуть не только ради бездушных сокровищ, но и ради вас – человека, которого люблю и уважаю.

С этими словами Иван вышел из кабинета, оставив старика с глазами, полными слез. Никто из них не знал, что увидятся они еще только один раз.

Итак, профессор не только не помог, а еще больше озадачил. Рассказу про лавку Исакова он, конечно, не поверил, это было очевидно. Зачем-то выдумал историю про какие-то учебные карты, изображал безразличие, назвал карту занятной поделкой, хотя глазами так и впивался в пергамент. Зачем он лгал? Неужели сам решил найти тайник? Черт побери, показывать карту опекуну не следовало, идиотская идея… За картой глаз да глаз теперь. Нужно во что бы то ни стало и как можно скорее найти разгадку. Надо торопиться. Иван швырнул манускрипт под кровать в свой «тревожный» чемоданчик, где он привык держать вещи наготове: если что – схватить его и бежать. Затем, ломая голову, сел за стол. Взял ржавую саблю за отломанный эфес своими крепкими сильными пальцами и принялся бездумно натирать лезвие тряпочкой. Скоро пришла Катя, но, увидев странную задумчивость своего возлюбленного, не стала мешать, а просто тихонько села в уголке на кресло.

Иван не знал, что уже через несколько дней Родин догадается, куда пропала карта Стрыльникова, что она самая что ни на есть подлинная и что скоро он сам будет бежать в темноту по гремящим крышам сараев, сжимая в окровавленной руке «тревожный» чемоданчик.

* * *

Иван, конечно, был человеком крепким и выносливым но никогда еще в своей жизни не бегал так быстро. Сердце колотилось в грудной клетке громко, как дробь проказливого барабанщика. Конечно, побегаешь зайцем, когда за спиной слышны выстрелы, крики и полицейские свистки, да еще и подгоняет ни с чем не сравнимое ощущение, что ты снова убил человека. Ну оно, может, и к лучшему, потому что зря сболтнул Родину про Шайтан-Калаяр. Еще, не дай бог, снарядили бы за ним сыщиков. Так лучше. Пусть спит бывший лучший друг спокойным сном. И пусть никто не знает, куда может направляться беглый убийца.

Подворотни и проулки беглец знал куда лучше преследователей – и они вскоре отстали, заблудившись в бесконечных поворотах, дровешницах, заборах и сарайчиках. Гусев с изумлением обнаружил, что ноги сами пронесли его по привычному маршруту – прямиком к университету. Он остановился у отдельно стоящего корпуса естественного факультета, аккурат перед анатомичкой. Недалеко находилась избушка штатного университетского сторожа и дворника – лодыря Равиля. Равиль, похоже, опять дрых – вон в окне даже огонька лучины не было. Зато лунный свет отлично осветил сушившееся на веревке белье: сероватые простыни и пододеяльники, халат, пояс, широкие полосатые шаровары, долгополая рубаха и даже зеленая тюбетейка, пришпиленная одинокой прищепкой. План созрел мгновенно: Иван перемахнул через забор, аккуратно снял всю одежду, а потом, немного подумав, и простыню. Сам виноват Равиль: не соблазняй воришек, все ж таки в неспокойном городе живем.

Уже переодеваясь в лесочке в татарское платье, Гусев совершенно успокоился. Не зря же он сотни раз мечтал, как будет уходить в бега с чемоданчиком, полным денег. Да, пока денег нет, но в чемоданчике лежит заветная карта, и он должен, обязан разгадать ее секрет. Ну а если нет – выход всегда есть: пойти в полицейское управление с повинной и сдаться. Ха! Даже звучит глупо. Денег на поездку в Таврическую губернию хватит, а там сами горы помогут ему решить задачу.

* * *

Кабак «Шилка» у Горбатого моста – место опасное. Туда человеку чужому без нужды лучше не соваться: вот Ваня Барин из Томска начал со своей колодой на местных ребятишек быком переть – живо на ножи поставили. И правильно: в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Или история про одну подсадную утку, шпика полицейского. Пошел дуралей в мыльню попариться, повыведывать, чего люди деловые говорят. Жарко там, как в аду, все голые сидят, и оно поспокойней – все равные-одинаковые, и перышка-шпалера нигде не припрячешь. Но живо его там раскусили, да и сожгли заживо в печах. Даже пепла не осталось. Вот так-то. И другим наука.

В «Шилке» разного брата много: и жулики-грабители, и нищие-побирушки, и барыги-перекупщики, и просто люд обыкновенный, кому сунуться некуда. А кто чужой или спрашивает лишнего, с таким разговор короткий: перо в пузо, головушку в мешок, и под мост ершей-карасиков кормить.

Зато своим тут всегда рады: и накормят, и напоят, и в баньке выпарят, и шмару подгонят, и спать уложат. Были тут и бани свои, и постоялый двор со специальными черными ходами, чтобы удрать сподручнее в случае облавы.

Вот в «Шилку» и зашел ободранный татарин с мешком из какой-то простыни. Сразу сунулся к трактирщику Горбылю и забубнил:

– Минь барам Казаннан, ябярь кунэрга! Минь барам Казаннан, ябярь кунэрга! Братэма тойга барам Елюзань!

– Чего-чего? – не понял Горбыль. – Какой еще ябарь? Ты давай на своем собачьем языке не гавкай! Говори по-русски!

Татарин поскреб свою лохматую грязную голову под тюбетейкой и забубнил точно так же, только на корявом русском:

– Из Казань еду к братэма. В Елюзань на свадьба. Злой кяше меня поезд обокрал. А говорил, врач, дохтур. И бялет украл – меня с поезд ссадили. Совсем мало-мало дяньге остался. Пусти ночь ночевать, якше кяше!

Из-за стола, где сидели деловые люди, послышался хохот. Прокатили нехристя – и правильно. Мишка Горбыль внимательно осмотрел косматого басурманина с перепачканной рожей своим единственным глазом и заключил:

– Для вашего брата нумеров не держим.

Татарин жалобно заканючил, отчего стало ясно, что с головой у него что-то не в порядке:

– Пусти, добрый чяловек, якше кяше, пусти, ради Аллаха, ябярь кунэрга! Ночевать негде, а на улица меня живо-живо легавый заберет. А я тебе сюртук отдам, совсем новый.

Деловые опять засмеялись, но уже совсем беззлобно. Сейчас-то уж нечего над терпилой куражиться, чай, не звери. Наконец Яша Коренной сказал трактирщику:

– Пусти его, Мишаня. Вон пусть на сеновале поспит.

Татарин низко поклонился деловым, коснувшись рукой лба и сердца, за что заслужил одобрительный хохот и свист. Горбыль оглядел старенький сюртучок и брюки и сунул в кучу, где лежал другой хлам, а затем провел басурманина через задний двор в конюшню.

Устроившись на огромной куче колючего душистого сена, Иван развязал простыню, вытащил из нее чемоданчик и открыл его. Достал походный электрический фонарь, зажег. Мрачное бревенчатое строение сразу осветилось приглушенным светом. Глянул в зеркальце, прикрепленное к внутренней крышке чемоданчика. Ему в ответ хмурился тощий небритый брюнет с вихрами, торчащими из-под тюбетейки.

– Надо сбрить усы, это ненужная примета, – тихо сказал Иван себе. – И побриться наголо, да. Я же теперь правоверный мусульманин.

Достал из несессера опасную бритву «Schick» – наследство батюшки, извлек оттуда же небольшой кусок мыльца и помазок. В углу, на счастье, стоял чан с водой, вполне чистой. Видно, приготовили для собак или еще какой домашней животины. Иван набрал в дорожную железную кружку воды, несколько раз плеснул на голову, чтобы смочить волосы. В этой же кружке с помощью мыла кое-как взбил подобие пены для бритья. Вернулся на свое место, примостился перед зеркалом. Достал карту, бережно развернул, прогладил пергамент. Провел бритвой по мыльным волосам, один раз, другой, третий. Бритва была старая, давно не точенная, поэтому брила плохо, вырывая волосы и царапая кожу. Да и пена, откровенно сказать, получилась никудышняя.

Но Иван не обращал на порезы и дискомфорт никакого внимания. Он упорно продолжал свое превращение в татарина и одновременно вглядывался в карту, силясь разгадать ее тайну. Интуитивно было понятно, что секрет карты прост и изящен и что он, вероятно, лежит на поверхности. Нужно лишь правильно на эту поверхность взглянуть и…

И он взглянул. В зеркало. Сначала на себя, а затем на старый пергамент. Из зеркального отражения карты на него пристально смотрели Шайтан-Калаяр – Чертовы скалы, что находятся в Таврической губернии, у южных границ Российской империи, главная скальная гряда Шайтан-Кюзгусси с огромной отвесной скалой посредине, самое неприступное место Шайтана.

Этот контур Иван знал наизусть – из записок отца, атласов, собственных зарисовок из экспедиций. А причудливый узор по периметру карты оказался не чем иным, как шаркы[7], написанные арабской вязью. Все сходилось идеально: именно тогда Крымское ханство было вассалом Османской империи, и ханы и их приближенные писали свои стихи по-турецки. Даже дворцовая поэма крымскотатарского поэта Эдипа Эфенди «Сефернаме», изображавшая войну против Польши, которую вел Ислам Гирей в союзе с Богданом Хмельницким, также была написана по-турецки.

К седому хану в край пришел хан темный затяжной войной.

Он в скалах крепости нашел и осадил сплошной стеной.

Уж хану некуда бежать: враги повсюду сеют смерть.

Две крепости решил он сдать, чтоб нападавших одолеть.

И темный хан помчался враз, чтоб обе крепости занять,

Но хан седой отдал приказ пехоту с конницей поднять.

И темный хан сложил свой меч, седой же обнажил булат.

Глава врага слетела с плеч, и в месте том сокрылся клад.

Ты хочешь к злату дверь открыть? Аллах – свидетель,

Должен ты блестящим мудрецом прослыть или батыром золотым.

– Так-так-так… – забормотал Иван, вглядываясь в зеркальце. – Что это значит? Какая-то военная история… хан осадил две крепости другого хана, но тот его перехитрил. Притворился, что сдается, и когда нападавший поехал с почетом принять в подданные побежденных, напал на него легкой пехотой и летучей конницей, малым числом одолел и убил… Какая-то очень знакомая история… Одна из этих крепостей – очевидно, крепость Ахмет‑бея Шайтан-Кале, это я точно помню… Она как раз стоит на Чертовых скалах. И там, где погиб нападавший, и зарыт клад… Аллегория про мудреца тоже понятна: бери либо хитростью, либо силой. А у меня есть и то и другое! Решу на месте!

Иван свернул карту, сунул ее в чемоданчик, аккуратно собрал сбритые волосы в старый номер «Старокузнецких губернских ведомостей» и сунул в карман халата. Не мешало бы поспать несколько часов, но было ясно, что сон к нему уже не придет. Иван тихонько прокрался через двор и выскользнул из ворот, не привлекая внимания.

Быть в бегах и преследовать свою цель – Иван совсем этого не боялся. Более того, в своих многолетних ночных мечтаниях он столько раз это пережил, что сейчас ему оставалось лишь действовать по давно разработанному плану. Он не знал, перекрыты ли уже вокзалы и заставы (кстати, такой приказ Мамонтов отдаст лишь спустя два дня, так что на самом деле времени у беглеца было предостаточно), но решил не рисковать. Надо было хорошенько запутать следы. То, что полиция бросится искать его в Таврической губернии, казалось просто смешным. Но даже если и так, среди скал Шайтан-Калаяр его все равно не найдут, а если и найдут, то не узнают в обличье ненормального татарина.

Ну а потом, когда сокровища и сверхоружие будут найдены (а в этом Гусев уже не сомневался), совсем не обязательно тащить из пещеры на горбу мешки с алмазами. У него был прекрасный учитель – Эдмон Дантес, позднее ставший известным как граф Монте-Кристо. Эдмон, несчастным скитальцем обнаруживший сокровищницу кардиналов Борджиа, взял оттуда сперва лишь несколько алмазов, которые потом продал. Затем купил небольшую лодку и на ней переправил с острова уже небольшой сундучок. Этого хватило, чтобы стать весьма богатым человеком. И только потом бывший арестант построил роскошную яхту, нанял команду матросов, купил весь остров и стал законным владельцем всех несметных богатств.

Впрочем, обладая «Зеркалом шайтана», можно стучать в двери любой страны. Человечество на грани великой войны, и Иван станет желанным гостем кайзера, императора или короля, если принесет к его трону супероружие, способное раздавить любую армию за считаные минуты.

Катя дождется, она верит в него, но и он верит в нее. Когда Иван станет самым богатым и могущественным человеком в мире, миллионы красавиц будут готовы отдать ему свои сердца.

Иван пешком добрался до Иссы, а там его подвезли до большого татарского села – Елюзани на границе с Пензенской губернией. Это заняло у него почти день. Здесь Иван переменил историю и рассказал местным жителям, что он ехал из Казани в Крым к брату на свадьбу, но его ограбили. Добрые татары не могли не помочь соотечественнику, собрали немного денег и усадили его на огромный обоз с зерном, который направлялся в Пензу, на Ардымское зернохранилище.

До Пензы добрались за два дня, причем, проезжая заставу, Иван предусмотрительно закопался в пыльную прошлогоднюю пшеницу, но телеги все равно никто не обыскивал. В Пензе Иван на почтовом поезде доехал до Ртищева, а оттуда на древнем пассажирском шарабане с крышей – до Саратова. В Саратове ему удалось устроиться крючником на баржу, на которой он за трое суток доплыл по Волге до Царицына, а там взял пассажирский билет на пароход до Ростова-на Дону. Далее Иван пересек Азовское море, а оказавшись в Керчи, доехал на поезде до Феодосии, а оттуда уже на перекладных до Коктебеля. Кара-Даг он решил пересечь пешком. До Шайтан-Калаяр оставалось пройти не более десяти верст.

Часть третья

Глава первая

Нет ничего красивее крымской природы, когда на смену маю приходит июнь. Мрачные доселе холмы, пробудившиеся от зимней спячки, вдруг предстают перед путешественниками в убранстве стыдливой невесты – покрытые воздушными хлопьями бело-розовых яблонь, душистыми гроздьями лиловой сирени, синими бутонами диких орхидей и ослепительно желтыми, красными и голубыми цветами. А чуть вдалеке угрожающе устремлены в небо острые пики остывшего вулкана. До скончания времен на самой вершине здесь будет грозить осерчавшему Богу Чертов палец. Скалы кое-где расступаются Сциллой и Харибдой, но так же неожиданно смыкаются, так что, если идешь быстро, еле успеешь заметить в просвет мрачные бухты. Видные за десятки верст, величественно шествуют к своему окаменевшему трону король и королева Карадагских скал, чтобы сесть перед навсегда погасшим чертовым камином – жерлом вулкана, обращенным к морю застывшей лавой.

Но не будем останавливаться и примемся карабкаться по пыльной тропинке, заросшей кустарником, под плаксивые крики чаек. На самом верху Кара-Дага, среди звонкой пугающей тишины мы вдруг увидим мрачное нагромождение камней – черный и таинственный Мертвый город, словно бы охраняемый окаменевшими духами скал. Если пройти через Мертвый город по узкой, известной немногим местным жителям тропке и пролезть под грудой валунов, то можно оказаться на старой изъезженной дороге между глухих скал, заброшенной еще пару веков назад из-за горного обвала. Идти придется долго, но труд будет увенчан невиданным зрелищем – вы упретесь в зеркальную черноту скальной гряды Шайтан-Калаяр, известной также как Черные, или Чертовы, скалы. Дальше пути нет. Лишь немногие охотники за сокровищами, по рассказам стариков, умудрялись добираться до берега моря, где скалы не такие отвесные, и забираться наверх. Только богатств никто из них не нашел, а голову сложили многие. Старик Шайтан-Калаяр незваных гостей не любит.

По пыльной дороге вдоль коктебельского берега Черного моря плелась старая арба, держа, как видно, путь к Кара-Дагу. Правил повозкой, запряженной пузатым мерином, старый татарин из горно-прибрежных татов. Он был одет в грязную нательную рубаху-кольмек и суконные шальвары, подвязанные расшитым учкуром. На голове старика болталась в такт движению повозки каракулевая шапка-колпак.

Рядом с возницей сидел его молодой сородич, судя по одежде – из поволжских татар. Его недавно бритую незагорелую голову, всю в порезах, украшала черная расшитая тюбетейка. Молодой татарин, одетый в широченную рубаху, напоминавшую платье, и темно-зеленый чекмень, застегнутый на левом боку, зябко ежился, непривычный к холодному морскому ветру. А вот его глаза были какого-то странного, совершенно нетюркского небесно-голубого цвета.

Диалекты крымских и поволжских татар отличаются, но кроме всего прочего молодой татарин языка почти не знал: говорил, родители умерли рано, и вырастили мальца в русской деревне, благо мать была оттуда. Так и общались: на плохом русском, плохом крымско-татарском и плохом татарском.

– Чего Шайтан-Калаяр едешь? – спросил пожилой.

– Атам менеке анда ульде. Отец мой тут погиб, – отвечал молодой, теребя жиденький ус, – на скалу полез, да упал. Хочу место это найти, помолиться.

– Старый Шайтан-Калаяр гостей совсем не любить, – согласился пожилой. – Я молодой был совсем, тоже с братом по скала лазил, самоцвет искал. Брат нога в щель попал – совсем сломал. Опасно тут. Смотри Шайтан-Гюзгюсю не лазай – разобьешься насмерть.

– Не буду, – пообещал молодой.

Наконец арба подъехала к узкой дороге.

– Дальше пешками идти, – указал на черные скалистые пики кургузым пальцем пожилой. – Найдешь дорогу-то?

– Найду, – ответил молодой, спрыгивая с повозки и стаскивая большой холщовый мешок, – ряхмят, якше кеше. Спасибо, добрый человек. – Он сунул пожилому двугривенный и поклонился, прижав руку к груди. Впереди его ждали Чертовы скалы.

* * *

Иван Гусев долго ходил по небольшой площадке, усеянной валунами и острыми камнями. Наконец швырнул мешок в небольшую расщелину и улегся на него, положив руки под голову.

Здесь двадцать пять лет назад они стояли лагерем, здесь встретил свою смерть его отец, и здесь уже немолодой адъюнкт историко-филологического факультета Денис Смородинов впервые назвал внезапно осиротевшего Ванюшу своим приемным сыном. Здесь они были в шаге от сокровищ, но так и не нашли их. То, что не удалось отцу, вернее отцам, теперь удастся сыну.

Отец видел сына только историком, да и Денис Трофимович считал, что ему удалось исполнить мечту старого друга. Но это было не так.

Прошел еще один день, затем ночь, которую Иван провел на земле, закутавшись в халат. Наутро он уже стоял в центре скал Шайтан-Калаяр, глядя на высоченную гладко-черную скалу Чертово Зеркало и на полуразрушенную древнюю крепость Шайтан-Кале. Он был здесь уже шестой раз, начиная с того времени, когда разбился его отец.

Иван закурил, уселся на валун, извлек из пыльной торбы пергамент и зеркальце. Да, теперь он окончательно убедился – контур зеркального отражения гор на карте идеально совпадал с контуром настоящих гор, были тщательно прорисованы даже зубцы и башенки крепости, теперь уже не существовавшие. Очевидно, в шкатулке и было зеркало – да глупый Стрыльников не догадался посмотреть в него на отражение карты.

Так, теперь надо было разобраться с этим проклятым темным ханом, который напал на седого хана. Кто же это мог быть? Начнем с того, что хан в Крымском ханстве мог быть только один, стало быть, подобного противостояния крымских ханов быть не могло. Отлично, будем считать, что под словом «хан» подразумевается правитель, властитель. Итак, какой-то темный иноземный завоеватель напал на какого-то пожилого предка Ахмет‑бея (испокон веков замком Шайтан-Кале владели только Гиреи или их родственники). Итак, крепость заложили еще при Хаджи-Гирее I в 1461 году. Строительство, однако, шло крайне медленно: на такой высоте и крутых скалах мало что хорошего могло получиться. Манускрипт был написан примерно в XVI веке, стало быть, надо вспомнить властителей крепости за два с лишним века, причем непременно пожилых.

Иван начал загибать пальцы: Нур-Даулат-Гирей, Джанибек-Гирей, Сахиб-Гирей… О, может, Сахиб-Гирей? Старого хана как раз задушил его же племянник в борьбе за власть, когда старик был в походе. Нет-нет, это все не то. Даже если Иван и разберется, кто был седым ханом, а кто темным, – ему все равно не узнать, где сложил голову нападавший. Нет, загадка должна была решиться как-то иначе.

Иван вскочил и долго ходил вокруг старого валуна. Так, попробуем еще раз с самого начала. Седой хан и темный хан. Может, он неправильно перевел турецкие шаркы – «ак-хан» и «кара-хан». «Ак» можно перевести как седой, чистый, белый, светлый. «Кара» – темный, черный, сухопутный, траурный, мрачный, сильный. М-да. От верного перевода будет зависеть значение загадки. Ивану ничего не оставалось делать, как пытаться найти верный смысл путем обычного подбора. Чистый хан и темный хан. Чепуха. Ладно, продолжим дальше. Чистый хан и сухопутный хан. Нет, какой еще сухопутный хан…

Прошел уже час, как вдруг Иван вскочил. Похоже, он напал на решение! Осталось еще раз посмотреть на карту, чтобы окончательно во всем удостовериться. Карта была квадратной, да, и это тоже было неспроста! Четкие линии параллелей и меридианов делили ее на такие же аккуратные квадраты, числом ровно сто, по десять с каждой стороны, как…

Конечно, карта была не просто картой, это была шахматная доска! А если быть совсем точным – доска для шатранджа, ведь именно в шатрандж играли средневековые крымцы и турки. Такая доска как раз не имела белых и черных полей, а вот цвет фигур был привычный нам. Иван почему то решил, что «белый» и «черный» будет звучать, как в современном турецком, – «бейаз» и «сийах», и напрасно! «Ак» и «кара» – общетюркские обозначения цветов, и, конечно, цвета фигур назывались именно так.

Теперь вернемся к стихотворению. В правильном переводе оно зазвучало так:

Однажды черный хан пришел на хана белого войной.

Он в скалах крепости нашел и осадил сплошной стеной.

Уж хану некуда бежать: враги повсюду сеют смерть.

Две крепости решил он сдать, чтоб нападавших одолеть.

И черный хан помчался враз, чтоб обе крепости занять,

Но белый хан отдал приказ пехоту с конницей поднять.

И черный хан сложил свой меч, хан белый обнажил булат.

Глава врага слетела с плеч, и в месте том сокрылся клад.

Ты хочешь к злату дверь открыть? Аллах – свидетель,

Должен ты блестящим мудрецом прослыть или батыром золотым.

Теперь уже было очевидно, что речь шла о фигурах шатранджа и о какой-то партии, скорее всего известной. У арабов были очень распространены подобные задачи, они назывались мансубами и часто имели поэтическое описание, подобное тому, что Иван прочел на карте. Итак, белый король атакован, но он жертвует две ладьи (примечательно, что средневековый поэт, чтобы придать истории более военный вид, называл ладьи «крепостями», а не традиционным «ак-Рух», что у арабов означало огромную мифическую птицу), а затем атакует черного короля, беспечно принимающего жертвы, пешками и конем. А не знаменитый ли это «мат Диларам»? Эта красивая победа приписывалась легендарному ас‑Сули.

Иван сразу вспомнил, как давным-давно опекун учил его королевской игре и рассказывал древние арабские легенды, пытаясь одновременно привить Ване любовь к истории. Романтическая история про Диларам впервые приводилась в шахматной рукописи персидского поэта Фирдоуси и звучала примерно так: некогда жил знатный и богатый вельможа, который слыл очень азартным игроком и всем остальным развлечениям предпочитал игру в шатрандж. Красавица Диларам, чье имя в переводе с персидского означает «сердечный покой», была его любимой наложницей.

Однажды вельможа имел неосторожность играть в шатрандж на ставку с опытным мастером и раз за разом проигрывал более удачливому сопернику. Однако, в надежде отыграться, он вновь и вновь начинал заново. Ставки увеличивались, и вельможа проиграл почти все состояние. Наконец взгляд растерянного и потрясенного вельможи упал вдруг на свою прекрасную и несравненную наложницу Диларам.

– Вот моя ставка! – решительно воскликнул азартный игрок, надеясь отыграться и мысленно взывая к Аллаху.

Красавица покорно встала возле своего господина.

– В таком случае, за Диларам я ставлю все, что выиграл, – проговорил восхищенный партнер, по достоинству оценив красоту восточной одалиски.

Игра шла яростная и отчаянная. Наконец на доске возникла ужасная позиция. Казалось, еще немного, и король белых, которыми играл вельможа, вынужден будет сдаться. В отчаянии он кинул прощальный взгляд на свою драгоценную Диларам и вдруг услышал подсказку от любимой:

– О, мой господин! Пожертвуй обе ладьи и спаси свою Диларам!

Тут вельможа по достоинству оценил подсказку, пожертвовал обе ладьи и поставил эффектный мат королю противника.

Кроме того, обращал Смородинов внимание Вани, «Рух» в персидской суфийской литературе имеет несколько значений: шахматная фигура – ладья, мифическая птица и человеческая душа. Так что фраза мудрой наложницы имела и второй смысл: «Пожертвуй «я» своим, чтоб обрести блаженство вечное!»

Итак, черный шах обрел свое вечное блаженство на клетке h7. Иван поднес карту к зеркальцу и ткнул пальцем в нужную клетку на перевернутом изображении. Странно, но искомое место получалось вовсе не на вершине скалы и вовсе не со стороны моря, как думали отец с Дэнисом. Квадрат был в самом низу скалы Шайтан-Кюзгусси и совсем недалеко от тропинки со стороны Кара-Дага. Черт побери, а почему нет? Ахмет‑бею, конечно, было удобнее возить свои сокровища пешим путем, да и зачем поднимать их на канатах на стосаженную высоту? Все сходится, дело лишь в том, что вход в сокровищницу был тщательно замаскирован! Но если ты «прослыл блестящим мудрецом или батыром золотым», то ты найдешь его! А если и тем и другим – то тем более!

Иван поднял свою торбу и, глядя на отражение карты в зеркальце, стал приближаться к скале, словно выточенной усердными мастерами из черного мрамора. Наконец он подошел к месту, обозначенному на зеркальной карте. Оно было немного выше уровня земли и выглядело как голая скала, изрезанная расщелинами, из которой торчали острые валуны. Ошибка?

Иван вытер моментально вспотевший лоб и спустился вниз. Еще раз пересмотрел всю карту, пересчитал квадраты, вынул свои крошечные походные шахматы и воспроизвел «мат Диларам». Нет, все сходилось. Он поднялся по валунам еще раз. Самый центр квадрата, обозначенного на карте, приходился точно на расщелину между двумя валунами. Если он ошибается, то живым оттуда ему уже не выбраться.

– Ну что, пробуем? Рисковать и не бояться? Как отец? – Иван посмотрел в расщелину.

Ничего не видно. Только тьма.

– Что ж, береженого Бог бережет.

Гусев вынул из торбы моток репшнура, надежно закрепил его вокруг острого валуна, даже сделал несколько контрольных узлов, потом обмотал себя несколько раз вокруг груди. Сердце билось так неистово, что, казалось, заставляло канат вибрировать.

