Брижит Обер

Четыре сына доктора Марча. Железная роза

Четыре сына доктора Марча

1. ДЕБЮТ

Дневник убийцы

Когда это случилось со мной впервые… Нет, сначала мне хотелось бы поприветствовать вас. Здравствуйте, дорогие друзья. Мои дорогие новые друзья. Приветствую тебя, мой дорогой сокровенный дневник. Дорогой сокровенный я сам, решивший сегодня рассказать о своей жизни и жизни нашей семьи, приветствую тебя.

Но больше всего мне хочется рассказать об «этом».

Когда это случилось со мной впервые, мне было… да стоит ли указывать точный возраст, скажем просто: я был ребенком. Милым маленьким ребенком. И она тоже была маленьким ребенком. На ней было платье, платье из красного акрила, красивого ярко–красного цвета. Я знал, что эта штука, акрил, очень здорово горит — как факел.

Когда я поджег платье, она закричала, потом сгорела. Я смотрел, как она горела, до самого конца. Она раздулась, глаза вылезли из орбит. Я до сих пор помню это очень хорошо, хотя был совсем мальчишкой. Память у меня всегда была превосходная.

Смотреть, как она горит, мне очень нравилось. Я знал, что потом она умрет. Мне это очень нравилось. Мне и до сих пор это нравится. Сеять смерть. Смерть.

Тогда это со мной случилось впервые. Потом пришла мама и обняла меня. Мама очень сильно любит всех нас. Она такая милая и нежная. Мама плакала. Я подумал о том, что, может быть, она плачет потому, что все знает.

Я не хотел делать маме больно.

Я высвободился из ее объятий: руки у нее вспотели и стали липкими. Я ушел, а она осталась там и плакала.

Потом, вместе с остальными, вернулся. Мама по–прежнему плакала, сидя на земле. Она ничего не сказала. Ничего не сказала и потом, когда я снова начал делать это.

Мне хочется рассказать об этом. Мне всегда хотелось рассказать об этом. Я делал это много раз. Это всегда доставляет мне такое удовольствие, знаешь, сокровенный мой дневник, это всегда доставляет мне такое удовольствие — убивать. Они говорят, что это — зло. Что плохо творить зло. Что они в этом понимают? Творить зло — хорошо. Очень хорошо, и мне это нравится.

Во всяком случае, я не могу удержаться от этого. Не потому, что я сумасшедший. Просто потому, что мне этого очень хочется: если я сдерживаю себя, то становлюсь совсем несчастным. Мне нужно делать это.

Но нужно также быть осторожным. Потому что теперь я взрослый. Теперь они могут забрать меня. И мама не сможет помешать им. Тем более что она стала старой и придурковатой.

Я смеюсь, представляя себе, как кто–то читает мои записки. Я их хорошо прячу. Но любители рыться в чужих вещах есть повсюду. Они обязательно будут пойманы. Внимание, любители рыться в чужих вещах, будьте осторожнее: противник подстерегает вас.

Я не настолько глуп, чтобы писать при свидетелях. И не собираюсь описывать себя. Называть имя и прочее. Нет, не будет никаких примет, по которым можно меня опознать. Я — словно пресловутый «труп в шкафу».

Знаю, что писать все это опасно. Но так хочется. Не желаю больше держать это в себе, и потом… очень хочется еще рассказать о нас, о нашей семье.

Установить мою личность… они не смогли бы.

Я ни с кем не могу поговорить. Так и должно быть, потому что я — никто. «Мемуары», автор — Никто, забавное вышло бы название.

В семье нас четверо. Четыре мальчика. Папа — врач. А мы — Кларк, Джек, Марк и Старк. Это мама нас так назвала, ей это почему–то показалось забавным. Мы очень похожи друг на друга. Вполне естественно: мы, если можно так сказать, двойняшки. Да, мы все родились в один день. И эта новость тогда красовалась на первых страницах газет. Четыре красивых парня. Сильных, темноволосых, кудрявых, с большими руками. Мы похожи на папу. Мама маленькая; у нее розовая кожа, скверные каштановые волосы с фальшивым золотистым отливом и голубые глаза. Как у папы. У нас у всех голубые глаза. Мы — дружная семья.

Я знаю, что тех, кто специализируется на чем–то одном, им удается поймать. Я же убиваю кого угодно и чем угодно. Я не маньяк. Важно лишь одно: они умирают. Когда они умирают, я должен сдерживать себя, чтобы не загоготать от радости, не закричать от удовольствия. Я дрожу. Даже от одной мысли об этом у меня начинают дрожать пальцы.

Кларк намерен заняться медициной. Джек учится в консерватории. Марк — стажер у адвоката. Старк работает над дипломом по электронике.

А я — один из них.

И руки у меня по локоть в крови.

Это забавляет меня. Меня забавляет только это. Нечто вроде игры. Ищите ошибку. Я очень хорошо умею подделываться.

Кларк входит в состав футбольной команды медицинского факультета. Он очень сильный, мощный, крепкий — настоящий бык. А Джек любит лишь свое фортепьяно, он застенчив и мечтателен. В противоположность ему Марк спокоен и серьезен. Чистоплотен. Он хочет стать юристом и не склонен шутить. И наконец, Старк — тот просто чокнутый. Вспыльчивый, сварливый, рассеянный. Лунатик какой–то. Работает над компьютерами, всякими там электронными штучками.

У каждого из нас своя комната. У каждого — свои привычки. Свои причуды. А когда мама смотрит на нас, то кажется, что она любит нас всех в равной степени. Я лично маму очень люблю. По крайней мере думаю, что это так. Любить кого–то — вовсе не так уж важно.

Время бежит быстро. Нужно убрать это, спрятать. Ну–ка… Конечно! Сейчас вернется папа: 19 часов 42 минуты. Полагаю, мне стало лучше оттого, что я поговорил с тобой, дневничок. Чувствую себя спокойнее.

Дневник Джини

Это невозможно, просто не верится. Снова и снова думаю об этих записках, и меня от них наизнанку выворачивает.

Сижу одна в своей комнате, все легли спать. Все из–за того, что мне пришлось прибираться у нее в комнате. Сама она была внизу. Смотрела телевизор. И мне захотелось примерить манто. Глупо, конечно, но иметь меховое манто и никуда вовсе не выходить при этом — совсем уж идиотизм, верно? А она после приступа никогда никуда не ходит. Именно поэтому им и понадобилась служанка — ей ведь нельзя утомляться. Манто оказалось мне очень к лицу, немного маловато. Чуть коротковато. Я сняла его, посмотрела, нельзя ли отпустить. Понимаю, что это глупо, ведь оно не мое. Не знаю, как все это вышло, как–то машинально. За подбойкой что–то было. Я заглянула туда. И нашла это. Этот ужас. Я все засунула в то же самое место. Если он заметит, что кто–то к этому прикасался…

Спустилась вниз. Они все были там. Месье Самуэль велел мне принести бренди. Ну он и пить! А она смеялась сама с собой и вязала. Думаю, она немного тронутая. А эти четверо смотрели телевизор. Ужасно было все знать и видеть, как они спокойненько сидят перед телевизором. Что же мне делать?

Позволять им вертеть собой как угодно — вот и все, что я могу. Если я влезу в то, что меня не касается… И все–таки надо что–то предпринять. Но сдать кого–то фараонам… Не могу. Если человек два года просидел в кутузке, он на такое не способен.

Сволочь, мразь, гадина! Страшно до смерти. Он сразу заметит, что я открыла его секрет, и убьет меня. Сожжет заживо, засунет в центрифугу; я заперла дверь на ключ. Хорошо еще, что им до меня и дела почти нет. Кто–то ходит. Ложная тревога. Нужно поразмыслить как следует. Сначала узнать, кто он. Нет. Нет. Закрыть глаза. Наплевать на все. Пустить на самотек. Не пойман — не вор.

Но не могу же я так и сидеть сложа руки. И зачем только меня занесло в эту гнилую дыру? Конечно, там нельзя было оставаться после всего, что случилось. Мне и вправду не везет. Разве что показать этот «дневник» доктору? А он решит… выкинуть меня за дверь, чтобы отучить рыться в чужом грязном белье. Пойду–ка я спать.

Дневник убийцы

Сегодня я расскажу о Джеке. Взор его вечно где–то блуждает; Джек нежен, немного молчалив. Постоянно краснеет. Много думает о девочках, но не смеет с ними заговорить. У него нет друзей. Скрытен, замкнут, закомплексован. Подходящая кандидатура на роль убийцы. Судите сами. Он сочиняет мелодии. Грустные. Любезен с мамой. И с Джини (наша служанка). Похоже, славная девушка. Пьет, правда, многовато. Но услужлива.

Вот уже некоторое время я веду себя спокойно. Похоже, мне хочется. Я чувствую, как это накатывает. Нужно кого–нибудь найти. Конечно, я подумывал о Джини. Но это слишком близко. Не хочу возбуждать подозрений. Я не настолько глуп. Нужно кого–нибудь найти. И быстро. Но кого?

Джек метр девяносто пять ростом. Худой, с довольно длинными волосами. Носит цветные шарфы и вечно таскает под мышкой какую–нибудь книгу. Когда он был маленьким, его дразнили «девочкой», но он все–таки порядочный здоровяк. Мы все здоровенные. Вот и все о Джеке.

(Я озабочен.) Кларк, тот тоже, конечно, очень высокий. Поскольку мышцы у него развиты до крайней степени, он вообще может сойти за гиганта. Кларк громко говорит, очень подвижен, бьет не раздумывая. Уж он–то никогда не отступает! Но никак не угадаешь, что может вывести его из себя. Представляю: если однажды это прочитает какой–нибудь доморощенный следователь, он долго будет ломать голову, но ни за что не сумеет догадаться.

«Я — убийца, а не болван какой–нибудь». Эта фраза мне очень нравится.

Мама все чаще несет какую–то чушь. Совсем отупела от своих таблеток. Папа вечно рассеянный. Как Старк. Ученый Старк. Мне нравится рассказывать о нас.

Нравится думать о нас. Нравится размышлять об одном из нас. Хорошо замаскировавшемся, улыбчивом. Вежливом. Убийце. Мне очень нравится говорить себе: убийца. Мама хочет, чтобы мы навестили тетушку Рут. Это довольно далеко отсюда. Может быть, в дороге я найду чем поразвлечься.

Дневник Джини

Сегодня утром, очень рано, они уехали. Обедать будут у своей тетушки.

Я поднялась к Старушке, заглянула в манто и увидела, что он собирается сделать все это во время поездки. Старушка, лежа в ванне, напевает.

Я прислушалась, чтобы удостовериться в том, что все в порядке. Никогда не знаешь наверняка, что может случиться. Бедная женщина… Совсем не похожа на матушку Фик. Вот уж та — дрянь распоследняя! Со всеми ее бабками, которые валялись где ни попадя. Сплошные бабки под самым моим носом… Я же все–таки не деревянная!

Надо было как–нибудь сорвать их поездку. Доктор придет сегодня поздно. Отправляется на вечер поэзии. Вечер поэзии! Впрочем, его дело. Мальчики позвонили и сказали, что вернутся только завтра, переночуют в пути, потому что льет как из ведра. Сейчас они, должно быть, где–то возле Демберри. И конечно, остановятся там, чтобы перекусить.

О Боже Всемогущий. Это невозможно, нужно же что–то сделать! Понапрасну я твержу себе, что это правда, — никак не могу поверить. Не может же это быть Джек, он такой славный. А толстый Кларк слишком груб, слишком прост. Хотя это еще ни о чем не говорит: Мишель была простодушна, но удавила же она своих трех малышей…

Одно можно сказать наверняка: он точно больной.

Само собой разумеется, он любезен и все такое прочее… само собой. Но глаза. Почему этого не видно, когда он на тебя смотрит? Я больше не осмеливаюсь смотреть мальчикам в глаза: боюсь, что этот помешанный по моему взгляду поймет, что я что–то знаю. Но все же. Все же голову, того и гляди, потеряю я. Подумать только: могла бы жить с каким–нибудь славным парнем, этаким милым котиком, за тысячи километров отсюда. Молодая, красивая — и с какой стати я теряю время в этом логове убийц? Даже шутить уже разучилась. Это действует мне на нервы. Не нужно больше думать об этом, вот и все.

Дневник убийцы

Ну вот. Прекрасно. Я сделал это.

Я хорошо помню все, с начала и до конца. Вчера вечером мы остановились в Демберри. Дождь лил как из ведра. Мы страшно устали. Опустили сиденья, чтобы поспать. Пошли ужинать. Там была девушка. Хорошенькая. Совсем одна. Совсем одна за столиком. Мы принялись подшучивать. Кларк пригласил ее присоединиться к нам. Девушка отказалась. Она мне очень нравилась. Она была привлекательна. Старк сказал, что дождь прекратился. Мы ушли. Легли спать. Вскоре все уснули. Один из нас тихонько встал. Совсем тихонько.

Я вошел в телефонную будку. Попросил соединить меня с аптекой–закусочной. Сквозь стекло я видел девушку.

Она ела булочку с горячей сосиской. Хозяин позвал ее. Я пригласил девушку выпить по стаканчику. Она спросила, где я. Я сказал. Она посмотрела через стекло и засмеялась. Дело было сделано.

Она расплатилась, вышла, я ждал ее на углу улицы. Снова пошел дождь. Очень сильный. Мы побежали. Укрылись в какой–то подворотне. Темной подворотне. Вечерами в маленьких городках спокойно. На улицах ни души.

Из кармана под курткой я достал отвертку, некоторое время мы ласкали друг друга, все тело у меня пошло мурашками. Она коснулась моего… коснулась мокрой от дождя рукой, я вонзил отвертку ей в живот по самую рукоять. Прижал ее рот к своему плечу, сквозь куртку ощутил ее зубы, все тело у нее напряглось; я крепко ее держал. Ее рука судорожно впилась в меня, это было приятно. Я испытал наслаждение в ее руке, а потом она умерла. Я отпустил ее.

Она упала. Я поднял воротник. Вытер отвертку о ее юбку. Ушел. Вернулся в машину. Один из них пробормотал: «Что случилось?» Я ответил ему: «Ходил пописать». Было темно, как в печи. Сегодня утром мы снова двинулись в путь, и вот мы дома.

Я просто сияю от радости.

Мне не терпится почитать газеты, чтобы узнать, как будет продвигаться расследование. Я не так глуп. Они ничего не найдут. Отвертку я выбросил. Я чист. Свеж. Ни дать ни взять — мальчик из церковного хора.

Мама, должно быть, что–то заподозрила. Посмотрела на меня и вздохнула. Бедная мама. Я люблю ее. Немножко.

Джини тоже странно выглядела. Наверное, была пьяна. Она сидела в тюрьме. Думает, что никто не подозревает об этом, но мне–то все известно. Я знаю о ней и еще кое–что. Однажды, когда она думала, что никого в доме нет (папа повез маму к кардиологу, а я был здесь, в маминой спальне, разглядывал ее платья), я слышал, как Джини разговаривала по телефону. Она говорила о том, что вынуждена скрываться. Что боится полиции. Упомянула какую–то мадам Фик, «набитую бабками сволочь». Своему собеседнику она велела ни в коем случае ей не писать и прочее. Полагаю, она перед тем подвыпила. Я пораскинул мозгами. Думаю, она воровка. Впрочем, я незаметно слежу за ней. Воров здесь не слишком жалуют.

Но сегодня я чересчур добродушен для того, чтобы проявлять строгость. Если только на ужин будет картофель фри, этот день станет самым прекрасным в моей жизни. Целую вас всех, болваны, которым никогда не удастся меня прочитать.

Дневник Джини

Он сделал это. Сделал.

Все они ели с большим аппетитом. Я приготовила цыпленка и картофель фри. Это она мне так велела. Она… Именно поэтому — для него, для своего монстра!

Она знает, кто он, любит его и балует. Он потрошит несчастных девиц, а она преподносит ему картофель фри для полного счастья!

О! Боже Милосердный, если у тебя нет на сегодня каких–то особых планов, сделай так, чтобы они умерли! Все четверо. Сгорели при пожаре. Я ведь сейчас спалю эту халупу. Похоже, увидев свое имя в записках какого–то чокнутого, я сдрейфила, как никогда в жизни. Чокнутого, который следит за мной потому, что я воровка. И он… нет, просто бред какой–то!

Мне нужно пойти в полицию. Я расскажу им про убийство. Они начнут расследовать. Все про них. И про меня. И упрячут меня куда подальше. В тюрягу. Годика на два–три. Или больше, учитывая, что с рецидивистами не цацкаются. Ладно, не рыпайся. Ты загнана в угол. Вот это–то и выводит меня из себя: загнана в угол. И что же он собирается делать теперь? Скольких еще намерен ухайдакать?

Всякий раз, когда я поднимаюсь наверх, у меня колотится сердце. Кажется, будто он следует за мной по пятам, поднимает руки, и стоит только мне обернуться — в мое горло вонзится нож и я увижу его безумные глаза. Глаза Кларка, или Марка, или Старка, или Джека. Глаза любителя картофеля фри. А ведь это след — любитель картофеля, это…

Нужно хорошенько подумать. Плохо, что они так похожи друг на друга.

Кларк любит картошку. В этом–то я уверена: он всегда таскает ее у меня с кухни. Впрочем, все они, стоит только отвернуться, вечно таскают что–нибудь из холодильника, будто бы за столом не обожрались! Едва купишь продукты, как нужно идти за ними по–новой. А кто по ночам бросает пустые пакеты из–под молока и коробки из–под хлопьев? Браво, вы угадали.

На чем бишь я остановилась? Ах да, картофель фри. Джек накладывал его себе дважды, нет — трижды. Он ест его с кетчупом, страшно набивая себе при этом рот. А потом принимает мечтательный вид субъекта, сочиняющего концерт, напичканный трехэтажными восьмыми, но предварительно набивает себе брюхо до отказа! Старк сказал: «Шикарно — картофель фри!». Щелкнул пальцами и обнял мать. Чтобы поблагодарить? Марк был более сдержан. Но и он взял себе добавки. Выпил вина. Обычно он его не пьет. Может быть, потому, что скрывает все — и свои вкусы, и все это? Может быть, он все время, постоянно играет роль — в случае, если… Выпил вина. В честь чего? Доктор в кои–то веки был доволен. Смеялся. Должно быть, вчерашний вечер поэзии удался на славу!

Шайка отбросов. Хочется выпить чего–нибудь покрепче. Но спускаться вниз страшно. Уверена: ночью он рыскает повсюду, вынашивая в голове грязные мысли. Потирая окровавленные руки. Дрожь пробирает от этого. Тяпну–ка я джина!

Дневник убийцы

Скучно. В газетах больше не пишут о девушке. Поскольку сейчас каникулы, мы все здесь, варимся в собственном соку. Каникулы мы всегда проводим вместе, как и положено дружной семье. Мама довольна, она напевает, вяжет и грустно мне улыбается.

Папа вечно где–то пропадает. Кларк сказал, что у него есть любовница. Марк напустил на себя смущенный вид. Марк у нас притворно стыдлив. Джек играет на фортепьяно и сочиняет песни. Старк целыми днями не вылезает из своей комнаты, что–то мастерит. Мы — паиньки. Смотрим телевизор. Джини говорит, что от телевизора люди дуреют. Ну ей–то, во всяком случае, это уже не грозит.

Джек сказал папе, что в тот вечер, когда произошло убийство, мы были в Демберри. Кларк сказал: да, нам еще повезло, вполне могли нарваться на этого психа. Старк сказал, что мы видели ту девушку в баре, а Марк сказал, что она была весьма соблазнительной. Все мы были удручены. Я в душе смеялся. Смотрел на их физиономии — у всех соответствующие обстоятельствам — и смеялся.

Но кем был я? Кем?

Ломайте головы, грязные ищейки! Я не так уж глуп — никогда вы этого не узнаете.

Дневник Джини

Достаточно было бы взять эти записки и пойти в комиссариат. Так просто. О, Джини, Джини, да кто ты такая? Курица мокрая, рохля, преступница.

Слишком много я сейчас пью, нужно остановиться. Тем более что этот купленный по дешевке джин — мерзость.

Все они дома, развалились перед этим проклятым телевизором. Можно подумать — не просто близнецы, а сиамские! Парням по восемнадцать, а они словно приклеены друг к дружке! Вечно вертятся под ногами, выскакивают оттуда, откуда не ждешь; думаешь, что один из них справа, а он тут же возникает слева, и всякий раз я подскакиваю от неожиданности. А она все время вяжет. У доктора много работы. Возвращаясь, брюзжит и требует есть. Так что вкалывать мне сейчас приходится — будь здоров. Они беспрестанно чего–нибудь хотят; а доктор сказал, что бренди, по его мнению, слишком уж быстро кончается. Нужно мне себя немножко сдерживать.

Эта история не выходит у меня из головы. Чокнуться можно. Но куда смотрит полиция? Шайка бездарей какая–то! Только на то и годятся, чтобы запихивать в кутузку несчастных девушек! Слушайте, пора мне самой браться за отвертку! Ухайдакать их всех и увести денежки. Невесть что приходит на ум.

Нужно спрятать эту тетрадь. Откуда я могу быть уверена, что он не станет здесь рыться. Проще было бы не писать вовсе, но не могу я держать все это в себе. Когда пишешь, и соображать становится гораздо легче. В камере мы с Мартой записывали все, что с нами происходило, как проходит время и прочее. Тут нужно разобраться. Подумать хорошенько, перечитать свои записи, сделать выводы. И я перечитываю.

Первым делом складывается такое впечатление, что нападает он только на женщин. А это уже кое–что. Ведь в обоих случаях речь идет о женщинах. Девчушка и привлекательная девушка, которая, между прочим, ему нравилась… Интересно, а я нравлюсь ему? Конечно нет. Я не сексуальна, вид у меня не слишком ухоженный, тип скорее деревенский, не притягательна, не зажигательна…

Хотя… Стоп — это уже в прошлом. Я имею в виду, что действительно мой труп, похоже, был бы не в его вкусе. А это уже кое–что.

Не мешало бы мне почитать какие–нибудь книжки про чокнутых. Вроде тех, что были в библиотеке, еще там. Совсем неплохая мысль. Понять — почему он это делает. Вычислить, что он будет делать дальше. Если мне удастся ему помешать, не будет никакой нужды вплясывать в это дело фараонов.

Нет, ну и чушь я несу! Собираюсь приняться за лечение этого типа вместо того, чтобы складывать свои вещи? Джини, дорогуша, да ты просто больна! Не знаю, что мне делать. Я совсем растеряна. В одном романе, который печатали в журнале, девушка все время так говорила: «Энди, дружок, я совсем растеряна». Ну вот — я тоже, подружка!

Докурю–ка я хабарик, э–э–э… п–р–р–рдон, миледи, — сигарету.

Дневник убийцы

Каникулы никогда не кончатся. Сегодня меня охватило желание. Я вышел на улицу посмотреть, не попадется ли что–нибудь интересненькое.

По соседству живет, конечно, девочка, но она мне не слишком нравится. Прилежного вида, с косичками, не доросла еще до меня. Я теперь мужчина, и убийство ребенка вряд ли меня возбудит.

Я предпочитаю девушек своего возраста. Им хорошо известно, чего они ищут. Как та, в Демберри.

Когда меня охватывает слишком сильное желание, я беру нож, прикладываю его туда, вниз, и держу до тех пор, пока не полегчает. Когда–нибудь одну из них я убью именно так. Возьму нож и всажу в нее изо всех сил. Кровь фонтаном хлынет изо рта. Люблю рассказывать себе такие вещи.

У мамы грустный вид. Ей не слишком много уделяют внимания.

Марк пишет диссертацию. Кларк просматривает конспекты. Джек сочиняет концерт. Старк мастерит компьютер. Папа редко бывает дома, от него пахнет духами. Но не могу же я всю жизнь только тем и заниматься, что утешать маму.

Завтра наш день рождения. Нас завалят подарками. Я–то знаю, что стало бы для меня хорошим подарком, очень хорошим подарком — «королевская дичь», как говорит папа, когда смотрит на девчонок на пляже.

Не на таких, как Джини. Эта девица не слишком грациозна, к тому же всегда пьяна. Не понимаю, почему ее не выгонят. Когда у меня будет своя семья, за столом мне будут прислуживать только хорошенькие, стройные, улыбчивые девушки. А не воровки с самого дна общества.

На этот день рождения мне нужно найти что–нибудь забавное, чтобы было чем поразвлечься, пока все будут сидеть здесь, есть пирог и поздравлять маму. У меня идея.

Хорошенькая идейка, и весьма свежая. До свидания, дорогой дневник, у меня дела.

Дневник Джини

Что за гадость он задумал?

Они все ушли в кино. Мы со Старушкой остались одни. Малышка с косичками — это, наверное, Карен, дочка Блинтов. Я должна позвонить им и все рассказать. То бишь сказать: «Простите, я ошиблась номером», прежде чем примусь нести эту чушь, а они вызовут психушку.

Могу ли я сама быть этой «идеей»? Нет: к счастью, я ему не нравлюсь. Грязный маленький развратник. Хорошо еще, что он считает меня слишком безобразной… А себя–то он видел? Ведь все четверо, не вслух будь сказано, но кроме мускулов, г–м–м… Четыре хорошие скотины, совсем как их сволочь папочка.

Мне тоже следовало пойти туда, увязаться за ними, помешать ему сделать это. Я — сообщница, вот кто я такая, как тот тип из «Жертвоприношения», который делал вид, что руководит центром трудотерапии, а не концентрационным лагерем; да, да — точь–в–точь как он! Джин все время шибает мне в нос, это ужасно.

Джини, трусиха ты этакая, пьяница, баба базарная, неспособная помешать какому–то чокнутому ликвидировать всех девиц подряд, подвернувшихся ему под руку… Ты меня разочаровываешь, девочка, совсем разочаровываешь.

Дневник убийцы

Здравствуйте! Мама занята приготовлением пирога. Папа позвонил: на ужин он опоздает. Конечно, покупает нам подарки.

Малышка, живущая по соседству, сегодня утром сказала мне: «Привет». У нее порочный и сомнительный вид с этими ее кривыми улыбочками. Одна из тех шлюшек, что, как говорит папа, «водят за нос» мужчин. У меня не было времени заняться ею, но в самом ближайшем будущем я подумаю об этом всерьез. Идея моя провалилась. Они уехали в деревню вместе с малышом. Жаль.

Настроение довольно паршивое. Толстая Джини действует мне на нервы своими повадками грязной шпионки. Нужно устроить так, чтобы папа выставил ее за дверь. Вчера, когда она прислуживала за столом, от нее пахло спиртным. Ее красные глаза вызывают во мне депрессию. Лично я люблю людей веселых. Пора идти.

Пока, секретный дневничок, мой маленький бумажный «я».

Дневник Джини

Дрянь. Только попробуй устроить так, чтобы меня выставили за дверь! Малыш… малыш… должно быть, это младенец Беари.

Хорошенький день рождения получился у этих придурков. Они избалованы подарками. Может, ждали, что и я им что–нибудь подарю… Негодяи… Папашка опоздал. Хотелось бы мне взглянуть, что за рожа у его потаскухи. Этот хряк носится за шлюхами, а его монстры скоро весь квартал поубивают. Ненавижу эту ручку: она царапает.

Нужно взять себя в руки. Смотрю, как рука выводит слова, стараюсь мысленно четко их произносить и тщательно пишу.

Ну вот, уже лучше. Джини, девочка моя, ты сейчас составишь план действий. Пункт первый: малышка Карен. (Девчонка и в самом деле не подарок.) Вопрос: как ее спасти? Ответ: посмотрим. Браво, Джини, превосходный план действий, я от тебя просто в восторге.

Сегодня, пока я читала, кто–то поднялся по лестнице. Я одним прыжком влетела в ванную и тут же принялась ее надраивать — теперь она в кои–то веки сияет никелем, эта ванная… Но никто не вошел, именно это меня и пугает. Очень пугает.

Я решила, что этот дневник послужит свидетельскими показаниями. Буду записывать все, что происходит. Пока не загоню в угол этого м… Нет, хватит грубых слов, побольше шика и хорошего тона: Джини, девочка моя, ты приняла решение стать Шерлоком Холмсом и для начала прекратишь дымить как паровоз.

Так вот: следить за Карен. Если я буду все время торчать поблизости, он не посмеет. Хотя, может быть, посмеет — подпалить, к примеру, меня, раз для отвертки я так уж ничтожна. Как бы там ни было, я увижу, кто именно будет околачиваться поблизости.

Мучит меня один вопрос… может, это шутка? Нет. В газетах про убийство в Демберри напечатали только на следующий день после их возвращения, а я уже все знала из этих записок. Хочется купить себе пушку. В саду какой–то шум. Пойду взгляну.

Внизу пробежала какая–то тень. Но это, наверное, собака. Полночь, пора спать. Ничего больше не слышно. Наверняка это была собака.

Карен мертва.

Сегодня утром явилась полиция. Они нашли ее в саду. В мусорном бачке. На тело, похоже, и взглянуть страшно. Оно было накрыто одеялом, а ее мать выла, — никогда не слышала, чтобы так выли. Отец, когда ему сказали, потерял сознание. Ее нашел Боб, мусорщик.

Сначала его вывернуло наизнанку, потом он заорал; ему они тоже сделали укол.

Идет дождь. Глупо замечать, что идет дождь, когда только что погибла девочка. Но дождь идет. Мне холодно. Хотелось бы уехать отсюда. Но такое чувство, будто я должна остаться.

Почему он не написал об этом? Почему, почему, почему?!! Хорошенький день рождения… Какой ужас! Он–таки устроил его себе: хорошенький день рождения.

Вот уже два часа я сижу здесь, курю и смотрю на дождь. В доме совсем тихо. Все сидят в своих комнатах. Вчера вечером я была пьяна. А сегодня утром Карен была мертва.

Старушка сидит на прежнем месте. Что–то бормочет сквозь зубы и качает головой. Вяжет покрывало для дивана в гостиной. Впрочем, она совсем и не старая. Всего–то на каких–нибудь пятнадцать лет старше меня. Не хотелось бы мне через пятнадцать лет стать такой же!

Я не знаю, что мне делать. Нужно хоть с кем–нибудь поговорить. Со священником? Не доверяю я им. «Тюремный поп, обритый лоб…»

Когда явились фараоны, я жутко струхнула. Они очень внимательно меня разглядывали. «Если вы что–нибудь видели, — сказал длинный, — нужно дать свидетельские показания». — «Ничего не видела». — «Ну что ж, тем хуже…» Для меня это ничем хорошим не пахнет. Если они наведут справки, я пропала.

2. ВЫХОД НА ПОЗИЦИИ

Дневник убийцы

Полагаю, кто–то читает мои записи. Если ты сейчас читаешь эти строки, то — кто бы ты ни был — поберегись. Поберегись, потому что я доберусь до тебя.

Дневничок мой дорогой, тебе же не понравится, если кто–то будет заглядывать в тебя без моего позволения, проводить пальцами по твоим строчечкам, касаться твоей бумаги, грязными руками ласкать мои следы, оставленные на тебе. Дневничок мой дорогой, я крепко прижимаю тебя к своей груди, к своему… Никто тебя не тронет.

Сегодня я доволен, очень доволен. Топор до блеска чист, я убрал его в гараж.

Весь квартал размазывает сопли. Говорят, что преступление совершил садист. Когда она умерла, я сунул в нее топорище и загнал его как можно глубже.

Если ты сейчас читаешь эти строки, то, может быть, кое–кто заглядывает при этом тебе через плечо. Я, может быть, тут и, может быть, сейчас перережу тебе горло. Ха–ха–ха!

Нынче ночью, проходя через сад, я увидел в окне Джини. Эх, Джини, вечно ты смотришь туда, куда не следует…

А к малышке в окно я поскребся совсем тихонько. Она встала с постели, подошла, глаза ее сияли. Ночная рубашка коротенькая, груди болтались перед самым моим носом…

Мама подарила нам красивые блейзеры цвета морской волны с позолоченными пуговицами. Джек играл на фортепьяно, мы хлопали ему.

Пели «Happy birthday to you», и я подумал о Карен. Когда погасли свечи, я принял решение.

А думать о том, что кто–то может читать эти строки, мне и в самом деле неприятно.

Дневник Джини

Полиция опять приходила. Снова всех допрашивали, и меня тоже. Похоже, ничего у них не клеится. Мать Карен все время плачет, за покупками для нее ходит соседка. А я не плачу, глаза у меня сухие. Уже лет десять по меньшей мере, как не плачу.

Сегодня утром, пока чистила картошку, попыталась все обдумать. Не понимаю, как он догадался, что я читала эту мерзость, которую он именует «дневником». Когда думаю о том, что он к этой тетрадке прижимал свой… Неужели я и теперь буду это читать? Но нельзя же оставаться здесь, ничего не зная о том, что он замышляет. С другой стороны, буду я что–то знать или нет — я ничего не смогу сделать.

Сегодня ни капли не выпила. Руки дрожат. Перечитываю свою тетрадь, и создается такое впечатление, что я сошла с ума. Может, взять эти записи, снять с них фотокопию… Какая же я глупая! Нужно всего лишь порыться в их вещах и посмотреть, у кого из них такой же почерк. Джини, девочка моя, ты бываешь само совершенство, когда захочешь! Но если он увидит, как ты роешься в его вещах… Ну даже если и так — что из того?

Пойти в полицию с записками и образцом его почерка («образец почерка» — звучит шикарно это, Джини…). Только вот если я пойду туда, то схлопочу себе положенные два года, а этого мне не хочется, не желаю я опять в тюрягу. Остается сидеть сложа руки и любоваться, как подыхают невинные девчушки.

Не знаю, что делать. Пойти заглянуть в спальню боюсь — ведь он может следить за мной. Два года как минимум: старая ведьма Фик заставит их вытянуть из меня как можно больше, а с моей судимостью… Наверное, можно было бы отправить все по почте…

Кто–то стоит у меня под дверью. Точно. Слышно, как он дышит. Чье–то дыхание по ту сторону двери. Дверь заперта на ключ, бояться мне нечего. Теперь уже ничего не слышно, — может быть, мне почудилось. Куда бы спрятать эту тетрадь? Нужно найти новый тайник.

Похороны Карен назначены на завтра.

Дневник убийцы

Сегодня мы ходили на похороны. Даже мама пошла. Кладбище — единственное место, куда она ходит, никогда не забывает отнести туда цветы. Было много народу, и все ревели. Мы надели наши новые красивые блейзеры, нацепили галстуки. Но никто из нас не плакал: мы — мальчики. Мама опиралась на руку Марка. У Кларка ангина, он беспрестанно кашлял, даже на какой–то момент вынужден был отойти в сторонку.

Старк смотрел на свои перепачканные грязью ботинки, а Джек грыз ногти. Папа был полон достоинства, очень хорош собой, пожал руки членам семьи покойной. Все бросили на гроб по горсти земли. Я тоже. Я–то знал, что там, внутри. В каком оно состоянии… Ну, читатель, ты доволен — не зря потратил денежки?

Ты хочешь, чтобы я все описал в подробностях: кричала ли она и все такое, отрезал я ей сначала руки или ноги, да? Слишком ты любопытен, читатель, — пойди да сам посмотри, она не так уж далеко, тебе нужно только немножко раскопать землю, и ты ее увидишь — теперь уже она больше не шелохнется, никого уже не выведет из равновесия.

Взгляд ее во всяком случае я никогда не забуду; в конечном счете она оказалась одной из лучших. Слышу, как мама зовет нас ужинать. Пойду мыть руки.

Дневник Джини

Я накрыла на стол. Джини, подай то, Джини, принеси это… Доктор выпил бутылку красного вина, громко говорил, ругал коммунистов. Не вижу никакой связи с Карен.

Мадам была любезна, похвалила мое жаркое, из–за похорон у нее ни на что не осталось времени. Любезна? Пытается покрыть своего монстра, только и всего! Я сегодня ничего еще не пила. Но хватит — меня слишком мучит жажда, и я имею право на капельку бренди; от мертвых мне делается худо, надо как–то подсластить жизнь, чтобы привести себя в чувство.

Выпила. Теперь получше. Стащу у него дневник и отошлю в полицию. А потом сяду в поезд, который идет на юг, на юг. Прощай, Джини. Они устроят облаву, чтобы получить твои свидетельские показания, вот и все… какой–нибудь пьяный фермер всадит мне пулю в голову. Нет, Джини, хватит выдумывать — они привезут тебя как свидетеля, только и всего, а может быть, даже и не найдут. А тем временем толпы славных девушек будут обязаны тебе жизнью. Я стану спасителем нации. Джини — Wonder–woman, нежно любимая дочь Америки! Этот бренди и в самом деле замечательный.

Жара, мне душно, я открыла все окна, но от жары сдохнуть можно, а этот вдруг разгулявшийся ветер действует на нервы.

Дневник убийцы

Здравствуйте. Ветер стих, идет дождь. Над кладбищем идет дождь. Там немало моих, на этом кладбище. По меньшей мере четверо. Плюс один. Четырьмя шлюшками на земле стало меньше. У фараонов дело не клеится. Я не боюсь фараонов. Никогда ничего они не найдут. Им и в голову не придет подозревать одного из славных мальчиков доктора: они ищут хулиганов, бродяг, психов. Как будто у психов на лбу светится красная лампочка: «Осторожно — псих!»; славные фараоны, добрые легавые, вынюхивайте лучше, ищите след, ищите, ищите — вы ничего не найдете, кроме милого, хорошо воспитанного мальчика, никогда никому не причинявшего зла — и мухи не обидит, — маме ведь не нравится, когда творят зло беспричинно. Нюхайте, паршивые собаки, обнюхивайте хорошенько помет, оставленный убийцей, грязные трупики в подворотнях, — не найдете ничего–ничего! Мне нравится эта песенка.

С некоторого времени — с тех пор как я начал вести дневник — я только и думаю, что обо всем этом. Раньше мог забыть довольно надолго, но теперь, не знаю почему, я думаю об этом все время, и это нервирует меня. Наверное, потому, что вот так рассказываю обо всем: я все вижу вновь и это будит во мне желание. Каникулы слишком тянутся. К счастью, скоро все мы вновь примемся за работу. Уже пора обедать. Слышно, как Джини гремит кастрюлями…

Утром я видел, как она поднималась сюда делать уборку. По–моему, она пробыла здесь довольно долго.

В сущности, если бы следила за собой, она могла бы выглядеть совсем неплохо.

Не знаю почему, но она, похоже, относится к нам с подозрением.

Джини, может быть, ты и есть грязная шпионка? Надеюсь, что не ты. Привет!

Дневник Джини

Ну вот, похоже, пора переходить к чрезвычайным мерам. Побег. Я удираю — привет, ребята; «Эта грязная Джини, в сущности, недурна собой, с удовольствием перерезал бы горло этой шлюхе…» Я заслуживаю большего. Прощайте, доктор Джекилл, доброго вам здоровьица, найдутся девочки посексуальнее меня для того, чтобы вы могли аккуратно нарезать их ломтиками. Звонят. Пойду открою.

Фараоны заходили. Очень вежливые. Еще бы — ведь тут вполне приличный дом. У мадам разболелась башка, и чай пришлось приготовить мне. Вот до чего докатилась: фараонам печенье подношу… Шути, Джини, шути, девочка моя, пока еще можешь. Они задавали мне вопросы о вечере убийства. Дне рождения этих засранцев. С ничего не значащим видом интересовались, где были мальчики, знали ли они Карен.

Дай Бог, чтобы эти напялившие форму рохли оказались на верном пути. Из–за того, что мальчики сидели в своих комнатах, я ничего не осмелилась сказать. Быть может, «ОН» стоял под дверью и подслушивал.

Я сказала: да, все они были знакомы с Карен. В саду я видела какую–то тень, но не уверена. Это могла быть и собака, сказала я. Но назвала время. Пусть сами делают свою работу. Я знаю, что этот чокнутый следит за мной, подозревает меня. Нужно обзавестись оружием.

Одиннадцать вечера. Ничего примечательного. Новых записей сегодня не было. Монстр дремлет.

Марк вернулся к работе. Старк ходил в деревню купить новые детали к своей игрушке. У Джека был урок игры на фортепьяно. Кларк готовится к воскресному матчу. Доктор, похоже, в восторге. Раз из–за убийства вскипела вся округа, он может делать что угодно: уходить и приходить когда вздумается и, наверное, встречаться со своей любовницей. Мне он сказал: «Все прекрасно, Джини, я доволен вами», почти как если бы Бог Отец потрепал меня по плечу.

Может, все это скоро уляжется. Может, он насытился и ничего больше не стрясется. Но в этом спокойствии хорошего мало. Как в тот раз…

Сегодня утром, убирая летнюю одежду в самый верх шкафа, я нашла картонную коробку. Открыла. Внутри, завернутый в шелковую бумагу, лежал бархатный костюмчик цвета морской волны, а сверху — совсем усохший букетик фиалок. Грустный был вид у этого костюмчика, он чем–то напоминал трупик. На кармашке было вышито «М» и «З». Бабушка вот так же хранила костюм, в котором дядя ходил к первому причастию, а дядя тот умер в двенадцать лет. Я быстро закрыла коробку и засунула ее на прежнее место.

Просто идиотизм, но у меня такое чувство, будто за мной следят. Иногда я резко оборачиваюсь, потому что мне кажется, что за моей спиной кто–то стоит. Сейчас возьму сигарету и лягу в постель. Сплю я плохо. Кошмары снятся. Просыпаюсь в поту. Когда пью, то, по крайней мере, хоть засыпаю как бревно.

Насчет револьвера даже не знаю. Есть у меня в деревне один знакомый, может, он и сумеет чем–то помочь. Но нужно еще устроить так, чтобы я смогла туда попасть. Ладно, там видно будет.

Дневник убийцы

Дождь не прекращается. Сегодня мы отвезли Джини в деревню. Ей нужно было что–то купить, и раз уж мы туда ехали, то прихватили ее с собой.

Я прошел мимо здания, где работает папа, позвонил, но никто не откликнулся. Должно быть, он выезжал куда–нибудь к больному.

Мы встретились у фонтана. Марк шел с работы, Кларк — с тренировки, у Старка закончились лекции. Джек возвращался из консерватории. Мы очень любим ходить вместе. Превосходная получается команда. Крепкая.

Девочки частенько на нас заглядываются. Марк с Джеком немного смущаются, зато Кларк и Старк это ценят. Кларк читает журналы с голыми девочками, а у Старка уже была подружка. Марк иногда ходит пропустить рюмочку с секретаршей шефа. Джек влюблен в преподавательницу музыки. Между собой мы о девочках говорим не так уж часто.

Наша семья всегда отличалась целомудрием. В газете пишут, что полиция напала на след. «На след садиста…» Спасибо, садист чувствует себя прекрасно.

Интересно, зачем Джини ездила в деревню… она вернулась, прижимая к груди бумажный мешочек каштанового цвета. Наверное, купила бутылку. Такие женщины, как она, частенько выпивают. И, кроме того, склонны болтать глупости. Говорить лишнее. Но не думаю, чтобы Джини сделала это. Не думаю, что она действительно что–то видела из окна. Для этого она слишком себе на уме. Слишком себе на уме, как и положено подлой воровке. Воровка и шпионка — вот два твоих минуса, Джини–Баба Базарная. Многовато.

Дневник Джини

Мальчиков нет. Прошла по их комнатам, порылась в бумагах. Ни один почерк не похож на тот, что в дневнике. Не понимаю. Я смотрела очень внимательно, но ни один из почерков не подходит. Наверное, он меняет почерк, когда пишет дневник.

Чувствую я себя лучше, потому что купила у Джо пушку; это обошлось мне в две трети заработка, зато она заряжена и лежит у меня под подушкой. Еще я купила книжку по психологии, она для образованных людей, и ее трудно читать. Как бы там ни было, прочитаю одну–две главы — глядишь, и поможет. Теперь, маленький негодяй, я готова дать тебе отпор.

Книжка потрясающая. У ненормальных, оказывается, иногда бывает две личности, то есть у них в голове сидят два разных человека, причем каждый из этих людей и не подозревает о существовании другого. Это не его случай, он ведь знает, что он — убийца и в то же время один из сыновей доктора. А еще я узнала, что иногда сумасшедшие в нормальной жизни пишут одним почерком, а в сумасшедшей — другим, своего рода «кризисным» почерком. Чтобы отметить это, я опрокинула добрый стаканчик джина. Согревает. Спать хочу до смерти.

Голова немного кружится.

Ну что тут скажешь — образование имеет свои преимущества, правда, Джини, девочка моя? К тому же, если бы ты окончила университет, тебе не пришлось бы за какие–то гроши стирать чужое грязное белье. В газете пишут, что полиция напала на след. «На след садиста!» Этот дождь барабанит мне прямо по нервам. В доме без мальчиков спокойно. Хотя бы не так часто кажется, что в спину тебе направлен револьвер. Они пошли на концерт. Какой–то там рок, в пригороде.

В кои–то веки месье дома. Читает что–то докторское. А она вяжет какую–то кошмарную штуку горчичного цвета для Кларка.

Пожалуй, нужно все начать сначала. Само собой, он должен был сделать какую–нибудь ошибку. Достаточно будет наблюдать за ним. И быть начеку.

Дневник убийцы

Кларк выиграл в матче. Чтобы это отметить, папа подарил нам билеты на концерт. Мы были там вчера вечером. Совсем неплохо оказалось. Даже понравилось. Подцепили симпатичных девочек. Но Кларк устал, и ему еще нужно было изучать какое–то досье, так что мы далеко не заходили. У Джека с утра лекции. А лично мне на девочек наплевать. По–моему, ничего интересного. Не понимаю, что за удовольствие можно получить, щупая эту вялую плоть. Даже на расстоянии я предпочитаю тебя, мой дорогой дневничок, ты, по крайней мере, послушен, нежен, свеж.

Я могу говорить тебе все, что хочу, могу тебя сжать, приласкать, порвать, если пожелаю, смять в руке, коснуться языком, потереться о тебя своим… Ты всегда сух, не то что эти девицы — они липкие, влажные; ты не стараешься сделать со мной каких–нибудь гнусностей. Ты — словно очень славный братишка, ты — мой.

Кто–то идет по коридору. Это мамины шаги. Она вяжет Кларку пуловер горчичного цвета. В ожидании ужина мы все сидим в своих комнатах. Очевидно, Джини замешкалась и ужинать мы будем опять очень поздно.

Сегодня ночью мне снилась Карен. Снилось, что моя комната полна крови. Было холодно, земля заледенела. Мама плакала. Папа хотел зарубить меня саблей. Приснилась мне и Джини, она говорила мне, что я — мерзкий мальчишка, показывала на что–то под красным от крови льдом, я смотрел, как у нее на шее вздулись вены, это меня и разбудило.

Джини зовет — готово. Сейчас мы все спустимся вниз.

Дневник Джини

Вечером, за ужином, я внимательно к ним приглядывалась. Никогда не замечала, что у Кларка тусклый взгляд — как у тех типов, что колются. А он, однако, спортсмен и здоровяк: меня удивило бы, если бы он имел отношение к наркотикам. Джек не слышал, что к нему обращаются, поэтому отец дважды сделал ему замечание. Смотрел в пространство и улыбался сам себе. Марк рассказывал о своей конторе какие–то дурацкие сказки, из которых выходило, будто всю работу свалили на него. Старк и рта не раскрыл. У него болел живот, он дважды смотался в сортир, а потом, ни слова не говоря, принялся жрать в три горла.

Доктор произнес тост за успешное начало учебного года, долго распространялся по поводу тех усилий, которые следует предпринимать в этой жизни и т. д. и т.п. Старушка продемонстрировала Кларку связанную наконец кошмарную штуку горчичного цвета. Тот весьма любезно ей улыбнулся и поблагодарил ее. А я все время жду, что один из них, расплывшись вот так в любезной улыбке, возьмет да задушит ее.

Револьвер лежит у меня на коленях. Я все еще не могу прийти к какому–то определенному решению. Боже мой! Ну постарайся помочь мне, я такая же овечка, как и остальные, прими меня в свое лоно.

Меня поражает, что он пишет, как маленький мальчик, тогда как им всем только что по восемнадцать стукнуло! Правда, родители склонны относиться к ним скорее как к мальчикам. Маленькие мальчики из мультфильма. Подлинные сыновья Супермена.

Почитаю–ка я немножко. Снова закапал дождь, иногда вспыхивает молния.

Караул. У меня под дверью что–то скребется и дышит. Сейчас открою. Я должна открыть и все узнать. Но мне не встать с постели. Сижу, наставив на дверь револьвер. И все–таки не могу же я выстрелить, не зная, в кого или во что. Слышу, как кто–то очень тихо шепчет мое имя, в этом я уверена, кто–то в кромешной тьме под шум грозы вертит дверную ручку…

Убирайся, умоляю тебя, убирайся, убирайся. Он хочет напугать меня, но с чего бы вдруг мне пугаться, с чего, если я ничего не знаю? Хочет узнать, известно ли мне что–нибудь, понял, что я все знаю и боюсь.

Он зовет меня — стоит под самой дверью и зовет. Сейчас открою и влеплю ему пулю в лоб, закричу, стану звать на помощь, я… я ничего больше не слышу, — наверное, он ушел. Прислушиваюсь. Ушел. Теперь тихо. Я по–прежнему сжимаю в руке револьвер.

Не стоило бы мне спать.

3. СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ДЕЙСТВИЯ

Дневник убийцы

Сегодня ходил прогуляться. В кромешной тьме бродил по дому. Слышал, как они дышат во сне. Папа храпел. Возле комнаты Джини я остановился. Взглянул на запертую дверь. Мне захотелось ее убить.

Тихонько позвал. Совсем тихонько. Я прижимал к себе нож. Кухонный нож. Длинный нож для разделывания мяса. Пахнущего алкоголем мяса Джини. Она, должно быть, спала. В измятой, задравшейся влажной ночной рубашке. В своей дешевой ночной рубашке. В неопрятном, грязном нижнем белье.

Папа говорит, что надо быть поосторожнее с девицами из дурных кварталов. С фабричными девчонками. Они смотрят на вас исподлобья. Насмехаются. Надо быть осторожным, если хочешь… не следует… Лично меня это не интересует. У меня нет ни малейшего желания подцепить их гнусные болезни. У них грязные пасти, кишащие болезнями.

Не знаю, почему я так и продолжал стоять под дверью и звать Джини. Не мог сдвинуться с места. Нужно было, чтобы она открыла мне. Чтобы увидела меня… Я не очень хорошо себя чувствую. В газетах больше не пишут о Карен. Полицейские больше не заходили. И не зайдут.

Сегодня я придумал одну хитрость. Но пока еще не могу рассказать тебе об этом, мой дневник. Пока…

Дневник Джини

Пошла на кухню проверить. Нож для разделывания мяса на месте. Но, разумеется, он и не собирался хранить его в своей комнате. В кармане фартука у меня лежит револьвер. Может быть, это смешно, но я напугана. Через час надо будет спуститься приготовить чай.

Старушка спросила, нравится ли мне здесь. Я ей — угодливо: «Да, конечно, работа не тяжелая». Она сказала, что я — все равно что член семьи. Я стала развивать эту тему: «Да, мальчики такие любезные». Она улыбнулась и сказала: «Спасибо». Странно. Было такое впечатление, будто она готова была броситься мне на шею. Я объявила, что ненадолго поднимусь к себе наверх, до чая.

Утром, убирая в ее комнате, постоянно проверяла револьвер у себя на животе. Не хотела я читать, да не удержалась, это оказалось сильнее меня: нужно было заглянуть, узнать. Джини, девочка моя, не ввязывайся ты в это дело, иначе плохо кончишь.

От этой истории уже за версту несет. Не понимаю, почему он так доволен собой…

В книжке написано, что люди, которые слишком любят своих матерей, часто оказываются чокнутыми. «Заторможенными». Думаю о том, способен ли он любить. Темнеет. Сегодня полнолуние: в народе говорят, что это — «ночь оборотней». Ободряюще звучит. Но если мне попадется оборотень, я всажу ему пулю в лоб. Пуф.

Что за хитрость он там придумал? Что он замышляет?

Хлещет дождь. Любой звук кажется приглушенным. Я подала им чай и опять поднялась к себе. Ужинать они сегодня не будут — идут с отцом в театр. А она взяла поднос с едой к себе в комнату.

Мне показалось, что я слышу какой–то разговор, но это, должно быть, она сама с собой разговаривает…

Когда их нет дома, я чувствую себя лучше. Решила немного отдохнуть. Прочитала две главы из книжки. Слышу, подъехала машина.

Выглянула в окно: это, конечно, их автомобиль. Выглядят они веселыми, смеются. Наверное, спектакль им понравился. Помню, раз мы с Джеки были в театре — вот посмеялись–то. Все это было так давно. Слышно, как они разговаривают внизу. Забавно, до чего же похожи их голоса. У меня в горле пересохло. Сто лет уже стаканчика не пропускала. Ей–богу, сто лет. А отец, не приняв стаканчика джина, никогда спать не ложился. Любил повторять, что водохлебы долго не живут. Но и сам недолго прожил, упокой Господи его душу.

Дневник убийцы

Дневник моего сердца, приветствую тебя! Ты имеешь дело с самым хитрым парнем в городе. Стоит хорошая погода. Вчера мы были в театре. Спектакль оказался забавным. «Десять негритят» Агаты Кристи — нам очень понравилось. Папа любит бывать с нами на людях. Он гордится нами. Думает, что я не видел ту женщину, что делала ему знаки в зрительном зале, но я все видел.

Полноватая грудастая блондинка. Надо будет навести справки.

Как я уже говорил, дорогой мой, обожаемый дневник, вчера я задумал одну хитрость. И сделал вот что: свернул вчетверо твои листочки и сверху приклеил волосок, а утром — о, какой сюрприз! Волосок оказался порванным, а ты, стало быть, как я полагаю, — прочитанным. Грязный взгляд шпиона пал на тебя, и когда он прочитает эти строки, то будет знать, что выдал себя! Привет, дорогой шпион… Ты, наверное, быстро–быстро обернешься, озираясь…

Ты, конечно не папа, а, грязный шпион? Может быть, ты — мама. Это ты, мама? Тогда, должно быть, ты вдруг стала слишком любопытной… Или один из нас: Марк или Джек или Кларк или Старк? Один из невиновных? Невинные любители рыться в чужих вещах не очень мне нравятся… Или это ты, Джини? Толстая малютка Джини? Как же ты неосторожна, если это так. Как мало дорожишь жизнью. Ремесло шпиона отнюдь не безопасно, не так ли? Но не волнуйся, дорогой читатель, ты у меня не заскучаешь; привет…

Дневник Джини

Случилось то, что и должно было случиться. Я собрала чемодан и готова к отъезду. Сяду в первый попавшийся автобус самого дальнего следования и забуду все это. Уж где–нибудь найду себе место. Я уже не в том возрасте, когда играют в такие дурацкие игры.

Когда я прочитала о том, что он все знает, со мной случился шок. Чтобы прийти в чувство, я выпила три стакана подряд, и хозяин опять скажет, что уровень джина в бутылке несколько изменился… Меня зовут. Иду.

Две новости:

1) Раз уж мальчики ушли, я пошла посмотреть, нет ли чего нового. Новое было. Фотокопия газетной страницы. И не какой–нибудь.

Газета от 12 марта прошлого года — с моей фотографией и снимком старой мегеры на фоне обчищенных шкафов. Не понимаю, как он все это узнал, гаденыш. И больше ничего. Только фотокопия. Что бы это значило? Собирается отослать ее фараонам? Он читает мой дневник? Буду носить его с собой. Я совсем пьяная. Ручка выскальзывает из пальцев…

Стоит мне теперь выпить, как сразу же в голову ударяет. Но если я не пью, то не могу уснуть, а я так хочу спать, хотя по идее должна в это время напряженно думать; уверена — скоро вернусь в тюрягу, а я этого не хочу. Только не это, Лизетта, только не это.

2) Старушка собирается пригласить к себе на месяц племянницу, потому что родители той попали в автокатастрофу и лежат в больнице, а племяннице, конечно же, пятнадцать лет, и она, я полагаю, соблазнительная и т. д. и т. п. К счастью, меня уже здесь не будет и всего этого, хвала Всевышнему, я не увижу. Потому как Всевышний, похоже, решил сам всем этим заняться… Спокойной ночи всем, и мне тоже. Засыпаю.

Дневник убийцы

Утром мама сказала, что к нам скоро на месяц приедет Шэрон. Черноглазая брюнетка. Однажды мы ездили к ней на каникулы. Мы с ней играли в прятки в подвале, и мне захотелось затолкать ее в топку. Но она оказалась сильнее и колотила меня головой о цементный пол до тех пор, пока кровь не пошла.

Мы никому ничего не сказали — ни я, ни она. Это я специально для тебя уточняю, дорогой мой шпион, что, стало быть, бесполезно расспрашивать маму или братьев, поскольку они ничего не знают, а я тебе солгу… Единственный, кто мог бы просветить тебя по этому вопросу, давно уже сожран червями. (Тебе известно о существовании ОЗВЧЗ? Это — Общество Защиты Всех Червей Земли. Они избрали меня почетным членом.) С другой стороны, если ты примешься задавать такого рода вопросы, то я с полной уверенностью смогу сказать, кто ты, — ведь так? (Этому шпиону надо сказать все.)

Во всяком случае, это добрая весть. Я смогу наконец свести счеты с этой паршивой недотрогой!

А интересно, Джини: куда ты девала бабки и драгоценности? Упрятала где–нибудь? Счастливо!

Дневник Джини

Мне, само собой, везет как утопленнику: забастовка. Я как раз собиралась подняться в спальни делать уборку, когда пришла газета и — нате вам, забастовка. Позвонила на автовокзал, и мне ответили, что ничего не знают, забастовка охватила все виды транспорта, более того — вчера имели место столкновения, и теперь все блокировано. Смотрю на свой чемодан и не знаю, что делать. Все четверо уехали. На машине. Доктор укатил на велосипеде. Говорит, что хочет восстановить форму. Конечно же, его подружка считает, что он, ангелочек этакий, несколько жирноват… Раз уж меня здесь заблокировали, пойду хоть посмотрю, нет ли продолжения этого захватывающего «романа». Старушка внизу, возится с цветами.

На ужин я приготовила баранью ногу с мятой. Стоило бы добавить туда ядовитых грибов — все проблемы разом отпали бы…

Ну, пойду туда, потом вернусь.

Решительно все идет к худшему. Черт возьми, все же невероятно! Это я–то упрятала драгоценности? Да, увы, упрятала — в большой карман господина Бобби! «Встретимся завтра, в 12.30, в «Шератоне». Драгоценности беру с собой, так надежнее». Конечно. Болталась до четырех часов в «Шератоне», поджидая его! Бобби как корова языком слизала. Вот после этого и говорите мне о любви! Вдобавок портье принял меня за проститутку и вышвырнул оттуда. Ну что ж, должно быть, я невезучая.

Пошел снег. Грязный серый снег, он покрывает все и приглушает звуки; но, может быть, он хотя бы помешает девчонкам шляться по ночам.

Паршивая погода для убийц.

Я долго думала о последних записях психа. Думала очень спокойно — славная трезвая Джини, — и вот что я себе сказала. Сказала себе, что раз уж я не могу подойти к каждому из братцев и, умильно глядя, спросить: «Ну, дорогуша, это вы хотели запихать Шэрон в топку?» — рискуя быть истыканной ножом за первым же поворотом коридора, то поговорить об этом с самой Шэрон вполне могу. И что еще за умерший субъект, который мог бы меня просветить? Свидетель? Наверняка. И я вполне могу кончить так же, как он.

В книжке говорится, что чокнутые очень любят говорить о себе. Убийц частенько именно так и раскалывают. Им нужно все поведать, инкогнито давит на них, они хотят славы, и, может быть, я смогла бы на этом сыграть. Нужно хорошенько подумать. Определенно — слово «думать» стало у меня самым обиходным.

«Толстушка». Вот еще! Я им покажу «толстушку», этим безмозглым, вечно что–то жующим детинам. Четыре здоровенных младенца, набитых мясом и бабками, четыре паршивых сопливых ковбоишки… Черт подери! «Черт подери» — прекрасно, — если Господь Бог мною недоволен, пусть сообщит об этом письменно по адресу: Джини Полная Кружка, дом №0 по ул. Надежды, Тупик на Северном полюсе. Меня ни с кем не спутаешь, жду!

Смешно: с тех пор, как я узнала, что с отъездом ничего не получится, то вроде бы и смирилась. В судьбу я не верю, но, может статься, это и есть моя судьба — разоблачить этого чокнутого. А потом что с ним делать? Убить? Убить не смогу. Но может быть, придется… Сейчас возьму сигарету и спущусь вниз прикурить.

Дневник убийцы

Вот, значит, как — толстуха Джини все еще здесь. Как же, должно быть, она любит нас. Я–то думал, что она окажется похитрее и уберется отсюда. Ан нет. Осталась. Наверное, боится, что все фараоны страны бросятся в погоню за ее задницей. А поскольку задница у нее необъятная, упустить ее у них нет ни малейшего риска. Но подумала ли она о том, что они с таким же успехом могут прийти за ней сюда? И спокойненько сцапать ее. И вообще, кто стал бы ее защищать? Достаточно было бы отослать газетную вырезку… Но кто это сделает? Здесь живут хорошие мальчики. И некая очень гадкая Джини…

А помимо того, мой дневник, идет снег. Красивый белый снег, похожий на бороду Деда Мороза… обожаю подарки. Буду в восторге, если Шэрон станет моим рождественским подарком.

Сегодня со мной случилось головокружение. Впервые. Я лежал и думал обо всем этом — о Карен, девице в Демберри. А потом встал, чтобы взять пуловер, и у меня закружилась голова, все вокруг завертелось. Вцепился в кровать, и все прошло. Но мне это не нравится. Такой сильный парень, как я, уверенный в себе, да что там — профессионал, не может позволить себе какие–то девичьи недомогания.

Теперь шпион доволен — примется подсматривать за моими недомоганиями. Видишь, шпион, я забочусь о тебе. Но поскольку я знаю, что ты ничего не сможешь со мной сделать, что никто ничего со мной не сможет сделать, то не вижу оснований что–либо от тебя скрывать…

Я люблю тебя, шпион, я так люблю тебя — ты каждый день, укрывшись здесь, в маминой комнате, зарывшись носом в ее юбки, усердно читаешь мои записи, читаешь быстро–быстро, шпион ты поганый, а пока читаешь — сейчас, теперь — опустив голову, я поднимаюсь по лестнице… И не с пустыми руками, знаешь ли… Я подхожу к двери, а ты оглядываешься так резко, что чуть не сворачиваешь сам себе башку, и теперь ты уже не сможешь читать дальше… Прочь отсюда, прочь!

Клянусь, я убью тебя. Когда мне надоест играть с тобой, я тебя убью. Найду что–нибудь такое, от чего тебе будет больно, по–настоящему очень больно, потому что ты посмел посягнуть на меня. Надо быть безумцем, чтобы посягать на меня.

А пока подскажу тебе кое–какие улики. Хорошенькие косвенные улики, совсем свеженькие, — тебе будет что обсасывать, сидя у себя в комнате. Кстати, твоя комната хорошо запирается на ключ? Ха–ха–ха! Как тебе мой бумажный смех? Вот еще очень важный признак: я — единственный из нас, кто любит репу. Привет!

Дневник Джини

Сегодня днем думала — со страху помру. Гаденыш написал, что поднимается по лестнице, и на какой–то миг я в это поверила. Поверила, что обернусь — и увижу блеск топора; его я боюсь больше всего: представляю, на что я буду похожа, расколотая топором надвое!

Ягненок с пряностями и рисом у меня пригорел, ну и прекрасно: есть больше было нечего, доктор пришел в ярость. Видели бы вы их рожи! Только что заходила к Старушке — они–то уехали. Пришла и говорю: «Может, вечером репу приготовить?»

Она как–то странно на меня посмотрела. Может, потому, что от меня немножко пахло вином, не знаю. «Репу? Что за странная мысль! — сказала она, глядя на меня исподлобья. — Вы что, хотите похудеть, поэтому вас тянет на такой рацион?» — «Нет, просто у меня дома ее часто готовили, и братья ее просто обожали, мадам», — ответила я, скроив самую глуповатую физиономию.

Она вежливо улыбнулась — приторно–лицемерной улыбкой, от которой у меня спина похолодела: «Сыновья ее не любят». — «Ни один?» — «Ни один. Никогда было не заставить и куска проглотить!» И она вновь принялась вязать очередной кошмар — на сей раз сине–желтого цвета. (Для Старка.) Вывод: мальчишка надо мной издевается. Утешительная новость.

Позвонила на вокзал: по–прежнему ничего. В любом случае вот–вот начнется метель. Думаете, это меня сколько–нибудь удивляет? Спокойной ночи. Надоело мне все это.

Но что он имел в виду, когда писал про эту дурацкую репу? Может, символ какой–то? «У больного в бессознательном состоянии репа символизирует вялый пенис отца, которого он страстно любит, — именно поэтому он и убивает бедняжек, которых подозревает в том, что они использовали его, обкрадывая таким образом мать». В широком смысле репа символизирует мужчин, а значит, чокнутый, который не чокнутый, — гомосексуалист, доктор Кнок[1]; браво, Джини, книжка тебе и впрямь помогает. Нынче вечером я ее дочитала.

Нужно бы купить другую.

Дневник убийцы

Здраствуй, Джини.

Ты мне снилась.

И то, что ты делала, выглядело не слишком невинно.

тебе должно быть стыдно.

Шлюха.

Шлюха, шлюха, шлюха. Я взвинчен. Мне жарко. И не стоит пытаться перехитрить меня в этой игре, слышишь, Джини? Слышишь, сукина дочь? Думаешь, я не знаю, чем занималась твоя матушка? Не стоит недооценивать меня, Джини. Мне не двенадцать лет, знаешь ли. Я — мужчина. Настоящий мужчина. И я покажу тебе, что за этим стоит, шлюха ты претенциозная. Папа всегда говорил, что некоторых шлюх следовало бы пороть кнутом. А где кнут, там и топор, — а? Таких, как Карен. И остальные.

Я обливаюсь потом, он капает на бумагу — не подумай, что это слезы. Я никогда не плачу. Мне некогда плакать. Слишком много дел. Столько шлюх, которыми пора заняться. Я сейчас все время говорю грубые слова, и мне это нравится, даже если это и плохо. В деревне, когда люди со мной заговаривают, я улыбаюсь, но в голове у меня кишат очень грязные, грубые слова, а они об этом не знают.

Я не Марк. И не Кларк. Не Старк. И не Джек. Я не знаю, кто я. Не знаю, поняла?

Но репу я очень люблю.

Дневник Джини

А если это и в самом деле так? Если он и вправду не знает? Пишет дневник только тогда, когда крыша поедет? Когда не помнит, кто он. Знает, что он — один из них, но который? Поэтому и пишет. Надеется вспомнить. И понять наконец, кто он.

Звонят. Пойду открою.

Угадайте, кто это был? Фараоны. Задавали те же вопросы, что и в прошлом месяце. Похоже, кто–то кое–что видел. Тень той ночью на улице, в клетчатых брюках. (На данной стадии это не более чем тень.) У всех в округе есть клетчатые штаны, а расцветка, надо полагать, неизвестна. Но все же круг сужается. Думаю, его в конце концов поймают. О'кей, Джини, ты заслужила чашечку чаю с бренди. И почему бы не две?

Дневник убийцы

Мама сказала, что Шэрон приедет через три дня. Папа уехал с Джини, ей понадобилось в книжный магазин. Валит снег. Хочется раздавить что–нибудь руками. Кулаки у меня сильные. Животных я могу убивать голыми руками. Даже собак. Например, собаку Франклинов. Паршивая собака, все время лает. Я проломил ей череп. Я очень сильный. Точно такой же сильный, как Кларк, — дорогой шпион, я про тебя не забыл. Красивый и сильный.

А как там насчет репы?

Пить хочется. Такое ощущение, что язык раздувается и вот–вот задушит меня. Приходится все время сидеть с приоткрытым ртом. Сегодня ночью я сходил под себя. Проснулся оттого, что было мокро, быстро поменял простыню. Теперь она лежит в одной куче с остальными, но, если тебе это доставит удовольствие, можешь все–таки порыться в корзине с грязным бельем…

Ведь это — признак натуры чувствительной, не так ли? Как у Джека, например? Нервной артистической натуры, способной самым низким образом обмочить постель. Все из–за того, что я в данный момент устал, да еще этот распухший язык во рту — все время хочу пить и пью слишком много; но это касается только меня — слышишь, то, что я делаю, касается меня; а теми, кто придерживается иного мнения, я скоро займусь…

Мне снилась Шэрон.

Интересно, зачем ты ездила в деревню, Джини. Разве здесь, в тепле, тебе не лучше? Уехать совсем тебе все еще не хочется? Снег валит так, что тело, я думаю, он покроет часа за два. Белая кучка на дороге. Из которой торчат каблуки–шпильки… Так красиво получится. И на голове белого трупика будет тихо замерзать лужица мочи… Интересно, почему я по–прежнему оставляю тебя здесь, дорогой дневничок, слишком что–то я добр к шпионам.

Дневник Джини

Много нового. Во–первых, я купила книгу о психопатах. Доктор спросил, что мне понадобилось в деревне. «Купить пару детективов». Он процедил сквозь зубы: «Вы читаете подобную ахинею?» — «Да, время от времени, чтобы расслабиться». Нет, но что он лезет не в свое дело, свинья жирная? Конечно, я не могу ограничиться развлечениями вроде покупки трусиков в цветочек!

На улице хорошо — дышишь морозным воздухом, чувствуешь себя свежей; волей–неволей, несмотря на всю тяжесть своего положения, я повеселела.

4. УГРОЖАЮЩИЕ ВЫПАДЫ

Дневник Джини

Кажется, я начинаю улавливать тактику этого негодяя. Он собирается заставить меня подозревать их всех подряд, надеясь, что я запутаюсь, бегая по ложным следам.

Вновь и вновь думаю о тех недомоганиях, что случаются с ним все чаще. Дурной это признак, позволяющий предсказать кризисное состояние (Джини, девочка моя, ты выражаешься как университетский профессор), или, наоборот, хороший, из которого следует заключить, что он начинает сдавать? Эта жажда… Жажда крови, вот что это такое! Свежей крови. Думаю о той девчонке, которая вот–вот приедет, — о Шэрон. Он видел ее во сне. Вот если бы она взяла да и убила его. Большая, сильная девица — трах по кумполу кулаком…

Я долго думала о клетчатых штанах. Его брюки должны быть запятнаны кровью. Если только он сам их не выстирал, вернувшись той ночью.

Насчет постельного белья: порылась в корзине и, конечно же, там нашлась запачканная простыня, пойти, что ли, к Старушке и спросить, не делает ли один из них под себя, или не мочился ли кто из них в постель в детстве? Не знаю.

Забавно, до чего эти «двойняшки» могут быть разными. Однако видеть в четырех экземплярах одно и то же лицо подчас бывает жутковато. Здорово было бы, если бы каждый из нас мог воплощать разные стороны своего характера в разных персонах из плоти и крови. Из меня получилась бы Джини–Воровка, Джини–Влюбленная, Джини–Служаночка, Джини–Великая Авантюристка…

Интересно, что бы я сделала, будь у меня какая–нибудь серьезная улика, то есть если бы я видела, как один из них следит за мной: Джек своими прекрасными очами, Марк в извечном темном костюме, или всегда насмешливый Старк, или непрерывно что–то жующий Кларк.

Во всяком случае, я бы не поступила, как Карен, — не пошла бы обсуждать эту проблему с субъектом, вооруженным топором, чего она, правда, предвидеть никак не могла. Так же, как и мне раньше и в голову прийти не могло, что когда–нибудь я окажусь в гнилой дыре, заваленная снегом, заблокированная всеобщей забастовкой и вдобавок с ангелоподобным (но с лапой 46–го размера) убийцей в соседней комнате.

Нынче вечером я пишу, пишу и остановиться не могу. Даже выпить не хочется. Закуриваю сигарету — хорошо. Смотрю через залепленное снегом стекло на окно Беари в доме напротив.

Где–то лает собака, на улице спокойно, похоже на красивую почтовую открытку; все это напоминает мне о том, что Старушка на этой неделе хочет пойти с одним из своих мальчишек за рождественской елкой. «Нужно попросить кого–нибудь из мальчиков», — сказала она, как будто я никогда рождественской елки не таскала.

Сейчас попробую уснуть. Утро вечера мудренее; проверяю, на месте ли револьвер, заперта ли дверь на ключ, закрыто ли окно. Спокойной ночи.

«Джини — идиотка. Джини заслуживает позорного столба». Превосходно, девочка моя.

На часах 14.30. Я сейчас поняла, что раз он так ругается и угрожает, значит, чувствует себя загнанным в угол. Ничего он со мной сделать не сможет, потому и тявкает. Угрожает. Хочет вынудить меня сдаться. Потому что прекрасно знает, что я могу загнать его в угол и загоню. И в то же время не хочет, чтобы я уехала. Почему? Почему не хочет? Потому что нашел того, с кем он может играть, — такое у меня складывается впечатление.

Вечером — событие исключительное для этого обиталища Франкенштейна: они принимают гостей. Друзей, супружескую пару, муж — тоже доктор. Я приготовила прекрасную рыбу, а Старушка расщедрилась на домашний пирог. Детки будут довольны… Но нету здесь никаких деток. Здесь живут четыре молодых мужчины.

И хотя они несколько туповаты, ни один из них не имеет привычки говорить или вести себя как двенадцатилетний мальчик. Это–то меня и смущает. Именно поэтому мне не удается определить по словам его лицо. Потому что слова, которые он пишет, не соответствуют ни одному из них. Это как если бы кто–то из них вдруг впал в детство.

Мальчишки из этого дома. Крепко спаянная команда. Настоящая семья. Гордость родины.

Метель производит сильное впечатление. Уж и не знаю, приедут ли гости. Нужно выгладить передник. Толстая замарашка Джини намерена выгладить свой передник. Там, в хорошенькой прачечной, что возле комнаты ее драгоценной хозяйки.

Если гладить там весь день, то в один прекрасный момент он вынужден будет пройти мимо, направляясь в комнату матери… Нет, это глупо. Он унесет дневник с собой, и все. Трачу силы на какую–то чушь. Кстати, о силах: где эта проклятая бутылка джина, утеха старых моих костей? Все мне надоело, завалюсь–ка я поспать.

Дневник убийцы

Вечером к нам на ужин придет доктор Милиус с женой. Я их не знаю. Какой–то папин коллега. Мама велела Джини убрать на кухне и привести себя в порядок. Все прилегли поспать после обеда. В три разъезжаемся: Марку нужно встретиться с клиентом, Старк собирается купить пакет программ для компьютера, Кларку нужно на лекцию, а у Джека зачет по сольфеджио. Кларк, может быть, скоро станет капитаном команды. Он доволен. Марк тоже, потому что, когда он защитит диплом, начальник намерен рекомендовать его одной крупной адвокатской конторе. Старк беспрерывно вкалывает, через месяц у них контрольная. Джек сыграл нам свое первое сочинение — совсем неплохо; немного романтично, может быть, но себя не переделаешь.

Перейдем к серьезным вещам. Полиция, похоже, ищет парня в клетчатых брюках.

Если бы папа заглянул в гараж, то увидел бы, что в куче старого тряпья не хватает клетчатых брюк, которые он надевал, когда возился с машиной. Конечно же, их выбросила мама, потому что они были изъедены молью. Никто не будет раздувать из этого целую историю…

У меня такое впечатление, что Джини втихаря носит в кармане передника что–то тяжелое. Но что? Или она вообразила себя Джеймсом Бондом? И это пистолет? Базука? Нет, только не Джини, шлюха моя любимая, которую я приберегаю напоследок… Как–то на днях по телевизору показывали, как режут поросенка, вспарывая ему живот, — да, это было нечто!

Я заметил, дорогой дневник, что от первоначального замысла (подробно описывать тебе нашу семью и свои деяния — чудовищные, как сказал бы прокурор, деяния) я отклонился из–за этого гадкого шпиона, который играет с огнем…

Ты и в самом деле дураком меня считаешь?

Итак, как я и обещал, я сейчас опять буду рассказывать тебе о нас.

Младенец Беари плачет и мешает мне сосредоточиться. Это нагоняет тоску; не нравятся мне младенцы, не нравится мне этот младенец.

Марк по–прежнему носит дорогие и очень элегантные галстуки, он по–своему кокетлив. Кларк обожает замызганную одежду и кроссовки. Старк тоже любит кроссовки, яркие свитера и шерстяные или хлопчатобумажные вязаные шапочки. А Джек предпочитает классические трикотажные фуфайки, добрые старые бесформенные тенниски и замшевые туфли. Мои братишки. Размышляя о нас, братишки, я вдруг совсем расчувствовался.

Плевать я хотел на Супермена и прочих супергероев с их дурацкими историями, я сам — супергерой и действую не где–то там в космосе, а здесь, на земле; и жертвы у меня настоящие — настоящие шлюхи, они опаснее и грязнее всех, вместе взятых, распоясавшихся пришельцев. Мы с братьями — настоящие асы. Папа зовет нас, бегу; чао, дорогой дневник, чао, паршивая шлюха!

Дневник Джини

Отменный вечер. Доктор Милиус — высокий пожилой красавец, очень достойный, не слишком способный развеселить компанию, но в конечном счете… Его жена — толстая сверкающая блондинка, довольная собой, довольная тем, что окружена такими крепкими красивыми парнями и все такое прочее, с целой тонной бриллиантов меж грудей (красивые, между прочим, камушки и груди тоже, судя по вылезшим из орбит глазам нашего доктора), «а в остальном, прекрасная маркиза…» вечер, значит, сказала бы я, «дорогой мой дневник», получился чудесный.

Во–первых, приготовленная мной рыба имела большой успех. Во–вторых, я как следует пригляделась к окружающим: Кларк выпил огромное количество воды, и я подумала о той ужасной жажде из дневника; Старк попросил вторую порцию картофеля фри — любитель картофеля еще не выпал у меня из памяти. Я скромно и тихо прислуживала — этакая мышка–служаночка, — а они обжирались: ням–ням, хрум–хрум. «Скажите, доктор, а какого вы мнения о греческом полихроматическом искусстве?» И — один–единственный глоточек бургундского. «Знаете, дорогой коллега, я думаю, что его значение несколько преувеличивают». Трижды отправляет в рот картошку — м–м–м… «Давайте лучше поговорим о наскальной живописи юго–западных районов Абиссинии третьего тысячелетия до Рождества Христова — вот это действительно интересно». Пронзительный голос круглой дуры блондинки, которая любой ценой хочет участвовать в разговоре: «А как ваши коренные зубы?» — «О, дорогая, помаленьку… Она хочет поставить коронки, но я против: у нее еще очень хорошие зубы; этот пирог просто великоле–е–е–епен, настоящий домашний пирог. С ума сойти можно!»