Иван размашисто перекрестился, гаркнул:

– Господи, благослови раба Твоего! – а потом съежился, как мог, и нырнул в расщелину, стараясь не кричать. Правда, это ему не удалось, и глухой крик запрыгал по скалам тревожным эхом.

* * *

Когда из роскошного поезда, вагоны которого украшал герб Британской империи и надпись: «Special Diplomatic Mission of His Majesty The King of Great Britain – No Unauthorized Entrance Allowed»[8], в Симферополе вышли двое солидных джентльменов (причем один вез другого в кресле-каталке), к потенциальным клиентам со всех сторон сразу бросились извозчики.

– Вашбродь, до коктебельских дач мигом домчу! – кричал один.

– Барин, до Судачка поехали! – надрывался другой.

Но колоритная парочка, не обращая никакого внимания на зычные крики ванек, уверенно направилась к великолепному крытому экипажу местного дачника Андрея Ивановича Кадушева, известного всей округе филантропа и коллекционера живописи, страстного любителя веселых пирушек с непременным участием актрис местного театра оперетты.

Извозчики сникли.

– Опять, поди, к Андрей Иванычу артисты едут. Верно, с самого Киева, раз он их самолично встречает.

– Бери выше, с самого Питербургу!

– Должно, итальяне какие-нибудь али немчура… Ишь, как пенсне высверкивает!

В экипаже гостей с Альбиона ждал сам Андрей Иванович, он же сэр Ричард Вильямс, резидент Секретной службы его величества в стратегически важном Черноморском регионе Российской империи. Красношеий и короткопалый, с голым подбородком и короткими русыми бачками, Вильямс был удивительно похож одновременно и на русского добряка-помещика, весельчака, балагура и любителя почаевничать, и на классического Джона Буля, не выпускающего из руки фляжку с виски. Блестящий лингвист, сэр Ричард в совершенстве владел восемнадцатью языками, в том числе наречиями малых народов, населявших Российскую империю, включая уйгурский диалект, при этом говорил на них с акцентом той местности, в которой в данный момент проживал, что делало его идеальным кандидатом для работы на юге России.

– Рад приветствовать вас в Таврической губернии, джентльмены, – суховато сказал Вильямс, пожимая руки Мак-Роберту и Хью. – Я получил все инструкции из посольства накануне вашего приезда. Все уже организовано. Сейчас отвезу вас на свою дачу, где в вашем распоряжении будет гостевой дом, а завтра в пять часов утра мы отправимся в сторону скал Шайтан-Калаяр. Здесь, под моим сиденьем, находятся два ящика со снаряжением, которое может понадобиться вам в горах. Выберите то, что вам подойдет. Как вы уже, наверное, знаете, недалеко от берега будут стоять на рейде две мои яхты, «Илья Муромец» и «Добрыня Никитич»…

– Какие странные названия у этих яхт, сэр Ричард. Их же невозможно выговорить на нормальном языке! – воскликнул Мак-Роберт.

– Это герои русского фольклора. Впрочем, вам вовсе не обязательно заучивать эти имена наизусть, милорд. Завтра никаких других яхт на ближайшие сто миль вокруг вы не увидите. Возьмите еще вот это, – сэр Ричард протянул профессору маленький двуствольный пистолет очень крупного калибра. – Это двухзарядная ракетница. Дула помечены соответствующей цветам ракет краской. Когда вы завершите вашу миссию, возьмете груз и будете готовы встретить яхты, выпустите зеленую ракету. В случае каких-либо непредвиденных чрезвычайных обстоятельств выпускайте красную. Я постараюсь вам помочь и на всякий случай возьму на борт яхты человек десять местных, преданных мне головорезов, умеющих управляться с оружием. Но все же рассчитывайте на себя, ибо мои возможности небезграничны, к тому же я имею строжайшие инструкции по поводу собственного статуса в России. Я не имею права разоблачать себя, надеюсь, вы понимаете.

– Разумеется, сэр. Будьте уверены, мы ни в коем случае не поставим под угрозу вашу миссию, что бы ни случилось.

– Да, и еще одна деталь, джентльмены. Не далее, как вчера, мои люди заметили, как в сторону Шайтан-Калаяр направлялась повозка. В повозке было два человека, по виду татары. Вполне возможно, что это местные жители, которые направлялись на рыбный рынок в Судак. Хотя странно, что они решили поехать через Шайтан, а не по тракту. Дорога через скалы короче, но у местного населения Чертовы скалы пользуются дурной репутацией. Я не знаю, имеет ли значение этот факт для вашей миссии, но я посчитал нужным сообщить вам о нем.

– Спасибо, мистер Вильямс, мы учтем это обстоятельство, – кивнул профессор.

– Хорошо, господа. Я поеду на козлах, рядом с кучером, так что все конфиденциальные детали вашей миссии вы можете спокойно обсудить здесь вдвоем. Экипаж совершенно звуконепроницаем. Желаю вам приятного путешествия и советую иногда поглядывать в окна – виды здесь совершенно изумительные, – с этими словами он открыл дверь экипажа и поднялся к кучеру, оставив профессора и его ассистента наедине.

– Хью, согласись, британский сервис все же лучший в мире, особенно секретный, ха-ха-ха! – скаламбурил Мак-Роберт.

– Да, сэр, вы совершенно правы, – тихо ответил Хью, открывая ящики. – Полагаю, вы доверите мне выбор снаряжения?

* * *

Дальше с Иваном произошло примерно то же, что и с девочкой Соней из книжки «Соня в Царстве дива» английского писателя Льюиса Кэрролла[9]. Иван долго кувыркался по пологому склону, пока наконец не распластался на холодном камне. Ничего не было видно, разве что где-то наверху из маленькой расщелины тускло брезжил луч света. Гусев на ощупь вынул из торбы заранее заготовленную палку для факела, обмотанную пеньковой бечевой, серные спички, вставил палку между колен и зажег его. Глаза сперва ослепило ярким светом, но вскоре Иван проморгался и поднялся на ноги, высоко держа факел. И тут руки его затряслись, отчего отблески огня запрыгали, заскакали по каменному коридору с высоченным потолком и гладким отшлифованным полом. Вдали виднелась дверь – не стена, не скала, а именно дверь, испещренная арабскими письменами.

Иван оторопел, а потом начал прыгать и, размахивая факелом во все стороны, вопить:

– Получилось! Получилось! Нашел! Вот она, пещера! Вот они, сокровища!

Он прыгал до тех пор, пока совершенно не выдохся, а потом вдруг замер. За спиной явно зашуршали камешки, осыпаясь с самого верха каменного склона. Иван резко повернулся, и у него перехватило дыхание. Прямо перед ним стояла огромная фигура. Иван даже не успел шевельнуться, как фигура что-то сделала, отчего факел моментально погас, правда, только у Ивана в голове, и Гусев рухнул на каменный пол.

Глава вторая

Утро отъезда выдалось хмурым. Моросил мелкий дождь, небо было серым, отчего на душе становилось как-то зябко и бесприютно. Когда Родин, беспрестанно зевая и поеживаясь, вышел на платформу, там его уже ждали Торопков и Смородинов. Сыщик выглядел так, будто и не ложился: сна ни в одном глазу, лицо свежее, выправка боевая. Профессор же заметно нервничал и все время теребил ручку старенького кожаного саквояжа.

Кроме сыщика и профессора на станции почти никого не было, только сидело на чемоданах и коробках большое семейство, перебирал свои тюки пожилой усатый коммивояжер, вышагивал взад-вперед отставной военный и смирно сидел на скамейке под большими часами мулла в чалме.

– Доброе утро, Георгий Иванович, – улыбнулся Торопков, протягивая Родину жилистую руку. – Поедем с комфортом, первым классом. В трех смежных купе.

Поезд Москва – Симферополь прибыл почти без опозданий и стоял на станции Александровского вокзала ровно семь минут – вполне достаточно, чтобы, не торопясь, занять свои места в купе. Профессору досталось купе отдельное, смежное с купе какого-то офицера, купе Родина и Торопкова были совмещенные. Поезд был полупустой: в мае в Крыму еще холодно, это к августу народу будет полно.

Вскоре Смородинов оттаял: сказывалась радость оттого, что его взяли на столь ответственное дело, он сильно суетился и всю дорогу почти не закрывал рта. Поскольку ехать было долго – трое суток с небольшим, Торопков и Родин сидели в купе сыщика, пили чай и вполуха слушали истории профессора, которые тот рассказывать любил и умел, за что старика обожали студенты.

– За что я люблю Крым? – начал Смородинов, вдруг волшебным образом преображаясь в какого-то средневекого ритора или древнего оратора. Голос его зазвучал как у чародея: то сильно и властно, то загадочно и грозно, то таинственно и двусмысленно. – За что Крым любят большинство профессиональных историков? Да за то, что на этом крошечном клочке земли причудливо сплелось множество мировых культур, народов, государств и целых цивилизаций. Это Восток и Запад, история греков и Золотой Орды, татар и запорожцев, первые церкви и мечети. Это легенда, это сказка! Если бы я умел петь, то спел бы вам песню Крыма, – песню, записанную нотами пещерных городов на нотном стане средневековых замков и крепостей, со скрипичным ключом дворцов, сохранившихся и поныне. Если бы я был актером, то сыграл бы вам величественную драму о силе человеческого духа среди неистовых декораций великой природы: синего моря, слитого с небом, подоблачной стены скал, игрушечных деревенек, которые словно уронил кто-то в хаос утесов и зелени. Но, увы, я всего лишь историк и посему расскажу вам о Крыме лишь сухим и скучным языком давно свершившхся фактов. Человек поселился здесь еще с незапамятных времен – около ста тысяч лет назад. Некоторые из археологических находок, как, например, погребение неандертальского человека в пещере Киик-Коба, относятся к древнейшим в Европе. В калейдоскопе истории древних киммерийцев сменили скифы, а их сменили тавры, давшие название горной и прибрежной части Крыма – Таврика, Таврия, Таврида.

– Таврическая губерния, – добавил Торопков.

Профессор кивнул и продолжал:

– Затем в Тавриду пришли греки. В первой половине пятого века до Рождества Христова на берегах Черного моря возникают два самостоятельных греческих государства: Херсонес Таврический и Боспор. А уже в начале новой эры Таврика попадала в сферу интересов Византии, где находилась около тысячи лет. Свою роль в истории Крыма сыграла и Киевская Русь. В десятом веке на берегах Керченского пролива образовалось Тмутараканское княжество – составная часть Киевской Руси. И наконец, мы приближаемся к самому интересному – к дальним предкам нашего Ахмет‑бея. В пятнадцатом веке в Крыму образовалось независимое Крымское ханство со столицей в Бахчисарае. Хаджи-Гиреем были захвачены и разграблены все генуэзские крепости и греческие города. Ханская сокровищница, которую мы с вами собираемся найти, росла, смею вас уверить, не по дням, а по часам. С конца пятнадцатого века Крымское ханство совершало постоянные набеги на Украину, Московию и Польшу. К примеру, набег на Москву в тысяча шестьсот сорок четвертом году крымского хана Ислама-Гирея Второго, прапрадеда Ахмет‑бея, принес ему огромный выкуп – шестьдесят тысяч алтын, сорок тысяч золотых и большое количество «мягкой рухляди» – мехов. И это всего лишь малая толика всех богатств, которые дожидаются нас в сокровищнице Улун-Каи! Шли годы, и на свет появился один из побочных сыновей Бахадур-Гирея Первого, который сейчас известен нам как Ахмет‑бей, или еще Черный бей (из-за того, что он всегда носил черный бешмет и чалму). Он стал великим воином и именно ему была доверена тайна фамильной скокровищницы Гиреев, каковую он и пополнял ежемесячно. Но тут Ахмет-паша слишком далеко зашел, он разграбил все села, городки, хутора, храмы, суда и верфи. За ним долго охотились лучшие воины тогдашней Европы, но погубить его удалось нашим казакам. Примерно после этого Крымское ханство стало приходить в упадок: столь великие воины рождаются редко. После долгих русско-турецких войн, говорить о которых собственно, нет смысла, в тысяча семьсот восемьдесят третьем году Крым был включен в состав Российской империи и стал частью Таврической губернии с центром в Симферополе, коим до сих пор и является.

За окном поезда леса уже сменились полями, наступило время перекусить.

После обеда профессор продолжил:

– Теперь о размерах сокровищ. Из множества легенд известно, что все предки Ахмет‑бея, начиная с основателя династии Гиреев Хаджи-Гирея Первого, возвращаясь из набегов, откладывали пятую часть полученных богатств в особой пещере среди крымских скал.

– А почему бы им не превратить все эти драгоценности в реальные блага? – спросил Торопков. – Зачем это странное накопительство?

– Браво, отличный вопрос! – зааплодировал Смородинов. – Будь вы моим студентом, сразу бы получили «двенадцать»! Еще давным-давно полусумасшедший дервиш, известный как Мулладин, напророчил Хаджи-Гирею Первому подлинное величие его рода через пятьсот лет. Аллаху угодно, говорил дервиш, что ваш потомок может стать великим воином и правителем, объединившим весь Арабский халифат на горе неверным. Но если предки будущего халифа не обеспечат его восхождение, то быть ему всего лишь жалким нукером или убогим крестьянином. Халиф вырастет из золота, вот так сказал дервиш. Представьте себе фанатичность и мракобесие средневековых магометан, чтобы понять, какое воздействие на них возымели эти слова. К концу семнадцатого века, как раз во времена упадка Крымского ханства, в скалах Шайтан-Калаяра хранились несметные сокровища. И наверняка пророчество Мулладина могло бы исполниться…

– А все же о каких богатствах идет речь? – спросил Родин, скорее для Торопкова, потому что сам прекрасно знал ответ.

– Как говорили летописи, их бы хватило, чтобы купить сорок королей и сорок царей. Понятно, что это поэтическое преувеличение, но оно говорит о многом. Возможно, что и мы с вами жили бы сейчас на территории Великого Арабского халифата, если бы не казаки атамана Червеня. Они и положили конец карьере величайшего завоевателя того времени – Ахмат-бея, а вместе с ним и роду Гиреев, а вскоре и всему Крымскому ханству.

– Ну и слава богу, – заметил Торопков и перекрестился.

Профессор усмехнулся и продолжал:

– Здесь, я думаю, будет уместнее перейти к фактам, столь излюбленных у господ из вашего ведомства. – Он раскрыл чемодан и вытащил из него засаленную книжонку. – Сейчас я прочту вам потрясающий текст. Это легенда, которую записал наш с Гусевым предшественник, профессор Ботев, великолепный фольклорист. Он как раз таки собирал образцы устного народного творчества у малороссов. Ну, по большому счету, особо ярких находок у него не было, в основном все сказки вторичны. А вот в районе Хортицы и вообще Запорожья он наткнулся на интересные казацкие былины об атамане Сирко, гетмане Сагайдачном, есауле Дороше, ну и, собственно, об атамане Червене, одним из подвигов которого как раз является разгром оплота крымских татар – крепости Шайтан-Кале и уничтожение отряда Ахмет‑бея. Эта легенда и может считаться отправной точкой в поисках легендарной сокровищницы.

Профессор раскрыл книжонку, натянул на нос толстые очки в черепаховой оправе и начал читать с заунывным выражением, очевидно имитируя сказ слепого малоросского бандуриста:

– Почти подчистую перебили казаки войско Ахмет‑бея. Сам бей, еле живой, бежал с кучкой верных своих янычар. Загоняли насмерть нехристи быстрых лошадей и на ходу пересаживались на свежих. Сотня самых смелых казаков преследовала его от сожженной крепости Шайтан-Кале. Впереди на вороном как ночь коне мчался сам атаман Червень, во рту – трубка, в руке – пика. Зорко смотрят вдаль глаза казака, уж видно ему серую степную пыль, что вылетает из-под копыт басурманских коней, слышен грай перепуганных воронов. Да никак не можно догнать проклятых крымцев: самых лучших арабских скакунов забрал бей из табуна, а казацкие кони хоть и выносливы, да не так быстры. Но и отступить никак было нельзя: знал старый атаман, что не только страх подстегивал бея. Два верных мамелюка везли большой сундук с драгоценностями. Чего там только не было! И сапфиры, и алмазы, и цехины, и динарии, и драхмы, и серебряные кубки, окантованные золотом, и дамасские сабли работы лучших кузнецов, и перстни, и диадемы, и даже чалма, в которую была искусно вплетена паутинка бриллиантов, изумрудов и рубинов. Но главное сокровище бей хранил за спиной в большом коробе черного дерева. Был там смертоносный дар от мудрецов и владык маленького пустынного племени. Умоляли они Ахмета, чтоб не трогал женщин и детей, чтобы оставил жизнь их роду. Но не послушал бей, забрал сокровище и перебил все племя, потоптал конем, порубал саблями, пострелял из луков да гармат. Только один маленький мальчик чудом уцелел, заваленный кровавыми телами. Он и рассказал о том казакам, а что за сокровище, не знал по малолетству. Крепко ожесточились тогда сердца казаков, и пустились они в погоню за вероломным татарином. Только успеет ли сотня опередить Ахмета, чтоб не добрался он до Бахчисарайской крепости? Не извлечет ли он «Зеркало шайтана» из сундучка и, используя черное агарянское колдовство, не обратит ли казаков в пыль? Был в войске Червеня старый казак Грицько по прозванию Самоцвет из-за богатой сабли. Часто бывал он в этих местах и знал хитрые пути. Перевел он два десятка казаков вброд через мелкую горную речушку – и срезали путь казаки к морскому берегу. Увидел бей, что попал в клещи, ни вперед ему нет пути, ни назад. Страшно желал он испепелить казаков «Зеркалом шайтана», да не знал, как оно работает: и так и этак крутил драгоценный камень, да ничего не вышло. Спрятал он свои драгоценности в заветной пещере, спрятал, как мог, сундук с алмазом да затаился, выжидая, пока проедут казаки. Бросился Червень за остальными басурманами. Отчаянно бились нехристи, да только почти всех на месте зарубили, да все же кто-то в степь ушел, а кто и в горах схоронился. Взяли живым старого визиря да стали допрос вести, куда спрятал свое сокровище Ахмет. Пытался было молчать басурман, да как стали жечь ему пятки на медленном огне – живо все рассказал. Все, да не все: один прятал бей свой сундук, и никто не видел место, куда он его схоронил. Рассказал старик и о карте, которую держал хозяин подле самого сердца, да отдал ему в предсмертный час. Нашли казаки карту, да только непростой она оказалась: не то заколдованная она была, не то с секретом. А уж того секрета визирь не знал или сказать не хотел: так и умер под пыткой. Пришлось возвращаться Червеню с малой добычей. Поделили казаки меж собой арабских коней, золотую сбрую, оружие да драгоценности и поскакали с победой на Сечь. Красивую шкатулку слоновой кости забрал себе Червень, а карту – Самоцвет. Сказал ему атаман: ты казак ученый, ежели разгадаешь секрет – то и забирай сокровища, только десятую часть на храмы да нищим раздай. А сам Ахмет‑бей так и сгинул в Чертовых скалах: удушил его своим ядом шайтан. И тот сундук-то многие потом искали, да только никто не нашел. Старики сказывали, что коли пошел туда Чертов камень искать – не жди добра. Кто себе заступом ногу отрубит, кто передерется-перессорится или друг друга перережет. А иным и того хуже: кому татары мертвые пригрезятся, кому – что скалы кровью плачут, кому голоса детей, нехристями запытанных. Многие назад возвращались несолоно хлебавши, поседевшие, обезумевшие да пораненные. А те скалы, где бей «Зеркало шайтана» спрятал, так и до сих пор зовут Чертовыми.

После короткой паузы профессор отхлебнул свой остывший чай и подытожил:

– Как бы то ни было, казакам Червеня не удалось по горячим следам раскрыть тайну знаменитой сокровищницы. В пылу схватки они перерубали всех воинов Ахмет‑бея, а престарелый визирь к тайне подпущен не был. Даже самые изощренные пытки, а наш дорогой Червень знал в них толк, ни к чему не привели. Визирь был родом с Турции, понимали его плохо, в итоге он так и скончался, как только из него выпустили кишки. Единственное, что стало понятно, это о каких-то секретах, не зная которых до богатств не добраться.

– А хотя бы примерно ясно, о секретах какого рода идет речь? – спросил Родин. – И какие из них теперь раскрыты?

– И еще «двенадцать», господин студент, – с улыбкой кивнул профессор. – Секреты эти таковы: где конкретно находится сокровищница и как туда попасть. Как опять же говорят хроники, существовала фамильная карта, которую бей в спешке передал визирю…

– Где и была отмечена пещера? – перебил профессора неожиданно воодушевившийся Торопков. – Не та ли это карта, за которую поплатился жизнью Стрыльников?

– Не знаю, – уклончиво ответил Смородинов. – В любом случае, мало обладать картой. Важно обладать неким секретом, который бы заставил эту карту работать.

– Какого рода может быть этот секрет? – опять задал вопрос сыщик. – Есть ли подобные карты с секретом?

– Разумеется, есть, – отвечал историк, прихлебывая чай. – К примеру, всем известная карта тайника Абу-ибн‑Вапая. Эта карта состояла из трех частей, которые надо было собрать воедино, чтобы на пересечении кусков понять, где находится клад. Но это неизящно, да. Еще пример – свитки черноморского пирата Салмана Безухого, также известного как Салман Горлорез. Он прятал свою кровавую добычу в подводной пещере, кстати, недалеко от Кара-Дага. Карта была выбита на золотом кубке, который всегда висел на поясе капитана. Шутка заключалась в том, что увидеть карту можно было лишь в перспективе – когда ты поднес кубок к губам и полностью осушил, сиречь устремил его дно к небесам. Ну, или известная карта капитана Кидда, о которой так изящно написал в своем рассказе «Золотой жук» мистер По: чтобы найти сокровища, нужно было выстрелить в направлении норд-норд-ост из правой глазницы черепа, прибитого на верхушке одинокого дерева среди полузаброшенных скал Нового Света. Так что несложно понять, что и карта Ахмет‑бея тоже с секретом. Потому не могли ее растолковать ни казаки, ни Стрыльников. А вот Ванечка мой, я уверен, все расшифровал! И я больше чем уверен, что когда мы приедем к Кара-Каю, мы встретим там Ваню уже с сокровищами! Я уговорю его сдаться, и когда он отдаст клад и «Зеркало» государю, он получит не только полное помилование, но и честь и славу, которые не могли присниться ни его отцу, ни мне!

– Вы так уверенно об этом говорите… – скептически заметил Родин. – Что мне начинает казаться, будто вы знаете, в каком месте нам нужно устроить засаду, чтобы не разминуться?

Профессор замялся.

– Примерно, – ответил он. – Я могу наверняка указать стену, где должен быть замаскирован лаз. Я полагаю, это будет именно там, где разбился отец Ивана двадцать пять лет назад.

– Почему же вы не нашли его, если вам известно его месторасположение? – удивился Торопков.

– Видите ли, – почесал лысину Смородинов, – скалы Шайтан-Калаяр очень опасные. Они абсолютно отвесные, во многих местах имеют даже отрицательный угол, а лаз в пещеру скорее всего очень мал, так что проникнуть туда можно лишь ползком. Кроме того, находится он на большой высоте и, разумеется, тщательно замаскирован. Стена, о которой я вам говорю, вся сплошь покрыта расщелинами, которую мой бедный товарищ Афанасий Гусев и принял ошибочно за вход в сокровищницу. Проклятые крымцы неспроста выбрали именно эту стену. Судя по всему, лаз и находится в одной из таких расщелин. А если ты ошибешься и сунешься не туда – то назад уже не выберешься. Без карты там просто нереально что-то отыскать. В любом случае, мы с вами придем на то место, где тридцать лет назад мы стояли лагерем. Мимо нас Ване просто не пройти – ни туда, ни обратно.

– А какого рода это оружие, ну, «Зеркало шайтана»? – спросил сыщик. – Пока это похоже на сказку либо главу из романа Уэллса.

– Я полагаю, это кристалл, – ответил археолог, – из которого получается взрывчатое вещество невероятной силы. Все история про солнце, лучи – это, без сомнения, байки. Но как приготовить это вещество, я не знаю. Может быть, нужно обрабатывать кристалл напильником или откалывать от него кусочки.

В купе повисла тишина, которую наконец нарушил Торопков.

– Выходит, ежели сейчас все эти богатства попадут в имперскую казну, то Россия сможет полностью подготовиться к грядущему военному конфликту… Сможет повысить жалованье рабочим, чтобы унять эти волнения… Оружие может позволить вообще с блеском выйти из войны… Так, профессор?

Смородинов с улыбкой погрозил пальцем.

– Я историк, милостивые государи! Историк, а не бухгалтер. Нас, ученых мужей, сокровища интересуют только как древние реликвии, которым место в лучших музеях мира. Вы же, люди в погонах, только и видите, как переплавить эти прекрасные шедевры древнего искусства в одинаковые золотые слитки, обменять их на военные корабли, пушки и километры колючей проволоки…

– Да, так и есть, – кивнул Торопков. – Но ведь потомки вашего Ахмет‑бея поступили бы точно так же! Они бы уж точно не в музеи эти богатства отнесли.

Профессор кивнул с горькой улыбкой.

– К сожалению, это так.

– И так будет до тех пор, пока наука будет состоять на службе у воинов, а не наоборот, – добавил сыщик.

– То есть всегда, – улыбнулся Родин.

* * *

За окном было уже темно, и наконец, в такт к стучащим колесам, в стекло начал барабанить неспешный весенний дождь. Смородинов, видимо, выдохшийся после своей многочасовой лекции, позвал проводника, попросил его постелить постель и, откланявшись, пошел в свое купе спать.

Торопков же с Родиным еще долго сидели рядом и курили, глядя в окно. Наконец сыщик хрипло (видимо, голосовые связки затекли от долгого молчания) сказал:

– Занятный старикан этот профессор. Признаться, ближе к концу его лекции меня так сморило, что я дремал с открытыми глазами. Еще в молодости, в армии выучился.

– Вы служили в армии? – спросил Родин без особого интереса.

– Ага. В Балканскую кампанию в артиллерии довелось служить. Контузило меня под Плевной, вот и списали. Ну, я вернулся домой и пошел в полицию, там как раз сосед служил. Я ведь городовым начинал, а потом в пожарное отделение меня перевели за сообразительность, а уж затем я сам в сыскное попросился. А вы ж тоже из военных, Георгий Иванович? Вот как долго уж знаем друг друга, а этак вот поговорить по душам никак не удавалось. Я слышал, вы воевали.

– Нет-нет, – улыбнулся Родин, – разве я похож на кадрового офицера?

– Ну а отчего нет? По ухваткам и по обхождению вполне достойный офицер.

– Нет-нет. Я по натуре – абсолютная штафирка. И учился в нашем Старокузнецком университете на медицинском… Представьте, даже лекции Смородинова мне доводилось посещать. Он тогда был еще крепким мужчиной, правда, таким же странноватым, помешанным на своих идеях… Мы, студенты, постоянно над ним посмеивались… Впрочем, давайте не будем предаваться трогательным воспоминаниям, Гаврила Михайлович. Я думаю, коли Бог даст, займемся этим на обратном пути. А пока нам есть о чем поговорить и поразмышлять.

– Итак, это начало всей истории. Есть некий владелец карты сокровищ Ахмет‑бея, который никак не может открыть ее секрет. Каким-то путем, предположим, что незаконным, Стрыльников добывает у него эту карту и тоже никак не может разгадать ее секрет. Тут-то на сцене и появляется третье лицо – Иван Гусев, молодой и амбициозный, засидевшийся в вечных адъюнктах, учениках старого Смородинова. Вот он шанс – раздобыть карту, так давно считавшуюся бесследно пропавшей. Гусев выдает себя за итальянского архитектора Биацци и пытается выведать у Стрыльникова, где лежит карта и можно ли ее выкрасть.

– Да, Турнезен уверенно опознал его по выпускной фотографической карточке, так что тут никаких сомнений.

– Однако афера с кражей карты не удалась, карта остается лежать в сейфе. Гусев приходит к выводу, что действовать ему нужно как-то иначе.

– Не забудьте, Георгий Иванович, – с жаром поддержал Торопков, – что как раз после этого фабрикант избил приемного отца и учителя Гусева, спустил с лестницы. Наверное, тогда адъюнкт и решил, что, не пролив крови, карту забрать не удастся.

– Да, я тоже думаю, что эта паскудная история сыграла важную роль. Итак, Гусев приглашает Стрыльникова в музей на выставку и просит захватить с собой карту. Но фабрикант быстро уходит из музея в ресторан. Тогда Гусев следует за ним, убивает его и крадет карту из кармана. Так ведь?

– Так.

– Но, очевидно, секрет карты не раскрывается и у него. Адъюнкт решает, что секрет может скрываться в шкатулке, которую Стрыльников оставил дома. На следующий день Гусев нанимает взломщика сейфов Лукина. Они выкрадывают шкатулку из сейфа, после чего Крот погибает точно так же, как и фабрикант. Далее адъюнкт неудачно пытается убить и вашего покорного слугу и удирает с картой, как мы предполагаем, в Таврическую губернию на поиски клада Ахмет‑бея.

– Да, вроде все сходится, – Торопков пожал плечами.

– Сходится, безусловно. Но сходится с точки зрения репортера уголовной хроники или полицейского надзирателя.

– Старшего полицейского надзирателя, – с улыбкой поправил сыщик.

– Безусловно. А вот с точки зрения логики или, вернее, логика, то есть меня, – не сходится.

– Георгий Иванович, помилуйте! Ну ведь в жизни не все бывает безупречно с точки зрения логики. Сам человек суть существо крайне нелогичное, и все его поведение и вся жизнь его – нелогична!

– Несомненно. Но у меня вышло столько несостыковок и вопросов, на которые ответы не получены, что вся эта стройная картина начинает выглядеть очень нестройной.

– Что за вопросы? Может, мне удастся на них ответить? – храбро предложил сыщик.

– Давайте попробуем, – согласился Родин. – В музее после лекции лорда Мак-Роберта наш Гусев крадет статуэтку золотого воина, в результате чего разыгрывается грандиозный скандал. Зачем он это сделал именно тогда? Ведь подожди он всего пару часов – никто бы и не заметил исчезновения статуэтки. Да и зачем она ему, если все были уверены в том, что это подделка?

Торопков развел руками.

– История со шкатулкой. Она насквозь шита белыми нитками. Ведь Гусев мог прямо сказать в своем сообщении: возьмите карту и шкатулку. Но нет, он этого не делал, а потом отчаянно рисковал, чтобы ее заполучить.

– Может, Стрыльников вообще не взял карту на встречу? И Гусев, обыскав труп, ничего не нашел? – предположил сыщик.

– Нет, вы забываете, что он уже на следующий день показал карту своему учителю. Но вот со шкатулкой все равно все выходит как-то нескладно. Но допустим. Продолжим: зачем Гусев два раза заходил в ресторан звать Стрыльникова на разговор?

– Ну, в первый раз тот не пошел.

– И тогда Гусев устраивает комедию с запиской? Очень странно и, самое главное, нелогично. Мне как раз так нравилась история с братьями-близнецами, что она отвечала на этот вопрос. Сперва вошел один, а когда у него не вышло, другому удалось решить этот вопрос иначе, более эффективно.

– Может, у Гусева есть брат-близнец? – шутливо предположил Торопков.

– Не поверите, но я тоже об этом думал, – улыбнулся Родин, – но родственников у него не осталось, кроме профессора. И потому этот вопрос тоже остается открытым. Ну и финальная несостыковка: отчего же все-таки умерли Стрыльников и Лукин?

– Стрыльников скончался от удара в грудь, каковой вызвал разрыв сердечной мышцы от шока. Лукин – от чрезмерного употребления метиловых спиртов и такого же удара, приведшего к разрыву сердечной мышцы от шока.

– Почему же Лукин умер в нашем отделении, в камере? Через три часа после моего удара? Как такое могло получиться?

– Яд? – предположил Торопков.

– Другого объяснения не придумать, – пожал плечами Родин. – Но ведь не нашли ни малейших следов яда! Я лично разговаривал с нашим профессором химии, который делал анализ тканей трупа. Он исследовал весь пищеварительный тракт и дал четкое заключение: ни малейшего следа металлических или химических ядов, равно как и растительных алкалоидов. Он сказал, что проводил эксперименты на мышах и лягушках (потому что сердце лягушки идеально похоже на сердце человека) – делал им инъекции из выпаренных трупных тканей. Нет, ничего с земноводными не случилось. Даже, не могу поверить, пробовал экстракт на язык! Клянется, что ничего не почувствовал!

– У меня после ваших вопросов совсем голова пошла кругом, – сказал Торопков, потирая виски. – Наверное, я уже слишком стар для таких загадок.

– Просто загадка слишком сложная, – улыбнулся Родин. – Надо в самом деле вздремнуть. Утро вечера мудренее.

– Да, все, что мне сейчас нужно, – это стакан водки и хороший сон, – согласился Торопков.

– А мне не хватает хорошей книги перед сном, – горестно ответил Родин. – Я как раз читал отличный юридический труд Ганса Гросса «Опыт следователя». Жаль, что оставил книгу у вас в кабинете, очень жаль.

– А вот на сей раз вы ошиблись! – засмеялся сыщик. – Наш вахмистр Вышнюк – человек очень хозяйственный и большой любитель чтения. Он нашел вашу книгу, прочел ее и вернул мне на другой день, чтобы я вам передал. Вот, пожалуйста, он даже в газетку ее обложил. – И довольный сыщик извлек из чемодана увесистый томик и передал Родину.

* * *

Несмотря на мерное, убаюкивающее покачивание вагона, Георгию не спалось. Мыслей роилось в голове слишком много, и никак не смыкались они в одну стройную, логическую картину. Какой уж тут сон.

Проворочался Родин в постели с четверть часа, да так и не уснул, только проголодался. Встал, не спеша оделся и решил сходить в вагон-ресторан. Там было немноголюдно, и Георгий, обойдя давешнего коммивояжера, направился было к свободному столику в самом углу, как вдруг услышал за спиной негромкий и очень знакомый голос.

– Здравствуйте, Георгий Иванович. Никак не ожидал встретить вас здесь, – сказал кто-то с легким акцентом.

Родин обернулся и увидел за столиком у окна симпатичного светловолосого молодого господина в военном мундире. Это был Эрнест Янович Кенигсен, давний знакомый по Англо-бурской кампании.

– Батюшки, Эрнест Янович! Вот так сюрприз! Очень рад вас видеть! Какими судьбами? Вроде еще вчера вместе с бурами били англичан… – воскликнул Георгий, пожимая Кенигсену руку. – Ба, да вы уже в штабс-капитанах!

– Так точно, произведен полтора месяца назад высочайшим указом, – ответил Кенигсен, слегка покраснев. – Теперь вот по заданию Генштаба направляюсь в Одессу инспектировать тамошние судоверфи. А что же это мы стоим… Не изволите ли отужинать со мной, уважаемый Георгий Иванович?

– С превеликим удовольствием, Эрнест Янович. – Родин устроился в удобном кресле напротив штабс-капитана, взял у появившегося будто из-под земли официанта меню и закурил трубку. – Не скучаете по винтовке со своей аналитикой?

– Да как вам сказать, Георгий Иванович. Кто-то должен делать и такую работу. А таким храбрецам, как вы, тоже скоро работенки хватит. И на Востоке, и на Западе, я вас уверяю.

Родин при этих словах смущенно закашлялся, и Кенигсен решил сменить тему.

– Ну а вы-то что, Георгий Иванович? Никак на отдых, в Ялту? – спросил он, изящно накалывая на серебряную вилку кусочек пармской ветчины.

– Если бы, – вздохнул Родин. – Еду в Таврическую губернию по одному делу. Я ведь после Макфенинга вернулся в родные пенаты, в старокузнецкое имение, и служу теперь доктором.

– Старокузнецк? Это ведь там, если не ошибаюсь, недавно при таинственных обстоятельствах был убит известный промышленник Никанор Стрыльников? Все столичные газеты писали об этом… Уж не по этой ли причине вы едете в Таврическую губернию, любезный Георгий Иванович? Там ведь у покойного, если не ошибаюсь, крупная строительная концессия… Он ведь вздумал возвести отель наивысшей категории прямо на скалах, эдакий неприступный средневековый замок… Простите, если вмешиваюсь не в свое дело, но мое любопытство вовсе не праздное, уверяю вас. И могу объяснить почему…

– Я всегда восхищался вашим аналитическим талантом, Эрнест Янович. Да, я сопровождаю нашего сыщика. К сожалению, я не могу раскрывать подробности расследования, при всем моем бесконечном к вам доверии. Надеюсь, вы понимаете…

– Безусловно, понимаю, и ни в коем случае не прошу вас посвящать меня в конфиденциальные детали дела. Мне достаточно знать, что вы имеете отношение к расследованию, а это значит, что преступление будет раскрыто. Более того, я бы хотел сообщить вам некие важные сведения, разумеется секретные, которые, вполне возможно, прольют новый свет на это дело и помогут вам найти и изобличить преступника.

– Дорогой Эрнест Янович… Я не знаю, что и сказать. Не будет ли у вас из-за этого неприятностей? – тихо проговорил Родин, глядя Кенигсену прямо в глаза.

– Георгий Иванович, во‑первых, как вы понимаете, я обладаю определенными полномочиями, – Кенигсен многозначительно улыбнулся уголком рта. – Во-вторых, это не просто дружеская помощь, хотя и это тоже. Мы, – здесь он сделал паузу и взглянул куда-то вверх, – заинтересованы в том, чтобы расследование гибели Стрыльникова было проведено с максимальной тщательностью и скрупулезностью.

У стола появился коммивояжер и с легким акцентом спросил спичек, вследствие чего Кенигсену опять пришлось прерваться. Прикурив свою длинную папиросу, коммивояжер испарился, словно Чеширский кот.

Кенигсен между тем продолжал:

– Видите ли, Георгий Иванович, господин Стрыльников был не только одним из богатейших российских промышленников. Его заводы имеют чрезвычайно большое военно-стратегическое значение. Первостепенное значение, я бы сказал. Стрыльникову очень благоволил военный министр. Бессчетные пачки ассигнаций – универсальный ключ ко всем дверям на этом свете… Так вот. Не так давно по линии нашей германской резидентуры мы получили сведения о том, что кайзер форсирует разработку новых орудий для наземной войны. Уже в течение пяти лет британцы испытывают снаряды огромной поражающей силы. Есть все основания полагать, что японцы пытаются создать взрывчатое вещество, в десять раз превышающее начинки наших снарядов… – Кенигсен откинулся на спинку кресла, видимо, желая дать собеседнику возможность осмыслить услышанное и задать вопросы, но Родин молчал, сосредоточенно пережевывая телятину, и только слегка кивал.

– По доброй российской традиции мы, разумеется, запрягали очень медленно, – снова заговорил Кенигсен, – у нас же здесь не Великобритания. Все точно так, как у Лескова. Некий пензенский умелец Алексей Харитонов с сыном Никифором разработал порох нового поколения, чудовищной взрывной силы, с использованием мелинита. Как известно, наши артиллеристы сейчас активно тестируют мелинит, да все неудачно: то пушку разорвет, то всю обслугу перебьет. Я хоть и не чистокровный русак, но, когда узнаешь о том, что наша земля продолжает с завидной регулярностью производить на свет быстрых разумом Невтонов, за державу гордость берет. И тут же сменяется горечью и обидой. Потому что, как водится, чудо-орудие оказалось никому не нужным. Никто с инженерами-самоучками и разговаривать не желал. И тут, на наше счастье, прознал о разработке Харитоновых Никанор Андреич. Сам ведь он из простых мужиков, да и не дурак был совсем, раз выбился в первейшие капиталисты империи. Смекнул, что можно на этом заработать. Записи у пензяков немедленно выкупил, самих Харитоновых выписал к себе и усадил надзирать за производством пушек. А в Петербурге-то, за вистом, рассказал об инженерах-самородках и их машине самому военному министру. Да предложил наладить выпуск новых пушек и снарядов, которые чуть ли не в десять раз перекрывают по взрывной силе нынешние. Его высокопревосходительство-то хоть и важен, как индюк, да и карьерист, чего уж греха таить, а все ж о деле радеет, да и мыслит стратегически. В общем, дал ход делу. Так что запрягали-то мы и вправду долго, но со Стрыльниковым и его капиталами у нас появилась надежда, что хоть поедем быстро. Никанор Андреич получил от военного министерства карт-бланш на обустройство военного завода и подряд на скорейшее производство первой партии орудий и снарядов. Кроме того, он упоминал об использовании в его разработках древней методики оружейного мастерства под кодовым названием «Зеркало шайтана». Отбыл в Старокузнецк и спустя неделю был убит при загадочных обстоятельствах.

– Вы подозреваете диверсию? – спросил Георгий, прищурившись.

– Да, именно это я и подозреваю. Судите сами. Убийство Стрыльникова создает для нас массу непредвиденных трудностей. Надо сказать, что те, кто совершил это преступление, прекрасно осведомлены о чудовищной неповоротливости российской бюрократии. Пока будут рядить наследные права, переводить капиталы, распродавать заводы – мы потеряем время, которое могли бы потратить на разработку и производство опытных образцов оружия. Разумеется, мы все равно создадим собственное орудие, но теперь на это уйдет гораздо больше времени.

– А почему не передать чертежи и подряд кому-нибудь другому, скажем, тем же Демидовым или на «Руссобалт»? – спросил Родин.

– Такой вариант, разумеется, и предусматривался. Но все записи, все до единой, загадочным образом исчезли. – Кенигсен вздохнул и, поймав недоуменный взгляд Родина, проговорил сдавленным голосом: – Да, черт побери, они пропали. Похищены. Наши люди были у Стрыльникова наутро после убийства как раз с тем, чтобы забрать чертежи из его сейфа. Но их там не оказалось.

– Ах да, – закивал Родин, припоминая неприметных господ в штатском, которым полицейские чины отдавали честь. – А что же, в военном министерстве не осталось копий этих чертежей?

– В том-то и дело, что нет никаких копий. Во-первых, Стрыльников чертежи с собой в Петербург не привез, сказал, что в его сейфе их хранить надежнее, чем в министерском. Во-вторых, из соображений секретности не стали ничего копировать. Да и времени ведь не было совсем. Никанор рассказал об этом его высокопревосходительству, как я уже упоминал, за карточным столом и тем же вечером получил санкцию на производство опытной партии.

– Да, картина получается интересная, – задумчиво протянул Родин. – Услуга за услугу, Эрнест Янович. Скажу вам вот еще что. Незадолго до гибели Стрыльников стал обладателем некоего артефакта – карты, которая будто бы указывает местонахождение огромного клада и того самого древнего оружия – «Зеркала шайтана». По легенде, это смесь греческого огня и лучевых трубок. В общем, попахивает беллетристикой, но я отнесся к этому серьезно, потому что карта была у него похищена ровно в тот самый момент, когда он упал замертво во дворе ресторана «Монмартр». Это пока никак не вяжется с вашей теорией о диверсии и заговоре разведок, но, согласитесь, совпадение интригующее.

Распрощавшись с Кенигсеном, уже под утро Георгий Иванович вернулся в свое купе. Сел за столик и в течение получаса что-то писал. Потом скомкал листок, выбросил его в урну, как был, в одежде, лег на кушетку и сразу же уснул.

* * *

На другой день Смородинов примчался к купе сыщиков ни свет ни заря и разбудил их громким стуком. Пока Торопков с Родиным совершали утренний туалет, профессор ждал, возбужденно расхаживая по коридору. Наконец компаньоны приступили к чаю, и Смородинов положил на стол карту, схематично нарисованную остро отточенным карандашом на листе писчей бумаги.

– К моему удивлению, – начал Денис Трофимович, – вчера заснуть мне так и не удалось. Видимо, воспоминания начисто прогнали сон. Тогда я решил потратить с умом это время и набросал эту схему, чтобы вам стало понятно, что мы будем делать.

Торопков и Родин склонились над планом.

– Мы проделаем наш маршрут так же, как двадцать пять лет назад с Афанасием Гусевым. Приедем в Судак, а там у местной хохляцкой семьи рыбаков, Нестеренков, возьмем лодку. Двадцать пять лет назад брали у деда Остапа… не знаю, дожил ли он до этих дней… Ну ладно. Берем лодку и подплываем к скалам вот с этой стороны, как это делал Ахмет‑бей после своих набегов.

– А почему не дойти пешим ходом? Вот тут по дороге через Кара-Даг? – спросил Торопков, тыкая пальцем в стрелочку среди нарисованных скал.

Смородинов в ответ расхохотался:

– Ну неужели вы считаете, что Ахмет‑бей был такой, простите, дурак? И его предки тоже? Конечно нет, сокровищница не просто была скрыта в толще скал, она была спрятана в самом недоступном месте самой недоступной скалы! Что это за скала, мы с Гусевым отгадали – Чертово Зеркало, или Шайтан-Кюзгусси. И самое ее неприступное место – это как раз со стороны моря. Там есть небольшой пятачок, подошва скалы, вот тут, где мы устроим привал. Везде вокруг – отвесные горы. Скала там расположена под отрицательным углом и вся покрыта острыми выступами и глубокими расщелинами. А старая дорога со стороны Кара-Дага сейчас завалена валунами, да и более того, она упирается в пологую скалу. Правда, с этой стороны могут быть фальшивые ходы, ловушки и ответвления, чтобы запутать и погубить слишком любопытных охотников за сокровищами. Нет, господа, вход находится где-то здесь, – Смородинов указал на крест, нарисованный на правом склоне скалы. – Но нам с Афанасием найти его не удалось. Теперь, когда у Ивана есть карта, он найдет лаз, и там мы с ним и встретимся!

– Я, пожалуй, пойду в свое купе, – неожиданно спокойно прервал возбужденного профессора Родин, – нужно еще о многом подумать. – И, пожав всем руки, он вышел из купе Торопкова. Вслед за ним последовал и немного обиженный Смородинов.

Весь день Родин из своего купе почти не выходил, даже обед и ужин попросил подать в купе. Часа в четыре к нему заглянул Торопков, справился, все ли в порядке и здоров ли Георгий Иванович, и, получив утвердительный ответ, удалился, не задавая более никаких вопросов.

Не выходил из своего купе и профессор Смородинов. Он вечером даже не впустил проводника и сам расстелил постель. Однако если бы кому-то удалось подглядеть, что он там делает, то наблюдатель очень бы удивился. Старик вытащил из большого чемодана с альпинистским снаряжением бухты репшнуров и тросов и долго их осматривал, растягивая, словно бы пытаясь разорвать. Это бы никого не смутило, но затем Смородинов вдруг поднялся и, не выпуская из рук троса, несколько раз махнул рукой наотмашь, странно подворачивая кисть. Потом он швырнул веревки в чемодан, обхватил лицо руками и долго так сидел, покачиваясь. Со стороны можно было подумать, что он плачет, но, скорее всего, это было не так – когда он поднялся, глаза его были совсем сухие. Да, странный был профессор, не зря про него так говорили.

Единственный, кто спал в эту ночь безмятежным сном ребенка, был Торопков. Он разобрал и тщательно смазал свой наган, затем заказал в ресторане стакан водки, выпил его одним махом, помолился с закрытыми глазами. А потом лег в постель и мгновенно уснул.

* * *

…Поход был дальним и тяжелым, но ни я, ни мой верный слуга, ни японские путешественники, с которыми мы крепко сдружились, даже не сбили дыхание: вот что значит опыт и внутренняя сила! Уже приближаясь к поселению небольшого племени тлальтелькуа, которое обитает в самой непроходимой амазонской сельве, мы услышали стройное пение нескольких десятков голосов. Наш проводник Улауак (или Хозе, как его назвали при крещении) на мой вопрос, о чем поют индейцы, величаво и с достоинством ответил:

– Они освобождают охотника от чар демона и желают ему доброго пути.

– А что случилось с охотником? – спросил господин Гото.

– Он встретил Начуакиуатля, и тот напугал его до смерти.

Мы с моим помощником переглянулись. Нам уже доводилось слышать старинную легенду о Начуакиуатле – грозном демоне, который странствует по джунглям, и горе тому, кто встретит его на своем пути, ибо он умрет в страшных мучениях. Тогда мы отнеслись к этому, как к обыкновенной сказке, коих в фольклоре индейцев Амазонии множество. Впоследствии нам представилась возможность убедиться в чудовищной правдивости этой легенды. Но об этом я расскажу далее. Ах да, еще одна немаловажная деталь, значение которой объяснится чуть позже. Мы миновали ограду, защищавшую деревню, через большие ворота, украшенные странными идолами, каких мне никогда не приходилось видеть. Они были похожи не то на жутких кукол, не то на каких-то уродливых маленьких сморщенных гоменидов. Их головы и тела, хоть и были совсем небольшими, пугающе напоминали человеческие и даже были покрыты татуировками, ритуальными шрамами и волосами! Глаза у всех идолов были закрыты. Вскоре мне предстояло узнать тайну этих идолов, и она оказалась ужасающей.

Но вернемся к зрелищу, представшему перед нами, когда мы въехали в деревню.

Все взрослые мужчины племени (я насчитал около пятидесяти человек) собрались в круг и исполняли некий довольно зловещий танец. На их лицах были маски, одна другой ужаснее, и в свете костра все это выглядело совершенно сюрреалистически. Затем они стали расступаться, и мы увидели такое, что на наших затылках зашевелились волосы.

На земле рядом с костром лежал человек, очевидно, тот самый погибший охотник. Его тело было распростерто совершенно неестественным образом, из чего можно было предположить, что мышцы свело сильнейшей предсмертной судорогой. Мой ассистент шепотом сказал мне:

– Смотрите, сэр, на его лице такая же маска, как и у других, только еще ужаснее.

И правда, маска была жуткой. Рот раскрыт в страшном оскале, язык торчал наружу, а глаза огромными шарами бессмысленно пялились в темноту.

Я приблизился к погибшему, чтобы рассмотреть маску поближе и сделать ее рисунок, – и остолбенел: это была никакая не маска, а лицо несчастного, искаженное чудовищной, немыслимой гримасой ужаса и боли. В своих странствиях я повидал многое, но такого жуткого лица я не видел нигде и никогда. Как оказалось, это было лишь начало. То, что произошло потом, вообще не укладывается в голове цивилизованного человека. До сих пор я иногда просыпаюсь в холодном поту от того, что эта сцена снится мне со всей возможной реалистичностью.

Четверо мужчин, видимо, самых опытных и авторитетных охотников, оставили процессию и стали приближаться к телу с четырех сторон. В руках у них были ножи разной величины и еще какие-то мудреные инструменты, назначение которых выяснилось совсем скоро. Мужчины склонились над телом и стали уверенными движениями разрезать кожу и заливать в разрезы какую-то жидкость. Затем, используя уже упомянутые мной инструменты, они сняли кожу с трупа, будто это была просто одежда, включая и кожу головы вместе с волосами, веками, носом и губами. Затем поместили этот омерзительный костюм в какой-то чан. Дальнейшего я не видел, так как сначала испытал сильнейший приступ рвоты, а потом, к своему стыду, и вовсе лишился чувств…

Когда я пришел в себя, мой помощник рассказал мне, что, пока я был без сознания, он справился у Хозе о значении этого чудовищного ритуала. Прояснилась и загадка ужасных идолов, которые встретили нас у ворот деревни. Оказывается, в обычаях этого племени – изготовление человеческих чучел из жертв Начуакиуатля. А вывешивая их за ворота, они показывают демону, что свою дань с их поселения он уже собрал, дабы он не вошел в деревню и не истребил всех ее жителей.

Весь следующий день мы провели на ногах, пересекая сельву, и заночевали прямо в джунглях, с тем, чтобы наутро выйти к Амазонке, где нас должна была ждать лодка…

– Экая, однако, мерзость. Теперь всю ночь буду видеть танцующих демонов, одетых в человеческую кожу с капюшонами из голов. Но, черт возьми, как увлекательно написано, – пробормотал Георгий и перелистнул страницу. Пробежал глазами несколько абзацев, описывающих флору и фауну амазонской сельвы, и уже хотел было отложить книгу в сторону, как вдруг…

…Проснулся я от того, что почувствовал легкий укол в правое бедро, чуть выше колена. Сначала я подумал, что просто задел ногой во сне какую-то колючку или шип. Но когда через несколько мгновений по всему моему телу начала распространяться мучительная боль, сопровождающаяся судорогами, одышкой и лихорадкой, я понял, что дело плохо. Я почувствовал, что моя грудная клетка сдавлена, будто на нее положили огромный груз, а сердце, казалось, колотится о ребра. Затем я стал задыхаться, на лбу выступила испарина, а лицо, как мне потом рассказал мой верный помощник, исказила нечеловеческая гримаса, вызванная спазмом мышц. Кстати, если бы не его чуткий сон, вам, мои дорогие читатели, не довелось бы читать эти строки. Он проснулся, услышав мое прерывистое сдавленное дыхание, мгновенно оценил ситуацию, выхватил нож и смахнул с моей ноги маленькое насекомое, по виду безобидного паучка, а затем очень быстро рассек мне ногу ножом, дюймом ниже и выше укуса, чтобы выпустить отравленную кровь. (Сам укус представлял собой две крошечные точки на коже; мы разглядели их утром, когда исследовали рану.)

От шума проснулся и наш проводник Хозе. Увидев мое лицо, он побледнел, стал креститься, то слева направо, то справа налево, и все повторял: «Начуакиуатль тауауки! Начуакиуатль чуатуки! Бог спасать нас от Начуакиуатля!» Тут-то мы и поняли, что страшный демон Начуакиуатль – это вовсе не выдумка впечатлительных индейцев, а маленький, но чрезвычайно ядовитый паук, который водится только в этих широтах. Его яд, сильнейший нейротоксин, вызывает очень быструю и мучительную смерть, если не принять срочных мер по детоксикации пострадавшего в течение буквально одной-двух минут после укуса.

В течение нескольких следующих дней я только и делал, что выискивал этого паучка в джунглях и даже поймал несколько экземпляров для своей коллекции. Я назвал его Амазонский странствующий паук, или Nacuakiuatlis Pisaura mirabilis. Впоследствии во Всемирном каталоге флоры и фауны, издаваемом Британским королевским географическим обществом, появилась статья, посвященная этому удивительному насекомому, под редакцией вашего покорного слуги.