Ну–ка, ну–ка: наш доктор опять скользнул похотливым взглядом по чужой жене? Старушка выглядит сегодня менее старой: накрашена, приодета, в конечном счете из нее могла бы получиться совсем неплохая дама — изысканная, я бы даже сказала «утонченная». Все четыре монстра — при костюмах, выглядят очень элегантно… и подумать только: один из них до сих пор мочится в постель!

Вообще–то, все они вели себя весьма непринужденно. Непохоже, чтобы кто–нибудь из них что–то скрывал. В какой–то момент блондинка завела речь об «этом ужасном убийстве Карен», но доктор сказал, что предпочел бы не затрагивать данную тему за столом, в присутствии детей. (Каких детей?)

Нужно бы мне сделать так, чтобы я могла перечитывать все записи с самого начала… делать фотокопии? И потом, вести дневник, вообще–то, совсем нелегко, потому что нужно рассказать целую кучу вещей: и то, что происходит в действительности, и то, что проносится в голове. А коль скоро думаю я быстрее, чем пишу, некоторые мысли так и пропадают на полпути.

Новая книжка оказалась слишком сложной, ничего я в ней не понимаю; надоело читать книжки, дожидаясь, когда меня убьют. Скорей бы уж все это стронулось с места.

Дневник убийцы

Ночь. Сижу в своей комнате и пишу. Ручка скрипит по бумаге — нежной, белой, чуть жирной, как молоко, бумаге; все спят. А я не сплю — я на страже.

Прислушиваюсь к их дыханию.

5. ПЕРВАЯ ПОПЫТКА

Дневник убийцы

Сегодня вечером мама пошла с папой в его спальню — представляю, чем они, должно быть, сейчас занимаются. Трогают друг друга, целуют. И наверное… нет, и думать об этом не хочу; у меня повлажнели ладони, я вытираю их о пижамные брюки, совсем рядом с моим… Не нужно мне его трогать — потом помочиться захочется.

Они и не подозревают, что я узнал ее — ту блондинку из театра. Ну уж это слишком — приводить ее сюда. Теперь я уверен, что они с папой, должно быть… Если бы мама только знала.

Смотрю, как падает снег, — на улице очень красиво. На этой неделе мы пойдем за елкой. Нужно, чтобы к приезду Шэрон все было в полном порядке.

Хочется пройтись по коридору, послушать у дверей, везде порыться. Я очень люблю бродить по ночам, дом как будто становится совсем другим: царство бумаг — в папином кабинете, королевство ножей — в кухне, королевство закрытых дверей, храпа, скрипучих лестниц, трескучего паркета.

Это похоже на жилище вампиров, а я здесь — распорядитель, великий церемониймейстер черных месс; я здесь правлю бал. Ветер бьется в окно — смотрю, как он бьется, и улыбаюсь ему.

Решено — пойду пройдусь. Никогда не знаешь, что может случиться. Иногда — незапертая по неосторожности дверь. Иногда — ребенок вышел ночью погулять и никогда больше не вернулся или глупая кошка решила вдруг потереться о твои ноги. На случай, если придется выйти на улицу, я беру пуловер. Надеваю носки — не могу сказать, какого цвета: они у нас у всех разные, очень красивые, нам их мама связала.

Небольшой обход. Я неслышен. Внимателен. Только не попадайтесь на моем пути — кто бы вы ни были, — ведь я не сплю, я бодрствую, я жду — именно вас.

Пять утра. Приготовил сюрприз для шпиона. Благодаря тому, что нашел в кабинете в шкафу. Сейчас быстро лягу в постель, совсем замерз. Ее дверь была заперта. Не повезло. Бритву я убрал на место.

Дневник Джини

Дрожу как осиновый лист и пишу как кура лапой. Похоже, никогда еще в жизни так не дрейфила. Если кто–нибудь найдет эту тетрадь, пусть не удивляется, что строчки пляшут вкривь и вкось, тут уж я и вправду напугалась. Да так, что не могу сразу писать об этом, сначала расскажу о прошедшей ночи.

Нынче ночью, как в тот раз, я почуяла, что под дверью кто–то есть, и разом проснулась. Дверная ручка как раз тихо поворачивалась. Я сказала: «Берегись, у меня револьвер». Шепотом сказала, но отчетливо. А голос — голос из–за двери — ответил: «Я все равно убью тебя». Я бросилась на дверь, сама не знаю почему, — безумие какое–то; открыла. Но там никого не было, только запах в коридоре. Странный какой–то. Запах мочи.

Это было ночью.

Утром поднимаюсь наверх — после завтрака, когда они все уехали. По крайней мере я думала, что все. Беру манто за подол, роюсь в подкладке, вынимаю пачку листков — уже довольно толстая пачка. Сижу на корточках рядом с гардеробом, прислушиваюсь к малейшему шороху, но поскольку Старушка все время напевает, мне легко определить, где она.

Читаю — и вдруг слышу дыхание. Чье–то дыхание. У себя за спиной. Тяжелое. Частое. Замираю на месте и снимаю пистолет в кармане с предохранителя. Только не шевелиться. Никаких резких движений. Он тут, за моей спиной, заносит нож; вытаскиваю пистолет и разворачиваюсь. Никого. Иду в ванную, ударом ноги отворяю дверь нараспашку — она с размаху стукается о стену, — никого. Но я по–прежнему слышу чье–то дыхание. Кто–то все равно дышит!

С пушкой в руке обхожу комнату. На ночном столике — только будильник да Старушкины снотворные. Смотрю на кровать — большая кровать, на ней покрывало с толстой розовой бахромой до самого пола.

Теперь дыхание стало совсем коротким и частым. Как будто бы он… или будто от страха. Стою возле кровати; нужно поднять покрывало, обязательно нужно. Сейчас я наконец все узнаю. Крадучись подхожу поближе, — что за игра? Что он, черт возьми, затевает? Поднять покрывало храбрости не хватает — замерла вытянув руку. А дыхание вдруг переходит в голос, шепчущий ночной голос, мягкий и угрожающий голос из–за двери, беспрестанно повторяющий мое имя: «Джини, Джини, — говорит он, — приди». Слышу какой–то странный звук и понимаю, что это мои коленки стучат друг о дружку. «Скорее — мне не терпится. Ха–ха–ха». Теперь он смеется — злобно и пронзительно, смех переходит в нечто вроде хохота с какими–то каркающими звуками, — старческий, похожий на кашель, хохот.

Смотрю на эту расхохотавшуюся кровать и очень отчетливо слышу с другого конца улицы звук клаксона машины мясника — и тут все стихло; потом осознаю еще кое–что: Старушка больше не напевает, дом словно опустел.

Никакого смеха — тишина, ни звука; ступенька на лестнице треснула — иду к двери, выглядываю, потом живо возвращаюсь к кровати. Вдруг раздается пронзительный звонок. С испугу я поневоле подскакиваю, всей тяжестью тела налетаю на кровать, она сдвигается с места. Ковер совсем сбился, кровать наполовину отодвинута, но под ней ничего не видно. И дыхания больше не слышно. Ничегошеньки.

И тут какое–то пришепетывание. Наверное, я схожу с ума. «Джини!» Я вздрагиваю. «Джини, что вы там делаете? Уже одиннадцать! Джини?» Пронзительный голос сверлит мне мозг. «Мясник заезжал, Джини, вы спускаетесь?» — «Да, мадам, иду!» Какой странный у меня голос — совсем окаменелый. Говорю громче: «Иду!» Никакого движения; тогда я резко наклоняюсь и, готовая получить прямо в лицо удар ножом, приподнимаю покрывало, но там — ничего. Только хорошенький черно–серый магнитофон — стоит себе и работает вхолостую.

До сих пор дрожь бьет. Забрала магнитофон, спустилась вниз. Не знаю, зачем я его взяла, — глупо, он мог бы подумать, что его никто и не видел. В конце концов, он не слишком уверен в том, что это я читаю его дневник.

А может, и вовсе не приклеивал он никакого волоска. Так, всего лишь игра с самим собой, чтобы было интереснее, и ничего–то он не знает. Пишет наугад, играючи, сам тому не веря. А теперь он как раз–то и узнает, что кто–то забрал магнитофон. Но уже поздно: они здесь, и я не могу отнести его назад. Спрятала в своей комнате, под стопкой нижнего белья.

Сейчас они готовятся к обеду — моют руки и все такое прочее. Магнитофон. Развлекаться изволит. Издевается надо мной. Значит, вот что он нашел в отцовском кабинете. Я подумала, не нанести ли ему ущерб, забрав и записки. Глупо, но на ум пришло именно это выражение: «нанести ущерб». Звонят — иду вниз.

Дневник убийцы

Она забрала его. Я пошарил под кроватью. Пусто.

Как ты, должно быть, испугалась, бедняжка Джини: вообразила, что пробил твой последний час, и ошиблась. В жизни люди частенько ошибаются. А теперь магнитофон нужно вернуть, он не твой, слышишь, Джини? Его нужно вернуть на место. Завтра приезжает Шэрон, и все в доме должно быть в полном порядке. В честь Шэрон. Так что ты сейчас же вернешь магнитофон — тогда, может быть, я прощу тебя.

Это была всего лишь шутка, Джини, милая шутка. Пока.

Дневник Джини

Нет, не стану я его возвращать. Еще чего. Грязный маленький кретин, ты допустил грубую ошибку и поплатишься за нее. Потому что теперь у меня есть улика. Доказательство того, что в этой халупе живет псих.

«Да, мадемуазель, эта шутка явно дурного толка, но все–таки это просто шутка, не так ли? Если бы мы принялись арестовывать всех шутников… Ха–ха–ха!» Плевать. Оставлю его у себя.

Не знаю почему, но я возлагаю большие надежды на приезд Шэрон. Она — союзница. Кто–то, с кем можно будет всем этим поделиться. Нормальный человек, который поможет мне выбраться отсюда.

Хочу в туалет.

Заодно завернула к ликерчикам — согревает. Всего лишь стаканчик.

Боялась, как бы доктор не спустился вниз, но он, наверное, читает свою медицинскую газету.

А если по правде, то пара стаканчиков. Ну и что? Могу я немножко подкрепить силы? Вас бы на мое место!

Дневник убийцы

Купил подарок для Джини. Ей очень понравится. Завтра вручу его ей. Конечно, не из рук в руки. (Тем более что о руках Джини и думать–то противно.) Найду какой–нибудь способ. Только что видел, как она спускалась, потом, вытирая рот, возвращалась наверх. Должно быть, лакала в погребе ликер. Приоткрытой двери она не заметила: слишком внимательно следила за тем, как бы папа не появился. Идиотка. Увидела бы пару прекрасных голубых глаз, неотрывно следящих за ней, словно очи ангела–хранителя.

Дневник Джини

Подарок? Он становится очень сдержан. Это беспокоит меня. Нет времени размазываться по пустякам: слышно, как подъехала машина. Должно быть, Шэрон — на такси.

Ох, про такси–то я и не подумала. Но ведь такси не ездят на большие расстояния. И без гроша в кармане в такси не садятся. К тому же поневоле засветишься.

Ладно, иду вниз. Чувствую себя взвинченной. Во рту противно.

Три часа. Шэрон — очаровательная девушка, брюнетка с пронзительно–черными глазами. Высокая и худенькая. Со мной она вежливо поздоровалась, тетку чмокнула в щеку, дяде пожала руку.

Мальчиков не было. Они пришли в полдень, совсем мокрые, каждый из них обнял ее. Все они были немного смущены. У Марка под мышкой — явно для виду — зажата какая–то папка, а Кларк, чтобы продемонстрировать свои мощные мышцы великана дурака, легонько приподнял девушку. Доктор был вежлив, но не более. Сразу чувствуется, что она — дочь брата его жены: непохоже, чтобы он с ума по ней сходил. К мальчикам я присматривалась очень внимательно, но ничего особенного не заметила.

Сама она ни к одному из них неприязни не проявляет. Наверное, забыла тот случай с топкой. Или, может быть, считает, что все это — давняя история.

Но стоит ли опять затевать игру «может, то — а может, се — ущипните–ка меня — все это смахивает на сон». Джини, ты определенно становишься настоящей писательницей.

Семейный ужин прошел в весьма спокойной обстановке, остается лишь дождаться излияний Джека–Потрошителя. Джек–Потрошитель… роковое имечко… Наводит на размышления. Малыш Джек вполне…

Нужно еще придумать какую–нибудь уловку, чтобы поговорить с Шэрон. А если она рассмеется мне в лицо? Снег прекратился, — похоже, погода будет хорошая.

6. ОБМЕН УДАРАМИ

Дневник убийцы

Пойте, трубы Апокалипсиса! Рухните, стены Иерихона! Злодейка Шэрон явилась! Предмет поклонения в моих стенах… Только что смотрел по телевизору «Самсона и Далилу». Забавно. Каждый из нас наверняка наделен некоей тайной силой. Которую скрывает от остальных, чтобы ее не украли. Во всяком случае, она не похожа на всех тех шлюх.

Но я–то никогда не допущу, чтобы меня поймали. Далила или кто–то другой. Шэрон или кто–то другой. Ты — единственный, с кем я бываю откровенен, дорогой дневник, ты — мое доверенное лицо, и ты не предашь. Шпиона я доверенным лицом не считаю, он — зритель. И зритель, так сказать, временный — причем недолговременный, — ха–ха! Как тот, другой, пожелавший встать у меня на пути. Пятое колесо в телеге. Ну, зритель, актер выходит на сцену.

С Шэрон я был очень любезен. Чувствовал, что Джини внимательно за всеми следит. С дамами я всегда бываю очень вежлив. Мы все вежливы с ними. Женщину, говорит мама, нельзя ударить «даже цветком» — я никогда не бил женщин, я всего лишь устранял их. Мне весело, дорогой дневник, мне весело, и я шучу. Я — прекрасный убийца в самом расцвете сил, в самом расцвете молодости, охотник, ступивший на тропу войны, охотник, почуявший очень заманчивую дичь. Но тут, друзья мои, нужна величайшая осмотрительность! Учитывая, что округа просто забита фараонами, нужно сделать так, чтобы все удалось с ходу.

Ты, шпион, конечно, попытаешься помешать мне сделать это. Желаю удачи.

У меня пахнут ноги. Неприятно. Такое ощущение, будто раздеваешься перед девушкой, а она говорит: «От тебя пахнет», и понимаешь, что речь идет о твоих ногах — горячих и потных, от которых поднимается ужасный запах.

Не люблю запахов, я задыхаюсь от них. Они наводят на мысли о всяких гадостях.

Черт, забыл про подарок для Джини, сейчас же отнесу его ей, не то еще подумает, что я не выполняю своих обещаний.

Дневник Джини

Итак, он играет по–крупному. Самодовольный парень. Которому кажется, что у него пахнут ноги. Классический случай комплекса неполноценности, доктор Ватсон, — стоит лишь заглянуть в научные труды на эту тему. Беда в том, что мне, Джини Луженой Глотке, трудно поверить тому, будто книжки настолько умны, что могут разложить вам любого человека по полочкам, даже не зная его.

Шэрон в опасности. Я знаю, что он собирается ее убить. Слишком много хвастался и теперь обязан сделать это. Сам себя поставил в такое положение, что обязан сделать это, — почему? Боится струсить? Или ему не так уж хочется? Далила… Шэрон… Может, он влюблен в нее? И чувствует, что Шэрон поймала его на крючок?

Однако я, похоже, трачу куда больше времени на поиски каких–то разумных оснований его поведения, чем на попытки выяснить, кто же он; упорно ищу разгадку у себя в голове, а она, должно быть, у меня перед носом.

Вечером они говорили о несчастном случае с родителями Шэрон — ничего особенно серьезного. Шэрон, как и Старк, хочет работать с компьютерами. Он от этого пришел в восторг и сразу после ужина попытался просветить ее на эту тему. Доктор открыл бутылку шерри. Мальчики (в отличие от папаши) спиртного не любят, мамаша выпила капельку, я — две. Это вполне в их духе — предлагать мне выпить, когда сами пьют, чтобы я ни в коем разе не чувствовала себя всеми покинутой или лицом второго сорта. А так мальчишки пусть хоть убивают меня — эка важность!

Только что кто–то постучал в мою дверь. Прямо как в театре: три удара с большими интервалами. Только негромко. «Кто там?» Ответа нет. Неужели сейчас никто не встанет с постели, чтобы посмотреть, что происходит?

За дверью кто–то кашляет.

Господи, ну сделай так, чтобы кто–нибудь сейчас пошел по нужде и спросил: «А, это ты, такой–то, что тебе здесь понадобилось?» Ну сделай так, это же совсем немного, совсем нетрудно, черт возьми! Звук удаляющихся шагов, какая–то дверь закрывается. Слышно, как задвигают щеколду, поворачивают ключ в замочной скважине, — здесь все запираются изнутри. Вынимаю револьвер, иду открывать дверь. Может быть, под ней лежит труп Шэрон. Поворачиваю ключ — по ту сторону двери тихо. На миг замираю в нерешительности. Открываю.

Бутылка джина. Под дверью стоит бутылка джина. Полная. Подарок для Джини. Что все это значит? Что мне следует выпить ее и заткнуться? Или он хочет наладить со мной отношения… да, вступить в более прямой контакт, чем связь через дневник, выступающий в качестве посредника; хочет посмотреть, приму ли я эту игру. Заставить меня молчать. В любом случае я ни капли из нее не выпью. Не доставлю тебе этого удовольствия, котик мой.

Но ты определенно лезешь сейчас из кожи вон, безмозглое чудовище, безмозглое, бесхвостое, ах, ах, ах! Можно подумать, что ты выбит из колеи, грязный гаденыш… Достаточно было бы решиться и не ходить туда, никогда больше туда не ходить. Прекратить эту игру. Хватит. Кончено.

А Шэрон? Уехать? Временами я забываю о том, что должна уехать. Ох, ничего больше не понимаю, никак не сдвинуться с мертвой точки! Да еще эта бутылка словно насмехается надо мной — не знаю, что мне мешает вышвырнуть ее в окно.

Дневник убийцы

Сегодня с нами завтракала кузина Шэрон. Покушала овсяных хлопьев и закусила блинчиком. Она будет ходить в лицей Шелли, мадам Блинт отвезет ее туда по пути на работу. Может быть, у них зайдет разговор о Карен. Мать Шэрон — еврейка. Так папа сказал маме. Он сказал: «Никогда не подумаешь, что она еврейка, в ней нет ничего от матери».

Лично я ничего не имею против евреев. Убью я ее совсем не из–за этого. Еврейки ничем не отличаются от остальных девочек. Та же хрупкая плоть. То же горло, в котором застревает крик. Те же вылезшие из орбит глаза.

Вчера я слышал, как Джини открыла дверь, чтобы забрать сюрприз. Вот, должно быть, обрадовалась. Ты обрадовалась?

Малышка Джини, о которой я нежно забочусь, — так откармливают к Рождеству хорошую гусыню. Соберись с силами, Джини. И попробуй–ка мне помешать убить эту черноглазую евреечку.

Раньше люди из ку–клукс–клана сжигали черных. На больших пылающих крестах. Люди мешают вам делать некоторые вещи в зависимости от цвета вашей кожи или вашего происхождения. Папа говорит, что в нашей стране все равны, но это неправда. Сироты, например, — в неравном положении. И инвалиды тоже, люди насмехаются над ними. Они — как кусочки людей, и все их презирают.

А меня все любят. И я делаю для этого все возможное. И все меня любят. Кроме Джини.

Дневник Джини

Тебе очень хотелось бы, чтобы тебя любили все, но как можно тебя любить, не зная, кто ты, ведь тебя просто не существует? Понимаешь — не существует? Раз ты врешь, так все равно что тебя нет, ты — иллюзия. Даже если убиваешь людей. Не ты их убиваешь — иллюзия. Тот, кого любят люди, — другая иллюзия, а ты меж этих двух иллюзий — ничто, какой–то переходный момент, мостик. Гнилой мостик.

Это я перепишу и отнесу наверх. Положу рядом с его записками. Надо подумать. Если я так сделаю, это будет означать: «Лады, играть так играть». А я таки не хочу играть.

Но может быть, от этого что–то изменится? Поговорить с ним. Убедить его. Объяснить ему все. Всего и делов–то: уговорить его добровольно отправиться на виселицу.

Забастовка кончилась. Могу уехать когда захочу. Нужно взвесить свои шансы. Успею ли я выпутаться, если он меня разоблачит?

Решено: попытаю удачи, рвану. Шэрон оставлю письмо, где расскажу ей обо всем. Пусть тоже сматывает удочки. Его записки увезу с собой. Это нагонит на него страху. Наверняка. Возьму их завтра утром, как только они уберутся.

Вечером соберу чемодан.

«Шэрон, вы, конечно, подумаете, что я — сумасшедшая, но это не так. Один из мальчиков в семье болен и очень опасен. Я знаю, что он убил многих, в том числе нашу соседку малышку Карен — топором.

Я не знаю, кто именно. Но знаю, что он сумасшедший, потому что нашла его дневник. Не могу оставить его вам, я должна взять его с собой. Но прошу вас — поверьте мне и уезжайте отсюда, потому что вас он тоже хочет убить. Он написал об этом, и не подумайте, что это шутка, умоляю вас: уезжайте и дождитесь, когда я извещу полицию.

Я не могу сделать этого до тех пор, пока не окажусь в безопасности, но, повторяю, вы непременно должны уехать, иначе тоже умрете. Парень, который хочет убить вас, — тот, кто хотел вас запихать в топку, когда вы были ребенком. Больше я ничего о нем не знаю.

С самыми дружескими пожеланиями. И в надежде на то, что поверите мне, хотя все это выглядит бредом сумасшедшего.

Ваша Джини».

Ну вот. Это я оставлю Шэрон. А теперь займемся чемоданом.

Дневник убийцы

Шэрон должна умереть, ничто не помешает мне сделать это. Поняла?

Дневник Джини

Он забрал все свои записки, — должно быть, сделал это ночью; ужасно, можно подумать, что он читает мои мысли. И однако я уверена, что он не сможет прочитать хотя бы вот это, ведь я все время ношу это с собой.

Они уехали. Старушка в гостиной — включила радио, чтобы послушать религиозные передачи. Шэрон еще спит, у нее лекции только с девяти. Сумка моя собрана. На часах — 7.30. Прощай, паршивая халупа. Прощай, кошмар.

До города доберусь автостопом, а потом — хоп! в первый же отходящий автобус, и чао! От самого этого слова уже солнышком веет. Ухожу. Бутылку джина оставляю. Я перестала бы себя уважать, если бы приняла подарок этого сукиного сына. Вдобавок оставляю здесь свою зарплату за месяц — ничего не поделаешь, ухожу.

Записку для Шэрон оставлю в кармане ее пальто — так она найдет ее по пути в школу; а теперь открываю дверь — и фьюить!.. Растворяюсь в природе. Так всегда в газетах пишут. Но что же я мешкаю! Все, привет.

Ну вот. Снег перешел в дождь. Мерзкий, грязный дождь льет как из ведра. Ну вот. Вернулась опять в свою тюрьму.

Я сидела в автобусе, который отправлялся на юг. У меня был билет. Шофер прошел на свое место и уже завел мотор; было одиннадцать утра. А до этого я, продрогшая до костей, ждала на вокзале, забившись в угол. Боялась фараонов, хозяев — всего. Замерзла, и при этом обливалась потом.

Так вот. Я уже сидела там, поставив сумку на колени, потом вдруг смотрю в окно и вижу мадам Блинт, в желтой лыжной шапочке, с большим мешком продуктов в руках. Сначала я узнала ее шапочку. С ней была Шэрон, они оживленно о чем–то разговаривали, — Шэрон стояла засунув руки в карманы куртки с капюшоном. Какое–то время я смотрела на них, расчувствовавшись, а потом до меня дошло, что на ней — куртка с капюшоном. Не пальто цвета морской волны, а зеленая куртка Кларка, висевшая рядом (утром я обратила на это внимание), которая, конечно же, теплее пальто.

И тогда до меня дошло, что раз она не в пальто, значит, не прочитала моего послания. И тут они направились к машине мадам Блинт, припаркованной чуть подальше и засыпанной тающим снегом.

А я, «мудрая» Джини, не знала, что и делать.

Шофер сказал: «Поехали». Я подумала: «Конечно, вернувшись, она обнаружит мое письмо, конечно, мне не из–за чего беспокоиться, но, если в деле замешан сумасшедший, ничего нельзя знать заранее. Ничего нельзя знать заранее, а всякая неизвестность в данном случае заканчивается хорошеньким дубовым гробом».

Представьте себя на моем месте. Я крикнула: «Минуточку!». Встала и вышла из автобуса. «Так вы едете или нет?» — заорал шофер. «Нет!» Я ответила так против собственной воли — губы сами это сказали. Обошла автобус, увидела их прямо перед собой — они шли к машине — и покачала головой. Нужно было всего лишь догнать их и сказать Шэрон: «Мне надо с вами поговорить!». Только и всего.

Спотыкаясь по грязи, я подошла ближе, а потом заметила у бровки тротуара машину мальчиков и Шэрон — она со смехом уселась в нее. Машина тронулась с места. Я крикнула: «Мадам Блинт!». Но та ничего не услышала.

Я крикнула громче, мадам Блинт обернулась, я подошла к ней. «О! Здравствуйте, Джини!» Глаза у нее, как всегда, были грустные. «Здравствуйте, мадам, я приехала сюда за покупками к Рождеству, вы не могли бы меня подбросить?» — «Конечно». Мы сели в машину.

Было жарко. Пахло мокрой псиной. Я сказала: «Малышка Шэрон — такая славная». — «Да, она напоминает мне бедняжку Карен». Вот еще. Я заткнулась и молчала до самого дома. Поблагодарила и вышла. Они играли в саду в снежки, я вошла в дом. Старушка бросилась ко мне: «Но, Джини, в чем дело, где вы пропадали? Дети уже вернулись!» Я сняла свое серое пальто и отправилась наверх отнести сумку.

Она крикнула мне снизу: «Но объяснитесь же, в конце концов!» — «Извините, мадам, я вспомнила, что нынче день рождения моей матери, и ездила отправить ей телеграмму». — «А вам не кажется, что вы могли бы предупредить меня?» — «Я сказала вам, но, должно быть, из–за радио вы не расслышали, прошу прощения, мадам». — «Ну и находит иногда на этих девиц…» — процедила она сквозь зубы, возвращаясь на кухню. Я спустилась вниз, крикнула: «Сейчас помогу», роясь при этом в карманах пальто цвета морской волны, но там было пусто — никакого письма.

«Я приготовила фрикасе», — сказала Старушка. «Прекрасно, мадам». Голос мой звучал не приятнее, чем у жабы. В дверь позвонили. Я пошла открывать. Со смехом ввалилась раскрасневшаяся Шэрон, за ней — Марк, Джек, Старк и Кларк, промокшие, возбужденные; следом, приглаживая волосы, вошел доктор.

Черт, некогда мне рассказывать, что было дальше, пора вниз. Пропади они пропадом, эти «милые» вечера — сыта ими по горло.

Дневник убийцы

Утром все были заняты. Папа отправился на работу, Марк — в адвокатскую контору, Джек со Старком — на свои несчастные лекции, а Кларк — в больницу на вскрытие.

Некоторое время я находился там, где и положено (на выбор: контора, больница, университет или консерватория), а потом, в перерыве, вернулся в машину. У каждого из нас свой ключ. В прошлом году мы все вместе получили права. Включил зажигание и вернулся сюда. Мне было беспокойно. Понимаешь, дорогой дневник, в данный момент я побаиваюсь Джини. Она, похоже, потеряла голову и может наделать глупостей.

Машину я оставил за домом. В такое время все обычно в городе или, как мама, сидят по домам. Совсем тихонько открыл дверь, услышал радио и мамин голос — она напевала; бесшумно поднялся наверх. Я всегда передвигаюсь бесшумно, как кошка. Дошел до комнаты Джини, повернул дверную ручку — Джини не было слышно. Прислушался повнимательнее — слышно только маму, а времени у меня в обрез.

Вынул нож, открыл дверь — в комнате пусто. На столе — все еще полная бутылка и ничего больше. Джини уехала, это я сразу почувствовал. Дураком меня считает. Как же это ты бросила бедную малютку Шэрон? Я думал, ты порядочнее, Джини, добродетельнее — вечно преподносишь другим уроки… ей–богу, я был разочарован. И ты не попыталась хотя бы как–то предупредить ее о нависшей над ней ужасной опасности? Даже не попыталась обойти меня, Джини?

Ведь попыталась, правда? Но боги, надо сказать, не на твоей стороне, старушка, потому что я завладел твоим письмом и скоро убью Шэрон. Имеющий уши… да слышит!

И я уже знаю как, где и когда.

Дневник Джини

Прежде чем вернуться к себе, зашла посмотреть и прочитала это. Что он нашел мое письмо и собирается ее убить. Днем все они ели с большим аппетитом. Ни на миг у меня не было возможности остаться наедине с Шэрон. Кто–нибудь из них все время отирался поблизости. Они вьются вокруг девушки, как мухи у мясного прилавка. Его утренний приход вызывает во мне беспокойство. Значит, он не боится рисковать, и, кроме того, здесь, выходит, кто хочешь может бродить никем не замеченным, и в тех случаях, когда я считала, что одна, я, может быть, была отнюдь не одна. Мороз по коже пробегает.

Остаюсь. По сути, я не так уж много могу потерять — разве что жизнь; но есть же на свете вещи недопустимые, и потом, не знаю… я влипла. По самые уши.

Может, он пичкает меня наркотиками? Пихает их в еду? Исключено. Когда они дома, я почти не отлучаюсь из кухни. Может, в этой бутылке джина — наркотик? Нужно бы попробовать. Нет.

Открыла бутылку и понюхала.

Пахнет добрым джином. И ничем другим. Глотнула чуток. Сижу и жду.

Ничего. Самый обыкновенный джин. Не понимаю. Дочитала вторую книжку. Уже шесть, сейчас они явятся; ничего нового я не узнала.

Все те же загадки. И усталая старушка Джини.

7. СОКРУШИТЕЛЬНЫЙ УДАР

Дневник убийцы

Сегодня за ужином Шэрон спросила, не собираемся ли мы покататься на лыжах. Папа сказал: «Конечно, если и дальше будет идти такой снег, в воскресенье поедем». Она улыбнулась.

Она хорошенькая, когда улыбается. Правильно: улыбка — ловушка для простачков, западня для дурачков.

Со мной, малышка, этот номер не пройдет.

Пока ты, Джини, прислуживала нам своими красными руками деревенской девушки, я поглядывал на тебя — ты внимательно за нами наблюдала. Смотрела и на меня — я заметил, как ты смотрела: видела лишь мое лицо, глаза; но за этой парой глаз, в которые ты смотрела, был я — два других устремленных на тебя горящих глаза, которых ты в упор не видела.

Вообще–то ты довольно забавна, бедняжка Джини, но не умеешь ты видеть суть под внешностью.

Вернемся к Шэрон, дорогой дневник; завтра мы все идем в кино — отличный темный зал, наполненный самыми разнообразными звуками: шорох кулечков из–под жареной кукурузы, хлопанье открываемых бутылок, стук падения тела заколотой ножом девушки…

Пока, Джини, пока, дневник; хочу спать, надеваю пижаму и заваливаюсь в постель.

Дневник Джини

16.30. Мне определенно не везет. Утром не смогла подняться наверх, так как Старушка приболела — не то мигрень, не то еще что — и все время сидела у себя.

В полдень не удалось поговорить с Шэрон с глазу на глаз — они все вместе играли в «Скрабл»[2]. Теперь уехали. И к ужину не вернутся, потому что везут Шэрон в кино. И доктор туда же собрался. Не скажешь, чтобы у мальчишек была такая уж привольная жизнь, но вообще–то… тем лучше, если учесть все обстоятельства.

Старушка устроилась внизу перед телевизором; заскочу–ка я наверх.

Черт тебя дери, собачий сын! Мне обязательно нужно быть там сегодня вечером! Но как же он посмеет — под носом у отца? Может, все это блеф? Чтобы запугать меня? Посмотреть, как я, взмыленная, ввалюсь в кинотеатр, вволю посмеяться надо мной своей, как он выразился, «скрытой сутью».

Но я ничем не рискую, отправляясь туда, надо только быть поосторожнее; а она в этом случае рискует еще меньше меня. Отпрошусь на вечер, раз уж их нет. Лишь бы только тут подвоха какого не было!

Дневник убийцы

Дурища! Ну и видок у тебя был, когда ты уселась в сторонке в своем гадком драном пальто. Счастье еще, что никто не знает, что ты — наша служанка, иначе со стыда бы сгорел. Хоть папа и кивнул тебе, я прекрасно видел, что ему это неприятно.

Шэрон уселась в конце ряда, между папой и стеной, так что — вне зависимости от твоего присутствия — этим вечером, девочка моя, ничего бы и не вышло; очень жаль, что побеспокоил тебя попусту. Но фильм–то ведь оказался хорошим, да? Разве что немножко кровавым. В наше время невозможно пойти в кино и не увидеть там пару–тройку хорошеньких, весьма смачных убийств; и знаешь, старушка, в этомто и состоит прогресс, лично меня это вполне устраивает!

Если ты и дальше будешь молчать, мне надоест разговаривать с тобой. Наверное, нужно переложить дневник в другое место.

В воскресенье едем кататься на лыжах. Денек сулит оказаться великолепным. Крутые обрывы, сломавшееся крепление, свернутая шея — тра–ля–ля, Джини, я презираю тебя.

Дневник Джини

Плевать, я и туда пойду. На лыжах кататься не умею, так буду просто наблюдать за ними, и он не сможет затащить ее в укромное местечко.

Написать ему что–нибудь в ответ… Я подумывала об этом, но мне страшно. И потом, я ведь стану тогда чем–то вроде его сообщницы?

В кино было полно народу. Доктор заметил меня и кивнул; обняв малышку, он прижимал ее к себе, старый хряк. Ну, этого–то сынок никак не мог предвидеть — что старый греховодник прибережет ее для себя. Зря я туда пошла, к тому же и фильм оказался дрянной — какая–то никчемная история из жизни гангстеров, которая, разумеется, заканчивалась тюрягой. Я–то в кино люблю посмеяться. Но стоит ли терять время на рассказы о собственной жизни…

Хотя времени у меня предостаточно. Сегодня утром все они очень поспешно уехали, но вечером я с Шэрон обязательно поговорю. Тогда же спрошу у доктора насчет лыжной прогулки. Не посмеет он отказать. Слишком любит изображать из себя этакого великодушного господина. А еще займусь приготовлениями к пикнику. Сейчас же поговорю об этом со Старушкой. Если бы она пошла с нами, это решило бы все проблемы. Семейная прогулка…

Дневник убийцы

Джини становится в тягость. Отирается возле Шэрон. За ужином имела наглость спросить у папы, нельзя ли и ей в воскресенье пойти с нами на прогулку. Какое нахальство!

Если она полагает, что это помешает мне привести в исполнение свои планы, то ошибается.

Шэрон сегодня вечером как–то странно на меня посмотрела. Я скроил невинную физиономию. Не понравился мне этот взгляд. Как если бы она что–то подозревала. Но это исключено. Не может она что–то заподозрить из–за того, что произошло так давно. Не может она догадаться, что…

Как будто инстинктивно почувствовала, что я ломаю комедию. Не нравится мне это. Шэрон опасна для меня. Ее нужно убрать. Когда она на меня смотрит, мне хочется опустить глаза.

Что же до тебя, Джини, то держись подальше от моих когтей — я уже вволю наигрался.

Дневник Джини

Хорошо, голубчик, но мне–то не хочется выходить из игры — рановато.

Нынче вечером много чего произошло. Перед самым ужином мне удалось подловить Шэрон в уголке прихожей.

Мальчишки смотрели какую–то телевизионную игру, и дверь была прикрыта. Я откашлялась: «Шэрон, мне нужно поговорить с вами: здесь творится что–то ненормальное». — «Что вы имеете в виду?» — «Я имею в виду, что кто–то здесь кое–что скрывает. Кое–что очень серьезное. Один из здешних мальчиков делает вещи, о которых никому не говорит, — я прочитала его дневник». — «Что еще за вещи?» — «Вы не поверите, Шэрон, но клянусь, это правда: он убивает людей».

Шэрон слегка отшатнулась и как–то странно на меня посмотрела.

«Прошу вас, поверьте, я не пьяная и говорю вам это ради вашей же безопасности». — «Не понимаю. Почему же вы молчите, если знаете такое?» — «Я не знаю, кто из них это делает, понимаете?!» — «Но вы же только что сказали, что читали его дневник!» — «Да, но он скрывает, кто он, ох! слишком сложно объяснить все как следует, мне известно только, что речь идет о том из мальчиков, с которым вы подрались, когда были ребенком, о том, который пытался засунуть вас в топку, — вы помните, кто это был? Скажите мне его имя, Шэрон, больше я вас ни о чем не прошу». — «Имя?» — «Да, имя — который из них? Даже если вы думаете, что я, бедняга, умом тронулась, — все равно скажите». — «Послушайте, Джини, вы удивляете меня, то, что вы говорите, звучит так странно!»

В этот самый момент из погреба вылез доктор и спросил у Шэрон, любит ли она белое вино. Шэрон сказала «да». Старушка открыла дверь на кухню, оттуда несло горелым: «Джини, скорее, Джини!». «Увидимся чуть погодя», — шепнула Шэрон, следуя за доктором, который уже рассказывал ей о калифорнийских виноградниках. Я вернулась на кухню.

После ужина, когда я убирала со стола, они все пошли в гостиную смотреть по телевизору какой–то ковбойский фильм. Только бы она ничего им не сказала. Наверняка я показалась ей чокнутой.

Сижу у себя. Жду. Может быть, она все–таки решится прийти. Выпью–ка я глоток джина. Нет. Ладно, выпью.

Конечно, сигареты у меня кончились. Кто–то идет по коридору. Идет сюда; нет, в уборную… Слышно, как спускают воду, шаги в обратном направлении, они смолкают у меня под дверью — в дверь кто–то скребется. Сейчас открою.

Неслыханно! Как можно забыть такое?

«Послушайте, Джини, никто никогда не пытался сунуть меня в топку головой». — «Но ведь я же читала, он сам написал про это!» — «Эти записи у вас?» — «Нет, он забрал их оттуда». — «Ах да, конечно!» (Она как–то странно на меня посмотрела.) Я рассказала ей все — как Карен убили топором и прочее… но уж про Карен–то я не выдумала!

Это ужасно, я сама себе не верю. Не верю тому, что прочла. А вдруг? Нет… вдруг это я спятила и все это выдумала? Вдруг это я придумала себе двойника, который вместо меня… Нет, ни в коем случае нельзя вбивать себе такое в голову.

Шэрон шепнула мне: «Обещаю, я постараюсь вспомнить, обязательно постараюсь, а вы успокойтесь, не надо так волноваться».

Черт возьми, но я не псих! Нет, Джини, девочка моя, не пей; ох, ну самую капельку, хуже от этого не будет. У–у–ух как крепко!.. Я не псих. Я очень спокойно ей обо всем рассказала. И даже дала прослушать магнитофонную запись.

«Так шептать может кто угодно, — сказала она, — даже женщина; голос похож на детский, такой пронзительный…» Догадываюсь, на что ты пыталась намекнуть, Шэрон: я — злая старая дева, любительница все усложнять и нагонять туману, опасный псих, а может быть, и хуже; ты собираешься навести обо мне справки,и это никак не улучшит твоего представления о моей замечательной личности.

А если она обратится в полицию? Я не могу так рисковать — скажу, что все это шутка… Ну и винегрет получается!

Черт, кляксу посадила; ненавижу заляпанные тетради; ладно, закрою–ка я ее и прикончу свой стаканчик в постели. Доброй ночи, Джини.

Дневник убийцы

Послезавтра идем кататься на лыжах, послезавтра идем кататься на лыжах, ля–ля–и–ту! ля–ля–и–ти, — тебе нравится, когда я пою, кляча старая? Как ты, должно быть, заметила, я не пишу больше ничего интересного — пишу лишь для того, чтобы задать тебе работу. Может, перепрятать все это в другое место? Ну и плохой же из тебя получится биограф, когда я умру, — столько пробелов в описании такой превосходной личности!

Некогда мне сейчас поразвлечься с тобой. Сожалею!

Дневник Джини

У меня все еще болит голова. Я проснулась внезапно, с мерзким привкусом джина во рту, — будильника не слышала. Бросилась вниз. Шэрон завтракала; тут же был и Марк — жевал тост и просматривал какое–то досье, и Кларк — тот стоя допивал бутылку молока. Мне показалось, что Кларк злобно на меня глянул, но только на какое–то мгновение… «Ну, Джини, вы проспали? Пришлось нам тут самим похозяйничать», — это сказала Старушка, и, следует признать, довольно миролюбиво.

У меня было такое ощущение, будто на кончике языка у меня расположилась бронетанковая дивизия в полной боевой готовности. «Простите, мадам, последнее время я чувствую себя немного усталой». — «Вот завтра и отдохнете», — сказала Старушка. «Да, мадам», — принимаясь за посуду, вполне вежливо ответила я.

Шэрон поднялась, чтобы освободить свою чашку, Кларк вышел, за ним — Марк, и мы остались одни.

Шэрон передавала мне чашки. «Знаете, Джини, я долго думала о том, что вы рассказали мне. Не скрою, в это трудно поверить, но, с другой стороны, здесь действительно происходит нечто странное. Может быть, вы стали объектом шутки?» — «Нет, какие там шутки, нет! Карен и в самом деле мертва!» — «Я имею в виду, что здесь есть кто–то — может быть, не совсем здоровый, — ну, скажем, кто–то, кому нравится представлять себе, что все это, все эти убийства, совершил он, но вовсе не значит, что это и на самом деле так; он хочет заставить вас поверить в то, что это его рук дело, только и всего». — «Да нет же! Про девушку из Демберри я прочитала до того, как это появилось в газетах, до того — понимаете?» — «Но, Джини, вы же хорошо знаете всех четверых — ни один из них убийцей быть не может!» — «Почему же тогда вы считаете, что здесь происходит что–то странное, а?» — «Не знаю, иногда возникает такое чувство, будто за мной наблюдают, внимательно следят, понимаете, что я имею в виду? Но я очень эмоциональна, знаете ли, нельзя же давать волю своим фантазиям».

Я посмотрела ей прямо в глаза: «Вы и вправду не помните того случая, Шэрон? Это так важно — не понимаю, как такое можно забыть!» Она, похоже, замялась, потом сказала, понизив голос: «Я предпочитаю не вспоминать о тех каникулах, потому что как раз после них бедняжка Зак…» — «Зак?» — «Ш–ш–ш, никогда не произносите его имя в этом доме!» — «Но кто он?» — «Закария — их брат», — прошептала она. «Что?» — «Да, их брат. Он умер в десятилетнем возрасте как раз после этих каникул. Для тетушки это было страшным потрясением! Озеро замерзло, он пошел туда кататься на коньках, а лед под ним проломился. Когда прибежали остальные, было уже поздно… (Она взглянула на часы.) Опаздываю — пора бежать! (Послышался гудок машины мадам Блинт.) Пока, обедать не буду — мне надо в библиотеку!»

Я была совсем ошарашена! Плодятся хуже кроликов! Понимаю теперь, почему Старушка удалилась от мирских наслаждений. Наверное, из–за этого и мой гаврик спятил… Лицемер — никогда не рассказывал об этом Закарии… Ему, надо полагать, не очень хотелось, чтобы о том зашла речь… Стоп, чушь какую–то несу. Закария Марч… да, конечно, «3. М.» — костюмчик–то его! Нужно будет разузнать об этой истории, но в данный момент самое неотложное — Шэрон. Она хотя бы верит мне — я это чувствую. Интересно, до чего же у нее развитая интуиция: заметила, что за ней шпионят. Славная девчонка. Наверняка она все вспомнит. Наверняка! И — конец проблемам! Даже не верится, что такое возможно…

За обедом они сидели мрачные; заметно было, что малышки им не хватает: девочка — вовсе не лишнее в этом доме, это как–то смягчает атмосферу.

И еще: я снова все перерыла в их комнатах, чтобы посмотреть, нет ли недостающих листков. Ничего, конечно же, не нашла. Кажется, есть какой–то рассказ про то, как вот так же ищут какое–то письмо, а оно тем временем лежит у всех на виду — на столе.

Заодно решила проверить свой дневник… вот если бы он писал в моем дневнике… нет, ну что за нелепая мысль. Диву даюсь иногда: и что это с моей головой!

Дневник убийцы

Итак, шпион, вы с Шэрон уже запанибрата? Думаешь, никто не замечает ваших перешептываний? Я всеведущ — заруби себе это на носу. Но ты и слова–то такого не знаешь. О чем с тобой болтает Шэрон? О нашем счастливом детстве? О своем дорогом, обожаемом Заке? Говорю тебе, что мне все известно!

Держи свое рыло подальше от Зака. Зак был святым. Любезность из него так и перла. Всегда к вашим услугам. Всегда вежлив. Ну прямо само совершенство. Рядом с ним все чувствовали себя злыми и паршивыми. Сокровище Зак! Когда он умер, я страшно плакал, ты ведь меня знаешь. Жизнь — такая несправедливая штука. Знаешь, он ведь едва не умер еще при рождении — да, акушерка думала, что родится мертвым. Десять лет отсрочки — это не так уж и плохо. «Такой славный малыш», — говаривала мама. Прямо душечка. Ну разве что не в меру любопытен. Вечно таскался за мной, как хвост, словно я непременно должен наделать каких–нибудь глупостей! К примеру, в тот день он спрятался в подвале и подсматривал за нами с Шэрон. Я увидел его, когда поднялся с пола. Он смотрел на меня в упор, а глаза у него были как у священника. Живой упрек. И знаешь что, Джини? Лично я предпочитаю упреки мертвые. Ну и — бедный, бедный Зак… Мир праху его! Но кстати, что за глупая идея — кататься на коньках на замерзшем озере и до тех пор держать голову под водой, пока не задохнешься! Не надо говорить, что он получил по заслугам, Джини, прояви немножко христианского милосердия!

Дневник Джини

Он и это сделал. И это! Убил родного брата! Скорее убирайся отсюда, Шэрон, в нем нет никакой человечности — ни капельки. Бред какой–то. Он специально пишет такие вещи, чтобы запугать меня. Наверняка это был несчастный случай. Наверняка. Но как узнать? Не могу же я расспрашивать Старушку…

Наверное, это его он имел в виду, когда писал про «другого шпиона». «Временный зритель…», «Пятое колесо в телеге…» — в самую точку сказано. Но именно поэтому–то Старушка и ходит только на кладбище! Украшать цветами могилу сыночка, которого другой ее сыночек… Ну полный бред!

Дневник убийцы

Когда ты прочитаешь эти строчки, Джини, будет уже слишком поздно.

Дневник Джини

Пойти посмотреть, не оставил ли он там чего после обеда, не было времени. Ничего не поделаешь. Умираю спать хочу. Перед тем, как подняться к себе, выпила вербены: пока я убирала со стола, они приготовили отвар, и теперь я на ходу засыпаю!

Зато есть одна хорошая новость, превосходная новость! Перед ужином Шэрон заглянула на кухню. Я вышла к ней, и она мне шепнула: «Кажется, я начинаю вспоминать — меня осенило как–то сразу, после полудня, на уроке математики: помню, завязалась драка, я очень разозлилась, кого–то больно, изо всех сил била; я была просто в бешенстве, а кто–то кричал, отбивался; как сейчас вижу открытую дверцу дышащей жаром топки, ее красное нутро, но никак не могу увидеть, кого же я била: все очень смутно, как во сне, понимаете; но не знаю — может быть, это игра воображения; в детстве, как известно, частенько дерутся!..» — «О, умоляю вас, Шэрон, ну попытайтесь же!» — «Поговорим об этом завтра в горах — там мы будем чувствовать себя спо-. койнее!» Словно собираясь что–то добавить, она приоткрыла было рот, но потом передумала: «Нет, это невозможно». — «Что именно?» — «Ничего, завтра увидим». Явилась Старушка: «Ну что, молодежь, секретничаем?» Она последнее время повеселела. И слава Богу. Я пошла за блюдом с колбасой. Скорей бы утро — уверена, что наконец–то все узнаю!

До чего же спать хочется — ручка выскааааальзывает ииииз паааальцев, забавно: плаваю в тумане, хотя ничего, кроме отвара, не выпила; но если от него можно захмелеть, то тогда и джина не хочется, хочется только спать, спать, спать. Завтра нужно быть в форме, в потрясающей форме, а сейчас — в койку!

Это уже не шутки. Совсем не шутки. Сейчас пойду в полицию и, конечно же, обратно уже не вернусь. Но иначе поступить я не могу. Полдень, сижу у себя в комнате. Старушка возится в саду. Просто катастрофа, и я не в силах понять, как это могло получиться.

Может, люди когда–нибудь прочтут мои записи, значит, нужно рассказать все по порядку. Я проснулась — все тело было тяжелым, голова раскалывалась на части, глаза опухли, вдобавок меня тошнило. Встаю. Смотрю — день уже в разгаре. День, хотя должно быть семь утра! В это время года в семь утра солнца не бывает.

Иду к двери, — он запер меня, закрыл! — но нет, дверь открывается. Открывается, а в доме — тихо, очень тихо, ни звука, только радио бубнит внизу; бегом бросаюсь вниз по лестнице, влетаю как сумасшедшая: «В чем дело, что случилось?» Старушка, с лейкой в руках, делает большие глаза: «Что с вами, Джини?» — «Где они?» — «Вам прекрасно известно, что они собирались в горы, Джини. Вы заболели?» — «Но вы же знаете, что я должна была поехать с ними!» Обеспокоенная — это видно по глазам, она отшатывается, вода из лейки течет на ковер. «Джини, я тут ни при чем». — «Почему вы не разбудили меня, — заорала я не своим голосом, — почему?» — «Помилуйте, Джини, вы же оставили в кухне записку…» — «Что?! Что!»

Как есть — в чиненой–перечиненной ночной рубашке, со всклокоченными волосами, я надвигаюсь на нее. Она натыкается на стол. «Эта записка в кухне… Вам плохо, Джини?» Бегу на кухню, на столе — клочок бумаги, белый такой листок; я останавливаюсь, уставившись на него.

Подхожу. Протягиваю руку — вижу, как рука тянется к листку, — странно, он совсем чистый. Беру листок — клочок бумаги, а на нем всего две строчки:

«Вообще–то я слишком устала и предпочитаю выспаться, извините. Надеюсь, что вы хорошо проведете время.

Джини».

Две строчки моим почерком.

На самом деле это не мой почерк, но похоже. Кладу листок на место оборачиваюсь. Говорю Старушке: «Извините». И тоже вдруг чувствую себя очень старой; поднимаюсь по лестнице, иду в хозяйкину спальню… «Когда ты прочитаешь эти строчки, будет уже слишком поздно…» Негодяй, вот негодяй; мне хочется плакать, не желаю я плакать: когда отец меня колотил, я не плакала. Не плакала, когда узнала, что закатают меня на два года. Мне хочется плакать — отвратительное состояние, — как же я устала!

Телефон звонит. Мне страшно. Старушка снимает трубку. Я ничего не слышу. Спазм в желудке. Она опускает трубку на место. Зовет меня. Господи Боже мой, умоляю тебя.

Шэрон свалилась со скалы. С высоты в две сотни метров.

Шэрон мертва.

На какой–то момент нервы мои расслабились. И теперь мне лучше, но тело все еще как ватное. Они пока не вернулись, но скоро явятся. Старушка театрально плачет, заламывая руки. Она, должно быть, звонила в больницу, чтобы сообщить родителям Шэрон. Не хотела бы я быть на ее месте. Настоящая трагедия — другого слова не подберешь.

Но я не допущу, чтобы все это вот так дальше и продолжалось. Ни о каком отъезде и речи теперь быть не может. Шэрон была славной девочкой — храброй и умной. Клянусь, что ее смерть не пройдет безнаказанно. А вмешивать в свои дела фараонов я не привыкла. Сведу счеты с этим свиненышем без посторонней помощи. Самым решительным образом. И да простит меня Господь.

Перечитываю написанное и в ужас прихожу от того, какая сильная жажда мести на меня напала. Надо все хорошенько обдумать. Звонят — это они. И еще какието голоса, — наверное, полиция.

Дневник убийцы

Я сделал это. Сделал–таки! Она подошла к краю пропасти, чтобы посмотреть на деревню внизу. На лыжах она катается лучше нас и пустилась по опасной лыжне — через лес. Благодарение младенцу Иисусу — стал наползать туман, густой тяжелый туман, и поневоле мы все потеряли друг дружку.

А она, сделав разворот, на миг остановилась на самом краю пропасти, склонилась вперед, чтобы полюбоваться красивым видом, открывавшимся внизу… Я подъехал к ней тихо, бесшумно — было слышно, лишь как снег падает в тумане. Чудесное мгновение — воспоминание об этом белом снеге с белого неба, а на его фоне — фигура Шэрон в красном.

Она повернула голову, увидела меня, подняла лыжную палку, приветствуя; волосы у нее развевались, в них застряли снежинки. Улыбнулась — мне улыбнулась, — обрадовалась, увидев меня.

Я ехал прямо на нее и чувствовал, что мое лицо тоже улыбается, чувствовал, как напряглись мускулы по обеим сторонам рта, как холодно стало зубам, значит, я, должно быть, улыбался; но ее рука опустилась, потом я увидел, что лицо у нее внезапно стало каким–то задумчивым, затем — резко — встревоженным, словно оцепеневшим. Она протянула руку, чтобы оттолкнуть меня, а я улыбался, улыбался, и от страха глаза ее стали совсем огромными.

Я наехал на нее на полной скорости. Она попыталась свернуть в сторону, палка метнулась к моему лицу — я схватил ее, бросил на землю; я улыбался. «Нет, нет», — звучал ее голос. Она закричала: «Знала ведь я, помогите!» Повторила: «Ведь знала!» Ее лицо — совсем рядом с моим… Со всего размаху я толкнул ее назад, она заскользила по насту. «Нет, нет!» — звучал ее голос, голос с этого надменного лица! Она отчаянно размахивала руками, в глазах застыл ужас.

Я затормозил у самого края обрыва, а она — с пронзительным криком она полетела: полы куртки развевались, она была похожа на птичку. Несколько секунд она парила в тумане. Я уехал оттуда — ее не было больше видно; она летела среди снежинок, лыжи тянули ее к земле, а земля была далеко внизу. Сильно оттолкнувшись, я покатил оттуда через лес, срезая путь, спустился к началу канатной дороги, снова поднялся наверх, — мы опять собрались все вместе на лыжне и какое–то время катались, пока папа не забеспокоился.

Ее нашли почти сразу — катавшиеся внизу лыжники проезжали возле того места. Она разбилась на кусочки. Зрелище, похоже, было своеобразное: сплошные прямые углы. Опознать ее пошел папа.

А мы ждали его в баре. Люди показывали на нас пальцами и сочувствовали. Мы скорбели. У Марка в глазах стояли слезы, на какое–то время он был вынужден даже выйти на воздух; Старк беспрестанно хрустел суставами пальцев, Кларк выпил рюмку коньяка — он побелел как полотно, а Джек, уставившись невидящим взором в пространство, грыз ногти.

Папа вернулся с полицейскими, — конечно же, несчастный случай: в тумане не заметила поворота, никаких вех там не стоит, лыжня опасная, в плохую погоду ездить по ней запрещено; она была слишком самоуверенной — это точно; на сей раз это ее и подвело.

В машине все молчали. Папа кусал губы, быстро и скверно вел машину. Когда случается что–то непредвиденное, люди всегда реагируют на это не лучшим образом, нервы у них никуда не годятся. Лично я в душе был очень спокоен. Пока мои глаза, как у остальных, роняли слезы, я мысленно насвистывал.

А уж здесь, разумеется, ну чистый фольклор! Джини плачет, мама тоже. Должны приехать родители Шэрон. Сама она в морге, там ее приготовят к похоронам.

А тебя, Джини, там не было.

Почему тебя там не было? Она бы не умерла, ты ведь знаешь.

Дневник Джини

Полиция, вопросы, прискорбная случайность… Теперь, когда шок прошел и мальчишки таращатся на меня, я рыдаю без передышки… Старушка висит на телефоне — люди звонят беспрестанно. Доктор наливает себе бренди, сидит и курит, а я реву. Фараоны сказали, что это действительно глупый несчастный случай, и смылись — воскресенье ведь!

Поднялась наверх и нашла очередное свидетельство. («Свидетельство» — прямо хоть в газету печатай!) Закапала его слезами, потому что плакала, — наплевать. Раз он подсыпал мне снотворного, то может и чего похуже сделать. Наверное, оно было в отваре вербены.

А я–то, дура этакая, боялась его подарка — джина! Из–за слез ничего не вижу, пишу вкривь и вкось.

Лыжи свои они оставили в коридоре, нужно убрать их в гараж; там и лыжи Шэрон.

Знаю, это я во всем виновата, и, когда произношу ее имя — Шэрон, — реву вдвое сильнее. Надо остановиться, иначе с ума сейчас сойду. Выпью стаканчик и лягу в постель, запру дверь на ключ и засну с пушкой в обнимку. Утро вечера мудренее. Нужно вычислить его и убить.

Отнесла лыжи в гараж. Выстроила их вдоль задней стены. Там еще лежит старая одежда, в которой работают в саду. В куче тряпья валялись брюки. Клетчатые брюки. Все в грязи, но пятен крови нет. Значит, наврал. А пока я пребывала в заблуждении, у него хватило времени на то, чтобы спокойненько вычистить свои. Дурачит меня, как ребенка. Для него врать — что дышать. Надо научиться читать между строк.

Лыжи Шэрон поменьше остальных. Я поставила их чуть поодаль. Одна из них сломана.

Похороны послезавтра.

Нынче утром дом выглядит зловещим. Мальчишки болтаются без дела. Все молчат. Ночью мне снились кошмары. Снилось, будто меня накрыли простыней и душат. Я заорала. Проснулась — волосы слиплись от пота. Поднялась наверх, но ничего нового не было. На обед приготовила куриный бульон.

Дневник убийцы

Через приоткрытую дверь я наблюдал, как Джини возится на кухне. Смотрел на ее красные руки, фартук, ступни, толстые ноги. Я не голоден.

Все мы очень устали. Нам необходимо передохнуть. События последних дней развивались слишком стремительно. А мы ведь не машины, правда? Мне снилась Шэрон: накрытая белой простыней, она кричала. Я трахал ее до тех пор, пока она не смолкла.

Снег больше не идет. Очень темно, хотя еще и трех часов нет. Послезавтра хоронят Шэрон. Мы заказали прекрасный венок из красных и белых цветов с надписью: «Нашей маленькой Шэрон». Жду не дождусь этих похорон. Во–первых, потому, что надену красивый костюм; во–вторых, потому, что во время похорон люди идут друг за другом, бросают на гроб землю и поют гимны. Обожаю все это. Родители Шэрон были против, ее мать хотела устроить похороны по еврейским обычаям, мамин брат требовал похорон по католическому обряду, в конце концов мать вынуждена была уступить… как видишь, от этой девицы даже после смерти одни неприятности.

Не знаю, почему я продолжаю с тобой разговаривать, Джини. Несомненно, лишь по доброте душевной. Мне не очень нравится, что ты забираешь листки моего дневника. Советую больше так не делать.

P. S. Я назначил дату твоей смерти.

Дневник Джини

(магнитофонная запись)

Того и гляди, вырвет. Гм–гм — решила записать себя на магнитофон: это удобнее, потому как ручку мне не удержать. Вдобавок магнитофонную запись можно стереть, а еще я хочу отплатить ему той же монетой, значит, нужно научиться пользоваться этой машиной.

Я вот что придумала: спрячу магнитофон в комнате Старушки и буду записывать все, что там происходит. Может, он заговорит или, не знаю уж, мало ли что, рассмеется, закашляет — ну сделает что–нибудь, что выдаст его…

Я опять тут; извиняюсь — ходила хлебнуть маленько для сугреву.

Забавно говорить в какой–то аппарат: чувствуешь себя совершенной дурой. У–у, мистер Магнитофон, вы меня слышите? Поневоле шутить начнешь… А теперь — прыг в постель! Спокойной ночи, сволочь механическая.

Забавно думать, что вот сейчас ты жива, а скоро будешь мертвой. И зазря ты набивала себе башку всеми этими книжками. Зазря и на пушку потратилась. Ты даже напиться вдоволь не успеешь. Напиться, напиться — надоело все время быть настороже; на страже пусть стоят солдаты королевы — а королеве на них плевать: сидит себе в тепле в Букингемском дворце и кушает всяких там экзотических птичек. Ладно, старая пьянь! Нет, но — назначить дату смерти, этот молокосос вообразил, что ему все позволено! Пойду да вздую его как следует… голова кружится… Спать.

Дневник убийцы

Я сейчас в маминой комнате. Мама внизу, беседует с полицейскими. Джини тоже внизу. Какое–то время они там будут заняты. Полиция здесь из–за Карен. Время от времени они заходят узнать, нет ли чего новенького. Псины старые — принюхиваются то тут, то там, не дают им покоя эти славненькие убийства в наших краях. Но всю–то деревню никак не обвинишь, а? Вперед, псины, нюхайте, нюхайте, раскапывайте старые кости… Все заняты делом: Марк работает над досье, Джек надраивает саксофон, Старк мастерит электронную игру, Кларк упражняется с гантелями. А папа изучает очередную научную статью.

Только не забывать следить за тем, откуда раздается голос Джини. Видишь, Джини, я забочусь о тебе. Ты все еще читаешь мои записи? Как бы узнать? Ты так сдержанна…

Знаешь, чего бы мне хотелось? Мне хотелось бы открыть дверь в твою комнату и сказать тебе: «Здравствуй, Джини, это я. Здравствуй, Джини, это Я!» Хорошо звучит. Спокойно. Уверенно. Не как у этих слюнявых психов в кино. Ты, запинаясь, проговоришь: «Я не понимаю…» А потом умрешь, прижав губы к моему… умрешь, поскуливая, словно сука во время течки, а моя рука будет сжимать твой затылок — тебе понравится это, а? Понравится, шлюха; до чего же ты мне противна! Нужно пойти привести себя в порядок, сменить штаны. Слишком жарко. Может, я болен?

Нет, не болен, я знаю это, я хорошо себя чувствую, с головой у меня все в порядке. Температуры нет. Почему ты не убила меня, Шэрон, почему? Моя голова была в твоих руках, ты била ею об пол, топка гудела… почему ты меня не убила? А ты, Зак, ну зачем ты подглядывал! Не нравится мне больше писать этот дневник, ничего мне больше не нравится, — я зол, очень зол, ненавижу всех вас!

Дневник Джини

Отчет за вторник

Два часа: опять приходили полицейские. Чувствую, они что–то заподозрили. Спрашивали, ездили ли куда–нибудь мальчики последнее время. «Нет», — сказала Старушка, умильно на них глядя. А я — ни с того ни с сего: «Как это «нет», мадам, ведь они ездили в Демберри». Она раздраженно поправила меня: «Да нет, Джини, не в Демберри — в Скотфилд, к тетушке». Я промолчала. Чтобы попасть в Скотфилд, нужно проехать через Демберри. Фараон все записал себе в блокнотик. Голова кругом идет: все пишут, пишут, целыми днями только и делают, что пишут. Пирожки, чай и — с Богом, фараонщина.

Пять часов: пока их нет — ушли за рождественской елкой, — поднимусь за магнитофоном. Похоже, смерть Шэрон аппетита им не испортила. Заодно быстренько прочитала его листочки и сунула их обратно — как попало нарочно. Это еще только начало.

Одиннадцать вечера: сейчас прослушаю пленку и запишу свои впечатления. Звук включу совсем тихонько. Нужно бы купить такие наушники, как по телевизору показывают. Хватит мечтать — за работу.

Отчет по записи:

Слышно, как открывается дверь. Кто–то ступает по ковру. Открывает дверцу шкафа — она чуть скрипит; какие–то очень легкие звуки, — конечно, это он полез в манто…

А, вот шорох бумаги — разглаживает листки, скрип пера по бумаге, — наверное, он пишет чернильной ручкой… Скрип пера замирает время от времени, — должно быть, думает после каждого предложения. Дышит все тяжелее. Учитывая, какие мерзости он описывает… О, заговорил!

Прокрутила пленку назад, прослушала снова — очень хриплый голос, шепот: «Здравствуй, Джини, это я». Он повторяет это дважды, медленно и начинает очень тяжело, с каким–то шипением, дышать — что он там творит? Ох, до чего же я глупая — о–ля–ля, как его разобрало! «Шлюха!» Он произносит это отчетливо и совсем не детским голосом, нет — это уже голос из какого–то кошмарного сна, который цедит сквозь зубы: «Шлюха».

Теперь голос стал таким же, как в прошлый раз: измученным, шипящим, звук его похож на тот, что получается, когда резко отпускают, встряхивая, скрученное мокрое белье. А теперь он успокаивается: трещит суставами пальцев, переводит дыхание, складывает свои бумажки, убирает их. Быстрые шаги, дверь закрывается. Захватывающая передача «Преступник у микрофона» закончена.

Теперь я знаю: голос у него не просто «под сумасшедшего» — чтобы нагнать на меня страху, — а как у самого настоящего сумасшедшего. Значит, большую часть времени он, должно быть, пребывает во вторичном состоянии. Под личиной молодого человека кроется чудовище — с отвратительным голосом, отвратительными замыслами, — чудовище, почти без остатка сожравшее парня, который когда–то был вполне хорошим.

Завтра в восемь утра все идут на кладбище. Там будет отец Шэрон. (Мать осталась в больнице: у нее перелом таза, передвигаться она не может.)

Приняла решение: отвечу ему. Нужно войти в эту игру и сделать его управляемым. Отец мне так говорил о дзюдо: «Нужно уметь воспользоваться силой противника. Делать вид, будто поддаешься ему, чтобы заставить его потерять равновесие». Но никаким дзюдо он никогда не занимался.

Дневник убийцы

Восхитительная прогулка на кладбище. Следы траурного шествия на белом снегу. Много цветов, много народу — такой прискорбный несчастный случай, бедные люди, — ну прямо «черная серия»! Мы четверо выглядим безупречно, мы так хороши собой и корректны, что можно подумать — женихи явились на церемонию бракосочетания. Бракосочетания со смертью. Все четверо — такие сильные, но очень бледные; на протяжении церемонии мы держались очень прямо…

Мама была без сил, мы поддерживали ее. Папа пел во весь голос.

Были и родители Карен. Мало им похоронить собственную дочь — они еще и чужих хоронить приходят! И папа Шэрон в инвалидной коляске, при нем — медсестра, которая была вынуждена сделать ему укол. И двое полицейских, которые расследуют дело Карен. Не очень–то мне понравилось это явление — двое полицейских.

А в остальном все было хорошо. Я чувствовал, как в волосах застревают снежинки. Это мне очень нравится. Ящик — из светлого дерева, как у Карен, красивого светлого дерева, предназначенного для девственниц, — несли бережно…

С печалью и состраданием мы склонили головы, а священник пробубнил то, что полагается… Джини тоже склонила голову, — конечно же, она плакала, дабы продемонстрировать всем свой красный нос. Джини, дорогуша, ты только и делаешь, что плачешь; хочешь, я утешу тебя: обниму сильно–сильно?

Небо было совсем черным. Вспыхивали молнии. Я не очень люблю молнии. Можно подумать, что уже вечер, а было утро. Как будто наступила та тьма, о которой говорится в Библии; хотелось, чтобы все уже кончилось. Как и остальные, я взял горсть снега и бросил в яму; раздалось плюх, именно так — плюх!, и все. Шэрон там, внизу, она никогда не выберется оттуда, ей никогда не исполнится восемнадцать, и двадцать тоже, она навсегда останется такой, как была, — с переливчатым смехом и черными волосами; она так и засунута в ящик — прямая–прямая; интересно, ее так и похоронили в красной куртке с капюшоном?

Потом все ушли. Мы проходили мимо могилы бедняжки Зака, и я видел, как печально мама взглянула на нее. На могиле лежали свежие цветы. Меня охватило желание растоптать их. «Не скажешь, чтобы было тепло», — произнес папа. «Печальный день», — сказала мама. «Бедная девочка», — сказал Марк. «В это невозможно поверить», — сказал Кларк. «Видели ее отца? Вот бедняга…» — сказал Джек. «Она была такая славная», — сказал Старк.

Дневник Джини

Когда вечером, пока они пили аперитив, я поднялась наверх, его послание уже лежало там. Наискось через весь листок я написала: «А ты ведь очень любил Шэрон, да?» — и поспешила унести ноги. Посмотрим.

Этот гиблый край, холод, тишина мне противны. Особенно тишина — из–за нее и криков не услышишь. Возникает такое чувство, что бороться бесполезно: что бы ты ни делала, все равно обречена. Забавно: с помощью этой тетрадки я научилась писать такие красивые фразы. В общем, такое у меня складывается впечатление. Так ведь говорить о себе все любят.

На похоронах я плакала. Чувствовала, как слезы замерзают на щеках. Мальчики стояли молча. Враждебно. Не знаю почему, но тогда я именно так и подумала: «Враждебно». На обратном пути мы прошли мимо детской могилки, и я увидела высеченную на мраморе эпитафию: «Закария Марч — на десятом году жизни унесенный из мира любящих его близких, спи спокойно». Проходя возле нее, Старушка съежилась, прижав руку к сердцу. Мальчики и головы не повернули, прошли мимо. Все, что ли, четверо его ненавидели?

Не терпится узнать, что он сделает, увидев, как я осквернила его пресвятой обожаемый дневничок. И это еще только начало, голубчик!

Все думаю о той репе. Тайна, сокрытая мраком, как мой папаша говаривал. Нынче вечером решила пройтись по дому. Чтобы немножко разведать. Жду, когда они уснут.

Заглянула в корзинку с грязным бельем и нашла там джинсы в пятнах. Но вчера они все были в джинсах, и, конечно же, одинаковых — со всякими строчками, как молодежь носит. Вообще, этих джинсов у них целый склад. Даже доктор их носит. Даже Старушка. Будто на рекламной картинке.

В этом доме все похоже на рекламную картинку. Как будто с минуты на минуту здесь ждут репортеров, и поэтому все всегда должно блестеть.

Тихо. Сейчас выйду. Беру с собой пушку и магнитофон на случай, если…

Пойду рассмотрю повнимательнее лыжи — может, какие следы обнаружатся.

Дневник убийцы

Сижу у себя в комнате. За дверью раздаются шаги. Кто–то идет по коридору. Нетрудно догадаться, кто это может быть… Конечно же, некая нахалка. Но успокойся — это будет не сегодня. Шпионь, девочка моя, пользуйся случаем! Видела могилу своего предшественника, товарища по шпионажу, — он так преуспел в этом деле!

Наверняка она идет рыться в гараже.

Не любил я Шэрон. Никого я не люблю. И никогда не любил. Я не слабак какой–нибудь, слышишь? Не стоит тебе пачкать мой дневник своими мерзкими посланиями. Я запрещаю тебе делать это, дура старая, корова толстая, ничего–то ты не понимаешь!

Пить хочется. Надеешься: пойду за тобой следом и ты сможешь подловить меня, за новичка держишь, да? Буду сидеть здесь, в тепле, пока ты понапрасну тратишь время, рыская по дому.

А тебе никогда не приходило в голову, что я — дьявол?

Дневник Джини

Уф, ну и вылазка! Осмотрела лыжи, все они поцарапаны и ободраны, ничего из моей затеи не вышло. Ничего похожего на кусочки красной ткани ни к одной из них не пристало. Увы, все это происходит не в детективном романе.

На обратном пути прошла через библиотеку, чтобы глотнуть докторского бренди. Не люблю я эту комнату. Темная. Затхлая. Табаком провоняла. Здесь месье работает.

Села за его письменный стол. Красивый стол из черного дуба.

Хотите верьте, хотите нет — все произошло так же, как и с манто. Должно быть, это предопределено свыше! (Шикарное выражение, я его в тюряге подцепила; Мишель так говорила: «Если я и убила своих детей, то лишь потому, что так было предопределено свыше!» Бедная Мишель — ей еще десять лет сидеть.)

Поглаживаю письменный стол — то сверху, то снизу, очень люблю дерево. Открываю бювар, провожу пальцем по розовой промокашке, на которой отпечатались совсем свежие следы нескольких строчек (интересно, сочтут ли люди мое повествование красивым, если когда–нибудь прочтут его?), приглядываюсь к ним: мне нравится читать отпечатавшиеся на промокашках слова — будто расшифровываешь секретное послание.

Могу сказать, что на сей раз надежды мои оправдались. Всего несколько строк: «…но теперь это будет твоя». Конец письма. Его письма. Он тщательно промокнул его перед тем, как отнести наверх. Пока днем все без дела болтались по дому, он явился сюда и спокойненько занялся своей писаниной.

А я, конечно же, не помню, чтобы кто–то из них сюда заходил.

И это не все. Когда я это увидела, то принялась обыскивать письменный стол. Был такой момент, когда на лестнице мне послышался какой–то звук, я испугалась, вытащила револьвер — ничего.

Настороженно прислушиваясь, я боялась услышать какой–нибудь вздох, чье–то дыхание, потому что ступеньки могут, конечно, трещать сами по себе, но уж никак не дышать. А тут — ровным счетом ничего. Тогда я возобновила поиски. До самого локтя засунула руку под стол (такое я видела в кино про шпионов), и — сработало! Рука наткнулась на что–то плоское и твердое. Вытащила. Какая–то брошюрка. Черная с красным обрезом. Как молитвенник. Хорошенькая. Она была приклеена скотчем к днищу стола.

Я открыла ее. Это оказалось не брошюркой. Это оказалось чудовищно.

Серия набросков. Там было лицо маленькой девочки, потом — чем–то знакомого мне мальчика, потом — других девчонок, потом — Карен и, наконец, Шэрон и мое.

С застывшими улыбками. Превосходно нарисованные. Только глаза на всех лицах были выколоты — по–настоящему выколоты, так что сквозь глазницы каждого из них на вас смотрит тот, кто внизу.

Я — последняя. Под мои пустые глазницы подложена красная промокашка. Я улыбаюсь, и глаза у меня красные. Через каждое лицо (а их десяток) наискось проходит отпечаток — тоже красный, ярко–красный, словно след руки, погладившей каждого из них по щеке; но если присмотреться повнимательнее, то становится ясно, что это не рука, а нечто иссохшее, когтистое — отпечаток самой смерти.

Смерть наложила отпечаток на мое лицо — ни у кого больше не может быть такой руки, как эта: с тремя длинными костлявыми пальцами, которые пытаются дотянуться до моего рта.

Внезапно я поняла, отчего лицо мальчика мне было знакомо: это их лицо! Я сразу же призадумалась над тем, что нигде нет фотографий, на которых они были бы сняты маленькими. В доме можно найти лишь те, на которых им уже по крайней мере лет двенадцать.

Что здесь творится? Прилепила блокнот на место липкой лентой — надеюсь, не отвалится; все еще дрожу, да так, что револьвер в кармане стучит по бедру; кто–то в этом доме играет с мертвецами и всякими связанными со смертью штуками, — кто–то, кто, впадая в слабоумие, теряет всякое подобие человеческого образа.

8. МАНЕВРЫ

Дневник Джини

Как только они уехали, я поднялась наверх и прочитала это. «…Дьявол?» Как будто знал, что я найду в письменном столе. Никогда такой чепухе не верила и теперь не собираюсь. Он мне пыль в глаза пускает, только и всего, — пыль в глаза, а если мне мерещатся чудовища там, где нет ничего, кроме проявлений больного рассудка, то это из–за бренди.

Да он просто–напросто услышал, как я брожу по дому, и подумал, что я вполне могла наткнуться на его «молитвенник», — вот и написал все это про дьявола, чтобы произвести на меня впечатление. Он действует как иллюзионист. Всегда делает совсем не то, что показывает. Отвлекает внимание на что–то другое. Всякими трюками, дешевыми эстрадными штучками отвлекает внимание от своего лица, а оно тем временем у всех на виду! Но по утрам–то рассудок у меня ясный, не затуманенный алкоголем, и я вполне способна разумно мыслить, месье!

На его послании я написала: «Почему ты боялся Шэрон? Почему вообще ты боишься женщин?» И все это обвела жирной чертой. Пусть возненавидит меня. Посмотрим, сможет ли он после этого улыбаться мне, сидя за столом. Я заставлю его выдать себя. Изведу такими вот штучками.

А вдруг это правда? Вдруг и в самом деле кто–то здесь занимается черной магией? Может, он действительно считает себя дьяволом? Надо пойти в деревню поискать что–нибудь про это. Если он верит в то, что одержим дьяволом, то, может, поверит и в заклинание против злых духов. То есть что я хочу сказать: если я ему внушу, что изгоняю из него духов, то он, может быть, придет в себя, потому что, конечно же, никакой он не дьявол — такое невозможно.

Сейчас попрошу доктора подбросить меня в деревню за рождественскими подарками.

Дневник убийцы

Она в деревне… Ты в деревне. Роешься. Ищешь. Вынюхиваешь. Зря. Ничего ты не найдешь. Я — недосягаем. Я знаю, что ты видела Книгу. Ты посмела заглянуть в нее. И так осквернила мой дорогой дневничок… Святотатство! Безбожница! Ты громоздишь одно кощунство на другое! Еще не поняла, что я здесь — Хозяин? Хозяин! Шэрон тоже этого не понимала. Бедняжка Шарон… Я — хозяин, а вы — мои игрушки. И ты смеешь смотреть мне в лицо, когда все простираются ниц у моих ног? Того и гляди, мир перевернется.

Я вынужден был порвать оскверненные тобой листочки: они стали гадкими, от них воняло — ясно? — воняло страхом, запахом тех, других — так пахло в тот момент, когда до них доходило наконец, отвратительно пахло; ты носишь в себе этот мерзкий запах, он ждет лишь подходящего случая, чтобы вырваться наружу, пройти сквозь кожу, расползтись вокруг; мерзкий запах, его запирают в ящик и закапывают в яму — только тогда можно спокойно дышать нам, живущим. Мне плохо, плохо, я не хочу, чтобы ты существовала, не хочу с тобой больше играть, не хочу!

Никто не помешает мне делать это снова и снова. Еще и еще. Сколько захочу. Я скажу тебе — когда. И где. И ты ничего не сможешь сделать. Потому что я — Хозяин.