К сожалению, встреча с Амазонским странствующим пауком не прошла для меня бесследно. Хотя мой помощник и спас меня от неминуемой смерти от паралича дыхания и разрыва сердца, к вечеру следующего дня у меня почти совершенно онемела укушенная нога, так что ходьба давалась мне с огромным трудом. О продолжении экспедиции не могло быть и речи, поэтому, наловив пауков в плотно закрытую банку для дальнейших исследований, мы вместе с японцами вернулись в Рио-де‑Жанейро, откуда и начинали наше путешествие. А уже на корабле, по пути в Англию, у меня стала отниматься и другая нога, и в Ливерпуле я спустился, увы, с уже полностью парализованными нижними конечностями. Корабельный врач, доктор Стивенс, который осматривал меня, не нашел в моей крови никаких следов яда и сказал, что встречается с таким впервые…

Родин, уже зная имя, которое увидит на обложке, потер лоб и не спеша развернул газету, в которую книга была заботливо обернута аккуратистом Вышнюком. Вышнюк перепутал книги, случайно сунув начальнику приключенческий роман из своей библиотеки.

«Вот ведь как… На каждого мудреца, как говорится. Вышнюк-то совсем не семи пядей во лбу, а какую загадку разгадал! – улыбнулся Родин и, все так же потирая лоб, прочитал вслух:

– Эндрю Мак-Роберт. «Амазонские очерки».

Глава третья

В пятом часу утра, когда дикий пейзаж за окном сменился вполне цивилизованными постройками, поезд начал постепенно замедлять ход, пока наконец не остановился у перрона Симферопольского вокзала, оглашая прохладное еще южное утро гудками и обдавая паром носильщиков. Первым из вагона вышел бодрый и свежий Торопков, за ним – воодушевленный Смородинов. Последним, попыхивая трубкой, появился Родин. Он был задумчив и молчалив, смотрел куда-то вдаль и щурился. Когда зевающие пассажиры выволокли свои чемоданы и саквояжи на залитую ранним солнцем платформу, их тотчас же обступили чрезмерно бодрые носильщики и зазывалы.

– В Судачок едем, господа хорошие!

– И вещички забесплатно донесем! Ни копейки, ни полушки не возьмем!

– А вот художники-поэты, готовьте монеты: кому в Коктебель на дачи – вот Бог послал удачу!

Смородинов с каменным лицом прошел через их радостный строй и двинулся направо в обход здания вокзала белого кирпича.

Те сразу недовольно забурчали:

– Ну вот, все одно что с этим аглицким поездом: поди опять к Андрей Иванычу в коляску шмыг – и поехали.

– И то видать, не православные христиане, вон какие рожи басурманские!

– Ездиють сами, а рабочему человеку заработать не дають!

Профессор, завернув наконец за угол, указал на ряд повозок самого разного качества:

– Тут всегда дешевле выходит. А то эти горлопаны, которые на коляски зазывают, себе еще пару гривенников срежут. Мы-то сами сейчас все сторгуем. Я тут, коллеги, все знаю!

Он уверенно подошел к разбитому, грубо покрашенному шарабану.

– Ну что, любезный, вот снова я к вам и приехал! – сказал он, забрасывая свой саквояж вовнутрь.

– Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, – ответил пожилой ванька, по-военному отдавая честь, резко, прямой рукой и с лихой отмашкой. – Все как раньше изволите ехать, к рыбакам? К Нестеренкам? А господа военные куда прикажут?

– Господа военные нынче со мной. – Профессор ловко залез в коляску и плюхнулся на сиденье. – Гони туда же, да скорей. На водку получишь, как всегда!

– Да мы водочку-то не пьем, господин профессор, – с лукавой улыбкой ответил возница, – чегой-то вот под микитками ныть стало. Мы этак на чаек, на чаек.

И вот понеслись за бортами повозки малорусские степи Таврической губернии, так не похожие на привычные поволжские. То тут, то там торчали выветренные каменные валуны или так похожие на них белые татарские сакли. В лица хлестал горячими песчинками поднявшийся ветер, кричащий, словно ошпаренная кошка, отчего разговор не клеился: только стоило открыть рот, как туда набивались песок и сухие травинки. Торопкову на кепи даже приклеились несколько огромных перекати-поля, делая его похожим на английского юнгу в его берете с помпоном.

Когда добрались до хутора рыбаков, уже стемнело.

Смородинов выпрыгнул из коляски, размашистым хлопком бросил в руку вознице ассигнацию и бросился обниматься со старым рыбаком, который вышел его встречать с трепещущим на ветру фонарем.

– Ось, Дэнис Трофимовыч, як жэ ты, бисова дытына, постарив!

– Да и ты, Остапе, еле-еле на ветру держишься!

– Давайте до хаты, пан профессор, вже й и уха поспила, та й горилочки для гостей дорогих знайдем!

Старый Нестеренко, бывший проводником у Афанасия Гусева и молодого адъюнкта Дениски Смородинова, уже отдал Богу душу, а нынешний старший в семье рыбаков, Остап Нестеренко, был его сыном.

Наутро гостям снарядили шхуну. Кормчим был сын Остапа – крепкий Евген, постриженный под горшок, с седеющими длинными усами, напоминающими желтые клыки моржа. На руль стала двадцатилетняя внучка Оксана.

Шхуна медленно шла мимо прекрасных и пугающих скал и утесов Кара-Дага: Ивана-Разбойника, Золотых Ворот, приближаясь к острому шпилю Чертова Зеркала гряды Шайтан-Калаяр.

– Ну что, какие тут у вас новости, голубчик? – спросил Смородинов у Евгена.

– Да яки тут в нас новости… – ответил рыбак, посасывая огромную люльку, – живем, да рыбу ловим, да на рынку продаем, ось и вси новости.

– К Чертовым скалам-то не ходите?

– Та ни. Це тильки ты в нас такий скаженный, – усмехнулся Евген, – у нас тут вси знають, шо старый Шайтан-Калаяр незваных гостей не любить. Рыбы тут нема, и любий знае, что и дел тут нияких добрых буть не може. От и крепость к примеру взять: будували ще при ханах, да так и не добудували. Опасне це дело. Много тут людей шеи посворачивали, пока хан не уразумел и бросил это дело. Тому крепость й назвали: Шайтан-Кале, шайтан – це «черт» по-нашему, вот як. Багато охочих до тих скал було, да нихто добром не кинчив. Вон купил, чули мы, якийсь миллионщик вси скалы, зибрався тут замок строить. И шо? Потыкався вин, кажуть, тай трохи не десять чоловик загубив. Кинути б йому, поки не пизно, та ни, йиздив тут, людэй наймать хотив, гроши обицяв велыки. Да тилько наши люди не дурни: только зовсим лениви до нёго пишли. Да так дило й стало, заризали того пана-то, говорять, и недели не пройшло як зарезали. Ось оно как, с Шайтан-Калем шутить.

– Так ведь так и липнуть охотнички, як мухи на мед, – с улыбкой добавила Оксана. – Вон, я чув, Петро-бондарь казав, що з самой Москвы який-то богатей знов ци скалы купив. Не успели остыть, як кажуть.

– Так воно так, – поддакнул Евген, – монастырь зибрався тут возводить на месте старой крепости. Ну шо ж, може хоть молитвы святых отцив наших отсюда бисив геть повыгонять…

– А что, людей-то тут незнакомых не видно было? – спросил профессор после долгой паузы, в течение которой рыбаки читали молитвы и крестились, глядя на сияющие вдалеке купола церкви.

– Да тут як хто й появиться, то тильки чужий чи дурний, – ответил Евген, кивая на две яхты, стоящие на якоре неподалеку. С борта одной из них с диким воплем плюхнулся в воду толстый господин в полосатом купальном костюме с не менее толстой дамой в неглиже. – Вон вроде Кадушева. Все ему нипочем, только рыбу лякае.

– Хотя вчера бачив я на Карадагском шляху молодого татарчонка. Не нашего, – добавила Оксана. – Мабуть, и к Шайтан-Калю шел, тильки з другой стороны, не розумию.

Смородинов многозначительно поднял палец.

– А не нес ли он с собой мешка или торбы? – спросил он.

– Точно, нис, – кивнула Оксана.

– Ну это точно наш Ваня! – заулыбался профессор. – Только чего же он со стороны Кара-Дага пешком-то пошлепал? Хотя да, лодку-то ему неоткуда добыть. Эх, Ваня, рисковая голова!

Причаливать к подножию Чертова Зеркала шхуна не стала: повсюду из воды торчали острые рифы. Пришлось сыщикам и Смородинову добираться до скалы вброд, держа над головой саки со снаряжением, поминутно оступаясь и падая. В последнюю очередь Евген передал Торопкову огромную охапку подмокших веток и бутыль с постным маслом.

– Как зробите, шо треба, – сказал Евген, умело разворачивая шхуну, – запалите костер. Мы дым побачим и за час до вас доберемося. Храни вас Пресвята Богородиця!

Путешественники оказались на голой каменной площадке перед высокой отвесной скалой, покрытой острыми морщинами. Профессор, с утра переодевшийся в альпинистскую куртку и брюки-гольф верблюжьей шерсти, поставил на валун свой рукзак и саквояж, неторопливо извлекая мотки веревки.

– Я, господа, честно признаюсь, альпинист не самый лучший, но все же член Русского горного общества. Хоть возраст у меня не тот, что раньше, но до цели доберусь достаточно быстро. Полагаю, что вам, господа, нет нужды карабкаться на верхушку скалы, это людям неподготовленным очень сложно. Так что вам будет разумнее подождать меня здесь: я встречу Ивана в пещере и поговорю с ним сам, по-родственному…

– А я слышал об этом обществе не самые приятные вещи… – пробормотал Родин вполголоса. – Поговаривают, что вместе с Русским горным обществом восхождения на пограничные горные районы Кавказа и Средней Азии совершали немцы, англичане и австрийцы. И попутно заморские гости составляли такие карты и собирали такие материалы, которые по их возвращении домой интересовали не столько европейские научные круги, сколько соответствующие отделы генеральных штабов.

– Вам повезло, уважаемый профессор, – улыбнулся Торопков, – мы, конечно, не австро-венгерские горные егеря, но тоже кое-где лазали. Я, к примеру, в Турецкую кампанию с пластунами в дозор ходил, и рекогносцировку проводил, и языков брал, как раз на горах. И на Шипке был, в горах Стара-Планина. Там-то повыше было, чем на этой горке.

Профессор сконфуженно закашлялся.

– Нет-нет, господа, вы меня, разумеется, не так поняли… Я просто хотел облегчить, так сказать… Вы бы тут перекусили, я один-то сподручнее, я ж тут каждый камешек знаю…

– Не беда, – решительно перебил Торопков, – крючья у нас есть, веревки достаточно. Я поднимусь первым на двойном стремени с вашей страховкой, вы – вторым, Георгий Иванович – третьим, уж вдвоем-то мы его быстро наверх вытянем.

– Так уж ли быстро, – засомневался профессор, глядя на массивную фигуру Родина.

– В любом случае, по всем тонкостям военной науки, сейчас нам надо держаться вместе, – отрезал Торопков. – Георгий Иванович – отличный стрелок, но отсюда не видать вашу пещеру, а вот его будет видно отлично. Невыгодная позиция!

– Как раз невыгодно класть все яйца в одну корзину! – повысил голос профессор.

– Погодите, господа, – успокаивающе поднял руки Родин, – я полагаю, у нас есть десять минут, чтобы рассудить все логически. Какова цель нашей экспедиции?

– Поймать Гусева! Найти Ваню! – хором ответили Торопков и Смородинов.

– Да! – согласился Родин. – И, по возможности, без кровопролития и вообще насилия доставить его в Старокузнецк.

– А еще, по возможности, найти сокровищницу Ахмет‑бея! – добавил профессор.

– Совершенно верно, – согласился Родин. – Тем более что эти цели сходны: Иван ищет сокровищницу, но у него есть карта, в отличие от нас, стало быть, найдя его – мы найдем и ее.

– Верно! – кивнул Торопков, а профессор склонил голову в знак согласия.

– Где находится тайник? – спросил Родин, и Смородинов в ответ ткнул пальцем вверх.

Лаз в расщелине был плохо различим снизу и находился не так уж высоко, как расписывал профессор, саженях в десяти от площадки.

– Но Гусева-то видели с другой стороны! – заметил сыщик.

– Значит, ему известно наверняка, что и вход в пещеру с другой стороны. Зачем же нам лезть здесь?

– Мне кажется, уважаемый профессор нам что-то недоговаривает, – улыбнулся Родин. – Иначе это противоречие объяснить нельзя.

Профессор долго мялся, вертя в руках моток веревки, и наконец сказал:

– Да. Я действительно кое-что вам не сказал. Этот лаз, – он опять указал на темное отверстие в расщелине, – на самом деле вход в пещеру. Афоня Гусев был прав. Как только мой товарищ разбился насмерть, я, чего греха таить, сразу устремился в этот лаз. Да, там были надписи на турецком, были следы пребывания человека, я даже нашел два золотых динара на полу. Только вот войти в сокровищницу я не смог: лаз упирался в каменную дверь, и, как я ни бился, секрета отгадать не смог. Так и пришлось уйти несолоно хлебавши. В общем-то мне была нужна не сама карта, а шифр, написанный на ней. Секрет, как же открыть эту чертову дверь.

– А почему вы не решились взорвать вход? – спросил Торопков, и профессор в ужасе замахал руками.

– Что вы! Скалы могут обрушиться, и тогда бесценные артефакты будут погребены под толщей камня. А там много хрупких ювелирных шедевров… Нет, об этом не может быть и речи! Вход в сокровищницу здесь, только здесь, и больше нигде – и я… мы с Афоней Гусевым его нашли!

– Почему же Ивана видели с другой стороны скалы? – спросил Торопков.

– Ну, может быть, это еще и не он, – усомнился Родин, – сказали только, что видели молодого татарина.

– Скорее всего он, – сказал профессор, – он же в бегах! Переоделся в халат и пошел пешком через Карадагский шлях. Лодку ему взять неоткуда, вплавь тут не вылезешь. Скалолаз он отличный, решил, как видно, перелезть через хребет и спуститься с этой стороны. Для него это самый безопасный путь – тут его никто не найдет и не схватит.

– Так где он сейчас, по-вашему? – строго спросил сыщик.

Смородинов пожал плечами:

– Либо он уже в сокровищнице, либо он не дошел до нее, либо уже вышел из нее.

Тут взял слово Родин:

– Это мы можем выяснить, только если поднимемся к расщелине. Осмотрим следы, и все станет ясно.

Торопков кивнул, засунул свой наган сзади за пояс и подошел к скале.

– Так, до этой расщелины аршин десять с гаком. Ну что ж, Денис Трофимович, давайте снаряжение. Я полезу первым, а вы страхуйте. Посмотрим, что там за пещера!

Он взял моток веревки, сноровисто опоясался концом и завязал булинь.

– Где у вас крючья и молоток?

Профессор сконфуженно подошел к Торопкову.

– Я… В общем, тут можно забраться и без крючьев.

– Как так? – удивился сыщик. – Ведь тут отвесная скала!

– Господа, я не хотел вам говорить… Извиняюсь… В общем тут выбиты небольшие захваты и упоры, достаточные, чтобы поместить руки и ноги. По сути, это такая древняя лестница. Конечно, подняться тут может только храбрый и ловкий человек: предки Ахмет‑бея делали это без страховки.

С этими словами Смородинов подошел к скале вплотную, подскочил и ухватился рукой за невидимую впадину.

– Это уже мое открытие, – сказал он, – Афанасий об этом не знал. Видите, надо подтянуться… – он ловко подтянул свое сухое тело и схватился левой рукой за другую впадину. – А дальше остается только переставлять ноги! – тут он соскочил на землю. – Но я без страховки так и в молодые годы боялся. А сейчас и подавно! Ну что, господа, с Богом!

– Денис Трофимович, – растерянно пробормотал Торопков, – а что же вы раньше нам об этом не сказали? Я всю дорогу думал, как мы на скалу будем забираться! Даже перед отъездом с Фадейкиным советовался, нашим маляром, который колокольню красил!

Смородинов долго откашливался и сморкался в свой широкий застиранный платок, а потом ответил:

– Я хотел устроить вам сюрприз.

– Что ж, вам это удалось, – улыбнулся Торопков. – Ну что, Георгий Иванович, готовы? Не боитесь? – и он ловко прыгнул на скалу.

Родин не боялся высоты и прекрасно лазал по скалам и деревьям. Когда он забрался в пещеру, сел на каменный пол и вытер пот со лба, Смородинов отпустил свой конец веревки и указал на каменную стену, в которую упирался проход.

– Следов нет. Очевидно, Иван сюда еще не добрался.

– Отлично, – сыщик вытащил из-за пояса наган и откинул барабан. – Что ж, наши вещи тут, провизии нам хватит на пару дней, так что можно устроить засаду…

– Тихо! – вдруг сказал Родин. Он привстал, чуть пошатываясь, и начал выпутываться из веревки, крепко обхватившей его под мышками. – Я слышу какой-то шум. – Он наконец распутался и извлек из своей деревянной кобуры револьвер.

– Где? – недоуменно спросил Смородинов, изучавший с фонариком арабскую вязь, выбитую на стене.

– Вот там, – ответил Родин и подошел к каменной стене, поднимая револьвер дулом вверх.

* * *

– Остановись, Хью! – раздался голос откуда-то сверху, из крошечного отверстия, из которого брезжил свет. – Хватит и джеба с левой, прибереги правую напоследок, а то ты вышибешь дух из этого аборигена.

Крепыш послушно замер, чуть приподняв правую руку на излете в футе от челюсти рухнувшего на землю татарина.

– Да, сэр, слушаю, сэр. Подстраховать вас?

– Нет нужды. Ноги только мешаются, но руки еще крепки! – Старый лорд быстро спустился в пещеру по канату, ловко держась за нее одними руками, и сел на каменный пол, перекинув одну безвольную ногу через другую.

– Что делать с этим дикарем?

– Свяжи его получше. Пусть пока лежит. Я думаю, он нам еще пригодится для некоторых вопросов. Когда он очнется?

– Откроет глаза через три минуты. Сможет говорить минут через десять, – отвечал Хью.

– Ну и отлично. Тогда перейдем к делу. Разложи-ка мой походный стульчик и усади меня перед этой стеной.

Ирландец сноровисто повиновался, и наконец Мак-Роберт расположился перед каменной преградой со своим походным саком на коленях. Он закурил сигару, закрепил на голове небольшой электрический фонарик и начал осматривать резную вязь, покрытую толстым слоем пыли.

– Так-так. Писано по-турецки, хорошим слогом. Ба, да это стихи, самые настоящие шаркы! Ну-ка, прочтем… – он сухо откашлялся и торжественно прочитал, водя пальцем по строкам:

Привет тебе, потомок мой, ты многое сумел пройти!

Пред этой ты стоишь стеной, чтоб власть и силу обрести.

Ты хочешь к злату дверь открыть? Аллах – свидетель,

Должен ты блестящим мудрецом прослыть или батыром золотым.

– Ну, здесь все понятно, классическая метафора. Мудрецом надо быть, чтобы найти эту сокровищницу, разгадав все хитрости, что мы и сделали, а золотой батыр – это тоже мы с тобой, Хью, потому что мы – храбрые и победили всех врагов, и, конечно, наш маленький дружок, которым мы, как ключом, откроем эту дверь. Недаром в той рукописи епископа говорилось, что это – ключ. Снова метафора, и снова разгадка.

С этими словами лорд извлек из сака статуэтку, так ловко украденную с выставки в Старокузнецком музее, и снова начал ее внимательно рассматривать.

– Все же, повторю, это какой-то странный воин, – пробормотал он, попыхивая сигарой. – Никакой это не пятнадцатый век. И никакая не Италия. Сокровищницу строил итальянец, точнее – генуэзец, а это что? Восемнадцатый век, очень грубая работа. Может, искусная копия древнего ключа? – Сэр Эндрю долго ощупывал каждый дюйм стены, испещренной арабским орнаментом. Наконец удовлетворенно вскрикнул: – Есть, нашел! Вот эта впадина, прямо внизу! Размером с мой кулак! Значит, сюда и вста… черт побери… сюда… а если другим концом… нет… Что за дьявольщина, Хью! Этот дурацкий ландскнехт абсолютно не подходит к этому отверстию! Или наши высоколобые специалисты из разведки просчитались, или нас обвели вокруг пальца, как сопливых мальчишек! Это не та статуэтка!

– Может быть, вот это – то, что нужно, сэр, – Хью протянул хозяину другую фигурку – легионера, стоявшего на скале и размахивающего мечом.

– Ну-ка… – пробормотал лорд, внимательно глядя на золотого воина и откладывая в сторону облупленного. – Да это настоящий Овидий. Четырнадцатый век, бронза с позолотой… Погоди-ка, Хью. А откуда ты это взял?

– Пока вы разбирались с надписью, сэр, я решил обыскать мешок этого дикаря. И представьте, среди всякого хлама обнаружил статуэтку, завернутую в холщовую тряпицу.

– Хм, видно, этот татарин не так прост, как кажется… А сейчас попробуем открыть эту чертову дверь…

С этими словами лорд вставил позолоченную статуэтку в углубление в стене. Постамент, на котором стоял воин, изображающий грубо отесанную скалу, идеально совпал с неровностями отверстия. Раздался победный щелчок: сколы статуэтки попали в особые пазы.

– О, отлично! – захохотал Мак-Роберт. – Этот маленький дикарь принес нам отличный подарок. Думаю, мы отблагодарим его по-царски, в духе милейшего Ахмет‑бея. – Тут он заурчал и зашипел: – Раздери меня черт, моих сил не хватает, чтобы повернуть эту чертову куклу. Видимо, в стихотворении речь шла и об этом. Мало ума, нужна еще и сила, чтобы пробраться вовнутрь. Хорошо, что ты со мной, мой верный Хью! Вот теперь пускай в дело свою правую, да и левую тоже.

Здоровяк схватил статуэтку, наполовину торчащую из скалы (меч теперь выполнял роль рычага), крякнул и медленно повернул по часовой стрелке. За стеной послышался скрип, как видно, пришел в действие скрытый механизм. Наконец стена плавно отъехала в сторону.

Глава четвертая

Луч фонарика упал в тьму открывшейся пещеры и заблестел, заискрился на чем-то золотом… Тут дверь наконец глухо врезалась в преграду и стала закрываться, так же медленно, как и открылась.

– Хью, – скомандовал лорд, – кидай туда все вещи, пока эта Сцилла не захлопнулась! Вдруг она открывается раз в год? Да не забудь про татарина!

Ирландец сноровисто перетащил в открывшуюся пещеру мешки, приволок за халат безжизненное тело, а потом ловко перенес старика прямо вместе со стульчиком. Наконец стена с глухим шумом коснулась скалы. Раздался гул, послышались щелчки: сработал механизм замка.

Мак-Роберт и Хью закашлялись. Воздух в пещере был спертый и затхлый, остро запахло тухлыми яйцами.

– Очевидно, ядовитые испарения, – прокашлял сэр Эндрю, сноровисто сооружая повязку на лице из своего клетчатого шарфа, Хью же засунул нос и рот в воротник. – Видно, они и дали название этим скалам и принесли им недобрую славу. Ну что ж, а теперь посмотрим, что же тут такого есть в этой пещере.

Он извлек из сака большой электрический фонарь, из тех, которыми пользуются путевые обходчики на железных дорогах, и зажег его. И тут оба замерли, как охотничьи собаки, добравшиеся наконец до долгожданной берлоги, внимательно рассматривая небольшое пространство пещеры.

Возле стен стояли распахнутые малые ларцы с золотыми монетами, потемневшими от времени. Толстые, как броня крейсера, тонкие, как лепесток цветка, круглые, удлиненные, квадратные и многогранные или неправильные, как капля, растекшаяся по камню… Сплошные или с дырочками по центру, чтобы их подвешивали на монистах, а то и прутья с едва заметными отметинами для рубки. Серебряные бруски и обручи, браслеты, наручи и ошейники и куски толстой серебряной проволоки заполняли два высоких ящика чуть в стороне. Золотые, серебряные и бронзовые украшения с зелеными, красными, синими и блистающе-прозрачными камнями хранились в медных плоских ящиках. Расшитые одеяния и меха, сильно побитые тленом и гнилью, помятая церковная утварь католических и православных храмов валялись прямо на полу вперемешку с грудами монет. Также у стен стояли, а то и просто валялись доспехи и оружие. Цельнокованые и наборные брони, кольчуги и панцири, шлемы, щиты, железные перчатки и рукавицы, сапоги в твердой костяной и железной чешуе. Мечи, сабли и ятаганы, кинжалы и пики, стрелы и другое необходимое, чтобы, когда придет время свершиться пророчеству, стать ханом всего Арабского халифата.

Драгоценностей было не так уж фантастически много, как ожидал лорд. Да, ими можно было заполнить трюм прогулочной яхты, но купить на них флотилию субмарин… Хватило бы хоть на одну…

– Вот мы и у цели, мой старый друг, – прошептал лорд, – и, признаться, я немного удивлен. Черт, да тут богатств куда меньше, чем в храме ацтеков! – И закашлялся. – Но надо убираться.

– Сэр, а как мы отсюда выберемся? – бесстрастно спросил Хью. – На этой-то стороне углубления под ключ нет!

– Я уверен, что в этой сокровищнице есть выход. Бей заходил с этой стороны, а выходил – с другой, там, где его не ждали. – Он поводил по пещере фонариком.

В самом деле, в углу пещеры вели вверх грубо вырубленные в скале ступеньки, которые упирались в небольшое углубление.

– Чтобы выйти с черного хода, ключ был не нужен, – резюмировал лорд, – достаточно сильно толкнуть эту каменную глыбу, чтобы выйти на берег моря. А вот с той стороны сюда залезть не получится: дверь открывается только наружу. Я уже понял, что в этом и заключалась ошибка Гусева со Смородиновым. Эти олухи искали вход в сокровищницу на наружной стороне скалы Чертово Зеркало, со стороны моря. А там был не вход, а выход! Как мог Ахмет‑бей забираться по отвесной скале с тяжелыми ларцами? Да никак! А спуститься-то со свободными руками там совсем несложно, и сразу – на корабль, и никому его уже не догнать!

– И мы так же поступим, сэр? – спросил Хью, покручивая на кулаке золотой шлем.

– Не совсем так, мой дорогой. Мы-то как раз будем спускаться тяжело нагруженными. И я думаю, нет смысла более тянуть: задание выполнено, надо давать сигнал. И долго здесь находиться нельзя. Если не хотим составить компанию Ахмет‑бею. Воздух тут отравлен, у меня даже начала кружиться голова. Поднимись наверх и пускай зеленую ракету. Пусть ребята причаливают свои яхты, ставят сходни и приступают к выгрузке. Тут столько добра, что до вечера не управиться. Я буду чувствовать себя спокойно, только когда все сокровища будут на британской земле. Там я спокойно изучу каждый камешек. Иди, Хью, что же ты?

– Сэр, я не сомневаюсь в порядочности короны, но я бы чувствовал себя спокойней, если бы мы припрятали пару безделушек, из тех, что подороже.

– Ты снова прав, дружище. Давай-ка поглядим, чем тут можно поживиться. – Лорд соскочил со своего стульчика и весело плюхнулся в кучу золотых монет. – Нет, нет, Хью, для кувырканий в золоте твоя помощь мне не нужна! Это куда приятнее, чем скакать у тебя на закорках!