Дневник Джини

А ты не мог бы продолжить рассказ о вашей семье, вместо того чтобы распространяться о собственной персоне? Это было бы поинтереснее. К примеру, похороны твоего брата — они, наверное, были значительным событием…

Дневник убийцы

Опять эти мерзости на моих листочках… Что на тебя нашло — спятила, что ли? Чего ты добиваешься? Хочешь вывести меня из себя, разозлить, заставить в припадке гнева разоблачить себя… дураком меня считаешь? А может быть, дорогая Джини — обладательница чистого сердца, — ты полагаешь, что я способен вдруг вылететь из–за стола с воплем: «Но в конце концов, Джини, до каких пор вы будете осквернять мой интимный дневник?»

Размечталась ты, Джини… Думаешь, если я, имея на то все основания, выхожу из себя, значит, не умею властвовать собой? Думаешь, тебе удастся вывести меня из равновесия, прожужжав мне все уши этим недоделанным Заком? Слишком ты поспешна в суждениях. Смотри, как я спокоен. Как хорошо я разгадываю твои намерения… С самого начала разгадываю. Даже позволил тебе найти Книгу. Я знал, что ты будешь довольна, обнаружив ее. К тому же тебе есть теперь чем заняться.

Ну попытайся же хоть изредка видеть чуть дальше собственного носа… О! Сдаюсь: ты в конце концов — всего лишь жалкое существо, и вряд ли я чем–то смогу тебе помочь!

Дневник Джини

Так, значит, беседовать с кем–то ему все–таки интереснее, чем нести свою всегдашнюю чушь. Еще бы! Восемнадцать лет молчать о том, какой распрекрасный псих в тебе сидит! Если бы меня не было, ему пришлось бы выдумать меня! Впрочем, как раз так и получилась эта мерзость — его дневник: нужно было кому–то или чему–то все поведать, вот он и выдумал его…

Вчера в деревне я купила книжку о колдовстве и еще одну — с заклинаниями. Забавно, что в таком городишке, как этот, подобные вещи кому–то нужны… «У меня постоянные клиенты», — с таинственным видом сказал тот тип, что их продает.

Все внимательно изучила: колдовские заклинания, виды одержимости, и пятое, и десятое; чувствую — уже козлиные ноги, того и гляди, отрастут!

Во всяком случае, нашла вполне подходящее великолепное заклинание против бесов — особо ужасных и с трудом поддающихся изгнанию. Нужно что–нибудь придумать, чтобы преподнести его как–нибудь поудачнее. И не стоит пороть горячку.

Я не написала ему ничего. Только изрезала в вермишель все его листочки. Не смогла удержаться — слишком хочется шею ему свернуть. А теперь немножко страшно. Постараюсь спать как можно меньше.

Дневник убийцы

Ненавижу тебя.

Ты уничтожила мое произведение — мои слова, мой голос, ты их изуродовала и разнесла на части своими острыми ножницами: чик–чик–чик — их лезвия вонзаются в мою плоть, мою бумажную плоть; ты как те сумасшедшие бабы по телевизору — маньячка, вот ты кто, маньячка, отвратительная старая маньячка, и я тебя ненавижу.

Нужно бы мне… Нет, этого ты не прочитаешь. Тем не менее нужно бы. Время бежит, а ты жиреешь за наш счет.

Вчера мама завела речь о Шэрон. Как обычно, немножко поплакала. Я утешил ее. Мы были одни, и я сказал: «Не плачь, перестань, они поймают его…». Она как–то странно на меня посмотрела… Я понял, что внушаю ей отвращение… Не хочу, чтобы обстоятельства вынудили меня… нет, конечно же, только не маму, такого я не сделаю. Но это — моя первая ошибка. Она могла стать серьезной, слишком серьезной.

Дневник Джини

Придурок! Так, значит, он способен выдать себя. Нервничает, должно быть, уже куда больше, чем кажется с его слов! Ну почему же я не болталась там где–нибудь поблизости, почему?

Заклинание запишу на магнитофон.

Страх мой улетучился после смерти Шэрон. Бывают люди, которые почему–то вам ближе, чем остальные. Шэрон была из таких. Хватит об этом.

Его мать все знает и молчит. Его мать. Их мать. Вот она — лазейка. Слабое место. С него–то я и должна начать.

Нет, он ведь именно этого и хочет. Чтобы я дала ему повод убить ее. Потому что с самого начала он хочет именно этого: убить ее. И виновного долго искать не придется: отец! Бред какой–то опять несу. Когда начитаешься этих книжонок по психологии, поневоле привыкаешь строить какие–то безумные гипотезы. Приступы бреда одолевают.

Я в тупике.

И всегда там была.

Дневник убийцы

Что, не хватило храбрости сделать то же самое? Это хорошо. Значит, теперь я снова могу обратиться к тому, что имеет значение.

Джек выполнил на «отлично» контрольную по музыке. Команда Кларка выиграла матч. Марк получил превосходный отзыв о стажировке. Старк — лучший в группе. Ну как, разве не здорово?

Я считаю, что с нами все в порядке. Трудновато было бы нас в чем–то уличить. Мы, может быть, само совершенство. И сколько лет нужно для того, чтобы достичь такого совершенства?

Папа сказал, что мы выпьем шампанского, чтобы все это отпраздновать. Папа гордится своими мальчиками.

Шэрон — жалкая дура. А тебе, Джини, отродье ты репкино, не место в доме доктора Марча: ты злюка и слишком любишь везде рыться.

Дневник Джини

Подловила в кухне Старушку. Поговорили о погоде, о том о сем, потом я завела речь о мальчиках. Как они печалятся по Шэрон, да какой прискорбный несчастный случай… (Я чистила лук, так что физиономии у нас были вполне подходящие.) «А может, мадам, пудинг на ужин приготовить?» — «Почему бы и нет?» — «Кстати, о мальчиках: я хотела вам сказать, что кто–то из них мочится в постель, — надо же, как долго с ними иногда такое бывает». — «Они с самого раннего возраста приучены к опрятности. Это, конечно же, случайность, сон какой–нибудь приснился… такое со всеми случиться может; передайте мне муку». — «Девушки сюда нечасто заглядывают, живете вы довольно замкнуто…» — «О, так само собой получается: им хорошо в семье, они еще слишком молоды, чтобы бегать за девушками; это придет потом, никуда не денешься, всему свое время…» (Эти–то быки здоровенные слишком молоды, чтобы бегать за девушками!)

«Мадам, а пудинг сделать с изюмом или шоколадный?» — «Шоколадный с изюмом». — «Вчера я видела, как Джек пытался вас утешить, когда вы горевали о Шэрон, это так мило с его стороны». — «Джек? Я думаю, вы ошибаетесь». — «Ах, должно быть, я спутала: они так похожи друг на дружку, а когда видишь мельком, пробегая по коридору…» — «Нет, они не так уж похожи…» — «У вас был грустный вид…» — «Нет, Джини, нисколько, вам, девочка моя, должно быть, показалось! Ой, пригорает, взгляните скорее!» (Чистейшей воды ложь.) Конец разговора. Разгром по всем позициям.

Пойду опять в кабинет доктора. Сегодня днем непременно нужно вытереть там пыль — многовато накопилось.

Звонят, иду вниз.

Дневник убийцы

Только что позвонили в дверь. Слышу, как Джини спускается. Интересно, кто это может быть в такое время. Женский голос… мать Карен — узнаю ее пронзительный писк. Этой–то что здесь понадобилось? Уходит… Джини поднимается по лестнице. Тяжело, как корова. Ну вот, она в своей комнате.

Час сиесты. У нас еще соблюдают сиесту. Расслабляемся, размышляем. Я расслабляюсь. И размышляю.

У мамы в обед был странный вид. Интересно, что ты с ней сотворила, Джини? Попыталась что–нибудь из нее вытянуть? Зачем тебе это, Джини? Хочешь, чтобы мама заболела?

Твоя дурацкая привычка везде совать свой нос уже привела к несчастному случаю с Шэрон. Ведь это ты виновата в том, что Шэрон мертва, понимаешь? А значит, тебе надо бы действовать поаккуратнее, Джини, побольше хладнокровия, девочка моя, если не хочешь, чтобы твой путь был усеян трупами… Не будь же завистлива, предоставь это удовольствие мне — убивать; это ведь не женское дело, знаешь?

Пошутили — и будет, мне пора. Нужно заняться делом.

Кстати, Джини, а тебе не кажется, что матери Карен вообще–то следовало бы покончить с собой? С горя, а?

Дневник Джини

Грязная свинья! Надеешься достать меня, пытаясь заставить почувствовать себя виноватой? Я что, по–твоему, девочка из церковного хора? (Ужас, как от этого джина в глотке жжет, хотя… со второго глотка определенно лучше.)

О'кей, Бог с ней, с твоей матушкой. Не собираюсь я предоставлять тебе возможность и давать повод к тому, чтобы… лучше уступлю… Но оставь в покое мать Карен, иначе я… Иначе я, как всегда, ничего не смогу сделать. Чувствую себя совершенно беспомощной.

Меня посетила гениальная идея. Действовать методом исключения. Исключать одного за другим. Ранить одного в руку, правую, потом другого, — пух! — и так до тех пор, пока он не прекратит свою писанину или хотя бы почерк у него изменится.

Проще простого и абсолютно безопасно, этак по неловкости: «О, черт! Я всадила вилку вам в руку? Извините, я собиралась воткнуть ее в цыпленка…» О! Лестница натерта до блеска — вот не повезло: ногу сломал! В машине отказали тормоза? Ах, какая жалость! Нет, при чем тут большевики — простая случайность. Все окочурились? Ах, какое горе для доктора; как, и доктор тоже? Ах, какая потеря для страны! Такая знаменитая семья, их посмертно наградили орденом Величайшего Лицемерия. На похоронах будет сам президент. А Джини? Гладко причесанная, в строгой черной одежде, Джини необыкновенно хороша; она жмет руку президента: бедные, несчастные детки, такие вежливые, опрятные — подлинные сыновья своей страны. Мать семейства рухнула в обморок; нет, лучше — покончила с собой: о ужас! сунула голову в духовку, где томилась на медленном огне рождественская индейка…

Дверь — под дверью кто–то есть. Ставлю стакан на место — не становится, дурацкий какой стакан… Времени не видно: три стрелки на часах. Мне специально часы испортили? Встать бы да выглянуть. Но встать со стула нет никакой моей возможности. Все качается. Странно. Наверное, это, может, переутомление?

И еще всякая путаница в мозгах… ты слишком много думаешь, ты — прислуга, должна делать в этом доме все, а ты не годишься уже ни на что…

Оно там дышит, шепчет, а теперь уже вертит дверную ручку — да, да, я вижу, как она поворачивается, ха–ха–ха — заперто на ключ. Ой, как интересно: что написала — не прочитать: вроде как по–китайски, вот уж не ведала, что по–китайски умею…

Ну хватит шуметь, пора кончать; стул едва не опрокинулся, — где мой револьвер? А, вижу — на постели, просто перелезть… Кстати, будет мне его начищать, пора бы и пули туда засунуть, иначе дело плохо кончится.

Такое ощущение, будто что–то трется о дверь, словно огромная кошка; это действует на нервы, сейчас открою. Нечего о мою дверь ноги вытирать.

Друзья мои — читатели и слушатели, — вот он, момент истины; нате вам — чудное мгновенье; нет, он что, мою дверь за койку принял? Вот пойду и оборву ему уши…

Дневник убийцы

Это накатило разом. Невозможно было удержаться. Мне до зарезу нужно было пойти туда. Это оказалось так сильно… охватило меня всего. Я встал.

На цыпочках спустился по коридору; ни о чем, кроме этого, уже и не думал; бритва, зажатая в кончиках пальцев, раскачивалась — тяжелая, словно налившаяся кровью, — словно еще одна конечность моего тела: член, налившийся кровью.

Из–под двери пробивался свет. Хотя было уже поздно. Она не спала, ждала меня — я сразу же понял, что ты меня ждешь. Это–то меня и разбудило, не кошмарный сон, нет — твое ожидание, твой зов в ночи: ты звала меня, чтобы я пришел и сделал с тобой то, что следует.

Я стоял там, меня била дрожь — я всегда дрожу, когда приходится вот так ждать; я был натянут, как струна вдоль твоей двери, один в темном коридоре, прижав бритву к бедру; я вслушивался — ты была по ту сторону, пришло твое время, Джини, твое…

Я звал тебя, лаская губами дерево двери: «Отзовись, прошу тебя, отзовись…»

Я прижался к двери так, что слился с нею, словно жаждущая ласки кошка: живот в полосатой пижаме, бритва касается двери и постепенно — тихо–тихо — вонзается в нее… Хочу, чтобы ты вышла, вышла и слилась воедино с бритвой, — открой эту дурацкую дверь, открой! Ты умрешь так быстро — даже понять ничего не успеешь, лишь мелькнет моя нежная улыбка да разольется в животе необыкновенный жар…

Я услышал, как ты встала, а потом, сразу — грохот, грохот, зачем ты устроила такой страшный грохот? Ты не имела на это права, можно подумать, что по твоей комнате пронесся тайфун! Я услышал папин голос: «Что здесь происходит?»

Папа пришел и постучал к тебе: «Джини, с вами что–то случилось?» Я услышал, как ты хриплым голосом ответила: «Все в порядке, месье, я просто упала с кровати…» А потом — смех, безумный смех… Папа сказал нам: «Идите спать». И мы пошли спать. Я лег, растянувшись на животе, и в конце концов уснул…

А теперь внезапно проснулся. Опять. Приснилось, будто Джини неожиданно напала сзади и душила меня шарфом; я чувствовал, что умираю, а она беспрерывно смеялась.

Глупый сон. Шарф извивался, превращаясь в змею, — липкая и скользкая, она заползала мне в рот, и я проснулся.

Сейчас я спокоен. Какую глупость я чуть не сотворил! Нужно контролировать себя получше.

Дневник Джини

Боже мой, ну и похмелье! В бутылке пусто. Надо бы потихоньку ее выбросить. После вчерашнего тарарама в моих интересах стать совсем незаметной. Все они поглядывают на меня с омерзением… На щеке — здоровенный синяк, на бедре — еще один.

Перечитала все написанное, потому что не помню ничего. Так что писать иногда вовсе не вредно… Черт возьми, до чего же глупо я вела себя — могла же и умереть. Стоит подумать об этом, как голова вдвое сильнее разламывается; пойду аспирина приму.

Должно быть, пытаясь встать, я загремела на пол: тетрадь была открыта, а стул опрокинут. Проснулась от холода — на полу. О Господи, пить и в самом деле грешно — как ты была права, мама!

Они только что уехали. Сейчас пойду в библиотеку. Вчера не получилось: весь день она таскалась за мной как хвост.

Если вы что–то подозревали, то оказались правы: Книги там больше нет. Улетучилась! Все перерыла — нигде. Мне хотят внушить, что она мне во сне привиделась. Или, может, там появилось еще одно лицо — которое мне видеть не положено?..

Да, совсем забыла: елка уже здесь. Гигантское чудовище, утыканное колючками. Вечером его украсят шарами и гирляндами. Рождество на носу. Когда думаю о том, что сволочь Бобби встретит Рождество в солнечном Акапулько, а я тем временем запросто могу оказаться в пылающем камине вместо полена… Если бы это ничтожество не смылось с бабками и побрякушками, не сидела бы я тут — красовалась бы на пляже, в бикини, увязая ногами в горячем песке!

Ни разу еще не обыскивала комнату доктора… А может, и стоило бы.

Пойду попробую.

Дневник убийцы

Елку принесли! Чудесную! Мы повесили на нее шары и позолоченные гирлянды, она сверкает разноцветными огоньками. Украшать хорошую елку — такое удовольствие! Мама напевала, папа влез на стремянку, чтобы укрепить на верхушке хрустальную звезду, — грядет по–настоящему счастливое Рождество, особенно для меня.

Нам еще нужно порепетировать, потому что вечером мы будем петь гимны — мама пригласила кучу народа нас послушать, а на пианино будет играть Кларисса. Когда мы поем, аккомпанирует всегда она. Хороший аккомпаниатор.

У нас прекрасные, хорошо поставленные низкие голоса, и, похоже, они берут за душу. Аккомпанирует нам не Джек, а Кларисса, потому что маме нравится, когда мы вчетвером, в белых рубашках, стоим в ряд и славим имя Господне. Похоже на настоящий хор — «Хор ангелов», тебе повезло: скоро ты услышишь его собственными ушами…

Ты увидишь, Джини, что такое Рождество в нашем доме!

Дневник Джини

Я в недоумении. (Забавно: вот уж никогда бы не поверила, что в один прекрасный день начну щеголять такими словечками… Хотя, по правде говоря, много чего есть в моей жизни такого, во что бы я раньше ни за что не поверила!..)

Книгу я нашла. Под докторскими кальсонами. И стало быть, в недоумении. Кто же ее туда припрятал? Доктор — чтобы защитить сына? Или же сам доктор и?.. Нет, бред какой–то.

Однако должно же существовать какое–то объяснение этому. Я всегда думала, что Старушка в курсе дела. А почему бы и не доктор?

Создается впечатление, будто со мной играют в кошки–мышки.

Вчера вечером украшали елку. Поднимаясь к себе, с ног валилась от усталости. Утром, как всегда, отправилась читать его тарабарщину. Эта погань радостно ждет Рождества! Надо навести справки о том, что еще за Кларисса. Сколько же в этой чертовой деревушке может оказаться женщин, пригодных для убийства?

Сейчас напишу ему такую записку:

«Тебе должно быть страшно поминать имя Господне, — тебе, обагрившему себя чужой кровью, ибо перст Божий сразит и испепелит преступника…»

Мне нравится. Напоминает тюремные проповеди — вот смеху–то было! Старушка зовет, ухожу. На каторжные работы: гладить и чинить.

Дневник убийцы

От Господа плохо пахнет, Господь нечистоплотен, от Него несет стариком, Он пропах грязными простынями. Ты, Джини, жалкая раба: заветы выжившего из ума старикашки повергают тебя в дрожь; а я свободен, я похож на космического героя, который летит сквозь миры, и плевать ему на всех богов; я — Хозяин Книги, Летописец Смерти, я — оборотная сторона лика Божия, открывающего тебе в улыбке такие белые, здоровые зубы… Мои же зубы прогнили насквозь; все, что я пожираю, чернеет и гниет, зубы мои кишат червями, и стоит мне что–нибудь лизнуть, как оно тут же начинает отдавать серой и ужасно вонять.

Как ты думаешь, Кларисса — шлюха?

Но в конце–то концов, Джини, чем ты там занята? Спишь, что ли? Объявляешь конец игры, не подсчитав очков, — встряхнись же, девочка моя, встряхнись!

Иногда у меня бывает ощущение, что я знаю тебя насквозь…

Дневник Джини

Да, он действительно знает меня хорошо. Временами даже кажется, что он передразнивает меня.

Все утро была очень занята. Уборка, пыль, рождественские приготовления и т. д. Позавтракали они с завидным аппетитом. Старушка объявила мне, что предстоит «торрржественное пррразднование» Рождества: будут жрать в три горла и возносить хвалу Господу, приносить ЕМУ дары. Почему бы не принести заодно в дар какую–нибудь Джини или Клариссу? У нас в тюрьме была одна француженка, так она называла меня Жаниссой, а произносила это примерно так: «Дженисса», — ее это очень смешило. Коровье какое–то получалось имечко.

Днем по телевизору показывали научно–фантастический фильм. Там неодушевленный предмет мог принимать человеческое обличье, чтобы завладеть людьми. И никто не знал, в кого эта штука на этот раз превратилась: в вас, в меня… или в него?

Стыдно писать такое, не спорю, но вот пришло же в голову… а вдруг это что–то неодушевленное и оно только подделывается под человека — жаждущий крови неодушевленный предмет, и, может быть, он играет со мной комедии, отправляя меня все время по ложным следам: колдовство, невроз, шизофрения, преступление в Восточном экспрессе… подумаешь, надо же как–то развлечься.

Нынче вечером Херрр Докторрр принесет гирлянду лампочек для Елки.

Заходила мать Карен — принесла лыжную шапочку Шэрон, которую та забыла у нее в машине. Я убрала шапочку к себе в шкаф.

Вот только сейчас начинаю понимать, в чем состоит моя главная ошибка: никак не могу поверить в то, что это — один из них. Зациклилась на отношениях с ним, вместо того чтобы завязать какие–то отношения с ними, а ведь он — один из них.

Никогда бы не поверила, что способна ломать свою бедную головушку над такой кучей вопросов. Видишь, папа, не такая уж я дура… Хотя и угораздило мне попасть в этот пряничный домик, оказавшийся жилищем Людоеда… Ну вот, снова пора за работу браться.

Дневник убийцы

Сегодня днем случайно встретил толстую папину подружку–блондинку. Она взяла меня под руку, и какое–то время мы шли рядом. От нее пахло духами. Я попытался отстраниться, но она прижимала меня к себе; я видел, как вздымается ее грудь, ощущал на себе ее дыхание; не могу поверить в то, что папа и эта женщина…

Лично я не смог бы заниматься с ней этим — она мне отвратительна. Не могу понять, почему все они только об этом все время и думают. По крайней мере, никто нас вместе не видел. Такого рода подробностями я никогда не пренебрегаю. Она показала мне, где живет. Вполне приличный дом. Консьержки нет.

Она хотела, чтобы я поднялся к ней пропустить стаканчик, но я отказался. Муж был на консилиуме… Должно быть, она нимфоманка. Велела мне поцеловать папу от ее имени. Мне отвратительна ее похотливая улыбка. Пусть сама выполняет свои грязные поручения.

Я слышал, как мама спросила у Джини, что нужно было матери Карен. «Ничего, — ответила Джини, — она просто зашла кое–что мне передать». Джини, радость моя, что ты от меня скрываешь?

Дневник Джини

Пока все они смотрели внизу какой–то фильм, я поднялась к доктору и достала Книгу. Вырвала оттуда страницу со своим лицом, свернула из нее бумажную птичку и положила в платяной шкаф. Иногда на меня находят такие приступы ненависти к этой свинье, что я теряю над собой контроль.

Книга теперь спрятана здесь. Не буду говорить, где именно. Никогда не знаешь, что может случиться. На бумажной птичке нацарапала: «Я явилась изгнать отсюда Зло». И еще перерисовала кое–какие штуки из книги о колдовстве. А потом записала на магнитофон одно заклинание (Джини Морган в «Возвращении Колдуна VI») — жутким голосом, измененным при помощи носового платка (не то иврит, не то еще что, но очень впечатляет). И никакого перевода. Пусть голову поломает.

Толстой блондинке я напишу анонимное письмо, сообщу, что не стоит встречаться с сыновьями доктора. Она, конечно, забеспокоится, но зато останется жива: «Мало тебе папаши, шлюха ты этакая, так тебе еще и сына подавай!»

Сойдет — как раз то, что надо. Ох, тоска: выпивка кончилась! Надо еще купить. Становится все холоднее. Без горючего просто не обойтись. Спокойной ночи, малыши.

Завтра утром отнесу туда магнитофон. Странно, как это мы еще ни разу не столкнулись нос к носу по пути туда.

Только что подумала о том, что в прошлый раз он, должно быть, включил магнитофон буквально за несколько секунд до моего появления. Будто знал, что я вот–вот приду…

Значит, поставил его туда, пока я убирала в ванной… совсем рядом?

Значит, так?

Дневник убийцы

Она испортила Книгу!

Я развернул листок, из которого она сделала эту нелепую птичку, и долго изо всех сил вонзал в него нож. Ничто не в силах изгнать отсюда зло, ничто; здесь я — у себя дома, ясно? У себя дома! Я вонзал нож в твои щеки, в твой рот — особенно в рот, изрыгающий оскорбления; лезвием ножа раздвинул твои сомкнутые губы и вращал им у тебя под языком, крушил им твои зубы — такое славное кровавое месиво заткнет тебя навсегда, ясно?

Знаешь, той ночью тебе повезло, но так будет не всегда. Я терпелив и упрям. Вера сдвигает горы, с помощью веры можно многого достичь, к примеру твоих кишок — ножом…

Утром ты вручила почтальону какое–то письмо. Мне совсем не хотелось бы, чтобы ты отправляла письма. Тебе что, поиграть больше не во что?

Дневник Джини

Поставить туда магнитофон не удалось. Случая подходящего не было. Во время сиесты я слышала, как открылась одна из дверей. По коридору прошел Кларк — в туалет. Свою дверь я оставила приоткрытой на случай, если… и стояла сжимая в руке револьвер (ну и видок у меня был бы, взгляни на меня кто–нибудь со стороны); короче, тут открывается другая дверь, выглядываю — Марк. Входит в комнату Джека. Опять открывается одна из дверей: Старк спускается вниз, возвращается с пакетом молока — ну прямо младенец с рожком… Марк выходит от Джека. Возвращается к себе. Кларк с книжкой в руках идет из туалета. Потом все стихает. Появляется доктор и орет во все горло: «Пора, пора».

Едва заслышав его вопли, я прикрываю дверь. Суета: они спускаются вниз. Старушка все время сидела внизу перед телевизором, вязала. Прекрасно.

А вечером, еще до их возвращения, я обнаружила записку:

CQDF = это магия!

Похоже, надо мной просто издеваются.

С магнитофоном я вот что сделаю. Завтра доктор обедать не придет: ему нужно в больницу. Как только уберу со стола, скажу: «Пойду прибрать в ванной, мадам». В ванной — оттуда слышно будет — дождусь, когда они разойдутся по своим комнатам, дабы соблюсти пресвятую сиесту. Включу магнитофон. Возвращаясь к себе, погромче хлопну дверью. Уверена — он обязательно явится.

Конечно, он все перероет в этой халупе в поисках Книги, но мой тайник надежен.

Поживем — увидим. А сейчас — в постель. У матери Карен я позаимствовала бутылку шерри.

И этот шерри очень даже ничего.

Дневник убийцы

Сегодня утром блондинка стояла на том же месте. Ждала меня. Я сказал ей, что очень спешу, но она настояла на том, чтобы я пошел с ней пропустить стаканчик. К ней. Я согласился. У меня в запасе оставалось полчаса, а этого вполне достаточно. Мы пошли к ней.

Иногда моему телу приходится проделывать такого рода вещи для того, чтобы окружающие ничего не заподозрили: ни к чему им знать, насколько отвратительным я все это считаю. Едва мы вошли в дом, как она налила мне спиртного «виски» — я его ненавижу, но об этом никто не знает. Я выпил, она тоже: «Будьте как дома». Сняла туфли. «Муж сейчас оперирует в больнице, он должен встретиться с вашим отцом…» Она так вертела всеми частями тела, что будь у меня с собой нож…

Я взмок, чувствовал, что под мышками выступил пот; она хотела, чтобы я непременно сделал это, уклониться не было никакой возможности; я подошел к ней и поцеловал ее в губы, наверное немного слишком грубо, — она со стоном отшатнулась: «Эй, полегче, чудовище!» Я схватил ее и сделал то же самое; она отбивалась. Раз уж ей так захотелось, она сейчас получит…

Когда я уходил, она стонала и извивалась, как спрут. Я изобразил из себя милого юношу, сказал в утешение: «Простите, вы были так соблазнительны, что я потерял над собой контроль…» (А сам тем временем думал: «Свинья жирная, интересно, как бы тебе понравилось, если бы я всадил в тебя большой кухонный нож? Да тебе сейчас в ногах у меня ползать надо в благодарность за то, что ты имела дело с моей плотью!») Мило улыбнулся, по крайней мере попытался сделать это… Она шмыгнула носом, оделась, — на самом–то деле она была вполне довольна.

И после этого кто–то станет утверждать, что я — ненормальный?

Вернувшись домой, долго мылся.

Пойду–ка посмотрю. Знаю: малышка Джини с нетерпением ждет новостей… Только что слышал, как захлопнулась ее дверь, — пойду–ка посмотрю.

Дневник Джини

Странно: ни одна из дверей не открывается. Ничего не слышно: Старушка внизу играет на пианино, репетирует какой–то рождественский гимн. Крик. Я действительно слышала крик?

Никакого движения в доме, — должно быть, почудилось. Что же он сейчас делает?

Дневник убийцы

Сижу у себя в комнате. Тетрадочка, тетрадочка, ты — мой единственный друг; я один–одинешенек, и мне страшно…

Тот голос что–то произнес, что–то мне сказал — она рычала и шипела; голос раздался у меня за спиной в тот момент, когда я ласкал, поглаживая, мамино манто. Это был голос гадюки — так шуршать и шипеть может только гадюка, — она подползает, хочет укусить, но я вырву ей зубы!

Что за слова, я не понял этих слов, они были жесткие, пытались ранить меня, — магические слова, вроде тех, что я шепчу, заполняя Книгу… Не боюсь я этого голоса, я хорошо знаю, что он — твой, в твоих словах нет силы; решила поиграть в Хозяина, да? Не получится: голос у тебя не настоящий, и слова тоже… до тебя все еще не дошло, что ты и яйца выеденного не стоишь?

Но я все–таки оставил тебе послание.

Дневник Джини

Ну вот, они уехали. Я смотрела, как они уезжали. Спокойно, с улыбками. Джек вынужден был вернуться наверх за своим шарфом. Кларк грыз шоколадку. Старк перешучивался с Марком по поводу какой–то девочки…

Записок там не оказалось. Но магнитофон стоял на кровати. Как опрометчиво с его стороны! А вдруг бы Старушка захотела отдохнуть!

Магнитофон был выключен. Я включила его. Только что переписала на бумагу то, что услышала: «In— fandum, regina, jubes renovare dolorem. Abyssus abissum invocat!»

Что еще за тарабарщина?

И все это — его резким страстным голосом колдуна. Может, какое проклятие? Нужно спросить продавца из книжной лавки — он, похоже, в таких вещах разбирается. Схожу посмотрю, не собирается ли мать Карен ехать в деревню, — может, подбросит меня туда.

9. АНАЛИЗ

Дневник Джини

Сегодня днем мать Карен подвезла меня до книжной лавки. Попросила продавца перевести пару фраз, которых я не понимаю, — они попались мне в одной книжке.

Он улыбнулся, заглянул в словарь латинских «изричений» (не знаю, как это правильно пишется) и перевел: «О, Королева, ты вновь велишь мне сотворить ужасное горе!». Конец первой части. А дальше: «Бездна вызывает Бездну».

По мнению продавца, это означает, что одна ошибка влечет за собой другую.

И как же следует понимать: убийства теперь последуют одно за другим, цепляясь друг за дружку; или моя ошибка (попытка призвать его к порядку) сразу же повлечет за собой его ошибку (новое убийство); или же, напоминая ему о сотворенном им горе, я могу лишь ускорить ход событий? Или — или дура я, или опупела, нос сую зачем же я не в свое–то дело?

Вечером, после ужина, отнесла доктору в библиотеку почту. Всякие там ученые штучки. Прикинулась самой что ни на есть дурочкой и спросила, умеет ли он читать по–латыни и по–гречески. «Разумеется, что за вопрос! Знание прошлого — это путь в будущее»… И т. д. и т. п. Прежде чем мне удалось смыться, меня удостоили получасовой проповеди…

Единственно важным из всего сказанного было то, что он сожалеет о том, что ни один из его сыновей не пожелал выбрать этот путь: у них математический склад ума… Конечно, ему удалось вложить им в голову кое–какие элементарные познания, но…

Надо думать, не для всех сыновей уроки милого доктора прошли даром: уж один–то из них латынь точно не забыл.

Хотелось бы мне знать, получила ли докторская подружка мое письмо.

Такое ощущение, будто вот–вот что–то стрясется.

Дневник убийцы

Здравствуй, Джини. Хорошо ли тебе спалось? Сегодня ты ничего не хочешь мне сказать? Ладно; тогда — пока.

Дневник Джини

(магнитофонная запись)

Тебе не выкрутиться. Ты что, не видишь, что совсем запутался? Еще не поздно повернуть назад. Слышишь, на этот раз я не пытаюсь изменить свой голос. Оставляю магнитофон включенным. Слушай: кем бы ты ни был, для тебя в этом мире всегда найдется место. Стоит только прекратить все это, понимаешь? Ты совсем не так уж плох, как тебе кажется.

Дневник убийцы

(магнитофонная запись)

Джини, радость моя, тебе здесь платят совсем не за проповеди — за мытье посуды тебе платят. Я дал тебе слишком много свободы, а ты ею злоупотребляешь.

Сегодня папина подружка зашла за мной: ей нужно было о чем–то срочно поговорить. И она мне все рассказала.

Интересно, кто это может писать обо мне такие гадости… На этот раз она уже не захотела приглашать меня к себе. Жаль. Я придумал для нее пару–тройку развлечений, а из–за твоей глупости она их лишится… Может, стоит устроить их тебе вместо нее? Что ты на это скажешь?

Ты никогда не узнаешь меня по голосу, Джини, потому что это не мой голос.

Дневник Джини

Он оставил магнитофон у меня под дверью. Я наступила на него, выходя из комнаты. Тревожит меня то, что я не слышала, как он его поставил, — спала, должно быть, как убитая: последнее время плохо сплю по ночам, совсем измучилась… Звонят.

Мать Карен покончила с собой. Сунула голову в духовку. Муж несколько дней был в отъезде. Она не вынесла одиночества.

Такова версия офицера полиции, только что известившего нас об этом. Ее нашел садовник. Почувствовал запах газа. (Помимо прочего, мы все могли бы взлететь на воздух…) «Мальчики» сейчас в деревне, с папенькой. Старушка плачет, — должно быть, у нее целый склад носовых платков… Похоже, трагедия входит здесь в привычку. Но хотя бы на этот раз я не думаю, что это сотворил он, или же… во время сиесты? Кто–то ходит наверху… Нет, почудилось, наверное; нервы у меня на пределе.

И однако он эту смерть предвидел. Но как бы он посмел? Так быстро? Когда все были дома? Да для этого нужно просто в бешенство впасть.

Слышу, как они возвращаются. Я в кухне. Смех, толкотня, от них пахнет снегом, Рождеством. Бедная малышка Карен, несчастная семья, какая страшная им выпала судьба.

Ну а я–то к чему во всей этой истории?

Дневник убийцы

Мама Карен покончила с собой. Какая печальная новость! Покончила с собой, со страшной силой стукнув себя по голове, а потом эту самую голову запихала в духовку и на всю катушку открыла газ… Несчастная женщина, горе убило ее…

Видишь, Джини, я все наперед знаю. Говорил же тебе, что с ней какое–нибудь несчастье приключится. Ну придет же такое в голову: пускать меня к себе… Не умнее дочери. Должна была сообразить, что из–за снега никто ничего не услышит. Так тихо, правда? Снег приглушает все звуки…

И долго еще ты намерена лезть в мои дела? Без этого тебе уже не прожить? Хочется, чтобы я убил тебя? Тебе и вправду этого хочется, Джини?

Дневник Джини

Ясное дело: блефует. Не убивал он ее. Случайное совпадение. Не верю я этому — понял, грязная свинья? Не верю! Подумать только: не успела несчастная женщина дать мне эту бутылку, как бутылка уже пуста, — что же такое творится, а? Из–за всех этих треволнений у меня совсем пересохло в горле, не могу больше думать ни о чем — хочется спать, смеяться; с каких же это пор я перестала смеяться? Воды, стакан воды… От воды, того и гляди, вырвет. Слышно, как они поют внизу. Доктор, похоже, был не в лучшем настроении: квасил, как сапожник. Наверное, поссорился со своей обожаемой цыпочкой…

До чего же я глупа! Глупа, как гусыня, нет — две гусыни, стадо гусынь: мне же нужно повидаться с этой особой и спросить у нее, с которым из них она… Но нельзя же так прямо и сказать — нужно придумать, на какой козе к ней подъехать. Вдобавок ведь если он увидит, что я кручусь возле нее, то сразу же ее и приговорит? О, водевиль знает… то есть дьявол знает, что такое! Нужно немедленно задрыхнуть.

Мысли мои всецело посвящены памяти матери Карен, на долю которой выпали такие страдания.

Дневник убийцы

Утром я видел, как папа вошел к своей шлюхе. Знал бы он, что мы с ней… Я ведь тоже мужчина. Мне тоже нужно удовлетворять свои потребности. Бедный старый папа, он, похоже, очень спешил. Наверное, они с мамой этим больше не занимаются; нет, не хочу думать об этом.

Я немножко выждал, чтобы убедиться, что он остался там. Надеюсь, эта шлюха не рассказала ему ничего. Если когда–нибудь папа вызовет меня к себе в кабинет и скажет… разумеется, я буду все отрицать. Но это было бы очень неприятно. Лучше всего ей было бы уехать. Если бы я только мог эту старую падаль… но нет, в этом, наверное, увидят сходство со случаем Шэрон и остальными. Везет тебе, мерзкая старая сволочь; от одного лишь воспоминания о тебе меня мутит.

А ты, Джини, отстань от меня — шутить я не в настроении.

Дневник Джини

Вчера вечером опять перепила — это уже входит в привычку. Ну да, знаю, это вошло в привычку уже давно.

Пора подвести итоги. Сделаю это самым аккуратнейшим образом, а потом приму какое–нибудь решение.

Итак:

До Рождества осталось пять дней. (Они, между прочим, как раз репетируют с той самой Клариссой — она им аккомпанирует на пианино.)

Семья состоит из шести человек:

отец — доктор;

мать — сердечница, слегка в маразме: один из ее сыновей погиб;

Марк — стажер в адвокатской конторе;

Кларк — член университетской футбольной команды;

Старк — пишет диплом по информатике;

Джек — учится в консерватории.

Убийца являет собой одного из четырех сыновей доктора Марча.

Данные об убийце:

убивает только женщин;

похоже, совершение убийства доставляет ему сексуальное удовольствие;

любит репу;

любит картофель фри;

ему случается сходить под себя;

плохо себя чувствует: жажда, головокружения, озноб;

ненавидит виски;

любезен и приветлив;

знает латынь (или имеет книгу цитат);

его почерк не принадлежит ни одному из членов семьи;

временами впадает в «мистический» бред;

у него неузнаваемый голос;

он разгадывает все мои мысли;

любит играть;

нуждается в том, чтобы ему уделяли внимание;

хотел бы убить родную мать;

спит с любовницей отца;

убивает всякий раз новым способом;

ему снятся кошмары;

у него хороший аппетит;

не пьет спиртного, а если и пьет, то крайне редко (никто из них не делает этого часто);

очень гордится своей семьей;

меня он ненавидит, боится, презирает;

передвигается бесшумно:

знает все о моем прошлом;

обожает лгать;

в детстве попытался убить свою двоюродную сестру Шэрон (и преуспел в этом десять лет спустя);

намекает, что убил также одного из братьев;

интервалы между убийствами становятся все короче;

постоянно ищет себе оправдание (а вначале, наоборот, был горд тем, что убивает людей ради удовольствия).

Ну вот и все данные; потом перечитаю свои записи, чтобы посмотреть, не забыла ли чего.

Прочие наблюдения:

убийца прячет свои листки, «дневник», в материнском манто, за подбойкой — в ее же спальне, в платяном шкафу;

завел нечто вроде колдовской книги, в которой рисует лица жертв, размалевывает и калечит их;

эпизод с отцовской любовницей — единственное упомянутое им любовное приключение;

мать убийцы, похоже, знает, кто он, или подозревает об этом (знает ли она о том, что другого ее сына убил, безусловно, он же?);

продавец книг сказал мне, что у него есть постоянные покупатели на всякие колдовские штучки;

убийца многократно пытался ночью открыть мою дверь;

однажды он меня усыпил;

напакостил у меня под дверью;

я никогда его не видела (что очень сомнительно!);

за то недолгое время, что я здесь, он убил (или утверждает, что убил): девушку в Демберри, Карен, Шэрон, мать Карен. То есть четыре жертвы. Вынашивает план по убийству любовницы доктора. При таких темпах он, надо полагать, начал не слишком рано, иначе бы это заметили. Значит, в буйство он впал не так уж давно. С тех пор, как я здесь?

А если это — я? Я обожаю жареную картошку и репу, ненавижу виски… Но с докторской–то любовницей я не спала… Совсем уже крыша поехала.

Продолжим, однако, наш контрольный список (красиво звучит, прямо как в аэропорту):

в гараже валяются брюки в клетку, принадлежащие доктору, а убийца Карен был в клетчатых штанах…

убийца — хороший лыжник;

ни разу не «видела», чтобы он казался удрученным совершенными убийствами, кроме случая с Шэрон.

Начинаю повторяться, значит, надо закругляться.

Но почему же мне никак не удается найти зацепку к решению этой задачки? Сглазил он меня, что ли? Страшно хочется сжечь его Книгу. Нельзя: не останется никаких улик. И доказательств.

Да! Последнее замечание: они — «двойняшки». Их безошибочно различают по манере одеваться и причесываться. Но черты лица у всех одинаковые. Ну, этим делу не поможешь.

Он знает, что я пью. Чего уж там скрывать — пью. И он это знает. И пользуется этим.

Надо завязать.

Хорошо знакомое решение. Вот уже три года, как принимаю его время от времени, да что–то толку маловато.

10. ПЕРЕДЫШКА

Дневник убийцы

Гениально! Понимаешь, старушка, просто гениально! Фараоны схватили убийцу Карен! Боженька ты мой, это же со смеху лопнуть можно… Ну и верных же служителей своих ты вознаграждаешь, старина!

Видишь, Джини: не по ту сторону баррикады ты стоишь, с моей стороны лучше — здесь свобода, наслаждение; не та глупая штучка с потираниями друг о дружку, которая у вас в ходу — это не более чем легкая закуска, — нет, здесь можно получить подлинное наслаждение, то, что соприкасается со Злом, Болью, Плотью, — наслаждение открытой кровоточащей раны. Видишь — Бог не любит тебя, Он меня любит и меня вознаграждает!

Они поймали его, поймали убийцу, ля–ля–ля… Утром, когда мы сидели за завтраком, явился тот длинный фараон и сообщил об этом. Джини смертельно побледнела — идиотка, дура толстая, должно быть, вообразила, что он пришел за мной, — и тут сюрприз! Добрая новость! Это сделал один чокнутый парень, у него нет ни дома, ни семьи — случайно забрел в наши края… между прочим, подозревают, что он замешан и в других делах, остающихся не раскрытыми несмотря на всем известную оперативность органов полиции…

Он говорит, что ничего не помнит. Одет в клетчатые штаны, а рубашка испачкана кровью. Очень дурно воспитан: люди видели, как он ногами избивал собаку. Похоже, ему грозит электрический стул, и он его вполне заслуживает: когда человек творит такие ужасные вещи, он должен получить по заслугам — не так ли, дорогуша? Когда фараон рассказал все это, Джини стала еще бледнее, — ты, дорогуша, выглядела не лучшим образом: всматривалась по очереди в каждого из нас, но увидела лишь гладко выбритые щеки, улыбки облегчения на молодых лицах — о, сколько их было! Мама тоже вздохнула с облегчением: разве могла она чувствовать себя спокойно, пока в наших краях бродил такой гадкий садист. Папа, покашливая, сказал: «Прекрасно, прекрасно», а потом, поскольку времени у нас было в обрез, мы поблагодарили фараона (это был лейтенант) и тот ушел. Мы нацепили свои каскетки и лыжные шапочки и уехали. За руль сел Марк. Проехали мимо того фараона — он разговаривал с отцом Карен; папа включил радио.

Ты не оставила мне никакого послания, любовь моя; ты что, почила на лаврах?

Дневник Джини

Сегодня утром явился фараон — тот длинный, тощий, с усами, кажется лейтенант; и — нате вам: они поймали убийцу… Приятная новость, ничего не скажешь! Я внимательно следила за ними, а они, заканчивая завтракать, говорили: «Отлично, не прошло и полгода» и все прочее в том же духе. В какой–то момент мне показалось, что Старк ухмыляется, но он тут же отправился за своим портфелем, а когда вернулся, посмотрел на меня — выглядел он самым обычным образом. Старушка вздохнула. Да, она, надо думать, почувствовала большое облегчение!

Они ушли. Я услышала, как отъехала машина. За рулем сидел Марк, в окно я увидела лейтенанта — прямо напротив дома, — отец Карен размахивал руками и отталкивал его. Вот бедолага: и жена, и дочь…

Я выбежала из дома (без пальто, мне сразу стало холодно): «Месье! Месье!». Фараон обернулся: «Да, мадемуазель?» — «А вы уверены, что это — он? С чего вы взяли, что это именно он?» — «Не бойтесь, он во всем признался; но если вам что–нибудь известно, вы должны рассказать нам об этом». — «И на его одежде кровь Карен?» — «Еще неизвестно, мы ждем заключения лаборатории; не волнуйтесь, я буду держать вас в курсе».

Потом он сел в свою тачку, кивнул мне на прощание и с улыбкой укатил. Очень даже ничего, когда улыбается. Ей–богу, если бы такое было возможно, я сказала бы, что он мне симпатизирует!

Сейчас пойду взгляну, нет ли каких вестей от моего дружка. Утром времени не было подняться наверх. И желания тоже. Хочется закрыть глаза и ждать…

Идиот поганый. Сволочь. Раздавить бы его, морду башмаком в лепешку разбить! Стоп: хватит, успокойся, девочка моя, нацепи–ка лучше передник да займись жратвой в ожидании, пока с тобой сведут счеты. Если бы только эта треклятая кровь могла быть кровью Карен, а все это — дурной шуткой!

О, спасибо, спасибо — мне только что звонил лейтенант: это действительно кровь Карен, о, спасибо; значит, ее убил действительно он, этот Эндрю Как–БишьЕго, ее убил он — ох, все оказалось шуткой, глупой шуткой, а я все это время верила такой чепухе! О–ля–ля, я реву; вечером за ужином сообщу им новость; но что за идиотская игра! Сейчас быстренько ополосну лицо — уже опаздываю.

Дневник убийцы

Это действительно кровь Карен. Ну конечно. Убийца действительно Эндрю. Тайна раскрыта. Браво, Джини, ты выиграла — заставила помогать тебе, но выиграла — хорошо я тебя провел, а? Ты была так довольна, когда торжественно трубила об этом за столом, и мама — тоже, и папа — само воплощение радости и веселья; нынче вечером мы пели, как ангелы. Итак, конец нашей маленькой игре?

Жаль, она здорово забавляла меня. Мы все неплохо позабавились: девчонка из Демберри, Шэрон и все прочие; а потом дураки фараоны все испортили.

Сходи прогуляйся по кладбищу — уверен, что все они повылезали из своих ящиков, дабы отметить хорошую новость. Может, даже заглянут к тебе ночью — распить бутылочку шампанского…

Спокойной ночи, Шерлок Холмс. Спи спокойно — все в полном порядке. Vade retro[3], дурные мысли, — убийца под замком. Аллилуйя, аллилуйя!

Не очень–то мне нравится эта Кларисса: манеры у нее скаутские, глаза вечно опущены, губы поджаты, — в постели она, конечно же, так не ломается… А ты, дружище, что об этом думаешь?

Дневник Джини

Больше ты меня не проведешь. Я слышала, как с четверть часа назад ты поднимался наверх, пока твои родственнички болтали внизу. Пойти посмотреть не было никакой возможности, потому что как раз в этот момент Кларисса затеяла со мной разговор (ей захотелось посмотреть мою комнату). Я убить ее была готова, дубину стоеросовую! А когда я все–таки выглянула, никого уже, конечно, не было.

Все двери в коридоре были закрыты. Я скорей пошла туда. И все прочитала.

Оставила ему такую записку:

«Кончай играть. Ты славно посмеялся, я — тоже, а теперь завязываем. В любом случае Эндрю Как–БишьЕго сознался во всех убийствах, исключая, конечно, смерть Шэрон. Но с Шэрон произошел несчастный случай, и тебе это прекрасно известно, даже если ты и отказываешься поверить в это, потому что ты любил ее, правда? (Последнее я зачеркнула — как если бы пожалела о том, что написала это.) Может быть, теперь мы могли бы встретиться с открытым забралом… если, конечно, стыд за то, что ты наделал, не помешает тебе».

Наконец–то мне выдалась хорошая ночка — ни судорог, ни страха и никакой тебе пушки, — шик, блеск, красота; а он еще думает, что нагнал на меня страху Клариссой — смешно.

Интересно, а мать Карен тоже убил тот псих? Забыла спросить это у фараона.

Да нет, это было самоубийство. Цепочка совпадений. А поскольку он не способен выдержать реальности смерти, то приписывает ее себе; делает вид, будто имеет над ней какую–то власть, изображает из себя нечто вроде Бога; ну а мне сейчас не до этого! В постель, скорее в постель — по части сна мне столько предстоит наверстать!

Внизу какой–то шум. Может, вор забрался? Пойти взглянуть? Нет, ложусь спать.

Пойду, но возьму с собой магнитофон. Пусть хотя бы мой последний вздох будет записан на пленке.

Алло, алло, — до чего же потешно в полночь, когда вокруг тебя падает снег, что–то шептать в магнитофон; нигде ни огонька — забавно смотреть на дом со стороны; я окоченела, в поле зрения — никого; скорей назад — эта маленькая прогулка меня взбодрила, рила, рила, ляля–ля; пою с утра до ночи, пою я что есть мочи; коченею, брр–брр, метель окружила меня, брр–брр, Джини в рубахе ночной воров гоняет во тьме — это вполне в духе Джини!

Скорее, скорее домой; эта дурацкая дверь вечно сама закрывается — но что это с ней? Похоже, ее заклинило… Чертов холод — пардон, господин магнитофон, но холод, куда ни крути, все–таки чертов; откроешься ты или нет, подлая дверь? Похоже… ручка не поворачивается — они закрыли ее на собачку, эти!.. Сейчас мне придется звонить…

Оглохли они там, что ли? Нет, но как же это! Как будто специально! Но, черт возьми, эту дверь хоть высаживай — никто даже не пошевелится!

Мне холодно… Должно быть, минус десять, а я в халате, но, в конце концов… что за дела! Вот, вот, вот вам — это–то их, глухих тетерь, разбудит; сейчас я ее в щепки разнесу, эту дверь; прошу вас: придите кто–нибудь, откройте, прошу вас… Он убил их всех, а меня оставил подыхать на улице: «Сожалею, лейтенант, опять несчастный случай…» Идея: телефон — пойду–ка я к отцу Карен…

Его машины нет на месте, — наверное, опять уехал куда–то. Я уже ни рук ни ног не чую, того и гляди, свалюсь; они должны открыть, они специально затаились; вот–вот потеряю сознание, я так дрожу, что слова в горле застревают; откройте же эту дверь, черти бы вас съели!

Дневник убийцы

Холодная выдалась ночка. Похоже, под дверью скулит и скребется какое–то животное. Бедненькое — в такой–то холод, — бедное маленькое животное! Прощай, Джини.

Дневник Джини

«Вы с ума сошли, Джини, такой тарарам устраивать? (Это сказал доктор, открывая мне дверь.) Мы ничего не слышали, девочка моя; вы знаете, когда все двери закрыты…» — «Но кто закрыл на собачку?» — «Понятия не имею. Ну ладно, поздно уже, спокойной ночи!» — «Спокойной ночи». Старый негодяй! Взять бы его да убить! Прослушала запись, забавно: голос на пленке дрожит… да, забавно… можно сказать.

Пью очень горячий грог. Ну попадись мне тот фрукт, что закрыл дверь на собачку! Я наверняка подхватила грипп.

Чихаю без передышки! Знобит — боюсь, у меня температура; ночка выдалась ужасающая: я вертелась с боку на бок и потела, как корова! Светает; спущусь вниз — до чего же здесь плохо топят!

Дневник убийцы

Слышно, как Джини спускается по лестнице; она кашляет, бедняжка, — должно быть, простудилась; что за странная идея ей взбрела в голову: в метель шататься по улице, — женщины и в самом деле непредсказуемы. ..

Слышу, как она, дорогуша, кашляет — до чего же ее жалко… Хочешь, утешу тебя в своих объятиях?

Джини

Я, дорогуша, не имею привычки спать с ни на что не способными мальчишками; давай–ка ты лучше и дальше будешь тешить сам себя, как и положено в твоем возрасте.

Дневник убийцы

Мерзавка! Вот увидишь, что я с тобой сделаю, увидишь, как крепко я обниму тебя — так крепко, что твой гадючий язык наружу вывалится!

Тебе следует принять какие–нибудь антибиотики: надоело слушать твой кашель, к тому же за столом это вызывает отвращение.

На Рождество я убью Клариссу. Она, когда играет на пианино, открывает рот, и эта вонючая черная дыра вызывает у меня омерзение, мешает сосредоточиться на песне: оттуда несет горячей самкой — совсем как от тебя, дорогуша.

Знаешь что? Проявлю–ка я великодушие: готов поменять Клариссу на тебя. Выбирай. Ты же так любишь делать добро.

Не забудь. В Рождественский вечер. Через четыре дня.

Дневник Джини

Опять за старое! Нет, мне и впрямь уже надоело! Прекрасно знает, что сцапали Эндрю; все–таки любым шуткам должен быть какой–то предел! Я теперь полностью его игнорирую, ничего не пишу. Целый день все только и делали, что носились вверх–вниз по лестнице. На носу каникулы — опять все четверо будут вертеться под ногами. Так или иначе, решено: выслежу его и наконец–то увижу его физиономию — теперь я уже ничем не рискую. «В Рождественский вечер» — сплошная мелодрама, смени пластинку, сынок.

А как быть с Книгой? О, придумала: запишу для него кое–что — совсем чуть–чуть — на пленку… И засуну туда. Сразу же после обеда я демонстративно (тоже трудное слово) поднимусь наверх. И спуститься не успею, как он устремится туда; вот тут–то я вернусь и его застукаю… Если бы из носа так не текло, мне бы, наверное, петь захотелось!

Дневник убийцы

Джини только что поднялась наверх, я видел ее: усмехалась с хитрым видом. Что же ты нам приготовила, Джини? Надеюсь, что–нибудь получше твоей стряпни. Пойду взгляну.

Взгляну, что за ловушечку мне расставила наша домработница. И тем не менее приму кое–какие меры предосторожности. Старого воробья на мякине не проведешь, Джини, а я в этом деле — старый воробей, опыта мне не занимать…

Вот, значит, как… Думаешь, меня это сколько–нибудь задевает, а мне плевать на то, что в данную минуту ты сжигаешь ее, ясно? Плевать; я слышу, как трещат смятые листки, слышу, как пламя сжирает их; Книга, моя Книга, — о, ты не ведаешь, что творишь, и прекрати немедленно это глупое заклинание, Джини, ты покушаешься на мою жизнь, хочешь лишить меня жизненной силы.

Я включил магнитофон и говорю с тобой. Ты слышишь меня? Слышишь мой голос? Ты только что подписала свой смертный приговор, сволочь; твои слова бессильны против меня: я очертил мелом круг, я защищен от них, защищен — noli me tangere[4], — Джини; я тоже знаю слова, способные пройти сквозь стены и разить, словно камни. Ты, идиотка, лишила жизни Книгу и — в то же время — саму себя: это твоя жизнь уходит из вен под треск злодейски разведенного тобой огня, да, ты — злодейка; чувствую, сюда кто–то идет, это ты, да, это ты, я слышу твое дыхание…

Дневник Джини

Он был там! Я едва не сцапала его! Он был там: шептал, склонившись над магнитофоном, я слышала его злобный голосишко психа — он стоял ко мне спиной… Нет, все было вовсе не так, вот как это было:

Я неслышно поднимаюсь по лестнице, слышу шепот — то громче, то тише, — словно два переплетающихся голоса. Сдерживая дыхание, останавливаюсь под дверью, резко отворяю ее и вижу чью–то спину — чью–то спину в меховом манто, и этот кто–то говорит в магнитофон; какое–то мгновение я все это вижу, поднятый воротник манто скрывает опущенную голову, и я думаю: это была Она, Она — ничего другого мне на ум не приходит. Она оборачивается, на ней маска — все происходит так быстро, — смеющаяся маска, какие надевают в канун Дня всех святых.

Я бросаюсь вперед, она — тоже, у меня в руке револьвер, я сжимаю его, но тут происходит невесть что: манто оказывается у меня на голове, я отбиваюсь, не стреляю, потому что револьвер падает на пол, а я тут же получаю удар в живот, причем очень сильный — съеденный обед из желудка перекочевывает в рот, — складываюсь пополам, кто–то сжимает у меня на голове манто; «Я больше не играю, — кричу я, — чур, больше не играю!» Револьвер лежит рядом со мной, чья–то рука поднимает его. Я кричу: «Нет! Нет!» — «Джини? (Голос Старушки.) Джини, где вы?» Меня толкают, я падаю, сбрасываю манто — пушки нигде нет, — бегу сломя голову, спускаюсь по лестнице, останавливаюсь внизу.

Старушка накрывает на стол к чаю, доктор читает газету, Марк включает телевизор, Старк ищет какой–то журнал, Кларк смотрится в зеркало у входа, Джек сидит за пианино — звучат первые аккорды национального гимна. Я задыхаюсь, кашляю. «Джини, на что вы похожи — посмотрите на себя в зеркало, в чем дело?» — спрашивает доктор, глядя на меня поверх газеты, и тут же опять утыкается в свое чтиво.

На какой–то миг у меня возникает ощущение, будто все они улыбаются — смеются себе под нос — надо мной. Я отомщу за себя, черт возьми, обязательно отомщу!

Револьвера у меня больше нет. Он забрал его. Что же делать? Он меня скоро убьет? Да нет, убийца же не он, а Эндрю… Ох уж этот кашель — кашляю не переставая, я нездорова… Снова поднялась наверх — убрать манто. Возле двери висела та маска; я перегнулась через перила, спросила: «Чья это маска?» Они пожали плечами, а я швырнула ее в мусорное ведро. Забрала магнитофон и долго слушала его голос — совсем спятил, бедняга!

Выбросила пепел, оставшийся от книжки: теперь все это никому уже не нужно. Мне никогда не узнать, кто он такой, но с этим делом пора завязывать, ведь в конечном счете главное — чтобы этот кошмар прекратился.

11. ВТОРОЙ РАУНД

Дневник Джини

За два дня — ничего. Мертвый штиль. Они преспокойнейше готовятся к празднику. Купленные книжки я убрала на полку. После Рождества уеду. Не думаю, что он станет разоблачать меня: это тоже была игра, часть нашей игры. Жаль, что разгадки я так и не узнаю. Мне немножко грустно. Может, оттого, что чувствую: этот период моей жизни закончился и мне снова нужно отправляться в неведомые края. А в душе я совсем не путешественница и уж подавно — не образцовая прислуга. Хватит ныть, пойду–ка лучше помогу им все развесить и расставить.

Интересно, почему он больше не пишет. Наверное, для него игра тоже закончилась. На животе у меня синяк — там, куда он ударил, — здоровенный синяк, и он все время болит; что за жестокость… все–таки, должно быть, он немножко не в своем уме…

Хочется начать собирать вещи. Звонит телефон. кто–то снял трубку. Который час? Одиннадцать. Поздновато для телефонных звонков… Интересно, кто это может быть… Пойду узнаю. Пока.

Любопытно. Подружка доктора не вернулась домой. Муж волнуется. Доктор тоже — совсем побледнел, пытается скрыть это, но и слепому ясно, что волнуется.

Старушка что–то бормочет; мальчишкам плевать на все с высокого дерева: Старк смастерил электронную игру, и они просто с ума посходили от радости. Интересно, с чего вдруг эта толстая хрюшка в бега подалась… А, не мое дело.

Странное какое–то беспокойство накатило.

Дневник убийцы

Она не вернулась домой, муж волнуется. Что ты об этом думаешь, дорогой дневничок? Плохо, плохо… Может статься, какой–нибудь подонок решил поразвлечься с ней… У железнодорожного моста, к примеру, под стук колес — никто ничего не услышит, — в таких сомнительных местах не стоит шляться женщинам… Бедным беззащитным женщинам.

Игра, которую смастерил Старк, очень занимательна. Все партии выиграл Кларк, у Марка результаты хуже всех, Джек играет неплохо, но все время отвлекается. Ладно, пойду спать. Предстоит тяжелый денек.

Дневник Джини

Сейчас около трех ночи. Холодно. Я все еще кашляю. Глаза слезятся. Не уснуть: трудно дышать. Завернувшись в одеяло, сижу и думаю. (Сейчас включу магнитофон — так будет легче: руки совсем окоченели.)

О чем же я думаю? Сама не знаю. Сморкаюсь. Ну и звук — можно подумать, у меня горн вместо носа вырос! Внизу кто–то ходит. Наверняка один из мальчишек: попить захотелось. Скоро сяду в автобус и через всю страну поеду к солнцу, куплю себе мексиканскую шляпу и — вперед! Вот это жизнь!

Телефон звонит. Что случилось, почему никто не берет трубку? Не хочу туда идти, не хочу, не в такое же время; сердце колотится, ну вот — кто–то спускается, звонки прекратились; ой, как оно колотится…

Ничего не слышно, — похоже, что–то случилось… «Джини, идите скорее сюда, Джини!» Голос доктора! Что ему от меня нужно в три часа ночи, спятил, что ли! Где мой халат? «Джини, случилось несчастье, приготовьте мне чаю, я должен уехать!» Сам не может его себе приготовить! Где мои б… тапки? Вот они! «Иду, месье, иду!»

Дневник убийцы

Звонил телефон. Сейчас 3.15 ночи. Трубку снимал папа. Я как раз слонялся внизу, едва успел подняться к себе. В комнате Джини раздавался какой–то шепот. Папа позвал Джини, теперь она возится на кухне, а папа одевается, он разбудил маму — та ничего не слышала (принимает снотворные — хоть из пушки стреляй, не разбудишь), она зевает, тихонько его о чем–то расспрашивает, все мы насторожились: случилось что–то плохое, нам последнее время действительно не везет… Вижу какой–то огонек снаружи, он мигает, — должно быть, полиция; неужели папа сделал что–то нехорошее? Бедный папа, если он снова окажется в тюрьме…

Я проходил мимо комнаты Джини, дверь была приоткрыта, я вошел. На столе возле окна лежала тетрадь, я взял ее. Очень поучительная штука — твоя тетрадь, Джини, бедная малышка, бедная идиотка; теперь у тебя больше нет от меня секретов — ни оружия, ни секретов. Что же у тебя осталось? Толстая задница — больше ничего!

Папа вышел из дома. Садится в машину к фараонам; мама и Джини разговаривают, я слышу, что и остальные не спят, — смешаемся–ка мы толпой.

Дневник Джини

(магнитофонная запись)

Я совсем измотана. (Тетрадка моя исчезла, поэтому я говорю в эту штуку.) Спускаясь вниз, оставила дверь незапертой; он, должно быть, воспользовался этим — тетрадка исчезла. Все прочел, знает все, о чем я думала, все, что мне хотелось скрыть, знает все мои планы. Включая дату отъезда. Включая то, за что меня можно упечь в кутузку. Ничего не скажешь — хорошенький вечерок! Он что, дебил ничтожный, никогда не устанет от этой игры? Перейдем к другим новостям — они еще веселее.

Толстуха подружка исчезла. Точнее, ее нашли. За заводскими железнодорожными путями, неподалеку от моста. Она лежала внизу, под откосом, вся переломанная — как Шэрон, упокой Господи ее душу! При ней нашли мое письмо. За доктором приехала полиция. Муж был уже там, а останки, должно быть, перенесли туда на носилках… Может быть, они подумают, что это он ее убил. И это может оказаться правдой. А еще может статься, что она покончила жизнь самоубийством — со страху, от стыда, ну мало ли что: муж, например, все узнал из письма… Господи, сделай так, чтобы ее все–таки убили: не хочу быть в этом виноватой… Но что я такое плету?

Знаю: как раз сейчас он читает мои самые сокровенные мысли. И чувствую себя так, будто меня насилуют, такое ощущение, точно летишь в бездну. Помню, когда была маленькой и папа подбрасывал меня над своей головой, было такое ощущение в желудке… необходимость говорить в эту машинку выводит меня из себя: чувствую себя какой–то помешанной, которая играет в звездные войны… Вернется доктор или нет? С нетерпением жду телефонного звонка — уже пятый час; выпила внизу чаю, а то совсем из сил выбилась.

Сейчас попытаюсь уснуть — лежу в постели, дверь заперта на ключ, оставлю магнитофон включенным и чуть–чуть подремлю… Глупо, но его тихое гудение придает мне храбрости…

Телефон звонит… Телефон… Нет… Это звонят в дверь — иду, иду!

Что еще за шутки? На коврике под дверью лежала маска, которую я выбросила в мусорное ведро. Я принесла ее к себе… Внутри что–то написано (который час? шесть!), никак не прочитать, сейчас включу свет.

«Ну, Джини, твои маленькие исповеди очень интересны… Если бы ты знала, как близко подошла к истине; жаль только, что воспользоваться ты этим не успеешь, дорогуша…

Твой возлюбленный во смерти».

Стоило ради этого будить меня в шесть утра! Доктор все еще не вернулся, наверняка они арестовали его — он ведь был ее любовником, а любовников всегда арестовывают; машина… слышно, как подъехала машина, она останавливается, Старушка просыпается, проходит мимо моей комнаты (узнаю ее шаги — она ходит в шлепанцах), в дверь только что позвонили. Может, доктор забыл свои ключи? Все зашевелились, пойду посмотрю, что там происходит, а дверь на этот раз запру. Дурацкие лестницы: бегаешь по ним без конца вверх–вниз — мне приз уже пора вручать, как в нью–йоркском марафоне.

Дневник убийцы

Они не арестовали папу. Везунчик… Кто–то этой несчастной бабенке послал злобное письмо, и она прыгнула с моста, потому что страх и угрызения совести замучили ее… и папа, конечно же, прочитал письмо и знает теперь, что один из нас трахался с его подружкой и что кто–то другой знает об этом; наверное, он думает, что его выдала мама или эта шлюха Джини… Не стоит ее даже вышвыривать вон — сама уйдет, папа, не волнуйся; уйдет далеко–далеко.

А фараоны сейчас явятся и будут повсюду рыться, искать счастливчика сына, разделявшего ложе отца. А в самом ли деле я правильно поступил, оставив письмо при ней?

Представляешь себе, она вообразила, что я проболтался! И потребовала объяснений: там, в безлюдном местечке, у нас было назначено свидание — ни тебе зевак, ни просто прохожих…

Едва мы начали разговаривать, как она занервничала; я вообще–то намеревался быть любезным, но у меня было не слишком много времени — она схватила меня за запястье, я попытался вырвать руку, она не отпускала; не раздумывая, я ударил ее кулаком в живот; она согнулась пополам, ее вырвало; я ни о чем не думал — лишь о том, что теперь она знает слишком много, знает, что я не так уж мил, как кажется, что я могу сделать больно, очень больно, а этого, как ты прекрасно понимаешь, никто знать не должен — никто не должен знать моего настоящего лица.

Она поднялась, хотела закричать — уже открыла рот; я схватил ее за щиколотки, приподнял — она цеплялась за парапет, но все еще была оглушена моим ударом — и подтолкнул ее… Бум! Огляделся: ни души. Прошел товарный состав с завода, я спокойно удалился: нет ни малейшей опасности того, что она уцелеет, грохнувшись с такой высоты. Но и удовольствия было немного: слишком быстро и… чисто. Мне сразу же захотелось чего–нибудь посущественнее, аппетит разыгрался.

Хочу спросить у тебя, Джини: ты так и не веришь, что это я, да? Думаешь, это тот болван Эндрю Чертекто? Он, бедолага, должно быть, обшаривал труп Карен, надеясь стащить что–нибудь, — святая простота, об этом все знают…

Значит ты, дорогуша, не веришь, что я — единственный и правомочный автор этой ужасающей цепочки убийств? Тогда слушай внимательно, точнее, читай — читай своими маленькими, красными со сна глазками (нашла мою записочку? знаешь, ты ведь открыла очень быстро, едва не застала меня врасплох), читай внимательнее, грязная пьянь, утреннюю газету: завтра на первой полосе там будут давать свежее мясо, могу даже сказать тебе, что одето оно было в розовые брюки в обтяжку. Теперь твой ход. Я сработал на «отлично».

P. S. Как я уже сказал, мне пришлось испытать при этом чувство неудовлетворенности… Не удержался вовремя… Не будь ревнивой, и тебе достанется… Самый смак!

Дневник Джини

(магнитофонная запись)

А–а–апчхи! Черт! Чертов дасморк! Сейчас три часа дня, у бедя течет из доса; сижу у себя, укрывшись пуховиком, и треплюсь в этот чертов багдитофон. Час от часу не легче! Здобит, — давердое, у бедя теппература. Старушка велела бде лечь в постель, я проглотила горсть аспирида — посботриб, что будет!

На этот раз я вообще уже де подибаю, что происходит… Божет, я да гради горячечдого бреда… Утроб вдруг проедулась в восебь, всю дочь бде сдились кошбары — и это после всего, что случилось дочью!

Когда доктор вердулся, все спустились вдиз, физиодобия у доктора была противдая, он объясдил даб, что у его подружки дашли письбо: будто у дее была куча любовдиков и, десобдеддо, ода покодчила с собой, чтобы избежать скаддала.

А его почему вызвали — сокрыто бракоб, — об этоб ди словечка! Бужа оставили да допрос; доктор, похоже, тут вовсе ди при чем, до теперь од, доджно быть, здает, что одид из его болокососов спад с его бюбовдицей… тяжко придется! Потоб доктор пошел к себе даверх — спать, а потоб и бы. А кробе прочего, поедание субасшедшего, да еще это дурацкое Рождество — сил больше дет.

Вспобдила, что утроб, как только встала, сразу пошла посботреть и обдаружила записку сопляка — еще не читала ее, вребеди не было; теперь подятия де ибею о том, кто из дих где, — и напдевать, развлекаюсь теб, что утираю дос… Сейчас прочитаю. Ддеб даже есть де стала — тошдит… Ладно…

Черт! Это невозбождо, дуждо депребеддо заглянуть в газету.

Де хочу, чтобы все это сдова дачалось, де хочу; Господи, пожалуйста, сдедай так, чтобы это оказадось простым совпадением — хватит с бедя, де хочу.

Проклятая дерьбовая газета — себдадцатилетняя девочка, слышишь, Господи: себдадцатилетдяя! с перерезанным горлом, известно ли тебе, каково это, когда человеку горло перерезают? В тюряге была одда девица, ода перерезада гордо своебу бужу, так ода вребя от вребеди орала: «Кровь, кровь, ода так и брызжет, кровь!» — и ее дакачивали успокоительдыби.

Да бертвой девушке были розовые брюки — в газете об этоб пишут, — ей быдо себдадцать, звали ее Джаби, ода работала да заводе. «Садист орудует сдова». Жирным шрифтом. Пишут, что Эндрю, божет быть, отпустят, что полиция дубает, что орудует все тот же тип. Уболяю вас, полицейские: дубайте так, дубайте, да только на этот раз — поживее.

Как же он бог уз дать об этоб до того, как дапечатали газету? Как? Ясно как. До де хочу этого, де хочу!

Если полиция опять придет — расскажу им все. А там уж как Бог рассудит!

Ду разве что в шесть утра потиходьку сбегал за первой же газетой? Ду да, кодечдо так: как только все пошли даверх спать, од вышел на улицу, увидел это и воспользовался случаеб, чтобы дагдать да бедя страху! Ду точдо! Дадо же быть такой дурой! Чуть не попалась, как салага какая–нибудь! Ду вот, так–то лучше… Ибеддо так — идаче и быть де божет. А теперь отдохдеб.

Дневник убийцы

Ну и чудесный же денек! Все вокруг серое, зловеще–серое, густого удушающе–серого цвета — мне очень нравится, когда вокруг становится так мрачно и снег сыплет в порывах ветра. За обедом у папы был странный вид… Он оглядывал нас, и взгляд у него был нехороший. Мы, конечно же исключая меня, не понимали, с чего бы это вдруг; решили, что из–за прошедшей ночи, беспокойства, допроса, учиненного фараонами. А дорогой папочка ломал голову над вопросом о том, кто же из нас поиграл в лошадки с его кобылкой…

Бедный папа… Мама тоже выглядела странно. Чопорно. Должно быть, она что–то подозревает. Тем более что фараоны утром звонили — знать бы, чего они ей наговорили… Бедная мама… У Джини насморк, она беспрерывно шмыгает носом, как замарашка какая–нибудь.

Сегодня утром, едва проснувшись, я слышал, как ты где–то рылась, но знаю, что газету ты не прочла: видел потом ее в библиотеке — она лежала нераспечатанной.

Как тебе мой сюрприз? До тебя дошло, кто здесь Хозяин? Никогда не забывай, Джини: ты живешь здесь для того, чтобы прислуживать нам, удовлетворять наши потребности. Я вовсе не шучу, а кое–что объясняю, но знаю, что ты, как всегда, не придашь этому значения и — опять же как всегда — попадешь впросак.

Если бы ты только не совала нос в мои дела!

Дневник Джини

Слишком поздно!.. Ты забываешь, малыш, о том, что занялась я этим случайно, потому лишь, что ремесло мое не в том состоит, чтобы подтирать дерьмо за чокнутыми детками вроде тебя, а в чем? В том, чтобы грабить старух, вот в чем; я — профессиональная грабительница и специализируюсь на старухах, а не на трупах, ясно?..

Ужасающий вечерок выдался. Сначала я прочла его бумажку. Потом прислуживала за ужином; доктор сидел с неприступным видом, Старушка — словно из морозилки вытащенная. Явилась Кларисса — на последнюю репетицию. Мальчишки пели с большим аппетитом, — что ж я такое плету? — с большим чувством, как ни в чем не бывало; впрочем, убийство семнадцатилетней девочки их никоим образом не касается. Не знаю, о чем ему и писать–то… «Поиграли — и хватит, больше не интересно». Полный идиотизм, ну да ладно, больше ничего в голову не приходит.

Убийца

Полночь. Только что обнаружил твое послание, Джини, — как раз перед тем, как мама вошла к себе; идиотское послание.

О какой игре ты говоришь? Разве жизнь — твоя, Шэрон, Карен, девушки в розовом или Клариссы — игра?

И с чего это вдруг стало тебе неинтересно? Если неинтересно, то почему ты здесь? А не за тридевять земель — гордая собой?

Нет, решительно идиотское послание, нацарапанное какой–то дурищей.

Попробуй–ка лучше помешать мне убить Клариссу.

Вот это действительно забавно.

И прекрати пить. Алкоголь убивает рефлексы. А я, дорогуша, намерен убить не только твои рефлексы.

Тебе нравится, что я называю тебя так — «дорогуша»? А, дорогуша? Подумай–ка, почему я называю тебя «дорогушей»? Что, сдаешься? Потому, что ты — моя невеста! Помнишь Мэри Пикфорд? Ее называли «маленькой невестой Америки»; так вот, ты — маленькая невеста Смерти, это ведь еще лучше, разве нет? Клянусь, в самом деле: все, что я делаю, — ради тебя! Сейчас подсуну тебе под дверь этот листок. (Вообще–то некоторые места в твоем дневнике я прочел по нескольку раз; знаешь, то лету ша, они очень хороши — нужно бы тебе начать издавать свои произведения…)

Дневник Джини

(магнитофонная запись)

Не спится. Все–таки эта история не дает мне покоя… Где–то только что открылась дверь… Кто–то идет. Кто–то Кто–то Кто–то — решено: открываю. Никого. В коридоре — пусто. А я, однако, уверена, что слышала шаги. Он не привидение. Значит, спрятался. Конечно же, спрятался. Но где? Под комодом, что ли? Я непременно должна была его увидеть. Здесь творится что–то ненормальное.

Его просто нет — это единственно возможное объяснение. Я не могу увидеть его потому, что его не существует, — больше это ничем не объяснишь. Просто это — я. Чокнулась и все выдумала. Может быть, даже я их всех и поубивала.

И между тем никого не было. Но с чего я взяла, что он шел именно сюда? Может, в туалет или из другого конца коридора к спальням родителей… Или, может, в стенке растворился. Этакий вездеход. Пойду–ка взгляну. Чего мне терять, в конце–то концов?

Жизнь?

Говорю шепотом, потому что не хочу, чтобы кто–нибудь услышал. Только что заглянула в комнату Джека — пусто. Постель разобрана, а мальчишки нет. Заметила, что и в других комнатах двери не заперты, а приоткрыты; распахивала их одну за другой — никого, все постели пусты, невероятно; а двери комнат доктора и его жены, наоборот, плотно прикрыты, и я не осмелилась их трогать.

Где же мальчишки? Что такое творится здесь по ночам? Наверное, внизу, но спуститься духу не хватает; глупо, может быть, но я боюсь. С другой стороны, это было бы верным способом узнать… Не знаю, что и делать… Сюда идут: внизу раздаются шаги, свет гаснет; они поднимаются по лестнице, я вижу их там; скорее дверь на защелку, они возвращаются, пересмеиваются — что еще затеяли? Проходят мимо моей двери, что–то касается моей ступни — листок бумаги, они подсунули под дверь какую–то бумажку; они или — как знать — он?

Не нравится мне все это. Кларисса… Этого нельзя допустить… Что они делали внизу? Мне нужно уснуть, отдохнуть, ведь у меня температура, нужно придумать какой–нибудь фортель, финт ушами, чтобы спасти Клариссу, и, даже если все это шутка, нужно принять меры предосторожности… Боль в башке с ума меня сведет!

Дневник убийцы

Уверен — ты была наверху, на лестничной площадке. Разве не так, подлая любительница порыться в чужих вещах? Видел, как твоя тень на всей скорости исчезла за дверью комнаты… Почему ты остерегаешься нас, ангел ты мой кухонный? Ну придет же такое в голову! На людях я не опасен, тебе это прекрасно известно. Ты, наверное, совсем потеряла голову и сама не знаешь, что творишь. Сегодня сочельник, нынче вечером забьют индейку, — догадайся, как ее зовут? Индейку зовут Кларисса; уверен, что в ближайшем будущем ты опять придешь в плачевное состояние.

Дневник Джини

Не такое уж плачевное, как ты думаешь, голубчик, потому что я спросила у твоей мамы, могу ли я кого–нибудь пригласить; отказать она не смогла — все вы тут слишком благовоспитанны для того, чтобы отказывать в таких вещах бедненькой служаночке вроде меня; так вот утром, прочитав твою писульку, я кое–кому позвонила, вы были на улице — кувыркались в снегу, а я позвонила…

Помнишь того лейтенанта, немножко тощего и очень вежливого? Я спросила у него, не хочет ли он провести вечер с нами, давно уже заметила, что я в его вкусе (да, да, бывает такое даже с толстухами вроде меня), к тому же он при мне как–то упомянул о том, что нездешний и никого здесь не знает.

Лейтенант ответил, что, к несчастью, будет как раз дежурить, но после ужина зайдет пропустить стаканчик и послушать ваше пение, — похоже, оно того стоит. Вот тебе, сопляк, мой рождественский сюрприз — доволен?

Все это я, сидя в кухне, нацарапала на оборотной стороне листка со списком покупок и сейчас отнесу ему наверх. Приставать со своими приглашениями к несчастному лейтенанту мне было стыдно; он, должно быть, принял меня за нимфоманку… Между прочим, он довольно хорош собой — немножко тощий, но послушай, папа, не могут же все мужчины весить сто кило. А он, по крайней мере, не выпивоха какой–нибудь… К тому же плевать я на все это хотела — как только он выполнит свою задачу… Что же мне надеть–то сегодня вечером? Новый передник? Какая уж тут соблазнительность… Впору вешать на шею табличку: «Хоть кузов несколько и трахнутый, но модель коллекционная, не боится подобных передряг — требуется водитель сорвиголова».

Дневник убийцы

В деревню за подарками мы отправились все вместе… Джини осталась дома одна — все, наверное, перерыла… Ты как следует все перерыла, Джини? Тебе подарка не будет, ты не член семьи. Мы разошлись в разные стороны, каждый покупал по отдельности: ведь неинтересно, если заранее знаешь, что тебе подарят. В одной витрине висела джинсовая куртка с золотыми пуговицами — Шэрон в свое время сказала, что хотела бы получить такую же на Рождество, но Господь призвал ее к себе…

Плевать мне на Шэрон.

Я зашел к оружейнику.

Теперь мы все в своих комнатах — упаковываем подарки. Папа с мамой получат прелестный сюрприз, мы приготовили его нынче ночью.

Прочитал твои глупости относительно лейтенанта Как Бишь Его. С каких это пор полиция в силах помешать садисту орудовать где угодно и как угодно? С тех пор, как ей стала оказывать содействие Джини Воровка? Со смеху лопнешь…

Оружейник продал мне охотничий нож с выдвигающимся лезвием; хорошее лезвие — острое. Очень острое. Ладно, дорогая, я покидаю вас, потому что вечереет, а мне еще нужно много чего организовать… Уже пять! Как время бежит. До вечера!

Дневник Джини

5.30. Только что заскочила туда, чтобы узнать, прочитал ли он мою записку. Прочитал. А я прочитала то, что оставил он. Должно быть, мы едва не столкнулись.

Очень острое лезвие. Смотрите–ка, он якобы вот так вот, среди бела дня, не скрывая лица, явился к оружейнику в местечке, где только что произошло убийство, и хочет, чтобы я в это поверила? Да его в десять минут отыскали бы, нет проблем! Совсем дурехой меня считает. К чему это вранье? Перерою–ка я все у них в комнатах — нужно сменить простыни, вчера времени на это не хватило.

12. УДАРЫ НИЖЕ ПОЯСА

Убийца

Ты рылась в наших спальнях. Перелапала все бумаги, перевернула все вверх дном. И что же ты искала? Ах да, нож! Знаешь, будь ты поумнее, тебе пришлось бы обыскивать вот так одну–единственную спальню, и тогда я бы завел об этом речь лишь потому, что она оказалась бы моей, сечешь?

Ты скажешь, что я не знаю, рылась ли ты у других.

Но разве я ошибаюсь?

Дневник Джини

6.15 — только что поднялась к себе принять капли; под дверью лежала бумажка. Откуда он знает, что я перерыла все спальни? Блефует? Или беспрестанно наблюдает за мной, делая вид, будто разговаривает с другими?

И что еще за сюрприз для предков? Электрический стул, что ли?

Куда запропастились эти капли? Вот они. Вечером буду держать магнитофон при себе. На всякий случай. Хватит болтать, пора вниз.

Дневник убийцы

У всех приподнятое настроение. Елка сияет всеми огоньками, очень красиво. Мама пошла наводить красоту, папа — облачаться в вечерний костюм. За ужином будет отец Карен, супруги Беари с малышом, Кларисса и доктор Милиус… бедняга, после происшедшей (очередной!) трагедии его никак нельзя оставлять одного!

А в чем же буду я? Не стоит раскатывать губенки, Джини, не настолько я глуп, чтобы описывать тебе свою одежду. Выглядеть я буду прекрасно, это уж точно. Мы прекрасно будем выглядеть — и я, и мое лицо. Слышала про такую штуковину, которая забирается в людей и ест их изнутри? Я, может быть, уже потихоньку пожираю тебя, Джини, и прежде, чем ты это осознаешь, ты будешь совсем как я. Разве ты не испытала бы сейчас удовольствия, убив меня?

Мама сказала, что ты будешь сидеть за столом вместе со всеми, потому что Рождество. Мило, не так ли? После ужина мы станем петь гимны. Придет твой фараон. А на десерт — труп Клариссы… Прелестная ночь, священная ночь, блейте, толпы глупых баранов, пастуху на вас плевать, а звезда, которую вы высматриваете в небе, — всего лишь отблеск моего ножа в ваших глазах!

Дневник Джини

(магнитофонная запись)

Пятиминутная передышка. Вот ужас — нос у меня совсем красный! Времени хватит только на то, чтобы принять душ и переодеться.

Сейчас приму душ.

Еще одно послание… И опять все то же самое… Думаю, ему страшно оттого, что скоро придет лейтенант. Надену красное платье — оно хорошенькое, к тому же единственное.

А вдруг он отвлек мое внимание на Клариссу для того, чтобы удобнее было убить меня саму?

Интересно, магнитофон выпирает из кармана? Нет, все в порядке, я — самый элегантный сыщик страны!

Вперед, иначе эта несчастная индейка (настоящая!) сейчас обуглится. Да! Нужно же еще свечей на стол добавить!

Счастливого Рождества! Я в туалете и говорю шепотом. Вечер удался на славу: Милиус и Блинт и рта не раскрыли, похоже, вот–вот расплачутся, плюс к тому уже порядком опьянели. Доктор — чувства такта ему не занимать — все время шутит и травит сальные анекдоты. Мальчишки выглядят шикарно — ну прямо женихи. Старушка, похоже, чем–то озабочена, у нее веки подергиваются. Она столько снотворных принимает… Супружеская пара с малышом — очень милые люди, кроху свою уложили в спальне Старушки, а сами явно любят выпить и повеселиться. Я немножко пьяна, поэтому хочется писать!

В какой–то момент мне показалось, будто за мной наблюдают; я обернулась, но никто на меня не смотрел… Икота напала. Но в промежутках между икотой и соплями из носа я, можно сказать, весьма сексуальна!

О! Я ведь так и не рассказала о сюрпризе! Том, который приготовили мальчишки!

Движущиеся ясли с Иисусом и всем прочим — волхвами, быком, играет музыка, и все это шевелится; они сами их смастерили; возились, должно быть, часами напролет. Их–то они и варганили, а я–то думала, что они там с дьяволом якшаются! Звонят, — должно быть, лейтенант; тысяча чертей, скорей — я уже внизу…

Дневник убийцы

Веселого Рождества! Веселого Рождества всем! Я выпил шампанского, и у меня кружится голова. Самое время нацарапать записочку! Все прекрасно. Пришел фараон, и Джини вовсю крутит хвостом. Кларисса все время разевает свой большой рот. Гости принесли малыша, он спит наверху… Папе с мамой очень понравились ясли — неплохая идея, правда? Писать, опершись на стену, трудно. Пойду смешаюсь в общей куче. Главное — быть незаметным.

Дневник Джини

(магнитофонная запись)

Вечер в конечном счете получился замечательный. Лейтенант, Боб, Сисси, доктор и Старушка играют в карты, а Милиус с Блинтом продолжают надираться.

Кларисса и мальчики забавляются компьютерными играми, а я пошла причесаться (теперь это называется «причесаться» — я и расчески–то увидеть неспособна); подношу микрофон к самым губам и — хоп! Мы все действительно порядком напились, даже мальчишки, — все время гогочут, говорят глупости и ходят туда–сюда. Из–за того что сегодня вечером они одинаково одеты и причесаны, Кларисса без конца их путает, и это всех смешит. Они много пели, и — ничего не скажешь — просто великолепно. Жаль, что на меня икота напала…

Никак не могу поверить в то, что это тот же самый дом — совершенно нормальный дом, в котором живут нормальные люди, которые шутят самым нормальным образом! С мерзким ощущением того, будто я угодила к людоедам, покончено.

Ну, пап, до чего же ты сумел нагнать на меня страху этой сказкой про девочку, угодившую, сама того не понимая, к людоедам, а они откармливали ее, чтобы съесть… Я не хотела, чтобы под конец ее съели, но ты говорил: «Так уж случилось». Все, иду опять туда, а то сейчас все решат, что мне стало плохо. Ой, ой, все вокруг качается, право руля, лево руля, полный вперед! It's a long way to Tipperary, it's a long way to go…[5]

Дневник убийцы

Тошнит.

Джини пьяна в стельку — вижу, как она раскачивается из стороны в сторону. Мы играем в загадки, и она думает, что я пишу, чтобы отгадать; нет, Джини, я пищу, как всегда, тебе… Мне слишком жарко, тошнота одолевает, мы много пели, это было прекрасно, а теперь Кларисса прижимается ко мне и улыбается, пьяная, — и она туда же; забавляйтесь в свое удовольствие, пользуйтесь случаем, я приготовил вам сюрприз… Ко мне обращаются, я должен ответить. Не ошибиться бы, отвечая.

Дневник Джини

(магнитофонная запись)

Так уж вышло — миль пардон, милорд, куда запропастилась крышка от этого сортира? Ну, слушай, паршивый магнитофон, слушай же, Джини рапортует: все прекрасно, милый юнга, лейтенант положил на меня глаз… Ну и морда у меня — ужас, что за морда — брры! В этом языке слишком много слов, мадам! Конец связи, иду опять в гостиную — они там как раз опять ликерчик разливают; не забудьте обо мне, мальчики, спешу к вам!

Дневник убийцы

Все собираются по домам, уже поздно, мы устали. Клариссу решили проводить. Как же тебе везет, Кларисса. Слышу, как гости пошли за своим малышом, все собираются. Который час? Должно быть, уже очень поздно; гости наверху шумят, слишком шумят — зачем столько шума из–за какого–то паршивого младенца?..

Дневник Джини

(магнитофонная запись)

Всем пора, гости встают, надо идти наверх за прошкой… за крошкой. Ужас, ничего не вижу, это все, алкоголь, все кажется черным, никому дела до меня нет, но кто–то на меня смотрит — я чувствую это, — кто–то хочет мне зла. Кларисса, Кларисса, подойди ко мне, все меня бросили, кажется, я в коридоре: пахнет пальто, я упала в кучу пальто, мне нужно в другую сторону…

Что они там делают, почему такой шум? Будто стадо слонов; они кричат, да, они кричат — с ума посходили!

Уже так поздно, эй, не надо кричать, не надо больше шуметь! Слышите? Замолчите же! Они не слушают меня, совсем ничего не понимаю, повеселились вволю, а теперь… нужно протрезветь, я должна себя… должна начать видеть, хочу видеть; полный мрак, он может схватить меня, сделать со мной все, что угодно; нет, не касайтесь меня, оставьте меня, я все расскажу, все записано на пленку, полиция, полиция!

Говорят про малыша… про малыша? Малышу плохо; мне тоже плохо, малыш, ох, что они говорят; но это ложь, никакой не несчастный случай, здесь никогда не бывает несчастных случаев, никогда… Малыш упал, разбил голову, о, горе — у малыша разбита головка! Все мечутся, меня толкают. «Алло, алло!» Кто–то кричит «Алло?» — это доктор; какая–то женщина плачет — в порядке вещей, у нее ведь малыша разбили. А малыш почему не плачет? Должен плакать, если ему плохо, я–то ведь плачу, а я вам не малыш.

Я ВАМ НЕ МАЛЫШ! Помогите мне выбраться из темноты, где здесь выход? Женщина воет, не упасть бы, я упаду, если отпущу эту стену, падаю, сирена, я слышу сирену, глазам больно — свет, свет на кафельном полу… я в ванной! Прекрасное умозаключение, Джини, черт тебя возьми, где этот б… кран с холодной водой?

Мне лучше, вижу уже почти нормально, только в глазах все троится, но зато вижу. Страшно открывать дверь: эти крики меня пугают. Мозги у меня уже протрезвели, только тело продолжает раскачиваться тудасюда; где лейтенант? Чего я ему наболтала? Сирена — «скорая»; «скорая» приехала за малышом; я должна открыть эту дверь, должна пойти и разоблачить его.

Дневник убийцы

Скатертью дорожка! «Скорая» увезла малыша. Лейтенант велел нам подписать показания: Джини (да, старушка, тебя собственной персоной!) обнаружили в туалетной комнате, за дверью, в бесчувственном состоянии, от нее несло перегаром. Мама сказала лейтенанту: «Боже мой, лейтенант, лишь бы только не оказалось так, что ей вздумалось взять младенца на руки и она уронила его…»

Лейтенант посмотрел на нее и ничего не сказал. Отец молокососа поднял голову — у него были красные глаза, щеки уже покрылись щетиной, ну прямо кино. Все они уехали в больницу; у малыша, безусловно, перелом черепа, — должно быть, он довольно крепко стукнулся о спинку кровати; с этими детьми нужен глаз да глаз.

Ты, Джини, конечно же, попадешь под следствие: не слишком–то умно было убивать младенца при таком сборище народа. Особенно, если полиция получит кое–какие странички твоего дневника… Знаешь, те, на которых ты рассуждаешь о себе, о раздвоении личности… Предупреждал я тебя…

И все–таки дам тебе еще один шанс. Даю тебе время до завтрашнего вечера на то, чтобы меня разоблачить. Но это и вправду последняя отсрочка!

Дневник Джини

Утром звонили из комиссариата: меня вызывают туда в два часа. Старушка пришла растолкать меня, потому что я спала. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять: похоже, меня обнаружили в ванной — я звала на помощь и билась в дверь, тогда как она открывается на себя… Малыш сегодня утром умер, об этом в полдень со зловещим выражением лица известил нас доктор, с подозрением глядя на меня…

Сегодняшнюю ночь я помню плохо: какие–то куски воспоминаний, а между ними — черные провалы. Прослушала пленку, и все стало урывками всплывать передо мной; эта запись… это просто чудовищно. Такое ощущение, будто в голове молот стучит — допишу поскорее и пойду прилягу.

В полиции мне задали сто тысяч вопросов. Лейтенант был там — очень смущенный, и я сделала вид, будто не замечаю его. Вероятно, на данный момент они ничего не обнаружили; думают, что это — всего лишь несчастный случай, который вполне мог произойти по вине такой бабы, как я. Поклялась, что наверх не поднималась и не видела, чтобы туда поднимался кто–нибудь другой. Но они точно мне не поверили. Все время твердили, что я должна попытаться вспомнить, что после этого мне станет легче. Я не знала, что и делать. Абсолютно не помню, чтобы я поднималась по лестнице. Да и зачем? Господи! А если я?.. Ведь так напилась… Нет, это исключено! Не понимаю, почему они так уверены в том, что это сделала я.

У толстого фараона я спросила, не считает ли он, что труп за трупом в нормальной семье — это в порядке вещей. «Вряд ли…» — сказал он, глядя на меня. И ничего не добавил. Может, не так уж они и глупы, как кажется…

Мне запретили выезжать из города.

Убийца

Джини–Гнилая–Доска–в–полночь–во–вторник–умрет…

Хэлло, дорогая, как дела? Никаких нежных записочек нынче? Слишком увлеклась трепотней с лейтенантом? Увы, трижды увы, ангел мой, — похоже, тебя видели в тот момент, когда ты поднималась к бэби. Твои милые друзья фараоны получили анонимное письмецо. В нем говорится, что я видел, как ты поднималась на второй этаж, где пробыла добрых десять минут, и возвращалась оттуда с каким–то странным видом; но я не хочу называть себя, так как боюсь, что, охваченная манией убийства, ты можешь и на меня наброситься. Так славно состряпано — сам едва не прослезился! И все это отпечатано на пишущей машинке, которая стоит в муниципальной библиотеке.

Лейтенанту, может быть, и удастся когда–нибудь до меня добраться, но ты, куча грязного тряпья, уже будешь лежать так глубоко, что ничего об этом и не узнаешь — так и не услышишь моего имени. Догадалась, как я намерен убить тебя?

Восемь часов, сейчас мы будем ужинать; слышу, как Джини зовет нас: «Пора за стол, сейчас все остынет». Сама она тоже скоро остынет! По–моему, у меня потрясающее чувство юмора. Я ведь очень тебе нравлюсь, Дорогуша? Ты так давно обхаживаешь меня, что могла бы уже в этом признаться…

Дневник Джини

Нужно отдохнуть, успокоиться, вечно мне не хватает покоя — вечного покоя, сказал бы он, а его его… бумажка под дверью. Каких–нибудь три минуты назад ее там не было, в этом я уверена; пойду взгляну.

Башка болит, не хочу больше играть в эти игры, хочу вернуться к себе — все равно куда, куда–нибудь в другое место; хочу, чтобы все это прекратилось, хочу, чтобы младенец воскрес. Зло, которое здесь творится, просто невыносимо; как могло случиться, что я оказалась один на один с таким злом, кошмаром, подлостью и грязью, — или все это некая кара и я заслужила ее?

Не могу я заслуживать такой участи. Не за пару же побрякушек да горсть монет на меня такое свалилось; пожалуйста, избавьте меня от этого…

Час моей смерти близится. А я ничего не могу поделать. Даже моря так и не увидела. Я…

Джини, куда тебя понесло, что еще за представление? Ты не умрешь, Джини, довольно, хватит ломать комедию; не хочешь умереть — и не умрешь. Будешь жить, девочка моя, и еще слямзишь у них все денежки да поплывешь прямиком на Багамы!

Пора вниз на ужин.

Убийца

Джини была мрачной сегодня вечером. У нее грустное личико. Ужин тем не менее оказался вполне пристойным.

У нас новые пижамы — белые в голубую, лазурного оттенка, полоску, так что я, принимая во внимание мои обагренные кровью руки (дивной, пролившейся по моей воле кровью), выгляжу очень празднично — как национальный флаг! Благослови Господь нашу отчизну и ту кровь, которой я окроплю ее плодородную землю!

Новая пижама мне очень нравится.

Нужно подготовить все как следует. Никак нельзя дать маху. Понимаешь, Джини, на сей раз — либо ты, либо я…

До чего же глупо было покупать этот револьвер.

Если в тот самый момент, когда ты будешь читать эти строчки, ты откроешь дверь, тебе будет сюрприз…

Дневник Джини

Лжец! Он явился и подсунул свое послание мне под дверь, я обернулась — как раз ночную рубашку надевала, — увидела листок, подняла его… В конце он написал, что я должна открыть дверь — тогда будет сюрприз; я поколебалась–поколебалась да и открыла — открыла нараспашку, но ничего не было, кроме темноты да ночи; разве что… разве что сам он стоял в этой темноте и, слившись с нею, смотрел на меня. Я с размаху захлопнула дверь и заперлась на ключ…

Чувствую себя плохо: вся в поту, голова кружится, — наверное, из–за джина; внизу я выпила стакан, но это было просто необходимо — не могу больше, выпить непременно нужно было.

Когда они ужинали, зазвонил телефон. Звонили фараоны: завтра утром я должна быть у них.

13. ВНИМАНИЕ!

Дневник Джини

Неужели это моя последняя в жизни ночь? Последняя ночь, когда я жива? Я часто думала о приговоренных к смерти, которые вот так же, не имея возможности изменить что–либо, ждут; то есть даже если они очень сильно хотят что–нибудь сделать, это уже невозможно, все кончено… Наверное, есть какое–нибудь слово, которое вмещает в себя все это: невозможность вернуться назад, невозможность сбежать, все изменить, и ты в плену… у самого себя, обстоятельств — настоящий пленник пространства, собственного тела…

Даже если все это и кажется мне беспредельно глупым и я хочу уйти — слишком поздно; это предопределено — чему быть, того не миновать. Как в кино: с одной стороны едет поезд, с другой — на рельсах застряла машина; одно налетает на другое — и это точно так же: тянется издалека, но день настал — и ничего не поделаешь.

Он, что ли, из моей же пушки меня убить хочет? Глупо, никто никогда не поверит, что это несчастный случай… Разве что? Ну да… Сволочь, вот сволочь — но с чего бы вдруг мне себя убивать? С чего бы человеку вдруг убивать себя? Прекрасно знаю, с чего: с того, что он убил младенца — не умышленно, просто потому, что был пьян, — так, да? Угрызения совести? «Угрызения совести довели ее до безумного состояния, и она покончила с собой…»

Стало быть, я нигде не могу чувствовать себя в безопасности, и менее всего — у себя в комнате. С другой стороны, не может же он высадить дверь. Довольно подозрительно: самоубийца взламывает свою собственную дверь…

Убийца

Джини мне больше не пишет. Джини со мной больше не разговаривает. Джини дуется на меня… Дуешься, колбаса раздутая? За все свои грехи ты скоро поплатишься — за нанесенные оскорбления, совершенные святотатства, презрительные взгляды. Семья наша очистится, отмоется, и не будет больше желающих схватить меня…

Это тебя повесят… Знобит, — наверное, схватил насморк. Мерзкая у тебя сейчас физиономия, Джини: под глазами — огромные темные круги; физиономия дурной женщины, которая повеселилась как следует; ты хорошо повеселилась, Джини? Ты разбила младенца?

На что ты рассчитывала? Думала, я буду сидеть сложа руки и вежливо дожидаться, пока ты прекратишь свои жалкие происки? Я — Хозяин, и в этой игре водить буду я.

Интересно: ты спишь? Пойду посмотрю, спишь ли ты… Или пишешь? Нашептываешь в магнитофон? Интересно: ты пьяная?

Дневник Джини

Слышно, как открывается какая–то дверь. В коридоре темно. Оно идет сюда, дышит… В дверь постучали. «Кто там? Это вы, доктор?» Молчание. А я уверена, что ко мне кто–то стучал. Быстренько открыть, выглянуть… Опять послание! Ну и разобрало же его; пристал как банный лист — не можешь ты без меня, что ли? «Интересно: ты спишь… интересно: ты пьяная?» Вот тебе радости–то было бы, окажись я пьяной, сволочь ты чокнутая!

Забыла ключ в двери повернуть… вот так, теперь даже если он станет звать меня, — не отвечу; куда подевалась эта дурацкая авторучка? Стаканчик джина, один–единственный, — где бутылка?.. Глоток, всего один глоток — это помогает; обжигает, но помогает.

Мысль. Надо перейти в контратаку.

«Я убью тебя, сопляк; убью завтра же вечером, до полуночи; все обрадуются, когда ты умрешь».

Еще одна мысль: оставлю записку в коридоре — он выйдет, возьмет ее, а я его увижу и разобью бутылку о его башку… да, точно: спрячусь в туалете, дверь оставлю приоткрытой — он так уверен в себе, — я его поймаю! Живо — вперед.

Хэлло, Джини, твое здоровье!

Это не я писала. Это написано на бумажке, которая лежит у меня на кровати.

Он был здесь. Был здесь, лапал мою постель, мои вещи, пролил на мое платье джин — нарочно; и так быстро! Дух он, что ли, а не человек?

А все получилось вот как. Я вышла в темноту. Свет зажигать не стала — на случай если он подстерегает меня с пушкой в руках… Записку положила на комод. (Я знала, что он не покажется до тех пор, пока не услышит, как закрылась дверь и повернулся ключ в замочной скважине.) Иду в туалет, тяну на себя дверь, поворачиваю ключ — ничего…

Потом приоткрывается какая–то дверь, я слышу его, начинаю тихонечко поворачивать ключ, тут вдруг еще одна дверь открывается, шаги, кто–то вертит ручку на двери туалета: «Тут кто–то есть?» (Голос доктора.) — «Да, это я, Джини». Он ждет под дверью, слышно, как он сопит и явно нервничает; я спускаю воду, выхожу: горит свет и — никого, кроме доктора. Говорю: «Добрый вечер, доктор». — «Добрый вечер, Джини», — с суровым видом отвечает он, проходя мимо в полосатых кальсонах. Разумеется, все остальные двери крепко заперты, а записки на комоде больше нет. Моя комната оставалась открытой, и он был здесь, лапал своими грязными руками все подряд. Зачем он загубил мое платье?

В чем же я завтра пойду к фараонам? В новой половой тряпке, что ли?

Спать больше не хочется, опять тошнит: джин наружу просится. Я не совсем в себе, совершенно измучена, но все это беспрестанно крутится в голове — как то колесико с белкой, которая должна бежать и бежать, чтобы не сойти с ума и не искусать саму себя.

Убийца

Теперь я получаю меньше удовольствия, чем прежде. Когда убиваю, испытываю не больше того, чем когда был мальчиком. Не чувствую больше этого… этого самого, просто впадаю в ярость, сильную ярость: мне нужно их убивать, нужно избавиться от них, иначе возникает такое ощущение, будто я задыхаюсь — все время задыхаюсь, как если бы на мне был слишком тугой воротничок, понимаешь?

Но с тобой — другое дело; когда увижу, как ты умираешь, то испытаю наслаждение — слишком долго я ждал тебя. Ты надеялась, что я привяжусь к тебе, полюблю тебя и пощажу. Ты хотела соблазнить меня, взять надо мной верх, навязать мне свои законы, но я не дитя и не буду тебя слушаться — ни за что!

Как глупо, должно быть, ты чувствовала себя, когда папа пошел в туалет! В твоей комнате пахнет грязной коровой, от тебя воняет, от одежды твоей воняет, твое платье воняет джином. Я забрал магнитофон, чтобы послушать, чего ты там наболтала. Скоро верну его, чтобы ты могла записать на пленку то, что будешь чувствовать перед тем, как подохнешь как бездомная собака. Бедная моя малышка Джини, тебе ведь очень хотелось бы, чтобы я занялся с тобой «этим», правда? Может быть, если ты будешь вести себя очень хорошо, может быть, и займусь — пока ты будешь умирать…

Дневник Джини

Только что заметила, что он забрал магнитофон.

Наверное, уже очень поздно… Да, два ночи, а в семь я должна встать; надо бы лечь в постель, надо бы вести себя благоразумнее; но к чему ложиться спать, если завтра вечером тебе предстоит умереть?

Какой–то шум в коридоре — беспрерывный адский шум, — не хочу его слышать, он похож на шепот, кто–то шепчет, этот кто–то, похоже, болен; любопытно: неужели только я слышу это? Этот кто–то, наверное, пьян… Голос, манера говорить мне знакомы; плохо ему стало, что ли, прямо в коридоре? Надо выглянуть — вдруг там кто–то умирает, он, может, их всех уже поубивал?

Его мать? Женский голос — стонет и причитает; но неужели никто так и не выглянет? Прямо у меня под дверью… пение сирен. Папа частенько рассказывал мне байку про пение сирен. Не хочу слушать, я… Но это же мой голос! Это я говорю под дверью, я, и я жалуюсь… не надо, чтобы другие это услышали.

Ну вот, это был магнитофон, я получила его назад; он, наверное, прослушал все записи; тут и очередная бумажка лежит…

Ты вдоволь повеселился, слушая, как я страдаю, урвал хороший кусок удовольствия, сидя там, в своей комнате, в одной из этих комнат, — стоило мне распахнуть все двери одну за другой, и я увидела бы, как ты сидишь в своей полосатой пижаме и пишешь, увидела бы твое мерзкое бледное лицо, твою настоящую улыбку, настоящие глаза — оттуда, из одной из комнат, твои безумные глаза глянули бы на меня; ты веселился, слушая мои плач, мой пьяный бред… Он словно изнасиловал меня — точно так же, как когда забрал мой дневник; так хочется убить его, страшно хочется убить.

Я очень рада, что магнитофон снова у меня. Становится легче, когда говоришь вслух, слышишь свой голос, свои мысли; совсем другое дело, — это вам не сидеть взаперти в собственной голове и воображать невесть что.

14. РЕШАЮЩИЙ УДАР

Дневник Джини

Валит снег. Тоннами. Небо низкое, серое, зловещее. Темнотища. Черкну пару слов — и вниз. Холодно. Спать хочется, голова болит, нервы взвинчены. Спала плохо, прыгала с боку на бок, — сколько же времени прошло с тех пор, как я могла спокойно спать? Слышу, Старушка уже ходит. Пора.

Дневник убийцы

Падает снег. Крупными хлопьями. Еще темно, но уже светает; холодно. Слышно, как завозилась Джини, и мама тоже, — спускаются в кухню. Сейчас оставлю Джини записочку:

«Доброе утро, Джини. Видела, какой снег валит? Прекрасный день для того, чтобы умереть! Словно небо ткет тебе свой снежный саван… Видишь, я делаю поэтические успехи. Ты любишь меня? Когда будешь в комиссариате, не забывай обо мне и моли Бога о том, чтобы тебя упрятали в тюрьму…

Пока».

Дневник Джини

8.45: собираюсь идти в комиссариат.

Мальчишки спустились вниз к восьми. Десять минут назад, вернувшись к себе, я нашла под дверью записочку. Значит, он преспокойно сунул ее туда, прежде чем пойти завтракать. Они жрали блины с вареньем и все вокруг заляпали — едят, как животные; можно подумать, они с голоду подыхают; с вымазанными красным вареньем ртами они смахивали на изголодавшихся людоедов — отвратительное зрелище. Особенно Кларк — как будто двое суток и крошки во рту не было: проглотил шесть блинов, отправился в сортир, а потом еще шесть навернул! Или у бешеных психов еще и аппетит ненормальный?

Не знаю почему, но я чувствовала что–то враждебное, хотелось убежать сломя голову — швырнуть посуду прямо на пол и спастись бегством.

Конечно, он думал обо мне, и я, конечно, это почувствовала; я ощущаю его ненависть, желание сотворить зло, причинить зло мне; чувствую, как он везде рыскает и подсматривает, как думает о таких вещах… Господи, сделай так, чтобы меня упрятали за решетку, — пусть до конца дней своих я буду сидеть в тюряге, только вызволи меня отсюда!

Мальчишки меня зовут: собрались уходить, доктор вывел машину из гаража — пора. Его послание я разорвала и бросила прямо в коридоре: плевать мне на все, в конце–то концов. Порядок — иду, иду!

Дневник убийцы

Мы отвезли Джини в деревню, к фараонам. Пока папа вел машину (медленно — из–за гололеда), я смотрел на Джини, она была очень бледной, — наверное, так и не оправилась после смерти малютки.

Она — как и все прочие мамки–няньки: на малышне у них свет клином сошелся. Убивай хоть полгорода, но не смей трогать невинного младенца с невидящими глазками и отвратительным слюнявым ртом.

Воистину люди ничегошеньки не понимают: уверен, что поймай они меня — за младенца мне пришлось бы ответить в большей мере, чем за все остальное, хотя это преступление — единственное, совершенное со скуки, из чистого принципа!

Папа выглядел мрачным. За всю дорогу и рта не раскрыл. А мы болтали о том о сем: о погоде, футбольном матче, об учебе, которую предстоит возобновить; Джек рассказал байку про своего преподавателя по классу фортепьяно — довольно грязную байку, — Джини не сводила с него глаз: все пытается что–то понять, бедняга…

Марк казался озабоченным, просматривал какие–то досье. Кларк показал нам фотографии своей команды, на которых он паясничает с мячом, — мы очень смеялись. Старк решил купить новый компьютер — поговорили о ценах и тому подобном; только папа и Джини молчали. Может, папа грустит оттого, что его подружка умерла?

Сейчас полдень. Я в ресторане самообслуживания, ем взбитую яичницу. Люблю бывать в городе. У здешней подавальщицы вульгарный вид: юбка слишком короткая, коленки грязные; она улыбается мне — рот у нее красный, жирный; девчонки вечно на мне виснут — такая скука. Я не смотрю на нее — пишу, напустив на себя сердитый вид.

В окно мне видно комиссариат. В час мы должны будем забрать Джини, если все закончится. Если нет — папа отвезет нас домой. Полчаса назад папа пошел в комиссариат узнать, как там дела.

Эта подавальщица действует мне на нервы, ж… этакая. Я сейчас склонен говорить грубости, хотя маме это и не нравится. Нужно следить за собой, на меня накатывают прямо–таки приступы грубости и злости, как если бы зубы резались — так и изгрыз бы все вокруг.

Подавальщица принесла сдачу, коснулась моей ноги — я быстро отстранился: не люблю, когда меня трогают. Не перестает пялиться на меня, — наверное, вообразила, что я сейчас начну приставать, потому что на ней обтягивающий пуловер… Дура несчастная, я не такой, как остальные! В упор не видит, что я не такой, как остальные, хочет, чтобы я показал ей, на что способен — вот чего она хочет. Нет, не сейчас, сейчас слишком опасно, нужно выждать, чуть–чуть выждать: когда Джини будет мертва, все станет проще. Тем более что у них есть Эндрю. Когда они казнят его, будет лучше, спокойнее.

Только что Джини с папой вышли из комиссариата, направляются к машине — пойду к ним.

Дневник Джини

Подумать только: он сунул мне это в карман пальто, значит, сидел рядом со мной? В машине я была между Марком и Джеком, а потом шла между Старком и Кларком — они тоже вполне могли сделать это: у пальто карманы большие…

Кроме того, мне скоро предъявят обвинение в непреднамеренном убийстве.

Я сунула им в нос свои фальшивые документы. Но думаю, они быстренько разберутся что к чему. Нужно линять отсюда. Лейтенант был очень расстроен, сказал, что он на моей стороне, но его начальник уверен, что виновата я. Поскольку все это они считают несчастным случаем, то пока не сажают меня, собираются снова всех допросить — как знать… ведь пьяны были все. Он рекомендовал мне какого–то адвоката, городского. Будто какой–то болтун адвокатишка способен вытащить меня из этой истории!

Значит, он был в ресторане самообслуживания. Ресторан стоит на площади, справа. Джек пришел слева, а три минуты спустя оттуда же явился Кларк, ровно в час дня. А потом с другой стороны площади показался Старк с кассетником в кармане и наушниками на голове, и — откуда–то сзади — прибежал Марк с портфелем в руке. Никто из них не пришел со стороны ресторана, — должно быть, прежде чем присоединиться к нам, он сделал крюк.

В машине Джек говорил об учебе, лекции у него закончились в 12.30, значит, он не мог быть в полдень в ресторане.

Старк ходил по магазинам. Потом был на катке — взял билет на 11.30. Это я запомнила потому, что он сказал, что билет у него был на двухчасовое катание, — оставалось неиспользованное время, очень глупо, что нельзя брать билет на меньшее время… Но я не видела ни билета, ни времени окончания, на нем указанного.

Марк до последней минуты сидел с клиентом. Проверить никак невозможно. Доктор был в комиссариате, и это снимает с него подозрения. А что до этого борова Кларка, то он сказал, что из–за назначенного на воскресенье матча тренировка затянулась, но и тут можно верить лишь на слово.

А потом, если он и написал, что был в ресторане, это еще ничего не значит. С таким же успехом он мог стоять на углу улицы или сидеть в общественном туалете.

Дневник убийцы

На обед была говядина с морковью, которую приготовила мама, — очень вкусно, в кои–то веки как следует прожаренная, не то что у Джини — у той мясо вечно сочится кровью.

Джини скоро предъявят обвинение, об этом сказал папа, пока она открывала дверь, а мы еще стояли возле машины. Папа рассказал об этом быстро, шепотом. Все из–за анонимного письма. И что это, хотелось бы знать, за лжец наплел такого…

Дневник Джини

Я спросила у лейтенанта, получил ли он анонимный донос. Он смутился: «Следствие идет своим чередом…» — «Но что вы думаете — кто мог это написать? Прошу вас, скажите, вы даже не представляете, как это важно для меня!» (Он, бедняга, совсем покраснел: я тянула его за рукав.) — «Знаете, вы ведь действительно были очень пьяны». — «Скажите мне, кто он, скажите — и я все вам объясню».

Вошел капитан. «Я позвоню вам, — шепнул мне лейтенант, — позвоню, как только смогу, положитесь на меня».

Жду.

Когда я была маленькой, часто представляла себе, что если мне когда–нибудь придется что–то доказывать людям (полицейским, врачам, пожарникам) ради того, чтобы спасти кого–то любимого (чтобы ускорить дело, чтобы мне позволили увидеть его), то я сделаю все, что угодно: засяду в какой–нибудь конторе, отказываясь уходить, буду орать, биться до тех пор, пока до них не дойдет… а теперь нужно спасать собственную шкуру, а я ничего не делаю.

Телефон. Может быть, лейтенант. Кто–то снял трубку. Пойду посмотрю.

Дневник убийцы

Телефон. Кто–то снимает трубку. Слышно, как спускается Джини: бум, бум, бум — шествие слонов по лестнице. Внизу какой–то разговор. Может быть, нам тоже нужно спуститься? Джини идет назад. Проходит мимо моей двери. Входит к себе. Не терпится — до самого вечера еще ждать. Ладно, проверю все еще раз.

Дневник Джини

Звонил отец Шэрон. Разговаривает с доктором. У доктора смущенный вид.

Приняла решение. После ужина иду в гараж и сматываюсь вместе с их тачкой. Завтра буду уже далеко. Раз уж мне светит тюряга, стоит попытаться вывернуться. Если я буду ехать всю ночь, есть шанс на рассвете попасть в самолет и удрать куда угодно.

Но на какие шиши? Джини, для чего у тебя голова на плечах — думай, скотина!

Доктор прячет бабки в ящик комода, где лежат носки. (Обалдеть, до чего же люди любят зарывать бабки в нижнее белье.) Нужно стянуть эти денежки и — привет, друзья–приятели… А он оставляет ключи от машины в шкафу, где висят другие ключи? Кажется, да. Пойду вниз — надо проверить. Собрать сумку. Взять минимум вещей.

Главная проблема — он. Сбить его с толку. Но он, конечно же, подозревает, что я не собираюсь ждать, как ягненок, которого намерены принести в жертву. И будет безотрывно за мной следить. Выкинуть какой–нибудь фортель. Заставить его заподозрить что–то другое?.. Нужно подумать.

Убийца

Мне скучно. День какой–то длинный. Снег идет все сильнее и сильнее. Хороший снег — скрывает все следы. Если бы ты решила сбежать, Джини, по такому снегу ты могла бы далеко уйти, прежде чем твои следы отыщутся. Но в лес тебе не сбежать, ты ведь женщина, и твой удел — поезд, автобус, самолет, машина… машина…

Неужели ты, Джини, способна подложить мне такую свинью? Ты–то, с твоим золотым сердцем, и вдруг тебе стукнет в голову эта идея — сбежать, когда на хвосте у тебя целая куча полицейских, готовых стрелять без предупреждения, и, потом, на какие деньги? И куда же ты двинешь без денег, а?

Я, правда, забыл: ты ведь воровка… Подлая воровка! Я всегда говорил — столько раз говорил — о том, что она стянет у нас все до копейки; какая неосмотрительность, доктор, оставлять деньги в ящике комода…

Тогда мы ее схватим и пристрелим… Пристрелите ее, это бешеная собака, она убила малыша, украла деньги, ее надо убить…

В конце концов я мог бы свою работу оставить им. Так было бы надежнее. Что ты об этом думаешь, жертва? Нет, мне нужно самому делать свое дело, и потом, я слишком долго ждал этого, хочу увидеть, как ты подыхаешь, ясно? И плакать над еще не остывшим трупиком, ангел мой… Надеюсь, ты хоть сменила белье, чтобы предстать перед Господом?

Дневник Джини

Опять двадцать пять. Еще одно послание. Он так тихо сует их под дверь, что я ничего не слышу.

Это — дьявол.

Как ему удается читать мои мысли? И думать одновременно со мной?

Ненавижу эти вопросы, на которые нет ответов.

Свой план я изменить не могу. И здесь остаться не могу. Завтра меня засудят: попытка к бегству, никакого тебе условного наказания, за малыша — по максимуму; я загнана в угол. Об этом ты не подумал, а? Не подумал о том, что если палку перегнуть, она сломается. Теперь мне терять уже нечего — тут ты просчитался, господин тайный осведомитель…

И еще: он почти не пользуется больше материнской спальней. Общается со мной напрямую и пишет только для меня.

Дневник убийцы

Джини, гиппопотам ты мой любезнейший, ты действительно намерена убить меня? Но сегодня утром ты не оставалась одна, а значит, и не могла купить оружия. Кухонный нож? А ты сумеешь им воспользоваться?

Перечитываю твое смехотворное послание. Кого ты думаешь запугать? Убить меня ты не можешь. Того, кого нет, — не убить. Не убить тебе бумагу, слова, мимолетные шорохи, но зато все это — «это» — вполне способно убить тебя…

Идет такой сильный снег, что ничего вокруг не видно. Можно подумать, мы на полярной станции. Затерялись где–то в Арктике, ждем спасателей, а они никогда не придут.

Интересно, меня поймают когда–нибудь?

Нет, исключено: я слишком хитер.

Дневник Джини

«Лейтенанту Лукасу. Лейтенант, я не убивала младенца, и не Эндрю убил всех этих девушек, а то, что произошло с Закарией Марчем, — не несчастный случай. Убийца живет здесь, он — один из сыновей доктора Марча. Я нашла его дневник, где обо всем рассказано, но он утащил его у меня. Умоляю вас: проведите расследование, и вы увидите, что я говорю правду; клянусь вам, это сумасшедший, он хочет убить меня, именно поэтому я и убегаю. Вы хорошо знаете, что меня вот–вот арестуют, терять мне нечего, и говорю вам об этом только потому, что это правда. Повторяю: у меня нет доказательств, но я точно знаю. Обыщите дом, допросите их и поймете, лгу я или нет.

Тот, кто написал на меня анонимку, убил и девушку в Демберри, и Карен, и мать Карен, и Шэрон, и ту проститутку, и любовницу доктора, и малыша, и даже своего родного брата, и еще других, о которых мне ничего не известно, — перед Богом клянусь.

Мне жаль причинять вам столько неприятностей своим бегством, но все–таки попытаю удачи. Простите меня.

Джини.

К этому прилагаю все его послания, какие у меня есть. Сами убедитесь!»

Ну вот, готово. В шесть Мики (почтальон) придет вынимать письма из ящиков, и — десять против одного — как только он увидит это, отнесет прямиком к фараонам, и через пять минут они окажутся здесь; будут они что–то расследовать или нет, но меня в любом случае закатают за решетку! Отправлю, уезжая, — так надежнее. А лейтенанта, наверное, переведут отсюда в другое место…

Зато если я оставлю поддельное письмо — для фараонов… брошу где–нибудь на видном месте…

Он решит, что раз письмо (поддельное) не отправлено по почте, значит, я никуда не еду. А стало быть, зачем ему так рисковать — забирать из стенного шкафа ключи от машины, ведь кто–нибудь может это заметить (например, доктору понадобится поехать на срочный вызов)? Нет, если я не отправлю письмо по почте, ему бояться нечего: не могу же я уехать, не отомстив ему — не отправив письмо. Браво, Джини, ты на верном пути, давай думай дальше… Оставлять письмо прямо у него под носом будет слишком грубо, нужно спрятать его; как бы его… Я «забуду» запереть дверь… суну его под остатки своей писанины и «забуду» закрыть комнату; хотя нет, лучше придумала: оставлю письмо внизу, в своем пальто. Нужно сделать так, чтобы оно заметно торчало оттуда…

За работу! Отнесу письмо вниз и вернусь сюда, чтобы он успел его найти, потом опять спущусь, вымою посуду и, как только они усядутся в гостиной, смотаю удочки.

Все это чушь, не могу же я уехать без ничего, бросив все шмотки… А деньги — вдруг он вытащит деньги из комода, — может, прямо сейчас пойти посмотреть? Рискованно, доктор сидит внизу…

Придумала.

Спускаюсь вниз и кладу письмо на стол, вместе с остальной почтой, которую отправят завтра. После ужина они удаляются в гостиную, я хапаю ключи — бабки свистну перед самым ужином, — иду к себе, сумка уже собрана, и вылезаю в окно — именно так: делаю веревку из простыней и вылезаю в окно; направляюсь в гараж, и — ррррр! прощай, малышка!

Идет снег, дует ветер — ничего они не услышат. Тем более что улица идет под уклон — смогу отъехать не включая мотора… Джини, я верю, что все будет типтоп… Главная трудность в том, что он выбрал именно сегодняшний вечер для того, чтобы меня прикончить, — значит, у него наверняка есть какой–то план и он непременно будет следить за мной; если бы только он мог отложить это дело до завтра, если бы только что–нибудь могло вынудить его отложить все до завтра…

Джини, какая великолепная идея…

«Слушай, идиотик, есть кое–что новенькое для тебя: лейтенант сказал мне, что с Эндрю все обвинения сняты…

Они держат это в секрете, чтобы поймать настоящего убийцу, и уже напали на верный след. Хитреньким себя считал, да? Но не так уж ты хитер оказался… Тем более что я поговорила с лейтенантом: рассказала ему кое–что, чем он очень заинтересовался… Мы с ним друзья, и я уверена, что он лишь ждет удобного случая для того, чтобы прийти сюда с обыском… Ну что, придурок — теперь это и впрямь не мое дело, — съел?»

А сейчас нужно собрать сумку и сделать веревку из простыней.

Убийца

Джини, Джини, ты огорчаешь меня. Слишком стала разговорчива… Слишком подозрительна, зла, вечно норовишь схлопотать себе неприятности…

Тебе прекрасно известно, что позвонить и узнать, оправдан ли Эндрю, я не могу. Значит, мне придется сидеть тихо? Хочешь спасти свою шкуру, бэби? Забавляешь ты меня. Тем, как дергаешься от страха. Ведешь себя так, как если бы я сунул твою голову под воду и держал там, — это напоминает мне бедняжку Зака…

И все–таки неплохо сыграно. Может, я предпочту не рисковать? Может, стану дожидаться, пока тебя не заберут и не упрячут в безопасное местечко, а меня повесят?

Глупо было бы, тебе не кажется?

Хочешь получить отсрочку? Ну–ка: когда они узнают, что ты — воровка в бегах? Завтра, послезавтра… Если бы на тебе не висело всех этих грехов (воровка, лгунья, а теперь еще и убийца!), я мог бы немножко подождать, но в данном случае это трудно, ты должна меня понять, Джини, я не могу поступить иначе…

Никаких отсрочек.

И не оставляй больше записок на комоде. Это действует мне на нервы.

Дневник Джини

Никаких отсрочек. И никаких тебе перекуров. Джини, у тебя есть лишь один выход: обратиться в призрака, чтобы избежать пуль. Пара пустяков, правда?

Пора ужин готовить! Слышно, как они там зашевелились. Старушка включила телевизор; ну вот, все устремились вниз, загалдели — четыре двери, четыре голоса; теперь они в гостиной, этаж пуст, до самой ночи никто сюда не явится. Бабки. Самое время.

Готово — стащила.

Почему он позволил мне взять их?

Не буду дожидаться, пока они уснут, уеду сразу же после ужина, когда они будут сидеть у телевизора. Пока до них дойдет, я выиграю время, а снег — снег поможет мне спастись.

Иду вниз. Простыни готовы. Сумка тоже, и еще — поддельное письмо. Настоящее — в кармане. Очень нервничаю.

15. НОКАУТ

Дневник убийцы

Фантастика! Я и не мечтал, чтобы все так вышло! Ей крышка! Я слишком возбужден для того, чтобы писать. Скоро я тебя прикончу. И сожгу все эти бумажки. «Листья умерли, их убирают, уберут и тебя тоже, Джини…» Конец игры.

Дневник Джини

(магнитофонная запись)

Помогите… Помогите… Мне совсем плохо, я… я едва могу говорить; дверь заперта на ключ, но я чувствую, что он там, за дверью, подстерегает, ждет; не хочу терять сознания, мне так плохо…

Посадили меня ужинать вместе с собой; доктор всем налил вина, очень крепкого, а потом — шампанского и ликера. «Ну же, Джини, в чем дело, не стоит вешать носа, мы с вами». И он снова и снова наливал мне; я боюсь, мне страшно, темно — все погружено во тьму, — потому что они отключили электричество, да, буря пообрывала все провода; но плевать — все равно уеду. Одно письмо оставила внизу, а другое–то здесь, при мне, я спрячу его в надежном месте, никакой почтовой марки — все равно дойдет; надо только найти маленький целлофановый пакетик… «Пейте, пейте» — вот так я и напилась! На холоде лучше станет.

В дверь скребутся… Хоть обскребитесь — плевать, фиг я вам открою, времени нет; где сумка, где же она? Ничего не видно; а ведь здорово я их провела, так упившись!

Он, наверное, думает, что я ни на что уже не способна. Ошибаешься, ангелочек, упиваться мне не впервой, на автопилоте доберусь. Распрекрасненько доеду! Одна только беда — вижу я плохо: неясно как–то, в глазах темно, все плывет… Тсс, громко разговаривают, — о чем это они? — голос доктора…

Говорит, что едет на машине в деревню — срочный вызов…

Теперь у меня совсем мало времени, потому что, похоже, все пропало — не будет мне машины; все пропало; ну что поделаешь — тогда позвоню лейтенанту, пусть приезжают за мной. Полиция! Я в розыске за кражу, я — опасная преступница; в тюрьму, живо, нельзя здесь ни секунды больше оставаться; но буря оборвала телефонные провода, значит, придется спасаться пешком — по колено в снегу…

Смех… какие–то люди смеются — кто–то пошутил, и все хохочут, — кто это так хохочет? В окно, быстро, — пожар, нет, какой пожар, что я такое плету?

Думали, напоили меня, болваны несчастные… Может даже, снотворным накачали… Он поднимается наверх — идет по лестнице и смеется, кто там? Кто поднимается по лестнице? Кто смеется у меня под дверью? Волк, это волк, я должна поторопиться, должна очнуться; кто–то поворачивает дверную ручку — заперто; но кто–то упорно вертит ручку; я еще не сошла с ума, я знаю, кто это!

Не пойду открывать, сейчас прыгну вниз и умру в снегу, от холода; простыня — крепче держаться за простыню, он уже колотит в дверь — стучи, стучи, меня уже нет, я хитрее тебя, ж!..

Ну вот — я внизу. От холода дыхание перехватывает, мне лучше, блевать больше не тянет, и вижу я лучше, но снег такой густой, я… кто–то высунулся из моего окна, там чей–то силуэт, — хорошо еще, что меня там нет, он убил бы меня; где калитка, я… холодно… где же она, неужели никто не придет на помощь, неужели никто не поможет мне? Бегом к калитке.

Ой!

Больно. Мне больно. В груди больно, все вокруг черно, я… снег такой холодный — я лежу в снегу, я… подо мной что–то горячее, что–то… оно течет по пальцам… несправедливо, я не должна погибнуть, это несправедливо; нечестная игра была, папа… я не виновата… сейчас… нет, не хочу; какой–то шум, у меня лицо в снегу, совсем рядом — какой–то шум, сюда кто–то идет — это он!

Сейчас все узнаю… смех какой–то дурацкий… это — он; чье–то дыхание; не хочу умирать — дайте, дайте мне последнюю возможность… Болван, меня найдут в снегу, ясно — никакое не самоубийство, тебя арестуют и повесят, они повесят тебя!

Там, возле машины, — позвать их, скорее; они не слышат из–за бури; пусти, сволочь, пусти меня! Они там, с доктором… НО ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ — их, оказывается…

— Прощай, Джини, надеюсь, ты веришь в воскрешение душ…

Поэтому–то Шэрон и говорила… какая же я дура, как была дурой — так и осталась; ведь знала же, а теперь слишком поздно; прощай, Джини, прощай; если бы я могла доползти до улицы… к чему. Все пропало, все…

* * *

Утром 28 декабря тело Джини Морган, тридцати одного года отроду, служанки, было обнаружено в ее комнате — без признаков жизни. Вероятно, молодая женщина покончила с собой выстрелом в грудь.

В результате проведенного расследования установлено, что произошло самоубийство на почве переживаний из–за предстоящего ареста. Действительно, Джини Морган находилась в розыске по поводу совершенной ею кражи со взломом; кроме того, ее подозревали в убийстве шестимесячного ребенка, совершенном по неосторожности, в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Джини Морган была похоронена на кладбище того городка, где разыгралась эта трагедия.

Во время похорон была сильная буря; гроб из черного дуба, купленный на средства семьи, где покойная работала, несли четыре сына доктора Марча.

Между прочим, существует целая серия фотографий — репортер местной газеты запечатлел церемонию. На них — метель; доктор, его жена и четверо юношей, склонив головы, слушают панихиду по умершей.

Один из снимков получился довольно любопытным: доктор, его жена и мальчики подняли головы и дружно смотрят прямо в объектив. Создается такое впечатление, будто все они улыбаются, — видимо, произошло какое–то искажение пленки.

эпилог

В слабом свете сумерек сидящий напротив меня мужчина улыбается. Прежде чем положить папку на стол, он постучал по ней пальцами. Я спросила:

— Ну, что вы по этому поводу скажете?

Он тотчас ответил:

— Думаю, полная чушь… Ясно как день, что четверо сыновей доктора Марча не могли быть причастны к смерти этой девушки. Скажите, а где вы это нашли?

— Один друг прислал. Почему вы считаете, что все это чушь?

Он хрустнул пальцами:

— Потому, знаете ли, что у доктора Марча не было сыновей: ни одного, ни двух, ни пятерых. Они давно умерли. Джини работала у них служанкой. Особа преданная, но весьма неуравновешенная. Алкоголичка в последней стадии…

В одно прекрасное утро они пошли кататься на коньках по льду озера. Она напилась… и забыла про них. Они принялись играть в той части озера, куда ходить было запрещено, лед подломился. Пятеро детишек, такие славные близнецы… вы знаете, что это очень редкое явление — пятеро близнецов? Я думаю, им было тогда лет по десять; они утонули.

После случившегося все изменилось. Бедная мадам Марч… да и доктор тоже — они стали несколько странными; но для Джини дело обернулось куда серьезнее. Ее и без того неустойчивая психика не смогла выдержать столь тяжкой вины. Пребывая в бредовом состоянии, она вообразила, будто дети еще живы, но теперь преследуют ее, и принялась убивать людей…

— А вам не кажется, что все это несколько притянуто за уши? Значит, вы считаете, что в папке — ложь?

— Абсолютная ложь. К тому же сравните почерки… И разве не всегда то, что касается области рассудка, бывает несколько притянуто за уши?

Я согласилась. Он был дьявольски прав. С довольной улыбкой он откинулся на спинку кресла. Было тепло.

Смеркалось. Я убрала в портфель свое удостоверение репортера «Криминальной хроники» и встала. В дверях обернулась, помахала ему рукой и тихонько сказала:

— До свидания, Закария.

Он ничего не ответил.

Я всмотрелась в его лицо, освещенное восходящей луной. Неподвижный взгляд, горящие глаза. Красные губы скривились в жестоком оскале, обнажая зубы. Трясущиеся руки.

Я вернулась к доктору Смиту. Тот пожал плечами:

— Вот видите. Большего из него и не вытянешь.

— Тем не менее выглядит он очень спокойным.

— Не стоит доверять его безмятежному виду. Он крайне опасен. Ни в коем случае нельзя оставаться с ним наедине.

Я была озадачена.

— Неужели он действительно?..

— Убивал? Да, он действительно убивал — убил больше двух десятков человек, причем с особой жестокостью… пока не нарвался на Джини Морган — она, бедняга, оказалась единственной, кто заподозрил что–то неладное! Вы прослушали пленку? Такая путаница!

Я с трудом оторвала глаза от мертвенно–бледного лица.

— Да, и дневник тоже читала… Убийце ничего не грозило с ее стороны: она ведь считала, что его нет в живых.

— Он влезал в шкуру каждого из своих братьев по очереди, что позволяло ему ходить где угодно, не теряя инкогнито. Хитроумный вариант эстафеты на четыреста метров… Поэтому и еда исчезала: когда у него не было возможности сесть вместе со всеми за стол, он ел по ночам, втихаря. Фактически для любого поступка, связанного с появлением на людях, он вынужден был дожидаться, чтобы один из братьев соизволил уступить ему свое место. Он менял прическу, одежду — вот и весь фокус. Но у него совсем не было собственной жизни. Ему оставалось лишь играть чьи–то роли. За исключением тех моментов, когда он превращался в одержимого манией убийства.

На мгновение я представила ту степень зависимости от своих «двойняшек», в которой находился этот субъект. Ту ненависть и признательность, что скопилась в его больном рассудке. Потом перевернула страницу записной книжки:

— А как он умудрялся быть незаметным дома?

— Жил в комнатушке, смежной со спальней матери. Попасть туда можно было только через стенной шкаф.

У меня мороз по коже пробежал при мысли о том, что этот кровожадный псих с застывшей улыбкой наблюдал сквозь висящие платья за несчастной Джини Морган. Подумать только: часто он был совсем рядом с ней — на расстоянии вытянутой руки…

Доктор Смит продолжил:

— Видите ли, после убийства девочки — он сжег ее заживо — и прочих исключительно садистских выходок с его стороны, мать поняла, что он ненормален, и решила спрятать его прежде, чем это станет очевидным для всех и его навсегда запрут в лечебнице. Для того чтобы защитить его, она была способна на все, наверное, потому, что он едва не умер при рождении… Как бы там ни было, но они состряпали «несчастный случай» на озере: сначала утверждали, что тело невозможно извлечь до тех пор, пока лед не растает, а потом заявили, что его унесло течением. Но всего этого Джини Морган не знала. Похоронили пустой гроб, а Зак начал жить втайне от всех.

— Но зачем было брать к себе в дом Джини?

— Из–за осложнения болезни сердца мадам Марч. Ей потребовалась помощница. Они решили, что достаточно проявить немножко ловкости — и Джини не заметит, что в доме живет еще один человек… Они не знали, что парень завел привычку вести дневник и что Джини обнаружит его… Появление в доме служанки превратило жизнь Зака в настоящий кошмар: если до сих пор он был мертв лишь для внешнего мира, то теперь ему пришлось прекратить жить и в собственной семье! Это, должно быть, еще больше расшатало его психику, что привело к учащению приступов, сопровождавшихся стремлением к убийству. И если он до такой степени отождествлял себя с братьями, то потому только, что теперь у него оставалась одна возможность хоть как–то существовать — в роли одного из них. Между прочим, он так и писал Джини: «Меня не существует».

— А что стало с братьями?

— На суде они доказали, что понятия не имели о том, что вытворял Зак. Заявили, что считали его просто немного «не в себе». И были оправданы. Доктор с женой покончили самоубийством. Он повесился, она отравилась снотворными.

В сущности, если бы Лукас, начальник полиции — в ту пору он был всего лишь лейтенантом, — не сцапал его, все так и тянулось бы до бесконечности. Поведение Джини Морган, так же как частота совершения убийств и их территориальная близость, показались Лукасу странными. Разумеется, тогда он еще ничего не знал о записках и магнитофонных записях…

Я перебила его:

— А где их нашли?

— В кабинете доктора, после того как он повесился… Похоже, до последней минуты, пока нервы не сдали, он пытался защитить сына, но почему–то все–таки не уничтожил их…

Однако загнать парня в угол Лукасу удалось вовсе не поэтому. Нет, если он и прижал его к стенке, то в конечном счете исключительно благодаря этой несчастной Морган!

В ту самую ночь, когда Джини пыталась сбежать, выбравшись через окно, а Зак застрелил ее, она тем не менее нашла способ предупредить лейтенанта Лукаса. При ней было адресованное ему письмо — Закария стянул его. Но у нее еще оставался в запасе упакованный в целлофан бумажный шарик — таким способом передают друг другу послания школьники и заключенные в тюрьме. И вот что там было написано.

Доктор протянул мне листок бумаги, я быстро пробежала его глазами:

«Лейтенанту Лукасу.

Не хочется думать о том, что, когда вы прочитаете это, я буду мертва; ну да ладно — такова жизнь.

Не слишком элегантно использовать в качестве почтового ящика собственный желудок, зато это — единственное место, куда убийце не добраться.

Теперь вам ясно, что случившееся со мной не самоубийство.

Отомстите за меня.

Прощайте навеки — приходится мне уйти.

Ваша Джини»..

На мгновение у меня возникло такое чувство, будто Джини Морган здесь, совсем рядом; затем это впечатление растаяло. Я вернула листок доктору Смиту, и он завершил свой рассказ:

— Когда она поняла, что вот–вот умрет, то проглотила бумажный шарик. А более добросовестного почтальона, чем судебно–медицинский эксперт, и не сыщешь… Ну и ну! Взгляните на него… Красив, не так ли? Улыбчив, спокоен, вежлив… Безмятежное лицо абсолютного безумия. Сладкая улыбка тьмы.

Окошечко в двери медленно закрылось, как бы уничтожая силуэт человека, неподвижно стоящего в сумерках, — он тихонько напевал какой–то религиозный гимн.

А снаружи было лето. Я хорошенько глотнула воздуха, чтобы прогнать впечатление, будто в спину мне впился плотоядный взгляд, и мир снова показался мне теплым, веселым и живым.

Можно спокойно идти по своим делам. Пора писать статью.

Железная роза

Первый день — четверг, 8 марта

Над кофе в сером утреннем полусвете поднимался пар. Я сидел в темной кухне, держа чашку в руке. Утром, со сна, я, видно, плохо переношу резкий электрический свет и предпочитаю возиться в полусумраке. Метрах в ста напротив зажегся свет в кухне у Бренделей. За все четыре года, что я тут живу, я раза два, не больше, перекинулся с ними парой слов. И не потому, что испытываю к ним какую–то антипатию, просто лучше, если мои отношения с соседями будут ограничиваться самым необходимым минимумом.

Я взглянул на часы: семь. Опаздываю. Знай я, что меня ожидает, ей–Богу, не стал бы спешить, чтобы успеть вовремя! И может, даже сделал бы все, чтобы как–то вычеркнуть этот день… Но, увы, что бы там ни писали о вездесущности паранормальных сил, мне ни разу в жизни не удалось испытать на себе хоть какое–то, даже самое ничтожное проявление телепатии. И потому в совершенном неведении я был готов двинуться навстречу своей судьбе.

В проеме двери появилась заспанная Марта. Прядь черных волос свисала над ее темными глазами. Она улыбнулась мне, зябко запахнув красный шелковый халат, под которым было только нагое матово–белое тело. Я подал ей чашку кофе. Она пила его, задумчиво поглядывая на меня большими черными глазами. Марта после пробуждения напоминает мне потягивающуюся кошечку. Подавив зевок, она прищелкнула пальцами, вспомнив, что хотела мне сказать:

— Жорж, ты не забыл, что на обратном пути тебе надо заехать в чистку?

Я кивнул, допил кофе и встал. Марта протянула мне руки. Я наклонился к ней и поцеловал там, где больше всего люблю ее запах, на затылке за ухом, у самых волос.

— До вечера. Будь умницей.

— Тут ты можешь быть совершенно спокоен: мне нужно съездить к маме.

Мать Марты старая и больная. Живет она в пятидесяти километрах от нас в маленьком коттедже и категорически отказывается переселяться из него. Когда я в отлучке, Марта часто отправляется к матери, чтобы привезти ей продуктов и вообще просто побыть с нею. Ни дать ни взять, Красная Шапочка! Марта всегда была немножко необщительной. Я не знаком ни с какими ее друзьями. Впечатление такое, будто ее вполне устраивает жизнь, заполненная искусством, музыкой, книгами и мной. Она взглянула, как я застегиваю коричневый твидовый пиджак, оценила мою шелковую рубашку бронзового цвета и кашемировый галстук с неброским узором и улыбнулась.

— Для кого это ты так вырядился? Уж не для своей ли секретарши?

— У меня важная встреча.

— Я вижу…

Она скорчила недоверчивую и насмешливую гримаску, а я, подавив соблазн обнять ее, поскольку тогда бы уж точно опоздал, послал ей воздушный поцелуй и вышел в холод раннего утра.

Я нажал на кнопку, дверь гаража открылась, и я торопливо уселся в темно–синюю «ланчу». Подмораживало, потому я сразу поставил отопление на максимум. Ветровое стекло было покрыто изморозью, на обочинах лежал иней.

Живем мы не в Женеве, а в весьма шикарном поселке для избранных, стоящем посреди леса. Большие виллы, создающие иллюзию изолированности, при каждой бассейн, который сейчас накрыт брезентом. Марта очень любит плавать. А вообще к спорту у нее отвращение, и она никогда не сопровождает меня, когда я отправляюсь на прогулку или плаваю на байдарке.

После включения системы отопления привычно и противно запахло горелым, но запах этот скоро исчезнет. Из чащи, треща, вылетела сорока. Я нажал на кнопку и опустил на несколько сантиметров стекло, вдыхая полной грудью сырой, пахнущий лесом утренний воздух.

На полной скорости я подкатил к автостраде и выехал на нее. Вскоре показался дорожный щит с указателем поворота на двадцать второе шоссе. Туда, где находится резиденция «СЕЛМКО», компании, в которой я якобы служу. Большая импортно–экспортная контора, в которой я «состою» консультантом по международным вопросам. Это служит оправданием моим частым разъездам, причем без всякого графика. Во всяком случае это то, во что верит Марта и наши немногочисленные знакомые. У меня имеется пластиковая карточка с моей фотографией и удостоверение личности, почти что настоящие. А у Марты есть номер телефона, по которому она звонит, если у нее появляется надобность связаться со мной. По нему девица, состоящая у меня на жалованье, неизменно отвечает, что я вышел или нахожусь на совещании, и спрашивает, что мне передать. Всякий раз, прежде чем ехать домой, я отзваниваю ей.

Я спокойно миновал поворот на двадцать второе шоссе, а через полкилометра свернул на развилке к аэропорту. Семь двадцать девять. Опаздываю. Я включил указатель поворота и перестроился, чтобы попасть к паркингу № 2, где время стоянки ограничено двадцатью четырьмя часами. Схватив кейс–атташе, я почти бегом устремился к стойке регистрации билетов. Служащая, с жаром повествующая соседке о своих вчерашних развлечениях, механически улыбнулась мне, рассеянным взглядом скользнула по моему билету и протянула посадочный талон. Спустя пятнадцать минут я уже летел из Женевы в Брюссель.

Самолет совершил посадку в девять ноль четыре. На таможенные формальности времени ушло совсем немного, я нырнул в метро и ровно в девять пятьдесят пять вышел на Центральном вокзале. Я направился к туалету.

Войдя, быстро огляделся вокруг. Макс уже был здесь, я видел его туфли под третьей дверцей. Мы назначили встречу на десять, и было точно десять. Я заперся в соседней кабинке. Переправил к нему под разделяющую нас перегородку мой чемоданчик, а он переправил мне свой. Я открыл его и не смог сдержать улыбки, прежде чем приступил к полному изменению своей внешности. Мой новый наряд — футболка в жирных пятнах, рваная куртка, выцветший парик, вязаная шерстяная шапочка, а также пластиковая сумка со всякой дрянью, в том числе с литровой бутылкой красного крепленого, — вмиг изменил меня до неузнаваемости. Я намазал лицо и руки грязным жиром, приклеил под нос пышные усы и нацепил непроницаемо черные очки. Затем разложил белую трость, трижды, как в театре, стукнул ею по полу и перепаснул чемоданчик Максу. Услышал, как открылась дверь, потом его шаги. Подождал, чтобы они как следует удалились, и тоже вышел. От моей одежды воняло скверным вином, и какой–то хорошо одетый тип с гримасой отвращения отшатнулся от меня.

В таком виде в десять тридцать пять я появился на Гран–Пляс. Немедленно отметил длинную расхлябанную фигуру Фила, который, покачиваясь, калечил на аккордеоне какой–то вальсок, терзая уши собравшихся на площади людей. Постукивая своей белой тростью, я неуверенной походкой приблизился к нему. Он окликнул меня радостным голосом профессионального пьянчужки, мы обменялись несколькими словами, после чего он отвалил, продолжая играть на аккордеоне. Ему нельзя было оставаться на площади больше получаса, полицейские начинали его гнать. Он оставил мне собаку. Помесь немецкой овчарки, вислоухая, с ошейником и поводком, как и положено собаке–поводырю. Я уселся у грязночерного фасада, поставил рядом тарелочку для подаяний и под прикрытием своих непроницаемых очков принялся наблюдать за банком.

Европейский банковский консорциум сверкал всеми своими огнями и золотыми буквами на дверях темного стекла. Уже четыре дня он находился под нашим неусыпным наблюдением. Я останусь здесь до четырех, после чего меня сменит Бенни, переодетый дипломатом, который жертвует собой, дабы принять участие в чайной церемонии в одном из многочисленных кафе, что расположены на площади.

Я подумал о Марте, которая убеждена, что я сейчас сижу, окруженный горами папок и досье. Но я никогда не был способен зарабатывать на жизнь иным способом. По сути, после того как я ушел из армии, я думал только об одном: как можно более усовершенствоваться в тонком и четком искусстве вооруженного ограбления. Воспринимал я себя чем–то вроде часовщика, чье призвание, правда, не чинить, а разрушать часовые механизмы. И совершенно не испытывал чувства вины. Начнем с того, что банки застрахованы, и у меня было ощущение, что они, страховые компании и я делаем, в сущности, примерно одно и то же дело. Ну а вдобавок обеспечиваем себе приятную и роскошную жизнь, и, даже если не брать в расчет, что зарабатываю я на этом гораздо больше, чем если бы и вправду служил в «СЕЛМКО», удовольствие, которое я при этом получаю, просто и сравнивать нельзя.

День был холодный, по синему небу неслись плотные облака, подгоняемые резким, колючим ветром. Хорошо еще дождь не лил. Если все пройдет благополучно, завтра в тринадцать десять я положу в карман двести пятьдесят тысяч бельгийских франков. Мою долю. Я старательно ободрал с сандвича с сервелатом пластиковую обертку и вонзил в него белые зубы. На площади стоял на посту легавый, но он удостоил меня только рассеянного взгляда. Бродили десятки туристов, не отрывавших глаз от путеводителей или прилипших к своим видеокамерам, и потому легавый главным образом следил за маневрами шайки мальчишек–югославов, с ловкими, шаловливыми ручонками, которые сновали в толпе.

День потихоньку шел на убыль. У меня сводило все тело, и к тому же я промерз до мозга костей. Но зато благодаря нашей системе наблюдения от нас не ускользали никакие перемещения персонала, и мы могли бы на память отрапортовать распорядок дня каждого служащего и охранника банка. Блондинка в меховом манто бросила мне в тарелочку монету. Я энергично затряс головой, благодаря ее. Сквозь свои черные очки я взглянул на часы городской ратуши. Пятнадцать сорок пять. Скоро мое дежурство закончится.

Я незаметно потянулся. Взял трость. Адольф мгновенно встрепенулся и завилял хвостом. Я похлопал его по спине. Он снова лег, а потом лизнул мне руку. Адольф — славная псина. Он принадлежал слепому старику австрийцу, одаренному изрядным чувством юмора, который в 1937 году бежал со своей родины и сорок лет бродяжил по всей Европе, пока не осел в Брюсселе, где занимался мелкими незаконными спекуляциями и где с ним познакомился Макс. Эмиль — так звали старика — одолжил Максу собаку, полагая, что та ему не скоро понадобится, и действительно, двумя днями позже банда бритоголовых, смахивающих на эсэсовцев, от которых когда–то ему удалось убежать, сожгла его живьем. Порыв ледяного ветра прервал мои размышления.

— Потерпи еще пять минут, — шепнул я заворчавшему Адольфу. Я бросил ему остаток сандвича, и он одним глотком сожрал его. В это мгновение из банка вышел толстяк, сжимающий толстую пачку денег, которую он пытался запихнуть в бумажник. И тут, как нарочно, дунул чудовищный порыв ветра, выхватил у него один банкнот и погнал по тротуару. Бедняга толстяк кинулся за ним вдогонку, а я с трудом удерживался, чтобы не расхохотаться, наблюдая за его неудачными попытками поймать удравший банкнот. А он на миг упал к моим ногам, но так как я слепец, видеть я его не мог и потому не шелохнулся. Это был билет в сто долларов. Толстяк собрался было выругать меня за мою бездеятельность, но, увидев очки, белую трость, промолчал. И понесся дальше точь–в–точь как стодолларовый банкнот, который, подхваченный ветром, перелетел на противоположную сторону и упал на один из столиков большого кафе на углу.

Я с любопытством следил краем глаза за его траекторией. Банкнот мягко опустился рядом с какой–то парой. Женщина сидела ко мне спиной. У мужчины были короткие, тщательно причесанные светлые волосы, поросячья физиономия, приплюснутый нос, очень светлые глаза и белесые усики щеточкой, длиной в миллиметр, не больше. Образчик служащего посольства, который в глубине души мечтает быть генералом. О женщине я мог сказать только, что у нее рыжие волосы, строгий темный костюм и ухоженные руки, ежели судить по той, в которой она держала чашку. Мужчина пил пиво, она — кофе. На них была дорогая готовая одежда из разряда той, что стала чуть ли не униформой middle classe[6], и мой внутренний компьютер тут же каталогизировал их: руководящий персонал на уик–энде в Брюсселе. Я отмечал все эти детали чисто автоматически, по привычке. Недаром Фил говорит, что мне надо было бы стать легавым. Наверное, поэтому я тут же почувствовал, что в картинке этой что–то не ладится. Ни мужчина, ни женщина не обратили никакого внимания на банкнот. А между тем по виду они не относились к той категории людей, которые прикуривают от стодолларовых билетов.

Толстяк наконец перебежал на ту сторону, буквально упал на их столик и схватил своей пухлой лапой драгоценную купюру. Женщина обернулась, откинула волосы и улыбнулась ему механической, совершенно ничего не выражающей улыбкой. Сердце у меня замерло.

Это была Марта! Марта — здесь, в десяти метрах, Марта, которая положила ладонь на руку своему спутнику, что–то сказала и встала. Я чуть было тоже не вскочил, но вспомнил, что должен изображать слепого и вообще не имею права пустить насмарку два месяца подготовки из–за какого–то дурацкого сходства. Но то было не сходство, то была Марта — ее миндалевидные глаза, полногубый рот, узкие бедра и пышная грудь. Марта, затянутая в строгий костюм, которого я никогда у нее не видел, Марта с огненно–рыжими волосами, которые, когда она наклонилась к незнакомцу, мазнули его по губам.

Окаменев, я следил взглядом за удаляющейся парой; доведенное до автоматизма чувство безопасности не позволило мне вертеть головой, но тут в поле моего зрения возник элегантный силуэт Бенни, который сидел, как будто проглотив палку, перед чашкой чая и, казалось, весь ушел в чтение «Таймса». Бенни! Мне пора уходить. Я встал, хотя после перенесенного потрясения ноги едва держали меня, ухватился за поводок Адольфа, и тот повел меня прямиком к вокзалу. Мне неожиданно повезло: пара шла метрах в десяти впереди меня. Двойник Марты остановилась перед витриной магазина бижутерии, мужчина что–то шепнул ей на ухо, и оба они расхохотались. Мужчина добавил приглушенным голосом несколько слов на языке, который я определил как немецкий.

Два бритоголовых парня грубо толкнули меня, но я, выдерживая свою роль, не мог врезать им. Они со смехом пошли дальше. «Марта» обернулась, и ее взгляд, не выражающий никаких эмоций, скользнул по мне. Я едва не взвыл, но вспомнил, что я переодет: она просто не узнала меня. Она повернулась к своему спутнику, и тот прижал ее к себе. Видеть Марту, прильнувшую к этому мужлану, было нестерпимо прямо–таки до тошноты. И вдруг они свернули в направлении, противоположном моему. В тот же миг ноги потащили меня вслед за ними, и мне пришлось сделать над собой изрядное усилие, чтобы не потопать по пятам за этой парочкой. Но я не мог заставлять Макса ждать меня на вокзале. Не мог из–за галлюцинации погубить наш план. Поскольку, как ни крути, это было совпадение. Невероятная, но все равно случайность.

До вокзала я дошел не в самом лучшем душевном состоянии и машинально направился в туалет. Макс уже был там. Мы быстро провели обмен, и вскоре я уже был в своем элегантном твидовом костюме и мокасинах. Потом протер лицо и руки гигиеническими салфетками, пропитанными мылом, которые теперь можно найти всюду. Макс подсунул под перегородку мой кейс. Я получил обратно свой паспорт и сунул его в задний карман. Адольф заскулил. Ему тоже уже осточертело. Я снял с него поводок, надел роскошный ошейник желтой кожи, положил поводок со старым ошейником в чемоданчик и передал его Максу. Потом я услышал, как он уходит вместе с собакой. Досчитав до пяти, я тоже вышел из кабинки.

В сортире был только какой–то тип в синем плаще. Он отливал и не обернулся, весь углубившись в созерцание белых кафельных плиток. В зеркале над умывальником я увидел себя: крепко сложенный бизнесмен с густыми, очень коротко стриженными черными волосами и мужественным лицом, отмеченным шрамами (памятки боксерских матчей), в черных, глубоко посаженных глазах которого читалось некое ошеломление. Я глубоко вздохнул, чтобы обрести над собой контроль, и вышел.

По скоростной дороге я быстро добрался до аэропорта. Макс положил билет мне в паспорт, и, протягивая его контролеру, я все думал про то невероятное видение. Марта в Брюсселе, под руку с каким–то мужчиной… Уж не свихнулся ли я?

Из–за тумана самолет опаздывал на двадцать минут. Я глянул на часы. Семнадцать ноль две. Отлично, я успеваю позвонить. В любом случае совесть у меня должна быть чиста. Я зашел в свободную кабину, глубоко вздохнул и набрал номер матери Марты. Гудок. Второй. Третий. Четвертый. Наконец там сняли трубку:

— Алло! Алло!

Голос Марты. Да, похоже, я действительно спятил. Не произнеся ни слова, я нажал на рычажок. Нужно чего–нибудь выпить, в горле у меня совершенно пересохло. Я заглотнул большую кружку фламандского пива. Закурил сигарету. Вкус был такой, будто она набита соломой. Я раздавил ее в красной пластиковой пепельнице. Нельзя заклиниваться на этом сходстве. Завтра решительный день. Я провел серию дыхательных упражнений, чтобы расслабиться, и вскоре благодаря пиву и этим упражнениям почувствовал себя лучше.

Во время полета мне удалось вздремнуть. Я всегда обладал способностью засыпать, когда сталкивался с какой–нибудь неотвязной проблемой и хотел расслабиться. И обыкновенно просыпался отдохнувший, на пути к ее решению. И сейчас тоже, проснувшись, чувствовал себя лучше. Просто–напросто я оказался игрушкой потрясающего, неотличимого сходства. Да, пожалуй, мне пора завязывать со всеми этими триллерами, которые Марта называет дешевкой. Немножко Спинозы или Канта будет мне куда полезнее, чем «Человек без лица» или «Кровь на площади».

Возвращаясь домой, я остановился в поселке и взял в химчистке пальто Марты. Стоял ледяной, сухой, пронизывающий мороз, когда невозможно заставить себя вынуть руки из карманов. Я терпеть не могу носить перчатки, и в тех редких случаях, когда мне приходится их надевать, а это случается только во время «работы», ощущение возникает такое, будто вместо кистей рук у меня протезы.