Он быстро пополз на руках, расшвыривая в стороны золотые чаши, шлемы и кинжалы в ножнах. И вдруг застыл, приподнявшись на руках, как гончая, сделавшая стойку.

– Вот и нашелся Ахмет‑бей. Значит, никуда он не уплыл и не забрали его черти. Дай-ка сюда свет, Хью.

Ирландец подошел с фонарем и посветил туда, куда указывал лорд. В груде золотых и серебряных монет лежал скелет, облаченный в боевой панцирь и шлем с шишаком. Чалма, рубаха и шаровары давно истлели, истлели сапоги и кожаный пояс. Костлявыми пальцами, унизанными перстнями, скелет сжимал небольшой ларец черного дерева.

– Что это за сундучок, сэр? – хрипло спросил Хью, высунув нос из воротника.

– А вот сейчас и поглядим. – Лорд ловко извлек из рук скелета ларец, из-за чего кисти рассыпались в прах. – Пардон, месье. Тяжелый!

На крышке ларца были вырезаны звезда и полумесяц. Сама крышка не открывалась.

– Не хотелось бы ее распиливать, – пробормотал лорд, с трудом крутя в руках тяжелую шкатулку. – Где-то должен быть ключик…

Между тем Хью выудил у скелета из-под панциря истлевший гайтан с кожаным мешочком и потертую золотую цепочку. На ней сверкал в свете фонарика небольшой золотой ключ. Мак-Роберт коротко кивнул и снял цепочку через голову, а точнее – через череп.

– Подходит, – удовлетворенно сказал он и, поставив ларец на пол, уверенно вставил ключ в замочную скважину. Тот повернулся на удивление легко, будто замок был смазан только вчера.

Крышка ларца пружинисто отскочила вверх, явив подданным британской короны огромный кристалл восхитительной, непередаваемой красоты, напоминающий огромный куб, состоящий из множество едва различимых граней. В темноте он казался абсолютно черным, но при этом непостижимым образом блестел всеми цветами радужного спектра.

– Что это, сэр?.. – прошептал Хью. Фонарь вдруг затрясся в его огромной руке.

– Святые угодники, так это правда… – прошептал лорд в ответ.

– Что правда? – спросил ирландец.

– Хью, в наших руках одно из самых беспощадных оружий когда-либо существовавших на земле. Это и есть легендарное «Зеркало шайтана». Никто в него не верил, и все считали это выдумками фанатиков, вроде слезы Святого Духа. Ха-ха-ха! А оно есть, и оно у меня в руках! А все эти медяки вокруг – это жалкие побрякушки! Бижутерия! Видишь, на его гранях вязь? Это суры Корана, написанные наоборот, слева направо. Камень имеет сто четырнадцать граней, по числу сур. Мусульмане считают, что их написал сам…

– Кто сам, сэр? Неужто Аллах?

– Сам шайтан, да будет проклято его нечистое имя во веки веков. Аллах же отобрал у нечистого камень, могущий уничтожить все живое на земле, и сохранил у себя в райских садах. А пророк Мухаммед, благословит и приветствует его Аллах, побывал на небесах всего лишь мгновение, равное семижды семистам веков, и там Аллах и вручил ему этот камень, чтобы тот вел войны против неверных. Уже тогда пророк надиктовал строки Корана, увидев их огненные строки на небесах, и в благодарность Аллах наградил его этим камнем. Именно этот камень помог пророку и его преемникам создать могущественный Арабский халифат и обратить в ислам весь Аравийский полуостров. Много текло крови, много горело городов, но, как бывает всегда, чтобы помочь Богу, люди должны проливать кровь. Как говорит легенда, незадолго перед тем, как отправиться на небеса, пророк понял, что «Зеркало» приносит слишком много бед, и отдал камень жалкому нищему дервишу, который потряс его силой и глубиной своей веры. «Сохрани и убереги от зла», – сказал Мухаммед. На этом след камня, и без того очень блеклый, теряется. Кто же мог предположить, что этот дервиш существовал и со своими потомками на протяжении сотен лет хранил этот камень!

– Как же он попал сюда, сэр? – спросил Хью, не отводя взгляда от чарующей игры света среди огненно-черных граней алмаза.

– Как раз тут нет никаких секретов, – ответил лорд, ласково гладя камень. – В своем последнем набеге Ахмет‑бей напал на небольшое поселение дервишей среди пустыни. Он по своей милой привычке выпытал (надеюсь, ты понимаешь, что «выпытал» именно в буквальном смысле), что дервиши обладают древним богатством. Все считали, что богатство это – духовное, то есть их мудрость и прочая дребедень. А вот Ахмет‑бей, опытный грабитель, догадался, что у духовного сокровища может быть и материальная цена. Когда дервиши стали артачиться и упорно скрывали, где спрятано сокровище, Ахмет рассадил все поселение рядами: стариков против мужчин, матерей против детей, юношей против девушек – прямо перед старейшиной племени. И начал методично пытать каждого поочередно. Не мне тебе говорить, какие турки мастера на пытки.

– Он запытал всех до единого, сэр?

– Да. Каждый принял ужасную, нечеловеческую смерть, но никто не издал ни звука. Лишь дряхлый старейшина проклял Ахмета. Как видно, старикашка знал, что говорит, – с этими словами лорд кивнул на скелет. – В общем, ничего Ахмет своими пытками не добился. Старик тоже умер, так и не выдав тайну. Так и остался бы бей ни с чем, если бы не случайность. Он и его башибузуки уже оседлали коней и приготовили огонь, чтобы сжечь деревню и трупы ее несчастных жителей, как вдруг Ахмет увидел, что песок у порога одной из лачуг темнее, чем везде, будто там недавно рыли яму, а затем засыпали ее песком. Он подъехал к этому месту и молча стал копать. Не прошло и минуты, как его лопатка уткнулась в крышку ларца, который сейчас лежит перед нами, мой дорогой Хью. Как говорят летописи, Ахмет воскликнул: «Смотрите, Аллах любит меня больше, чем этих нищих дервишей! Он отдает мне свое сокровище!» С этими словами он вытащил ларец из тайника, вскочил на своего коня и велел сровнять поселение с землей, что его воины и сделали. А вот крохотному мальчишке, израненному и обгорелому, удалось выбраться из кучи обугленных тел. Его подобрали казаки Червеня, и он указал им, куда поскакали крымцы. А дальше проклятие дервиша сбылось – запорожцы настигли Ахмет‑бея, перебили всех его людей, а он встретил ужасный конец, задохнувшись газами в груде золота. Так что много крови впитал этот камень, ой как много, – добавил лорд, любуясь радужными переливами. – Про этот камень потом сложили даже забавную легенду, окрестив его «Зеркалом шайтана», или «Шайтан-Кюзгусси». Видишь, как гладко отполированы его грани? В них даже можно смотреться, как в зеркало.

Хью посмотрел на сверкающий камень и кивнул.

– Так вот, согласно легенде, после того, как Ахмет‑бей утопил все селение в крови, тем самым он привлек внимание шайтана. И сам злой дух снова поселился в этом камне, принося его обладателям лишь беды и горе. Потому долго смотреть на алмаз нельзя, если не хочешь, чтобы шайтан поработил твою душу, – и лорд захлопнул ларец. – Изгнать дьявола и вернуть алмазу святость можно лишь после вмешательства священников. Ну с этим, я думаю, мы в Англии справимся. Да. Как ты, наверное, догадался, эту скалу назвали в честь камня, Шайтан-Кюзгусси, хотя считалось, что алмаз бесследно потерян…

– А как он работает? Как из простого камня он станет супероружием?

Лорд, завороженный камнем, вдруг выпустил из внимания необычайную разговорчивость слуги. И зря…

– Тайна эта, разумеется, утрачена… Легенды говорят, что если в полдень поднять камень вверх, то лучи солнца соберутся в камне и выстрелят по вражеской армии с такой силой, что перерубят и сожгут доспехи любой толщины… Но мы заболтались, Хью, идем наверх, отвалим камень и дадим выстрел. Ракетница лежит в глубине сака.

– А что делать с этим аборигеном? – Ирландец, поднимаясь, указал на связанного татарина, который уже начал приходить в себя.

– Либо оставим здесь, либо сбросим со скалы, – ни секунды не колеблясь, ответил лорд, бережно укладывая камень обратно в ларец. Цепочку с ключом он повесил себе на шею. – Я думаю, что здесь он не протянет и пяти минут. Голова уже кружится. Не тяни, Хью, поднимай меня!

– Сэр, давайте я сперва отвалю этот камень. Боюсь, что с вами на плечах, да еще и с сундучком мы не уместимся в той каменной нише… Да и сил у меня, видно, не хватит, душно тут… Меня тоже начало немного подкачивать…

– Так шевели ногами, чертов ирландец! А то мы тут задохнемся! И будем лежать в обнимку с Ахмет‑беем до скончания века!

Хью покорно кивнул и побрел в темноту, медленно ступая вверх, среди раскиданных по каменным ступеням сокровищ. Сам лорд растянулся на груде золота, прижимая ко рту шарф. Но едкие серные пары проникали под давно взмокшую ткань, голова кружилась, и утренний завтрак начал подбираться к горлу. Мак-Роберт сел, потирая виски. Свет фонарика ударил в спину Хью, поднимающегося все выше и выше.

– Погоди-ка, Хью… – прохрипел лорд. – Зачем ты взял ларец?

– Я думаю, вам он уже не понадобится, сэр. Извините, – ответил ирландец. Он стоял на верху каменной лестницы у самой двери, сгорбившись под сводом черного потолка, и улыбался.

– Хью, мальчик мой… Неужто ты предашь меня? Ради этого камня? Ведь это камень, всего лишь камень!

– Это не всего лишь камень, сэр. Это камень, который не имеет цены. С ним можно получить не только деньги, но благосклонность и власть. Настоящую власть.

– Хью, здесь столько золота, что ты можешь купить какую угодно власть! Забирай сколько хочешь!

– Нет, сэр. Золото я оставлю вам и Британской короне. Это будет достойная плата за все, что вы для меня сделали.

– Хью, ведь я вынянчил и вырастил тебя!

– Нет, сэр. Меня вынянчила моя Ирландия, которую вы, англичане, у меня отняли. Меня вырастила моя мать, которая пошла торговать своим телом, когда нам не хватало хлеба. Меня вырастил мой отец, который попал под пресс на мануфактуре, а потом спился безногим инвалидом! Впрочем, довольно болтать, сэр. Мне пора идти. – Хью поставил ларец на землю и взялся руками за каменную дверь. – А вам пора подумать о той жизни, что вы прожили, вместе с тем несчастным юношей, которого вы так просто хотели убить. Увы, спасти его, как и вас, я уже не смогу.

– Так ты мстишь? Ты мстишь мне, ирландская собака? Мстишь за то, что я сделал из тебя человека?

– Вы сделали из меня слугу, сэр. Но сегодня слуга Хью умрет вместе с вами. А родится свободный боец ирландских волонтеров, который принесет своей родине такой дар, что даст ей свободу, оружие и власть! Прощайте, сэр!

И Хью с усилием, с хрустом в позвонках оттолкнул каменную дверь. В пещеру дохнуло свежим морским воздухом, резануло по глазам тусклым солнечным светом.

* * *

Если бы вдруг верхняя часть скалы Чертово Зеркало сделалась прозрачной, как хрусталь, то сверху нам предстало бы удивительное зрелище.

Хребет прорезал насквозь длинный и узкий лаз. Его рукава шли с двух сторон: со стороны Карадагского шляха и со стороны моря, сходясь в пещере, наполненной сокровищами. В груде золотых монет на самом дне пещеры кашлял от едких испарений лорд Мак-Роберт, тщетно простиравший руки к предавшему его слуге. Чуть поодаль ворочался, приходя в себя, молодой татарин в зеленом халате. Сам же Хью, уже считавший себя бойцом Ирландского сопротивления, стоял на самой верхней ступеньке отводного хода. Он только что отворил тяжелую каменную дверь, но застыл, сам окаменев от изумления, вопреки своей кельтской невозмутимости. Да еще бы! Прямо из проема раскрытой двери на него смотрели два револьвера: Торопкова и Родина, тоже ошарашенных столь неожиданной встречей. Рядом, в том месте, где лаз выходил из горы к морю, застыл профессор Смородинов, что-то пытавшийся вытащить из своего рюкзака. Немую сцену прервал невозмутимый голос Родина.

– Все хорошо, что хорошо кончается, мистер Хью, – сказал он по-английски. – Поставьте, пожалуйста, этот сундучок. И будьте любезны отойти назад, к вашему хозяину. Только без лишней суеты: я слышал, что вы «быстры, как пуля», но уверяю вас, что пуля все-таки быстрее.

Хью долго оценивал свои шансы на молниеносный рывок, но, приняв во внимание уверенную позу Родина, державшего оружие от бедра, решил повиноваться. Он подпер сундучком каменную дверь, чтобы не задохнуться, медленно вернулся к лорду и сел на небольшой бочонок, облитый застывшим сургучом. Вслед за ним в сокровищницу вошли доктор, сыщик и профессор, сжимающий в руках альпеншток. От притока свежего воздуха лорд чуть приподнял голову и, увидев вошедших, смог вымолвить только:

– Опоздали…

Профессор Смородинов колотил себя по голове:

– Дурень, дурень, старый остолоп! Конечно, мы нашли выход из пещеры, выход, а не вход! Ординарный профессор – ты и есть самый ординарный! Ахмет‑бей в самом деле шел с сокровищами по Карадагскому шляху, заходил в пещеру, складывал награбленное и спускался, спускался к морю! Ведь с сокровищами по отвесной стене не поднимешься, а порожним спуститься куда проще!

Родин, подождав, пока профессор успокоится и примется жадно оглядывать сокровища, встал немного поодаль от британцев, стараясь держать обоих на мушке.

– Итак, джентльмены. У нас есть к вам несколько вопросов!

Лорд приподнялся на локтях и внимательно осмотрел пещеру. Наконец сказал:

– Давайте сперва вылезем из этой пещеры, если не хотим тут задохнуться. И выволоките этого молодого татарина! – он указал пальцем на тело, заваленное истлевшими парчовыми одеждами.

Тут татарин повернулся к лорду и прохрипел на чистом английском, правда, с легким акцентом:

– Сэр, вы не узнали меня?

Лорд от неожиданности вздрогнул, но потом вгляделся в грязное лицо татарина.

– Погодите… Да вы тот самый помощник профессора Смородинова! Гусев, если мне не изменяет память! Вы были тогда в музее, с перевязанной щекой! Вы, я вижу, большой любитель маскарадов, юноша! И откуда у вас в мешке взялась статуэтка витязя?

Иван закашлялся, изо рта его текли длинные слюни.

– Сэр, я все… как вы тут…

Но тут к Ивану подбежал Смородинов и крепко его обнял:

– Ваня! Ванечка, сынок! – по лицу старика катились слезы. – Ваня, что же ты натворил! Зачем же так!

– Денис Трофимович… – пролепетал Гусев. – А вы откуда тут взялись… – Он приподнялся с помощью профессора и икнул. – Ой, да тут господин из сыскного…

– Это наши друзья, мы пришли, чтобы тебе помочь, – быстро и ласково говорил ему профессор. – Ну, вставай же, надо выйти на воздух!

– Господа, не надо лишних движений! – наконец решительно сказал Торопков по-русски. – Господин Гусев, вы обвиняетесь в убийстве Никанора Стрыльникова и не в ваших интересах сейчас делать глупости! А ваше, джентльмены, присутствие здесь тоже вызывает у меня определенные вопросы! – он обратился к британцам на отвратительном английском. – Эти сокровища – имущество Российской империи!

– Но обнаружено-то оно нами, – улыбнулся лорд, – и уберите оружие, неужто вы испугались безногого старика?

Сыщик устыдился, но не убрал наган в кобуру, а просто опустил.

– Не вами, – прохрипел Иван, слабо вырываясь из рук Смородинова, – не вами! Вы следили за мной, потому и вошли сюда! И дверь вы отворили ключом в виде статуэтки витязя, который вытащили у меня из торбы!

– То есть, – подхватил Торопков, – это вы стащили «Витязя» из музея? Это вы столкнули коляску лорда с лестницы?

– Позвольте, господа! «Витязь» принадлежит мне официально, именно я его нашел, о чем имеется соответствующее нотариальное заключение! Иван был в это время в Судаке! – подал голос профессор Смородинов, – Вот свидетельство, господа! Я всегда ношу его с собой!

– В этом никто не сомневается, Денис Трофимович, – прервал его Торопков и снова обратился к кашляющему Ивану: – Это вы стащили «Витязя» из музея? Это вы столкнули коляску лорда с лестницы?

Иван обескураженно плюхнулся задом в кучу монет.

– Да вы что! – крикнул он. – Я побежал за этим проклятым Стрыльниковым, и уже садился в коляску, когда услышал этот грохот! Ничего я не толкал и ничего не крал!

– Здесь никаких сомнений быть не может, – улыбнулся Родин, указывая дулом на сак. – Фигурку витязя украли вы, джентльмены? Я думаю, этот карнавал с падением с лестницы и фальшивым удушением вы устроили сами, так ведь? Я сразу понял по отпечаткам на вашей шее, мистер Хью, что это были ваши собственные пальцы. Так?

Ирландец кивнул с недовольной улыбкой, а лорд поглядел в ту сторону, куда указывал Георгий, и увидел статуэтку в глубине раскрытого саквояжа.

– В самом деле, эту дешевую подделку забрал Хью, – с улыбкой сказал он. – Вышло недоразумение, и мы готовы за него заплатить. Сколько? Пять пенсов? Ведь этот грубый истуканчик, щелкунчик для орехов, дороже стоить не может. Вот вам с лихвой, – и он, захватив из кучи золота пригоршню динаров, швырнул в сторону сыщиков и Смородинова.

– Я же говорил вам, что украденная статуэтка – подделка! – крикнул профессор. – Она не имеет никакого отношения к сокровищам Ахмет‑бея. Господа британцы совершили недостойную ученых кражу, но… если бы не Иван, им бы никогда сюда не войти!

– Откуда же «Витязь» взялся у господина Гусева? – спросил Торопков. – Я что-то совсем запутался…

В пещере повисла пауза, которую прервал Родин. Он подошел к саквояжу лорда Мак-Роберта и бесцеремонно извлек оттуда статуэтку витязя. А потом и вторую. Витязи отличались даже с первого взгляда, словно прекрасный Исак и уродливый Ихав: первый, прекрасно изваянный и покрытый золотом, горделиво воздевал меч к небесам, второй же был грубо вырезан из куска мрамора и покрыт позолотой, которая почти вся облупилась.

– Вот и ответ, – улыбнулся Родин. – Этот уродец украден из музея господином Хью. Правильно? – Хью хмыкнул, снова недовольно соглашаясь, а лорд приветливо улыбнулся. – Господин Смородинов, ведь это вы поставили в музей подделку? Я читал ваш отчет по судакским раскопкам, и там четко сказано про найденную фигурку: меч поднят над головой. А этот задохлик, которого вы выставили в музее, наоборот, оперся на меч, как на клюку. Настоящую статуэтку вы, надо понимать, забрали себе? И отдали Гусеву?

– Нет, – помотал головой Иван, – статуэтку я у Дениса Трофимовича украл. Нет-нет, Денис Трофимович, давайте я скажу! Как раз, когда я накладывал компресс на его синяки, я увидел раскрытый деревянный ящичек, набитый соломой. Из этой соломы выглядывала маленькая рука, сжимавшая меч. Мне стало интересно, и, когда Денис Трофимович задремал, я вытащил «Витязя». Мне стало странно, почему профессор не рассказал мне об этом артефакте. Мне не хотелось будить Дениса Трофимовича, и я взял «Витязя», чтобы внимательней рассмотреть дома… Рассмотрел и потом сунул в чемодан под кровать, да забыл… Но я ничего не крал, просто взял ненадолго – и готов вернуть! А потом все это завертелось, я проломил голову Стрыльникову, забрал карту, а там уже все стало понятно… Да не машите головой, Денис Трофимович! Я убил Стрыльникова!

– То есть вы признаете себя виновным в убийстве купца первой гильдии Стрыльникова Никанора Андреевича? – продолжал наседать Торопков.

– Да, признаю, – почти прошептал Иван.

– Не торопитесь с ответом, Иван Афанасьевич. Я совершенно точно знаю, что вы невиновны в гибели Стрыльникова, и могу это доказать, – неожиданно громко сказал Родин.

Больше всех удивился не Иван, а Торопков, но Георгий продолжал:

– Причиной смерти явился разрыв сердечной мышцы. Конечно, это не могло быть вызвано ударом по голове. Мне помог случай: в поезде я прочитал книгу его светлости лорда Мак-Роберта об известной эскпедиции в Южную Америку и натолкнулся на описание одного ядовитого насекомого, паука. Так вот…

В этот момент все вздрогнули от оглушительного скрипа, что раздался откуда-то сверху. Оказалось, что профессор Смородинов не слушал со всеми дедукции Родина, а тихонько прокрался к выходу и опершись ногой на ларец, пытался приоткрыть дверь. Увидев, что его ретировка замечена, он развернулся и выпрямил сгорбленную спину. В руке у него был зажат маузер.

– Можете продолжать, Георгий, – сказал он вдруг звучным и уверенным голосом. – Я вам не мешаю. И бросьте оружие на землю, ваше сердце у меня на прицеле. Я стреляю тоже неплохо, лучше не проверяйте.

Родин быстро оценил ситуацию. Смородинов занял идеальную позицию: он обозревал сверху всю пещерку, да еще и укрылся за небольшой каменный выступ, длинное дуло его маузера в самом деле смотрело в грудь Георгия. Рука профессора не дрожала.

– Живее, живее! Собачка взведена, пуля в стволе, палец на спуске. Не заставляйте меня считать до трех! – поторопил Смородинов, и Родину с Торопковым ничего не оставалось, как положить оружие на пол. – Отлично. Я думаю, теперь вам будет о чем поговорить.

Не опуская пистолета, он присел на корточки и нежно погладил гладкие бока черного ларца.

– Здравствуй, «Зеркало шайтана», – сказал он. – Я всю жизнь ждал встречи с тобой. Что ж, нам тоже пора идти: ведь нас с тобой ждет очень, очень долгий разговор.

Он ловко открыл крышку, и его лицо засияло радужными переливами.

– Так вы знали о нем? – изумленно спросил лорд. – Я, например, считал эту историю не более чем легендой!

– Мало знать, – с улыбкой ответил профессор, – надо верить. Если ты ученый, а не бухгалтер. А у любой легенды есть реальный источник, уважаемый коллега. Историк не должен это забывать ни при каких обстоятельствах. Мы с Афоней Гусевым еще давно докопались, что Ахмет‑бей должен был остаться в пещере навеки, и «Зеркало шайтана» вместе с ним. И когда я нашел эту статуэтку (к счастью, Иван этого не видел), я сразу понял, что это ключ к сокровищнице. Конечно, я спрятал «Витязя» дома, а в музей поставил подделку, купленную на Кузнецком Мосту. Эх, если бы я мог добраться до карты! Без нее я бы никогда не нашел настоящего входа, не дал мне Бог ни таланта, ни везения…

– Да, нам-то удача помогла найти истинный вход в пещеру, – самодовольно сказал лорд, словно безмятежно беседовал с оппонентом в клубе, – и логика! Я сразу пришел к выводу, что Ахмет‑бей в самом деле шел с сокровищами по Карадагскому шляху, заходил в пещеру, складывал награбленное и спускался, именно спускался к морю! Ведь с сокровищами по отвесной стене не поднимешься, а порожним спуститься куда проще!

Профессор недовольно фыркнул.

– М-да, это серьезная ошибка… Мы слишком буквально перевели это место у Ибн-Рашида…

Лорд расхохотался.

– Что же вы намерены сделать с нами, сэр? Неужто оставить в этой пещере, зная, что мы тут задохнемся через десять минут?

Профессор кивнул. Он поставил ларец на землю и продолжал с трудом открывать дверь одной рукой.

– Слышать это во второй раз за день совсем не страшно, – ухмыльнулся лорд. – Ну ладно мы с Хью – конкуренты, ладно – господин полицейская ищейка, ладно – доктор, а господина Гусева-то вы почему решили тут замуровать? Это же, если не ошибаюсь, ваш приемный сын?

Тут и Иван подал голос, сдавленный от кошмарного известия:

– Денис Трофимович… скажите, что это шутка…

– Ваня, это не шутка. Ты предал меня, когда без спросу взял «Витязя» и решил сам, без меня найти мои… мои сокро…

Тут, совершенно неожиданно для всех участников драмы, лорд Мак-Роберт молниеносным движением выбросил руку из-под плаща, его русский коллега упал навзничь, чем-то сбитый с ног, и покатился вниз по каменным ступенькам, так и не выпустив из руки маузера. Лорд же схватил трепыхающийся в воздухе небольшой австралийский бумеранг, снова к нему вернувшийся после удачного броска.

– Дорогой коллега, любой историк всегда должен иметь в запасе неопровержимый аргумент, ха-ха-ха-ха! – Светило британской науки разразился смехом и тут же закашлялся. – Да и стрелять здесь опасно, ведь тут… – Причину, по которой в пещере стрелять нежелательно, лорд Мак-Роберт так и не назвал, потому что в этот самый момент в руке у кувыркающегося по лестнице профессора что-то блеснуло ослепительным в полумраке пламенем, раздался гулкий звук, похожий на грохот огромного барабана, и сразу же в углу белесыми клубами повалил едкий пар.

Не прошло и секунды, как вся пещера оказалась словно окутана туманом. Родин нагнулся и начал шарить под ногами, пытаясь нащупать револьвер, но кто-то отпихнул его в сторону, и Георгий повалился в груду монет. Тут же под вопль Смородинова: «Всем стоять, иначе открываю огонь!» – ему пребольно наступили на пальцы.

Еще через мгновение он услышал несколько следующих друг за другом звуков: удар, вскрик, кашель лорда, выстрел, рикошет и еще один глухой звук, словно на пол пещеры уронили тяжелый мешок, и еще один крик профессора:

– Не тронь ларец, сучья кровь! Застрелю!

– Не стреляйте, профессор! – прокричал Родин, прикрывая глаза, нос и рот платком. – Вы что, не видите, пещера полна взрывоопасных газов, и достаточно одной искры, чтобы мы тут провалились в тартара…

Договорить доктор не успел, потому что именно в этот момент сверху раздался оглушительный выстрел, пол пещеры вдруг заходил ходуном и действительно стал проваливаться куда-то в темную неизвестность.

– Держись! – завопил Иван, и его крик смешался с грохотом обваливающейся скальной породы, а потом каменный пол под ногами у Родина разверзся, и он с хрипом полетел в пустоту.

Глава пятая

Когда Родин увидел яркое солнечное небо, он долго не мог понять, что же произошло. Из сердца высокой скалы с недостроенной крепостью валил дым. В воздухе до сих пор витала каменная крошка и пыль, покрывшая всю одежду и забившая рот и нос.

Георгий приподнял отяжелевшую голову и огляделся. Он лежал среди валунов, как видно, со стороны Карадагского шляха. Чуть поодаль виднелось море, в котором безмятежно покачивались две белые яхты. Откуда-то слева послышался стон. Родин с трудом повернул голову и увидел у соседнего валуна Торопкова. Его окровавленная голова была перевязана куском какой-то тряпки.