В девятнадцать четырнадцать я въехал в нашу аллею, обсаженную двумя рядами кустов, которые весной сплошь покрыты цветами, и медленно подкатил к гаражу. Света в доме не было. Меня вновь обдала волна чудовищного страха, и я несколько секунд сидел в машине, слушая, как шуршит снег в ветвях деревьев. Потом пожал плечами: видно, я уже слишком стар для моей профессии. Становлюсь впечатлительным, как ребенок.

Я нажал кнопку дистанционного управления, и дверь гаража с шипением отворилась. Сыпал мелкий снег, который тает на затылке, проникает за шиворот, леденит подбородок. Я долго глядел на темный и безмолвный дом, потом вставил ключ в замочную скважину. Великолепная дубовая дверь бесшумно открылась. Тишина. Я прошел по пустому коридору, и ни единая из до блеска натертых паркетин не скрипнула, миновал маленькую гостиную, выдержанную в черно–шафрановых тонах, столовую, чьи широкие окна смотрели на лес. Дом принадлежал модному архитектору, и я ничего не изменил в его убранстве, если не считать кое–какой мебели. Я не очень–то обращаю внимание на окружение, в котором живу, до тех пор пока оно не начинает мне резать глаз.

Я зашел в кухню, оборудованную всеми мыслимыми приспособлениями, заглянул в просторную, облицованную кафелем ванную и поднялся на второй этаж. Меня наполнял глухой страх. Я положил ладонь на дверную ручку нашей спальни, в нерешительности помедлил и наконец повернул ее. Дверь открылась, бесшумно скользя по толстому черному паласу. В белом прямоугольнике окна, по которому хлестал снег, выделялось японское деревце. Я различил сбитое в ком одеяло. В полумраке раздался хриплый крик, от которого я подскочил:

— Жорж! Как ты меня напугал!

Из–под одеяла вылезла Марта с всклокоченными волосами. Она зевнула:

— Я читала и задремала. Который час?

— Девятнадцать двадцать восемь.

— Жорж, ну неужели ты не можешь нормально сказать время? Прямо не человек, а служба точного времени.

Она улыбнулась. Халат распахнулся на ее обнаженной груди.

— Здесь так тепло. Я люблю, чтобы в доме было жарко, когда рядом, почти что на нас, падает снег…

Я шагнул к ней. На языке у меня уже были слова: «Знаешь, сегодня мне показалось, будто я видел тебя на улице… » Но она спросит где. Мне придется солгать, потому что у меня не было никаких причин летать в Брюссель. Никто, даже Марта, не должен знать, что я был в этом городе. Я подумал о лежащем у меня в заднем кармане паспорте на имя Акселя Байерна, по профессии виноторговца. Потом увидел, что Марта тянет ко мне руки. А потом склонился над ней и больше ни о чем не думал.

Много позже, когда я решил, что Марта уже уснула, она вдруг глубоко вздохнула и спрятала лицо у меня под рукой. Я взял ее за подбородок:

— Марта, ты любишь меня?

— А ты еще сомневаешься?

— Марта, что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, Жорж, но с нами никогда ничего плохого не случится!

И, разразившись веселым смехом, резко контрастировавшим с ее недавней грустью, она подпрыгнула на кровати и соскочила на пол.

— Великий вождь, я хочу есть! Маленькая верная скво идет разогреть ням–ням.

И она, напевая, ушла. Я потянулся. Похолодало. Верней, мне стало зябко. По коже на животе, испещренном давними шрамами, пошли гусиные пупырышки. Я решил, что бутылка доброго бордо пойдет мне на пользу, и тоже встал.

Мы мирно ужинали. В камине горел огонь. Густые черные волосы Марты, собранные в узел, ее обнаженные плечи, переливающееся платье сверкали в отблесках пламени, и я видел, до чего же она красива. Как обычно, слишком красива для меня. Я до сих пор не могу понять, почему такая обольстительная девушка, как Марта, довольствуется тихой и замкнутой жизнью, которую мы ведем. Как могла она согласиться связать свою судьбу со мной, Жоржем Ф. Лионом, не слишком красивым и умным, тем паче что она совершенно ничего не ведает о моей истинной деятельности, и находить хоть какую–то пикантность в нашей, по сути, однообразной жизни.

Я встретил Марту в прошлом году на конференции, посвященной эфиопскому искусству. Меня интересовала одна малахитовая статуэтка, которую мне предстояло украсть по заказу некоего южноамериканского коллекционера. Марта делала заметки. Она писала работу по истории искусства на получение степени лиценциата. Мы сидели рядом. Я был очарован ее чуть–чуть дикарским лицом — высокие скулы, большой, несколько хищный рот, сосредоточенный взгляд, матовая кожа, придающая ей сходство с восточной принцессой, — лицом абиссинской кошки, в котором сквозит насмешливость этакой Скарлетт О'Хара. Я немедленно заговорил с нею. Вопреки ожиданиям она ответила мне. Постепенно мы стали друзьями. Потом любовниками. Произошло это в октябрьский вечер, когда с деревьев летели листья, а по стеклам струился дождь. То была своего рода наша Октябрьская революция.

Марта завершила диссертацию и получила множество предложений от разных заграничных музеев. Пока она не приняла ни одного, желая, как она говорила с насмешливой улыбкой, попользоваться мной. Жаловаться на это я отнюдь не мог. И даже знай я точно, что совершаю безумство, решив жить вместе с нею, у меня все равно не хватило бы сил противиться этому. Мне нужна была Марта, ее смех, ее веселость, ее безмятежная красота.

Все это я думал, наливая ей бордо. Рубиново–красное вино лилось в бокал, как жаркая кровь. Марта нежно улыбнулась мне. Мне захотелось провести пальцем по ее губам. Как я только мог поверить, что видел ее в Брюсселе? Может, у меня опухоль в мозгу, отчего и возникают галлюцинации… Один из моих друзей умер от мозговой опухоли в госпитале; он принимал санитара за отца и просил у него прощения за какой–то проступок, совершенный тридцать пять лет назад! Ладно, завтра я обязан быть в форме. Хватит видеть все в черном цвете! Я поднялся и поставил на проигрыватель пластинку — старую джазовую пластинку Кэба Каллуэя, обладавшего даром вселять в мою душу покой.

Второй день — пятница, 9 марта

Будильник прозвонил в шесть. Я проснулся; во рту противно, голова тяжелая. Я перебрал бордо. А коньяк, который я добавил потом, только все усугубил. Марта во сне повернулась, открыла глаза:

— Уже уходишь?

— Да, спи. До вечера. Не забудь, вечером я веду тебя ужинать. Закажи столик, где тебе больше нравится.

Она кивнула и закрыла глаза. Я заставил себя встать под холодный душ, чтобы прояснить голову, а потом как следует растерся. Ненавижу холодную воду. Ненавижу принимать душ ранним утром сразу после пробуждения. Но еще больше я ненавижу похмелье в день «работы». Я старательно оделся, выпил чашку черного горького кофе и взял чемоданчик. Ставки сделаны, господа!

На автостраде стоял туман. Я подумал было, что рейс задержится. Но самолет взлетел точно по расписанию. Я смотрел, как встает заря, как в ее бледном свете сверкают вершины гор, и думал, что, возможно, через несколько часов я буду лежать мертвый, прошитый пулями, или окажусь на пути к двадцатипятилетнему тюремному заключению. По идее, мне надо было бы вызвать стюардессу и выпить бутылку шампанского, дабы насладиться последними минутами свободы и красотой, которая открывалась передо мной. Но я не сделал этого. Смирно положив руки на колени, я трудолюбиво двигал челюстями, жуя жевательную резинку, которая уже стала прилипать к зубам, и даже не заметил, как взошло солнце, потому что у меня заболело сердце и я прикрыл глаза. Вот так проходят мимо своей легенды.

Макс был уже на месте. В две минуты я переоделся и преобразился. И как всегда, в момент, когда кости уже брошены, я ощутил тот порыв тревоги и возбуждения, который действует на меня, словно наркотик.

У Фила был спокойный вид, однако напряженность его металлического взгляда выдавала, что безмятежность эта деланная. Он передал мне Адольфа и, волоча ноги, удалился в своем рубище отставшего от эпохи битника. Я сел. Адольф зевнул. Неужели он ощущает мою нервозность? Он внимательно смотрел на меня. Я потрепал его по загривку и устроился поудобнее. Началось ожидание. Заткнутая за пояс пушка врезалась мне в желудок. Надеюсь, воспользоваться ею мне не придется. Я предпочитаю холодное оружие. А вообще–то излюбленное мое орудие — кулаки. И очень грозное орудие. Я мысленно улыбнулся, подумав о Марте, которая считает меня интеллектуалом, способным по части насильственных действий разве что разорвать квитанцию о штрафе.

Часы еле–еле ползли. Монет в моей тарелочке становилось все больше. День великодушия и щедрости, вероятно, по причине пронизывающего холода и моросящего дождя, под мельчайшими каплями которого я все равно промок до костей. В большинстве кафе на площади над террасами натянули тенты. Я следил, как большая стрелка часов перескочила через одно деление и показала половину двенадцатого. Прозвонили куранты, вспугнув стаю воробьев. Бенни устроился за столиком на террасе неподалеку от меня. На нем был широкий бежевый плащ, а его тонкое лицо украшала накладная бородка клинышком. Очки в квадратной оправе завершали чопорный облик дипломата–педанта, и он уже неоднократно нетерпеливо посматривал на ручные часы, экстраплоский «Роллекс». Стоящий на площади легавый, здоровенный краснолицый верзила, ни разу не удостоил его даже взгляда. Меня, впрочем, тоже. Я никого не задевал. Я сидел и тихо покачивал головой под моросящим дождем, несчастный калека, неразделимый со своей собакой.

В двенадцать двадцать семь вышли последние клиенты, а ровно в двенадцать тридцать настал черед служащих. Только один останется на месте до тринадцати тридцати, будет стучать по клавишам своего компьютера, покуда банк не откроется после обеденного перерыва и его не сменят коллеги. Тощий, бледный тип со шкиперской бородкой, одетый в старый коричневый костюм; я был уверен, что он страдает от язвы и внезапных приступов мигрени. Погруженный в свои мысли, он запер двери. В двенадцать сорок восемь на площадь въехал бронированный фургон и, покачиваясь на брусчатке мостовой, покатил к банку.

Метрах в двадцати от входа в банк стоял открытый мусорный ящик из бежевого пластика. Каждое утро Фил выводил Адольфа. Он подавал ему бумажный пакет из–под сандвича, и Адольф, к великой радости зевак, бросал пакет в бак, встав передними лапами на его край. В двенадцать пятьдесят четыре я подал Адольфу бумажный пакет, в котором лежала взрывчатка. Он схватил его и побежал к мусорному баку. Бронированный фургон остановился перед банком, развернулся задом к его дверям, и, пока один охранник наблюдал за площадью, держа руку на револьвере, второй загружал в фургон мешки с деньгами. Адольф опустил бумажный пакет в мусорный ящик и возвратился ко мне, вызвав у охранника, несмотря на его нервозность, улыбку. Я только молился, чтобы какой–нибудь прохожий не оказался вблизи бака. Эта часть плана мне не нравилась. То была идея Макса.

В тот же миг, когда Адольф опускал пакет в ящик, преображенный Фил в дорогой зеленой куртке, изобилующей молниями, с капюшоном, надвинутым на лицо, вышел из двери ратуши, держа в руке туристический путеводитель; у него был сосредоточенный и восторженный вид. На шее у него висел фотоаппарат. Оглядываясь вокруг, он постепенно приближался к стоящему в центре площади полицейскому. Одновременно Бенни положил руку на свой кожаный чемоданчик–дипломат гранатового цвета и нажал на замок. Затем встал и медленно пошел к банку. Адольф улегся возле меня.

В двенадцать часов пятьдесят восемь минут пятьдесят восемь секунд Фил выхватил из глубокого кармана куртки револьвер и врезал им по черепу краснорожему верзиле–легавому; тот рухнул наземь. В двенадцать пятьдесят девять бомба, которую смастерил Макс, взорвалась. Взрывной волной разнесло в осколки стеклянные двери банка. Оба охранника инстинктивно бросились на землю. Я вскочил и устремился к фургону. Бенни, преодолевший в два прыжка расстояние до лежащих оглушенных охранников, выхватил из кейса автомат и нацелил на них. Вероятно, что–то в его взгляде убедило охранников, что он не намерен шутить, и они не шелохнулись. Двери банка разлетелись в осколки, и в них появился ошарашенный служащий, оставленный для дежурства. Фил кулаком нанес ему такой удар, что бедняга распластался по стене. Водитель фургона выскочил из кабинки и опрометчиво бросился к дверям банка. Я ринулся наперерез и в этот миг увидел ее.

В элегантном красном костюме она торопливо пересекала площадь под аккомпанемент криков разбегающихся людей, полностью безразличная к разыгрывающейся драме.

Какую–то долю секунды я обалдело пялился на нее.

— Делай!

Крик Фила привел меня в чувство, и я прыгнул в тот самый момент, когда водитель нажал на спусковой крючок. Я въехал ему в яйца, сбил с ног и, пока он падал, рубанул еще ребром ладони по затылку. Потом вскочил на его сиденье. Ключ зажигания был на месте, я его повернул. Обезумевший Адольф отчаянно лаял. Фил ринулся ко мне, бросив бледного служащего, который с недоверчивым видом растирал себе живот. Я распахнул дверцу, и Фил прыгнул на место пассажира. Бенни влетел в заднюю дверцу, не забыв пустить в воздух очередь, заставившую броситься наземь перепуганных инкассаторов. Задняя дверца хлопнула. Было тринадцать ноль четыре.

— Гони! — рявкнул Бенни.

Я до отказа вдавил педаль газа.

Послышались выстрелы, но бронированному фургону даже прямое столкновение нипочем. Я уже гнал по боковой улочке. Фил повернулся ко мне, бледный от ярости:

— Жорж, блядина, ты трехнулся или как? Мы из–за тебя чуть не просрали все. На что ты, сука, пялился?

Не мог же я ответить: «На мою жену». Поэтому я промолчал. Недовольный Фил перенес свое внимание на дорогу. Фургон был широкий, улочки узкие, и я сорвал крыло у неудачно припаркованного «мерседеса». Никто на это не отреагировал. Да, не повезло мне вызвать ярость Фила. Прежде чем стать налетчиком, Фил был наемным убийцей. Но после того как два типа, которым он крупно задолжал, проигравшись в карты, перебили ему кости обеих рук, он утратил меткость стрельбы. Пришлось переквалифицироваться. Но злобный характер и склонность к убийству остались при нем. Так что привести Фила в ярость — это почти то же самое, как наступить на хвост гремучей змее.

На перекрестке вспыхнул красный свет. Я рванул на него, давя на клаксон. Резко свернул налево, на мощенную булыжником улочку, и мы немножко потряслись на ней, пока я не увидел широкие ворота, ведущие во двор старинного особняка. Ворота были открыты. Я ворвался в них на полной скорости под испуганными взглядами нескольких пешеходов. Вдалеке уже звучали первые полицейские сирены, точно вой волчьей стаи, ищущей добычи.

Двор был просторный, а поскольку в особняке находились только какие–то пыльные архивы, там никого никогда не бывало, кроме одного–единственного служителя в синей блузе. Потому мы и выбрали этот двор в качестве гаража. Старик служитель дрых около своей конторки. Едва мы въехали, поджидавший нас Макс тут же запер ворота. Бенни уже выскочил из фургона и перебрасывал набитые деньгами мешки в один из наших пикапчиков, серый «мерседес», оборудованный двойным полом. Фил присоединился к нему и стал загружать наш второй пикап, темно–синий «рено» модели «сосьете», не имеющей заднего стекла. За четыре минуты была перегружена сумма, эквивалентная семистам тысячам долларов. Фил бросил в кузов «рено» брезент, а на брезент положил несколько мешков с гипсом. Еще пока мы мчались в фургоне, он снял свою зеленую куртку и джинсы и облачился в заляпанный краской малярский комбинезон. Бенни сорвал накладную бородку и приклеил великолепные пышные усы с проседью, в точности соответствующие его седоватому парику.

Макс открыл резные деревянные ворота; первым выехал Фил, за ним Бенни. Поехали они в разные стороны. Я быстро сбросил рубище слепца и облачился в костюм виноторговца. Закрыв ворота и задвинув засовы, Макс подбежал ко мне.

— Уходим! — бросил он мне сдавленным голосом.

В конце зассанного коридора был выход на зады особняка, и мы понеслись по нему, а за воротами уже раздавались возбужденные крики. Загремели глухие удары в тяжелые створки. Стая напала на след… Обычно двери в конце коридора заперты на ключ, но полчаса назад Макс взломал замок. Ударом плеча я распахнул их, и мы оказались на старинной извилистой улочке, по обе стороны которой тянулись склады и запертые магазинчики. Квартал, предназначенный под реконструкцию… Неторопливым шагом мы шли по улочке. Я повернул налево, Макс направо. Ну помоги нам Бог!

Макс уедет во Францию поездом. Бенни снял хазу в роскошном доме недалеко от Дворца Европы, с лифтом из гаража прямо к квартире, и там он будет отсиживаться с деньгами, пока все не успокоится. Фил занимал в предместье домик с гаражом. Здесь он переложит деньги в специально устроенный фургон и дня через три–четыре спокойно пересечет границу. Бенни последует его примеру, и ровно через шесть дней мы все встречаемся в Женеве у входа в Швейцарский кантональный банк. Чтобы сделать небольшие вложения… Как это мы делаем регулярно уже три года.

Начинал я с того, что работал вдвоем с Бенни, с которым познакомился весьма курьезным образом, как–то ночью я вышел из казино, набитый деньгами, и ко мне обратилась молодая элегантная женщина с грудным голосом, одетая в просторное манто с капюшоном, который оставлял в тени ее лицо. В ее машине, красном «порше», который стоял чуть дальше, что–то сломалось. Не могу ли я подвезти ее? Я с готовностью согласился. По тем чертам, которые мне удалось увидеть, я представил себе тонкое, классического очерка лицо. Только что я совершенно законно заработал изрядную пачку купюрок, и у меня было желание развлечься.

Мы проехали километра три, повернули на пустынную загородную дорогу, и тут дама вытащила из своей сумочки автоматический пистолет весьма солидного размера и приказала мне остановиться. Я подчинился, не столько испуганный, сколько заинтригованный. Затем она предложила мне отдать ей мой бумажник, что я и сделал, поджидая возможности овладеть ситуацией. Таковая возможность мне представилась, когда эта особа открывала дверцу, чтобы пересесть в автомобиль, который я заметил в тени деревьев.

Я бросился, резко рванул ее за запястье. Она выстрелила, но пуля полетела куда–то в заросли, и мы оба покатились по земле. К моему величайшему изумлению, у нее оказался стальной кулак, и я неожиданно получил прямой в челюсть, отправивший меня в нокдаун; при этом я услышал серию английских ругательств, произнесенных явно мужским голосом.

Разъяренный и ошеломленный, я вскочил на ноги в самое время, чтобы увидеть, как моя незнакомка в рваных чулках, всклокоченном парике и с накладным бюстом, сбившимся на живот, ползает на четвереньках и шарит в траве в поисках своего пистолета. Я расхохотался. Бенни — а это был он — недоумевающе взглянул на меня, но через секунду тоже разразился смехом. Спустя два часа мы уже были закадычными друзьями и спланировали наше первое дело. Тогда же я узнал, что он сделал своей специальностью переодевания, отчего в картотеках легавых происходила полная неразбериха.

Впоследствии Бенни откопал Фила, а Фил в прошлом году привел к нам Макса. Дела шли прекрасно, и оснований жаловаться у меня не было. Ну и притом чувство, что каждый раз ты играешь ва–банк, давало мне ощущение полноты жизни, без которого мне обойтись так же трудно, как наркоману без наркотика. Мне необходима опасность, чтобы чувствовать, что я живу, потому что, как говорит Ланцманн, мое несчастное детство внедрило в меня убежденность страшной шаткости существования и извращенный вкус к опасностям. Я потряс головой, чтобы прогнать эти мысли и вернуться к реальности. Улица была полна прохожих, идущих по своим делам, однако способных в мгновение ока превратиться в безжалостную орду.

Я неторопливо шел по улице, поглядывая без особого интереса на витрины магазинов: не следует привлекать к себе внимание. Мой самолет отлетает в час тридцать. Перед моими глазами по–прежнему стоял образ женщины в красном, двойника Марты. Я опять встряхнул головой. Очень сильное сходство, только и всего, но из–за секундного замешательства я чуть было все не пустил псу под хвост! И тут я вспомнил Адольфа, как вопросительно он смотрел на меня, когда я ринулся бежать. Бедный пес! Должно быть, сейчас он носится кругами по площади, ожидая, когда мы вернемся. Надеюсь, какая–нибудь добрая душа возьмет его к себе. Он заслуживает лучшего, чем служить носильщиком бомб в шайке закоренелых громил в критическом возрасте. Ну а если ему немножко повезет и он понравится фараонам, то, вполне возможно, завершит свою карьеру полицейской собакой. Я все еще думал о нем, когда вновь испытал потрясение того же свойства, как если бы стальной кулак со всего размаху врезал мне по физиономии.

Метрах в двадцати двойник Марты в бордовом костюме от Шанель, с длинными рыжими волосами, развевающимися на ветру, изящно ступала ножками в черных лодочках по плитам тротуара. Сердце у меня бешено заколотилось. Мимо нас с воем сирен промчались три полицейские машины. Я хотел крикнуть: «Марта!» — но что–то меня удержало. Услышав сирены, она обернулась, и я отчетливо увидел ее лицо. Это была Марта, никакого сомнения! Марта никогда не говорила мне о сестре–двойняшке. Я устремился прямиком к ней, внезапно решив выяснить все до конца. Она остановилась перед белым «вольво» с немецким номером, и водитель, пожилой, насколько я мог видеть, мужчина, открыл перед ней дверцу и при этом быстро осмотрелся вокруг. Он увидел меня и моргнул, но без какого–либо особого выражения на лице. Марта села в машину. Я кинулся к ним наперерез через улицу, вызвав концерт автомобильных гудков. Я орал:

— Марта!

Мой голос утонул в шуме уличного движения. Владелец «вольво» рванул с места, когда я уже почти подбежал к ним. Машина умчалась, и я, тяжело дыша, остановился. Молодой легавый, весь усыпанный веснушками, внимательно посмотрел на меня. В черепушке у меня мигом зазвенел сигнал «опасность», и я демонстративно встал, вытирая лоб шелковым носовым платком, с разочарованным видом человека, который увидел, как у него из–под носа укатили его лучшие друзья. Легавый отвернулся, его внимание привлекла машина, припаркованная на тротуаре.

Руки у меня ходили ходуном. Мне необходимо что–нибудь выпить. Я взглянул на часы. Времени нету. Телефонная кабинка на углу… Я ринулся к ней, перетряхивая карманы в поисках монет. Я с трудом засовывал монеты в щель автомата и одновременно набирал номер нашей виллы. Пять длинных гудков. Щелчок. Я не поверил себе, и тем не менее это был хрипловатый голос Марты.

— Алло!

— Марта, у тебя все в порядке?

— Да. А почему ты спрашиваешь? Жорж, что с тобой, у тебя что–то приключилось?

— Я не могу объяснить по телефону, это просто невероятно, такое сходство…

— Жорж, у тебя действительно все нормально? Ты что, выпил? Где ты?

Сигнал «опасность» все–таки in extremis[7] щелкнул у меня в мозгу.

— В пабе. Я тут увидел женщину, которая до такой степени похожа на тебя, но только она рыжая, понимаешь, и…

— Жорж, я выскочила из–под душа!

— Ой, извини меня! Значит, до вечера.

— Я заказала столик в «Эдельвейсе». Ты не против?

— Очень хорошо.

— Тогда чао, дорогой.

Марта повесила трубку.

Я терял драгоценное время. Надо было добираться до вокзала, и на такси было бы быстрее, но лучше как можно меньше обращать на себя внимание. Марта не могла обладать даром вездесущности, разве только если она не была человеческим существом. Но год совместной жизни самым приятным образом доказал мне, что она во всех отношениях человек, и более того — женщина. А вот я свихнулся. Вдруг я осознал, что я весь в поту. И не только потому, что иду быстрым шагом. Причина в том, что я пребывал в полнейшей растерянности. Я двигался как сомнамбула, и шум окружающей толпы казался мне далеким–далеким.

Перед Центральным вокзалом было полно полицейских патрулей с собаками. Я опять подумал про Адольфа. У меня вежливо спросили документы, потом дали знак проходить. Честно говоря, я удивился, почему мое покрытое потом лицо не насторожило легавых. Однако отражение, которое я походя увидел в одном из зеркал в вестибюле, было таким же, как всегда: спешащий деловой человек средних лет в элегантном костюме и с хорошей прической.

Я торопился. Торопился смыться из Брюсселя, а главное, вернуться домой и de visu[8] убедиться, что я действительно спятил.

Неподвижно, хотя ноги у меня дрожали, я стоял на перроне и ловил гул поезда, который, казалось, никогда не придет. Но, само собой, скоростное метро работает точно по расписанию. Никогда еще не было, чтобы поезд опоздал больше чем на минуту. И это было столь же удручающе, как все, что с победительным видом бросает вам в лицо доказательства своей пунктуальности. Мне смутно почудилось, что я где–то уже видел человека в плаще, который стоял у дверей. Но он вышел на остановке Брюссель–Северный, и я не успел рассмотреть его лицо.

В аэропорте был полный бедлам. Полицейские кордоны блокировали подходы к стойкам. Другие легавые шастали в толпе, пытливо всматриваясь в пассажиров. Но я–то знал, что это липа, чистая показуха. У них не было наших примет. Да и вообще ничего у них не было. Отстояв очередь за посадочным талоном, я встал в следующую — на паспортный контроль. По ту сторону стойки в залах отправления международных рейсов все выглядело мирно и спокойно. Каждый день сюда прилетают и отсюда улетают тысячи пассажиров. И настоящий контроль тут просто физически невозможен, иначе аэропорт будет полностью парализован. Ну и притом произошло всего лишь ограбление, а не вылазка террористов. Приближалась моя очередь, и я вытащил паспорт с раздраженным видом человека, сгорающего от желания вернуться домой. Передо мной старая дама перерывала сумочку в поисках драгоценного документа и все не находила его.

Она пребывала в полной растерянности и нечаянно высыпала содержимое сумки на пол. Как вежливый человек, я нагнулся, чтобы помочь ей собрать, мысленно кроя ее на все корки, и тут в переполненном людьми зале раздался громкий лай. Я машинально поднял голову. Кровь застыла у меня в жилах. Два здоровенных фараона вели на сворке Адольфа, и он, чуть ли не срывая голос, лаял в моем направлении. Фараоны вертели головами, пытаясь определить, куда смотрит пес. Если только они его спустят, я спекся. Адольф! Как же мы не подумали, что эти тупари обязательно используют его, чтобы засечь нас! Какой–то здоровенный тип толкнул меня, крайне удачно заслонив от фараонов. Он наклонился, собирая монетки, высыпавшиеся из сумочки старой дамы. Это был тот, в светло–синем плаще, которого я заметил в метро! Позади нас толпились и галдели люди, и сейчас было явно не время для выяснения отношений с ним. Я встал, протянул паспорт служащему, и тот проштемпелевал его, даже не взглянув на меня; его внимание было привлечено шумом, который поднял Адольф.

Не оборачиваясь, я прошел через контроль и зашагал по длинному коридору к двери, над которой мигал номер моего рейса. Стюардесса приняла мой посадочный талон и попросила меня поторопиться. Я не заставил ее повторять просьбу дважды. Через три минуты я уже сидел в самолете. В иллюминатор я видел, как Адольф несся по длинному стеклянному коридору, волоча за собой обоих фараонов. Командир экипажа приветствовал нас на борту. Адольф в замешательстве остановился. Навстречу ему вышла высокая блондинка, вся в коже, с тремя пудельками. Пудели бросились к Адольфу, приглашая его поиграть. Я только молил Бога, чтобы они пришлись ему по вкусу. Самолет начал выруливать на взлетную полосу. Только бы этим кретинам не взбрело в голову задержать отлетающие рейсы. Хотя это опасно, если учесть, сколько самолетов ждет вылета. И к тому же Адольф всего лишь собака. Мы оторвались от земли с адским ревом, который показался мне самым сладостным на свете звуком. Правда, меня страшно удручало сознание, что выпутался я отнюдь не благодаря себе, а по удачному стечению обстоятельств.

В машине я ехал в чернейшей мрачности. Мчал на полной скорости, не отрывая глаз от дороги, в тишине, прерываемой лишь шуршанием пролетающих мимо встречных автомобилей. Радио я не включал: у меня в «ланче» его нет. Обхожусь без приемника. Люблю ездить в тишине наедине с пейзажем и своими мыслями. Но сейчас я был далек от того, чтобы наслаждаться ездой. Я чувствовал себя полностью выжатым. Я позвонил домой и предложил Марте встретиться прямо в ресторане. Она согласилась.

«Эдельвейс» — роскошное заведение у самого озера. Летом лебеди лениво плавают вдоль берега возле стоящих на террасе столов. Зимой в импозантном камине пылает огонь и шеф–официант подает гигантские куски благоуханного жареного мяса. Чувствуешь себя там как на рекламе кредитных карточек. Комфорт и роскошь. Оболочка «блестящего–консультанта–международника» потихоньку прирастала ко мне. Иногда я еще мечтаю о ломтиках жирного бекона с загнувшимися краешками, лежащих на круто зажаренной яичнице, которую я запиваю крепчайшим кофе, покуривая сигарету, а во рту еще сохраняется вкус выпитого пива, — да, иногда мечтаю, но теперь уже все реже и реже: вот так стирается давно виденный сон. Я действительно обращаюсь в молодого бизнесмена большого полета. Улыбнувшись этим своим мыслям, я вошел в ресторан, заполненный примерно на три четверти. Если бы только посетители узнали, что они будут ужинать с рецидивистом, которого разыскивает полиция всей Европы, в зале, наверное, остались бы только мы с Мартой.

Марта была уже здесь, пила шампань–коктейль и лениво ковыряла закуски. Я склонился к ней:

— Вы позволите составить вам компанию?

— Буду очень рада, мой муж, как всегда, опаздывает.

Я взглянул на часы.

— Преувеличиваешь. Мы договорились на девятнадцать тридцать, а сейчас только–только девятнадцать пятьдесят три.

— Могу я узнать, откуда ты?

— А в чем меня, собственно, обвиняют?

— Сразу после того как ты мне звонил, я позвонила тебе, чтобы спросить, не можешь ли ты заехать к Соксу, они должны были получить заказанную мной монографию о коллекциях этрусского искусства, и церберша, которую ты держишь на месте секретарши, объявила мне, что тебя нет. У тебя встреча вне фирмы.

— Ну и что?

— А то, что когда ты примерно за полчаса до этого звонил мне, то сказал, что ты у себя в кабинете и скоро собираешься выходить.

Я почувствовал, как пульс у меня убыстрился, но тем не менее непринужденно поинтересовался:

— Это что, ревность? Ты никак ревнуешь? Устраиваешь мне сцену, да? Марта ревнует, опыт номер один. Но ты же прекрасно знаешь, что Штрауб всех профильтровывает. И если я утром не назвал твою фамилию, она не соединит тебя со мной, даже если будет гореть наш дом.

Нас прервал Анри, старший официант, подошедший принять заказ. Полный жизнерадостности, он рассказал нам несколько анекдотов, сообщил последние женевские сплетни, после чего удалился. Я был не голоден и потому ограничился только шашлыком и красным вином. Итак, я оказался в положении обвиняемого. Я начисто забыл позвонить особе, которая «служит» у меня «секретаршей», чтобы узнать, не интересовался ли кто–нибудь мной. Поистине оплошка идет за оплошкой. Веду себя как любитель. Я был зол на себя, и мне пришлось делать усилие, чтобы изображать интерес к тому, что говорила Марта, которая сегодня была очень многословна. Она нервно смеялась и показалась мне напряженной. И внезапно в голове у меня замаячил вопрос, а не узнала ли она меня в Брюсселе, но я сразу вспомнил, что не мог видеть там Марту.

Выпил я больше обычного и конец вечера помню как в тумане. Перед тем как лечь, я включил телевизор, но последние известия уже кончились. С секунду я полюбовался арфисткой, с несвежим цветом лица, играющей ангельскую мелодию, и завалился в кровать.

Третий день — суббота, 10 марта

Я проснулся на рассвете; в голове вата, сердце колотится. Воистину это уже становится обыкновением, я, должно быть, слишком стар для этого вида спорта. Марта спала, закутавшись в одеяло. Я тихонько встал, прошел в гостиную и включил телек. Я гнал его последовательно по всем каналам, пока усталое лицо старичка ведущего, задвинутого на утренний выпуск новостей, не остановило моего внимания. Он вещал про нас:

«Относительно грабежа, совершенного вчера в тринадцать часов на Гран–Пляс в Брюсселе, комиссар Маленуа, который назначен вести расследование, сообщил нам, что ареста трех грабителей ждать недолго. Установлены полицейские кордоны на всех дорогах и границах. За пять минут три человека украли миллион бельгийских франков, захватив бронированный фургон, который они впоследствии бросили во дворе старинного особняка, где их, вероятней всего, ждал сообщник. Серьезные улики позволяют предполагать, что тут действовала та же самая банда, которая совершила нашумевшее ограбление почты в Дуэ… »

Затем были показаны несколько фотографий места преступления и наши портреты–роботы. Я полюбовался собой в виде «слепца». Ни малейшего риска, даже родная мать меня не узнала бы. Кадры с пустым фургоном, окруженным измученными мусорами. Интервью с инкассаторами, скорей, удрученными, если можно так выразиться. Директор банка, сетующий на судьбу. А потом — лающий и весело помахивающий хвостом Адольф, которого держит на поводке коротконогая, сияющая баба–полицейская. Я помахал ему рукой, хотя он не мог этого видеть. Чертов Адольф, вчера я из–за него чуть не погорел…

Меня единственно немножко обеспокоило только то, что комиссар Маленуа, серьезный легавый, соединил этот случай с Дуэ. Похоже, четыре мушкетера слегка засветились. В следующий раз надо будет чуть изменить состав команды.

Побрился я своей старой опасной бритвой. Мне нравится слышать звук лезвия, скребущего по коже, видеть, как в жесткой щетине остается гладкая полоса. Я два раза порезался. Вещий знак? Смазав порезы дезинфицирующим лосьоном, я взялся за приготовление завтрака. Чудовищно хотелось пить. Я достал бутылку газированной воды и долго пил из горлышка. Ладно, а теперь — каковы наши обстоятельства? Никаких вестей от Фила, Макса или Бенни до нашей встречи я не получу. Если только они не позвонят мисс Штрауб и секретным кодом не передадут мне сообщение, что все рухнуло или, напротив, наладилось. В этом случае я должен затаиться, тихо сидеть в своей норе, пока не будет дан сигнал отбоя тревоги и не придет сообщение о новой встрече. Мы разработали и создали систему с мисс Штрауб, поскольку не знаем ни адресов, ни номеров телефонов друг друга. Меньше знаешь — меньше выдашь.

Все четыре года, что существует наша команда, мы строжайшим образом соблюдаем эти правила. Это было интересно, все равно как придумывать правила новой военной игры. Иногда немножко обременительно для нервов, но какое же это удовольствие, если ему не предшествует сильный напряг? А я, Жорж Лион, образец спокойного и уравновешенного человека, бесстрастный игрок в покер, парень, на которого можно положиться, вот–вот сломаюсь, точно салага. Галлюцинации — вот что у меня было, галлюцинации… И тем не менее я должен все выяснить… Но сейчас мне нельзя возвращаться в Брюссель. Я должен сидеть здесь и не рыпаться.

Вошла улыбающаяся Марта. Она уже была одета.

— Можешь отвезти меня в город? Я должна заехать в «Сокс».

«Сокс» — это известная галерея, специализирующаяся на искусстве исчезнувших цивилизаций. Ее владелец старик Эдмон Таннер, очаровательный человек с великолепными манерами, высоко ценит эрудицию Марты, а его жена Лили очень с нею сдружилась. Я коснулся щеки Марты:

— Хочешь пообедаем вместе?

— Не могу, я уже обещала Лили, что обедаю у нее. Ты же вечно занят.

— Тем хуже, я утоплю свое горе в алкоголе в компании доступных женщин.

— А тебе не кажется, что с алкоголем тебе нужно быть чуть–чуть поумеренней?

— Так точно, капитан!

Мой жизнерадостный тон мне показался несколько фальшивым, но Марта пожала плечами и отправилась в ванную.

Я отвез ее в город, потом поехал в свою призрачную фирму, занимавшую две комнаты в промышленной зоне на самой окраине, но тем не менее там имелись стол, кресло, телефон, сотни книг и боксерская груша. Надо же чем–то заполнять время. Мисс Штрауб жила в однокомнатной квартире в доме по соседству, но меня она ни разу не видела. Наши соглашения в свое время были заключены посредством переписки «до востребования», и даже жалованье я посылал ей почтовым переводом.

Я сбросил пиджак, снял рубашку и, голый до пояса, принялся отчаянно лупить добрую старую грушу. Потом стал отжиматься, а затем перешел к серии других упражнений, помогающих поддерживать себя в форме. Когда я взглянул на часы, было уже почти двенадцать. Я принял душ, после чего достал из сумки сандвич с курятиной, приготовленный моей заботливой женушкой. Из сумки выпала визитная карточка. Я поднял ее: на ней моим почерком было нацарапано число и время. Черт возьми! Я сказал Марте, что в восемнадцать часов заеду за ней в кондитерскую, что рядом с галереей «Соке», совершенно запамятовав про милейшего доктора Ланцманна. Я еще раз взглянул на карточку. Да, мне назначено в семнадцать тридцать на сегодня.

Доктор Ланцманн — это мой психоаналитик. Высокий, худой, очки в металлической оправе, светлые глаза, плоский живот, тонкая улыбка — одним словом, облик аскетического интеллектуала. Я познакомился с ним после катастрофы, в которую попал в 1985 году. Точнее, 25 мая 1985 года. До сих пор не могу понять, почему мой черный «фольксваген» вылетел за ограждение на извилистой дороге в швейцарской Юре. В живых я остался чудом. Моему пассажиру, который путешествовал автостопом, повезло меньше: он сгорел, обуглился.

В клинике обязанность Ланцманна заключается в оказании психологической поддержки тяжело раненным и неизлечимым больным. В каком–то смысле он должен облегчать их последние мгновения. Все они там были уверены, что я не выкарабкаюсь. Почти две недели я лежал в коме. А придя в себя, нес чудовищный бред, не понимал ни где я, ни что со мной произошло. Ланцманн мало–помалу вернул меня к реальности. Мы прониклись симпатией друг к другу. Я оценил его несколько холодноватый юмор. Поскольку у меня было много свободного времени между «делами», я решил, что будет невредно воспользоваться им, дабы прийти в согласие с самим собой. К тому же это давало мне возможность поговорить с посторонним человеком. Но при всей своей симпатичности доктор Ланцманн принадлежит к тому типу людей, отменить встречу с которыми можно разве что в случае всеобщей мобилизации.

Я решил позвонить Марте и извиниться. Не задумываясь, машинально я набрал номер ее матери и услышал гудок. В тот же миг я спохватился, хотел нажать на рычаг, но там сняли трубку. Не намеренный вступать в разговор со старой драконшей, я поспешно произнес:

— Извините, кажется, я неверно набрал номер.

— Жорж! Это я. Лили в кухне. Я тебе так сильно нужна?

— Марта? Да нет, просто я не смогу заехать за тобой: у меня встреча, которую невозможно отменить.

— Тем хуже, я найду кого–нибудь, кто меня подвезет. Ладно, пока. Меня зовет Лили.

Совершенно огорошенный, я положил трубку. Каким образом моя жена отвечает мне из дома матери, находясь у Лили? А может, я автоматически набрал номер Лили? Нет, исключено, я же не помню его на память. Или их номера так похожи, что я по ошибке набрал нужный? Я тут же достал записную книжку, оправленную в черную кожу, подарок Марты; что называется, и рядом не лежали. Сделав глубокий вдох, я набрал номер Лили. Марта подняла трубку на втором гудке.

— Да?

Не произнеся ни слова, я разъединился. Доктор Ланцманн может быть доволен. Я смогу ему рассказать массу потрясающих вещей. И среди прочего то, что благодаря его лечению я по–настоящему свихнулся.

Я возвратился к груше, надел боксерские перчатки и молотил ее до тех пор, пока плечевые мышцы у меня не стали свинцовыми. Не чуя себя от усталости, я рухнул в кожаное кресло.

Я позвонил Штрауб. Есть сообщение. 08567 от 23567. 23567 — это наш опознавательный код, 08567 — шифр срочности. Что–то у нас дает осечку. Я почувствовал, что становлюсь спокоен, слишком спокоен, холодно спокоен, что обычно предшествует каким–нибудь крупным неприятностям. Я снова позвонил Штрауб и назвал ей номер, чтобы она сообщила его любому 23567, который выйдет на связь. После чего оделся и прошел к телефонной кабинке на углу улицы. Сел на поребрик, развернул газету и стал ждать. Было пятнадцать ноль два, и до семнадцати ноль–ноль, когда мне нужно будет отправляться к Ланцманну, времени у меня навалом. Правило номер один: в случае тревоги главное — ничего не менять в своей привычной жизни.

В шестнадцать пятьдесят зазвонил телефон в кабине. 23567 получил мое сообщение. Я зашел в кабинку и снял трубку. Среди шорохов прозвучал далекий голос Макса:

— Это ты, Атос?

Идея присвоить нам псевдонимы из «Трех мушкетеров» пришла в голову Филу. Я счел это немножко нелепым, но решил не раздражать его, понимая, что эта одна из немногих книг, которые он прочел за свою жизнь. Максу, смахивающему сложением на ярмарочного борца, единодушно присвоили имя Портос. Бенни со своей аристократической внешностью, хотя его отец работал на консервном заводе в лондонских доках, естественно, стал Арамисом. Фил за его непритязательность был окрещен д'Артаньяном. Ну а я унаследовал имя Атоса.

— Атос? — снова раздался голос Макса.

Я ответил:

— Да, это я. Что случилось?

— Похоже, у д'Артаньяна неприятности. Он мне позвонил. Он простыл. И отправился полечиться. И знаешь что? Он лишился башлей, которые я ему одолжил. Какие–то хмыри наложили на них лапу. Ты меня слышишь?

— Да, слышу. Продолжай.

— И эти типы сказали, что пришли от тебя. Само собой, д'Артаньян им не поверил. Но Арамис в ярости. Он хочет подать заявление о продаже акций. Ты меня слышишь?

— Господи, что ты несешь? Ты же прекрасно знаешь, что я веду себя по–честному. Надо увидеться.

— Увидимся при обычной встрече. Я послал сообщение Арамису.

— Нет, погоди…

Поднимаясь по обшарпанной лестнице, что ведет ко мне в кабинет, я лихорадочно соображал.

На Фила напали какие–то типы, которые грабанули у него деньги. Он тяжело ранен и скрывается. При этом ему дали понять, что навел я. Разъяренный Бенни хочет пришить меня. А Макс объявляет, что завтра мы увидимся на «обычной встрече» — на нашем шифре это означает в Страсбурге, — чтобы все выяснить. Если кто–то что–то пронюхал про нас, а нападение на Фила, похоже, подтверждает это, Бенни нельзя ни в коем случае высовывать носа, а уж тем более нам нельзя встретиться в устланном коврами вестибюле банка, чтобы сделать вложение, потому что это может стоить нам пожизненного заключения.

В голове у меня вертелось много вариантов. Дельце провернул Фил и, слямзив денежки, свалил ответственность на меня. Иначе почему эти таинственные налетчики не убрали его. А может, по какой–то неведомой причине мои партнеры решили избавиться от меня. Как там ни крути, но мы не братья и не друзья детства. И наконец, а это неприятней всего, кто–то раскрыл нас.

Короче, эта встреча в Страсбурге для меня может кончиться скверно. Но, с другой стороны, не явиться на нее — значит безоговорочно подписать себе смертный приговор. М–да, выбор у меня небольшой. Я взглянул на часы. Семнадцать ноль восемь. Чтобы доехать до Ланцманна, времени впритык.

Я все рассказал ему. Во всяком случае все, что касается Марты. Это его здорово позабавило, и он даже подбросил решение, которое мне не приходило в голову. Короче, он считает, что я страдаю не от галлюцинаций, но от патологического стремления верить, что моя жена мне изменяет. В общем, набрал я номер Лили, но внушил себе, что это номер матери Марты, чтобы терзаться в свое удовольствие, так как не могу поверить, будто Марта меня любит. Этому противится все, что во мне осталось от ребенка, которого мать не любит и жестоко обращается… Моя мать… Я сохранил о ней такое сладкое воспоминание! Настоящая принцесса — белокурая, нежная. Моему брату и мне она так и велела называть себя — Принцесса. В значительной степени из–за нее я сейчас лежу на этом чертовом диване. Потому что на самом деле моя мать, озлобленная, больная женщина, умершая в жестоких муках от белой горячки, обращалась с нами хуже, чем с собаками.

Раннего своего детства я почти не помнил (защита, объяснил Ланцманн), в памяти всплывал только противный запах перегара от ее дыхания, смутные воспоминания воплей, ударов, слез, боли вперемешку с исступленными поцелуями и истерическими раскаяниями. И еще тяжелый мускусный запах духов, пропитавший ее одежду, кожу и нашу жалкую мебель.

Вообще–то я старался не думать об этом периоде своей жизни, не вспоминать мокрые губы матери, прижимающиеся к моей шее, когда она умоляла меня простить ее, а я слышал, как тишину раздирают всхлипывания Грегора.

Грегор, бедный мой Грегор, товарищ моих страданий. Мы были похожи как две капли воды, из чего я заключаю, что мы были близнецами, поскольку мне кажется, что Грегор существовал всегда, но все это так зыбко, так далеко…

Не знаю, почему мама так свирепо невзлюбила его. Наверно, он был слишком шаловливый, слишком шумный, слишком беспокойный — одним словом, «непослушный». «Грегори, ты очень непослушный», — с сокрушенным видом произносила мама, и это звучало как страшное предвещание всевозможных кар.

Я зашевелился на диване, и Ланцманн склонился ко мне:

— Ну что?

— Ничего, просто смутные мысли.

У меня не было никакого желания говорить с ним об этом, ни малейшего желания снова и снова возвращаться в тот страшный день, единственный, который я отчетливо помню, когда она со спокойствием, какое у нее бывало в самые худшие ее периоды, объявила мне, что Грегор умер. Мне было четыре года, и у меня возникло ощущение, будто меня разорвали надвое.

В тот день, день запоя, Грегор и вправду был «невыносим». Он был болен, весь горел от температуры, но, несмотря на это, я слышал, как мамочка чуть ли не смертным боем била его. А вечером лило как из ведра, я стоял прижавшись лбом к стеклу, по которому текли струйки дождя, — до сих пор еще я ощущаю на коже ледяное прикосновение стекла, — и мамочка сообщила мне, что Грегор умер, умер от простуды. Было холодно. Я помню этот холод. Помню слезы на своих щеках и сопли, текущие из носа. И холод, пронизавший меня до мозга костей. И стук дождевых капель, жесткий, резкий, безжалостный.

Настоящий роман Золя, как заметил с язвительной иронией Ланцманн. Мне было четыре года, и в тот день я открыл для себя чудовищное чувство: недобрую радость, оттого что страдает другой, а не ты, что на этот раз ты ускользнул. Ах, мамочка, Принцесса, мне повезло вынести твою любовь и уцелеть.

Прожила она после этого недолго. Через несколько дней после смерти Грегора, когда я гулял на улице, она умерла в неубранной комнате, загубив себя наркотиками и алкоголем. Я оказался в приюте среди малолетней шпаны, где каждый мечтал стать главарем шайки, и уж там–то я нахлебался. Так что Ланцманну предстоит серьезный труд, если он хочет вернуть мне веру в человеческий род. Веру в мою собственную жену…

Я услышал, как он кашлянул, и поймал его взгляд, брошенный на вделанные в стену часы. Восемнадцать тридцать. Сеанс закончен. Я встал, порылся в кармане и вручил плату за визит, но, когда я уже уходил, он подозвал меня к своему столу:

— А теперь позвоните Марте.

— Куда?

— Куда хотите.

Я быстро набрал домашний номер. Марта ответила запыхавшимся голосом:

— Я только–только вошла. В котором часу ты вернешься?

Я сказал и положил трубку. Ланцманн наблюдал за мной:

— Ну а теперь наберите номер ее матери.

Что я и сделал, хотя ощущал внутри что–то вроде страха. Гудки. Один, второй, третий, а потом в прокуренном кабинете прозвучал чистый, мелодичный голос Марты:

— Да?

— Извини, дорогая, — пробормотал я. — Я просто хотел спросить, а не поужинать ли нам в городе?

— Нет, нет, я страшно устала. Возвращайся скорей, по телевизору фильм…

Я разъединился. Марта отнюдь не показалась мне раздраженной. Но не это самое главное. Самое главное это то, что она одновременно находится у своей матери и у нас дома. Я вопросительно глянул на Ланцманна. Вид у него был слегка озадаченный.

— Ну так какой номер я набирал?

— Вы набрали два разных номера. Но откуда мне знать, может, у вас дома две телефонные линии?

— Ну я же вам сказал.

— А как я могу быть уверен, что вы не лжете?

— Сверьтесь в справочнике. — И я сунул ему в руки его истрепанный телефонный справочник. — Фамилия ее матери Мозер. Иоганна Мозер. А вот ее номер.

Я написал на листке номер и подал ему. Он сверился и возвратил его мне.

— О'кей! Я вам верю. Но в таком случае вы правы: ваша жена — ведьма.

— Спасибо, доктор, вы мне страшно помогли, и я ничуть не жалею о тех безумных деньгах, которые вам плачу.

— Погодите, Жорж, в этой истории не все ясно. Вы уверены, что сказали мне всю правду? Вы не поссорились с Мартой?

Я раздраженно распахнул дверь:

— Вы хотите знать правду, доктор? Я убил ее! На прошлой неделе.

Я закрыл за собой дверь и поехал домой. Доживем до завтра.

Четвертый день — воскресенье, 11 марта

Я приехал в Страсбург в двенадцать ноль шесть. Накануне вечером я объяснил Марте, что срочная встреча с венгерским импортером вынуждает меня провести воскресенье в разлуке с ней. Привыкшая к моим разъездам и частому отсутствию, она спокойно восприняла это сообщение, сказав, что у нее лежит куча книжек, которые ей нужно дочитать.

Погода была холодная и сухая, небо ярко–синее с пятнами больших белых облаков, которые, казалось, с размаху наляпала какая–то незримая рука.

Я припарковал машину на въезде в центр города, опустил в счетчик монету (у меня всегда в кармане есть несколько французских и бельгийских монет) и отправился пешком на Часовую площадь.

Японские туристы проталкивались сквозь группу пассажиров автобуса из Оверни, пытаясь в полном объеме сфотографировать собор, и сотни голубей слетались, привлеченные зернами, которые великодушно бросала им старуха с длинными седыми волосами. Я вспомнил старую шутку про добрую старую даму, которая любовно кормила голубков отравленным зерном, и мысленно улыбнулся. Каждого можно заподозрить, что он не тот, за кого себя выдает, и подтверждение тому я сам.

Кнопочный нож с выскакивающим лезвием, закрепленный на предплечье, казалось, жег меня сквозь кожаный чехол. Несколько минут я побродил вокруг киосков с сувенирами, настороженно высматривая, нет ли чего подозрительного, но ничто меня не встревожило.

Макс назначил мне свидание ровно в пятнадцать у лестницы, ведущей к астрономическим часам. A priori[9] место для встречи безопасное, так как народу тут будет множество. Но, с другой стороны, такая толкучка крайне удобна, чтобы пришить человека, приставив к его животу пистолет с глушителем.

Я глянул на часы. Тринадцать ноль три. Купив билет в музей, находящийся напротив трансепта, над которым высятся астрономические часы, я быстренько поднялся на галерею, где выставлены костюмы. Там подошел к окну и поглядел вниз. Около лестницы начала собираться толпа. Надо отстоять не меньше часа в очереди, чтобы иметь возможность присутствовать при том, как задвигаются фигуры. И я мысленно увидел, как великолепные изваянные персонажи проплывают по кругу под звон курантов и дирижерские взмахи косы, которую держит смерть.

За спиной у меня проходили люди, обсуждая выставленные в витринах экспонаты. В тринадцать пятьдесят семь на площади появился Макс. Он сбрил свою черную бороду. Волосы и усы у него теперь были светлые, с этакой венецианской рыжинкой. Но я тотчас же узнал его по походке вразвалку, сосредоточенному взгляду черных глаз, неизменному загару, который невозможно скрыть, и могучему сложению. Сперва наш Портос осмотрел площадь, затем, словно что–то ему подсказало, поднял глаза к окнам музея. Я вжался в оконную нишу. Потом он медленно начал осматривать машины, стоящие на маленькой площади, но взгляд его что–то слишком быстро миновал белую «панду», за рулем которой я различил неподвижный силуэт.

Похоже, удовлетворенный, Макс прислонился спиной к балюстраде прохода для туристов; в левой руке он держал свернутый в трубку зеленый путеводитель, правая же была свободна. Водитель «панды» припарковался так, чтобы иметь возможность в один момент рвануть с места. Итак, Макс устроил мне тут ловушку. Мне ничего не стоило приоткрыть окно, и меньше чем через пять секунд у него между бровями торчал бы мой нож; уж в этом–то я был отлично натренирован. Но тогда бы я ничего не узнал. И к тому же это не картонная мишень.

Я спустился, прошел мимо сторожа с могучим угристым носом закоренелого выпивохи и, воспользовавшись тем, что внимание Макса отвлекла группа громогласных янки, перебежал согнувшись в три погибели на тротуар, у которого задом ко мне стояла «панда». Водитель, чей взгляд был прикован к площади, не видел, как я приблизился. С огромным облегчением я отметил, что оба стекла в машине опущены. Я сидел на корточках у стены напротив левого заднего колеса, укрытый от прохожих корпусом машины.

Я медленно продвигался вперед. Оказавшись на уровне передней дверцы, я прыгнул, обоими кулаками нанес водителю удар в кадык, схватил его за ворот рубашки, рванул на себя и врезал головой в лицо. Все это заняло не больше трех секунд.

Задохнувшийся от удара по горлу, оглушенный ударом головы, он медленно повалился вперед. Напоследок я рубанул ему кулаком по затылку в области мозжечка. Теперь он надолго отключился. По счастью, солнце светило на крышу машины, а кабина оставалась в тени. Я взял пистолет, лежащий у него на коленях и снабженный весьма внушительным глушителем. Вытащив из него обойму, я все бросил в канаву. Все так же согнувшись, я продолжил движение под прикрытием вереницы стоящих автомобилей и, добравшись до угла собора, вход в который притягивал общее внимание, выпрямился. До сих пор мне везло. Мой маневр остался незамеченным.

Широким шагом я направился к Максу. Он тут же засек меня и радостно улыбнулся.

— А ты раньше пришел!

— Да и ты тоже.

Он помолчал, ища, что бы сказать.

— Пройдемся немножко?

Я кивнул. Мы отделились от толпы. Ветер нес сухие листья каштанов, поднимал желтоватую пыль. Я чувствовал, как плечо Макса прижимается к моей руке, видел поры на коже лица, пучок черных волос в ухе. Он произнес безразличным тоном:

— Филу уже лучше. Он выкарабкается.

— Так что же произошло?

Макс остановился, устремив взгляд куда–то вдаль:

— Два типа подкатили к его дому. Сперва он подумал, что это легавые. Он, конечно, не открыл. Один из них крикнул: «Мы от Жоржа». Фил решил, что этого не может быть, и продолжал сидеть. Они сделали вид, что уходят. А через пять минут — взрыв. Двери гаража в щепки, и они укатили в фургоне с деньгами. Фила всего изрешетило осколками стекла, потому что окна разлетелись вдребезги. Ему удалось вызвать старого доктора Моргана. Морган успел раньше мусоров и увез Фила. Доктор наложил ему столько швов, что теперь Фил похож на сложенную головоломку, но опасных ран нет, все поверхностные.

Я впился ему в лицо:

— Вывод?

Макс изобразил озабоченность:

— Откуда эти типы знают твое имя?

— Неужели я настолько идиот, чтобы посылать их от себя?

— Кто–то, видно, хочет утопить тебя.

— И что это значит?

— Ты стал очень нервным, — сказал Макс, потрепав меня по руке, — а это значит, что тебе, может быть, стоит зашиться где–нибудь на природе. Ты становишься опасным для нас.

Последнюю фразу он подчеркнул, хлопнув меня по плечу своим зеленым путеводителем, и при этом напряженным взглядом глядел мне за спину. Я понял, что это сигнал водителю «панды». Но так как ничего после этого не произошло, в глазах Макса мелькнула какая–то тень.

В замешательстве он произнес:

— Все за одного…

— Каждый за себя, — закончил я старую шутку.

Я сделал шаг к нему. Он попятился:

— Послушай, Макс, он не выстрелит. Я отключил его. Ладно, я затаюсь и найду, кто это подстроил. Но ничего не затевай против меня. Потому что тогда я тебя убью.

— У Фила счет к тебе.

— Фил — психопат, и ты это знаешь не хуже меня. Твое дело — удержать его.

Макс открыл было рот, чтобы возразить, но не произнес ни слова, потому что из моего рукава выскочило лезвие ножа и уперлось ему в живот. На кремовом поплине его рубашки расплылось кровавое пятно. Радостные крики туристов возвестили, что барьеры, преграждающие проход к часам, открылись.

— Ты знаешь, что там находится?

Я еще чуть нажал на лезвие, Макс стал мертвенно–бледным.

— Печень, Макс, твоя печень. И если ты хочешь получить в нее десять сантиметров стали, продолжай придуриваться. Я хочу знать правду.

— Но я сказал тебе правду.

— А Бенни?

— Он затаился у себя. С ним все в порядке.

Я ближе придвинулся к нему:

— Ты подослал этих типов к Филу!

— Ты спятил, Жорж, совсем спятил!

— Тогда почему ты хочешь меня убрать?

— Из предосторожности, Жорж, клянусь тебе, из чистой предосторожности.

Я смотрел Максу в глаза и видел, что он врет. Но я не мог решиться хладнокровно прикончить его здесь. Я не убийца. Изо всей силы я врезал ему коленом в пах. Он согнулся пополам и выругался на каком–то гортанном языке. Несколько человек обернулись в нашу сторону, раздались восклицания. Я стремительно пошел в сторону, противоположную «панде», и ввинтился в толпу.

Когда я обогнал женщину лет сорока в белом пальто, послышался глухой звук. Женщина схватила меня за руку. Удивленный, я обернулся к ней и встретился с ее недоумевающим взглядом; она медленно оседала, и на безукоризненной белизне ее пальто расплывалось широкое красное пятно. Из рук ее выскользнул пакет, упал на землю, и из него высыпались осколки чашек, простеньких, наивных чашек, на которых написаны имена тех, кому их дарят. На какой–то миг далеко сзади я увидел горящий взгляд Макса, его руку, засунутую в карман плаща. Я бросился бежать — зигзагом, толкая возмущенных прохожих. За моей спиной раздавались крики. Я не сомневался: эта женщина мертва.

Макс, которого я знал, никогда бы не сделал такого. Он ни за что бы не пытался убрать меня и не стал бы стрелять наобум в толпу. Макс, которого я знал, не был убийцей. Существуют два Макса: один — эльзасский еврей, грабитель банков, второй — обученный, натренированный убийца, который не задумываясь, не колеблясь сеет вокруг себя смерть… Марта, Макс… Определенно эпидемия ширилась.

Я добежал до берега реки. Еще со времен службы в армии я сохранил вкус к физическим упражнениям и всегда старался держать себя в форме. Сейчас у меня имелся повод поздравить себя с этим. Я несся вдоль набережной. Как раз отчаливал речной трамвайчик, и я прыгнул на сходни.

— Точно вовремя, — с улыбкой бросил мне контролер, отдавая швартовы.

Трамвайчик уже отходил от набережной, и тут появился покрытый потом Макс. Раздался пронзительный свисток, и Макс бросился бежать. Он завернул за угол и углубился в улочки старого города. Во всю прыть пробежали два мусора с пистолетами в руках.

Контролер неодобрительно покачал головой:

— Можно не ходить в кино, развлечения прямо на улице. Ну–ну, мир явно улучшается…

В ответ на его слова я скорчил некое подобие улыбки и прошел на нос.

Пароходик лениво плыл по спокойной реке, оставляя пенный след. Ветерок освежал меня, осушил пот, которым я был весь покрыт. Но потом скорость увеличилась, и приятный ветерок превратился в ледяной ветер. Но я испытывал потребность в холодном свежем воздухе и остался стоять на носу, опершись на поручни и подставив лицо хлещущим ударам ветра.

Моя вселенная рушилась. Моя жена, похоже, обладает даром вездесущности. Друзья взъелись на меня и хотят убить. И даже доктор Ланцманн дал мне ясно понять, что я свихнулся. А что, если так оно и есть?

Чудовищная боль пронзила мне голову. Я стиснул зубы. Надо было прикончить этого типа в «панде» и Макса тоже; глухая пульсация мигрени почему–то подсказала мне, что неприятности только начинаются.

К тому же легавые во главе с комиссаром Маленуа не замедлят заняться этим взрывом. А как только они сцапают Фила, нам хана. И внезапно мне в голову пришел вопрос, а почему это Макс, так озабоченный безопасностью, не убрал Фила. Может, Фил уже мертв?

Придется мне махнуть в Брюссель, а завтра надо будет связаться с Бенни.

В пятнадцать двадцать семь я сел в машину и покатил по автостраде в Женеву.

Через некоторое время я понял, что все время с тревогой поглядываю в зеркало заднего вида, и велел себе расслабиться. Большой каштановый «форд» ехал примерно в двухстах метрах позади меня. Я остановился на площадке для отдыха, и он промчался мимо. В нем сидели двое, парочка. Я облегченно вздохнул, переждал минуты три и снова тронулся в путь. На ближайшей станции обслуживания я опять увидел этот «форд». Он заправлялся бензином. И снова, как бы случайно, оказался позади меня. Впрочем, никакие законы не запрещают каштановому «форду» со швейцарским номером ехать в направлении Женевы.

Головная боль становилась все сильней. Я тер затылок, виски, но все напрасно. Подъезжая к развилке, я неожиданно решил свернуть.

«Форд» покатил дальше. Даже не притормозил. Некоторое время я ехал наугад, наконец у перекрестка увидел щит с указанием направления на Женеву и чуть помельче надпись: «СЕНТ–КРУА 10 км, КЛАУЗЕН 18 км». Едва я это прочел, в глазах у меня, непонятно с чего, заплясали огненные точки, а сердце тревожно заколотилось. Я затормозил и заставил себя успокоиться. С каких это пор вид обычного дорожного указателя приводит меня в транс? Когда частота пульса стала нормальной, я поехал дальше.

Дорога вилась среди полей и холмов. На вершине одного из них открылось высокое вычурное здание в неоготическом стиле с башенками и остроконечными крышами. Я бросил рассеянный взгляд на это подобие замка. И тут меня объяла темнота.

Первое, что я почувствовал, когда пришел в себя, был запах гари. Поначалу я подумал, что Марта что–то оставила на огне. Потом осознал, что лоб мой покоится на какой–то твердой, гладкой поверхности. Я поднял руку и ощупал ее. Она оказалась круглой. Это был руль моей машины. На колени мне капала какая–то жидкость. Я сделал усилие, пытаясь увидеть, отчего брюки у меня стали мокрые, провел дрожащей рукой по колену, поднес ее к глазам: ладонь была красная.

Ценой неимоверного труда мне удалось поднять голову. «Ланча» врезалась в дерево. А запах гари шел из–под капота, откуда поднимались завитки серо–синего дыма. Я открыл дверцу и выбрался из машины. Ощупал лицо. Кровь текла из носа и раны на лбу. Звук мотора заставил меня повернуться, и я краем глаза увидел удаляющийся на большой скорости каштановый «форд».

Я чувствовал себя чудовищно слабым и пребывал в полном недоумении. Вытерев лицо рукавом, вытащил из багажника огнетушитель. Полил, не скупясь, мотор. У замка на холме был безобидный вид, но стоило мне на него глянуть, и у меня тут же начинало стрелять в голове. Я сел за руль и дал задний ход. Двигатель покашлял, но заработал. Повреждения оказались не такими уж страшными. Я поехал в направлении Женевы, высматривая станцию обслуживания; до нее оказалось меньше трех километров.

Хозяин, высокий, нескладный тип в замасленном комбинезоне, никак не откомментировал мой вид. Я оставил ему «ланчу» и взял у него напрокат старый «Пежо–104» такого лимонно–желтого цвета, что при одном взгляде на него уже начиналась оскомина. Еще денька два в подобном режиме — и я вполне дозрею до того, чтобы надолго стать пациентом четырехзвездной клиники милейшего доктора Ланцманна.

В Женеву я приехал в двадцать тридцать. Марта, увидев меня, перепугалась, но я ее успокоил, объяснив, что какой–то лихач врезался в меня и «ланча» в ремонте. Она помогла мне умыться и промыла рану. Я был до предела измотан и мечтал об одном — завалиться в постель. Тем не менее сперва я решил заглянуть в путеводитель по достопримечательностям Швейцарии. Замок Клаузен находился там, где ему и положено, недалеко от немецкой границы. Из короткой справки я узнал, что его последний владелец, Лукас фон Клаузен, шесть лет назад сломал шею, свалившись с лестницы. Едва я прочел «Лукас фон Клаузен», у меня возникло упорное ощущение, что я знаю это имя. Это было так, будто темный покров, натянутый у меня перед глазами, вот–вот разорвется под воздействием некоего фантастического напряжения. Марта обеспокоилась моим состоянием, но я сказал, что у меня просто болит голова. Она принесла мне таблетку, и я машинально проглотил ее. Я лег, но фамилия Клаузен, начертанная огненными буквами, горела у меня под веками. Почти сразу я заснул тяжелым, беспокойным сном.

Мне приснился любопытный сон. Как будто я во сне разговариваю, а преобразившаяся Марта наклонилась надо мной, подрагивая узким змеиным языком и вперившись мне в лицо фосфоресцирующими глазами. А потом я вошел в огромный, без мебели, бальный зал замка Клаузен со сверкающим паркетом и хрустальными люстрами. В нем торжественно вальсировали пары, но танцоры были голые — скелеты, лишенные плоти и лишь обтянутые кожей. Хозяин замка, лысый старик с жестокой улыбкой, протянул мне бесплотную руку с длинными когтями, но притом необъяснимо трогательную. И тут из пустоты возникла Марта, прикоснулась к нему семисвечником, и старик распался, превратившись в кучу отвратительных насекомых.

Весь в поту я проснулся от страшной жажды, во рту стоял горький вкус таблетки. Марта принесла мне воды, говорила успокоительные слова, но на миг мне почудилось, будто в глазах у нее горит сдерживаемое торжество. Это было совершенно нелепо, и я отогнал эту параноическую мысль. Первое, о чем я должен думать, — о Максе, который преследует меня, и еще надо иметь в виду этот таинственный каштановый «форд».

Снова заснуть мне удалось, только когда забрезжил рассвет.

Пятый день — понедельник, 12 марта

Когда я встал, совершенно разбитый, Марта уже ушла. На мраморном столике в кухне она оставила записку. Она поехала к своей матери, которая плохо чувствует себя. Мать Марты — немощный и безжалостный тиран. По мне, ей давно уже место в доме для престарелых, но Марта, естественно, придерживается другого мнения. Встречался я с ней всего один раз, в самом начале нашей совместной жизни, и после того у меня ни разу не возникло ни малейшего желания снова увидеть эту старую драконшу.

Рану на лбу дергало. Это была широкая ссадина, шедшая наклонно от левого виска к правой брови. При моей небритой боксерской физиономии она придавала мне зловещий вид отпетого головореза. Я принял душ, побрился, выпил чуть ли не литр черного, крепкого, сладкого кофе, заставил себя проглотить стакан йогурта и оделся. Черные вельветовые джинсы и серый свитер. Путеводителя на столе в гостиной не было. Марта, видимо, поставила его на полку. И опять меня охватила паника из–за невнятности происходящего. Когда тебя преследует Макс, загадка Марты совсем уже лишняя… И внезапно я понял, чем займусь сегодня.

У желтого «пежо» было одно преимущество — это была не моя машина. Я ехал медленно, внимательно наблюдая за всем, что происходит вокруг, но ничего подозрительного не заметил. Привычные картины мирной сельской местности, где мирно пасутся мирные коровки.

Подъехав к деревушке, где живет мать Марты, я остановился у первой телефонной кабины и набрал номер. После шестого длинного гудка Марта ответила. Не произнеся ни слова, я повесил трубку и вернулся в машину.

Я проехал по главной улице деревушки: с дюжину домов и кафе–бакалея–табачная лавка–аптека. Дом матери Марты находился за деревней неподалеку от заброшенной старинной литейни. Я медленно подъехал к нему. Машины Марты там не было.

Я затормозил у заржавленных ворот. Во время моего предыдущего и единственного визита они были выкрашены, вьющиеся розы укрывали фасад дома и двойной ряд бегоний вел прямиком к входной двери, которую кокетливо украшал веночек, сплетенный из трав. Сегодня же в доме были закрыты все ставни. Сад заполонили сорняки. Калитка заперта на большой висячий замок, а пожелтевший венок валяется на земле. На втором этаже одна ставня свисает, полусорванная с петель, и под ней я заметил разбитое стекло. Меня бросило в пот: дом выглядел нежилым. И тем не менее Марта только что ответила из него по телефону… Шарканье за спиной заставило меня обернуться. Покуривая трубку, шел старик с сумкой в руке. Я обратился к нему:

— Простите, я хотел бы увидеть госпожу Мозер…

— Ничего не выйдет.

Из–за тягучего выговора я плохо понимал его.

— Она здесь больше не живет?

— Само собой, нет.

И он сухо хихикнул.

— А вы не скажете, где я могу ее найти?

Он молча ткнул трубкой прямо перед собой. Я последовал взглядом в указанном направлении и увидел белые кресты маленького кладбища. Старик сообщил:

— Она, бедолага, уже полгода как скончалась.

— Это та самая госпожа Мозер, которая болела и у которой есть дочка?

— Никакой другой я не знаю. Мы с Жюльеном Ренодо опустили ее в могилу.

— Дочка была на похоронах?

— А как же. Очень красивая женщина. И притом крепкая: ни слезинки не проронила.

Я поблагодарил старика и сел в «пежо». Подождал, когда он скроется за поворотом, перелез через ограду и забрался на козырек над дверью, усыпанный сухими листьями. По водосточной трубе добрался до сорванной ставни. Просунув руку в разбитое стекло, я сумел, не порезавшись, поднять оконную задвижку и открыть окно, после чего подтянулся и оказался в темной, холодной и пустой комнате, где из мебели были только пружинный матрац да полосатый тюфяк.

В доме действительно никто не жил. В нем затхло пахло сыростью и полумрак казался зловещим.

Я вслушивался в тишину. Где–то, треща, проехал мотоцикл. И снова тишина. В доме стоял холод, влажный холод, однако я был весь в поту. Стиснув кулаки, я бесшумно продвигался вперед, следя, чтобы не скрипнули половицы. Я заглянул поочередно в две маленькие спальни, в облицованную кафелем ванную, где импозантную ванну украшала гигантская паутина, отчего она смахивала на картину Дельво, потом спустился на первый этаж. Там тоже было пусто. Немногочисленная оставленная мебель была накрыта простынями. Стенные часы стояли, их стрелки показывали десять часов двенадцать минут вечности. И так же как наверху, пол был покрыт толстым слоем пыли. На клеенке, что лежала на кухонном столе, дикие голуби улетали от горделивого охотника в шляпе с перьями. Кухонные шкафы раскрыты настежь, в них пусто. И на полу никаких следов.

Сюда уже давно никто не заходил.

На столике стоял черный телефон древнего образца. Я поднял трубку и поднес ее к уху: тишина и безмолвие. Позвонить сюда никому не удастся. Я вытер вспотевший лоб.

Я поднялся на второй этаж и выглянул: путь свободен. Спрыгнул в запущенный сад. Ну что же, если дела с Максом примут дурной оборот, я по крайней мере смогу тут зашиться. Во всем надо находить позитивный аспект, как наставляет доктор Ланцманн. А у меня сейчас большая потребность в позитивных аспектах.

Вечером, сидя за столом, я поглядывал на Марту, на ее жизнерадостную улыбку, ловил открытый, сияющий взгляд и кипел от негодования. Она обманывает меня, теперь уже нет никаких сомнений. Но почему? Может, ее жизнь перечеркнула какая–то страшная тайна? На миг у меня мелькнула мысль, что, возможно, она находится в ситуации, подобной моей. Да, это было бы пикантно — внезапно узнать, что Марта, к примеру, замешана в ограблении Депозитной кассы в Лозанне. Но это необычное совпадение наших судеб, право же, наполнило бы меня радостью и принесло облегчение. Будь мы обычной супружеской парой, я, конечно же, спросил бы ее. Но мы не были обычной парой. Я — аферист, шулер, привычный смирять свои чувства, скрывать их, оставаться бесстрастным. И даже в любви я не отдавал того, что должен был бы и мог бы отдать. Я–то думал, что женился на эрудитке, немножко робкой, несмотря на свою замечательную красоту, а оказалось, что вступил в брак с тайной. Но может, и у Марты возникают подобные же мысли относительно меня? За фаршированным крабом меня вдруг пронзила мысль, что она, вероятнее всего, следит за мной, шпионит и что ее «отлучки» убедительней всего можно объяснить слежкой, которую она ведет за мной. За сыром я уже дошел до того, что подумал, а не легавая ли Марта. Поднося бокал ко рту, она нежно улыбнулась мне, и я ответил не менее нежной улыбкой. Итак, война началась.

Шестой день — вторник, 13 марта

Утром Марта попросила меня подбросить ее на аукцион произведений искусства. Разумеется, у нее есть права, но она не любит водить, особенно зимой, когда на дорогах гололед. Позавтракает она у Лили. Надеюсь, Лили, чудовищно богатая и очаровательная сумасбродка, еще не покоится на кладбище. Едва Марта вошла в галерею, я развернулся и помчался в аэропорт. Оттуда с телефона–автомата позвонил мисс Штрауб. Для меня никаких сообщений. Я купил билет на Брюссель и провел целый час до отлета, ломая голову над вопросом, правильно ли я поступаю, суясь прямиком в пасть волку.

Через таможню я прошел без всяких осложнений и вскоре сидел в маленьком баре недалеко от дома, где укрывался Бенни. Попивая пиво, я мгновенно вычислил двух хмырей в синих комбинезонах, которые сидели на корточках над решеткой водостока и с таким безразличием пялились на вход в дом, что вполне могли обойтись без надписи «легавый» на спине. Итак, Бенни припух.

Я позвонил мисс Штрауб и велел ей передать 000 тому, кто назовется 789. 789 — это Бенни, а 000 — шифрованный сигнал, означающий, что надо срочно смываться. Но если Бенни не позвонит, ему хана: отсюда он прямиком отправится в камеру. Кто–то нас заложил, и комиссар Маленуа небось уже облизывается при мысли, что возьмет нас за задницу. Все три года, пока мы орудовали во Франции, Бельгии и Швейцарии, он и его коллеги рвали на себе волосы. Маленуа я видел только по телевизору: приземистый, седоволосый, в круглых очках русского революционера и всегда в хорошо сидящем костюме. Он не столь претенциозен, как его соотечественник Эркюль Пуаро, но и не столь эффективен, разве что наконец наступит день его торжества. ..

Вполне возможно, они прослушивают телефон Бенни. И тем не менее я должен предупредить его. Я в задумчивости допивал пиво, и тут меня осенило. Я придумал, как связаться с Бенни, не ставя себя под удар. Я зашел в телефонную кабинку (надо будет как–нибудь сочинить оду в честь телефонных кабинок), позвонил на телеграф и продиктовал свое послание молодой женщине, которая весьма профессионально приняла его.

Текст был короткий: «Ничтожество тройной ноль — точка — Я не состоянии терпеть паразитов что вьются вокруг тебя — точка — Прощай — точка — Эльвира». Получатель: квартира номер 113, и дальше адрес. В таких шикарных домах принято обозначать жильцов номером их квартиры, так что эта милая женщина ничуть не удивилась; впрочем, не удивилась она и когда я своим явно мужским голосом произнес подпись: «Эльвира». Решительно, свобода нравов — великое благо.

Единственно, чем она поинтересовалась, это номером моей кредитной карточки, после чего заверила меня, что немедленно отправит телеграмму. Эльвира — псевдоним, которым прикрывался Бенни, когда отправлялся на дело, переодевшись женщиной. Только мы вдвоем и знали его, и я надеялся, что Бенни поймет. Изъясняться понятней я не решился из опасений ускорить вмешательство мусоров.

Поначалу я хотел подписаться «Атос», но, подумав, решил не давать комиссару Маленуа доказательств, что мы организовали банду, состоящую из четырех постоянных членов. Я представил себе сотни тысяч мальчишек, организующих всевозможные тайные общества и берущих псевдонимы, почерпнутые из романа Дюма, и задал себе вопрос, чем эта пылкая, романтическая книга могла очаровать рептилию вроде Фила. Размышляя о Филе, я перебазировался в букинистический магазин, витрина которого выходила на выезд из подземного гаража в доме Бенни, и делая вид, будто роюсь в старых книгах на полках, пристроился так, чтобы не упускать из виду выезд.

Метельщик в синем берете уже минут двадцать старательно обмахивал метлой один и тот же кусок тротуара, как вдруг в воротах показался радиатор «Рено–25», за рулем которого сидела блондинка в шляпке. Мини–автобус «фольксваген», стоящий у тротуара, тотчас включил мотор, но метельщик, который находился у самого выезда из гаража, незаметно подал знак: дескать, не то. Я тоже был несколько озадачен: у Бенни ведь серый «гольф». Но я знал не только его склонность к переодеваниям, но и то, что он несравненный механик. Он способен украсть любую машину в любых условиях. Этому он обучился в пакистанских кварталах Лондона.

Только–только «Р–25» отъехал метров на двадцать, здание потряс взрыв, и в квартире, расположенной на семнадцатом этаже, вылетели все стекла. Метельщик сорвал берет, выхватил кольт «питон» и бросился в дом, а за ним еще четверка молодых людей, выскочивших из мини–автобуса. Итак, Бенни расписался. Молча улыбнувшись, я купил старинное издание сказок Перро с изящными эротическими гравюрами и, успокоенный, вернулся в аэропорт. Я протянул свой фальшивый паспорт таможеннику, который бросил на него рассеянный взгляд. Значит, комиссару Маленуа еще неизвестно, что я скрываюсь под обличьем виноторговца.

Во время полета я пытался разобраться в сложившейся ситуации. Это было непросто: мне надо было одновременно скрываться от Макса, узнать, что произошло на самом деле, не попасться сбирам Маленуа и притом еще вести собственное расследование, связанное с моей женой. Голову сломаешь… А дополнительно, когда у меня будет время, следует разобраться со странным происшествием на дороге к замку Клаузен. Это навело мои мысли на каштановый «форд». Кто–то следит за мной. Марта? Убийца, нанятый Максом? Пора пустить в ход кое–какие свои знакомства.

Возвратясь к себе в «фирму», я позвонил Чен Хо. Чен — китаец из Шанхая, нелегально пробравшийся в Швейцарию через итальянскую границу. Живет он при ресторане своего брата вместе с полутора десятками других китаез, неотличимых друг от друга на глаз швейцарцев, которые, впрочем, и не подозревают о его существовании. Чен — мастер на все руки, он с одинаковым успехом может сварганить бомбу и установить подслушивающее устройство на линии. Сейчас я нуждался в его талантах телефониста. Я назвал свое «имя» пожилой даме, которая любезно сообщила мне, что никакого Чен Хо в ее солидном и открытом даже в воскресные вечера заведении нету, а через пять минут он позвонил мне. Я рассказал ему о своих сложностях, и он расхохотался.

— Детская задачка, о глубокоуважаемый сын Декарта. Проблема для шимпанзе.

— Спасибо. Объясни.

— Переключение. Все звонки по этим номерам автоматически переключаются на другой аппарат.

— На тот, с которого может ответить вышеназванная особа?

— Точно, о Эйнштейн.

— Ну а если эта особа едет в машине?

— Портативный аппарат, беспроводной, новая технология этих сукиных детей япошек.

— А ты можешь отыскать, куда переводятся все звонки? Номер этого аппарата?

— Возможно. Но это дорого и долго.

— Попытайся.

— Позвони мне через неделю.

— Мне нужно срочно.

— Через четыре дня. Половинный срок — двойная оплата.

— Чен, ты — кровопийца!

— Ты должен быть счастлив тем, что я позволяю тебе продемонстрировать, как ты богат!

Я рассмеялся, и Чен повесил трубку. Когда мне понадобился надежный контакт в Женеве, меня вывели на Чена, и до сих пор у меня не было оснований сожалеть об этом. Чен — фактотум организованной преступности.

Я глянул на часы и решил, что пора вернуться к моей коварной и обольстительной супруге. Но перед уходом позвонил мисс Штрауб: мне пришло сообщение. Я записал два переданных числа. Сообщение пришло от Бенни, у него все о'кёй.

Возвращаясь домой, я выключил двигатель на пригорке в начале аллеи и по свежевыпавшему снежку бесшумно съехал к самым дверям гаража. Последний приступ мороза перед весной. Сегодня тринадцатое, через четыре дня мне исполняется сорок два года. Впервые в жизни я серьезно задумался, буду ли я еще жив через четыре дня.

Вместо того чтобы, как обычно, позвонить, я открыл дверь своими ключами и быстро прошел в гостиную.

Марта лежала на канапе фиолетовой кожи и, потягивая дайкири, смотрела телевизор. Она обернулась и улыбнулась мне.

— Прямо Дед Мороз: раскрасневшийся и весь в снегу. Ты что, бежал?

— Да нет. Просто чертовски холодно. Что смотришь?

— Просто включила последние известия…

На столике черного дерева около телефона дымилась сигарета. Марта прервала разговор, услышав, как я открываю ключом дверь, но окурок забыла погасить. Я взял его двумя пальцами и демонстративно затянулся. Марта вскинула голову, но тут же сделала вид, будто с интересом смотрит очередной репортаж о событиях на Ближнем Востоке — интервью с палестинскими боевиками.

Я рассеянно поглядывал на экран, и вдруг мое внимание остановила фраза, верней, слово, которое повторял лежащий на носилках молодой парнишка, раненный в ногу. Перевода не было, но я без труда узнал ругательство, которое выкрикнул Макс, когда я ударил его в пах. Выходит, Макс ругался не на идиш, а по–арабски! Для человека, выдающего себя за сиониста, это чересчур! И тут вдруг я осознал, до какой же степени мы были дураками! Макс использовал нас и нашу организацию, чтобы внедрить собственную сеть. И теперь мы ему больше не нужны. Завладев деньгами, он решил просто–напросто убрать нас. Меня обдало холодом. Эти люди не из тех, кто предается сантиментам: на войне как на войне. Но сейчас я не мог ничего предпринять против Макса, мне оставалось лишь ждать следующего удара. Так что пока можно заняться Мартой. Проблем для разрешения у меня, слава Богу, хватает.

Я заставил себя плюхнуться рядом с ней и прижал ее к себе. Я–то думал, что ее предательство оттолкнет меня, но, оказывается, прикосновение ее тела было попрежнему приятно мне. Я на миг задумался и произнес:

— Ты любишь сюрпризы?

— Ты решил развестись?

— Еще нет. Продолжай угадывать.

— Получил повышение?

— Тоже нет. Просто мне захотелось провести завтрашний день с тобой. Воскресенье у нас пропало. Я могу позвонить в фирму, что у меня грипп…

— Милый, завтра я не могу, я обещала маме, что приеду к ней: она плохо себя чувствует и в дурном настроении.

— Я могу съездить с тобой: раз в год можно повидаться с тещей.

— Нет, нет, не стоит: она разнервничается. И потом, у меня тоже подготовлен сюрприз, и завтра я за ним должна съездить, так что…

— Ну что ж, тогда мне остается только броситься в озеро!

Я встал, сделав кое–какие выводы. Итак, завтра Марте нужно что–то сделать. Получить инструкции?

Под предлогом, что у меня нет сигарет, я поехал на ближайшую станцию обслуживания и оттуда позвонил Чену.

Седьмой день — среда, 14 марта

Проснулись мы рано. Я предложил Марте подбросить ее до дома матери, но она отказалась, заявив, что незачем мне делать такой крюк. При всей нелюбви водить машину, она сказала, что возьмет нашу маленькую «Ладу–4х4», которую мы купили для вылазок в горы. Господи, какими далекими сейчас мне кажутся и эти вылазки, и наша беззаботность… Само собой, я всегда предполагал, что когда–нибудь все это кончится плохо. Невозможно жить такой жизнью, какой живу я, и не нарваться на крупные неприятности. Но я никогда не предполагал, что Марта предаст меня.

Отъезжая, она помахала мне рукой из окна, и я, трогаясь с места, ответил на ее жест застывшей улыбкой, которая погасла, как только Марта удалилась от меня.

Некоторое время мы ехали друг за другом, потом Марта свернула к городу. Как только «Лада» скрылась из виду, я сбросил скорость и тоже повернул, но в другую сторону. На паркинге стояла зеленая «тойота» с включенным мотором. Я затормозил, поставил машину на ручной тормоз и быстро пересел в «тойоту», а Чен направился к «пежо». Сев за руль, я натянул поглубже кепку с козырьком и поехал. Сейчас, наверное, Чен открывает конверт, лежащий на переднем сиденье «пежо». В нем указания, где найти «ланчу», которую он должен доставить ко мне, а также деньги за ремонт.

Я все увеличивал скорость, пока в ста метрах впереди не заметил «Ладу». Даже если Марта и следит в зеркало заднего вида, «тойота» у нее подозрений не вызовет, тем паче что низко надвинутый козырек скрывает мое лицо. Минут через пять Марта снова свернула, съехав с дороги, ведущей к дому ее «матери», и покатила по автостраде на Берн. Ехала она не очень быстро, и я приспосабливался к ее скорости — к счастью для нас, так как дважды нам повстречались полицейские на мотоциклах.

Так мы ехали с четверть часа, как вдруг находившийся передо мной покрытый пылью кремовый «R–25» резко затормозил. Я вдавил до отказа тормоз, безнадежно пытаясь разминуться с ним, и с пронзительным визгом шин ударился о защитный барьер. Водитель «R–25» с ошеломленным видом устремился ко мне, разводя руки в извиняющемся жесте. Это был белобрысый толстяк со свинячьими глазками, одетый в замшевую куртку.

Я собрался было вылезти и задать ему по первое число, но что–то насторожило меня. То ли его застывшая улыбка, то ли рука, скользнувшая в карман вытертой куртки, то ли французский номер машины — не знаю, но я нырнул на сиденье пассажира, открыл дверцу и вывалился наружу, зацепившись при этом за металлическую защелку, куда вставляется ремень безопасности. Я слышал, как он тяжело бежит ко мне. Перевалившись через защитный барьер, я покатился по канаве до густого кустарника. У правого виска я услышал характерный хлопок. Мокрые листья липли к лицу. Земля пахла дождем. Я замер. Было слышно, как он тяжело, осторожно ступает по траве. Я понял, что он не знает, вооружен ли я, и потому осторожничает. На шею мне упала капля. Я вздрогнул. В кустах затрещала какая–то птица.

Наверху, одновременно так близко и так далеко, проносились с шуршанием шин автомобили, в которых сидят нормальные люди. Каждый раз при этом листья вздрагивали. Слева раздался шелест, я затаил дыхание и сантиметрах в тридцати от своего лица увидел блестящий ствол пистолета; мысленно я произнес — надо признать, это было довольно глупо — «Прощай, старина Жорж», — как вдруг назойливый автомобильный гудок разорвал тишину. Пистолет исчез. Жизнерадостный голос спросил по–немецки:

— Все в порядке, раненых нет?

Я понял вопрос, потому что моя мать, уроженка Вены, говорила только на немецком, да и я сам с раннего детства весьма сносно изъяснялся на нем.

— Нет, нет, все о'кей, — ответил толстяк на этом же языке с сильным французским акцентом.

Я поспешно вынырнул из кустов. На нас пялился какой–то славный тип в жатом тергалевом костюме. Его жена в это время награждала шлепками трех малышей, которые вопили на заднем сиденье их мини–автомобильчика. Явно немец из бывшей ГДР в отпуске. Я помахал ему рукой, быстро подошел к напавшему на меня толстяку, фамильярно положил ему руку на плечо, вонзив при этом в весьма болезненной хватке пальцы под лопатку и ключицу. А восточному немцу, выглядевшему несколько растерянным, я адресовал приятнейшую улыбку.

— Все нормально, спасибо, просто моему приятелю пришлось резко затормозить: ему показалось, будто дорогу перебежала собака.

Толстяк попытался высвободиться, но я усилил хватку, прижав еще и гортань, так что он не мог говорить. В его рыжеватых коротких усах серебрились капли пота. Немец в жатом костюме, пожелав нам доброго пути, уселся в свой серый «трабант». И пока он выжимал сцепление, я во весь рот улыбался, потом, схватив толстяка за запястье, резко завернул ему руку, вынудив опуститься на колени за «тойотой», и при этом громко произнес:

— Посмотрим, нету ли каких повреждений.

Под прикрытием корпуса машины я с размаху ударил головой толстяка о дверцу. Он застонал, но сопротивляться не мог: я так завернул ему руку, что достаточно небольшого усилия, и она сломалась бы. Воспользовавшись тем, что он оглушен, я отпустил его голову, выпрямился во весь рост, нанес ему чудовищный удар ногой по почкам и при этом свободной рукой помахал отъезжающей машине. Малыши радостно махали нам через заднее стекло.

Толстяк с лицом, побелевшим от боли, перевернулся на земле, наполовину вытащил из кармана куртки пистолет, но я с размаху наступил ему каблуком на пальцы, затем тут же врезал ему в лицо носком туфли. Нос у него хрястнул, и на голубую рубашку хлынула кровь. В жилы мои с силой реактивной струи ракеты хлынул адреналин. Я был в ярости. Мне хотелось причинить ему боль. Хотелось, чтобы он отстрадал за тот страх, в который вогнал меня, за те вопросы, что терзают меня, за всю ту невнятицу, в какой я запутался. Разумеется, выразить я этого не мог, просто чувствовал, как меня подхватывает волна ярости. Я схватил его за уши и раз десять нанес удар коленом по губам, по расквашенному носу. Он не кричал, только, бессильный перед моей злобой, с трудом, захлебываясь, сглатывал кровь.

Внутренний голос шепнул мне, что этак я его убью, и я резко отпустил его: он мешком свалился на землю. Он был без сознания. В любой момент тут могла остановиться какая–нибудь машина, да и Марта, наверно, уже далеко уехала. Я понимал, что должен прикончить этого гада, но не мог. Достав пружинный нож, с которым никогда не расставался, я проткнул все четыре колеса «R–25» и сел в свою «тойоту». Толстяк валялся на земле в луже крови. Ярость моя утихла, но я не испытывал ни жалости, ни сострадания. Только ощущение, что пока с этой проблемой покончено. Я чувствовал в себе спокойствие и решительность.

Включая первую скорость, я вдруг подумал: хорошо, если бы Бенни тоже преследовал такой же неумеха убийца.

Километров двадцать я гнал на полной скорости и уже решил, что окончательно потерял след Марты, но вдруг метрах в ста впереди, на площадке паркинга, увидел красную «Ладу». Я со всей силы нажал на тормоз. «Лада» стояла у станции обслуживания. Служащий в оранжевом комбинезоне как раз мыл ее. В кабине было пусто. Я медленно въехал на станцию, остановился у бензоколонки и тряпкой, которую нашел в перчаточном ящике, стал вытирать руки, испачканные кровью и соплями.

Служащий в оранжевом комбинезоне подбежал ко мне, вытирая руки о штаны. Он был молодой, улыбчивый, остролицый, с хитрыми живыми глазами. Я попросил налить полный бак бензина, а сам прошел в туалет. В крохотном баре было пусто, Марты ни следа. Я вернулся к машине, рассчитался с пареньком, дав ему изрядные чаевые и, указывая через плечо на «Ладу», небрежно осведомился:

— Она не сказала, в котором часу вернется за ней?

— Молодая дама из «Лады»? Вы ее знаете?

— Это моя приятельница. Я узнал ее машину. Я мог бы подъехать сюда, чтобы поздороваться с нею.

— Понимаю вас. Да, знаю. Она сказала, не позже пяти.

— А не знаете, куда она поехала? Я мог бы сделать ей сюрприз.

— Доставит ли только это удовольствие ее мужу, вид у него не больно–то приветливый, он даже выругал ее за опоздание, мол, чего копалась, мы должны там быть через полчаса. Так что сами понимаете. Потом они сели в «мерседес» и умчались.

— Что ж, спасибо и за это.

Я сунул ему еще одну ассигнацию и сел в «тойоту». Вытащив из кармашка на двери карту дорог, я углубился в ее изучение. Куда они могут доехать за полчаса? Автострада ведет прямиком в Берн. От нее ответвляются несколько дорог, ведущих в горы. Я выделил три деревни, до которых можно добраться за полчаса. Теперь предстояло сделать выбор: деревни или Берн. Доверившись своей интуиции, я решил, что если бы они отправились в горы, то поехали бы «Ладой». И взял курс на Берн.

Берн — странный город, сегодня в окутавшем его тумане он был серо–зеленый; яркие краски его фонтанов так же неожиданны, как появление цветового пятна в черно–белом фильме. На Марктгассе кишела толпа. Без всякой надежды я стал высматривать в этом многолюдье Марту. Шел я наугад и собирался уже повернуть, как вдруг увидел ее.

Она опять стала рыжей, и фатоватый атлет, которого я видел с нею на террасе кафе в Брюсселе, держал ее за руку. Марту, мою Марту держит за руку другой мужчина! Я устремился к ним. А они, пройдя по Корнхаузплац, вошли в подъезд дома. Тяжело дыша, я остановился у приоткрытой массивной входной двери и изучил таблички, прибитые рядом. Два врача, кабинет дантиста, архитектор и адвокат. Адвокат навел меня на мысль о разводе. В конце концов, а почему бы не попробовать заглянуть к нему? В этих обстоятельствах… Я пошел на четвертый этаж пешком, проигнорировав лифт образца тридцатых годов.

Дом — богатый дом начала века — выглядел ухоженным. На площадке адвоката, мэтра Стефана Зильбермана, я остановился. Странно, но из–за закрытой двери доносилась музыка. И шум веселых голосов. Я снял нелепую кепку с длинным козырьком и сунул ее в карман пальто.

Мне отворила безукоризненная молодая женщина.

— Да? — улыбнулась она.

Я заметил хорошо одетых людей с бокалами в руках. Коктейль!

— Надеюсь, я не слишком опоздал?

— Немножко. Будьте добры, ваше пальто.

Я снял пальто, внутренне радуясь, что на мне твидовый костюм и мокасины «гуччи», так что я вполне могу появиться на приеме среди, как мне показалось, весьма изысканного общества. Здесь не было ни одного человека, чей наряд или драгоценности не стоили бы маленького состояния. Прямо тебе выставка хорошего вкуса и хороших манер. Мысленно я задал себе вопрос, уж не попал ли я в живой музей, отдел «XX век», зал «крупная буржуазия», витрина «Швейцария, 1990». Но тут я увидел Марту и больше уже не задавал себе никаких вопросов.

Смеясь, она разговаривала с каким–то типом, сидящим на спинке кожаного кресла. Он был в темно–синем блайзере, серых, прекрасно сшитых брюках и выглядел весьма элегантно. Седовласый, с модной стрижкой, потрясающе широкие плечи, ни намека на брюшко, красивый, энергичный профиль. Осанка и внешность университетского экс–чемпиона по регби, который к тому же получил свой диплом юриста под аплодисменты всей экзаменационной комиссии. Но когда он встал, я обнаружил, что росту в нем не больше метра шестидесяти и опирается он на палку, подволакивая худую несгибающуюся правую ногу. Спутник Марты, устроившись рядом с ними, потягивал виски. «Топорная физиономия и массивные плечи, несмотря на хорошо сшитый костюм и элегантный галстук банкира, выдают в нем полицейского либо военного», — подумал я. Решив рискнуть пойти напролом, я направился к ним.

— Добрый день…

Хоть я и нервничал, голос у меня не сел и прозвучал вполне непринужденно. Элегантный калека поднял на меня свои живые глаза. Они были у него карие, холодные и непроницаемые. Спутник Марты поддел вилкой маслину и деликатно отправил ее в рот, делая вид, будто увлечен оживленной беседой с соседом. Марта скользнула по мне абсолютно ничего не выражающим взглядом, словно никогда в жизни до этого не видела меня! На ней был тот же самый красный костюм, что и в Брюсселе, костюм, которого не было в ее домашнем гардеробе. Где она переоделась? Здесь, в этой квартире? В комнате в присутствии этого эрзац–мусора? Я кипел от ярости. Длинные рыжие волосы струились по ее плечам, и мне хотелось вцепиться в них и сорвать парик с ее головы.

— Добрый день, месье, — произнесла она своим теплым голосом.

— Вы знакомы? — осведомился коротышка с палкой каким–то изрядно старорежимным голосом, совершенно не подходящим к его спортивной внешности и широченным плечам.

— Нет, но вы нас представите, Стефан, — ответила Марта, даже не покраснев.

Стефан стремительно повернулся ко мне.

— Мне кажется, я тоже не знаю вас, господин…

— Лион. Жорж Лион. Я пришел сюда в поисках своей жены.

— Ах, вот как? Позвольте представить вам Магдалену Грубер и ее супруга Франца Грубера.

Услышав свое имя, спутник Марты повернулся ко мне и с безразличным видом чуть кивнул.

— А я — Стефан Зильберман, адвокат, — представился он, с любопытством глядя на меня.

Я отвесил Марте полупоклон:

— Счастлив познакомиться с вами…

Марта–Магдалена молча улыбнулась мне. Мэтр Стефан порывисто пожал мне руку:

— Надеюсь, вы быстро отыщете свою жену, здесь столько народу…

И он демонстративно отвернулся к Марте, давая понять, что разговор окончен.

Я поклонился и ретировался. В шоковом состоянии я шел через толпу как автомат. И повторял себе, что это Марта, Марта! Я же ехал за нею от самой Женевы. Это она, я вовсе не сошел с ума! Но как она может играть эту нелепую комедию? И какова роль Зильбермана во всем этом маскараде? И этого ублюдка Франца Грубера? Я машинально заглотнул водку–тоник, которую подал мне официант в белой куртке, и алкоголь, обжегший мне внутренности, вернул меня на землю. Я в опасности. Что–то убеждало меня в этом столь же бесспорно, как письмо с угрозами.

Отойдя совершенно растерянный от Марты и ее «друзей», я наудачу бродил по просторным комнатам с черными паласами на полу, мебелью, выдержанной в серобелой гамме и сверкающей хромом, пытаясь обнаружить хоть какие–то знаки, которые помогут мне понять. Нет, все здесь было нормально. Неизбежные картины постмодернистов на стенах, затянутых светло–розовым холстом. Книжные стенки, полностью заставленные книгами в переплетах — юридическими журналами и ежегодниками, энциклопедиями, трудами по юриспруденции… Да, все здесь нормально, кроме одного: моя жена выдает себя за жену другого человека. У меня вдруг возникло желание укусить себя до крови за руку, чтобы убедиться, что я не сплю.

Ощущение, что кто–то вперился мне в затылок, заставило меня резко обернуться, и я поймал вышеупомянутого Грубера на том, что он наблюдает за мной. Он мгновенно отвел глаза. Пожав плечами, я с безразличным видом продолжил свои изыскания. Обнаружив закрытую дверь, я осторожно нажал на ручку. Заперто на ключ. Эта дверь притягивала меня, как запретная комната Синей Бороды. Надо будет вернуться сюда и посмотреть, что за ней скрывается.

Я вмешался в толпу гостей. Марты не было. Эта воплощенная иллюзия испарилась, равно как и ее омерзительный Франц Грубер. Пора было и мне откланиваться. Я, лавируя, стал продвигаться к выходу, но мне не удалось миновать мэтра Зильбермана, который с самым сердечным видом бросил:

— До свидания, дорогой друг, вы должны почаще бывать у нас.

Я ответил ему вежливой улыбкой, пытаясь понять, что он хотел этим сказать, и только тут обратил внимание на плакаты, которыми были увешаны стены в прихожей, — «ГОЛОСУЙТЕ ЗА ЛЕО ДЮШНЕ» с портретом кретински ухмыляющегося платинового блондинчика. Дюшне — вождь крайне правого движения, именуемого «Социальное обновление», и его самодовольная физиономия красуется на всех телевизионных «круглых столах», посвященных якобы проблемам культуры, какая бы программа их ни проводила. Спускаясь по лестнице, я ломал себе голову, что общего может быть у Марты с этими нацистскими выползками. Марта… Стоило мне прошептать ее имя, и всякий раз я чувствовал, как что–то болезненно перехватывает мне горло, мешая вздохнуть.

Выйдя на улицу, я решил подышать немножко бернским туманом, прежде чем вернуться к «тойоте». Из чистого вызова я купил несколько плиток знаменитого бернского шоколада, чтобы подарить их Марте, после чего покатил к станции обслуживания, где меня поджидала «Лада».

Как я и подозревал, Марта уже забрала ее. Мне оставалось лишь вернуться в Женеву.

Туда я доехал без происшествий: в жидком кустарнике вдоль шоссе не затаились убийцы, и никто не отправил меня ad patres[10]. Я позвонил мисс Штрауб. Никаких сообщений. Бенни растворился в воздухе. А Фил? А Макс? Всю дорогу до дома я так и этак проворачивал в голове эти вопросы. Дорога казалась мне ирреальной, вымышленной лентой асфальта в лабиринте, лишенном каких–либо опознавательных знаков. Я цеплялся за привычные действия — включить указатель поворота, зажечь фары, словно это могло избавить от цепенящего страха, что наползал на меня. Наконец я затормозил у дома и некоторое время сидел, тяжело дыша, прежде чем смог разжать руки, судорожно вцепившиеся в руль. Все мое существо восставало при мысли, что нужно войти в дом, встретиться с Мартой, с ее притворством и враньем. Но ничего не поделаешь, надо. Я хлопнул дверцей машины и тяжело побрел к крыльцу.

Марта раскладывала пасьянс на картах из слоновой кости, которые я подарил ей на Рождество. Рождество… и было–то оно всего три месяца назад. Три тысячелетия. Марта была в домашнем зеленом платье, контрастировавшем с ее черными, коротко, чуть за уши стриженными волосами. Я подумал, где она прячет рыжий парик и костюм. Но все равно нужно держаться в роли: я наклонился и поцеловал ее в затылок. И явственно ощутил запах ее страха. Кислый и резкий, пробивающийся сквозь привычный запах ее тела. И сразу почувствовал облегчение: если Марта боится, значит, я не спятил.

Я протянул ей пакет с шоколадом. Она молча, с нерешительной улыбкой смотрела на плитки, потом спросила, попытавшись придать голосу шутливую интонацию:

— Спасибо. Хочешь, чтобы я растолстела?

— Просто у меня была встреча в Берне. А как ты провела время?

— Привезла сюрприз. Можешь посмотреть.

Ее голос снова звучал живо и жизнерадостно. Она схватила меня за руку и потащила в спальню. На ее туалетном столике стояла статуэтка высотой сантиметров пятьдесят. Женщина с азиатским лицом, совершающая какое–то замысловатое движение. Она была из черного–черного гагата, такого гладкого и отполированного, что возникало желание притронуться к ней кончиками пальцев.

— Она из Монголии. Ей шестьсот лет.

— Какое чудо! Ты не разорила нас?

— Не до конца. Я пыталась дозвониться к тебе, чтобы узнать, можешь ли ты выйти пообедать, но тебя не было. Тебя никогда не бывает на месте!

«Ты что, издеваешься надо мной? » — беззвучно взвыл я. И только ценой сверхчеловеческого усилия мне удалось скорчить улыбку, после чего я сбежал под душ.

— Я должен уйти. Один зануда во что бы то ни стало хочет отужинать со мной. Отказаться я не смог. А тебя предупредить забыл.

Марта терпеть не может деловых ужинов и никогда не сопровождает меня на них.

— Ничего страшного, я посмотрю по телевизору фильм.

Ладно, пусть посмотрит фильм, а я пока обыщу кабинет ее дружка Зильбермана. Я надел черный костюм, ласково поцеловал Марту и вышел.

Из осторожности я оставил «тойоту» у въезда в аллею, чтобы Марта не могла ее видеть. Интересно, позвонит ли она кому–нибудь из своих «партнеров», чтобы сообщить, что я уехал. Что ж, тем хуже.

И снова бросок в Берн. Я мчал по шоссе, прикованный к рулю, как автомат, вперив глаза в темноту. Шел мелкий холодный дождь, и капли его барабанили, точно льдинки, по ветровому стеклу. Точно ледяные занозы, вонзавшиеся мне в желудок.

В Берн я въехал в двадцать один ноль две. Поставил машину на стоянку, и, когда подошел к дому Зильбермана, было двадцать один шестнадцать. Я нашел его номер в телефонном справочнике и позвонил, естественно, из автомата. Бесконечные длинные гудки. Либо его нет дома, либо он не хочет отвечать. Ладно, посмотрим.

Дверь дома была заперта, но, спасибо урокам Бенни, я открыл ее меньше чем за минуту. По лестнице я поднимался на цыпочках и замер у дубовой двери, на которой поблескивала медная табличка. Я провел лучом ручки–фонарика вдоль косяка: два замка, и оба с запорами в три стороны. Он ни в чем себе не отказывает, этот Зильберман. Я вытащил инструменты и принялся за работу. Большой плюс домов, где живут лица свободной профессии, это то, что вечерами там, как правило, никого не бывает.

В двадцать один тридцать пять я был уже в квартире. Старательно запер за собой дверь и медленно, крадучись дошел до закрытой комнаты. И все время меня не отпускали мрачные мысли. Известно ли Марте, что я не служу в «СЕЛМКО»? Хотя навряд ли: если бы она знала, не вела бы себя так неосторожно… Господи, хватит думать о Марте — меня ждет работа.

Я направился прямиком к запертой двери, которая так заинтриговала меня, открыл отмычкой замок и оказался в рабочем кабинете Зильбермана. Все свидетельствовало об этом. На стенах дорогие полотна, оригиналы Бэкона, Сислея, а также художников–авангардистов, которые я видел на последней выставке Art Junction, гигантский письменный стол в стиле ампир, где возвышался компьютер самой последней модели, два телефонных аппарата, ощетинившихся клавишами и кнопками, батарея телексов, факсов, принтеров и т. п., а также шкафчик с ящиками, запертыми на ключ. Этот шкафчик притягивал меня, как магнит. Высокий, узкий, покрытый бордовым лаком, он сиял и лучился, как колонна, поддерживающая храм. Я приблизился к нему, обнюхал, ощупал и начал взламывать, поглядывая на дверь: не идут ли нежелательные визитеры. Но все было тихо, как в могиле. Замок нижнего ящика хрястнул, там было полно папок. Я по–быстрому пролистал их: фамилии, автобиографии членов неолиберальной партии Дюшне. Во втором и третьем ящиках были досье клиентов Зильбермана. Коммерческие банки, номерные счета, липовые фирмы, банковские ведомости, балансы, контракты, суммы которых в долларах зачастую кончались семью, а то и восьмью нулями… Чтобы разобраться с ними, потребовались бы часы и часы. Но если принять во внимание род деятельности финансовых акул, тут не было ничего экстраординарного.

Я обвел комнату взглядом. Сейфа нет. Подошел к компьютеру и включил его. Загорелся красный огонек, потом экран мигнул, прежде чем сказать мне «здрасьте». Я принялся нажимать на клавиши, полагая, что для доступа к нему существует специальный код. Оказалось, ничего подобного. Он тут же с готовностью выложил мне всю бухгалтерию адвокатской фирмы «Зильберман, Холленцайн и Маррио». Это было все равно что искать иголку в стоге сена. И я вспомнил об украденном письме Эдгара По. Что ни говори, а это лучший способ укрыть нечто. Положить там, откуда никому в голову не придет воровать. Что же в этой комнате выглядит совершенно безобидным, не имеющим никакого значения?

Я подошел к письменному столу. Кожаный бювар, пачка девственно–белой бумаги. Ручка «Монблан». Фотография в рамке, на которой изображен молодой улыбающийся Зильберман, обнимающий за плечи очень симпатичную женщину, и два смеющихся в объектив малыша. Я вынул стекло, вытащил из рамки фотографию. Что–то из–под нее выскользнуло и упало на пол. Вторая фотография, спрятанная под первой. Я наклонился, поднял ее, и сердце у меня чуть не выпрыгнуло из груди.

На меня смотрел человек в серо–зеленой форме и фуражке армии ГДР. Темноволосый, явно чуть–чуть навеселе, и это был я. Я, облаченный в гэдээровский мундир. Я, моложе лет на пятнадцать, с еще орлиным носом. Я перевернул фотографию. Там на глянцевой бумаге было написано от руки: «Г. фон Клаузен, 1972».

Клаузен… Так же называется замок. Что значит эта чушь? Ничего не понимая, я снова глянул на фотографию. У этого человека были погоны лейтенанта. И мои глаза, мой рот, моя улыбка. Неудержимо подкатила к горлу рвота, и я едва успел нагнуться над корзинкой для бумаг. Но даже давясь от рвотных спазм, я пытался понять. Я никогда не служил в армии ГДР, более того, ноги моей никогда не было в бывшей Восточной Германии. У меня возникло ощущение, будто я живу в чьем–то чужом сне. Но вывернуло меня, к сожалению, по–настоящему… Едва слышный звук за дверью вывел меня из оцепенения. Кто–то шел, стараясь не наделать шума.

Я быстро осмотрелся. Спрятаться негде. Я бросился к окну, открыл его. Выходило оно во двор, и под ним шел карниз сантиметров тридцать шириной. Я осторожно вылез и оказался в сероватой темноте. В квартире напротив горел свет. В сверкающей белизной кухне молодая блондинка, стоя спиной ко мне, совала тарелки в посудомоечную машину. Я прилип к стене, всем телом чувствуя четыре этажа, отделяющие меня от плит, которыми вымощен двор, а левой рукой крепко вцепился в водосточную трубу.

Кто–то вошел в кабинет. Я вдруг вспомнил о красном сигнале на клавиатуре компьютера и подумал, не соединен ли он с системой охранной сигнализации. Характерный звук передернутого затвора пистолета прервал ток моих размышлений. Вошедший, похоже, шутить не собирался. Пытался он передвигаться беззвучно, но тем не менее производил изрядный шум, по которому я определил, что он тяжел и неповоротлив. Хрипло дыша, он приблизился к окну. Блондинка напротив критически рассматривала стакан на свет и только после этого поставила его в посудомойку.

Вжавшись в стену и моля Бога, чтобы эта женщина, занимающаяся в трех метрах от меня посудой, не повернулась, я еще крепче вцепился в водосточную трубу.

Тот человек раздвинул занавески и высунулся из окна. Мириады предшествующих поступков и действий, приведших к тому, что сегодня вечером мы оба оказались здесь, пришли наконец к своему завершению. По счастью, буквально чудом, он посмотрел сперва направо, а я стоял слева. Я схватил его за руку, в которой он держал пистолет, резко рванул, вытаскивая из окна. Центр тяжести у него сместился, его потянуло вниз, но, прежде чем рухнуть в пустоту, он бросил на меня удивленный, чуть ли не возмущенный взгляд. Он даже не крикнул, только четырьмя этажами ниже раздался глухой удар. В кухне женщина закрыла дверцу посудомоечной машины и стала развязывать завязки передника. Я вернулся в кабинет. Я успел разглядеть толстую морду и массивную челюсть упавшего, они вполне соответствовали образу телохранителя–позера с предвыборного плаката… Меня передернуло. Этот человек погиб, и убил его я. Да, у меня не было выбора, и все равно это убийство. Мое первое убийство. Только что я разорвал нити, еще связывавшие меня с «нормальным» миром.

Сунув таинственную фотографию в карман, я удалился, не встретив никого на своем пути. Запыхавшийся, я выскочил на улицу и попал в свет фар каштанового «форда». Это уже было слишком! Я бросился прямо на него, но он тронулся с места, объехал меня и исчез. Не помня себя от злости, я чуть ли не бегом добрался до «тойоты»… Мой визит к Зильберману не только ничего не прояснил, но после него все стало еще куда загадочней.

Восьмой день — четверг, 15 марта

В эту ночь я долго лежал без сна, снова и снова ставя себе одни и те же вопросы, пытаясь собрать воедино факты.

С одной стороны, Макс. Верный Макс, с девяностодевятипроцентной вероятностью являющийся террористом, который использовал нас, чтобы добывать деньги для своего дела. Но мало того, что Макс нас обманывал, теперь он намерен нас прикончить. Должно быть, боится нашей мести. Или того, что я в отместку выдам его легавым.

С другой стороны, Марта, моя жена, которая путается с шайкой фашизоидов и утверждает, что ее зовут Магдалена Грубер.

А посередине, балансируя на канате, натянутом над бездной, — дамы и господа, аплодисменты! — я, Жорж Лион, он же Г. фон Клаузен! Чего бы мне это ни стоило, но я должен понять, что означает это фото. Монтаж? Но с какой целью? Чего от меня хотят? Наличие этой фотографии, похоже, означает существование какого–то плана. Чем они держат Марту? И почему они подослали ее ко мне? Так как, судя по тому, что я уже знаю, вероятней всего, посторонний тут вовсе не Грубер, а я!

А кто такой этот Г. фон Клаузен? Вопросы кружили в моем мозгу, точно мотыльки, привлеченные светом лампы. Голова опять начала разламываться от боли. После катастрофы, происшедшей пять лет назад, у меня часто бывают головные боли. Ланцманн… Может, он сумеет мне помочь?

Я вертелся под одеялом с боку на бок. Оно казалось мне слишком тяжелым, тело Марты — чересчур жарким, подушка — липкой от пота. Ощущение было, будто все, буквально все гнетет меня. И все–таки, сломленный усталостью, я наконец уснул.

Первое, что я услышал, проснувшись, был шелест снега. Серый полусвет сочился в комнату. Встал я с трудом; Марта повесила костюм, в котором я был вчера, в шкаф. Я сунул руку во внутренний карман пиджака. Фотографии там не было. Я лихорадочно стал рыться в боковых карманах, потом обшарил брючные. Ни следа, как будто ее вообще не существовало! Но это же невозможно. У меня мелькнула мысль, что кому–то очень хочется, чтобы я сошел с ума. Я чувствовал в желудке тупую боль, подкатывала тошнота. Может, Марта попыталась меня отравить? Еще две недели назад я расценил бы такой вопрос как идиотский. Но сегодня подобная возможность казалась мне вполне вероятной. Уж не попал ли я в какую–нибудь книгу Кафки? Может, я из черновика его незаконченного романа, неведомый никому персонаж, обреченный кончить дни в корзине для бумаг? Да и существовал ли я когда–нибудь? А может, я — герой тупого телевизионного сериала, который заставляет корчиться от смеха население всей галактики?.. Ладно, хватит. Я почувствовал, что мне необходимо дохнуть свежим воздухом.

Я открыл окно и всей грудью вдохнул пахнущий снегом воздух. Холодные легкие хлопья опускались мне на предплечье. Я смотрел, как они тают. Взлетела птица, я проследовал за ней взглядом — черная линия полета на сером фоне, — и я увидел его. Мусорщик в оранжевой куртке. Капюшон надвинут на лицо. Темные очки. Рука в кармане комбинезона. Он улыбался мне. Я упал на лакированный паркет. Позади меня с сухим треском лопнула лампочка. Марта! Надо ее предупредить!

Я прополз до коридора. В дверь уже звонили. Я закричал: «Марта, не открывай!» — и, обезумев, буквально скатился по лестнице, голый, как червяк, вооруженный только стулом. Слишком поздно. Марта уже открыла, и тип в оранжевом, все так же улыбаясь, возник в проеме двери. Я ринулся вперед и швырнул стулом в Марту. Он угодил ей по спине, от удара она упала, и пуля, пролетев в сантиметре от нее, впилась в штукатурку стены. А тот со своей неизменной жуткой улыбкой повернулся ко мне. Но я уже вкатился в кухню.

Схватив на ходу нож, лежавший на разделочной доске, я вжался в узкий проем между холодильником и стеной и затаил дыхание. Марта не шевелилась. А что, если… Я был полон решимости воткнуть нож в брюхо этого курвина отродья, чуть только он окажется в моей досягаемости. Дверь стукнула о стену. Его осторожные шаги. В кухне находился только большой рабочий стол со столешницей из белого мрамора да зеленые лакированные полки для посуды. Он просто не сможет промахнуться в меня. Вот еще шаг… Мне стало не по себе при мысли, что я подохну в кухне — голый, мышцы живота напряжены, солоп сморщился от холода и страха. Моя ладонь, сжимающая рукоятку ножа, была скользкой от пота. Еще шаг — и он меня увидит. Я крепче сжал свое жалкое оружие, надеясь хотя бы ранить его, прежде чем умру.

Прозвучал выстрел, и сразу после него глухой удар тела, упавшего на пол. Господи! Марта! Я выскочил из укрытия, выставив вперед нож.

Этот гад со снесенным затылком лежал на полу лицом вниз. Марта с недоуменным видом смотрела на дымящийся ствол своего пистолета. Она направила его на меня, и я чуть было не вскинул руки вверх.

— Я убила его! Боже мой, Жорж, я убила этого человека!

— Марта, положи пушку. Положи ее.

Казалось, она была в шоке, ее трясло. Я осторожно подошел к ней, перешагнув через труп, и забрал пистолет.

— Откуда он у тебя?

С отсутствующим видом, не отрывая глаз от убитого, она ответила:

— Купила, знаешь, на той благотворительной распродаже полицейского имущества. Он принадлежал какому–то страшно знаменитому инспектору, забыла его фамилию.

— Как получилось, что он оказался заряжен?

— Я боялась одна в доме… Тревожить тебя мне не хотелось, и я купила патроны, а потом зарядила и положила в ящик комода.

«Ну да, и еще научилась стрелять и бесшумно подкрадываться», — подумал я. Какое–то мгновение мы молча смотрели друг на друга. И тут Марта вдруг рассмеялась. Это было настолько неуместно, что я ошеломленно уставился на нее.

— Ой, Жорж, ты такой смешной… голый и с этим ножом…

Смех становился все пронзительней, лицо ее исказилось, и вот она уже рыдала. Закрыв лицо руками, Марта всхлипывала; это был настоящий нервный припадок.

Я отложил нож и обнял ее, шепча успокаивающие слова. Раскуроченный череп убийцы оказался перед моими глазами, и я все время отводил взгляд. Постепенно Марта успокоилась и тронула меня за плечо.

— Думаю, это сейчас пройдет… Извини…

Я ласково поцеловал ее в самый уголок лживого рта. Она еще немножко пошмыгала носом, но, похоже, уже овладела собой.

Успокоившись, я отпустил ее и присел рядом с трупом. Преодолев отвращение, я взял его за плечи, стараясь не смотреть на дыру в черепе, из которой беловатой массой вывалился мозг, резким рывком перевернул и откинул капюшон. Это был Фил. Я снял с него черные очки. Да, он. Мудак Фил. Его узкие бледные губы, светлые глаза, застывшие, как стеклянные шарики. Я приподнял его свитер. Гладкое безволосое тело было испещрено совсем свежими шрамами. Макс завел его и направил на меня, как мальчишка направляет игрушечного робота, и, едва встав на ноги, Фил отправился по моим следам. Бедный старый мудак Фил. Марта смотрела на меня.

— Жорж, что делать?

Забавно, она не предложила вызвать полицию. Я поднялся.

— Пойду надену штаны. Протри рукоять своего пистолета.

Марта покорно вытерла пистолет кухонным полотенцем. Я оделся, обул кроссовки и вернулся к ней. Фил созерцал потолок своими водянистыми глазами, приоткрыв рот и демонстрируя безукоризненные зубы. Он истратил целое состояние на фарфоровые челюсти, но так и не сумел изменить улыбку, она по–прежнему напоминала ухмылку ящерицы.

Я сделал вид, будто меня осенило:

— Боюсь, полиция ни за что не поверит, что он напал на нас без всякой причины, и у нас будет куча неприятностей. Ты рискуешь, что против тебя выдвинут обвинение в убийстве. Надо избавиться от трупа.

Марта нервно грызла ноготь большого пальца.

— Это рискованно.

— Да, но куда меньше, чем если в тебя вцепятся полицейские.

Она не ответила, и в течение нескольких секунд мы пребывали как бы на no man's land[11], выйдя из своих привычных ролей, точно актеры, уединившиеся на сцене для беседы. Наконец Марта произнесла:

— Ты, пожалуй, прав.

— Да не пожалуй, а точно.

— А каким образом ты собираешься от него, как ты говоришь, избавиться?

Об этом как раз я все время напряженно думал. И речи не могло быть о том, чтобы вывезти труп в багажнике машины, рискуя погореть при первом же обыске. А потом, куда его выбросить?

Я не очень–то верю в утопление трупов где–нибудь в болоте, в топях, которое описывается в куче детективов. И сжигать свою машину в подстроенной катастрофе у меня тоже не было ни малейшего намерения. Тем паче в ближайших окрестностях Женевы нет отвесных прибрежных скал достаточной высоты. Фил должен исчезнуть так, чтобы его останки невозможно было идентифицировать. Марта в молчании смотрела на меня, и тут мне пришла идея.

— Печь.

— Что?

— Его можно сжечь в топке под котлом отопления. Топка достаточно мощная. Не останется никаких следов. Как будто он никогда не приходил.

— Жорж, но это чудовищно!

— Но он мертв, Марта, мертв, это уже никто. — Я ткнул пальцем в сторону Фила. — Это все равно что подвергнуть его кремации.

Я понимал всю отвратительность и макаберность нашего диалога, но все равно его надо было продолжать:

— По–честному, я думаю, это наилучшее решение.

— Окончательное решение[12], — с презрением бросила Марта. — Не знала я, что ты окажешься адептом печей крематория…

— Я думаю, сейчас не самый подходящий момент заводить полемику на эту тему. Ты мне поможешь или нет?

— Помогу.

— Хорошо, тогда помоги мне его поднять.

Он был не очень тяжел. Фил мало ел. Его единственной страстью была игра. Он мог провести несколько дней подряд за покерным столом, подкрепляясь только спиртным и крекерами. Бедняга Фил. Никогда, даже в самых бредовых своих снах я не смог бы представить себе, что Фила убьет Марта. Это было столкновение двух планет, которые никогда не должны были встретиться. Что–то, видно, повредилось в моем микрокосмосе.

Мы стащили тело Фила в подвал. Нам стоило большого труда поднять его и засунуть, сложенного вдвое, в топку, и при каждой очередной попытке я думал, что Марта сломается. Но она ничего не говорила и только утирала пот, заливающий ей глаза. Наконец я захлопнул металлическую дверцу. То, что я здесь вместе с Мартой собираюсь сжечь труп Фила, было до такой степени невероятно, что я ощутил вдруг полную отстраненность, словно являюсь всего лишь зрителем, который рассеянно следит за приключениями этого несчастного болвана Жоржа Лиона. Я поставил расход топлива на максимум, стараясь не думать о том, что делаю. Потом мы поднялись наверх, и я, хоть время было утреннее, плеснул себе изрядную порцию коньяку. Марта молчала. Похоже, она была в шоке. По крайней мере, должна была быть. Она приблизилась ко мне:

— Жорж, ты знал его? Знал этого человека?

— Впервые вижу. Наверно, какой–нибудь псих.

— Ты меня не обманываешь?

Я усмехнулся in petto[13]: «Как я могу обманывать тебя, любовь моя? Что за нелепая мысль!» Ничего не ответив на ее вопрос, я снова налил себе и, скорчив разочарованную гримасу, поднял бокал:

— Твое здоровье, Марта!

Она вдруг подскочила:

— Господи, Жорж, а твоя служба! Скоро десять! Тебе надо быть на службе, как обычно, вовремя!

Я совершенно запамятовал про «СЕЛМКО»!

— Черт, совсем забыл! Уже еду. Марта, послушай, не нужно больше думать об этом. О'кей? Никто никогда не придет сюда искать этого типа. Поверь мне, мы выпутались.

Произнося эти туманные утешения, я чувствовал себя весьма глупо и был поражен, что Марта не требует от меня больше никаких объяснений. Как будто ситуации подобного рода ей были в привычку.

Я не мог ей объяснить, почему служба очистки города не откроет расследование обстоятельств исчезновения одного из своих работников. Но я знал, что Марта мне верит. Должно быть, она начала понимать, что у меня, как и у нее, есть свои маленькие тайны. Одеваясь, я объявил ей, что не хочу, чтобы она оставалась одна дома, и коварно поинтересовался: может, отвезти ее к матери? Она наотрез отказалась и попросила подкинуть ее к Лили. И мы укатили в машине, оставив Фила улетучиваться с дымом. Когда я мысленно произнес эту скверную шутку, мне стало стыдно. Но горькая ирония подобного сорта обычно действует на меня как удар бича, необходимый мне, чтобы продолжать свое дело.

Отвезя Марту к Лили, я отправился забрать «ланчу». Она стояла на условленном месте, ключи были приклеены скотчем за облицовкой радиатора. На ее место я поставил «тойоту», сунул ключи в выхлопную трубу и поехал в «фирму».

У мисс Штрауб было сообщение для меня. От Бенни. Он назначил мне встречу завтра на вилле Бартон. Бенни… Возможно, Бенни смог бы мне помочь. Я позвонил Чену Хо. Через десять минут он перезвонил мне:

— Это ты, Раджинг Булль?

— Я. Ну как?

— Мы говорили о четырех днях, о чудо Запада.

— Чен, я сижу в дерьме.

— Номер, который ты разыскиваешь, принадлежит одному адвокату.

— Можешь не говорить фамилию, я знаю, кто это. Спасибо.

— Если тебе еще нужна будет помощь и у тебя есть бабки оплатить ее, всегда готов протянуть тебе руку, о радость моего бумажника.

Я еще раз поблагодарил его и положил трубку. Ну что ж, теперь я знаю, чем заняться. Я открыл нижний ящик письменного стола и извлек пушку. Я храню ее уже лет десять, хотя никогда не пользовался ею. Храню с тех пор, как дезертировал из Иностранного легиона. Я стал разбирать ее, чтобы почистить и смазать. Ее регистрационный номер я знаю наизусть, но сейчас впервые обратил внимание на выцарапанную букву «К», которой он оканчивался. Кому принадлежала пушка до меня, я не знал. Но это «К» тут же напомнило мне ту таинственную фотографию. Я мысленно вновь увидел свое лицо с каким–то жестким выражением, совершенно не присущим мне. И вдруг в голове у меня словно бы рассеялся туман: Грегор! Г. фон Клаузен — это же Грегор фон Клаузен, а вовсе не Георг, сиречь Жорж, фон Клаузен! Грегор вовсе не умер, Принцесса наврала мне; она его потеряла, продала, бросила, может, просто забыла, и Грегор под новым именем живет где–то в Восточной Германии. Ну а если он жив и служит в армии, то есть одно место, где мне могут дать о нем сведения. Я позвонил в справочное бюро международной телефонной связи и попросил дать мне номер министерства обороны в Восточном Берлине.

Там я попал на какого–то угрюмого чинушу, которого немножко смягчил мой превосходный немецкий. Я объяснил, что у меня есть брат Грегор фон Клаузен, с которым мы были разлучены после воздвижения Стены, и я полагал, что он умер, но кое–какие полученные сведения позволяют мне надеяться, что он жив и служит в блистательной армии ГДР, и я надеюсь, что в эти дни всеобщего ликования и примирения я смогу получить тому подтверждение, дабы немедленно отправиться на встречу с ним.

Насколько я смог понять, миллионы таких, как я, засыпают подобными же запросами сотни служащих, которые только этим сейчас и занимаются. Тридцать лет разорванной истории пытаются склеить свои обрывки. Меня перефутболивали от отдела к отделу, пока не предложили позвонить завтра ровно в девять тридцать утра. С бьющимся сердцем я подтвердил, что обязательно позвоню. И опять подумал о своей несчастной матери. Возможно ли, что она бросила одного из своих двух сыновей? Да, вполне возможно. Алкоголичка в последнем градусе, мамочка отнюдь не блистала ни умом, ни добротой. И вовсе не пытаясь очернить родительницу, могу даже сказать, что у нее случались приступы буйного помешательства. Доказательством тому многочисленные шрамы, оставшиеся у меня на ягодицах и животе. Насколько я могу знать, она бежала из разрушенной Германии с помощью какого–то богатого покровителя, очутилась в Базеле и умерла от алкогольного отравления, когда мне было четыре года, вскоре после мнимой смерти моего брата. Я никогда не видел своего отца и не знаю, кто он. Единственно знал, что получил фамилию от одного из бесчисленных «поклонников» матери.

Мальчишкой я был способным, но строптивым и, выйдя из приюта, завербовался в Иностранный легион. Потом дезертировал из него и пошел классической дорожкой сорвиголов: вооруженный налет, прогулял деньги, ограбление, прогулял деньги и т. д. Затем настал период «мушкетеров». И на том конец моего «curriculum vitae»[14].

Я надел пальто и вышел. Из водосточной трубы на почерневшей кирпичной стене хлестала вода. Внезапный страх свел судорогою мне желудок. Мелкий дождь хлестал по лицу. От пронзительного ветра мерзли уши. Я забрался в «ланчу» и поехал, неподвижно глядя прямо перед собой.

Истина. Мне нужно найти истину. Мысль эта настойчиво преследовала меня, и страх перед Максом и его убийцами отступил перед стремлением найти себя. Ибо дело было именно в этом — обрести себя, упасть в свою жизнь, как падает на четыре лапы кошка; оборвать это ощущение головокружительного полета в параллельный мир, от которого у меня нет ключей.

У Марты один из ключей есть. В этом я уверен. Она мне лжет. Она составляет часть заговора, цель которого сделать из меня сумасшедшего. Теперь у меня нет уверенности ни в ком и ни в чем. А поскольку я не знал, чего хотят от меня Марта и ее шайка, то не понимал, чего нужно опасаться. И мне оставалось только лишь подозревать всех и вся. Классическое течение паранойи.

Домой я вернулся в полнейшем смятении. Марта встретила меня с улыбкой; похоже, она была рада мне. В горле у меня встал комок. Марта. Как она красива и как я ее люблю! И хочу любить дальше. Мне нужна она.

Я обнял ее, счастливый, что чувствую тепло ее тела, исполненный отчаяния от нашей взаимной лжи, и мы любили друг друга — друзья и враги, возлюбленные и противники. То было пронзительное, напряженное и мучительное ощущение — испытывать одновременно бесконечную нежность, острейшее желание и глубочайшую, глухую тоску. Я любил Марту с отчаянием любовника, обреченного убить, и она отвечала мне с еще большей страстью, чем всегда, и в уголках ее черных, как гагат, глаз стояли безмолвные слезы.

Девятый день — пятница, 16 марта

Утром Марта вновь стала такой, как всегда. Похоже, на языке у нее вертелся какой–то жгучий вопрос, то ли насчет «СЕЛМКО», то ли про мой визит в кабинет Зильбермана, то ли о трупе Фила; любая жена по поводу каждой из этих, прямо скажем, не вполне обыденных проблем устроила бы мужу допрос с пристрастием, но Марта промолчала. Я последовал ее примеру и, изображая занятого человека, которому совершенно недосуг, стоя проглотил завтрак, быстро оделся и укатил. Мы так привыкли играть наши привычные роли, что, право, могли бы сойти за актеров на каком–нибудь сотом представлении. Только в данном случае публика была исключительно требовательная и могла прервать спектакль пулей в черепушку или каким–нибудь другим, не менее кардинальным образом.

Я отправился в «фирму». У мисс Штрауб для меня ничего не было. Я позвонил в Восточный Берлин в министерство обороны. Мой уважаемый собеседник не забыл меня. Минут десять, не меньше, он копался в своих папках, все время извиняясь, наконец своим официально–чиновничьим голосом сообщил мне приговор:

— Грегор фон Клаузен… Дата рождения неизвестна, место рождения неизвестно. С тысяча девятьсот семидесятого по тысяча девятьсот восемьдесят четвертый офицер военно–воздушных сил. Считается пропавшим без вести тринадцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года во время тренировочного полета над Карпатами. Гм, гм… Вы слушаете меня?

Я спросил, не будет ли он добр дать мне приметы фон Клаузена. Он холодным голосом ответил, что фон Клаузен был ростом метр семьдесят семь, весил шестьдесят пять килограммов, имел темные волосы и черные глаза, и добавил:

— Так вы полагаете, что лейтенант фон Клаузен был вашим братом?

— Весьма опасаюсь… У него была семья? Жена, дети?

— Погодите… Его отец, Лукас фон Клаузен, скончался в восемьдесят пятом году. Он жил в Швейцарии в замке Клаузен. Не знаю, слышали ли вы о нем. Здесь у Грегора фон Клаузена родственников не было. Мать его умерла, и он воспитывался в детском доме…

— А фамилия его матери в вашем досье имеется?

— Так, так… Есть, но не удостоверенная официальными документами. Мы все–таки имеем дело с найденышем, чем и объясняется отсутствие информации. Вот что написано в карточке, кстати, совершенно пожелтевшей, с выцветшими чернилами: «Найден семнадцатого марта тысяча девятьсот пятьдесят второго года в, прошу прощения, мусорном баке на Народной площади, бывшая площадь Фридриха Ницше, на всем теле множество шрамов от порезов ножом и рана на голове… »

Мне тут же пришел на мысль новый вопрос:

— А как же в таком случае вы смогли установить фамилию ребенка?

— О, это сделал не я, а мои уважаемые предшественники, и тут у них не было затруднений: на шее у него была повязка со сведениями о возрасте — четыре года, — именем и фамилией и совершенно нелепой пометкой — я позволю себе зачитать ее вам: «Вернуть отправителю». Поверьте мне, я безмерно огорчен…

Я прервал его излияния:

— А известно, почему отец не забрал его к себе в Швейцарию?

— Если бы Лукас фон Клаузен только сунул нос в ГДР, новые власти его немедленно арестовали бы. Хотя в Нюрнберге его вина не была доказана, вне всяких сомнений, благодаря связям с американцами, он как–никак был одним из нацистских руководителей. Ясное дело, о том, чтобы подарить ему сына, и речи быть не могло. Впрочем, по правде сказать, нигде не упоминается, чтобы он когда–либо требовал возвратить ребенка. Что же касается матери, мальчик утверждал, что ее зовут Ульрика Штрох, но, когда полиции удалось напасть на след женщины, носящей это имя, она уже умерла.

Я поблагодарил его и попросил о последней услуге: сообщить координаты части, в которой служил «мой брат», чтобы иметь возможность связаться с его бывшими сослуживцами и расспросить их о нем. В эйфории перестройки он сообщил мне все, что смог, а в завершение по–французски любезно выразил «наилучшие соболезнования». От такого пожелания я невольно улыбнулся. Наилучшие соболезнования… Да уж, я их вполне заслужил. Я ведь тоже ростом метр семьдесят семь, вешу семьдесят килограммов, волосы у меня темные, глаза черные. Грегор не только выжил, но и оказался чуть ли не полностью похож на меня. И я нашел его, чтобы тут же навеки потерять. Ну а что до Принцессы, она виновна не просто в нерадивости и равнодушии. Она виновна в покушении на убийство.

Да, теперь все стало ясно! Вне всяких сомнений, Марта и Зильберман следят за ним. За моим потерявшимся братом Грегором, который таинственно пропал без вести в 1984 году. Ну да, гэдээровский военный, лейтенант… Шпион? Очень даже возможно. Они, очевидно, убеждены, что он возродился в моем облике после случившейся со мной катастрофы. Может, даже думают, что я специально изменил форму носа. Да, точно, они считают, что это попытка обвести их вокруг пальца! Но кто такие эти «они»? На кого работают? На ЦРУ? На какую–нибудь ближневосточную страну? Или на русских? Но на каких русских? Черт побери, мне с моей несколько специфической профессией не хватало только впутаться в какую–то совершенно непонятную шпионскую историю. Я всегда тихо клал на всякие там политические интриги и тайные войны между секретными службами, которыми заполнены три четверти детективных романов.

И тем не менее это было самое разумное объяснение. Я оказался в эпицентре трагического недоразумения. Но я не мог приехать домой и весело объявить Марте: «Куку, дорогая, я очень сожалею, но это вовсе не я, а мой брат! Он погиб, а я — замечательный грабитель банков, которого разыскивает полиция всей Европы. И знаешь, по мне, ничего страшного в том, что ты — офицер ГРУ, ШТАЗИ или какого другого пережитка холодной войны, совершенно ничего страшного». Да, не мог. Если Марта действительно офицер какой–нибудь западной, восточной или ближневосточной разведки, то сентиментальность ей точно не свойственна, и, вполне возможно, мое исчезновение из жизни покажется наилучшим выходом, чтобы покров тайны и анонимности по–прежнему укрывал их махинации.

На улице опять шел дождь. По стеклу сползали капли. И я вдруг увидел нас на берегу озера в летний день. Свежий запах воды, по которой бегут мелкие волны. Негромкое теньканье синички. Прохладный ветерок на разгоряченной коже. Глаза Марты, утонувшие в моих. Моя голова у нее на коленях. Она гладит меня по щеке. И я ощутил прилив ненависти к этой женщине, которую так любил и которая предала меня.

Я сделал несколько замедленных вдохов и выдохов. Сейчас не время заниматься Мартой, первым делом надо ликвидировать проблему Макса. И к тому же у меня встреча с Бенни.

На место я прибыл заранее. Дождь лил все сильней и сильней, по тротуарам неслись потоки воды, улицы опустели. В это время года даже при хорошей погоде окрестности виллы Бартон были пустынны, в парках почти никто не прогуливался.

Поставив машину чуть в отдалении, я посматривал на озеро, черное под проливным дождем, на низкое небо, набрякшее темными тучами. Со своего наблюдательного пункта я держал под обзором обе примыкающие улицы, мост и пустую площадку по ту сторону моста.

Два паренька перебежали через мост, прикрываясь портфелями. Они смеялись, весело перебранивались друг с другом. Замерзшие лебеди сбились у чуть выступающего из воды бугорка под укрытие развесистой плакучей ивы. Один из них разбил водную гладь ударом крыльев, его ярко–белое оперение резко выделялось на темном фоне воды и клубящихся туч.

Мне мучительно захотелось закурить. Я обшарил карманы и нашел старую пачку «Лаки» в плаще. Курю я редко, чаще всего, когда жду. А сейчас я как раз ждал. Бенни, подобно мертвецу, мог принять любое обличье. Стекла «ланчи» были подняты, и я слушал, как дождь барабанит по крыше. Запах табачного дыма смешивался с запахом сырости в машине. Я чувствовал, что полон спокойствия. Того неопределенного спокойствия солдата перед атакой, когда внезапно уже ничто не будет иметь никакого значения.

Появился полный мужчина в просторной канадке с натянутым до глаз капюшоном. Правая моя рука скользнула в карман и сняла пистолет с предохранителя, а левая старательно раздавила в пепельнице сигарету. Но толстяк уже удалялся, чуть ли не пополам согнувшись под проливным дождем. Я расслабился. Вот семенит пожилая дама, борясь с зонтиком, который выворачивает ветром. Я представил себе, как она улетает, точно Мери Поппинс, и шлепается в ледяное озеро. Нет уж, я не прыгну в воду, чтобы спасти ее. Хотя знал, что прыгну. Я из тех идиотов, что прыгают. Я отвел взгляд от дамы, чтобы вытащить новую сигарету, а когда поднял его, старушка прижимала ствол кольта сорок пятого калибра к стеклу и улыбалась.

Бенни! Я почувствовал, как сердце у меня падает куда–то вниз, и скользнул рукой к карману, но он крайне мрачно покачал головой: дескать, не делай этого. «Опусти стекло», — прочел я по его накрашенным карминной помадой губам. Я подчинился. Ствол кольта уперся мне в нос. С зонтика Бенни на его шикарный зеленый плащ стекала вода. Глаза холодно улыбались из–под очков в металлической оправе; я четко видел наведенные гримом морщины и накладные кудряшки на лбу. На нем была кокетливая черная шляпка с маленькой вуалеткой. Я молчал. Бенни стволом кольта заставил меня приподнять голову.

— Жорж, твоя жизнь не стоит и гроша.

— Знаю, Бенни.

— Жорж, я в бешенстве.

— Бенни, это ведь я предупредил тебя в Брюсселе, и ты это знаешь.

— Кто угодно может подшиться под Атоса. Макс сказал, Жорж, что ты подсадная утка.

— Макс врет. Он послал убийц к Филу, он украл деньги, он натравил вас на меня.

— Докажи.

— Фил у меня в топке, Бенни. Кучка золы. Хочешь сходить посмотреть?

— То, что ты убил Фила, ничего не доказывает, Жорж. Я по–прежнему в бешенстве.

Но все–таки он на миллиметр или два отодвинул ствол от моих ноздрей. Я чуть свободней вздохнул:

— Бенни, Макс работает на палестинцев. Он все время надирал нас. Он выдал тебя легавым. Он послал ко мне Фила. Он с самого начала вертел нами. Поверь мне, Бенни!

— Жорж, дело обстоит так, что, если поверишь одному, второго придется убирать. Мне нужно поверить либо тебе, либо Максу.

— Бенни, я сижу в дерьме по уши! Я отказываюсь от своей доли, мне на нее накласть, только отвяжитесь вы с Максом от меня, на меня сейчас другое дело навалилось.

— Ты отказываешься от двухсот пятидесяти тысяч бельгийских франков, потому что у тебя есть дельце получше, так что ли?

— Я ничего не могу тебе объяснить. Я попал в грандиозную задницу.

Бенни легонько пошевелил кольтом.

— Жорж, ты выбрал скользкую горку, по которой не сможешь подняться назад. Что там у тебя еще за неприятности?

Мне вдруг все осточертело. Я чувствовал, что совершенно вымотан, настроение — гаже некуда. Бенни надоел мне, как дерьмовый фильм, песок моей жизни утекал у меня сквозь пальцы, и я не мог удержать его. Я закрыл глаза, сложил руки на груди, отказавшись от борьбы.

— Хрен с тобой, Бенни, давай, можешь разнести мне черепушку. Мне все это охренело.

Это было все равно как играть в русскую рулетку. Я слышал дыхание Бенни, капли дождя сквозь открытое окно падали мне на щеку. Прошла секунда. Вторая. Я не шевелился. Мысленно я медленно считал: раз, два, три, четыре, пять… Бенни шумно вздохнул. Выстрел! Я невольно вжал голову в плечи, ожидая боли. Но вместо этого раздался второй выстрел. Я открыл глаза. Нет, я жив. Голова Бенни свесилась в открытое окно, у моего плеча из ствола его пистолета шел дымок. Парик соскользнул от удара пули, прошившей голову навылет, и вид у Бенни при его загримированном лице был крайне нелепый.

Автоматически, не раздумывая я протиснулся ко второй дверце, открыл ее, вывалился на раскисшую землю и присел за машиной; все это у меня заняло меньше пяти секунд. Еще одна пуля разбила ветровое стекло, и я услышал, как кто–то быстро направляется к машине. Я привстал и выстрелил не целясь. Крупный парень в куртке, с лицом наполовину закрытым шарфом, нырнул за скамейку. Компания проходивших школьников с испуганными криками кинулась в разные стороны. Согнувшись, я побежал к мосту, оставив «ланчу» преградой между стрелком и собой.

В другом конце аллеи появился какой–то длинный в сером непромокаемом плаще. Надвинутый на глаза капюшон скрывал его лицо. Я видел, как поднимается его рука, удлиненная огромным глушителем. Он не спеша поймал меня на мушку и выстрелил. Я бросился на землю и перекатился. Пуля просвистела у меня над ухом и выбила кусочек асфальта. Маленький толстяк, укрывающийся за скамейкой, тоже выстрелил, но неприцельно. Раздался душераздирающий крик, крик ребенка, один из мальчишек подпрыгнул и долго, как при замедленной съемке, падал на землю. Я вскочил. Толстяк, видно, запаниковал, у него случилась секунда замешательства, и я под аккомпанемент испуганных криков мальчишек выстрелил. Пуля вошла между глаз толстяка, но я не ощутил ни малейших угрызений совести. Он упал лицом на мокрый газон.

Мальчик лежал в луже, его сумка валялась рядом. Я мог лишь надеяться, что он выкарабкается. Второй стрелок пристроился за моей тачкой и теперь медленно обходил ее, чтобы взять меня на прицел. Я вжался в траву, ожидая, что вот–вот почувствую, как мне между лопаток входит пуля. На мосту появился третий в полностью закрывающем лицо шлеме и комбинезоне мотоциклиста. Я оказался между двух огней. Выхода не было. Сейчас я подохну под ливнем, как этот безвинный мальчонка, за которого я не смогу даже отомстить.

Закричав «Сволочи!», я вскочил и прыгнул в озеро под дождем пуль. Потревоженные лебеди шумно запротестовали. Я ушел в ледяную воду; дыхание у меня перехватило, ощущение от холода было такое, будто я получил серию апперкотов. Пули взрывали темную озерную воду. Я плыл вслепую среди тины и водорослей. И вдруг на что–то наткнулся. Какая–то большая масса. Я начал отрабатывать задний ход, но тут лебединый клюв с яростью пронзил воду и оторвал кусок от рукава моего плаща. Лебедь клюнул еще раза три, чуть–чуть всякий раз промахиваясь, и внезапно затих. Вокруг него стало расплываться черное теплое пятно. Я вынырнул на поверхность, быстро глотнул воздуха и снова ушел под воду. Ориентируясь по памяти, я направился в ту сторону, где, как мне казалось, находится плакучая ива. Туфли, наполнившиеся водой, и плащ тянули меня ко дну. Каждое движение стоило мне неимоверных усилий. Легкие, казалось, вот–вот разорвутся, а кости прямо–таки стучали друг о друга от холода, но я не мог вынырнуть, прежде чем доберусь до укрытия.

Какие–то движущиеся массы. Ага, лебеди. Еще одна масса, но куда больше. Скальный выступ. Я наткнулся на него и осторожно выставил лицо на поверхность. Воздуха!

Я прильнул к влажной земле под прикрытием длинных ветвей ивы. В нескольких сантиметрах от меня ссорились лебеди, похоже совершенно безразличные к моему появлению. Они были заняты тем, что рылись у себя в перьях и пытались клевать друг друга. Я старался не шевелиться. Я слышал какой–то странный звук и внезапно понял, что это я стучу зубами. Все мое тело сотрясала дрожь. Температура будет понижаться, и я сдохну от переохлаждения в самом центре Женевы. Ну почему всякий раз смерть предстает передо мной в самом нелепом своем обличье?

С берега донеслись крики. Полицейская сирена, рев мотоцикла. Мужской голос истерически кричал: «Боже мой! Боже мой!», и я вспомнил про лежащего в луже мальчика. Если я не загнусь от холода, если выберусь отсюда, я сверну головы Максу и Зильберману, этим ублюдкам, играющим в войну с неповинными детьми. Если не загнусь. Я попытался расслабиться, провести дыхательные упражнения, встроиться в альфа–ритм, поскольку знал, что дрожь приводит лишь к еще большей потере тепла, как любое движение, совершаемое, чтобы согреться. Тем немногим, кто выжил в ледяной воде, это удалось только потому, что частота сердцебиения снизилась у них до нескольких ударов в минуту, а температура тела до 27 — 28 градусов. То есть произошло нечто вроде аутогибернации.

Мне удалось справиться со стуком зубов. Я еще чуть высунулся из воды. Подстреленного лебедя прибило почти к самому дереву. Я подцепил его носком туфли и потащил к себе. Ниже по течению легавые под проливным дождем обшаривали дно. Сквозь сетку дождя я смутно видел, как они трудятся. Тело лебедя ткнулось мне в ногу. Я скользнул под него и сантиметр за сантиметром стал выползать на замшелую скалу. Лебедь был тяжелый и горячий. Восхитительно горячий. Его горячее брюхо покоилось на моей заледеневшей спине. Я замер, не шевелясь, сжимая в руке пистолет; его я так и не выпустил. Подъехала «скорая помощь». Я слышал беготню, крики, свистки. Ливень не прекращался, напротив, вроде даже усилился. Мусора, похоже, промокли до нитки и спешили закончить. Прошло с полчаса, наконец «скорая помощь» укатила в сопровождении полицейских машин. Кто–то фонарем дал сигнал прекратить поиски в воде. Уже сильно стемнело, и туман, поднимающийся над водой, сгустился. Я благословлял эту мерзкую погоду. Благословлял Швейцарию с ее отвратительным климатом.

А туман полз во все стороны, как ядовитый газ, окутывая окрестность безмолвием и ватой. Каждая мышца у меня была сведена судорогой, но все–таки мне было уже не так холодно. Я чуть сдвинул тело лебедя и огляделся. До берега было метров двадцать, и мысль, что снова нужно окунуться в эту смертоубийственную воду, парализовала меня. Но другого выхода не было. Я кое–как взгромоздился на мертвого лебедя и заскользил по поверхности, направляя движение моего импровизированного плота ногами. До берега я доплыл быстро. Окоченевшие пальцы все никак не могли найти опору на бетонной стенке, но в конце концов мне это удалось, и ценой неимоверных усилий я вскарабкался на набережную. В двух метрах уже ничего не было видно.

Я с огромной осторожностью продвигался в этом картофельном пюре, дрожа всем телом и клацая зубами, щуря глаза, чтобы прозреть незримое. Вопреки ожиданиям «ланча» стояла там, где я ее оставил. Видно, они пришлют трейлер, чтобы забрать ее. Я подошел к дверце. Разумеется, заперта на ключ. Ну и плевать. Техпаспорт оформлен на имя Симона Малверна, цюрихского антиквара, адрес фальшивый: старая заброшенная халупа. Ну что ж, прощай, верная «ланча»! И я ушел от нее, мокрый, заледеневший, безликий в сером тумане. Из внутреннего кармана, закрытого на молнию, я извлек промокший бумажник, в котором лежала одна из многочисленных моих кредитных карточек, и вошел в первый попавшийся на пути универмаг.

Среди немногочисленных покупателей было немало таких же вымокших, как я, людей, попавших под неистовый, чуть ли не тропический ливень. Я купил черный плащ с глубокими карманами, серый костюм из чесаной шерсти, рубашку, черный свитер, серые носки и черные туфли, надел все это в примерочной кабинке на себя и объявил продавщице, что так и пойду. Несколько удивленная, она уложила мою промокшую одежду в пластиковый мешок. К купленному я добавил еще дипломат бордовой кожи, черный зонтик и расплатился, одарив ее одной из самых обворожительных своих улыбок.

Как прекрасно чувствовать, что ты сухой, что тебе тепло! Я чуть ли не с ликованием продирался сквозь туман. На центральной стоянке целая вереница свободных такси. Я сел в первое и назвал шоферу адрес виллы Бренделей. Он тронулся, бурча, что, мол, это страшно далеко, что ничего не видно и т. п. Не обращая внимания на его бурчание, я развернул газету, которую купил в автомате, и погрузился в чтение. На пятнадцатой странице я обнаружил короткую заметку: один из гангстеров, замешанный в брюссельском ограблении, ускользнул от людей комиссара Маленуа, но полиция выражает уверенность, что скоро найдет его. Так оно и случилось: Бенни в морге, в полном распоряжении полиции. Да, план Макса не так уж плох. Он натравил Бенни на меня и последовал за ним, уверенный, что пришьет нас обоих. Сейчас Макс, видимо, уже догадывается, что Фил погиб. Сколько еще убийц у него в резерве? Можно подумать, что я собираюсь его выдать! В его упорном стремлении ликвидировать меня я видел проявление холодного, чисто прагматического ума, нечто от машины, и подозревал даже, что он получает определенное удовольствие от убийства. Тип существа скорей кибернетического, чем человеческого, который я всей душой ненавидел. Я испытывал свирепое желание размазать его по стене, как муху, предвкушая удовольствие, с каким я это проделаю. Острота моей ненависти к Максу обеспокоила меня. Я напряжен, мне надо успокоиться, а не то я рискую сойти с катушек.

После получасовой езды по сельской местности, невидимой сквозь запотевшие стекла, водитель затормозил. Я расплатился с ним купюрами, которые достал из своего вымокшего бумажника, и он получил полную возможность клясть в свое удовольствие сволочей, которые всучивают порядочному человеку мокрые, чуть ли не расползающиеся в руках деньги. Я захлопнул дверцу перед его носом и зашагал по аллее, ведущей к вилле Бренделей. Но чуть только такси отъехало, я развернулся и направился к своему дому, находящемуся метрах в ста.

Света в доме не было. Значит, Марта еще не вернулась. Я глянул на часы: семнадцать пятьдесят. Прошел в кухню и сделал себе гигантский сандвич с курятиной и оливковым маслом. После заплывов я проголодался. Из предосторожности свет я не зажигал, пользовался потайным электрическим фонариком, как–то нет охоты становиться мишенью для кого бы то ни было. Потом я спустился в подвал и открыл центральную дверцу нашей гигантской топки. Там не осталось ничего, кроме золы, угольков и тошнотворного запаха паленого мяса. Но через денек–другой и он исчезнет. Ну что ж, в этом смысле никаких проблем нет. Проблема — узнать, настучал ли Макс на меня легавым. Похоже, нет. Но почему? Почему этот выблядок не выдал меня?

Единственная догадка, какая пришла мне в голову: Макс боится, что я выложу все, что мне о нем известно, как только узнаю, что он приложил руку к моему аресту.

Звук открывающейся двери над моей головой оторвал меня от бесплодных размышлений. Я уже стал подниматься из подвала, но тут до меня донесся голос Марты. Я замер на бетонных ступеньках. Марта говорила:

— Да, да, я одна… Я проверила: он никогда не работал в «СЕЛМКО». Он обманывает нас с самого начала… Нет, дайте мне еще шанс. Это слишком важно для нас, вы сами знаете… Да, правильно… Нет, нет, я не могу, объясните это Францу. Я все понимаю, но он обязан потерпеть… Поверьте мне, я тоже сыта этим по горло. Кстати, нашли что–нибудь об этом типе, который вломился вчера?.. Ничего?.. Нет, я тоже ничего не знаю и вообще в полном недоумении. Ну все, я с вами прощаюсь, он вот–вот вернется.

Марта положила трубку. Я услышал, как она поднимается на второй этаж, потом журчание душа. Крадучись я поднялся в коридор, беззвучно затворил дверь подвала, прокрался ко входу, тихонечко открыл дверь, тут же с шумом захлопнул ее и насколько мог весело закричал:

— Есть кто в этой хижине, чтобы встретить изнуренного труженика?

— Жорж, это ты?

— Нет, это Франкенштейн.

— Я принимаю душ. Приготовь мне стаканчик!

— Покрепче или послабее?

— Покрепче!

Я приготовил крепкие коктейли: водка, лимон, голубой кюрасо и куантро. Что ни говори, Марта права: надо расслабиться. Францу не терпится! Падаль! Он истосковался по моей жене! С каким бы наслаждением я воспользовался его тупой унтерской мордой вместо боксерской груши. Марта попросила, чтобы ей позволили еще попытку. Попытку чего? А иначе? Значит ли это, что они намерены покончить с порученной ей миссией? Но каким образом? Просто отозвав ее или же стерев меня с лица земли, о чем, похоже, мечтают чуть ли не все мои сограждане? Я поднес стакан к губам и обнаружил, что он уже пуст. Пришлось приготовить второй. Пришла из–под душа Марта и в две секунды расправилась со своей порцией. Я и ей приготовил второй. Жорж Лион, король барменов… Волосы она подняла и завязала, открыв овал лица. Выглядела она свежей и отдохнувшей. А я чувствовал себя старым и бессильным, по–настоящему бессильным. Все эти приключения мне уже не по возрасту. Завтра мне исполняется сорок два. Я был совершенно разбит, все тело ломило. Подавая Марте третий коктейль, я не смог побороть искушение и поинтересовался:

— Ты знаешь такого адвоката Стефана Зильбермана?

Она ничуть не встревожилась, не смутилась, на ее красивом лице не выразилось никакого интереса.

— Я что–то читала о нем совсем недавно… — Она кивнула на журнальный столик, где лежал какой–то еженедельник. Право же, она все предусмотрела! — Кажется, он активный деятель какой–то крайне правой группы. Да? А почему ты спрашиваешь?

Ах, ангельская Марта! С каким удовольствием я залепил бы ей пару пощечин! Но я держал себя в руках.

— Просто у меня с ним кое–какие дела. Для нациста он слишком симпатичен.

— Нациста? А ты не преувеличиваешь?

Я залпом осушил свой стакан и пристально взглянул на Марту.

— Ты так думаешь? Да впрочем, чихать мне на это. А Грубера, Франца Грубера ты знаешь?

— Да это прямо допрос!