– Георгий Иванович, вы живы! – простонал сыщик. – Слава тебе господи! Но что это было? Куда мы провалились? И почему?

– Пещера была полна газов. После первого выстрела профессора…

– Да, я видел, в углу повалил тяжелый пар… Наверно, пуля разбила каменную стену и попала в жилу… А потом от следующего выстрела произошло воспламенение и что-то так грохнуло… треснуло…

– Да, это треснули плиты и бревна, которые подпирали потолок… – Родин привстал на локтях и посмотрел вокруг. Кроме них с Торопковым никого не было. – Мы, видно, провалились в соседнюю пещеру, что была уровнем ниже… Но сюда-то мы как попали?

Словно в ответ на этот вопрос из расщелины в скале вылез, по-рачьи пятясь на четвереньках, Иван Гусев, весь покрытый каменной пылью. Он крепко держал под мышкой черный сундучок. Другой рукой он держал безвольные ноги лорда Мак-Роберта, а руки старика держал какой-то незнакомец в альпийской непромокаемой накидке, пробковом шлеме и высоких горных ботинках. Лорд, судя по всему, был цел, он даже что-то весело покрикивал своим спасителям. Наконец ученого положили рядом с Торопковым, и он сказал:

– Ну что, джентльмены, вот мы и снова встретились. Все опять изменилось! Предатель Хью мертв, я сам слышал, как треснул его череп. Вероломный господин Смородинов тоже…

– Не смейте так говорить! – закричал Иван. – Он… он не вероломный. Сокровища просто ослепили профессора, и мы должны спасти его!

– А где же Денис Трофимович? – спросил Родин, вставая на ноги. Голова кружилась, но не тошнило, из чего он сделал вывод, что мозг не сотрясен.

– Завалило, – ответил Иван. – Надо разгрести камни, может, мы его вытащим! – Он закружился, видимо, думая, куда можно деть сундучок, но в итоге так никому его и не доверил и побежал к скале. – Идемте все, нужно много рук, чтобы отвалить камень! – Все устремились за ним, кроме лорда, который, беспомощно развалив свои парализованные ноги, преспокойно закурил сигару.

Только тут Родин сообразил, что их компания стала больше на одного. Он внимательно посмотрел на незнакомого помощника, и тот, нисколько не смутившись, приподнял свой пробковый шлем и заговорил с легким акцентом балтийских немцев.

– Разрешите представиться, господа. Федынский. Дмитрий Карлович Федынский, местный энтузиаст-естествоиспытатель. Мечтаю стать горным инженером. Совершаю здесь моцион в поисках минералов, необходимых для моих химических опытов. Все же повторю свой вопрос: вы как здесь очутились, господа? Вы совершенно зря решили устроить здесь пикник, да еще и привезли сюда вашего почтенного иностранного гостя! В это время года в здешних местах очень часты обвалы и сели, да и тропы преопасные, только для опытных альпинистов. А уж лезть в пещеру было крайней беспечностью, чреватой гибелью, господа! Во-первых, вы могли заплутать и потом мучительно погибнуть от жажды и голода. А во‑вторых, своды местных пещер ужасно непрочные из-за выветривания, в чем вы, собственно, сумели убедиться. Слава богу, что все остались живы.

– Господин Федынский проходил мимо Чертова Зеркала, – пояснил запыхавшийся Иван, – и, увидев обвал и услышав наши крики, не раздумывая, самоотверженно бросился на помощь Он и вытащил меня из-под камней. А там уж мы вдвоем выволокли и вас. А вот Денис Трофимович оказался завален огромным камнем, нам его отвалить оказалось не под силу.

– Сейчас поможем, – сказал Торопков, трогая окровавленную повязку. – И ваш приемный отец, господин Гусев, будет вместе с вами подвергнут аресту! Ведь из-за его самодурства этот обвал и произошел! И сокровища оказались погребены под толщей скалы! Как мы их теперь вытащим?

– Грош цена этим сокровищам, – ответил Иван. – Вот главное сокровище – «Зеркало шайтана». – Он похлопал по ларцу. – Оно стоит миллиона таких пещер.

Родин укоризненно покачал головой. Не следовало говорить такие вещи при постороннем, хотя Федынский сделал вид, что ему это совсем не интересно. У любого пойдет кругом голова после сегодняшних событий…

Наконец они приблизились к расщелине. Иван юркнул внутрь, за ним – Родин и Торопков. Крохотный лаз был прегражден таким огромным камнем, какой не отвалить и сотне горных стрелков.

– Денис Трофимович! Вы нас слышите? – спросил Иван с трепетом в голосе.

– Конечно, Ваня, – послышался откуда-то издалека глухой тенор профессора.

– Денис Трофимович! Сейчас мы вас вытащим! Отвалим камень! Давайте вы нам изнутри тоже помогайте!

Все навалились на валун, но после пяти минут пыхтения и кряхтения стало ясно, что он ни на волосок не сдвинулся с места.

– Ничего-ничего! – с натужным смешком сказал Иван. – Это ничего! Просто нас мало! Я сей же час побегу к татарской деревне! Я там познакомился с людьми, они пригонят лошадей, принесут ломы, крючья, и мы отвалим эту чертову каменюку!

– Не нужно, Ваня, – вдруг тихо ответил старик. – Я прекрасно знаю, что до ближайшей деревни здесь день ходу. Если вы зажжете костер, то наши хохлы приедут часов через десять. Воздуха мне тут настолько не хватит, я и так еле дышу от этого чертова пара.

– Так рядом стоят яхты! – вдруг вспомнил Иван. – Я сейчас дам им знак, и они пришвартуются сюда…

– На яхте здесь не встать – слишком большие рифы, – с надсадным кашлем ответил Смородинов. – Ни к чему, Ваня. Я лучше постараюсь подтянуться повыше. И залезть в эту сокровищницу… Тут есть что посмотреть, подержать в руках… Я думаю, что это будет хороший финал для старого никчемного историка, чья мечта так и не сбылась. Боже мой, как я низко пал: чтобы заполучить «Зеркало шайтана», я готов был убить вас всех… Да, это расплата…

После долгой паузы профессор продолжил:

– Тут ли господа Родин и Торопков?

– Тут, – ответил сыщик.

– Господа, я прошу вас принять во внимание, что в гибели Стрыльникова виноват только я. Иван пострадал только из-за того, что любил меня, и я прошу это учесть на суде. Он убил этого подлеца…

– Нет, – вдруг прервал его Родин громким голосом. – Стрыльникова убил не Гусев. Удар по голове камнем вреда почти не причинил. Причина смерти Стрыльникова, а также и Лукина – разрыв сердечной мышцы от укуса амазонского странствующего паука Nacuakiuatlis Pisaura mirabilis!

– Что? – обомлел Торопков, а профессор глухо спросил из-за камня:

– Откуда вы это узнали?

Понимая, что времени, чтобы успокоить задыхающегося Смородинова, у него совсем в обрез, Родин отвечал быстро, по-военному:

– Сразу было понятно, что с этими судорогами на лице и разрывом сердца что-то было не то: не могло это случиться из-за несильного удара по голове. Я сразу обратил внимание на укус насекомого на теле Стрыльникова. Мне сказали, что его укусил клоп в ресторане, что само по себе было странно. Потом мы выяснили, что это произошло точно после того, как в ресторан в первый раз зашел приказчик и приблизился к фабриканту. Через день после взлома сейфа в имении Стрыльникова скончался важный свидетель – медвежатник Лукин, с такими же судорогами, тоже от разрыва сердца и тоже с укусами на теле.

– Какой еще Лукин? Какой медвежатник? – встрепенулся Иван. – Я никаких рыбаков-охотников не знаю!

– То-то и оно. Вы просто его не знаете, что и подтверждает вашу невиновность. Я проверил журнал посещения господином Гусевым читального зала университета и понял, что играть роль итальянского архитектора в течение шести часов четвертого апреля он не мог. Это был кто-то другой. И это, господа, неопровержимый факт.

– Но ведь Турнезен его опознал! – крикнул Торопков, крайне обеспокоенный тем, что вся стройная картина разваливается, как кукольный замок.

– Опознал, по словесному портрету: высокий, худой, с усиками. Фотографической-то карточки господина Гусева у нас не было! А под этот портрет может подойти в том числе и господин Хью, для него надеть парик и приклеить усы было бы совсем несложно!

– Хью… – ошарашенно вымолвили сыщик и профессор.

– Ну, сперва я так не думал… А потом прочел книгу, которую вы взяли у Вышнюка. Это была не моя работа по криминалистике, а приключенческий роман за авторством лорда Мак-Роберта. И там ясно говорится об амазонском странствующем пауке Nacuakiuatlis Pisaura mirabilis, укус которого вызывает точно такие же реакции, какие мы видели на телах Стрыльникова и Лукина. И след от укуса такой же, там приведена картинка. Более того, лорд сам легкомысленно упомянул, что он поймал и взял с собой несколько пауков-убийц. Это тоже неопровержимый факт. После этого мои сомнения почти полностью развеялись. Лорд Эндрю со слугой увидели, что Стрыльников покидает музей, и устроили комедию с падением и удушением. Под шумок им удалость выкрасть подлинную, по их мнению, фигурку витязя и улизнуть вслед за фабрикантом на автомобиле. Где и как британцам удалось швырнуть за шиворот Стрыльникову паука – пока неясно. Понятно одно: насекомое нанесло свой смертельный укус не сразу, как ожидали коварные британцы, и после могучий организм Стрыльникова продолжал бороться с ядом. Фабрикант смог добраться до ресторана, посидеть там около получаса, уже жалуясь на то, что «голову, как тисками, схватило» и «душу всю наизнанку выворачивает», получить записку от господина Гусева, погнаться за ним, влезть в щель в заборе…

– Точно! – закричал Иван. – То-то и оно, он же начал валиться еще до того, как я его ударил, я сперва подумал, что он пьяный! И корежить его начало еще до того, как я кирпич тот нашел!

– Все вышесказанное может снять с господина Гусева подозрение в убийстве. Если его и можно в чем-то обвинять, так в нанесении побоев. Согласно Уложению о наказаниях уголовных и исправительных, это может грозить одним годом ссылки в удаленной губернии, а при хорошем адвокате можно выставить это происшествие как необходимую оборону, в таком случаем сие даже не закончится тюремным заключением!

– Спасибо вам, Георгий Иванович, – уже чуть слышно прохрипел профессор. – Теперь мне, старику, и умереть будет не страшно. Ты, Ванюша, ручку, ручку поцелуй… А вы уж меня простите, господа… совсем я обезумел из-за этого алмаза… Бес попутал… Ваня, скажи, что за все прощаешь! Скажи!

– Прощаю, Денис Трофимович, – надтреснутым голосом ответил Иван.

– Ну и слава богу. А теперь прощайте, господа, – голос Смородинова стал отдаляться, – хочу все же последние свои десять минут поперебирать в руках старые свитки… Прощайте!

Послышался шорох камней, скрадывающий отзвук шагов, и все стихло.

* * *

Молчаливые и печальные, они брели по каменистой тропинке из пещеры к месту, где оставили беспомощного Мак-Роберта: помятый в расщелине Родин, не выпускающий из рук ларца Иван, качающийся, словно пьяный, Торопков и инженер-любитель Федынский, который, как видно, нисколько не смущался находиться в незнакомой компании перед лицом чужой для него беды.

– Да, дела, – испустил Федынский не совсем искренний вздох, – грустно, когда человек вот так уходит из жизни… Вот у меня был случай, еще когда мне довелось служить по таможенной части в Варшавской губернии. Служил с нами один старичок, тоже…

«Кто такой, хотелось бы знать, этот чертов Федынский? – подумал Родин, глядя на спину начинающего горного инженера. – Как он мог появиться тут ни с того ни с сего? И вот теперь он уже полноправный член нашей компании? Надо, видно, держать с ним ухо востро».

Тут, по счастью, абсолютно неуместная болтовня Федынского прервалась, потому что все прочие участники экспедиции громко вскрикнули: лорда Мак-Роберта на месте у валуна не оказалось!

– Вот те раз! – сказал Торопков. – Давайте-ка поглядим по этим следам на пыли. Далеко наш новый подозреваемый уползти не мог!

С этими словами сыщик неуклюже плюхнулся на колени, пытаясь разглядеть следы, но его вырвало.

– Голубчик, да у вас сотрясение мозга! – вскрикнул Федынский. – Голова кружится? Вам полежать в теньке надо, вот тут, а не бегать неизвестно куда!

Как видно, у сыщика тоже появились предубеждения против Федынского: он выхватил из кобуры наган и крикнул:

– Это вы, сударь, сами посидите тут в теньке! Вам, конечно, спасибо, что вы помогли нам вылезти из-под завала, и обязательно за это получите награду от нашего управления, но сейчас вам лучше бы не высовываться! Если хотите помочь нашему общему делу, то лучше соберите хворосту и разожгите тут сигнальный костер, тогда к нам придет шхуна. А мы пока поищем этого лорда. Только осторожней, господа. Он очень опасен.

Федынский покорно и даже с каким-то радостным энтузиазмом принялся собирать хворост, а Иван, Родин и Торопков двинулись по следам ползшего сэра Эндрю. Если бы сыщики нашли лорда за другой стороной валуна мирно чертящим на земле узоры палочкой, версия Георгия могла бы сильно пошатнуться. Но за камнем лорда не было, и следы его терялись.

– Видно, он двинулся в сторону моря, – заметил Георгий, гулко взводя курок огромного револьвера.

Выход к морю со стороны Карадагского шляха был завален древними валунами, на которых, впрочем, можно было различить свежий след поверх вековой пыли. Сыщики упрямо полезли вслед за преступным лордом по камням, Иван со своим ларцом чуть поотстал. Наконец Торопков и Родин поднялись на вершину кручи, поводя оружием в разные стороны. Лорда не было видно. Глаза слепило заходящее солнце, отражающееся в волнах спокойного моря. Вдали распустили паруса две прогулочные яхты. Натужно кричали чайки.

– Ну и куда делся этот старый паук?.. – спросил сыщик у взмокшего Ивана, который тоже вскарабкался наверх и в изнеможении опустился на камни, поставив рядом сундучок.

Тут в воздухе что-то свистнуло, будто мальчишка тихонько подозвал собаку, и Иван рухнул вниз, словно его дернули за ноги. Сундучок с грохотом покатился вниз по каменному склону гряды. Родин и Торопков сразу же бухнулись на камни, стараясь не высовываться.

– Хорошее замечание про паука, да. Полежите, полежите, друзья мои, – послышался голос лорда Эндрю.

Высунувшийся из-за камня Родин увидел, как британец ловко перекатился за засохший куст можжевельника, прямо к месту, куда прикатился сундучок. В правой руке он сжимал браунинг, а левой ловко поймал вернувшийся к нему бумеранг.

– Надо отдохнуть, сегодня был тяжелый день. Да, надо было взять два бумеранга. Правда, с двух рук я всегда метал их неважно. А то валяться бы вам тоже вот тут в тени. – Он указал на распростертое тело Ивана. – Ничего-ничего, он скоро очнется. – С этими словами лорд взял ларец и снова откатился за куст. – Вот сундучок снова вернулся ко мне. Ключик все равно у меня. Да смотрите не натворите глупостей! Я вам не какая-нибудь полицейская ищейка! Я охотник и воин и стреляю быстрее и точнее, чем крамольная мысль зародится в вашей голове! – Тут, видимо, чтобы дать понять, что он не шутит, Мак-Роберт выстрелил. Пуля попала в камень перед Родиным, веером брызнули осколки, и Георгию пришлось снова нырнуть вниз и прижаться к камням лицом.

– Вы заговорите ему зубы, – прошептал Торопков, – а я подлезу справа да сниму его пулей.

В этот момент кто-то сзади похлопал обоих сыщиков по спинам, так что оба они вздрогнули и мгновенно оглянулись. Перед ними стоял донельзя довольный естествоиспытатель Федынский, а сзади него из-за большого валуна столбом валил белый дым.

– Господа, я слышал звук выстрела! – с радостным мальчишеским изумлением заметил он. – Неужели тут у нас водятся разбойники?

– Вы умеете стрелять? – спросил шепотом сыщик.

– Не очень хорошо, – ответил Федынский. – Хотя шагов за десять в утку попаду.

– Где ваша двустволка?

– Я оставил ее за камнем вместе с геологическим инструментом.

– Так бегите скорей за ней, а потом вскарабкайтесь вон на ту горку, да смотрите не высовывайтесь! Как только услышите выстрелы, кричите что есть мочи и стреляйте в воздух! Там притаился опасный убийца, и мы должны его арестовать!

С этими словами сыщик пополз к небольшой куче камней справа. А Федынский побежал назад к костру.

– Ну и что вы теперь собираетесь делать, сэр? – поинтересовался Родин, потирая лоб, ушибленный осколком камня. – Не знаю, как вам удалось, извините, переползти через этот каменный вал, но назад-то с ларцом, да еще держа нас на мушке, это точно не выйдет! Да и отсюда до ближайшей деревни миль сорок! Не собираетесь же вы проползти это расстояние! А на нашу помощь можете не рассчитывать!

Лорд усмехнулся.

– Вы совершенно правильно все рассказали, дорогой доктор. С логикой у вас все отлично, а вот фантазии не хватает. В этом и есть ваша ошибка, да и всей вашей русской военной машины. Возможности-то есть, и людей талантливых много, а вот огонька не хватает. Ну же, ну же! По земле я не поползу, по воздуху тоже не получится. Что же остается? И зачем я сюда притащился, на берег моря?

И только тут Родин услышал всплеск волн, который мог раздаваться только от весел на шлюпках. Очевидно, шлюпки выплыли из-за мыса, потому сыщики сперва их и не увидели.

– Вы хотите уйти по воде? Шлюпки доставят вас на эти яхты, а там до границы?

– Совершенно верно, мой дорогой! – засмеялся лорд. – Пока вы там колдовали в этой пещере, я дал сигнал моим помощникам. Через несколько минут меня заберут на шлюпку. Яхты эти очень быстроходны, так что через несколько часов мы уже будем вне досягаемости, а вместе с нами и этот алмаз, – лорд громко похлопал по крышке сундучка.

– Неужели алмаз стоит тех преступлений против Бога и людей, что вы совершили?

– Конечно, стоит! Да и что это были за преступления? Разве я сжег дотла детский приют? Обесчестил монашку? Нет, милейший, я действовал по праву сильного, да и, кроме того, будем откровенны, в стране, где о кодексах чести рыцаря, о правилах поведения дворянина и джентльмена слыхом не слыхивали. Скоро грядет война, и алмаз поможет британской короне ее выиграть, даже если он не станет оружием, а будет просто бесценным бриллиантом.

Наступила пауза. Родин поглядел на распростертого Ивана, который потихоньку начал ворочаться, и вдруг со злостью подумал, что главная подлость лорда – нарочная или нет – заключалась в том, что основным подозреваемым вдруг стал Иван Гусев.

– Но ведь этот юноша, Иван, ведь он ваш коллега, историк…

– Да-да, получилось немного некрасиво. Ну что уж с нами поделать? Ваш Смородинов куда кровожадней оказался! На моих руках крови немного, а он, вспомните, хотел всех нас прикончить!

– Господина Смородинова уже покарало Провидение, – ответил Родин, глядя по сторонам.

Торопков уже занял отличную позицию справа – он укрылся за деревом и положил ствол нагана в ложбинку между камней, закамуфлировав его сломанной веткой. Федынский нашел двустволку и, держа ее на вытянутых руках, карабкался по крутой тропинке на высокую горку, где определили его пост.

– Он умер? Отлично, туда и дорога старому неудачнику. И предатель Хью пусть горит в последнем круге ада вместе с Иудой, Каином и Брутом. Трусам и неудачникам там самое место. А вот победителям достается все. Так было, есть и будет.

При этих словах Федынский улегся под засохшим кустом можжевельника и устремил ствол в сторону берега. Сыщик бешено закивал Родину, так что со лба у него полетели капельки крови. Он начал показывать что-то пальцами, но Георгий в тайных знаках казачьих пластунов не разбирался и понял одно: надо начинать атаку, пока лорд не уплыл на приближающихся, судя по звуку, шлюпках. Как всегда бывает, именно тут в голове Родина вдруг созрел очень важный вопрос:

– Сэр, я могу понять страсть ученого, которая толкнула вас к преступлению. Но я не могу понять вашу заинтересованность в чертежах новых вездеходов. Неужели тут замешана рука разведки?

– Сэр, я подданный Британской империи и не собираюсь отвечать на ваши нелепые вопросы, – ответил сэр Эндрю. – Тем более вы не в таком положении, чтобы что-то от меня требовать!

– Но и вы тоже! – парировал Родин.

– Довольно! Лодки уже на подходе! – вдруг прервал беседу лорд. – Что вы затеяли, господа? Развели какой-то индейский костер, кому вы тут знаки подаете? Море чистое, дорога пустая…

– Пока вы тут лясы точили, уж роты наших чудо-богатырей подошли! – гаркнул сыщик, взводя курок. – А ну, ребята, покажем им, где раки зимуют! Цельсь…

– Мистер Мак-Роберт, – крикнул Родин, – пока не пролилась кровь, сложите оружие! Верните ларец! Это достояние Российской империи!

В ответ лорд захохотал.

– Этот камешек уже пролил реки крови! А прольются еще моря! Мои…

В этот момент Торопков выстрелил, а вслед за ним – дуплетом – Федынский. Родин поостерегся высовываться из-за камня и пальнул пару раз не глядя.

Вот тут-то все и началось. Лорд пару раз что-то крикнул по-валлийски, и на камни обрушился шквал огня. Стреляли из пяти или шести винтовок: пулями мелкого и крупного калибра, дробью и картечью. Отовсюду полетели мелкие камешки, пыль и крошево. Родин вжался в землю, накрыв собой трепыхающегося Ивана, чтобы тот вдруг не поднял голову. Торопков хохотал и отстреливался, ловко и умело меняя позиции. Федынский стрелял редко: долго перезаряжал свою двустволку. Со стороны моря раздались крики.

– Есть! – закричал Федынский. – Одного подбил!

– Наддай, братцы, – орал Торопков. – Уходит лорд!

С трудом придерживая порывающегося встать Ивана, Родин нашел между камней щель и осторожно туда выглянул. Лорда, не выпускавшего из рук ларца, уже перенесли в шлюпку двое здоровяков, пока еще четверо палили из винтовок по скалам, где засели сыщик и Федынский. Обе шлюпки медленно начали отчаливать: теперь число гребцов сократилось, один остался на берегу с пробитой головой, другой был ранен в плечо и не мог управляться с веслом. На одной шлюпке гребли два человека и один отстреливался, на другой на весла сел лорд и двое стреляли. Мак-Роберт греб быстро и умело, и вскоре его шлюпка устремилась вперед. До мыса, за которым ее было не достать, оставалось около ста саженей.

– Уйдут ведь, Георгий Иванович! – громко зашипел Торопков, перезаряжая свой наган. – Пальните вы в этого старикашку. Вы ведь стрелок от Бога!

Родин взял лорда на мушку и долго думал, нажимать ли ему на курок. Наконец он перевел длинный ствол своего грозного оружия чуть пониже и выстрелил шесть раз. Два стрелка скорчились от боли и опустили свои винтовки, а в борту шлюпки ниже ватерлинии образовалась огромная дыра. В нее с засасывающим хлюпаньем хлынула вода.

– Вычерпывайте воду, олухи! – завопил лорд, удесятеряя усилия.

Вскоре первая, а за ней и вторая шлюпка скрылись за мысом. Обе яхты снялись с якоря и поплыли к шлюпкам, чтобы подобрать своих людей и лорда.

Торопков зло чертыхнулся.

– Упустили! И камень упустили, и убийцу упустили! Что теперь полицмейстеру скажем? Вон, Гусева одного приведем, это же позор!

– Нет, не позор. У нас два тела имеются, – вытирая пот, указал Родин. – Стало быть, выйдем на английского резидента, кто помогал лорду. Ну и самое главное – разоблачен шпион! Это куда важнее, чем убийца толстосума.

– Да, первого я подстрелил прямо в сердце, – согласился Торопков. Он встал в полный рост и, прищурившись, смотрел на труп в белом кителе, который прибой трепал о берег. – А вот второго наш добровольный помощник укокошил. Ну вот, господин Федынский, а вы говорите, что стрелять не умеете. Вон как шпиона-то сняли!

Но неудавшийся горный инженер был мертв. Пуля вошла ему точно в лоб, там, где индуисты рисуют «третий глаз».

* * *

Когда шаги спасателей стихли, Денис Трофимович Смородинов, заключенный в небольшую келью из обломков камней, ловко поднялся на ноги, отряхнулся, вынул ватно-марлевую повязку и ловко завязал веревочки на затылке. Затем он извлек из рюкзака альпеншток и, разгребая им груды мелких камней, пошел в глубину завала.

После того как в сокровищнице взорвался воспламененный газ, рухнули деревянные столбы, подпиравшие потолок, и по полу прошла огромная трещина. Не прошло и секунды, как каменная плита, служившая полом, раскололась надвое, и все, кто находился в пещере, провалились вниз. Как оказалось, вся скала была изрыта множеством подземных ходов и пещер – как естественного происхождения, так и вырытых руками неудачливых кладоискателей и генуэзских архитекторов гирейской сокровищницы, чтобы этих кладоискателей запутать. В один из таких подземных ходов, заканчивающийся маленькой пещеркой, провалились участники экспедиции. На их счастье, от сильного взрыва произошло легкое смещение каменных плит, и из пещеры открылся выход в узкую расщелину, а оттуда – на Карадагский шлях.

По словам естествоиспытателя Федынского, он изучал северный склон Чертова Зеркала и услышал шум от взрыва и грохот обвала. Увидев, как из расщелины с грохотом полетели камни, Дмитрий Карлович устремился туда и сразу увидел распростертое тело Гусева: как видно, адъюнкта отбросило взрывом дальше всех, а вместе с ним и злополучный ларец. Приведя в чувство Ивана, Федынский вместе с ним разобрал завал и извлек на свет божий всех, кроме мертвого Хью, навеки оставшегося в сокровищнице, и профессора: гигантский валун отрезал ему выход, замуровав в пещере.

– Ничего, ничего, – хихикал профессор, пробираясь по узкому лазу, – природный газ тут уже весь выветрился, вяленой рыбы мне хватит на неделю, воды из фляжек на целых две. Как все удачно сложилось! Для всех Денис Смородинов умер, и об этом можно было только мечтать! И никто мне не помешает разыскать ларец с «Зеркалом шайтана»! Ну и выход из этого лабиринта я смогу найти, и не в таких подземельях лазил! Что здесь такого? Чуть побольше Наровчатских пещер!

Дальше лаз сужался, и Смородинову пришлось встать на четвереньки, а потом и вовсе ползти. Неожиданно он оказался перед развилкой, а когда выбрал правое ответвление, то вскоре понял, что дальше ему не пролезть. Пришлось ползти задом наперед, а потом сменить направление, чтобы через несколько саженей опять оказаться перед развилкой.

«Да, не так-то тут просто. Пора отмечать мой путь, а то недолго и заблудиться», – решил старик, с трудом протискивая руку в рюкзак за мелом. Он все пытался храбриться, но в душу постепенно начал проникать ледяной страх, сжимая желудок и ступни ног. После долгого безуспешного ползанья он снова уперся в стену. Налобный фонарик начал мигать. Да и дышать становилось все труднее и труднее.

– Ну что, Дениска, старый грешник, атеист и богохульник, похоже, пришло время помолиться, – прошептал он. – Да, расплата должна быть именно такой. Умереть в двух шагах от алмаза, который ты искал всю жизнь. Всю твою никчемную жизнь. Не надо было тогда перерезать эту чертову веревку… не надо было убивать Афоню Гусева… Был бы он жив, и, может быть, все бы закончилось иначе… И кто, черт побери, выстрелил в этой пещере? Ведь я-то не стрелял…

И, кашляя, Смородинов медленно пополз по все сужающемуся лазу. Вскоре его фонарик погас.

* * *

Обе яхты быстро приблизились к шлюпкам, и в течение минуты лорда и четверых уцелевших моряков подняли на борт. Сам Ричард Вильямс в легком кителе усадил лорда на мягкий стул и дал ему бокал виски.

– Похоже, сэр, я не зря решил перестраховаться. Кто на вас напал? Где мистер Хью? Выполнили ли вы задание?

Лорд промокнул лицо полотенцем и ласково потрепал ларец.

– Да, задание я выполнил. Вы в самом деле молодец. Без вас вся операция могла полететь к чертям. Напали русские полицейские, крепко взяли меня за жабры. Их там человек пять, в лучшем случае шесть, но стрелять умеют только двое. Они и пристрелили Хью, его тело сейчас погребено в завалах пещеры. И двоих ваших людей тоже.

– Полиция? Черт. Я думал, это какие-нибудь местные башибузуки. Тогда я высаживаю на берег десант и сам пойду с ними. Огласка нам не нужна, все эти полицейские должны остаться здесь навсегда. Черт, как видно, мою деятельность здесь придется сворачивать. Слишком мы тут наследим. У меня ранено трое людей, да еще и убиты Филипп и Саадат. А эти двое многих стоили…

– Ничего, – отвечал лорд, бережно снимая с шеи золотой ключик на цепочке, – уверяю вас, вот это стоит и пробитой шлюпки, и ваших тупоголовых Филиппа с Саадатом. Это будет стоить нам головокружительного взлета. Я сразу же подам рапорт о вашем участии в этой операции. И не сомневайтесь, вы будете вознаграждены более чем достойно.

Вильямс сдержанно кивнул в знак благодарности и начал четко отдавать приказы команде, глядя на берег в подзорную трубу. Было видно, как на прибрежных камнях мужчины в изорванной одежде с трудом поднимались на ноги. Самый крепкий из них, с оттопыренными ушами, был ранен и еле стоял. Второй, полный, пытался привести в чувства третьего, молодого. А еще один был мертв – все уцелевшие склонились над его телом.

– Отлично, ребята! – крикнул Вильямс. – Один уже готов, осталось уложить еще троих. За голову каждого я плачу вдвое больше обычного!

По палубе забегали крепкие мужчины с винтовками, на воду стали спускать шлюпки. Лорд Эндрю допил виски и, улыбаясь, вставил ключик в замочную скважину. Раздался щелчок. Узловатыми пальцами Мак-Роберт открыл ларец.

Его взору предстала черная пустота, обрамленная в рамки черного дерева, и это было последнее, что он увидел в своей жизни.

* * *

Торопков с трудом поднялся на ноги. Как оказалось, его ранило в левое плечо навылет. Сыщик оторвал рукав сорочки и наспех перевязал рану. Родин, невредимый, зато перемазанный в грязи с головы до ног, пытался привести в чувство Ивана, который ошалело смотрел по сторонам: удар бумеранга пришелся ему в висок и вызвал сильную контузию. Тело Федынского лежало чуть поодаль на большом камне: помимо всего прочего, теперь его надо будет доставить домой. И тут Торопков указал пальцем на море:

– Ну что, Георгий Иванович. Похоже, гости сейчас к нам в полном составе прибудут.

В самом деле, с двух яхт, что дрейфовали в версте от берега, спешно спускали шлюпки, по трапам слезали вооруженные моряки, слышались воинственные крики. В первую шлюпку на канатах спустили небольшой пулемет системы максим.

– Что же это такое было? И что будет? – дрожащим голосом спросил Иван.

– Как видно, наш британский лорд нанял здесь каких-то головорезов, – ответил Родин. – Или наняли его покровители из туманного Альбиона… В любом случае шансы на спасение у нас невелики… Иван, давайте вставать, все же попробуем добраться до дороги…

– Давайте я его с другой стороны возьму, – затягивая зубами развязавшуюся повязку, прохрипел Торопков. – Только сами понимаете, что это все без толку. Они наверняка одну шлюпку высадят нам в тыл и в клещи возьмут. Так что нужно нам сперва помолиться.

Он медленно, значимо начал креститься, но не успело его троеперстие коснуться живота, как небо в очередной раз за этот бесконечный день раскололось огненным грохотом, и из нутра обеих яхт вырвался алым китовым фонтаном смерч пламени, засыпая все вокруг горящими обломками. Яхты медленно раскололись надвое, сложились, как детская игрушка, и пошли ко дну. Оглушенные, сбитые с ног взрывной волной, сыщики ошеломленно смотрели, как горящее море изрыгало остатки яхт и крутило в водовороте разбитые перевернутые шлюпки, как вдруг Иван указал пальцем куда-то вдаль:

– Смотрите! Это идет рыбацкая шхуна!

Море в этот час было неспокойным, и рыбацкую шхуну довольно сильно раскачивало, так что раненому Торопкову снова сделалось дурно.

– До доктора його трэба, да пошвидче, дядько Георгий Иваныч, – приговаривала красавица Оксана, подкладывая под голову раненого сложенное вчетверо полотенце.

Холостяку Торопкову такая забота восхитительной крымской нимфы доставляла явное удовольствие, и Георгий даже отметил про себя, что старый служака, пожалуй, стонет несколько чаще и громче, чем это обычно бывает при подобных травмах. Судя по всему, Оксана тоже это понимала, поэтому, не переставая, строила Гавриле Михайловичу глазки и поминутно протирала ему лоб влажной тряпочкой.

– Та и мерця потрибно швыдше в мертвецкую доставити, – указал Евген на тело Федынского, закрытое парусиной, – або хоч бы на лид. Жарко тут, це недобре мерця на такий жари тримати.

Иван тоскливо глядел на море, сжимая и разжимая кулаки.

– Георгий… – сказал он. – Вы бы отпустили меня…

Родин промолчал.

Неожиданно из-за мыса показался огромный бушприт, а следом перед пассажирами шхуны во всей красе предстала большая роскошная яхта с кипенно-белыми парусами. Рулевому пришлось забрать резко влево, чтобы не оказаться у яхты на курсе. Случись это, и через несколько мгновений от рыбацкой шхуны остались бы одни щепки. На бортах гордо красовалось название яхты – «Посейдон».

С палубы доносились звуки музыки и смех. Очевидно, на яхте что-то праздновали. Видимо, там тоже заметили рыбацкую шхуну и поняли, что ее пассажирам необходима помощь, поэтому проворный вахтенный без лишних слов и движений бросил в сторону шхуны фал, а затем, когда та была надежно закреплена, по борту спустили и веревочный трап.

– Вашбродь, капитан приглашает вас подняться на борт! – прокричал вахтенный и широко улыбнулся. – А раненого мы сейчас поднимем, я матросов позову!

– Благодарю, любезный, – ответил Родин, ловко поднимаясь по лестнице. – А кто ж ваш капитан?

– Капитан у нас, вашбродь, всем капитанам капитан, во какой! – и вахтенный, белозубо улыбаясь, дал Георгию руку. – Вы проходите, вашбродь, капитан сейчас придет. Там вот каюты, а коли хотите к гостям, так поднимайтесь на третью палубу.

– Спасибо голубчик, я дождусь капитана, – ответил Родин, все еще тяжело дыша. – Не скажешь ли, где его каюта?

– Да сказать-то я могу, только капитана-то вы в каюте не найдете, он там почти никогда и не бывает. Пустая стоит почти все время. Только гостей там принимает, когда кто особо важный пожалуют… Князья какие, министры али вообще императорской фамилии, – ответил словоохотливый вахтенный и опять широко улыбнулся. – Нынче он в машинном. Это вот тут вниз по трапу, потом еще раз, а дальше там сами увидите. Только шумно там, вашбродь, уши берегите.

– Да я к шуму-то за последнее время попривык, голубчик, спасибо, – улыбнулся Георгий и стал спускаться по трапу в самое нутро великолепного «Посейдона».

Хотя дверь с надписью «Машинное отделение» была закрыта, Родин буквально желудком ощутил мощный гул и вибрацию, исходившую из сердца морского бога. Он потянул за ручку, открыл дверь и увидел в глубине полутемного помещения нескольких измазанных угольной пылью крепких, мускулистых мужчин с голыми торсами, которые бойко швыряли уголь в топку, подкручивали какие-то вентили, замеряли показатели приборов и о чем-то переговаривались.

– Скажите-ка, любезный, – обратился Родин к одному из мужчин, стоящему к нему спиной, стараясь перекричать грохот мощных двигателей, – а где я могу найти вашего капитана?

Мужчина не спеша обернулся (при этом стало видно, что и лицо у него сплошь покрыто угольной пылью и копотью), приветливо улыбнулся и сказал:

– А, Георгий Иванович! Ужасно рад приветствовать вас на борту моего «Посейдона»! Как вы очутились здесь, да еще на этой утлой рыбацкой шхуне? Вы не ранены? И как ваш контуженый друг?

Только сейчас Родин узнал в потном мускулистом кочегаре владельца крупнейших российских мануфактур, сахарозаводчика, текстильного короля, владельца нескольких пароходств, тайного советника, члена президиума Российской торгово-промышленной палаты, мецената и филантропа, владельца и капитана морской яхты «Посейдон» Антона Александровича Яхонтова.

Яхонтов пригласил Георгия в свою каюту.

– Вы, наверное, голодны, дорогой Георгий Иванович? – сказал он. – Я тотчас же велю подать что-нибудь вам и вашим товарищам. Или, если хотите, можем подняться к гостям, там у меня отличный буфет с закусками, а через полчаса в кают-компании будет торжественный обед по случаю скорой закладки первого камня Новоархангельской обители и странноприимного дома здесь, на Шайтане.

– Так это вы купили эти скалы… – задумчиво протянул Родин.

– Ваш покорный слуга, – с улыбкой ответил Яхонтов.

– Давно ли?

– Да вот, буквально третьего дня. Сегодня торжественно вступаю во владение. В три часа пополудни. По этому поводу и весь этот парад. А вас, если угодно, вместе с раненым товарищем я могу высадить в Одессе. На всех парах туда помчимся, к утру намереваемся прибыть.

– Зачем же, если не секрет?

– Завтра там верфи открываем и завод. Я, видите ли, любезный Георгий Иванович, получаю на днях государственный заказ особой важности и секретности. Вам говорю об этом как человеку осведомленному и уважаемому. Так что, пройдемте в кают-компанию?

– Любезный Антон Александрович, я бы предпочел остаться здесь… У меня к вам разговор.

– Что ж, давайте поговорим. Я только ополоснусь и переоденусь, если позволите. Да и ваш сюртук не мешало бы почистить, он весь в пыли. Давайте-ка его сюда, я велю вычистить и отпарить. И очки у вас треснули… Господи, да что с вами приключилось?

– Об этом после, Антон Александрович. Я подожду здесь, пока вы приведете себя в порядок.

– Хорошо. Я сейчас. Барышев! Прими-ка, брат, у его благородия сюртук и накрой у меня в каюте столик. «Гранд Крю» принеси. И вяленой говядины. Ржаные булочки не забудь.

Когда Яхонтов вышел из каюты, Георгий, отдав сюртук матросу и с удовольствием умывшись здесь же, в небольшой ванной комнате, расположился в удобном кресле напротив хозяйского стола, закурил трубку и по своему обыкновению прищурил глаза. Обдумать предстояло многое.

* * *

Итак… С чего бы начать?

Георгий крутанул большой деревянный глобус, стоявший у кресла на инкрустированном столике.

После гибели Стрыльникова, согласно его завещанию, все его движимое и недвижимое имущество распродавалось. Как выяснилось, Яхонтов купил участок скал Шайтан-Калаяр. Да еще и получил заказ на производство бронированных вездеходов на своих одесских верфях.

Родин встал с кресла и заходил взад-вперед по каюте, глядя на разбросанные по столу карты, секстант и компас, образцы минералов и склянки с мутной жидкостью в шкафу, абордажные топоры и ятаганы, висящие на стене в самом центра персидского ковра.

«А ведь интересно получается, – подумал он. – Антон Александрович-то, почитай, самую выгодную покупку сделал, даром что бесплодные скалы… Да как быстро, да без аукциона. Как будто только этого и ждал. Да и на монастырь, положим, Синод бы и так ему денег выписал сколько требуется. Уж не из-за сокровищ ли весь сыр-бор? Неужели и он?

Карты у него не было, может, и он решил, подобно Стрыльникову, перекопать все скалы, чтобы найти бесценный алмаз? То-то он так торопился сюда на своей яхте. Знал ведь про полицейскую операцию. Да и опоздал на час, а то быть бы ларцу с алмазом вот на этом самом столе.

Но вот почему он не послал своих людей в скалы? Неужели в самом деле ждал, пока вступит в права владения? Странно. И не похоже на него. Он человек решительный, прагматический. Своего не упустит. Не факт, что стал бы ждать трех часов. В конце концов, это ведь пустая формальность».

Родин посмотрел в иллюминатор. На море спускались сумерки, превращая Чертовы скалы в черные клыки подземного великана.

Ясно одно – ларец с «Зеркалом шайтана» Яхонтова не интересовал. То ли по незнанию, то ли по какой иной причине…

– Задремали, дорогой Георгий Иванович? А, вы тут? Любуетесь видами? Красиво, правда?

– Да, – согласился Родин. – Виды действительно превосходные. Ба, да и вы, Антон Александрович, прямо преобразились!

Яхонтов стоял посреди каюты в сверкающем белом костюме-тройке, в изумительной сорочке и белой же бабочке. На голове у филантропа была чудесная американская фетровая шляпа тоже восхитительной белизны.

– Положение обязывает, – ответил он с улыбкой, – скоро дадут склянки, и стану полноправным владельцем этих скал, этой земли и даже, представьте себе, этого куска моря, за полверсты от берега.

– Антон Александрович, – Родин снова уселся в кресло, – я решительно не могу поверить, что вы купили эти скалы только для того, чтобы возвести здесь монастырь.

– Вы правы. И очень проницательны, как всегда. Есть у меня и личный интерес в этих Богом забытых местах. Хочу, чтобы просвещение утвердилось даже в самых отдаленных уголках Российской империи. Хочу, чтобы Божье слово раздавалось даже в этих пустынных скалах, где, по местным поверьям, обитают бесы. В конце концов, именно отсюда, с этих вот окраин, и начнется подлинный подъем России. А это мой самый большой личный интерес. Не все же душить народ, а вместе с ним и самих себя ради золотых сортиров в усадьбе? Как этот Стрыльников, упокой Господи его грешную душу. Будет хорошо народу – будет хорошо и нам. Вот в чем мой личный интерес. Только дойти до этого нужно, додуматься.

– Антон Александрович, я совершено точно знаю, что забота о благе народа в данном случае ни при чем, и могу это доказать.

– Хм, так вот о чем вы собирались говорить со мной, Георгий Иванович… Что ж, я вас слушаю.

– В любом расследовании, любезный Антон Александрович, как вы знаете, главенствует принцип cui prodest – ищи, кому выгодно.

– То есть вы считаете, что от гибели этой свиньи Стрыльникова больше всех выиграл я?

– Увы, это именно так, дорогой мой Антон Александрович. Вы получили не просто выгоду, а двойную выгоду от его смерти. Подряд на производство бронированных вездеходов от военного министерства. И скалы, где скрыто бесценное сокровище – «Зеркало шайтана», которое можно использовать в качестве смертоносного оружия.

– Какой еще алмаз? Какие сокровища? Я слышал эти побасенки от Смородинова, когда он клянчил у меня деньги, но не придал этому особого значения. Или вы тоже считаете, что сказки, которые рассказывал наш энтузиаст профессор, имеют хоть какое-то отношение к действительности? Игла в яйце, яйцо в ларце? Не смешите меня, Георгий Иванович, вы же умный человек.

– Я был там, Антон Александрович. Буквально сегодня утром. Я видел эти сокровища своими глазами. Они действительно существуют. Богатейшая амуниция, самоцветы, россыпи золотых дукатов…

– Я не любитель древностей, дорогой Георгий Иванович. А денег, как вы понимаете, у меня столько, что не потратить и за пять жизней. Зачем мне какие-то дукаты?

– Этот алмаз, «Зеркало шайтана», – бесценное сокровище! А в правильных руках он может выжечь полмира!

– Я деловой человек и привык оперировать деловыми категориями, то есть теми, которые можно измерить и оценить. А если этот алмаз бесценный, то какой от него прок? А медяшки и заржавевшие стрелы, конечно, полезны для краеведческих музеев, но весьма относительно. Нет, дорогой друг. Все это чепуха. Настоящее сокровище Шайтана я уже нашел, и оно вот здесь, в моем шкафу. И в отличие от бесценного алмаза, цена этого сокровища весьма существенна и с годами будет только расти.

Яхонтов открыл шкаф и поставил на стол перед Родиным те самые склянки с мутной темной жидкостью, откупорил самую большую. В каюте пахнýло серой.

– Чистейшее горное масло. Эта нефть почти не содержит примесей, содержание сероводородов и меркаптанов крайне низкое, соли и твердые углеводороды практически отсутсвуют.

– И что же из этого следует?

– Я ничуть не лукавил, дорогой Георгий Иванович, когда говорил, что забочусь не только о себе, но и о благе России. Слышали ли вы что-нибудь об американском инженере Форде?

– Да, разумеется, я читал о нем. Это изобретатель самодвижущегося экипажа.

– Так вот, этот молодой инженер собирается через двадцать лет посадить всю Америку на свои экипажи. Сейчас его считают сумасшедшим, но, поверьте мне, все будет именно так, как он говорит.

Родин недоверчиво фыркнул.

– Но ведь эти экипажи стоят баснословных денег!

– Сейчас – да. И это не больше чем развлечение для энтузиастов и богачей.

– Скорее всего, этим оно и останется.

– Помяните мое слово, к середине столетия жизнь без этих экипажей будет немыслима.

– Неужели металл, горючее и самое работа по сборке таких сложных механизмов так существенно удешевятся?

– Существенно, – просто ответил Яхонтов. – Автомобиль будет стоить в десятки раз дешевле рабочей лошади, керосин будет куда дешевле зерновых кормов, а уход и содержание будут бесплатными за счет все той же компании Форда. Кроме того, массово будут выпускаться рабочие машины для сельского хозяйства, которые заменят волов, а также военные – для ведения боевых действий.

– Значит, керосин и мазут будет закупаться фантастическими объемами, – задумчиво проговорил Родин.

– Именно! Вот почему истинное сокровище Шайтана – это скрытая в его недрах нефть. Нефть превосходной чистоты, которой тут, по оценкам моих геологов, миллионы бочек! А бурить здесь, не поверите, палкой можно. Почти буквально. Наш опытный бур не прошел и десяти вершков, как мы наткнулись на нефть. Я собирался прислать сюда настоящую большую горноразведочную экспедицию, поставить вышки и завод по переработке нефти в керосин и мазут. А этот негодяй Стрыльников, воспользовавшись своими связями в Петербурге, утащил у меня эти скалы прямо из-под носа! Я-то еще тогда подумал, чего это он так суетится. Скалам-то, по его понятиям, грош цена. А он вон что, за сокровищами вздумал бегать… Оружие древних агарян, смех и грех! Вот – идеальное оружие! – и он потряс склянку с нефтью.

– И ради этого горного масла вы пошли на убийство?

– Я никуда не ходил, почтенный Георгий Иванович. Я не выходил из своего кабинета все это время. Скажу вам без протокола. Да, я содействовал смерти этого негодяя. Финансово.

– То есть наняли убийцу?

– Но не все ли равно, как он умер? От переедания, поножовщины или удара по голове? Воздух стал чище. А я, разумеется, никакого убийцы и в глаза не видел.

– При современном техническом прогрессе это и не нужно. Можно, например, давать указания по телефону, а деньги сразу переводить на счет в банк по факту выполнения заказа.

– Да, вы, как всегда, правы. Так что даже если вы захотите преследовать меня, так сказать, в уголовном порядке, у вас ничего не выйдет, дорогой Георгий Иванович. Вы ничего не докажете. Но, как честный и умный человек, в глубине души вы согласитесь, что смерть этого самодура выгодна не только мне. Она выгодна России. Новой России. Передовой и уважаемой в мире стране. Такой, какой я хочу ее сделать. И сделаю, черт возьми! Уверяю вас, что десятину с этого доходного места я буду отдавать Церкви, еще десятину – на просвещение молодежи, а еще десятину – на развитие науки и техники в России. А куда бы дел Стрыльников свои десятины с этих сокровищ? Прожрал бы? Пропил? Прокутил с певичками в ресторанах? Накупил золотых унитазов?

Родин не знал, что сказать. Да и надо ли было что-то говорить? Яхонтов был, как говорится, всюду прав. И злодейством, получается, совершил благодеяние. Это невозможно было отрицать. Убийство Стрыльникова было раскрыто. Убийцы, хоть он и стоял сейчас в двух шагах от Родина, не было.

– Впрочем, – заметил Яхонтов, закуривая сигару, – вы в самом деле гонялись за этим дурацким «Зеркалом шайтана»? Все – британская разведка в лице лорда и его прикрытия, этот индюк Стрыльников, Гусев, Смородинов и даже вы, доктор и охотник за приключениями?..

– Получается, что так… – ответил Родин. – Но ведь оно существовало! Я сам держал его в руках и нисколько не удивлюсь, если взрыв яхты произошел именно из-за него!

Яхонтов рассмеялся.

– Взрыв яхты произошел из-за шестнадцатидюймовой торпеды Уайтхеда, которую выпустила моя подводная пушка. Так что бесценный алмаз канул на дно, чему я, признаться, очень рад. Теперь не будет литься кровь, пусть даже и кровь дураков вроде Стрыльникова и авантюристов вроде вас.

Тут пришел черед усмехнуться Родину.

– Мне много где пришлось побывать, Антон Александрович, как защищая честь дамы, так и из мужского желания покорить стихию… Но таких авантюристов, как вы, не встречал! Ваша задача была простой: убить конкурента и забрать у него участок скал и право на производство машин для военного министерства.

– Что же в этом авантюрного? Мы деловые люди, только и всего.

– Вы наняли специалиста высокого класса, скорее всего из Германии. Хотя, может быть, и из Англии.

– Это неважно, – улыбнулся Яхонтов.

– Очевидно одно, работал он с фантазией и огоньком, которая мне непонятна.

– Немудрено. Специалист-то очень высокого класса.

– Только зачем-то вашему специалисту понадобилась карта Черных скал? Обрядившись итальянцем Биацци, он провел разведку в доме Стрыльникова за неделю до убийства. Вы знали об этом?

Яхонтов нахмурился.

– Возможно, его специальные штучки… Ему надо было подготовиться… Я дал ему полную свободу действий.

– Ему была нужна карта! Но Стрыльников держал ее в сейфе, так что убивать его ваш специалист не стал, хотя все возможности для этого были. Он дождался, когда фабрикант поедет в ресторан «Монмартр», и там, нарядившись в приказчика, посадил на него ядовитого амазонского паука! Но, к его неудаче, Иван Гусев в такой же одежде приходит в ресторан, дерется со Стрыльниковым и крадет у него карту! Но ваш специалист абсолютно уверен, что карту фабрикант оставил в шкатулке в сейфе, как это делал каждый день!

Яхонтов расхохотался.

– Это еще не все. Потом ваш наемник превращается в «делового человека», вербует медвежатника Крота, взламывает сейф и крадет из него шкатулку, на его беду пустую! Теперь его следующая цель – Гусев! Он пробирается к адъюнкту домой, но именно в это время туда прихожу я. Начинается драка, ваш спец лишает меня сознания, – при этих словах Родин потер шею, с которой еще не сошли синяки, – но Гусев убегает вместе с картой! Снова неудача! «Зеркало шайтана» снова в недосягаемости!

– Да далась вам эта карта, – досадливо поморщился Яхонтов, – карта, карта… «Зеркало», «Зеркало»… Сказки все это!

– Позвольте мне закончить! – Родин почти кричал, потому что наконец-то все встало на свои места. – И сейчас ваш спец здесь, среди этих скал!

Яхонтов расхохотался.

– Он давно уехал к себе в страну. Сразу после ликвидации Стрыльникова я выплатил гонорар, купил билеты в… В общем, далеко отсюда, и специалист уехал.

– Именно он вертелся вокруг нас в поезде как коммивояжер. Именно он выстрелил в пещере, что привело к взрыву. Я видел черный силуэт, но сперва подумал, что это тень… Ему удалось взять «Зеркало шайтана» из ларца… И я не удивлюсь, если к этому взрыву он тоже приложил руку. Я видел, что происходит, когда в яхту попадает торпеда, но сейчас это было похоже на попадание, как минимум, десяти торпед.

– Очевидно, мы попали в пороховой склад, – сухо ответил Яхонтов. – Взрыв в самом деле был странным.

– Теперь я думаю, что ваш спец в самом деле отправится к себе домой. И отдаст «Зеркало шайтана» лучшим инженерам военного министерства… И они создадут из него идеальное взрывчатое вещество, из-за которого пострадают наша армия и флот… Страна… Да и вы сами… Только откуда же ваш спец? Англия? Германия?

– Полно… – Яхонтов отвернулся, давая понять, что неприятный разговор окончен. – Я доставлю вас на берег, где один ваш товарищ получит лечение, второй – погребение, а третий – заключение.

Родин посмотрел на съежившегося на носу палубы Ивана и улыбнулся. Потом подмигнул ему и указал не на землю, а на море.

Эпилог

После теплой крымской погоды Старокузнецк встретил уставших сыщика и доктора промозглым ливнем: в Повольжье май и июнь выдались чрезвычайно холодными. Все это выглядело как беззвучный аккомпанемент к разбитому самочувствию и пакостному настроению Родина и Торопкова. Поезд из Симферополя привез их в семь часов утра, домой заезжать не было смысла. Сев на извозчика, поехали сразу в городское управление полиции.

Общее совещание, как упомянул Мамонтов в своей телеграмме, должно было состояться в девять утра. Поэтому Родин и Торопков сели в большом кабинете для общих совещаний и начали подшивать в дело протоколы допросов и документы, которые были собраны ими в командировке.

Здание управления стало заполняться шарканьем сапог и мужскими голосами. Наконец стал заполняться и кабинет. Самым последним вошел полицмейстер, занял свое место во главе длинного стола, поприветствовал собравшихся и открыл совещание.

– Ну что, господа, – обратился он к Родину и Торопкову, – мне уже телефонировали из военного министерства и отдельного корпуса жандармов, выражали благодарность. Особо благодарил старший адъютант отделения разведки Генерального штаба. Довожу до всеобщего сведения: благодаря самоотверженным действиям наших коллег после принятого неравного боя были разоблачены и уничтожены британский шпион лорд Мак-Роберт, скрывавшийся под личиной географа, и британский резидент Ричард Вильямс, живший в Таврической губернии под видом местного помещика. Было уничтожено двенадцать предателей, которые своей службой на Вильямса помогали врагу нашего государства. Из них опознать удалось двоих: Филиппа Пономаренкова и Саадата Удугаева, беглых каторжников и беспринципных убийц. За это вы будете представлены к наградам. Ура!