Марта поправила бретельку черной комбинации, соскользнувшую с ее белого плеча, и с вызовом продолжила:

— Нет, никакого Франца Грубера я не знаю. А почему тебя это интересует, если, конечно, не секрет?

— Просто он принадлежит к той же шайке. Шайке мудаков.

— Мне кажется, ты чересчур агрессивен. Они тебе что–нибудь сделали?

— Точно не могу сказать. Они раздражают меня, вот и все.

Я налил себе еще стаканчик, но уже чистой водки. Марта выглядела до того безгрешной, до того безучастной, что просто оторопь брала: как она может так притворяться? А что, если у нее и впрямь есть сестра–близнец? Я ухватился за эту утлую надежду, как хватается за соломинку утопающий. Но надежда тут же растаяла, потому что мне припомнился ее разговор с неизвестным собеседником, надо полагать с Зильберманом.

Воспользовавшись тем, что Марта хлопотала на кухне, я пролистал этот журнальчик. В нем была статья о новых правых, и там говорилось о Стефане Зильбермане, блистательном адвокате, специалисте по коммерческому праву, выходце из старинного рода швейцарских нотаблей. На всех фотографиях Зильберман улыбался открытой и симпатичной улыбкой. Он не делал тайны из своих политических взглядов, но сумел их затушевать, придать им некую безобидность и бесцветность. Я узнал, что он был женат, но восемь лет назад его жена погибла в автомобильной катастрофе, в результате которой он тоже стал калекой. Вела машину она, но ей вдруг стало плохо, и она не справилась с управлением. В статье не уточнялось, отчего и как ей стало плохо. Но при взгляде на фотографию светловолосой женщины лет сорока, очень худой, но тем не менее с одутловатым лицом, я предположил, что причина либо алкоголь, либо транквилизаторы. Зильберман доверил обоих своих детей матери, которая воспитывает их в фамильном поместье неподалеку от Берна. Я положил журнал и вернулся за стол.

Настроение у меня было хуже некуда. У водки был резкий, горький вкус. Я испытывал желание напиться, напиться в стельку, чтобы свалиться на ковер и спать, ни о чем не думая и не сожалея, никого не подозревая, что я и сделал.

Десятый день — суббота, 17 марта

Прежде чем открыть глаза, я некоторое время пытался сообразить, не пропустили ли меня через гигантский миксер и не превратился ли я в компот, чтобы пойти на завтрак какому–нибудь проголодавшемуся Гаргантюа. Все тело у меня ныло. А душевное состояние было как у свертка грязного белья перед стиркой. Я попробовал пошевелить руками, потом ногами; получилось, но с трудом. А в довершение в черепной коробке у меня неистовствовал додекафонический оркестр, наяривающий свою последнюю композицию: «Смерть одинокой, но пронзительной ноты в глухой чащобе». Я помассировал себе желудок, смутно соображая, а не блевануть ли мне. Ответ был положительный, посему я выкарабкался из пропотевших простыней и ринулся в ванную.

Я уже кончал прополаскивать рот — глаза у меня косили в разные стороны, лицо было помятое, подбородок синий от щетины, — как вдруг от тумака ткнулся головой в зеркало. Я развернулся, точь–в–точь буйно помешанный, и уже сделал замах, чтобы нанести удар ребром ладони по горлу, но in extremi удержался. Сияющая Марта улыбалась мне, держа в руках большущий пакет, и самозабвенно распевала:

— С днем рождения, Жорж! С днем рождения, любимый!

Она сунула мне пакет в руки, и я даже согнулся от неожиданности. Он был чертовски тяжел. Я ошеломленно уставился на него.

— Можешь развернуть его, чучелко!

Я поставил пакет на пол и принялся развязывать узлы. Пальцы у меня дрожали — результат неумеренного потребления водки, — и невозмутимая Марта принесла ножницы. Я разрезал ленту.

— Осторожней, там бьющееся!

Ее чистый, жизнерадостный голос болезненно отзывался у меня в черепушке. Я старательно разворачивал золотую бумагу. Деревянный ящик… Гроб мой, что ли? Какая–то надпись. Я повернул ящик к себе и прочитал: «Шато Петрюс». Угрюмо и недоверчиво я взглянул на улыбающуюся Марту:

— Марта! Ты с ума сошла!

— Открой…

Крышка подалась, оставив, правда, под ногтями у меня парочку заноз. Дюжина бутылок «Шато Петрюс» 1962 года являли мне свою гранатовую «одежду»[15]! Проглотив комок, я, стоя на четвереньках на полу, поднял лицо, как у побитой собаки, и пробормотал:

— Спасибо, но ты, наверно, разорилась.

— Нет, это я тебя разорила! Слушай, судя по твоему виду, тебе немножко не по себе.

— Да, я чувствую себя немного усталым.

— Так, может, ляжешь снова? А хочешь, откупорим одну бутылочку?

— Нет, нет! Давай вечером… Пожалуй, я действительно прилягу. Извини меня. Но в любом случае подарок потрясающий!

— Нет, это ты потрясающий, — шепнула мне на ухо Марта, помогая подняться на ноги.

Она доволокла меня до кровати, и я рухнул на нее. Вот так начался день, в который мне исполнилось сорок два года. Под знаком похмелья.

Я заснул крепким сном, а когда проснулся, было около одиннадцати. Снег прекратился. Под ярким солнцем таяла изморозь на дереве, что напротив окна. Головная боль прошла, тошнота почти тоже. Я осторожно сел на кровати и стал массировать виски.

С минуту я спокойно сидел, глядя на солнце, поблескивающее сквозь ветви, на простыни, окутывающие меня как саван. В двери показалось лицо Марты.

— Проснулся? Тебе лучше?

— Отлично. Извини меня за то, что произошло.

— Я всегда извиняю мужчин, способных выдуть литр водки и, прежде чем заснуть, вежливо пожелать спокойной ночи.

— А между водкой и «спокойной ночи»?

— Тоже было очень неплохо.

Она свернулась клубочком на кровати, по–прежнему очаровательная, как будто мы не барахтаемся в каком–то кошмаре, и чмокнула меня в нос.

— Привет, милый!

— Привет, Марта!

Голос у меня был не таким уж ликующим, но это можно было списать на похмелье.

— Я позвонила к тебе в фирму и сказала, что ты заболел. Твоя грымза ответила, что приняла к сведению.

Я почувствовал, что устал от этой кретинской игры. Но что делать? Я привлек Марту к себе, лишь бы не слышать, как она говорит, не слышать ее лжи. Несколько секунд она сидела уткнувшись мне в грудь носом. Я задал себе вопрос, какова, интересно, будет реакция Марты, если я ей объявлю, что вижу насквозь ее игру. Она что, разделается со мной? Какой во мне для них интерес? И чего они хотят от моего двойника Г. фон Клаузена? Отчаявшись найти ответы на эти безнадежные вопросы, я решил встать.

— Я подыхаю от голода. Встаю.

— Слушаюсь, командир. Хочешь яичницы?

— С удовольствием.

Я принял душ и вышел из ванной в халате. В черно–красном боксерском халате, который Марта подарила мне на Рождество. А вот заниматься профессиональным боксом я бы не смог. Слишком это жестокое занятие для неженки вроде меня. Я люблю наносить удары, но не человеку. Надо бы придумать бокс с мишенями, наподобие стрельбы по мишеням.

Я вымыл голову, и, когда сел за стол, капли воды приятно ползли по затылку и вдоль позвоночника. Я съел яичницу, несколько ломтей ветчины, остатки вчерашнего кролика, выпил несколько стаканов холодного, очень сладкого кофе, а потом включил телевизор. Отнес драгоценные бутылки в подвал. Марта знает, что я люблю хорошее вино. Прекрасный подарок. Подарок любящей женщины. Подарок двуличного и коварного чудовища. Ох, Марта, почему мы не можем снова стать просто самими собой?

Дикторша с пронзительным голосом и пышной пламенной гривой под моим угрюмым взглядом исчезла с экрана, ее сменили фотокадры. Бенни! Со сбитым на сторону париком он лежал на носилках, его широко раскрытые глаза как бы высматривали деньги, которых ему теперь уже никогда не держать в руках. Марта позвала меня:

— Жорж…

— Тише! Подожди…

Теперь показывали убийцу, которого я подстрелил. Я узнал его: тот самый, что напал на меня на шоссе; те же усики и гноящиеся глаза, нос его скрывала повязка, которую я под шарфом не видел. Следующей была фотография мальчика, лежащего в луже, рядом с ним сумка и валяющиеся на влажной земле тетрадки. Сейчас он находится в реанимационном отделении. Я почувствовал, как сердце у меня сжалось. Марта положила мне на плечо руку и чуть–чуть стиснула его, но я не понял, что означал этот жест. Завершили они показом моего портрета–робота, на сей раз имеющего отдаленное сходство со мной. Я сделал звук громче.

«Предполагаемая жертва нападения не найдена. Всех, кто может дать какие–либо сведения, просят звонить по номеру, который вы видите на экране вашего телевизора. Сегодня полиция проведет операцию по тралению озера. По сведениям из достоверного источника, речь, вероятнее всего, идет о сведении счетов между гангстерами. Действительно, как утверждает комиссар Маленуа, начальник уголовной полиции Брюсселя, переодетый в женское платье убитый является Бенджаменом Айронзом, английским гангстером, хорошо известным полиции многих стран Европы и причастным к ограблению банка на Гран–Пляс в Брюсселе. Полагают, что исчезнувший был одним из его сообщников. Комиссар Маленуа и главный комиссар Хольц заявили, что готовы сотрудничать при его розыске. А сейчас информация повеселей: вы увидите вакцинацию целому классу учащихся в Сахеле, которая стала возможна благодаря вашим пожертвованиям!»

Счастье еще, что они не показали машину! Марта тут же узнала бы ее.

Я урезал звук. Марта смотрела на меня, и взгляд у нее был простодушный и откровенный. Просветленный. Печальный.

— Может, я могу что–нибудь сделать, Жорж?

Ну это уже наглость! Я отрезал:

— О чем ты?

— У тебя озабоченный вид…

— Нет, спасибо, Магдалена, я выберусь сам.

Марта даже глазом не повела. Нет, в буквальном смысле, даже не моргнула. Продолжала смотреть на меня своим проникновенным взором.

— Жорж, разве мы не должны помогать друг другу?

— У тебя что, какие–нибудь неприятности?

— Нет, я просто хотела сказать: считается, что мы все должны делить. Разве нет? И хорошее и плохое.

— Марта, человек всегда один, когда ему плохо. Ладно, я пошел одеваться.

Марта ничего не сказала. Только вздохнула. А что она хочет? Чтобы я отдал свою судьбу в ее белые ручки?

Чтобы положил голову на плаху и улыбался, когда она будет подавать топор своему Францу Груберу?

Этому гаду Максу удалось подпортить мне жизнь. И сейчас, когда Маленуа нацелился на меня, мне нужно линять в надежное место. Брать с собой Марту я и не подумаю. Как бы ни было мне это тяжело.

Я надел темно–серую водолазку, кроссовки и старую кожаную куртку. Марта занималась своими любимыми кактусами, стоящими в миниатюрной тепличке. Осторожно что–то подрезала. Потом обернулась, бросила на меня ничего не выражающий взгляд:

— Уходишь?

— Надо кое–кого повидать. Я ненадолго. Ты не сердишься на меня?

— Жорж! Подойди!

Я подошел. И внезапно, отложив секатор, Марта бросилась ко мне, обвила руками шею, словно испуганная маленькая девочка.

— Жорж, ты вернешься, да?

Голос ее, звучащий где–то на уровне моего горла, потряс меня. Я гладил ей волосы. Я не понимал, что со мной творится, не знал, что мне делать.

— Вернусь, ну конечно же, вернусь. Просто срочное дело, которое я не могу отложить.

— У меня ощущение, будто я — рабыня в гареме, ожидающая своего повелителя.

Эта ее попытка перейти на шутливый тон не удалась. Да и моя прозвучала довольно убого:

— На меня очень действует танец живота… Подожди, мне надо заказать такси, «ланча» в ремонте.

Марта искоса глянула на меня и вернулась к своим кактусам. Минут через пять прогудело такси.

Я поцеловал Марту и вышел. Ясное небо уже затянули тучи. Я доехал до своей «фирмы» и, как всегда, позвонил мисс Штрауб. Она передала мне сообщение Марты о том, что я не приду на службу, и сообщила об анонимном звонке. Звонивший разъединился, как только она ответила. Кроме меня, никто не знает, где она находится. Но если полиции известен номер, они мигом найдут ее.

Да, надо сматываться, и как можно скорей. Но сперва я должен заняться своим будущим. В одном из моих многочисленных сейфов у меня лежала крупная сумма в наличных, а также боны и ценные бумаги в количестве вполне достаточном, чтобы обеспечить мне безбедную жизнь. Ну а кроме того, у меня имеется на имя Франца Майера номерной счет и кредитная карточка, которые я держал на черное время. Я позвонил в крупное агентство по торговле недвижимостью и представился как Франц Майер, пенсионер. Объяснил директору агентства, что хотел бы срочно приобрести деревенский дом в Провансе, оплата наличными. Привыкший к капризам богатых клиентов, он был крайне угодлив, принял заказ и попросил связаться с ним послезавтра.

Затем я позвонил Чен Хо и попросил подготовить мне документы на имя Франца Майера. У него куча моих фотографий именно в предвидении подобных обстоятельств, и я сказал, чтобы он взял фото, где я с усами. Сегодня утром я как раз начал их отпускать. Чен пообещал, что к понедельнику все будет готово.

После этого я собрал все свои вещи и сложил их в большую спортивную сумку. Проверив еще раз, не осталось ли чего компрометирующего, я послал груше последний апперкот и закрыл дверь. Удаляясь неспешным шагом честного гражданина, я увидел, как два типа в кожаных куртках вошли в подъезд, где живет мисс Штрауб. Около дома стоял бежевый пикапчик. Бедная мисс Штрауб, придется ей попотеть, чтобы убедить их, что она ни разу не видела в глаза своего странного хозяина. Я пообещал себе, что, как только будет возможно, пошлю ей кругленькую сумму в возмещение ущерба.

Кольцо сжимается. Колесики в моем бедном мозгу крутились во всю мочь. Сейчас, когда легавые сели нам на хвост, о Максе я могу не беспокоиться. Вероятней всего, он уже возвратился в свои пенаты, в ливийский учебный лагерь или какое–нибудь другое местечко вроде того. И я не смогу доставить себе удовольствия прикончить этого гада. На арене теперь остались только мусора да шайка Зильбермана.

Я глянул на часы. Семнадцать четырнадцать. Пора отправляться на прием к Ланцманну. А потом — домой на мрачный и роскошный ужин в честь моего дня рождения.

Ланцманн, как всегда, сама любезность, проводил меня в кабинет. Но едва я улегся, в дверь позвонили и Ланцманн, извинившись, вышел, закрыв за собой дверь кабинета. Я спокойно ждал, но вдруг буквально подскочил, услышав второй голос. Женский голос, до странности знакомый… Марта! Я как ужаленный вылетел из комнаты и увидел только край красного платья, мелькнувший в двери квартиры. Я бросился следом и налетел на Ланцманна, который с каким–то озадаченным выражением лица возвращался ко мне.

— Пропустите!

— В чем дело?

— Эта женщина!

До меня долетел звук захлопнувшейся двери дома. Ушла!

Ланцманн, обняв меня за плечи, отвел в кабинет.

— Вы выглядите очень взволнованным.

— Кто эта женщина?

— Я не имею права открывать вам имена моих пациентов. Не будьте ребенком.

— Доктор, черт побери, это страшно важно!

— Она не имеет к вам никакого отношения. И пришла ко мне в связи со своими личными проблемами, если это может вас успокоить.

— Как она выглядит?

— Она не брюнетка, и она не ваша жена.

— Откуда вы знаете? Вы же ее никогда не видели!

— Вы же мне описывали ее. Послушайте, может, мы побеседуем о том, что вас беспокоит? Неприятности в «СЕЛМКО»?

Я едва не расхохотался. Если бы дело было в неприятностях в «СЕЛМКО»! Ланцманн внимательно смотрел на меня своими проницательными глазами. Я ни с того ни с сего вдруг спросил:

— Вы помните Грегора?

Он моргнул.

— Разумеется. А что такое?

— Так вот, на самом деле он выжил.

— Ах так… И что же поделывает этот ваш внезапно воскресший брат? Полагаю, что–нибудь не слишком похвальное?

— Он умер.

— Ну вот, дважды умер…

— Но они считают, что он жив. Более того, думают, что это я. И хотят меня убить. Потому что он был восточногерманским шпионом.

Ланцманн ласково улыбнулся:

— Выглядите вы переутомленным. Наверно, это и впрямь утомительно — сотни убийц, преследующих вас, воскресшие восточногерманские близнецы…

— Я не говорил про сотни убийц.

— Я вас так понял…

Я прервал его, погруженный в собственные мысли:

— Грегор фон Клаузен…

— Простите?

— Его фамилия фон Клаузен.

— У вас разные фамилии. Впрочем, к счастью для вас.

— Почему?

— Недалеко от германской границы есть местечко, носящее такое название. Замок Клаузен. Его последний владелец, старик Лукас фон Клаузен, считался главой тайной фашистской организации, официально распущенной в шестидесятых годах, но на самом деле продолжавшей активно действовать. Говорят, у него хранился список всех членов этой партии, а также, что он был одним из инициаторов плана «Одесса», ну вы знаете, по переброске в надежное место таинственных и сказочных нацистских сокровищ и по созданию тайной сети для обеспечения бегства нацистов в Южную Америку, которая начала действовать с тысяча девятьсот сорок четвертого года. А это давало возможность шантажировать высокопоставленных людей почти во всех странах. На мой–то взгляд, это одна из легенд, связанных с комплексом кастрации и всемогущества отца, которые, оказывается, очень живучи.

— Что с ним случилось?

— Погиб. По официальной версии, в результате падения с лестницы. На самом–то деле он был убит. Но кем, так и не удалось установить. Так вы говорите, ваш гадкий брат, этот невыносимый ребенок Грегор фон Клаузен, вернулся, чтобы мучать вас? А собственно, почему его хотят убить?

— Потому что он знает!

Ответ вырвался помимо моей воли, помимо меня. Страшно заболела голова, перед глазами плясали яркие пятна. Ланцманн наклонился надо мной, и голос его, как казалось мне, долетал откуда–то издалека.

— Вам нехорошо? Дать воды?

Лицо его исказилось, стало издевательским, жестоким, рука, казалось, стала длинней, оттого что в ней появился шприц; я попытался оттолкнуть ее и потерял сознание.

Когда я пришел в себя, Ланцманн сидел на уголке письменного стола и смотрел на меня.

— Наконец–то, а то я уже начал беспокоиться. Вы минут десять были в обмороке. Определенно мы коснулись какой–то чувствительной сферы.

Я же, не слушая его, осмотрел руки. Никаких следов укола. Я сел, голова была тяжелая. Ланцманн кашлянул, почесал щеку.

— Если я вас правильно понял, Жорж, вы верите, что Грегор на самом деле не умер. Но вы же прекрасно помните про его исчезновение.

— Да нет, вовсе не прекрасно. Все, напротив, очень смутно… Послушайте, вы мне как–то говорили, что можно попробовать гипноз. Так вот, я хочу попробовать. Сейчас.

Ланцманн вздохнул, встал и включил портативный магнитофон.

— Хорошо, раз вы так хотите… Попробовать можно. Но я вам ничего не гарантирую. Гипноз — метод ненадежный. Существуют люди–экраны, которые никогда не доходят до необходимой степени релаксации, а вы сегодня особенно напряжены…

— Начинайте!

Он молча смотрел на меня, словно намеревался что–то сказать, но потом передумал.

— Хорошо. Глядите на меня и медленно дышите. Вот так, хорошо, только еще медленней и глубже. Я буду считать до двадцати. Вы слышите мой голос. Вы спокойны. Вы входите в себя, плавно, неторопливо, ступенька за ступенькой, спускаетесь в собственное сознание…

Он что, думает, что на меня подействует подобный треп? Такое ощущение, будто передо мной ярмарочный шарлатан.

И это была моя последняя осознанная мысль.

Я внезапно вынырнул из тяжелого оцепенения. Голова раскалывается от боли, все тело в поту. Ланцманн взирал на меня со своей дерьмовой улыбочкой. Шел дождь, капли стучали по стеклам, в комнате было сумрачно. Словно прочитав мои мысли, Ланцманн включил маленькую настольную лампу начала века, дающую приятный розовый свет.

— Ну, отдохнули?

— Избавьте меня от ваших насмешек. Что было?

— Мы немножко побеседовали. Хотите послушать нашу беседу?

— А вы что скажете? Доктор, черт возьми, вы что, впрямь решили сделать из меня сумасшедшего?

Он рассмеялся, встал и включил магнитофон.

Сперва шли какие–то шорохи, и вот зазвучал мой голос, странно искаженный, детский, да, вот именно детский, гораздо более тонкий и плаксивый. Мне стало нехорошо, когда я услышал этот голос, бывший как бы неловким эхом моего, голос, идущий из той части меня, над которой у меня не было контроля. Но самым пугающим было то, что говорил я по–немецки, как в пору моего детства!

— Где я?

— Жорж, вы погрузились в глубины своего сознания. И сейчас вы расскажете мне о Грегоре.

— Грегор — гадкий. Мамочка говорит, что он гадкий.

— Грегор боится мамочку?

— Нет. Он ее ненавидит. И вечно не слушается. И тогда мамочке приходится его наказывать.

— Приходится?

— Да, чтобы он понял, чтобы слушался. Из–за Грегора всегда наказывают. Мама все время бьет его. А я боюсь.

— Ты хорошо знаешь Грегора?

— Да, он мой брат.

— Жорж, где сейчас Грегор?

— Когда «сейчас»?

Я вдруг перешел на французский, и мой голос стал более взрослым:

— Сейчас, в тысяча девятьсот девяностом году.

— Не знаю. Кто вы?

— Жорж, я — доктор Ланцманн. Все хорошо, вы в безопасности, ваша мать не сможет прийти сюда.

— Откуда вы знаете?

— Вашей матери здесь нет. Здесь только вы и я. Жорж, вам восемь лет, правильно? Где вы?

Мой голос изменился, как будто я внезапно помолодел.

— В приюте.

— Хорошо. А где Грегор?

— Я не знаю, где Грегор.

— Жорж, слушайте меня внимательно.

— Я вас слушаю. Мне хочется спать.

— Не засыпайте! Жорж, вам четыре года…

— Нет!

В тихом кабинете прозвучал срывающийся на крик, полный страха мой голос — и опять по–немецки. Кассеты продолжали крутиться.

— Вам четыре года, Жорж. Где Грегор?

— Не про этот день!..

— Что произошло в этот день?

— Ничего! Ничего не произошло! Грегор такой гадкий!

Успокаивающий голос Ланцманна:

— Жорж, расслабьтесь, вы в полной безопасности, ваша мать больше никогда не придет и ничего плохого вам не сделает. Что произошло с Грегором в этот день?

— Она… Она его… Он так плохо себя вел, и она его… ударила… да, ударила, очень сильно! Я спрятался под стол. Она его так сильно ударила! Мне страшно, я боюсь, что она увидит меня, я не шевелюсь, затаил дыхание, а она ударяет его блестящим… и кричит, кричит: «Свинья! Грязная свинья!» — а он, он кричит: «Мамочка! Не надо, мамочка!»

— Чем «блестящим»?

— Она взяла это в кухне…

— Что она взяла в кухне?

— Нож… нож, которым режут мясо!

Лента остановилась, я был весь в поту. Ланцманн молча смотрел на меня, потом объявил:

— Я предпочел разбудить вас.

— Боже мой, — запинаясь пробормотал я, — она действительно убила его, и я это видел! Боже мой, Ланцманн, это ужасно!

Он вздохнул, потом повернулся ко мне:

— Не знаю, Жорж, удачная ли это была мысль применить гипноз. Вы не кажетесь мне сейчас достаточно уравновешенным, чтобы подобным образом извлекать из вас информацию, которую вы старательно прятали в самой глубине своего мозга и которая никогда не должна была выйти на поверхность…

Я был оглушен.

— Она убила его! Убила собственного ребенка! Я полагал, что она была безумна, но не до такой же степени!

Он возразил мне таким тоном, как будто мы обсуждали ход во время бриджа:

— Жорж, все–таки подумайте, и вы поймете: она пыталась его убить. Если бы она его убила, он не смог бы стать офицером.

Совершенно уже не владея собой, я закричал:

— Но она же хотела его убить!

— У многих женщин бывают моменты кратковременного помешательства. Припадки, когда им хочется убить своих близких. Вспомните легенду о Медее: в ней как раз рассказывается о ненависти, которую иногда испытывают к тем, кого любят.

— Избавьте меня от вашего пустословия, доктор. Я только что убедился, что моя мать была сумасшедшей убийцей, и мне решительно насрать на Медею вместе с Эдипом.

Ланцманн нахмурился:

— Послушайте, Жорж, но существует еще возможность, что вы присутствовали при сцене, которую неверно интерпретировали. При сцене, быть может, даже придуманной вами.

— Что вы этим хотите сказать?

— Жорж, вы пришли мне рассказывать истории про воскресшего брата, извлекли на свет божий погребенные воспоминания, и, право же, я не знаю, может, у вас потребность верить в этого брата? В немецкого шпиона или кого там еще…

Я чувствовал, как меня охватывает холодная ярость. Это не Ланцманн два дня назад толкнул человека в пустоту, а я, и это не Ланцманна безымянные убийцы, и Макс, и Фил, и Бенни пытались ликвидировать, а меня! Нет, он не способен меня понять. Здесь я был так же одинок, как с Мартой, как перед лицом всего мира. Одинок в своей собственной шкуре, а из–за Грегора одинок в шкуре другого человека!

— Мне надо идти.

— У вас еще пятнадцать минут…

— Дарю их вам. К черту, доктор, я скверно чувствую себя.

— Да, выглядите вы не блестяще. Скажите, вы помните свое пребывание в клинике после катастрофы?

— Смутно.

— А саму катастрофу?

Голову сверлила чудовищная боль.

— Нет, нет, нет, не помню!

Я вскочил, вытащил из кармана деньги, его гонорар, и положил на журнальный столик. Он остановил меня:

— Жорж, а вам не кажется, что непродолжительный отдых пошел бы вам на пользу?

— Какого рода отдых?

— Вы могли бы какое–то время полежать в клинике, там вам будет спокойно и ваши преследователи ничего не смогут вам сделать.

— Слушайте, я ведь не спятил с ума!

— Подумайте над этим предложением. При необходимости звоните мне. Там будет спокойно. И вы сможете… короче, подумайте, подумайте.

Он протянул мне руку, и я машинально пожал ее.

На улицу я вышел в полуотключке и только по виду укутанных прохожих понял, что холодно. Изо рта у меня шел пар, точь–в–точь как от машины, работающей на полную мощь. Ланцманн считает меня чокнутым. А что, если так оно и есть? Ну и что это меняет? Мне же не приснились все эти трупы вокруг меня. Даже если я сошел с ума, даже если неверно интерпретирую события, меня все равно преследуют, я чувствую себя загнанным зверем, мусора наступают мне на пятки; по–настоящему надо бы рвать когти, но я хочу знать!

Марта ждала меня. В камине горел огонь. На камчатную скатерть она водрузила канделябры с витыми свечами, дающими мягкий свет и источающими аромат, от которого мне стало лучше. Она подала мне бокал шампанского, и я залпом осушил его. Мне страшно хотелось пить. На Марте был черный кафтанчик с красной оторочкой, и она казалась тихой и безмятежной, как море после шторма. Как–никак это был праздничный вечер, я пошел надел смокинг и спустился вниз. В доме царил мир и покой, музыка Сати кружилась по комнате, как перекаты смеха.

Мы уселись за стол, обменявшись всего лишь несколькими словами, озабоченные тем, чтобы не погубить крохотный зародыш гармонии. Ломтики лосося в уксусе и оливковом масле были превосходны, и я сделал Марте комплимент. Мы старательно вели себя немножко чопорно, немножко церемонно, и это позволяло мне скрывать мои мрачные мысли.

Ледяное шампанское приятно освежило меня, и я стал понемножку расслабляться. Марте захотелось танцевать. Она поставила Штрауса, и мы вальсировали в отблесках огней, точно идиллическая пара из рекламы собачьих консервов; я старался во всем подыгрывать Марте. Вдруг она расстегнула кафтан. Я сидел на диване. Звучал роскошный голос Оум Калсум, я ел мусс с горьким шоколадом, а Марта, сбросив кафтан, стала полуголая танцевать. Она была пьяна. Голова у нее моталась из стороны в сторону, да и саму ее покачивало. Я подошел к Марте. Мне тоже хотелось одурманить себя. Забыться. Отделиться от этого кошмара, в который превратилась моя жизнь, хотя бы на несколько часов. В общем–то это был прекрасный вечер дня рождения. По сути, последний прекрасный вечер.

Одиннадцатый день — воскресенье, 18 марта

Первой моей мыслью, когда я проснулся, было: сегодня воскресенье и мне не нужно делать вид, будто я отправляюсь на службу в «СЕЛМКО». Само собой, подслушанный телефонный разговор свидетельствовал, что Марте известно: «СЕЛМКО» — всего лишь фальшивое прикрытие, так что я мог бы и не продолжать игру. Но я решил ничего не менять в своем поведении: я чувствовал себя в большей безопасности, если Зильберман и компания будут по–прежнему думать, будто я не знаю, что «они» знают.

Марта еще спала. Услышав, что я зашевелился, она проснулась и открыла глаза. Наши взгляды встретились. Я импульсивным движением погладил ее по щеке, о чем тут же пожалел: не хочу больше желать ее, не хочу ее любить. Я хочу ее ненавидеть и уже ненавижу! Она потянулась, как кошка, и зевнула. Я не удивился бы, если бы увидел, как она выпускает и убирает когти. Я сел.

— Как ты посмотришь на то, если мы совершим небольшую поездку?

— Куда?

— В один замок, который мне хочется посмотреть. Замок Клаузен.

— А это далеко?

— Поблизости от немецкой границы.

— Да? А почему тебе захотелось его посмотреть?

— Просто так. Ну что, едем?

— Если ты хочешь…

Прежде чем вылезти из постели, Марта еще раз зевнула; на лице у нее было написано полное безразличие, но я чувствовал, что она страшно раздражена. Ну естественно, овца и та не пойдет покорно на бойню, где ее зарежут.

Она вошла в ванную, когда я там был, критически посмотрела на свое отражение в зеркале:

— Господи, ну и лицо!

Я машинально бросил:

— Лицо как у всякой танцовщицы, что пляшет перед матросами.

Марта пожала плечами и спустилась в кухню сварить кофе. Воздух вибрировал от сдерживаемой агрессивности, но мы вели себя ровно и вежливо; то была та разновидность опасной вежливости, которая частенько предшествует самым чудовищным взрывам ярости. Я даже подумал: это лучший выход — уехать из дому, и даже неважно, посетим мы замок или нет.

В десять мы были готовы ехать. Я захлопнул дверцы нашей «Лады».

Погода была чудесная, на сей раз по–настоящему чудесная, на горизонте ни облачка. Как на заказ, воскресная. На Марте был ирландский зеленый шерстяной свитер, который очень шел к ее матовой коже. Она сидела прислонившись головой к боковому стеклу, далекая, отсутствующая. Я вел и все пережевывал в мозгу слова Ланцманна. Он считает меня сумасшедшим, это совершенно очевидно. Но, с другой стороны, я убежден, что у той таинственной пациентки, что приходила к Ланцманну, был голос Марты, и я узнал его. Неужели и он участник заговора? Подозрение впилось в меня, как стрела.

Ланцманна я знаю уже пять лет, с того нелепого майского дня 1985 года, когда я оказался на волосок от смерти. Я решил снова повидаться с ним, после того как мы объединились с Максом, Беном и Филом. Разумеется, я никогда ничего не рассказывал ему о своей противозаконной деятельности, и тем не менее это человек, который знает меня лучше, чем кто бы то ни было. То есть он мог дать наиболее полные сведения обо мне любой секретной службе. Если только они не пытаются использовать его без его ведома…

Глубоко вдохнув прохладный горный воздух, я решил хотя бы некоторое время не думать обо всем этом. Мы быстро ехали, ехали, следуя маршрутом, который я наметил по карте. В общем–то я ждал, что на подъезде к замку почувствую некоторую дурноту, а то и эту чертову головную боль, ан нет, ничего такого не произошло, и в двенадцать пятьдесят шесть передо мной явился замок Клаузен. Марта зашевелилась на своем сиденье. Все время, пока мы ехали, она была спокойна, делала вид, будто любуется пейзажами. У подножия холма я сбросил скорость и свернул на дорогу, ведущую к воротам.

— Ты уверен, что в замок пускают посетителей?

— Если верить путеводителю, там есть сторож, у которого надо попросить открыть.

Марта вздохнула, словно человек, утративший надежду воспрепятствовать тому, что должно произойти, и замкнулась в себе.

Я остановил «Ладу» перед массивными воротами из черного кованого железа. Подметенная аллея вела к главному зданию, квадратному строению с башенками, стрельчатыми арками, бойницами, потрясающему смешению архитектурных стилей разных веков. Наружу свешивалась отполированная цепь колокола, и я с силой дернул за нее. Странное ощущение возникло во мне. Что–то наподобие восторженного возбуждения. Показался старичок, он медленно брел по аллее. На нем был темно–синий фартук, на голове соломенная шляпа садовника, а на поясе висела огромная связка ключей. Буколическая картинка из давно минувших времен. Так и ждалось: вот сейчас прозвучит клаксон старинного «Дедион–Бутона» и увидишь бегущих девушек в белых муслиновых платьях. Воздух был напоен ароматом жимолости.

Старичок сторож наконец доплелся до ворот и уставился на нас. Не успел я и слова произнести, как он вдруг пронзительно вскрикнул, схватился руками за грудь и рухнул на землю. Он хватал ртом воздух, точно рыба, вытащенная из воды. И мы не могли ничем ему помочь: калитка заперта на ключ! Я в панике повернулся к Марте:

— Марта, у него приступ!

— Надо вызвать врача. Придется поехать в город… Вот что, поезжай, а я останусь тут на случай, если он придет в сознание. Только быстро!

Я вскочил в «Ладу» и покатил по петляющей по склону дороге. Найти врача в воскресенье дело не простое. Молодой врач, которого я буквально сорвал с партии в теннис, в конце концов согласился съездить, и я повез его в замок. Старик сторож пришел в себя: он хрипло дышал, лицо у него было синее, нос заострился. Он все так же прижимал руку к сердцу. Марте удалось добиться, чтобы он подсунул ключи под калитку, и теперь она сидела около него, поддерживая голову. Врач быстро его осмотрел и покачал головой с тем особенным выражением лица, которое обычно сопутствует установлению факта скорой и неизбежной смерти. Этакая смесь безнадежности, горечи и злости.

— Надо вызывать «скорую помощь»…

— В замке должен быть телефон.

Мы почти бегом устремились по аллее. К счастью, старик оставил входную дверь незапертой. Следом за врачом я ворвался в огромный холл с до блеска натертым паркетным полом, залитый желтоватым светом, что струился сквозь застекленную крышу. Обставлен он был футуристической мебелью, помесью современного итальянского дизайна с наиболее оригинальными разработками тридцатых годов. Врач обернулся ко мне:

— Вы тут видите телефон? Он вот–вот отдаст Богу душу!

— В кабинете, направо.

Обитая черной кожей дверь вела в просторный кабинет, украшенный десятками фотографий. На большом квадратном столе — стеклянная столешница, которую поддерживают четыре льва черного дерева, — стоял ультрасовременный телефонный аппарат.

Врач ринулся к нему и лихорадочно набрал номер. Я слышал его разговор, но, по правде сказать, не слышал ни единого слова. Я рассматривал снимки, которые покрывали все стены. На всех на них без исключения были запечатлены военные или исторические события времен Второй мировой войны. Сожжение книг в Берлине. Разбитые витрины еврейских магазинов. Люди с желтыми звездами, которых избивают или тащат по улицам. Люди в лохмотьях, худющие, изможденные, на аппельплаце концлагеря…

Отличные увеличения, прекрасные паспарту. Некоторые фотографии казались почти банальными, поскольку неоднократно появлялись и в журналах, и на телевидении. Но были и другие, страшные, которые просто невозможно было смотреть, запретные для печати, доступные только исследователям или тем, кто их сделал. Зверские казни скелетоподобных мужчин и женщин, бульдозеры, сдвигающие горы трупов, медицинские эксперименты, проводимые на заключенных, чьи безумные взгляды уловил объектив фотоаппарата. Я отвернулся, потрясенный до глубины души, но, куда бы я ни бросил взор, всюду было одно и то же. И везде сановники Третьего Рейха в парадных мундирах. Вытянувшиеся во фронт, улыбающиеся в объектив военные в полевой форме, с застывшими глазами, в которых сквозит одержимость. Настоящий музей ужасов, преследующий тебя безнадежными взглядами, в которых уже нет даже страдания и вообще ничего человеческого. Мне захотелось закрыть лицо. Только бы не видеть. Не видеть мясницкие крючья, на которых под подбородок подвешены люди, топоры, отрубающие живые ноги… Кому могло прийти в голову увесить свой кабинет подобными снимками?

Врач закончил разговор. Быстро, с отвращением обвел взглядом стены:

— Господи, что за страсти?! Ну ладно, они высылают машину «скорой помощи», я возвращаюсь туда.

Я молча кивнул, загипнотизированный фотографиями, что окружали меня, — точь–в–точь как мышь, попавшая в змеиное кубло. На столе стояла фотография мужчины сурового вида. Седые, коротко стриженные волосы, подчеркивающие квадратность лица, нос с горбинкой, глубоко посаженные орлиные глаза — одним словом, карикатура на прусского аристократа. Глаза, а также линия бровей и скул показались мне поразительно знакомыми. И полный, четко очерченный рот, приоткрывший в иронической полуулыбке зубы. Я знал, кто этот человек. Лукас фон Клаузен. Знал так же бесспорно, как чувствовал биение своего сердца.

Послышались шаги, кто–то шел по коридору с черно–белым каменным полом. Но они долетали до меня смутно, как бы издалека. Я смотрел на телефонный аппарат. Телефон! Это было как озарение. Откуда я мог знать, где находится телефон? Я же здесь никогда не бывал! Охваченный паникой, я повернулся к двери. В нее было вставлено венецианское зеркало, и я увидел свое отражение. Сорокадвухлетний мужчина с короткой прической, в старых черных вельветовых брюках, сером свитере с круглым воротом… Эти глаза, эти брови, эти скулы — я понял, где я их видел. Это же мои!

Я бросился к портрету старого Лукаса. Да, никаких сомнений. Итак, если надпись, которая была на найденном Грегоре, не лжет, Лукас фон Клаузен, эта старая нацистская сволочь, был нашим отцом — отцом, о котором я до сих пор не знал, кто он, откуда. Я разрывался между двумя чувствами — отвращением при мысли о подобном происхождении и возбуждением от открытия. В голове у меня что–то дрожало, словно она хотела дать мне какой–то сигнал, который я, к сожалению, не способен был расшифровать. Все это имело определенный смысл, сейчас я был в этом совершенно уверен. Шаги достигли двери, и в тот момент, когда я осознал, что это вовсе не шаги Марты, и круто повернулся, что–то обрушилось мне на голову.

От удара я рухнул на колени. Меня ударили снова, но я свернулся, сгруппировался, и удар попал по плечу, и из него по всему телу рванула волна боли. Явно дубинка. Я увидел коричневые брюки, широченную, как лопата, лапищу, действительно сжимающую тяжелую дубинку. Я собрался с силами и резко выбросил обе ноги, целясь в пах напавшему. Он не сумел увернуться и упал на стол, сшибив в падении телефонный аппарат. Я, тяжело дыша, поднялся, но он уже снова бросился на меня. На голове у него был темно–синий шерстяной капюшон, и я видел только его глаза — блекло–голубые, в которых горела холодная злоба. Дубинка взметнулась, как разъяренная змея, я отпрыгнул в сторону, но он все–таки приласкал меня по ребрам. Дыхание у меня перехватило, и я прислонился к стене.

А он не промолвил ни слова. Молча наблюдал за мной, готовый к атаке, полный решимости разможжить мне череп. Судя по его росту и сложению, я готов был поклясться, что это Грубер. И никаких звуков снаружи. Где «скорая помощь»? Только я подумал об этом, раздалась сирена. Приехали. А Марта? Куда подевалась Марта? Этот гад бросился на меня, крутя дубинкой. Я кое–как парировал удары левым предплечьем, и, ей–Богу, не понимаю, как у меня остались целы кости. Дубинка, налитая свинцом! Я стремительно выбросил правую руку, схватил его за яйца и со всей силой сжал. Взвыв, он согнулся пополам, а я левой рукой нанес ему резкий удар по рту. У меня было ощущение, что зубы у него хрястнули; на капюшоне появилась кровь. Рот, глаза, яйца — самые уязвимые места у мужчины, неважно, карлик он или великан. Озверев от ярости, он обрушил на меня целый град ударов. Мне оставался единственный выход. Собрав все силы, я перепрыгнул через стол и, вдребезги разбив стеклянную дверь, оказался на куртине гортензий, весь в мелких порезах от осколков. Человек в капюшоне тоже выскочил из кабинета.

Я поднялся на ноги и бросился бежать, весь нашпигованный с головы до ног мелкими крупицами стекла.

Я ворвался в кипарисовую аллею, вихрем промчался мимо пруда, вдоль берегов которого росли кувшинки; дыхание у меня прерывалось, в горле, казалось, застрял горячий уголь.

А тот в капюшоне гнался за мной, и я прямо чувствовал, как он исходит слюной при мысли, что еще немного и превратит меня в кровавое месиво. В руке у него появился какой–то черный предмет. На секунду он остановился, чтобы что–то надеть на этот предмет, и я вмиг сообразил: глушитель на кольт «питон». Да, игра в бирюльки кончилась. При виде «скорой помощи» с распахнутыми дверцами, похоже, он немножко растерялся. Я же воспользовался этим, чтобы сделать хороший спринтерский рывок к воротам. Старик все так же лежал на земле. Но Марты не было видно. И врача тоже.

Я несся как сумасшедший, зигзагами, хватая ртом воздух. Я должен добежать до ворот! И я уже почти добежал, когда удар в плечо швырнул меня наземь. Ах гад! Подстрелил–таки! Вторая пуля впилась в дорожку у самой моей головы, разбросав гравий. Я чувствовал, как по руке у меня течет кровь. Но все–таки я встал, хоть ноги у меня дрожали. Два санитара с белыми масками на лицах устремились ко мне. Колени у меня вдруг подогнулись, и я упал им на руки.

— Он… вооружен… Осторожней…

Ни слова мне не ответив, они быстро затащили меня в «скорую помощь». Краешком глаза я видел застывшее тело старика сторожа, его неподвижный, устремленный в небо взгляд. Он был мертв. Я глянул назад: аллея, ведущая к замку, пуста. Ни следа сумасшедшего в капюшоне. Только порхают бабочки да веет легкий, приятный ветерок. И однако же я получил пулю в плечо и истекал кровью. Я попытался ощупать рану, но санитар, тот, что повыше, велел мне не двигаться и привязал ремнем к носилкам. Второй сделал укол.

Я хотел им сказать, что надо забрать тело старика, что моя жена исчезла, что меня хотели убить, но слова лопались у меня на губах, как мыльные пузыри. Во всем теле была слабость, санитар казался страшно далеким. Каждое движение стоило мне чудовищного усилия.

Заработал мотор. Но это был не мотор «скорой помощи». Я медленно повернул голову. И увидел в окно отъезжающую машину. Каштановый «форд». Я узнал водителя. Это был тот самый человек в плаще, которого я видел в Брюсселе несколько световых лет назад, сперва в метро, а потом в аэропорту. Может, у меня галлюцинации? Я поискал взглядом санитара и вдруг обнаружил, что на соседних носилках кто–то лежит. Я напряг зрение, чтобы разглядеть, кто это, и в конце концов мне удалось различить сквозь тьму лицо лежащего. Я хотел закричать, но у меня ничего не получилось.

На меня глазами цвета соломы смотрел тот молодой врач, горло у него было перерезано от уха до уха.

В эту секунду наша «скорая помощь» резко рванула с места, и мы поехали вниз с холма. На каждом повороте голова мертвеца, моталась на белой простыне, и у меня возникло жуткое чувство, что она вот–вот оторвется и подкатится ко мне. Я тщетно пытался вырваться из связывающих меня ремней. Взвыла сирена. Полиция? Наша машина затормозила. Рядом с нами остановилась вторая «скорая помощь», я видел синий крест на ее кузове. В горле была чудовищная сухость, губы распухли и онемели. Я чувствовал, как сознание затягивается мраком. Они мне вкатили наркотик.

Мужской голос с сильным швейцарским акцентом:

— Вы не из Клаузена едете?

— Оттуда. Ложный вызов.

— Ничего не понимаю. Нас вызвали, сказали: сердечный приступ.

— Нас тоже, но там никого нет.

— Что за дурацкие шутки!

Их голоса долетали до меня искаженными, с опозданием. Я должен поговорить с этими людьми: пусть они меня освободят. Я рванулся, но не мог шевельнуться: ремни сжимали мне грудь. Плечо горело огнем. Попытался позвать — не получилось.

— Ну привет! Буржуазия нас ждет!

— Пока!

Моя последняя надежда на спасение спокойно поехала вкушать воскресное фондю.

Мы тоже тронулись. Куда они меня везут? От тряски волны боли расходились по всему телу. Я попался в ловушку. Из–за меня погиб ни в чем не повинный молодой врач. От этой мысли рот у меня наполнился горечью, и я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, в глаза мне ударил солнечный свет. Я попытался защититься от него, но не смог даже шевельнуть руками. От нелепой мысли, что их ампутировали, меня охватила паника. Но наконец я догадался пошевелить пальцами и обнаружил их на обычном месте. Я просто–напросто связан. Постепенно привыкнув к свету, я осмотрелся. Увы, меня пробудило не жаркое пляжное солнце на мальдивском пляже, а безжалостный свет галогенной лампы прямо над головой. Вокруг обитые стены. Никаких окон, одни обитые стены… Меня охватил страх. Я приподнял голову, чтобы взглянуть на себя. Я был упакован в смирительную рубашку веселенького ярко–розового цвета, выбранного, видимо, для подобного рода одеяний в результате многоречивого семинара по проблеме лечебного воздействия приятных для глаза расцветок.

Что это, галлюцинация, вызванная наркотиком, или я действительно заперт в палате психиатрической лечебницы? Во рту горечь, но голова совершенно ясная. Да, никакого сомнения, таинственные спасители упрятали меня в психушку. Меня встревожило какое–то гудение, и, обшарив комнату взглядом, я очень скоро обнаружил прикрытый от света лампы темный глаз видеокамеры, установленной прямо надо мной.

Я уставился в камеру и попытался заговорить, но с моих губ срывались какие–то нечленораздельные звуки. Изо рта на шею вытекла струйка слюны. Я хотел сплюнуть, но не мог наклониться. К тому же я чувствовал резь в переполненном мочевом пузыре. Я снова попытался заговорить, и через несколько секунд мне все–таки удалось произнести скрежещущим голосом, который драл мне горло:

— Я хочу поссать…

Ничего не произошло. Джеймс Бонд не явился, чтобы спасти меня, Марта тоже не возникла у моего ложа в шапочке медсестры.

Я уж было подумал, что придется опорожнить мочевой пузырь под себя, но тут часть обитой стены откатилась в сторону, открыв проем, в котором показался незнакомый санитар в белой маске, скрывающей лицо. В руке он держал утку. Я прохрипел ему с насмешливой гримасой:

— Вы страшно любезны…

С безучастным видом он подставил мне утку и подождал, пока я опорожнюсь. После чего удалился.

Неплохо начинается… Обслуга безупречная, но несколько холодноватая. А может, я переправлен прямиком в ГУЛАГ? Нет, гулагов больше не существует. Или в какое–нибудь тайное подразделение ЦРУ? В один из их центров, в которых проводят допросы и производят промывание мозгов и о которых сочинено столько дешевых романчиков… Очень даже может быть, если меня считают молодым блестящим агентом Восточной Германии. Но и Восточной Германии больше нет. В конце концов, в моем положении есть одно преимущество: ни Макс, ни комиссар Маленуа не полезут сюда разыскивать меня. А отрицательный аспект состоит в том, что меня, похоже, похитила банда, соперничающая с бандой Зильбермана — Грубера. Убивать они меня не собираются, и вот это–то больше всего пугало меня. От меня чего–то хотят, чего–то, о чем я не имею ни малейшего представления, и уж явно постараются вырвать эти неизвестные мне сведения всеми возможными способами, главным образом крайне неприятными…

Я размышлял о своем пробеге по аллее замкового парка, о Марте, которая растворилась в воздухе, бросив меня убийцам, и тут обитая стена вновь отъехала в сторону. Тот же самый санитар принес поднос со стаканом воды, таблетками и какой–то кашей. Поставив поднос на пол, он вытащил из кармана резиновую воронку и вставил мне ее в рот, предварительно зажав двумя пальцами нос, чтобы заставить меня разжать зубы. После этого он стал заливать в воронку кашу, и я вынужден был глотать ее, чтобы не подавиться. Накормив меня таким прагматическим, но не слишком сентиментальным способом, он влил в меня стакан воды вместе с двумя таблетками, извлек воронку и сделал укол.

И я опять отключился. Мне казалось, что мне что–то говорят. Но я не мог ответить. Мимо меня проскользнула Марта, крича: «Берегись! Берегись!», — но Грубер своей могучей лапищей оторвал ее от меня и стал безжалостно меня избивать. Надо мною склонилось дружественное лицо: улыбка доктора Ланцманна, но глаза — то были глаза безжалостного, голодного хищника. Он хотел пожрать мой мозг. Я вопил: «Нет! Нет!» — и вдруг оказался в самолете высоко за облаками. Я парил среди безмолвия. Безмолвие.

Не знаю, сколько времени пробыл я в таком полубессознательном состоянии, перемежающемся чудовищными, мучительными видениями, в которых были кровь, кровь и злоба. В какой–то момент передо мной возник образ моего отца, чудовища, изверга, который тем не менее, вне всяких сомнений, был моим отцом; он стоял, вперив в меня безумный взгляд, и я видел его так резко и отчетливо, что мгновенно проснулся.

Лампа не горела. Тьма чернильная. Еще не вырвавшись из кошмара, я поднял, защищаясь, руки и с удивлением обнаружил, что они действительно у меня над головой. На мне больше не было этой веселенькой смирительной рубашки. Что случилось? Я напряг слух, но не уловил ни единого звука. Видно, комната очень хорошо звукоизолирована, меня окружало молчание. Но в любом случае я должен воспользоваться этой неожиданной темнотой, потому что, какова бы ни была ее причина, мои тюремщики не замедлят вернуться.

Я встал, голова закружилась, и мне пришлось ухватиться за свое ложе, чтобы не упасть. Медленно поводя рукой вокруг, я наткнулся на столик на колесиках, на котором что–то лежало. О, больничный столик! Сильный запах дезинфекции укрепил меня в моем предположении. Вот почему я не в смирительной рубашке. Они собрались оказать мне помощь, в которой я несомненно нуждаюсь, чему подтверждение стреляющая боль в плече.

Значит, они не собираются убивать меня — приговоренному к смерти нет смысла оказывать медицинскую помощь. Но многие малопочтенные произведения, относящиеся, скорей, к разряду чтива, научили меня, что есть множество вещей стократ хуже смерти. Осторожно продолжая разведку, я нащупал хирургические ножницы. Воспользовавшись своим ложем как исходным пунктом, я добрался до стены, в которой открывался проход для санитара. Тщательно ощупал ее, но в полной темноте мне не удалось найти механизм, открывающий дверь, если только таковой находился внутри, что крайне сомнительно. Я присел на корточки у стены и стал ждать.

Ожидание было недолгим. Не прошло и минуты, после того как я сел в дозор, за перегородкой послышались торопливые шаги, дверь откатилась, и луч электрического фонарика прошелся по комнате. Времени раздумывать у меня не было; я всем своим весом устремился вперед и вверх, нанеся вошедшему короткий удар острием ножниц. И почувствовал, как их лезвия входят в тело; раздался хриплый крик, который я постарался заглушить, наудачу ударив кулаком: крик позволил мне определить, где у него голова. Он медленно оседал. По руке у меня текла горячая липкая жидкость.

Фонарик покатился по полу, потом остановился; луч света был направлен на нас. Это оказался мой санитар. Ножницы глубоко вонзились ему в грудь сантиметрах в десяти от сердца, и на обитый пол струилась кровь. Дышал он с трудом, глаза у него были широко открыты. Стараясь не смотреть, я снял с него халат, шапочку и маску. А когда снял маску, то глазам своим не поверил: передо мной было лицо человека из каштанового «форда». Но похоже, наши встречи на этом закончились. Я пощупал у него пульс, на шее. Пульс был немножко, может, учащенный, но был. Будем надеяться, что его скоро обнаружат. Возможно, он не желал мне зла, а я, возможно, только что совершил убийство. Ну что ж, одним больше. Меня превратили в преследуемого, загнанного зверя, и горе тому, кто встанет мне поперек пути.

Я поднял фонарик, надел на лицо маску и выскочил вон из комнаты. Плечо страшно болело, я едва держался на ногах. Оказался я в длинном коридоре с двумя рядами дверей, ведущих, вероятней всего, в палаты наподобие моей. Что это? Психиатрическая лечебница? Или центр пыток? До меня долетали раздраженные, нервные голоса:

— Черт, когда же, наконец, его исправят?

— А где Деде? Куда он делся?

— Пошел поглядеть, как там новенький.

— Ох зададут нам головомойку!

— А при чем тут мы? Мы, что ли, испортили этот сраный генератор?

Ага, авария. Произошла авария. Я поднялся по лестнице, покрытой блекло–зеленым линолеумом и оказался в холле. Там без толку и ладу суетились люди, прочерчивая темноту лучами фонариков. Я замер. Порыв холодного воздуха коснулся моего лица. Кто–то оставил открытой дверь! Я направился к выходу, держа перед собой фонарик. Меня, видимо, принимали за Деде, никто мне не сказал ни слова. Они все были заняты исправлением чего–то, что сломалось. Я добрался до двери, погасил фонарик и выскользнул наружу.

Я оказался в просторном парке с вековыми деревьями, но, увы, у меня не было досуга любоваться пейзажем. Буря разошлась вовсю. Лило как из ведра; с шумом низвергались потоки воды, срывая листву; порывы ветра прорывались сквозь ветви дубов, раскачивали верхушки кипарисов. Исключительной силы гроза, видимо, прервала подачу электричества, а свой автономный генератор они не могли запустить. Благодаря этому заурядному техническому происшествию я оказался на свободе, Деде — между жизнью и смертью, но в общей системе миропорядка это имело значения ничуть не больше, чем если бы сдвинулись с места две песчинки.

Чувствуя боль во всем теле, я под вой ветра продирался сквозь струи дождя. Мне было холодно, болела голова. В ране пульсировала кровь, причиняя мне острую боль. На секунду я остановился под деревом, чтобы перевести дыхание. Потоки воды стекали по халату санитара, леденя мне тело, но заодно смывали с него кровь. В дверях здания заплясали фонарики, их лучи были направлены в парк, по которому я пробирался.

Слышались голоса, кричащие что–то нечленораздельное, тонущее в шуме грозы. Но я понял: объявлена тревога. Спокойная жизнь кончилась!

Согнувшись, я побежал, шлепая по грязи, которой покрыты были аллеи, а за спиной у меня лучи фонариков обшаривали ночь. Сердце у меня готово было выпрыгнуть из груди, во рту было сухо; сухость и противный горький вкус — последствие наркотиков, которыми меня пичкали; к тому же я трясся от холода. Наконец я добрался до ограды и высоченных ворот, которые перекрывали вход на территорию лечебницы. Собрав последние силы, я забрался на шероховатую, бугорчатую ветвь ближнего к ограде дуба. В том состоянии, в каком я находился, и речи не было, чтобы перебраться через ворота или через стену. Несмотря на холод, я исходил кислым потом, который смешивался с дождем, давая мне полное ощущение, будто я погибаю во время боя в болотах. Сквозь шум бури прорвался звук подъезжающей машины. Темно–синий «эспас» затормозил перед воротами, из него вылез санитар со связкой ключей в руке и длинным фонарем, которым он светил прямо перед собой.

Я мигом смекнул: из–за аварии электрическая система управления воротами не работает. Это был мой шанс. Едва он отошел от машины, я соскользнул по стволу дуба. Бесшумно прополз по мокрой траве, прокрался вдоль кузова машины и через широко распахнутую дверцу скользнул на место водителя. А водитель, рыжий верзила с физиономией тренера из летнего бойскаутского лагеря, чертыхался, открывая замок под проливным дождем. Добрейшая душа, он не выключил мотор, поставив его на нейтралку! Скрючившись на сиденье, головой на уровне баранки, я перевел рычаг скоростей на первую. Рыжему наконец удалось распахнуть тяжелые створки; что–то бурча, он толкнул их, чтобы распахнуть шире.

— Ну что? — донесся откуда–то сзади голос.

— Уже еду! Если ты думаешь, что это просто, то зря. Ну да в любом случае далеко уйти он не мог, — крикнул в ответ рыжий.

Он повернулся ко мне, а я на полную катушку выжал педаль газа. Машина рванулась вперед, и рыжий отпрыгнул в сторону, завалившись в ровно подстриженные кусты; вид у него был растерянный и недоверчивый, какой только и может быть у человека, который видит, что его намерена задавить машина без шофера. Я выпрямился — в самое время, чтобы не врезаться в стену, и укатил в беспросветную ночь. Взглянув в зеркало заднего вида, я увидел, что рыжий отчаянно машет руками посреди аллеи и вскоре к нему присоединились еще несколько белых силуэтов.

Дорога вилась по холмам. Я вел одной рукой и ехал с максимально возможной скоростью на пределе видимости. В свете фар показался придорожный щит–указатель, и теперь я уже знал, куда меня запрятали. В клинику Ланцманна. Но, по правде сказать, меня это ничуть не удивило. С минуту я раздумывал, а не завернуть ли к нему домой, но потом решил, что там у него уже, наверное, собран комитет для встречи. Мне надо ехать туда, где меня никто не ждет — ни Ланцманн, ни Зильберман, ни… Я взял направление к немецкой границе. Если я хочу что–то понять, я должен отыскать следы своего брата.

Двенадцатый день — понедельник, 19 марта

Я устал. Чудовищно устал. Буря утихла, сменившись частым, монотонным дождем. Часы на приборном щитке показывали час десять, надо думать, понедельника. Если только я не пробыл без сознания несколько дней. Голова пухла от мыслей. Но думать я был не способен и потому сконцентрировался на дороге. Они, конечно, бросятся в погоню. Но я не могу позволить, чтобы они меня схватили. Веки у меня пекло, я страшно боялся уснуть. Я опустил стекло, надеясь, что ледяной воздух и струи дождя взбодрят меня, заставят бодрствовать.

Вцепившись в руль и стиснув зубы, я принуждал себя думать лишь о том, что будет через четверть часа, не больше, потом еще через четверть часа, потом еще, так что будущее мое ограничивалось пятнадцатью минутами, затем следующими — словом, складывалось из коротеньких пятнадцатиминутных отрезков…

Я проснулся как от толчка. Глаза у меня были закрыты, я на секунду задремал. Видимо, инстинктивно я сбросил скорость, и машина на повороте дороги медленно въехала прямиком в поле. Я крутанул руль, затормозил и заглушил двигатель. Тишина благотворно подействовала на меня. Поднималась заря. Дождь прекратился. В кабине было сыро и воняло псиной. От меня тоже воняло, я был в грязи и в крови, и мне бы очень не помешало принять душ.

В плече стреляло резкой, рвущей болью, как будто в него беспрестанно вонзали кинжал. Я неловко ощупал рану, закрытую толстой повязкой. Отсутствие свежей крови на бинте позволяло надеяться, что она не вскрылась.

Осмотревшись вокруг, я увидел густую купу деревьев, включил двигатель и медленно поехал к ним. Поставив машину так, чтобы ее было не видно с дороги, я вышел. Ледяной воздух раннего утра обжег мне лицо и горло. Мое тело сотрясала дрожь, точно машину, работающую в режиме перегрузки, и тут–то я по–настоящему осознал, что на мне только белый халат и полотняные штаны санитара. Для студеного мартовского рассвета явно мало.

Я снова забрался в кабину, меня трясло, и я беспрерывно чихал. Тело горело, у меня была температура. Мне нужен отдых, нужно тепло. Зубы у меня стучали. Стоя на четвереньках, я вяло и неуверенно принялся обшаривать машину и обнаружил старый пластиковый чехол, весь испачканный в смазке. Он показался мне чудовищно тяжелым. Я догадался заблокировать двери и улегся сзади на полу, завернувшись в чехол. Несмотря на терзавший меня холод и неотвязные, но безответные вопросы, я почти в тот же миг заснул тяжелым, свинцовым сном.

Мы с Мартой занимались любовью. Я самозабвенно исходил потом, прижавшись к ее скользкому телу, впившись губами в ее жаркое плечо. Но Марта была какая–то непривычная… чуждая, отсутствующая, как… как пластиковая кукла, да, пластиковая кукла с мертвыми глазами. Я отчаянно встряхнул ее, крича: «Марта, ты меня слышишь? Марта!» — и проснулся, закутанный в пластик, в поту — мокрый хоть выжимай; луч солнца, проникший сквозь стекло, припекал мне лицо. Может, весна наконец–то решилась доказать, что она не зыбкая мечта, а действительно наступила… Я кое–как выбрался из пластикового кокона и глянул на часы на приборном щитке. Времени девять сорок три, я в краденой машине, без документов, без денег, без одежды. А главное, ничегошеньки не понимаю. О такой добыче полиция может только мечтать. Надо взглянуть в глаза реальности: моя карьера подошла к концу, и, как метеорит, сошедший с орбиты, я вот–вот приземлюсь в тюрьме. Правда, если только мне не влепят пулю между глаз и тем самым не прекратят мои страдания.

Я встряхнул головой и перебрался вперед. В перчаточном ящике лежали изрядно потертые на сгибах карты автодорог, пакетик с таблетками от ангины, темные очки, пара меховых перчаток, табличка с надписью «врач» и изображением кадуцея, которую ставят на ветровом стекле, и документы на машину. Как я и подозревал, она принадлежит АО «Голубятня»; так называется клиника этого суки Ланцманна.

Я бросил в рот пригоршню таблеток, но проглотил их с болью: так пересохло у меня горло. Надо попить. Я вышел в поле, сандалии санитара, в которые я был обут, увязали в перенасыщенной влагой земле. Воды! На дороге стояли лужи, и я, опустившись на четвереньки, долго лакал, как зверь, мутную воду. Я испытывал потребность в воде — в воде больше, чем в чем бы то ни было. А когда наконец поднялся, то чувствовал себя гораздо лучше. Пот на теле высох и превратился в какую–то леденящую пленку. Возвращаясь к машине, я обнаружил на ее боках надпись голубыми буквами: «Клиника «Голубятня»». Отличный опознавательный знак.

Без особой надежды я снова обшарил машину; это было мучительно, потому что все мышцы тела у меня болели, и обнаружил только мигалку да пустую канистру для бензина. Я не видел никаких возможностей перебраться через границу, разве что водрузить на голову мигалку и попытаться выдать себя за инопланетянина. Проглотив вторую пригоршню таблеток, я принялся изучать карту. Найдя последнюю деревушку, которую я запомнил, я определил, что нахожусь у самой границы. Из–за температуры у меня было ощущение, что движения мои какие–то замедленные, и вот так медлительно я установил на крышу мигалку, сложил карту, включил двигатель и выехал на дорогу.

Я прождал добрых четверть часа, прежде чем увидел медленно едущий серый, заляпанный грязью «фольксваген». Водитель, человек лет пятидесяти, с обветренным, загорелым лицом и висячими усами, затормозил и уставился на меня. Я стоял рядом с машиной в своем медицинском облачении, держа в руках канистру, пытаясь придать лицу нормальное, приветливое выражение. Размахивая канистрой, я пошел к «фольксвагену». Водитель хмуро смотрел на меня. Я только молил Бога, чтобы халат мой не оказался слишком уж измазан грязью и кровью и чтобы по лицу у меня не катились струйки пота, придающие мне вид опасного психа.

Но то ли водитель был по натуре доверчив, то ли никогда не смотрел фильмов ужасов, но он опустил стекло. Этого мне только и нужно было. Правой рукой я сграбастал его за ворот, левой открыл дверцу и выволок его из машины; при этом у меня было ощущение, будто плечо разламывается от боли.

Смертельно перепуганный, он разинул рот, точно вытащенная из воды рыба. Я повернул его спиной, швырнул на капот, с силой завернул руку. Он был ниже меня сантиметров на пятнадцать и легче самое малое килограммов на десять, так что я чувствовал себя кровожадным извергом. Я попытался поговорить с ним разумно:

— Не бойтесь, я не сделаю вам ничего плохого, мне нужна только ваша одежда.

— Моя одежда?

Он с трудом выдавил эти слова.

Я кивнул и снял с него куртку. Оцепенев, он не сопротивлялся и только переводил встревоженный взгляд с надписи «Клиника» на боку «рено» на мое искаженное лицо буйно помешанного. Я расстегнул ему рубашку, и он, желая быстрее покончить, сам стащил с себя брюки. Трясясь от холода, он стоял на дороге в одних белых слипах. Я снял с себя халат и подал ему. Он с величайшим отвращением воззрился на него и сунул, как и получил, комом под мышку. А я закончил одеваться, сел, провожаемый его несчастным взглядом, в его машину и включил стартер.

— Я все сохраню, обещаю вам, и все ваши вещи вам будут возвращены, — крикнул я, отъезжая.

Но я видел: верит он моему обещанию ничуть не больше, чем я сам.

Вдруг он показал мне кулак и побежал к «рено». Дверца–то «рено» была открыта, но ключи лежали у меня в кармане. Я прибавил скорость и устроился поудобнее, чувствуя, как меня охватывает тепло от его меховой куртки и рубашки из шотландской шерсти, которая оказалась мне маловата и растянулась у меня на теле. Малы оказались и его резиновые сапоги, пальцы у меня в них были поджаты. А брюки вообще не удалось застегнуть, и они держались только на ремне. Мне было безумно мерзко, оттого что пришлось ограбить этого беззащитного человека, оттого что я превратился в настоящего загнанного зверя, способного на все. Мерзко, оттого что вляпался в такое дерьмо, но другого способа выбраться из него у меня не было.

Вскоре показался пропускной пункт на немецкой границе. Я застегнул куртку, проверил, в порядке ли документы хозяина машины, столяра по профессии, если судить по тому, что находилось в кабине. По идее, он не успел еще поднять тревогу: в этот ранний час на боковой дороге, где он имел несчастье встретить меня, проезжающих мало. К шлагбауму я подъехал на малом ходу с невозмутимой физиономией. Мусор, замурованный у себя в каземате, сделал мне нетерпеливый жест «проезжай». Если они и получили какие–либо наводки, то только насчет «рено–эспас». По другую сторону границы немецкий таможенник даже не взглянул на меня, он впялился в экран маленького телевизора, передающего подробности авиационной катастрофы. Я прополз мимо него со скоростью пешехода, после чего поддал газу. Пронесло…

В бумажнике столяра лежали деньги, почти пятьсот швейцарских франков, кредитная карточка и чудесные туристские чеки. Явно этот симпатяга собирался кутнуть по ту сторону границы. Небольшая, весьма потрепанная рекламная афишка, восхваляющая достоинства института массажа с многообещающим названием «Полный релакс» и снабженная примечанием «сохранение тайны гарантируется», только подтвердила мое предположение.

Верный своим привычкам, я остановился на паркинге первого встреченного супермаркета и отправился за покупками.

На сей раз я выбрал обмундировку поудобнее: джинсы, джинсовую куртку на меху, серый свитер с круглым воротом, носки и черные кроссовки. Полдюжины бутылок воды, аспирин, перевязочные средства, дезинфицирующие вещества, карта дорог, чипсы, апельсины и шоколад довершили мои приобретения, которые я уложил в черную спортивную сумку. Расплатился я с помощью кредитной карточки, о краже которой, я надеялся, сообщение еще не пришло.

Выйдя из супермаркета, я долго пил из горлышка, опорожнив залпом почти половину бутылки. Забросив покупки в машину, я решил найти местечко, где можно было бы помыться, сменить повязку и поспать. Но сперва надо было сменить машину. Я завернул в банк, чтобы обменять чеки, а также швейцарские франки. Игра, конечно, была рискованная, но я надеялся, что симпатяга столяр все еще торчит на глухой дороге. Белобрысый служащий самозабвенно ковырялся в носу и лишь мельком взглянул на паспорт, который я ему протянул. Я воспользовался этим, чтобы узнать, что сейчас я прозываюсь Акселем Винером, родившимся 14 октября 1936 года в Бернском кантоне, и по профессии являюсь реставратором мебели. Совершенно не удивленный разницей в возрасте между Винером и мной, блондинчик озабоченно просмотрел чеки, подал мне пачку купюр и вновь углубился в исследование содержимого своего носа. Да, я пришел в удачный момент.

Следующую остановку я сделал у Херца. Там я взял напрокат скромный серый «гольф», благородно расплатился по краденой кредитной карточке и вернулся к «фольксвагену». Перетащил свои вещички в «гольф» и порулил искать гостиницу.

За рулем я жадно пожирал апельсины и шоколад. Плечо жутко болело, боль отдавалась по всей спине. У меня было ощущение, будто я оброс коркой грязи, и к тому же обливался болезненным потом. Видно, температура до сих пор не спала. Кое–как я проехал около пятидесяти километров. Наконец увидел гостиницу и с облегчением затормозил около нее. Меня встретила пышная и улыбчивая пожилая дама и провела в небольшой номер, выдержанный в деревенском стиле, за который я уплатил авансом, предупредив, чтобы меня не тревожили ни под каким предлогом. Я смотрел на кровать, накрытую розовой периной, такими глазами, какими мультипликационный волк смотрит на сдобную герл. Душ подождет. Единственно, на что я сейчас был способен, это повалиться на постель и закрыть глаза.

Тринадцатый день — вторник, 20 марта

Проснулся я в темноте. Светящийся циферблат моих часов показывал пять ноль две. Заснул я вчера в четырнадцать двадцать пять, то есть проспал почти пятнадцать часов. Где–то неподалеку пропел петух. Я встал и прошел в душ. Все тело ломило, но головной боли не было, и чувствовал я себя получше. С трудом я стащил с себя одежду, отодрал окровавленную и засаленную повязку, которая «защищала» рану. Она дергала и болела, но, похоже, не открылась.

Я встал под душ; горячая вода текла по шее, по телу, и я наслаждался. Я долго так стоял, глядя, как мощные струи сдирают с меня грязь, и физически чувствовал, как возрождаюсь, оживаю под потоками воды, стекающими по телу. Вдруг я представил себе обнаженную Марту, стоящую со мной под душем, и тут же резко закрыл краны. Ни о какой Марте я не должен думать. По крайней мере, не сейчас.

Вытирался я с осторожностью и все же несколько раз сморщился от боли. Я с удовлетворением установил, что у меня чуть отросла щетина, изрядно изменив мой облик. Потом я, как сумел, наложил повязку, надел чистую одежду, перекусил, попил и вышел.

Была уже не ночь, но еще и не утро. Небо чуть окрасилось бледным, рассеянным светом, который в очередной раз торжественно приветствовал петух. Я оглянулся вокруг, глубоко вдохнул холодный воздух и поехал. За наем «гольфа» я заплатил авансом, и у его владельца в общем–то нет никаких оснований проверять еще раз идентичность кредитной карточки, по которой я расплатился. И однако же, увидев старый грузовичок, брошенный около люцернового поля, я остановился. Было еще темно, дорога пустая. Я вытащил отвертку из лежащей в багажнике коробки с инструментами. Грузовичок уже заржавел, колеса с него были сняты, так что вряд ли кто–нибудь пойдет заявлять о краже его номеров. Я быстренько отвернул их и положил в «гольф». Проехав с пяток километров, свернул на боковую дорогу, поставил на «гольф» снятые с грузовичка номера, а старые забросил в заросли терновника.

Спустя четыре часа, проезжая через Мюнхен, я, как любой турист, думал о событиях, которые начались тут более полувека назад. И вот сегодня я оказался здесь в поисках брата, которого почти не знал, точь–в–точь как члены множества семей, разметанных событиями по всему свету, словно соломинки, унесенные ветром истории.

В Мюнхене я оставил машину в центре, взял такси и поехал в аэропорт. Там купил билет на первый рейс в Дрезден. Если кассир и был удивлен тем, что я плачу наличными, то никак не выказал этого. Во время полета я думал о брате, которому пришлось бежать на Запад в своем самолете. Шесть лет после этого он, как и я, и мечтать не смел, чтобы пересечь границу… Мир меняется слишком быстро, и доверять ему нельзя ни в каком смысле.

Дрезден… Город страшных воспоминаний. Стоит произнести это название, и слышится свист бомб, ревущее дыхание огня опаляет лицо. А вообще–то город оказался серым и ничем не примечательным. In petto я ухмыльнулся по поводу моего ходульного лиризма. Помятое такси подвезло меня к самой военной базе, где служил последние годы мой брат. Сквозь грязное стекло я смотрел на унылый пейзаж и чувствовал, как знакомая боль начинает сжимать мне виски.

Небо было затянуто черными, грозовыми тучами. Я расплатился с таксером. Караульный указал мне приемное бюро, со стен которого отшелушивалась краска. Я сказал, что хотел бы поговорить с сержантом Бёмом, фамилию которого в числе других назвал мне любезный чиновник из Восточного Берлина, когда я ему заливал о своих семейных проблемах. Часы показывали восемнадцать тридцать шесть. Сержант Бём как раз в этот вечер был свободен и собирался в город. Мне посоветовали подождать его во дворе. Добрых четверть часа я мерз под насмешливыми взглядами часового, упакованного в меховую парку, и вот наконец увидел идущего кругленького человечка, стриженного под ноль и облаченного в старательно наглаженный мундир. Часовой окликнул его и, видимо, сказал, что я его жду, потому что человечек этот тут же завернул в мою сторону. Он поравнялся со мной и бросил на меня взгляд. У него было славное румяное лицо, но впечатление портили ледяные глаза. Он рассматривал меня с полнейшим безразличием, и в то же время я отметил, что сквозь загар на лице у него стала вдруг сквозить непонятная бледность. Однако, никак не выразив своих чувств, он осмотрел меня с головы до ног, резко повернулся кругом и быстро зашагал в сторону пустой площади перед базой. Вскинув на плечо сумку, я побежал за ним:

— Сержант!

Не оборачиваясь, он шел спокойным, ровным шагом. Я догнал его у остановки автобуса:

— Мне нужно с вами поговорить!

И тогда, не глядя на меня, он вполголоса бросил:

— Ты что, трехнулся? Хочешь, чтоб нас тут повязали?

Подъехал автобус. Сержант приготовил монету, и я заметил, что рука у него дрожит.

— Я должен с вами поговорить насчет Грегора фон Клаузена.

— Пошел ты!

— У меня нет другого выхода, я в отчаянии, что причиняю вам беспокойство, но мне необходимо поговорить с вами.

— В восемь у Штиллера, Рыночная площадь. Спросишь Учителя.

Со скрежетом и дребезжанием подкатил автобус. Сержант полез в него, я в полном недоумении последовал за ним. Совершенно игнорируя меня, он подсел к какой–то толстухе и тут же завел с ней разговор. Я устроился в середине салона около окошка, и автобус, трясясь, тронулся. Сержант Бём вышел в пригороде, но я решил не преследовать его, чтобы не ставить под удар нашу встречу.

Я поблуждал по городу, прежде чем отыскал Рыночную площадь, и изрядно продрог. Здесь было гораздо холодней, чем в Женеве, тротуары покрывала ледяная корка. «У Штиллера» оказался маленьким баром в глубине площади из разряда тех, куда одинокая женщина вряд ли рискнет зайти и где клиенты, прилипшие к стойке, мигом свалятся, стоит их оторвать от стаканов.

У меня было еще полчаса до встречи. Я зашел выпить кофе в соседнее ярко освещенное кафе, где играл на скрипке старичок. Без двух минут восемь я встал, положил на стол деньги и вышел.

После теплого кафе меня охватил холод. Я перешел через площадь и вступил в прокуренный бар. Ко мне обернулись смазанные лица, взяв меня в перекрестье мутных взглядов, но тут же отвернулись и погрузились в созерцание дна своих стаканов, как будто перед ними были не стаканы, а хрустальные шары. Официант, штангистского сложения, с брюшком и белой салфеткой на руке, надвинулся на меня:

— Чего желаете?

Он говорил на рубленом немецком, который я плохо понимал.

— Я хотел бы увидеть Учителя.

Произнося эту фразу, я чувствовал себя крайне нелепо. Этаким опереточным шпионом из фильма Хичкока. Официант оглядел меня. Взгляд психопата, подергивающееся от тика лицо — он тут был очень к месту.

— Идите за мной.

Я последовал за ним, пролагая путь мимо обломков кораблекрушения, уцепившихся за стойку и с трудом удерживающихся, чтобы не свалиться на усыпанный опилками пол.

Официант повернул налево, и мы оказались в маленькой комнатке, заполненной картонными коробками. Склад. Доставив меня сюда, официант высморкался в салфетку и вышел, хлопнув дверью. Я стоял, слегка озадаченный, пытаясь понять, не попался ли я в ловушку. Штабель коробок шевельнулся, я дернулся. Крысы? Из–за штабеля показалась голая, как колено, голова сержанта Бёма. Позади него я заметил очертания двери. Видно, из склада бара есть выход во двор. Сержант буравил меня ледяными голубыми глазками, а его пистолет, хорошо смазанный маузер, был нацелен мне в голову. Я вздохнул:

— Послушайте, я всего–навсего хочу поговорить с вами.

Он тряхнул головой и пронзительным голосом, в котором проскальзывала какая–то умоляющая интонация, осведомился:

— Грег, скотина, на кой ты это сделал?

Сообразив, что он принимает меня за моего брата, я отрицательно замахал рукой:

— Я не Грегор, я его брат Георг.

— Слушай ты, сволота, хватит заливать мне баки! Сперва ты задаешь тягу, поклявшись, что дашь мне о себе знать, а потом после шести лет молчания выныриваешь, как гиацинт в проруби. Они тебя, говнюка, перевербовали, и ты теперь с ними заодно. Ты что, думаешь, тебе достаточно перекроить нос, чтобы обвести меня вокруг пальца?

— Да не Грегор я! Грегор погиб. Я его брат. Брат–близнец.