Нестройный хор полицейских глоток подхватил воинственный клич. Когда смолкло эхо и дребезжание стекол в окнах, Мамонтов продолжил:

– Но об этом вы будете говорить с господином Радевичем, потому что шпионаж, господа, это не по нашему ведомству. Я бы хотел услышать ваш обстоятельный рапорт по поводу интересующего нас дела об убийстве Никанора Стрыльникова.

Торопков положил на стол пухлую картонную папку непослушной перевязанной рукой.

– Тут полный отчет о нашей командировке. Все факты подкреплены документально. Вкратце могу сказать следующее: лорд Мак-Роберт вместе со своим помощником Хью О’Нейлом убили Никанора Стрыльникова, чтобы завладеть ключом от сокровищницы династии Гиреев, а также чертежами оружия нового поколения. К сожалению, и главное сокровище – «Зеркало шайтана», и все чертежи погибли при взрыве яхт, к которым, я повторяюсь, мы не имеем отношения.

– А вот тут я вас поправлю, господа – поднял руку Радевич. – Во-первых, такая скромность нам ни к чему. Гибелью международных шпионов Российская империя обязана храбрости старокузнецких сотрудников, а не только Божественному провидению! Одна из ваших пуль могла попасть в пороховой склад яхты, произошло возгорание, а потом последовал взрыв. Да, теперь второе. Мы уверены, что к краже чертежей господин Мак-Роберт, мир его праху, отношения не имеет. Пока вы, господа, скакали по скалам, наше ведомство тут тоже не прохлаждалось. После общения с господами из военного министерства я сразу догадался, что руку в сейф запустил некто внедренный в ближайшее окружение господина Стрыльникова. На ум сразу пришел подозрительный немец – господин Турнезен!

– Турнезен? – изумленно повторил Родин.

– Турнезен, Турнезен! – самодовольно засмеялся Радевич. – Слава богу, немцев у нас в городе не так много, а в окружении Стрыльникова их было и того меньше. Ну и сразу же мои молодцы и взяли этого «карлушку» за жабры! Думаю, что это все объясняет – вот вам и скрытый резидент, разоблаченный мною, да-да, мною! Когда я выслал его карточку в Отдельный корпус жандармов, в отдел, ведающий контршпионажем, те ахнули! Оказывается, этот субъект уже хорошо известен нашим контрразведчикам по ряду дел в столице, конечно, под другими именем и внешностью. Просто никто не ожидал от кайзера такой наглости… А как я с ним потолковал по-свойски пару ночей без сна, он мне и выложил имя своего связника, которому и должен был передать все сведения, украденные им из сейфа Стрыльникова!

– Ну чертежи-то вам не удалось вернуть? – спросил Торопков.

– Как не удалось? Вернули, лежат у меня в сейфе под тремя замками, – Радевич похлопал себя по груди, там, где под кителем рядом с образком Богоматери и деревянным крестиком со Святой земли висел на золотой цепочке ключ от сейфа. – Этот самонадеянный немчишка не успел их передать связнику, мы взяли их у него во флигеле из потайного ящика. Сегодня буду писать рапорт, и отправим в столицу и арестованного, и бумаги под усиленным конвоем. Я, конечно, тоже поеду…

– Вам известно имя связника? – перебил его Родин. – Не удалось задержать?

– Известно, известно, – расхохотался Радевич. – Просто я думаю, что нет смысла открывать вам его имя, это, как вы понимаете, господа, государственная тайна. – Он бдительно прищурился, оглядывая окружающих. – В городе подлеца уже нет, видимо, успел скрыться! Но я отдал приказ объявить его в розыск, и скоро по всей империи всех Меев Эдлихов возьмут под арест! Я всегда говорил, что место всем жидам – за чертой оседлости, а теперь вон как осатанели! Мало им своих кровавых песахов, так докатились до шпионажа в пользу кайзера!

Все во время этой гневной тирады сокрушенно кивали, а Родин грустно смотрел на свои ботинки.

– Ну, если бы господа из военного министерства не играли с нами в кошки-мышки с этими чертежами, то мы бы изобличили шпиона куда раньше, – заметил Мамонтов. – Мы вообще узнали о них через две недели после убийства.

– Все это учтено начальством, – многозначительно поднял палец Радевич, – и все виновные в этом понесут заслуженное наказание, а отличившиеся…

– Женя, ну хватит уже упиваться славой, – тихонько сказал Мамонтов, – мы не для этого собрались.

Радевич недовольно замолчал, и после долгой паузы Торопков продолжил:

– К сожалению, с нашей стороны не обошлось без потерь. Задохнулся в скальных завалах наш компаньон профессор Денис Смородинов. Адъюнкт исторического факультета Иван Гусев, с которого мы уже сняли все подозрения и обвинить его можно было лишь в хулиганском поведении, погиб при взрыве природного газа, его насмерть завалило камнями, мы даже не смогли найти его тело… – Здесь непонятно почему Родин улыбнулся, а Торопков ему незаметно подмигнул. – Разбойниками был застрелен наш добровольный помощник господин Федынский, который самоотверженно помог нам выбраться из-под завала. Прошу почтить их память минутой молчания.

Все поднялись, скрипя отодвигаемыми стульями, и стояли секунд двадцать с низко склоненными головами. Затем Торопков сказал:

– Прошу садиться, – и, когда все сели, закончил: – Иными словами, с поручением мы справились, хотя и дорогой ценой. Нами изобличен убийца Стрыльникова, хотя и не тот, кого мы подозревали ранее. Ему не удалось вывести из России уникальный бесценный алмаз, хотя найти камень сейчас не представляется возможным: как выяснилось, яхта взорвалась над глубоким подводным ущельем и разыскать алмаз, даже с помощью водолазов, не представляется возможным. Мы нашли сокровищницу династии Гиреев, но из-за взрыва накопившихся в пещере природных газов произошел обвал, и вся пещера оказалась завалена. Да и Турнезена с чертежами, как оказалось, упустили… Надо было его сразу арестовать…

– Все, что Бог ни делает, все к лучшему, – подал голос судебный следователь Швальбе. – Все же мне будет как-то поспокойнее, ежели производить эти самые снаряды будет господин Яхонтов. От этого, признаемся, и губернии будет куда больше проку, да и всей стране, вот так вот.

И Родин увидел, как с одобрительной улыбкой кивнул Мамонтов, и Торопков, и все присутствующие. Тогда он встал и сказал:

– Господин Радевич, мне срочно нужно поговорить с задержанным Турнезеном. Возможно, даже осмотреть его как врачу.

* * *

Как уже упоминалось, управление полиции и управление жандармерии находились в одном здании цвета серо-зеленой полевой шинели, так что после недолгих уговоров Радевич сменил гнев на милость и повел всех по длинному узкому коридору в свою епархию.

Каждый из руководителей обустроил свою половину здания по своему усмотрению: в полицейском управлении камера для задержанных располагалась в небольшом флигельке, а в подвалах находилась оружейная и архив; зато Радевич обосновал в подвале свой собственный кабинет и «каземат» для подследственных – холодный, мрачный, с капающей с потолка водой и маленьким зарешеченным окошечком под потолком.

Туда и спустились сыщики под довольное бурчание Радевича:

– Я, конечно, не имею права вас сюда допускать… Но я добро помню, в отличие от некоторых. Помню! Так что заходите в каземат. Допрашивайте сколько хотите… Немчик присмирел, тевтонский дух у него сломался. Вон, – Радевич глянул в глазок, – до сих пор дрыхнет. А мы и не будим, мы ж не звери! Раз признание сделал – что ж его мучить!

– Евгений Александрович, – заметил Родин, – у меня родилось смутное подозрение, что от таких снов, что сейчас видит господин Турнезен, не просыпаются.

Радевич расхохотался, широко распахивая дверь.

– Все шутите, господин Родин! Ну отчего ж не пошутить, ежели…

С этими словами он сорвал тонкое серое одеяло со спящего арестанта и отшвырнул его в сторону:

– Подъем!

От таких снов действительно еще никто не просыпался. Да и ясно было, что последний сон Турнезена был кошмарным: так безумно выпучились остекленевшие глаза, разинулся в безумном оскале окровавленный рот, растопырились скрюченные пальцы.

– Мей Эдлих, вы сказали, – спросил Родин, глядя на изогнутые в страшной судороге ноги покойного, – так зовут связного?

– Т‑т‑так, – заикаясь, ответил Радевич.

– Знаю я его. А точнее, их. Немцы из Лейпцига, обуви их сносу нет. Я тоже эти ботинки предпочитаю, – и с этими словами Георгий Иванович указал на подошву полуботинок Турнезена. На подошве четко было видно клеймо: «Mey und Edlich».

– Что же это… – Радевич вдруг резко развернулся и выбежал из камеры.

В коридоре раздался его крик:

– Чертежи! Чертежи!

Когда Мамонтов, Торопков и Родин вбежали в кабинет начальника жандармерии, благо был он неподалеку в подвале, то застали подполковника, отпирающего сейф своим ключиком на цепочке.

– Господа, прошу вас отвернуться, я должен ввести секретный код, – прошептал он, начиная медленно поворачивать кодовый диск.

– Да брось, Евгеша, – прервал его Мамонтов, – все знают, что кодом стоит дата твоего дня ангела и что ты всегда грозишься поменять, да боишься, что забудешь! Ну, открывай скорей!

С криком облегчения Радевич извлек наконец из сейфа папку с чертежами.

– Фу, все на месте! Я, признаться, боялся, что все возгорится, как у этих престидижитаторов[10]! Нет, все в порядке, значит, и у меня все будет в порядке!

– А разрешите-ка взглянуть, – полюбопытствовал Родин.

– Что вы, – покачал головой Радевич, прижав папку к груди, как младенца, – это государственная тайна, и я просто не имею… – но увидев взгляд Мамонтова, он покорно развязал тесемочки и положил на стол перед собой тонкие листы, покрытые мелкими штрихами чертежей. – Вот! Видите, все в порядке! Меня не так-то просто сбить со следа!

Родин взял один из листов и внимательно изучил.

– Владеете ли вы итальянским, господин Радевич? – спросил он после долгой паузы.

– Нет, – ответил тот после некоторого раздумья.

– Читайте.

В самом низу листа было написано, в самом деле по-итальянски, следущее: «Miglioramento del progetto della casa principale a due piani e il maniero del nord ala signore Strilnikov…»

И красовалась размашистая подпись: «Capo architetto Lorenzo Biazzi».

– И что же это значит? – дрожащим голосом спросил Радевич.

– Проект усовершенствования главного двухэтажного жилого дома усадьбы сеньора Стрыльникова, а также северного флигеля, подписанный главным архитектором Лоренцо Биацци. Не настоящим, конечно. Это в самом деле чертежи, только не те, господин подполковник. Настоящие чертежи оружия и расчетные схемы взрывчатого вещества исчезли.

Последняя ниточка была оборвана.

* * *

Родин сразу нашел зарешеченное окошечко камеры, в которой содержался Турнезен, и деревянные нары, прикрученные к полу прямо под ним. Вот даже кровавые разводы на стенах до конца не затерли. Родин встал на колени и просунул руку между прутьями решетки. От его вытянутых пальцев до изголовья нар было пару саженей. Мог ли этот таинственный кто-то опустить паука на нитке или по трубке прямо на спящего Турнезена? Мог.

Родин встал, отряхнулся и подошел к недоумевающему дворнику.

– Скажи-ка, любезный, – спросил он, – давно ли тут служишь?

– Да уж третий десяток пошел, – отвечал дворник.

– Это хорошо, значит, все знаешь.

– Ну скажете уж, барин, – улыбнулся дворник, – все не все, а кой-чего примечаю.

– А вот скажи мне, голубчик, не видал ли ты вчера вечером тут чего подозрительного? В этом самом дворике?

В ответ дворник засмеялся, показывая длинные прокуренные зубы.

– Да че ж тут, ваше высокородие, может быть подозрительного? Тут же, сами знаете, с этой стороны – полицейское управление, а с этой – жандармское, ворота железные и стражник стоит. Сюда и мышь не проскочит!

– А припомни, что тут было вчера, в этом дворике?

– Известно что: утром – развод жандармский, потом – полицейский. Потом развод агентов из сыскного, эти чуть попозже. Потом – строевая подготовка жандармская, потом – полицейская. Потом – опять развод… Потом огневая была у жандармов, вон как всю северную стену изрешетили, опять штукатурить надо… Потом прогулка у арестантов, но это только у полицейских, политических-то из каземата не выпускают. И вечером – тоже разводы. Что ж тут может быть подозрительного?

Родин замолчал, а словоохотливый дворник рассказывал дальше.

– Ну и под ночь уже – развод сыскных, этим-то самое милое дело ночью шлёндать. Ну а как с разводами кончилось, тут и наш черед настал – я подметаю да грязь вывожу, гильзы стреляные, ежели что, тут ребята стены подштукатурят или побелят, вот так мы – вечерами работаем. Днем-то тут растопчут, да.

– А вчера вечером кто тут, кроме вас, штукатурил или белил?

– Стену главного здания штукатурили, было дело, – дворник степенно показал на кусок стены над зарешеченными окошечками. – Недавно совсем штукатурили, и опять, значит. Ну а что – здание старое, штукатурка сыплется.

– А кто штукатурил? Не знакомый ли ваш?

– Э, нет, барин! Я их и не знал никогда, штукатуров-то, они каждый раз новые. Это мы, дворники, к участку прикреплены и ни ногой отсюда. А штукатуры, наоборот, ходят по городу – каждый раз в разные места, куда надо в общем.

– А как выглядел тот штукатур?

– Длинный такой, с усишками. Рожа полотенцем перемотана, наверное, зуб болит. Ну он и работал-то всего ничего, часу не прошло – его и след простыл.

– А кто заказ дает, чтобы эти штукатуры пришли?

– Да Иван Лукич Жучков, наш помощник казначея. Он как раз всем хозяйством и ведает. Вон, его в кабинете большом видать. Вон – окошко его.

Поблагодарив дворника, Родин кинулся в общий кабинет полицейской части и подошел к седоусому помощнику казначея.

– Здравия желаю, Иван Лукич, – сказал он.

– И вам не хворать, – ответил Жучков, приподнимаясь. Его лицо пересекал багровый шрам от сабельного удара.

– Скажите, а откуда вы берете, положим, штукатуров, если стену надо подлатать?

Жучков неспешно вынул из ящика стола пухлую ученическую тетрадь и раскрыл на одному ему ведомой странице.

– У нас шестеро подрядчиков, – он ткнул заскорузлым пальцем на убористо написанные строчки, – Мафасуилов, Биденко, Джебраилов…

– Не надо их перечислять, – прервал его Родин, – просто расскажите мне систему.

– Штукатурными работами ведают у нас Биденко и Дворянчиков. Я их обычно использую по очереди, чтобы не возгордились. Чтоб знали: если чего не так – мигом с другим буду работать. Они ко мне обычно приходят в конце недели и спрашивают, не надо ли чего, я им заказы и даю. Если что срочное – посылаю кого-нибудь к ним в контору. Они приходят, работают, делают что надо, потом я проверяю, пишем акт приемки, и я его потом через кассу оплачиваю.

– А вчера кто из них работал? Стенку штукатурил?

– Э-э… Какую стенку?

– А вот эту! – Родин показал пальцем. – Прямо над решетками!

– Да вроде никто… – замялся Жучков. – Они ж ту стенку еще третьего дня штукатурили, да еще и побелили.

– Иван Лукич, вчера видели высокого рабочего с усиками, и он штукатурил эту стену. Кто это мог быть? Как его тогда пропустили на двор? – спросил Родин, хотя ему уже было отлично ясно, что ответит Жучков.

– А чего ж не пустить? Дежурный их всегда пускает, чтобы меня лишний раз не дергать. Кто был – я не знаю, только одно скажу. Раз я акт приемки не подписал, значит, и оплаты им не видать, вот как! – После этого он показал на статью в газете. – Надоело мне тут, на штабной работе. Сил нет с этими подрядчиками возиться. Вон пишут, япошки зашевелились. Манчжурию им, вишь ты, подавай. Скорей бы война, я сразу на передовую… надерем косоглазым под хвостом…

– Нам еще повоевать придется, – улыбнулся Родин, проглядывая крикливую статью о прогнозируемом разгроме устаревшей и слабовооруженной японской армии.

Тут в кабинет вошел дежурный и доложил:

– Георгий Иванович, там коляску подали. И письмо, письмо вам из дома. Сказали срочно прочесть, уж четвертый день у дежурного лежит.

Родин попрощался и пошел вниз. Когда он проходил мимо открытой двери кабинета Мамонтова, то услышал:

– До свидания, Георгий Иванович, и прошу вас подумать над моим предложением!

* * *

Я ухожу, Георгий. Была уверена, что, приехав из Крыма, ты поедешь сперва в управление полиции, а не ко мне, так что отправила письмо туда.

В общем это все, что я хотела тебе сказать. Но ты, я знаю, захотел бы объясниться. Изволь. Я знаю, что ты найдешь «Зеркало шайтана» и счастье со спокойной девушкой из хорошей семьи. Вроде Полиньки. Или еще кого-нибудь. Она ничем не запятнает твоей репутации, и дом будет в надежных руках. А из путешествий тебя будут встречать румяные дети и горячий ужин. Все происходит так, как и должно, Георгий. Ты любишь мир и жаждешь его открывать. Я ищу, где от него закрыться. Нам в разные стороны. Я уезжаю на Гаити. Туда, где ничего не происходит. Писать картины и смотреть на океан. Быть одной. Откуда деньги? – слышу я твой практичный вопрос. У меня есть поклонник. Московский купец. Он очень богат и очень похотлив. Надеюсь, и столь же щедр. Впрочем, подробности моей личной жизни тебя больше не касаются. А вообще, это все не важно. Прощай. Л.

Полицейская коляска быстро домчала Родина до заставы на Саратовский тракт, и вскоре перед ним весело заскакали бескрайние поля с зеленеющими озимыми. Коляска догнала мирно плетущийся экипаж, в котором Георгий увидел увлеченно беседующих Виталия Кузьмича Савостьянова вместе с Полинькой.

– Любезный, останови-ка здесь! – попросил он фельдфебеля, а после вышел и учтиво стоял с приподнятой шляпой, пока коляска Савостьяновых не остановилась прямо перед ним.

– Милейший Георгий Иванович! – улыбнулся пожилой ботаник. – Прошу вас к нам в экипаж.

Родин влез, поцеловал руку Полиньки и уселся на скрипучее кожаное сиденье напротив нее. Савостьянов сел на козлы рядом с кучером, и экипаж понесся куда быстрее. На Родина вдруг опять навалилось тяжелое и едкое чувство того, что все не складывается, не клеится…

– …Максим совсем расхворался после этих своих ранений, и мы все вместе с папой и Юленькой едем на воды в Крыницу… Георгий Иванович, вы меня совсем не слушаете!

– А? Да нет же, Полина Витальевна, слушаю!

– Ах, слушаете? Тогда о чем я сейчас говорила?

– Э-э-э… Что Максим приедет в отпуск… Максим – это ж ваш брат! Он ведь служил мичманом на владивостокском крейсере, испытывал снаряды, и его ранило, и дали Георгия за отчанную храбрость…

– Георгий Иванович! Ведь я вам это все только что рассказывала! Значит, вы меня совсем не слушали?

– Слушал, как же не слушал-с…

– Ну вот. Там, в Польше, есть такое местечко – Крыницы, и вот там у папы знакомый поляк содержит миленький семейный отель. И мы собираемся…

Тут внимание Родина опять некстати переключилось на сверток, лежащий рядом с Полинькой. Скорее всего, там были шокинские пирожки в упаковке из оберточной бумаги. А чтобы не вытекла вишенная начинка, расторопный приказчик обмотал все это свежей газетой, а сверху перехватил бечевкой. На боку у аппетитного свертка, где располагалась первая полоса газеты, Георгий прочитал:

…РЕДНОЕ КРОВАВОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ БОМБ…

…ера вечером при выезде…

…дейски убит…

…ышленник, меценат, истинный патриот Росс…

…зрыв бомбы оборвал…

…месте с ним погибли…

…нтон Александр…

…а месте преступления негодяи ост…

…танинскую метку «Смерть эксплуататорам труд…

…стоявшаяся торжественная закладка первого кам…

…сутствовали их императорские высочества…

…с благословения патриарха…

…высочайшим указом присвоить посмертно…

…объявить траур…

…Яхонтов Антон Александр…

…пал смертию героя…

…алчут справедливого возмездия…

…лично министр внутренних д…

…найти подлых преступников, покусившихся на самые основы…

…амять одному из первейших промышленников…

…навсегда останется в наших сердцах…

раба Божия Антона, невинно убиенн…

Что-то стало складываться в голове Георгия, внимание неожиданно переключилось со свертка на радостно щебечущую Полиньку, а потом на мальчишку, который у небольшого прудика храбро гонял огромного гусака, чтобы тот не обижал гусыню с гусятами.

– Япошка, Япошка, вот я тебя хворостиной! – кричал мальчишка.

– …молодой девушке, как Юлинька, там, конечно, будет скучновато – молодых кавалеров там, разумеется, не будет. Но мы ведь едем туда в первую очередь ради Максима, а ему как раз будет хорошо, во́ды, покой, нет суеты, пусть отдыхает, ведь он это заслужил, правда? Да и…

– Япошка, – вдруг некстати сказал Родин, правда шепотом, и Полинька его не услышала. – Япошка.

Все стало на свои места, и Родин улыбнулся широкой радостной улыбкой. Таинственный специалист работал на японскую разведку. Он сопровождал Мак-Роберта в его путешествии в Бразилию, где вместе с путешественником насобирал ядовитых пауков, чтобы сбить следствие со следа. Он устранил двух российских промышленников, которые разрабатывали новое взрывчатое вещество для предстоящей войны, выкрал всю документацию, уничтожил ценнейшего британского шпиона Мак-Роберта вместе с сетью резидентуры… А самое главное – он не считал сказкой «Зеркало шайтана», как все прагматичные европейцы. А самое главное – получил кристалл, содержащий вещество удивительной взрывной силы, и взлетевшая на воздух яхта британских резидентов это показала.

А что получил Родин? Ничего. Даже наоборот. Он потерял Лилию, и не спас, не защитил ее, не исцелил от равнодушия к жизни, не забрал с собой в быстро несущийся вперед мир… Потерял старого друга – Ивана, который сейчас плывет в кочегарке грузового корабля куда-то в далекую Америку с пригоршней золотых дукатов в кармане… Не будет у Ивана свадьбы с красавицей Катей, и не сбудется его мечта ни о счастливой семье, ни о воздухоплавательном судне… Потерял он старика Смородинова, который в детстве удивлял и смешил рассказами о путешествиях и невероятных приключениях… А скоро, когда начнется война, японский флот будет оснащен такими снарядами, что нашим не поздоровится… И мы рискуем потерять всю Россию…

Но Родин улыбался грустной улыбкой. Он не потерял свою честь, не остановился, шел до конца, и пусть вышел не победителем, но и не проигравшим.

– Полина Витальевна, – добавил Родин таким же шепотом, – выходите за меня замуж.

Приложение 1

Совершенно секретно

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

Заместителю главы разведочного

отдела Генерального штаба

Императорской армии Японии

агента Барона

Настоящим довожу до Вашего сведения результаты и ход операции «Весенний восход», проведенной мною на территории Российской империи.

1. Согласно инструкции, я вышел на Яхонтова Антона Александровича в качестве наемного убийцы. Все переговоры с ним велись по телефону. От Яхонтова мною был получен заказ на устранение Стрыльникова. Деньги, перечисленные от него, взяты мной в качестве дополнительного гонорара.

2. Мне удалось завербовать управляющего Стрыльникова Франца Иосифовича Турнезена, мною была проведена рекогносцировка территории. По легенде, я играл роль устраненного мною итальянского архитектора Лоренцо Биацци. Было установлено, что объект хранит интересующие нас чертежи в несгораемом сейфе Tronik, вскрыть который в одиночку у меня не было возможности.

3. В образе приказчика с перевязанной щекой я вошел в ресторан «Монмартр» и посадил на шею Стрыльникова ядовитого амазонского странствующего паука. Неожиданно объект ввязался в драку с другим приказчиком и умер через пять минут после того, как покинул ресторан. Подозрение полиции пало на приказчика, ударившего Стрыльникова по голове булыжником.

4. Установил контакт с лучшим взломщиком сейфов Старокузнецка – Кротом. После вскрытия сейфа мною были изъяты необходимые чертежи и шкатулка с секретом сокровищницы Ахмет‑бея. Крот ликвидирован посредством укуса амазонского странствующего паука.

5. Я проник на территорию горного комплекса Шайтан-Калаяр Таврической губернии, где произвел взрыв в пещере, в результате чего Российская, равно как и Британская империи лишились сокровищницы Ахмет‑бея.

6. Мне удалось завладеть кристаллом «Зеркало шайтана». Последующий анализ показал наличие в кристалле пикриновой кислоты, обладающей чудовищной взрывной силой. После исследований все результаты переданы нашему разработчику новых снарядов – артиллеристу господину Шимозе. Господин Шимозе упомянул, что данное взрычатое вещество, при использовании в снарядах с вощеной бумагой и оловянной фольгой, способно привести к тотальному преимуществу в предстоящем конфликте с Россией.

7. Мне удалось, используя навыки подводного плавания, заминировать яхты британского резидента Ричарда Вильямса образцами, полученными из «Зеркала шайтана». Детонация произошла в момент, когда на палубе находились британский разведчик Эндрю Мак-Роберт, а также слуги и наемники Вильямса. Таким образом, согласно полученным инструкциям, оба объекта были устранены в присутствии чинов российской полиции. Данная часть операции привела к разоблачению британской резидентуры на территории Российской империи, за чем непременно последует ухудшение отношений между союзными государствами.

8. В образе штукатура я проник во двор жандарсмкого отделения и, используя полую трубку, в которой находился амазонский странствующий паук, устранил через решетку арестованного агента Турнезена, содержащегося в камере ниже уровня земли.

9. По получении вашей телеграммы я последовал в Петербург, где, используя взрывчатку, полученную мной из «Зеркала шайтана», устранил Яхонтова Антона Александровича.

Сноски

1

Дурной тон (фр.).

2

Доверху (устар.).

3

Извините (нем.).

4

Обеими руками.

5

В четверть бумажного листа (лат.).

6

Учебная карта (нем.).

7

Стихи в духе турецкого поэта XVII века Ахмеда Недима. Напоминали по стилю и метрике турецкие народные песни.

8

«Особая дипломатическая миссия Его Величества Короля Великобритании. Постороним вход запрещен» (англ.).

9

Именно так назывался первый анонимный перевод знаменитой книги, изданной в России в 1879 году. Привычная Алиса появилась в переводе А. Н. Рождественской только в 1908 году, и Иван Гусев прочесть эту книгу не мог. (Прим. авт.)

10

Фокусник с большой быстротой и ловкостью рук.

Content

Георгий Персиков
Дело о Чертовом зеркале

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Эпилог

Приложение 1

Сноски