— Ну да, а я — английская королева, но вы не узнали меня, потому что я не надела шляпку.

Несмотря ни на что, я оценил его юмор и продолжил попытки убедить его:

— Он не думал, что когда–нибудь сможет увидеться со мной, а я считал, что он умер. Можно я вам все объясню?

Сощурившись, он долго смотрел на меня.

— Значит, Георг? Ладно, попробуйте. Хочу надеяться, что вы окажетесь убедительны. Потому что, если я останусь при убеждении, что вы — этот засранец Грегор…

Маузер в его руке весьма красноречиво качнулся. А я начал подробнейшее и долгое повествование о своих приключениях. Возможно, я совершил ошибку, и этот тип принадлежит к моим преследователям, но выбора у меня, по правде сказать, не было, и мне ничего не оставалось, как рискнуть. Бём внимательно, не произнося ни слова, слушал меня, и маузер ни на секунду не опустился; он был невозмутим, как если бы перед ним распинался торговец, пытающийся всучить машинку для деления морковки на восемь равных частей, и я чувствовал, как у меня вдоль позвоночника течет пот.

Я попросил у него разрешения снять куртку, но он покачал головой. Никаких излишних движений. Он не собирался рисковать.

А я говорил, говорил, стараясь быть убедительным, несмотря на жуткую головную боль.

Когда я наконец умолк, он прочистил горло. У него был такой же взгляд, как у Бенни, — оценивающий взгляд человека, который за долю секунды должен принять решение, оставить тебя в живых или отправить к праотцам.

— Красивая история, — раздумчиво протянул он. — Здорово придумано. Ну да мы сейчас проверим. У Грегора под правой подмышкой была татуировка. Раздевайтесь.

Я с безмерным облегчением взглянул на него, поблагодарив в душе своего брата и его татуировку, взятую прямо–таки из грошового приключенческого романчика, но едва сбросил куртку, Бём остановил меня:

— Отставить. Замрите. У Грегора не было никакой татуировки. Я просто хотел посмотреть на вашу реакцию. Вы не Грегор. И вляпались в вонючее дерьмо.

Он сунул свободную руку в одну из картонок и достал бутылку водки, которую перебросил мне. Я поймал ее на лету.

— Откупорьте, что–то меня жажда донимает.

Я откупорил и перекинул ему. Он сделал изрядный глоток из горлышка и перепаснул бутылку мне. Итак, мы совершили ритуал совместной выпивки, и теперь я чувствовал себя несколько уверенней. А Бём лаконично обронил:

— Значит, он погиб…

Подтверждая, я молча кивнул. Он сделал еще глоток, прополоскал водкой рот и произнес в качестве надгробной речи:

— Ну что ж, этот мудило ничуть меня не удивил…

Но я видел, что известие его огорчило, да и маузер свой он чуть опустил. Но он тут же оправился, снова отхлебнул из бутылки и наконец стал рассказывать о том, что больше всего меня интересовало.

— Грегор всегда был жуткий зануда. Вечно ему чегото хотелось. Вечно он куда–то рвался. Ну вот, дорвался…

Официально он входил в состав нашего отборного подразделения. Но на самом деле работал в особом секторе, в ГУА, Главном управлении архивов, под непосредственным руководством Эриха Мёльке, начальника тайной полиции.

Очевидно, на лице у меня было написано недоумение, потому что Бём добавил:

— Понятное дело, вам это ничего не говорит, это никому ничего не говорит. В этот сектор брали только избранных, яйцеголовых и идеологически выдержанных, если вы сечете, что я хочу сказать. Но это вовсе не библиотечные крысы, хотя большую часть времени они горбились над бумагами. Их называли «историки». Отнять у вас партийный билет им было как два пальца обоссать. Потому что они были в курсе говенного прошлого каждого жителя этой говенной страны. Иногда они выполняли специальные задания. Грегор, к примеру, работал по конверсии имущества перемещенных лиц. Чтобы вам было ясно, дело шло о возвращении денег тех, кто после войны драпанул на Запад. Ничего особенного, скажете вы… Но у Грега просто зудело, он так глубоко в это вкопался, и все из–за своего папаши, этой старой сволочи фон Клаузена, который, к сожалению, является и вашим папашей, не в обиду вам будь сказано. У него был на папашу большой зуб за то, что тот его бросил.

А я представил, какой у него, должно быть, был зуб на нашу дражайшую мамочку.

Сержант Бём прервался, сделал очередной глоток, вытер рукавом лоб и продолжил:

— Грегор напал на фантастическую историю. Он провел разные там расчеты и сопоставления, причем не на каком–нибудь сраном компьютере, а с карандашом и бумагой… Он жутко много часов горбатился над этим и извлек на свет Божий организацию…

— Организацию?

— Да. Организацию высокопоставленных бонз нацистской партии, разбежавшихся по всему миру, да не просто так, а с большой деньгой.

— В этом нет ничего нового.

Я тоже приложился к бутылке, чтобы в голове прояснилось.

— Верно. Новое то, что Грегор установил структуру организации. Как и с чего они начали. Какие у них каналы. Кто им способствовал… Какие у них были международные ответвления. Короче, он выкопал старый скелет — «Железную Розу».

Я начал уставать, голову опять разламывала боль, и потому я тоже сел на ящик.

— «Железную Розу»? Это что — тайная организация?

— Точно, корешок. Тайная полувоенная организация, щупальца которой тянутся на все континенты. Своего рода власть во власти, а корни ее здесь. — Бём топнул ногой по бетонному полу. — Главой же ее был папаша Грегора, старый подонок фон Клаузен!

Я уставился невидящим взглядом на маузер, который по–прежнему был нацелен в меня. Головная боль еще усилилась, и я чувствовал, что нахожусь на пределе.

— Но какой интерес могут представлять эти древние истории сейчас, в наши дни?

— Этот же вопрос я и задал Грегору в самом начале. Сперва это увлекало его как историка. Он встряхнул выкопанный скелет и с гордостью представил его главе сектора. Через день он едва не погиб. В его тачке отказали тормоза. Дурацкая авария. Но она заставила его задуматься.

— Но в конце концов, сейчас тысяча девятьсот девяностый год! Кого могут беспокоить эти бредни о нацистах и их сокровищах?

— Послушайте, а вы что, думаете, этой банде динозавров, занимающих самые высокие посты во многих странах, доставит удовольствие разоблачение их принадлежности к обществу фашистской ориентации?

— Вы хотите сказать, что эта организация до сих пор действует?

— И еще как! Это–то как раз и открыл ваш брат, совершенно нечаянно. Она не только действует, но находится у рычагов. Вы понимаете, что я имею в виду? «Мы живем в мире развязанных войн, прикрывающихся лживыми причинами, войн, которые определяются могущественными подпольными интересами». Я вам точно повторил слова Грегора. Если без обиняков, «Железная Роза» просочилась всюду, где только пахнет барышом: в наркобизнес, производство оружия, поддержку террористических групп, торговлю химическим оружием и так далее, и так далее. Только не надо путать ее с мафией или другими фольклорными группами. Все идет через транснациональные компании, так что комар носа не подточит, причем внешне все страшно благовидно: производство моющих средств, сельскохозяйственная продукция, информатика, а главное, разумеется, банки. Оккультная сила, как говаривали в мое время. Поколение вшивых эсэсовцев, как я их называю, скрещенных с компьютерами. И этой сволоте вовсе не улыбается, чтобы кто–то там ущемил их интересы или разрушил их образ благомыслящих граждан. Злодеи, корешок, хотят оставаться в тени.

Я тут же вспомнил боливийскую проблему и понял, что он хотел сказать. Наркокартель в мировом масштабе является столь же весомой силой, как, скажем, IBM или Конго. И когда где–нибудь вспыхивает война, никто толком не может сказать, чьим она отвечает интересам — мафии, фундаменталистов, президента США или дураков, втянутых в нее. В наше время одни только идеалисты еще верят в такое понятие, как национальные интересы. Но все равно надо сохранять лицо, чтобы все дюпоны, смиты и Ивановы планеты послушно вкалывали ради выгоды своих незримых хозяев.

Мой брат оказался в положении ребенка, который выкопал забытую мину, не ведая, что она может взорваться у него в руках. И мина действительно взорвалась: «они» его убили.

Сержант протянул мне пачку сигарет — темный табак, без фильтра. Я закурил, надеясь, что, может, от сигареты рассосется тошнота, крутившая мне кишки. Мне жег губы один вопрос:

— А как получилось, что они оставили в покое вас?

— Ну вы подумайте сами: кто я такой? Старый хрен, дерьмовый унтер. Им и в голову не пришло, что Грегор мог рассказать мне все это. Я ведь всего лишь солдафон, старый служака, тупой, ограниченный инструктор. Между прочим, это я учил Грегора прыгать с парашютом. Грегор любил рассказывать мне о своих делах, просто говорил, говорил, как разговаривают со своим псом. Ну а мне это нравилось, я посасывал пиво, слушая его, вопросов не задавал и вообще помалкивал, и оба мы были довольны. У него не было отца, у меня — сына. Но это никого не касается.

Что–то смущало меня в сержанте Бёме, может быть, контраст между его пронзительным голосом и энергичной манерой изъясняться, и вдруг я понял, что, вероятно, он испытывал к Грегору чувство гораздо более сильное, чем просто отцовское, чувство, которое он, должно быть, подавлял в себе, и догадался, кого он мне напоминает: Дональда Плезанса из романа Жана Жене. Мне нужно было знать продолжение, и я спросил:

— А что произошло потом?

— Ему удалось выяснить, что у старика фон Клаузена имеется список членов Ордена с номерами их банковских счетов и долями участия в транснациональных компаниях, дутых или процветающих. И этот сучий список, где все написано черным по белому, давал ему жуткую власть над остальными членами… И вот тут Грегор порешил рвануть на Запад, повидать папашу и добыть у него этот список. А заодно найти вас.

— Найти меня? Вы хотите сказать, что Грегор рассказывал вам обо мне? Но почему же только что вы…

— Спокойно, корешок, спокойно! Когда речь шла о делах, на Грегора можно было положиться, как на компас, но, как только касалось чувств, все становилось куда сомнительней: у него была склонность сочинять, приукрашивать вещи или наоборот, в зависимости от настроения. И когда он мне рассказывал, что всегда был непослушным и мать ненавидела его, что у него был брат–близнец, которого она любила, что его всегда наказывали и мать пыталась его убить, чтобы сохранить вас, Георг, и всякое в таком роде, я говорил себе: это, верней всего, детские фантазии, которые он напридумывал в приюте. Потребность испытывать чувство вины, как говорят по телеку. Как видите, сейчас даже солдаты слышали про психологию…

Чуя в душе холодную злость, я прервал его:

— Если я вас правильно понял, Грегор был мифоманом, так, что ли?

Он отхлебнул глоток, сплюнул на пол.

— Не говорите мне громких слов. Грегор был такой, какой был, и это все, и еще он был моим другом. Ему хотелось поскорей смыться из этой чудной страны, и он смылся. И тут конец истории в том, что касается меня.

И начало моей. Теперь я был совершенно убежден, что все мои неприятности связаны с этим списком. Удалось ли Грегору завладеть им? Похоже, что да. Меня принимают за него и хотят вернуть этот список. Все они — Зильберман, Ланцманн, Марта…

Марта.

Я раздавил ногой окурок и аккуратно отпаснул его в угол. Марта стучала в моем сердце, точно так же, как боль в виски. Теперь я уже не мог остановиться. Решительно Грегор, которого я знал только маленьким ребенком, не изменился и сумел–таки втравить меня в гнуснейшую историю.

— Кто был у него начальником сектора?

— Вы что, такой же мудак, как он? Видать, у вас тяжелая наследственность, как говорят по телеку. Маркус. Профессор Маркус. Двести семьдесят, Бергаденштрассе. Управление военных архивов. Добавочный двадцать восемь. Узнать профессора легко — по ортопедическому башмаку на правой ноге. Со мной не пытайтесь больше встречаться. И ничего не сообщайте. Мне через полгода на пенсию, а я очень хочу смотаться на Балеары.

Я кивнул и протянул ему руку. С секунду он был в нерешительности, но потом крепко пожал ее.

— Непривычно как–то — пожимать руку мертвецу… Я улыбнулся:

— Спасибо. Я и впрямь не знаю, на каком я свете.

Он фаталистически пожал плечами, поднялся, поставил ящик к стене и уже собрался выйти в скрытую за штабелями дверь, но тут я ему задал последний вопрос:

— А почему вы велите называть себя Учителем?

— Потому что я неграмотный, только никому не рассказывайте, это тайна, которую я скрываю уже пятьдесят лет!

Он рассмеялся пронзительным смехом и исчез. А я остался в задумчивости стоять посреди крохотного склада.

Я оказался лицом к лицу со сворой невидимых врагов и не могу даже ни у кого попросить помощи. Но если сержант Бём не соврал мне, теперь я наконец знаю, что произошло.

Я вышел в студеную ночь. Падал снег, мелкий и сырой; он ложился на воротник куртки, таял на шее. Какой–то пьяный свалился на кучу отбросов и стал блевать. В холодном воздухе над блевотиной поднимался пар, как над телом раненого зверя.

В общем–то вся эта история никак не касается меня. Сейчас мне остается только добраться до аэропорта, ткнуть пальцем в карту мира и сделать ручкой всей этой шайке пережитков.

Но Марта…

Никогда больше не увидеть Марту — это выше моих сил. Найти ее и сыграть в открытую — вот чего я хотел, даже если я заплачу за это своей шкурой.

Четырнадцатый день — среда, 21 марта

В восемь утра я проснулся в унылом номере гостиницы, где нашел себе пристанище. Пластиковая мебель, холодная и безликая, не располагала к блаженному ничегонеделанью.

Полчаса спустя я уже стоял в телефонной кабинке рядышком с домом 270 по Бергаденштрассе и просил телефониста архива соединить меня с добавочным 28. После первого же гудка я услышал в трубке резкий голос, изрядно заглушённый шорохами и треском:

— Профессор Маркус слушает. С кем имею честь?

— Привет от Грегора фон Клаузена.

Мой собеседник промолчал, но было слышно, как он судорожно сглотнул слюну. Я усмехнулся и повесил трубку.

Военный архив располагался в старинном здании из серого камня, зажатом между двумя более современными, но такими же мрачными домами. Я спокойно ждал напротив металлических ворот. Вскоре дверь здания отворилась, и я затаил дыхание. Но оттуда вышла маленькая, сухонькая старая дама с венчиком седых волос вокруг сморщенного, как печеное яблоко, личика и подпрыгивающей походкой заторопилась по улице; даже плащ летел за нею по ветру. Я уж было отвернулся от нее, но тут меня ударило. Ортопедический башмак! Сержант Бём дал очень точное описание, забыв лишь одну крохотную деталь: пол профессора Маркус. Надо думать, это он так пошутил. Но у нас с сержантом Бёмом, видно, разное понимание чувства юмора.

Старая дама быстро шагала, и по всему ощущалось, что она обеспокоена. Я последовал за ней, надеясь, что отрастающая борода, черные очки и поднятый воротник куртки сделали меня неузнаваемым. К счастью, даже в такой холод на улицах было много людей, которые оживленно обсуждали новости и последние бурные события. Профессор Маркус время от времени бросала назад нервные взгляды, но, похоже, меня не вычислила.

Она вошла в просторный парк, где в небольшом пруду крякали утки, и замедлила шаг, пытаясь изобразить из себя мирную бабулю, вышедшую на прогулку. Я, держась на расстоянии, сделал то же самое, лавируя между закутанными мамашами и их краснощекими чадами. Может, у профессора Маркус здесь назначена встреча? Насколько я знаю по шпионским романам, городские парки — излюбленное место для подобного рода свиданий.

Но она села на мокрую скамейку, вытащила из кармана кусок хлеба и стала крошить его голубям. Я прождал добрых четверть часа, наблюдая, не подойдет ли к ней кто–нибудь, однако никого не было. Голуби ворковали, детвора вопила, а профессор Маркус, словно впав в идиотизм, похлопывала по колену свернутой газетой и чуть ли не каждую минуту нетерпеливо поглядывала на часы.

Я на секунду отвел от нее глаза, чтобы на всякий случай убедиться, не заходит ли мне кто–нибудь со спины, а когда вновь поднял их на нее, она смотрела на меня — ее младенчески синие глаза впились в мое лицо с таким напряжением ненависти, что я просто был потрясен.

В тот же миг я заметил, что свернутая газета направляется на меня и не раздумывая бросился на землю. Над ухом у меня почти беззвучно просвистела пуля. Я покатился в кусты. Утки продолжали радостно плескаться, перекрывая все звуки пронзительным кряканьем. Я рискнул выглянуть: милейшая профессор Маркус исчезла. Выходит, эта старая сука все время незаметно наблюдала за мной и только ждала, когда я на секунду отвлекусь от нее.

Я вынырнул из кустов под бесстрашным взглядом молодой матери, пытавшейся не дать своему отпрыску броситься в пруд к уткам. Никто ничего не слышал; прелесть глушителей в том, что не происходит никакого нарушения общественной тишины и порядка… Я быстро обвел взглядом парк, ища венчик седых волос, и обнаружил, что профессор Маркус стремительным шагом удаляется в противоположную сторону. Я побежал за ней, стараясь оставаться под прикрытием деревьев и не обращая внимания на болезненные протесты моего плеча. Решительно, в сравнении с жизнью солдат невидимого фронта жизнь банковского грабителя просто воскресный отдых. Заметив большой камень, я на бегу подобрал его. По убойной силе он уступает пистолету профессора Маркус, но зато такой же бесшумный.

Догнал я профессора Маркус, когда она своей подпрыгивающей походкой почти дошла до ворот. Видимо, она услышала, как я бегу, потому что обернулась, и ее лицо доброй феи исказилось от ненависти; я в тот же миг изо всех сил бросил в нее камень. Она пошатнулась, уже почти упала, но я, воспользовавшись ее замешательством, набросился на нее и крепко стиснул ей запястье. Профессор не пыталась сопротивляться, только смотрела на меня ненавидящими глазами. Из носа у нее текла кровь, и я надеялся, что он у нее сломан.

— Отпустите меня, вы с ума сошли! На нас смотрят!

— Незаметно отдайте мне пистолет. Иначе я сломаю вам руку.

— Вы не посмеете!

— Всему приходит конец, профессор Маркус, я считаю до трех: раз…

Она выпустила газету, укрывающую маленький пистолетик; я перехватил его, сунул в глубокий карман куртки и уже из кармана нацелил его прямо ей в живот.

— Вот так–то лучше. А теперь мы немного потолкуем.

— Не здесь. Идемте.

Она достала из кармана носовой платок и с видом оскорбленной леди принялась осторожно промокать разбитый нос, но на меня этот ее трюк не произвел ни малейшего впечатления. Мы вышли из ворот парка и пошли по широкой улице, застроенной серыми домами и обсаженной чахлыми деревьями. Прохожих было мало, и все они торопились, не обращая на нас внимания. Было холодно. Свинцовое небо выглядело сонным и унылым. Профессор Маркус вздохнула:

— Какого черта вы вернулись? Урока вам оказалось недостаточно?

Я понял, что она принимает меня за брата, и решил воспользоваться своим преимуществом.

— Я вернулся, чтобы поквитаться, профессор Маркус.

— Вы меня убьете?

— Возможно… Все будет зависеть от того, что вы мне скажете.

— Мне нечего вам сказать! Неужели вы думаете, что меня оставят в живых, если я хоть что–нибудь скажу вам?

— Они ничего не узнают. А когда узнают, будет поздно. Они уже получат свое.

Она скептически передернула плечами, и ее такое кроткое лицо сморщилось в недоверчивой гримасе. Быстро шагая чуть прихрамывающей походкой, она продолжала промокать разбитый нос. Ну ни дать ни взять, скаутская вожатая.

— Как видите, профессор Маркус, я не только не погиб, но даже сумел пробраться сюда, обведя вокруг пальца Зильбермана и компанию.

Услышав фамилию Зильбермана, она дернулась и моргнула. Я продолжал:

— Вам, профессор Маркус, я доверял и из–за вас чуть не погиб. Так что позвольте вас заверить: предавать вас скорой смерти я не стану. Нет уж, я постараюсь растянуть удовольствие. Сперва я вам раздроблю одно колено, потом второе и буду продолжать в том же духе, пока вы не обезумеете от боли. А вы, фрейлен Маркус, слишком стары для спортивных упражнений такого рода.

— Но что вы от меня хотите?

— Все. Кто такой Грубер?

Она пребывала в нерешительности. Сейчас мы шли по пустынной набережной вдоль реки. Я крепко держал ее за локоть, дабы предотвратить любые поползновения смыться от меня. Выглядела она старой и измученной.

— Если меня кто–нибудь увидит с вами, я погибла…

— Кто такой Грубер?

Она смотрела на реку, по которой плыла груженая баржа. Шкипер радостно приветствовал нас. Профессор Маркус кивнула в ответ на его приветствие. Сквозь ее развевающиеся на ветру седые волосики я видел белую кожу головы, испещренную синими прожилками. Наконец профессор произнесла:

— Грубер наш человек. Майор Грубер. Наш резидент в Бельгии. Секретарь посольства. Один из блистательнейших агентов нашей секретной службы.

— Тоже предатель?

— По вашим анахроническим критериям, да. Скажем, активно сочувствующий нашему делу.

Я сильнее сжал ее локоть.

— А Магдалена Грубер?

На ее усталом лице появилась слабая улыбка.

— А, вот оно что! Магдалена — наш агент, недавнее приобретение. Завербовал ее Грубер. Магдалена — секретное оружие Зильбермана! Правда, надо признать, по замыслу оружие это должно было оказаться эффективнее.

Итак, я получил подтверждение измены Марты. Женщина, которую я любил, ради которой готов был рисковать своей жизнью, оказалась фанатиком самого худшего свойства, фашисткой и убийцей. Я совладал с искушением как следует врезать этой милейшей профессорине Маркус и решил рискнуть:

— А не проще было бы предложить мне выкуп за этот список?

— А кто нам даст гарантию, что вы не оставите у себя копию? Вы уже три года шантажируете нас и еще становитесь в позу моралиста! Весь Парагвай из–за вас в волнении, и я знаю, что в Аргентине тоже кое–кто уже несколько месяцев не может спокойно спать. И не потому что они опасаются скандала из–за разоблачения, нет, они боятся, что, как только станет известно, кто они на самом деле, они станут мишенью для кинжалов сионистских сикариев.

Скрывая удивление, я жадно впитывал информацию. Значит, я уже три года шантажирую их? Первая неожиданность! Значит, у кого–то имеется этот блядский список, и этот кто–то извлекает из него доход, подшиваясь под Грегора фон Клаузена. Кто–то, с кем мой брат до своей гибели был в контакте.

Моросило. Капли падали легкие, как пушинки; казалось, от них и вымокнуть–то нельзя. Старая дама подтвердила мои подозрения: «они» меня принимают за моего брата и подсунули мне Марту, чтобы выкрасть у меня этот проклятый список, представляющий для них такую угрозу. И как ни крути, существует тайная организация, опутавшая своей паутиной все пять континентов. А я нежданно–негаданно оказался перед крайне неприятной проблемой: эти ребята, судя по всему, шутить не умеют. Позволить миледи Маркус дать тягу — для меня равноценно подписанию смертного приговора. Первым делом она, естественно, свяжется с Зильберманом и сообщит, где я нахожусь. А мне необходимо время. Я резко повернулся к ней:

— Только что вы пытались прикончить меня. Это глупо. Вы могли бы догадаться, что если я вдруг исчезну, то для Ордена это повлечет весьма прискорбные последствия:

— Я решила, что вы приехали, чтобы убить меня. Вы всегда были идеалистом. Неужели вы предполагаете, что я буду думать о безопасности Ордена, когда мне самой грозит смерть? Да, я знаю, что вы положили копии этого списка в один из неприступных женевских банков с инструкцией в случае вашего исчезновения отослать по экземпляру во все крупные европейские и американские газеты. Все это мне известно. До тошноты известно. Как только эти идиоты позволили вам сбежать в Швейцарию, я сразу поняла: нам грозят большие неприятности. И я все время боялась, что ваша ребяческая склонность к красивым жестам толкнет вас предать гласности этот список, несмотря на те огромные суммы, которые мы вам выплачиваем, и еще боялась, как бы ваше самоощущение человека чести не вынудило вас явиться сюда и стереть меня как позорное пятно. И признаюсь, когда я увидела вас у архива, я испытала буквально облегчение. То, чего я боялась, наконец произошло, и мне уже больше не надо ждать.

Она тяжело вздохнула, отвечая своим мыслям:

— Ждать… Вот уже сорок пять лет, как я живу в ожидании. Это очень долго.

Мы подошли к железному мосту, перекинутому через реку. Проехал грузовик, и вся мостовая конструкция задрожала. Я повернулся к Маркус:

— А Ланцманн?

— Ланцманн? Какой Ланцманн?

Так, Ланцманна она не знает… Я мог бы, впрочем, и так прийти к выводу, что он не принадлежит к их организации. Части головоломки начали укладываться на свои места. Ланцманн вытащил меня из когтей Грубера. Он явно работал на какую–то разведку и старался защитить меня в своих собственных интересах. Что же, он тоже думает, что я обладаю какой–то важной информацией? А Маркус, испытывающая потребность говорить, продолжала исповедываться:

— Когда Зильберман понял, что вы разоблачили Магдалену, он впал в растерянность. И наслал на вас Грубера. Как только вы окажетесь у нас в руках, мы заставим вас заговорить. Любой человек, если его как следует допросить, начинает выкладывать, выкладывать все подряд. Этот тезис я упорно отстаивала с самого начала. Но Зильберман не обладает железной рукой вашего отца. Он хотел действовать мягко. И вот результат…

— Вы знали моего отца?

Она ответила с кокетливой гримаской:

— Очень близко, мой мальчик, очень близко.

Я содрогнулся от отвращения, представив себе любовные забавы этой парочки рептилий.

— А он знал, что вы собираетесь убрать меня, потому что я открыл существование «Железной Розы»?

Она взглянула на меня с мерзкой улыбкой:

— Он сам отдал мне этот приказ… Полагаю, если бы он хотел признать вас своим сыном, он вас сам воспитал бы. Но наследственность со стороны вашей матери была… слишком отвратительна.

Я ощутил скачок адреналина в крови, и пальцы мои сильней впились в ее локоть. Несмотря на боль, она ответила мне ненавидящей улыбкой. Но со стороны нас можно было принять за двух старинных друзей, мирно беседующих на мосту над черной водой, несущей дохлую рыбу. Сердце у меня лихорадочно билось.

— А вы что, и мою мать знали?

— Да, мой мальчик, знала, и очень неплохо. Она не всегда была шлюхой. Она происходила из прекрасной семьи. Семьи венских банкиров.

— Врете!

Я не сдержался и невольно повысил голос, и она обрадовалась, оттого что я утратил над собой контроль; ее голубенькие кукольные глаза ярко заблестели. Я заставил себя успокоиться.

— Но если вы говорите правду, почему она стала проституткой?

— Для того времени у нее был небольшой дефект.

— Какой?

Но я уже догадывался, что ответит мне профессор Маркус.

— В частности, ее фамилия. Сара Леви…

— Мою мать звали Ульрика Штрох!

— Потом, да. Это был подарок вашего отца. Прощальный подарок.

— Кто вам все это рассказал?

— Ваш отец, мой юный друг. Ваш отец. Когда я работала вместе с ним.

Жесткий комок застрял у меня в горле. В стылом воздухе прозвучал мой чуть дрожащий голос:

— Где?

Она посмотрела на меня, как на идиота.

— В Аушвице, где же еще. Мы были в медицинской команде, которой руководил доктор Менгеле. А ваша мать…

— Заткнитесь!

Но она, наслаждаясь местью, не обратила внимания на мой выкрик.

— В ту пору ваша мать весила меньше тридцати пяти килограммов и ужасно хотела жить. Должна признать, она доказала, что у нее богатое воображение. Для девственницы…

Я вскинул руку, готовый ударить ее, и она, опустив глаза, торопливо продолжала:

— Когда мы перед приходом этих истеричных янки бежали, она последовала за нами. Надо думать, она привязалась к Лукасу, как собака к хозяину, который ее кормит. Ну а потом он бросил ее. «Железная Роза» требовала его целиком. Лукас отослал ее. Под новой фамилией. И, увы, вместе с вами: мы не знали, что она беременна, иначе бы ей сделали аборт. Она уехала, исчезла. Мы вышли на ее след, только когда вы попали в этот приют.

Она безмятежно смотрела на меня, этакая улыбающаяся, славная старушка, просто загляденье… Наверное, с такой же безмятежной улыбкой она орудовала скальпелем, а может, это она и делала те снимки, что украшают кабинет моего папаши. Палец мой уже готов был нажать на спусковой крючок, меня подмывало желание уничтожить ее — как давят таракана. Она подняла на меня глаза:

— Это забавно, вы не находите? Спустя пятьдесят лет нас держит в страхе еврей…

— Из–за моего отца и вас моя мать перестала быть человеком, пила по–черному, накачивалась морфином и умерла от этого!

Профессор Маркус снизу глянула на меня:

— Когда ваша драгоценная мамочка бросила вас, герр фон Клаузен, в мусорный бак, мы поняли, что она, как говорится, окончательно сошла с катушек. Сами понимаете, она стала представлять угрозу нашей безопасности. И ваш отец предпочел отправить ее в дальнее путешествие, откуда нет возврата. Это выглядело предпочтительным во всех смыслах, имея в виду, в каком она была состоянии. Стоило ли бесконечно длить ее страдания?

Итак, эти сволочи ликвидировали Принцессу. Вот почему я попал в приют в тот же год, что и мой брат. Я подавил негодование и неодолимое желание прибить фрейлейн Маркус, как собаку: мне еще была нужна информация.

— Кто убил моего отца?

Она воззрилась на меня так, словно я окончательно спятил. Может, старикан и вправду погиб от несчастного случая? Помолчав, она медленно покачала головой:

— Ну если это не вы, то…

Я схватил ее за отвороты плаща и встряхнул ее тощее, скелетообразное тельце.

— Что вы сказали?

— Это ты, ты, гаденыш, убил своего отца, чтобы украсть у него список!

В голове у меня все закружилось. Неужели брат сделал это? Неужели он оказался способен на убийство собственного отца? А почему бы и нет? Этот человек растоптал и уничтожил его мать. Так что это было не убийство, а правосудие. А Маркус говорила, захлебываясь словами:

— Твой отец был упрям как осел. Я сотни раз умоляла его уничтожить список. Но он мне все твердил, что список в надежном месте. Там его никто не найдет. Можешь мне поверить, твой отец впал в маразм и держал нас всех за горло. Впрочем, Зильберман давно уже поджидал, когда сможет занять его место. Этот Зильберман — молодой человек с большим будущим. Так что, если бы ты не прикончил старого упрямца Лукаса, нам самим пришлось бы поискать решение, удовлетворяющее всех. Есть одна вещь, которую ты, мой мальчик, мог бы сделать для меня, даже если после этого меня убьешь: я хотела бы только узнать, где был спрятан этот проклятый список. По приказу Зильбермана замок несколько раз тайно обыскивали, но так ничего и не нашли.

Увы, сказать ей это я был не в силах. Я пожал плечами.

— Ходатайство отклоняется. Ну, фрейлейн Маркус, я вынужден вас покинуть.

Она одарила меня ядовитой улыбкой.

— И что же, милейший еврейчик, вы намерены сделать?

— Опубликую список. Вы слишком далеко зашли. И слишком отвратительны мне.

— Очень легко питать отвращение к грехам других. Не знаю, не знаю, молодой человек, что бы вы выбрали: весить тридцать пять килограммов или кромсать живую плоть.

— Избавьте меня от ваших лживых иеремиад. Вы не на телевидении, профессор Маркус: Вы ведь ни о чем не сожалеете. Разве что о невозможности продолжать те свои занятия. Именно из–за этого я и уничтожу «Железную Розу». Из–за бешеного эгоцентризма, возведенного в доктрину.

— А теперь я попрошу вас избавить меня от морализаторства. Убейте меня, но только молча.

Мы зашли в тупик. Я смотрел на грязную воду реки. Принять решение было нелегко. Нет, действительно очень трудно. Наконец я поднял голову. В глазах ее стоял страх.

— Я дам вам шанс, профессор Маркус, крошечный шанс в память о моей матери. Выбирайте: либо я выстрелю вам в упор, в лицо, либо вы прыгнете в реку.

— Что! Но если я прыгну, я погибну!

— А может, нет. Может, вам удастся выплыть, и вы уцелеете. Это проблема ваша. Не моя.

Она впилась в меня злобным взглядом. Потом на лице ее отразился страх. Страх настолько чудовищный, что мне пришлось запереть сердце на все запоры, чтобы не поддаться жалости. Мы стояли, наверное, с минуту; я видел, как у нее трясутся губы, но вот она сняла плащ, положила его на парапет. Проехал еще один грузовик с пьяными солдатами, которые швырнули в нас пивную бутылку. Она разбилась о бетонный поребрик. Я машинально глянул на нее. А когда поднял глаза, парапет был пуст. Капли холодного дождя оседали на плаще профессора Маркус, переливаясь, как жемчужины. Я наклонился над темной водой. Ничего. Только воронки водоворотов. И я ушел.

Пятнадцатый день — четверг, 22 марта

До Женевы я добрался без затруднений. Было тепло, светило робкое солнышко. Первый солнечный луч после стольких дней. Может, предзнаменование?

С самого начала своих странствий я ни разу не брился, мои щеки покрывала короткая жесткая щетина. Для вящей безопасности, прежде чем покинуть Дрезден, я перекрасил волосы и бороду, теперь они были заурядного каштанового цвета, но я в общем–то не слишком предавался иллюзиям относительно эффективности моего преображения. Я обозрел зал аэропорта, однако ничего подозрительного не обнаружил. Хотя, сказать по правде, я совершенно не представлял, как могут выглядеть приспешники Зильбермана и Грубера. Единственно предполагал, что они не бритоголовые и не вскидывают ежеминутно руку в нацистском приветствии. Может, вот этот симпатичный кругленький господин с собачкой, которая задрала ногу? Или вон та элегантная оживленная дама в тюрбане? Единственное преимущество, которое было у меня перед ними: они не знают, под какой фамилией я путешествую.

Я пересек зал, взял сверкающее чистотой такси и доехал на нем до центра. Под солнцем все выглядело таким светлым и чистым. Нарядным. От себя у меня было ощущение, какое, наверное, бывает у грязной половой тряпки в надраенной до блеска кухне.

В городе, верный своим привычкам, я сделал кое–какие покупки, после чего позвонил Чен Хо. Объяснил ему, что только что прилетел и мне нужна машина, по возможности полностью снаряженная. Он прекрасно понял, что я имею в виду, и сказал, что через час она будет стоять в проезде Ормо. Я также попросил его доставить мне паспорт на имя Франца Майера, после чего мы разъединились.

Спустя час я со ступеней собора наблюдал, как подкатил темно–синий «тендерберд» и дважды объехал вокруг, прежде чем нашел место. Из него вылез маленький стройный азиат и, не оглядываясь, ушел. Переждав еще минут десять, я подошел к машине, наклонился, якобы что–то проверяя, и извлек из–под бампера приклеенные там дубликаты ключей. Успел заметить я и другой пакет, куда более объемистый. Немножко покатавшись по улицам, чтобы проверить, нет ли за мной слежки, я направился к заброшенному дому так называемой матери Марты.

Марта… При воспоминании о ней у меня вырвался долгий вздох. Из–за Марты я попал в этот кошмар, но сердиться на нее не мог. До сих пор я ни разу не был влюблен и вот чувствую себя бессильным и безвольным, точь–в–точь как нелепые герои романов, околдованные и ведомые к гибели девкой, которую любой, даже самый тупой читатель видит насквозь с первой же ее реплики.

Я извлек пакет, закрепленный под облицовкой радиатора, и, как в прошлый раз, проник в дом через окно, не обращая внимания на протесты плеча. Ни единого следа на толстом слое пыли: после меня сюда никто не заглядывал. Отлично. Я поставил в комнате спортивную сумку, в которой находились сверхлегкий спальный мешок, а также провизия, и распечатал пакет, тщательно заклеенный скотчем. На голый матрац вывалился черный короткоствольный автоматический пистолет, две обоймы к нему и паспорт.

Пистолет я зарядил, после чего наконец повалился на матрац и стал проглядывать газеты, купленные в аэропорту; большую их часть заполняли сообщения о конфликтах в Африке, биржевые новости, репортажи о возмущении французских сельхозпроизводителей. Наконец на восьмой странице бельгийской газеты я обнаружил касающуюся меня заметку:

«Отвечая на наши вопросы, комиссар Маленуа заявил, что сейчас это лишь вопрос времени. Швейцарский след подтвердился: как мы помним, один из гангстеров, Бенджамен Айронз, был убит во время перестрелки в центре Женевы. Одним из его сообщников, вполне возможно, является террорист, подозреваемый в участии во многочисленных крупных ограблениях с целью добычи средств для своей группки «Братья Исламской революции“.

Ну и вляпался же я! От души поздравив себя с этим, я вылакал пол–литра холодного молока. А затем занялся осмотром раны. Она хоть и болела, но зарубцовывалась неплохо. Я обильно посыпал ее сульфамидами, снова наложил повязку и улегся.

Вчера после беседы с Маркус я сперва полетел в Мюнхен, и там в самой ближней к аэропорту гостинице проспал с пяти вечера до шести утра сегодняшнего дня, а потом первым же рейсом махнул в Женеву. Но, несмотря на тринадцать часов сна, я чувствовал себя вымотанным, грязным, опустошенным стремительным навалом событий последних дней. Я плавал в некоем отупении, точно боксер, потерявший соображение после серии ударов. Марта с другим, Марта совсем другая, Грубер, Зильберман, Маркус, сержант Бём, мой отец, Грегор, Сара Леви, убийцы, посланные по моему следу, Макс, Бенни и Фил плясали бешеную сарабанду у меня перед глазами. И даже Ланцманн склонялся надо мной и, посмеиваясь, интересовался: «Итак, дорогой Жорж, у вас неприятности?» Голова болела, в глазах мелькали белые мотыльки.

Я встрепенулся. У меня нет времени предаваться бесплодным размышлениям, я должен двигаться вперед, все вперед, как взбесившийся локомотив, набитый по горло углем. Банда Зильбермана подкарауливает меня, Маленуа уже облизывается, а у меня против них только быстрота рефлексов. Я хотел подняться, но головокружение свалило меня на кровать. Голова раскалывалась на куски, ощущение было словно в висок вонзается отбойный молоток. Покорившись, я лег на спину, сложил на груди руки и решил дать себе два часа отдыха.

Проснулся я ровно через два часа. Все тело еще саднило от множества разнообразных ударов, полученных за последние дни, однако чувствовал я себя уже в форме — настолько, насколько мог в данном состоянии.

Было пять, начинало смеркаться. Я оделся в черное, допил молоко, поел витаминизированных хлопьев и вышел.

Я подъехал к телефонной кабинке, сделал глубокий вдох и набрал номер своего дома. Голос Марты — как удар кулаком под дых:

— Да?

— Я хотел бы повидаться с тобой.

Она мне ответила, причем в голосе у нее не было ни малейшего удивления, оттого что я позвонил:

— Сожалею, но вы ошиблись номером.

И она повесила трубку. Я привалился к стеклянной стенке кабинки. Марта не может разговаривать. У нее кто–то есть. Полиция? Сбиры Зильбермана? Марта не попыталась заманить меня в ловушку: она повесила трубку. Что это может значить? Сердце мое забилось от безумной надежды. Что, если Марта… Нет, нет, я не должен предаваться иллюзиям. Марта всего лишь платный агент организации мясников. Звери, переодевшиеся людьми… Фраза всплыла у меня совершенно неожиданно, уж не название ли это какой–то древнегреческой басни… Как бы то ни было, я не мог вернуться к себе и правильно сделал, что перебрался на лоно природы.

Перед тем как отвалить на юг Франции, мне нужно повидать двух человек. И от этих встреч зависит, отправлюсь я туда или на шесть футов под землю. Ланцманн и Зильберман… У Ланцманна имеется какая–то информация, которой я не знаю и которая мне необходима, прежде чем встретиться с Зильберманом. И я решил заглянуть к нему в кабинет. Он работает допоздна.

Машину я остановил довольно далеко от его дома и остаток пути прошел пешком, внимательно поглядывая на прохожих. Дверь в подъезде всегда открыта. Я вошел и поднялся на второй этаж. Там приложил ухо к двери: до меня долетел неразборчивый гул голосов. Значит, у Ланцманна пациент. Я поднялся на несколько ступенек и затаился в темноте, моля Бога, чтобы никто не вздумал пойти по лестнице.

Дом этот был спокойный, за те двадцать минут, что я прождал, лифт поднялся только один раз. Вдруг дверь отворилась. Выкатился тщедушный человечек и, горячо пожав руку великого кудесника, вошел в лифт, а сам целитель, провожая его, стоял в темных дверях. Я изготовился к броску. Дверь лифта закрылась за пациентом. Я ринулся в темноту. Мой уважаемый гуру поднял голову и наткнулся на кулак, которым я изо всей силы врезал ему между глаз. Отлетев назад, в коридор, он рухнул на безукоризненный зеленый палас, удивленно всхлипнув, причем удивление его было ничуть не меньше моего: это был не Ланцманн! Тем хуже, назад мне уже пути нет. Я захлопнул дверь ударом ноги, приподнял незнакомца за волосы и приставил ему к горлу нож.

— Где Ланцманн?

Незнакомец, высокий, худой тип, захлопал ресницами и выдавил:

— Что вы делаете? Отпустите меня!

Я вонзил лезвие на полсантиметра — показалась кровь, испачкавшая белый воротник его халата.

— Перестаньте! — взвизгнул он и, запинаясь, проблеял: — Ланцманна нету, я замещаю его.

— Где он?

— У вас за спиной, дорогой Жорж, — прозвучал из темноты насмешливый голос.

Я вздрогнул.

— Бросьте этот дурацкий нож и встаньте.

Вооружен он или блефует?

— Я не блефую. Если вы не бросите нож, мне придется выстрелить. Я не могу рисковать.

Голос у него был спокойный. Неужели этот дьявол читает у меня в мыслях? Я отбросил нож, и незнакомец отполз вперед, потом, бледный от страха, встал, прижимая руку к шее.

— Спасибо, Анрио, — бросил Ланцманн. — Оставьте нас. Если вы мне понадобитесь, я вас позову.

Анрио провел пальцем по шее и с неудовольствием воззрился на измазавшую его кровь. Не произнеся ни слова, он ушел в одну из комнат и плотно закрыл за собой дверь.

Холодному прикосновению пистолетного ствола к моей спине вторил ледяной голос моего психоаналитика:

— Встаньте, Жорж. Идемте ко мне в кабинет. Нам надо побеседовать.

Я дошел до кабинета и машинально уселся на диван, безмолвного свидетеля стольких психоаналитических сеансов. Ланцманн, как обычно, опустился в свое кресло. Он был в элегантном сером костюме в клетку и держал меня под прицелом своего Р–38. Его серые шерстяные носки были подобраны в тон костюму. Ланцманн снял очки и свободной рукой помассировал переносицу.

— Жорж, вы причиняете мне бездну хлопот.

Я чувствовал себя скверным учеником, вызванным к благожелательному, но выведенному из терпения директору лицея. Наглость этого типа была просто беспредельна. Я открыл было рот, однако он не дал мне и слова вымолвить.

— Не говорите мне об этой нелепой истории с покушением. Вы преуспели в одном: совершили убийство, а ведь я хотел всего лишь помочь вам.

— Вам не кажется, что мне было трудно догадаться о ваших намерениях?

— Жорж, Жорж, это опять ваша паранойя! В конце концов, я вырвал вас из рук убийц, которые вас преследовали и которые перед этим зарезали молодого врача, я занялся вашим лечением, а вы не нашли ничего лучшего как сбежать, точно преступник с каторги, прикончив моего служащего.

— Вы заперли меня и пичкали наркотиками!

— Не говорите чуши! Вы бредили из–за высокой температуры.

Щелчком он сбил с брючины воображаемую пылинку. Меня переполняла неуверенность. И я услышал свой лепечущий голос:

— А зачем вы меня преследовали?

— Чтобы вас защитить!

— От кого?

— Да от вас же! Драгоценнейший Жорж, поймите, я ведь отнюдь не круглый идиот. Когда я вас лечил в клинике после той катастрофы, у вас вырвались кое–какие признания относительно вашей деятельности, ну выразимся так, не совсем законной… Потом вы решили лгать мне, а я решил выяснить поточней. И провел свое собственное расследование, о, можете мне поверить, крайне конфиденциально. А впоследствии увидел, что вы впадаете в манию преследования, и понял, что надо быть готовым вмешаться. Вы оказались на грани раздвоения личности со всеми вытекающими неприятными последствиями…

— Но вы же убедились, что я не бредил, что на мою жизнь действительно покушались!

Я вскочил. Ланцманн шевельнул пистолетом, веля мне сесть.

— Я не знаю, какое осиное гнездо вы разворошили, да и не желаю знать. По правде сказать, мне бы вообще не хотелось больше видеться с вами. Поверьте, Жорж, мое единственное желание, чтобы вы перестали считать меня врагом, покинули мой кабинет и никогда бы в нем больше не появлялись.

Во мне была гигантская усталость; в то же время я испытывал чувство покинутости и страшную злость — злость на Ланцманна за то, что он отказывается от меня, — и не мог преодолеть в себе детского ощущения брошенности. «Брошенный своим психоаналитиком, он сломался!» Дичь какая–то. А Ланцманн продолжал:

— Короче, я покидаю Женеву. Доктор Анрио заменит меня. Я чувствую, что устал, и решил устроить себе год седьмой[16].

— А почему так внезапно?

— Я не обязан давать вам отчет в своих действиях.

И вдруг я услышал, как произношу:

— Моя мать была еврейка.

Вырвалось у меня это совершенно неожиданно, можно сказать, вопреки самому себе, возможно, оттого что я сидел здесь, в этом тихом кабинете.

Ланцманн вздохнул:

— Жорж, мне казалось, что она была немкой и проституткой.

— Нет, она была еврейка, девушка из высшего общества. Ее депортировали в Аушвиц. Там она встретила моего отца, Лукаса фон Клаузена. А потом родила от него Грегора и меня.

— Я вижу, ваша автобиография непрерывно пополняется новыми подробностями…

Но даже его саркастический тон не мог удержать меня от исповеди. Я испытывал жгучую потребность говорить.

— Доктор, я был в Дрездене и встретился там с человеком, который знал моего брата. Он сообщил мне, что мой брат раскрыл заговор, из–за чего меня уже не знаю сколько раз пытались убить. Поверьте, я не сочиняю! Они преследуют меня, думая, что я — это он.

Ланцманн критически оглядел меня:

— И кто же эти «они»?

— Нацисты.

— Ах, нацисты, ну разумеется… Жорж, вам не кажется, что ваши призраки несколько архаичны?

— Это старые нацисты, которые держатся за свои химеры. Они создали тайную организацию «Железная Роза» и расползлись по всему миру.

— Да, да… А Носферату[17] и Фантомас тоже являются членами этой организации.

Я с ненавистью взглянул на него:

— Но вы же сами сказали мне, что Лукас фон Клаузен — старый фашист.

— За то, как ваш расстроенный мозг перерабатывает полученную от меня информацию, ответственны только вы, Жорж, и никто другой.

И тут я заметил, что он в перчатках. В рыжих перчатках, совершенно не подходящих к его костюму. На кой ему перчатки? В кабинете было жарко. Ланцманн поймал мой взгляд и расплылся в своей обычной белозубой улыбке.

— Руки в перчатках — руки убийцы… Я собрался выходить, сесть в машину. Вы удовлетворены?

Но во мне поднималась, как ледяная вода, странная уверенность: не собирался он садиться ни в какую машину, он собирается убить меня. Я встряхнул головой, чтобы прогнать эту мысль. Ланцманн — не убийца, он мой психоаналитик, мы у него в кабинете, и здесь я в безопасности. И если он целится из Р–38 мне в грудь, то только потому, что уверен: перед ним опасный безумец. И я понимал его. Вполне возможно, что я обезумел, и уж совершенно точно, был опасен. Я глубоко вздохнул и попытался расслабиться. Ланцманн улыбнулся:

— Ну как, лучше?

— Немножко.

— Превосходно. Извините меня, но я должен ехать.

Он шевельнул пистолетом, давая мне знак подняться.

— Идите первым, Жорж. Имея дело с сыном нациста, я предпочитаю придерживаться мер безопасности.

Его попытка пошутить не удалась. Все тело у меня как бы застыло, спешно посылая мне короткий сигнал: «Не поворачивайся к нему спиной». Да, возможно, я безумен и опасен, но я уже столько раз сохранял жизнь, доверившись интуиции. Я приподнялся с мягкого дивана с расслабленным видом человека, еще не вполне пришедшего в себя, и в следующую секунду журнальный столик, который я швырнул ногою, ударил милейшего доктора Ланцманна в бедро. Теряя равновесие, он выстрелил. Пуля свистнула у меня над ухом, я нырнул ему между ногами, он стал валиться, и я с несказанным удовольствием услышал, как он треснулся головой о стену. Секунду–другую мы боролись: я старался вырвать у него пистолет, он старался направить его на меня, но куда бедному доктору было против энергии моего отчаяния.

Я встал, держа пистолет, и тут в кабинет ворвался напуганный выстрелом бедняга Анрио. Увидев, что я вооружен, он прилип к стене. Ланцманн вытирал рот, из которого сочилась струйка крови.

— Жорж, вы ведете себя крайне глупо!

От него несло кислым потом, и я знал, что это запах страха. В этот миг великий целитель Ланцманн показался старым, слабым и каким–то съежившимся. Я указал Анрио на кресло:

— Сядьте сюда!

Он поспешно исполнил приказ, бросая испуганные взгляды на коллегу. Ланцманн водрузил на нос очки, свалившиеся во время нашего единоборства.

— Ну и чем мы теперь займемся? Поиграем в шарады?

Я промолчал. Ланцманн уставился в меня своими большими светлыми глазами, и человеческого в них было столько же, сколько в объективе фотоаппарата. Мне стало не по себе под этим его взглядом. Он заговорил ровным, холодным голосом, как у няньки–робота:

— Жорж, вам не кажется, что вы наделали слишком много глупостей? Полиция преследует вас по пятам. Я хотел помочь вам бежать. Неужели вы никогда не научитесь отличать друзей от врагов?

Я ответил бы ему, но чувствовал себя таким слабым, пистолет, который я держал в руке, казался мне чудовищно тяжелым, меня охватывало неодолимое оцепенение. Выплыла мысль, пришедшая откуда–то из детства: «Мандрак, колдун Мандрак… » Мандрак, завернувшийся в длинный плащ, его пронзительные глаза, его изысканность… И в этот миг у входной двери пронзительно заверещал звонок. Он неожиданности я вздрогнул и повернул голову — ну сантиметров на десять, не больше, — в направлении звука. И в следующую секунду ощутил чудовищный удар в висок и потерял сознание, успев, однако, подумать, что становлюсь специалистом по получению ударов по голове. Этакая живая антология по приему на голову разных тяжелых предметов.

Я медленно открыл глаза, включив волну боли, распространяющуюся от затылка к бровям. Перевернутый журнальный столик и ваза у моей щеки, облепленной полевыми цветами, убедили меня, что я все еще в кабинете Ланцманна. Ни единого звука. Щека у меня была мокрая. Я подумал, уж не плакал ли я, но потом понял, что это вода из вазы, разлившаяся по паласу. Счастье еще, что ваза не разбилась и не пропорола мне череп… Вставай, приказывал мне мозг, немедленно вставай! Невозможно, отвечали мои руки и ноги, охваченные сладким бессилием. Я подумал, может, оно и неплохо закончить свои дни на этом приятно прохладном паласе, но тут же вздрогнул, услышав, как внизу хлопают автомобильные дверцы. К дому подъехали несколько машин, какой–то голос отдавал приказания… Легавые! Мгновенно придя в себя, я рванулся, чтобы вскочить на ноги, и тут же снова повалился навзничь: руки и ноги у меня оказались связаны крепким нейлоновым шнуром!

Понятно, этот подлюга Ланцманн продал меня. Что ж, я играл, проиграл, и теперь мне остается только сдаться.

Глухой звук позади вынудил меня повернуть голову, насколько, разумеется, это было возможно: пара ног в черных кроссовках опустилась на ковер, на фоне окна выделялся темный силуэт. Прекрасно, мне на выручку явился Арсен Люпен. Он склонился надо мной, все так же лежащим лицом вниз, и перерезал веревку, стягивающую ноги. Торопливые шаги по лестнице. Какое–то шушуканье. Мой спаситель подбежал к двери, и я услыхал звук поворачивающегося ключа. Затем он возвратился ко мне, рывком поднял меня на ноги и впился своими злобными глазками в мои. Увы, в нынешние тяжелые времена у Арсена Люпена оказалась свинячья рожа Грубера. Я был до такой степени потрясен, что, не произнеся ни слова, позволил ему дотащить меня к окну.

Снаружи осторожно попытались открыть дверь кабинета. Потом загрохотали удары. А Грубер уже поднял меня на подоконник и перебросил вниз, на крышу соседнего дома, словно тюк грязного белья. Затем сам перепрыгнул ко мне, и в тот же миг из кабинета донеслись удивленные восклицания. Грубер стиснул мне локоть и, согнутого в три погибели, бегом потащил за собой к трубе. На ней была закреплена веревка, спускающаяся в тихую улочку, где стоял черный «мерседес» последней модели с работающим мотором. Грубер схватил меня, одной рукой прижал к груди и стал спускаться по веревке. Я вешу добрых семьдесят килограммов, но для него это было все равно что пуховая подушка. Из этого я сделал вывод, что с ним на узкой дорожке лучше не встречаться. Но вся беда была в том, что этот примат, похоже, имел намерение присвоить мою жену, а вот на это согласиться я никак не мог.

Приземление было несколько жестковатым, и Грубер затолкнул меня в машину в ту самую секунду, когда над краем крыши появилось разъяренное лицо. Дверца хлопнула, «мерседес» рванулся вперед, раздались выстрелы, и я вжал голову в плечи. Грубер, севший рядом со мной, выхватил пистолет и выпустил несколько пуль в заднее окно. А я сидел и задавался вопросом, какая злая колдунья засунула меня в этот вонючий детективный сериал. Видно, нечаянно я отдавил мозоль одной из них и теперь, наверное, осужден вечно скитаться между Джеймсом Бондом и макаронным вестерном…

«Мерседес» мчал на бешеной скорости, и Грубер, похоже, малость успокоился. Он наклонился к водителю, что–то ему сказал, и тот с визгом шин резко свернул в наилучшем стиле кинопогонь. Где–то позади выла сирена. Мы неслись со скоростью за сотню в час по пустынным улочкам женевского пригорода, потом шофер снял ногу с педали газа. Мы ехали так минуты три–четыре, пока к нам не подкатил и не затормозил синий с металлическим отливом «Мерседес–230 SE». В мгновение ока Грубер и я пересели в него. Черный «мерседес» рванул налево, синий — направо. Вой сирен, похоже, стал настигать нас, потом отстал. Грубер лыбился, как мальчишка, которому удалось привязать кошке к хвосту консервную банку. У меня трещала голова, и я все время спрашивал себя, что они собираются сделать со мной. Но я скорей позволил бы разрезать себя на части, чем ответил бы хоть на один вопрос этого сукина сына.

Мы еще некоторое время катили по пригороду, прежде чем свернули на автостраду. Грубер, выпрямившись, молча сидел и внимательно следил, что происходит вокруг. Я знал, что при малейшем неосторожном движении получу рукояткой по черепу, а моей болевшей голове это было совсем ни к чему. Я прочистил горло:

— Прекрасный денек, не правда ли?

— Послушайте, фон Клаузен, кончайте ваши дурачества.

Я вздохнул. Еще один принимающий меня за Грегора! В памяти у меня всплыла фраза Буало–Нарсежака о том, что в наши дни невозможно использовать в интриге детектива тему близнецов, до такой степени она избита. Увы, Грубер и все эти чокнутые, оспаривавшие друг у друга мою бренную оболочку, придерживались совершенно противоположного мнения. Я сделал еще одну попытку:

— Скажите, майор, а вам не претит подкладывать свою женщину под других?

Он и глазом не повел, даже не соизволил голову повернуть ко мне.

— Вы смешны, фон Клаузен.

Решительно, он старался не выходить из своей излюбленной роли крутого–парня–которого–ничем–не–проймешь. Я привалился головой к стеклу, решив вздремнуть, чтобы восстановить, насколько возможно, силы.

Характерный треск гравия под шинами вырвал меня из полусонного оцепенения. Мы подъехали к небольшому замку восемнадцатого века, стены которого увивал дикий виноград. Я восхищенно присвистнул:

— А вы шикарно устроились, душка Грубер!

Он вытолкнул меня из машины и поволок по аллее, окаймленной цветущими форситиями. На чистом небе сияли мириады звезд. Шофер, эрзац гуманоида, облаченного в серый полиамидный костюм, шел сзади, приставив пистолет мне к затылку. Мы поднялись на крыльцо, и Грубер позвонил. Дверь отворилась почти мгновенно, и я увидел такое знакомое лицо.

Марта оглядела меня, но в глазах ее не отразилось никаких чувств. Сердце у меня бешено заколотилось, и мне пришлось сделать громадное усилие, чтобы не обратиться к ней, не обозвать, не выхаркнуть все те злые слова, что душили меня. Она посторонилась, пропуская нас в просторную комнату со сводчатым потолком и стенами, обшитыми палисандровыми панелями. Богатая и дорогая английская мебель довершала убранство, придавая помещению отпечаток уютной усадьбы. В огромном камине из тесаного камня пылали поленья. Мирная, спокойная обстановка, и я, со связанными руками, распухшим лицом, в грязной, покрытой кровью и пылью одежде, должно быть, выглядел тут совершенно неуместным. Марта обернулась к Груберу:

— Что случилось?

Он схватил резной хрустальный графин и налил себе стакан ледяного оранжада. Я вдруг понял, что подыхаю от жажды.

— Этот кретин чуть не попался в лапы Хольца и Маленуа. У меня не было выбора. Да и вообще, все это так затянулось, что пора уже принимать решение. Нельзя позволять этому мелкому жулику сто лет подряд держать нас за глотку.

— Я могу получить стакан оранжада?

Они повернулись ко мне, точно собаки, готовые вцепиться. Марта вздохнула. Это была ее единственная реакция на меня. Я подумал, что не прошло и недели, как я занимался любовью с этой женщиной. А теперь она вздыхает, когда я говорю, что мне хочется пить… И все–таки она подала мне стакан, и ей пришлось держать его, пока я пил, потому что руки у меня по–прежнему были связаны. Ее пальцы касались моих губ, я чувствовал аромат ее духов, ее волос. Как она могла так обойтись со мной?

Грубер выглядел раздраженным, точно человек, столкнувшийся со страшно невоспитанным, невыносимым ребенком. Оранжад был действительно холодный, и мне стало легче. Я обратился к Марте:

— Я могу сесть или должен умереть стоя?

Грубер молча указал мне на цветастую софу, подошел к Марте и что–то быстро сказал ей по–немецки, но я не понял, потому что говорил он очень тихо. Она покачала головой и закурила сигарету той марки, что курила всегда. Хоть ей она осталась верна…

Грубер, похоже, кого–то ждал. Надо полагать, Зильбермана. «Пусть он поскорей приезжает, чтобы поскорей с этим покончить», — думал я. И как бы во исполнение моего желания под колесами затормозившей машины заскрипел гравий. Шаркающие шаги на крыльце, два властных звонка. Марта открыла дверь. Это действительно был Зильберман в элегантном жатом костюме, с мешочками под глазами и тонкой улыбкой на устах. С наигранной жизнерадостностью он протянул мне руку:

— Дорогой Грегор, как вы себя чувствуете?

— Великолепно! А вы? Ваш оранжад превосходен. Грубер просто образцовый хозяин. Ну а Марта, как всегда, очаровательна.

Его улыбка стала еще шире, он уселся на подлокотник массивного кожаного кресла, поставив рядом палку, и закурил тонкую черную сигарку. Я любовался тем, как он ломает комедию, и ждал, когда он наконец приступит к делу. А он выпустил долгую струю дыма через ноздри, сидя в ракурсе три четверти, очень фотогеничном. Марта и Грубер недвижно стояли, руки за спиной, точно на инспекторском смотру. Зильберман внимательно созерцал меня, ну прямо тебе благожелательный, но вставший в тупик отец.

— И что же мы теперь будем делать?

— Это вы должны мне сказать.

— Ну, ну, Грегор, напротив, это вы должны мне сказать.

— Что?

— Само собой, номер сейфа, в который вы положили список.

Я пожал плечами:

— Вы, надеюсь, догадываетесь, что я сделал копии. И если я погибну, эти копии тотчас лягут на столы главных редакторов всех газет во всем мире. Так что делайте выводы, Зильберман!

— Вот потому мы и не убьем вас, дорогой Грегор. Поверьте, мы основательно обдумали этот вопрос. Есть и другие способы, кроме смерти, не дать вам причинить нам вред.

— Если я исчезну, с копиями произойдет то же самое. Я все предусмотрел, Зильберман. Давайте закончим на этом нелепую встречу, и позвольте, я уйду.

Он учтиво поклонился, его лицо с правильными чертами озарилось доброжелательной улыбкой.

— Вы правы, встреча действительно нелепая. И мы, разумеется, позволим вам уйти.

Я удивленно вскинул голову, не веря ни единому его слову. А он продолжал, цедя слова:

— Но сперва небольшая формальность. Грубер подвергнет вас основательному допросу, а вы, несомненно, знаете, что в наше время существуют столь совершенные методы допроса, что никто не способен устоять перед ними. Ну а после того как вы выложите нам все свои тайны, вам, дорогой Грегор, разумеется, будет предоставлена полная свобода. Ах да, я забыл одну маленькую деталь: после этого вы будете не способны даже повторить таблицу умножения на два, но сейчас при наличии калькуляторов так ли уж необходимо помнить ее?

И он разразился звонким смехом. А поскольку я молчал, он продолжил:

— Вам не приходилось слышать про PZ–сорок? Это производное группы галлюциногенных эргоалкалоидов, синтезированное в Советском Союзе. Когда он еще был Советским, ха–ха–ха! Они там использовали его в своих психушках. На «опасных» больных, вы понимаете меня? Это средство полностью вычищает мозг, и после месяца его приема даже лауреат Нобелевской премии оказывается не способен есть чайной ложечкой. Несомненное преимущество его в том, что внешне человек не меняется. Нарушения происходят только в мозгу. Так что вы получите, как сказал бы Жак Брель, редкостный шанс быть одновременно красивым и глупым, с той лишь разницей, что это будет не на часок, а на всю вашу жизнь. Но ведь никто же не сможет сказать, что вы полностью исчезли, не правда ли?

Марта молчала, уставясь взглядом куда–то в пустоту. Грубер улыбался, такая перспектива была ему явно по душе. Я решил бросить на стол моего джокера:

— Действительно это крайне интересно, мэтр. Но я вижу тут одну крохотную проблему.

— Какую?

— Вы согласны со мной, что нельзя требовать от ягненка, чтобы он превратился в волка, равно как и от гороскопа, чтобы он в точности предсказал ваше будущее?

— К делу, фон Клаузен, к делу, я тороплюсь.

— А дело в том, что я не Грегор фон Клаузен.

Грубер расхохотался. Марта обернулась ко мне с сокрушенным выражением, словно школьная учительница, которой стыдно перед инспектором академии за ответ своего ученика. Зильберман стряхнул пепел с сигарки и вздохнул:

— Вы меня разочаровываете, фон Клаузен.

— Меня зовут Жорж Лион. Грегор — мой брат. Шесть лет назад он погиб в катастрофе. Пытаясь ускользнуть от ваших убийц.

— Дурацкая выдумка. Почему бы вам не выдать себя за Зорро? Грубер, отведите этого господина в подвал.

Взбешенный, я вскочил на ноги.

— Да послушайте, вы! Я не Грегор. Я — банковский грабитель.

— Да, нам это уже известно. Вы дивно переквалифицировались.

— Я не Грегор! Если бы я был Грегор, я шантажировал бы вас, а если бы я вас шантажировал, неужто я стал бы грабить банки, чтобы добыть денег?

— Существуют люди исключительно алчные. Ладно, Грубер, уведите его, он утомляет меня. Кстати, вам привет от профессора Маркус…

— Неужели вы верите, что я, если бы и вправду был Грегором, рискнул бы вернуться в Германию? Да послушайте вы меня хотя бы минуту, черт возьми!

Он пребывал поначалу в нерешительности, но потом с отвращением дал Груберу знак отпустить меня. Я начал свой запутанный рассказ, стараясь быть как можно более убедительным и понимая, что правда, к сожалению, не всегда выглядит правдоподобно. Когда я закончил, Марта опустила голову, Грубер сучил ногами, ему явно не терпелось впилить мне PZ–40. Зильберман, похоже, что–то обдумывал.

— Как бы мне хотелось верить вам… Фон Клаузен мертв, наши тревоги позади. К несчастью, как вам сообщила Маркус, нас кто–то шантажирует. И если я приму гипотезу, что фон Клаузен действительно мертв, — я, прошу отметить, сказал «если», — то из нее следует: а) что некто имеет этот список; б) этим некто вполне можете оказаться вы, поскольку, если верить вам, вы являетесь его братом.

— Но я и понятия не имел, что он жив!

— А я вот не имею понятия, почему вы так упорно пытаетесь заставить нас поверить в эту дурацкую сказку. Ладно, ступайте!

Зильберман щелкнул пальцами, Грубер схватил меня и перебросил через плечо, точно девственницу, предназначенную для жертвоприношения. Зильберман застегивал пиджак.

— Я опаздываю на прием к прокурору. Дорогая, вы готовы?

Он подал руку Марте, надевшей манто из чернобурой лисы. А ведь она всегда утверждала, что ненавидит меховые шубы; еще одна ложь в пирамиде вранья, которую она воздвигла вокруг меня. Господи, каким же я был мудаком! Грубер толкнул дверь, ведущую на холодную лестницу. Я завопил:

— Зильберман, это не я вас шантажировал! Марта, да скажи ты ему, черт! Марта!

Последнее, что я увидел, прежде чем за нами захлопнулась дверь, белая, тонкая лодыжка Марты в черной лодочке. Я брыкался, как мог, но Грубер крепко держал меня. Он открыл железную дверь, и мы оказались в голой, холодной комнате. Блестящие инструменты, разложенные в белой пластиковой раковине, железный стул и операционный стол составляли все ее убранство, и эту обнадеживающую обстановочку освещала резким светом лампа под кухонным абажуром. Это уже стало несколько утомительно. Можно поверить, что больничный стиль завоевал и параллельные миры.

Грубер швырнул меня на операционный стол. Прежде чем я успел врезать ему ногами в морду, он пристегнул их к столу кожаным ремнем, а следом затянул ремень на груди. Рук своих я не чувствовал, они у меня были связаны уже несколько часов.

Он склонился надо мной, и я ощутил его смрадное дыхание. Без предупреждения он врезал мне изо всех сил кулаком в желудок, и даже на губах я почувствовал вкус желчи. Задохнувшись от боли, я бросил ему:

— Бедный недоросток!

Грубер внимательно глянул на меня и с молниеносной быстротой ударил обоими своими огромными кулаками мне по яйцам. Боль была невыносимая. Я взвыл, точно меня прижгли каленым железом. Он улыбнулся мне, уперевшись руками в бока, и со своим замедленным выговором процедил:

— Это только на закуску. А вот продолжение…

Он поднял кулачище размером с кокосовый орех, и тут пошли взрывы боли, пока я не потерял сознание.

На голову мне лилась холодная вода. Во рту стоял вкус крови. От меня воняло блевотиной. Но я был жив. И открыл глаза. Довольный Грубер отошел, держа в руке графин. Но кошмар не кончился, это был всего лишь перерыв. Грубер демонстративно заполнил здоровенный шприц, нажал на поршень, из иглы брызнул фонтанчик коричневатой жидкости. Мне все стало ясно. Забавно, мысль об утрате личности, утрате своего «я» ужасала меня куда больше, чем смерть. Я представил себе: вот я брожу, словно живой мертвец, утративший душу, — и по спине у меня пополз ледяной холодок. Стоит ли жить, если ничего не сознаешь? Все мое существо бунтовало против распада, которому собирались подвергнуть меня. Я чувствовал, что дрожу на этом операционном столе, точно подопытная собака. Я испытывал страх. Гнусный страх, который переворачивал мне все внутренности. Насвистывая вальс Штрауса, Грубер приближался ко мне, но не спеша, чтобы растянуть удовольствие. Тупая харя этого сукина сына, который держал в руках мое грядущее слабоумие, олицетворяла для меня горькую насмешку жизни.

Я сделал единственное, что еще был в силах, — плюнул ему в рожу. Он утерся тыльной стороной ладони и закатал мне рукав. Я не желал, не желал превратиться в бессмысленное животное, я хотел остаться собой, все мое тело корчилось и дергалось, а Грубер ликовал, видя мой ужас; этот подонок вовсе не собирался меня допрашивать, он хотел одного — уничтожить меня! Он резко вонзил мне в руку иголку, продолжая насвистывать, впрочем фальшивя, идиотский вальс.

Я закрыл глаза, мысленно стал декламировать «Балладу повешенных»[18] — медленно–медленно, цепляясь за каждый слог, как за талисман, и ждал, что вот сейчас почувствую, как по венам у меня заструится это чертово снадобье. Но ничего не произошло, только показалось, будто в комнате откуда–то потянуло сквозняком. Я досчитал до двадцати. Грубер определенно хотел растянуть удовольствие. И, подлюга, молчал. Я еще раз досчитал до двадцати. По–прежнему ничего, если не считать, что мне на щеку что–то упало. Что он мне приготовил? Сжигаемый желанием знать, что происходит, я решился открыть глаза.

Грубер смотрел на меня, сидя на краю раковины вне круга света. В его синих глазах, казалось, застыло удивление. Наверху хлопнула дверь. Что происходит? Какую еще жестокую игру собираются сыграть со мной? Игла по–прежнему торчала у меня в руке, а Грубер, не шевелясь, не мигая, пялился на меня. Я сощурился, чтобы лучше видеть, но лампа все равно слепила глаза. Мне почудилось, будто Грубер наклонил голову. И еще немножко, и вот уже коснулся подбородком груди. Черт, неужели эта скотина заснула? Или, напротив, собирается, чтобы нанести мне последний удар? Я насмешливо прохрипел:

— Что, бедняжка, притомился?

Он не ответил. Только еще немножко склонил голову.

И тут она тихонечко оторвалась и упала ему на колени.

Я разинул рот.

На меня смотрела перерубленная шея Грубера, из нее фонтаном хлестала кровь, секач для мяса перерубил мышцы. Белокурая голова Грубера уткнулась носом в яйца. Нож начисто перерезал шею, и некоторое время голова лежала на его широком лезвии, как на подносе! К моему ужасу, отдельные капли кровавого фонтана оседали у меня на лице, точно красная, жадная мошкара.

Я резко отвернулся, чтобы не видеть этой отвратительной картины. Моя щека коснулась чего–то холодного. Скальпель! Кто–то пришел мне на помощь! Я зубами схватил скальпель за ручку и выгнулся, стараясь дотянуться до ремня, прижимающего мою грудь к столу. Ощущение было будто я позирую для афиши какого–то циркового номера. С меня сошло семь потов, прежде чем удалось подсунуть лезвие под ремень. Я начал перепиливать его. Обтянутая пластиком ручка скользила во рту, и лезвие несколько раз резануло мне кожу. Но я только стискивал зубы и продолжал свой труд. Прошла целая вечность, прежде чем ремень с отрывистым звуком лопнул. Вся грудь у меня была красна от крови, текущей из множества порезов.

Все так же сжимая скальпель в зубах, — ну в точности большевик, обезумевший от запаха крови! — я перешел на ремень, стягивающий мне лодыжки. Я был очень осторожен, к тому же приобрел кое–какой опыт, так что с ним справился довольно скоро.

Я слез со стола, встал на ноги и вслепую атаковал веревку, связывающую запястья. Я спешил, так как боялся, что в любой момент могу услышать шаги. Нейлоновый шнур быстро сдался, и я наконец вытянул перед собой руки, изрезанные, но свободные. Лицо у меня исказилось от острой боли в кончиках пальцев: стало восстанавливаться кровообращение. Я принялся растирать руки, сгибать и разгибать пальцы; сперва казалось, что они у меня сейчас взорвутся, но вскоре боль утихла.

Наконец–то я вырвал шприц, до сих пор торчавший у меня в руке, и раздавил его каблуком, как ядовитое насекомое.

Я приблизился к трупу Грубера, смирно сидящему на краю раковины, и, как зачарованный, поднял за волосы голову. Его мертвые глаза, ничуть не более выразительные, чем при жизни, смотрели на меня; рот у него был чуть приоткрыт, точно он собирался меня укусить. С отвращением я отшвырнул голову на пол, и она покатилась и остановилась у стены, словно мяч на излете.

Я расстегнул пиджак этого сукина сына, обнаружил под мышкой кобуру, вытащил оттуда «вальтер» тридцать восьмого калибра, проверил, заряжен ли он, медленно потянул на себя бронированную дверь, и она бесшумно открылась.

Ни звука. Дорога, похоже, свободна. Перепрыгивая через ступеньки, я взлетел по лестнице. Моя окровавленная рука, сжимающая нацеленный в пустоту пистолет, выглядела так, словно принадлежала герою какого–нибудь фильма ужасов. У двери гостиной я замер, прислушиваясь. Тишина. Я мягко повернул дверную ручку, ожидая, что получу сейчас пулю в голову, но комната была пуста. В воздухе еще витал аромат «Грез Востока», духов Марты. Эта комната с креслами «честерфильд», канапе, обтянутым цветастым кретоном, графином оранжада, стоящим на белой скатерти, казалась такой мирной… Не имеющей ничего общего с обезглавленным трупом в подвале. А также и с беглецом вроде меня. Выйти на прогулку покрытым кровью я, разумеется, не мог. Потому, обнаружив на вешалке около двери черное пальто, облачился в него. Погода пока еще довольно прохладная, и, одетый таким образом, я не буду привлекать внимания.

Я открыл замок и захлопнул за собой дверь. Посыпанная гравием аллея была пустынна. В ночи благоухали форситии.

Шестнадцатый день — пятница, 23 марта

Я взглянул на часы: ноль двенадцать. Все вокруг тонуло в темноте. Нигде ни огонька. Куда ни глянь, только волнистый очерк на небе густого леса, сквозь который проходит дорога, ведущая к замку. Я понятия не имел, где нахожусь. Вполне возможно, до ближайшего населенного пункта несколько километров, и я подумал, что брести пешком по дорогам не самое разумное, разве что попытаться выдать себя за лесного человека. Пожалуй, разумней будет подождать, когда вернутся Зильберман и Марта. Уходя, Зильберман бросил: «До скорой встречи», — и эти его слова все еще звучали у меня в ушах. Надо думать, произнес он это не зря.

С пистолетом в руке я устроился за колючей живой изгородью, что шла вдоль аллеи; сидел, привалясь спиной к стволу толстенной ивы и плотно закутавшись в пальто, приготовясь к долгому бодрствованию. Смутная мысль о неизвестном, который отделил голову Грубера от его мускулистого тела и сейчас, быть может, бродит где–то поблизости, несколько беспокоила меня, и я решил не спать…

Я внезапно проснулся. Лучи фар, прорезав темноту, полоснули по фасаду замка. Проклиная свою сонливость, я глянул на часы: два сорок пять! Видно, они не скучали… Я сжал рукоятку пистолета и осторожно поднялся. Хлопнули дверцы. Раздался голос Зильбермана, сочащийся приторной любезностью:

— Нет, нет, только после вас. Марта, дорогая, покажите дорогу…

В свете фар я увидел силуэт Марты, поднимающейся по ступенькам крыльца; за нею шли двое мужчин. Зильберман, опирающийся на трость и похожий на неуклюжее насекомое, и второй, высокий и худой. Гость. Мне повезло…

В этот момент шофер выключил фары, и троица оказалась в кругу света от фонаря семнадцатого века, висящего над входной дверью.

И тут от удивления у меня перехватило дыхание: я узнал Ланцманна. Зильберман сказал:

— Нам ведь нужно о многом побеседовать, не правда ли, доктор?

— Боюсь, вы правы, — вежливо подтвердил Ланцманн.

Марта ключом открыла дверь, и они вошли в гостиную.

Что может означать весь этот цирк?

Шофер вышел из машины и, повернувшись ко мне спиной, закурил сигарету, которую он прикрывал от леденящего ветра сложенными воронкой ладонями. Я прыгнул и врезал ему рукояткой пистолета по затылку. Без единого звука он рухнул наземь. Я наклонился, перевернул его, снял с него пиджак и брюки, связал ему ими руки и ноги, потом забил в рот вместо кляпа свернутые комком собственные его носки, надеясь, что он не подохнет от их вони. Подхватил его за плечи и оттащил за машину. Он был страшно тяжелый, и мне пришлось попотеть, чтобы затолкать его в багажник, но в конце концов кое–как мне это удалось. Ключи автомобиля еще торчали в приборной панели. Я вытащил их, запер багажник, сунул ключи к себе в карман и подкрался к одному из окон, укрываясь от взглядов за диким виноградом, увивающим стену.

А в гостиной Зильберман достал бутылку шампанского, хрустальные фужеры и подал один из них Ланцманну, расположившемуся в кожаном кресле. Марта сняла манто из невинно убиенных лис и стояла с сигаретой у камина, совершенно неотразимая в узком платье из пурпурного шелка, обтягивающем ее точеные бедра. Эта милая компания выглядела такой безобидной. Пламя, горящее в камине, порозовило их лица. Вдруг Марта направилась, как мне показалось, ко мне, и я мгновенно отшатнулся, но, оказывается, она просто решила приоткрыть окно. Бледное ее лицо выделялось в темноте, и она долго, как плененный зверек, вдыхала холодный воздух. Почему–то меня это растрогало. Прозвучал металлический голос Зильбермана:

— Марта, сходите, пожалуйста, взгляните, что там поделывает наш друг Грубер.

Марте придется спуститься в подвал!

Она сделала глубокий вдох, который заметил лишь я один, с видимым сожалением прикрыла створки окна, но невольно оставила тоненькую щелку, благодаря которой я мог слышать их разговоры.

Через несколько минут им станет известно, что я сбежал. Интересная будет сцена. Я напряг слух. Зильберман маленькими глоточками смаковал шампанское, Ланцманн протирал очки.

— Ну хорошо, — медовым голосом протянул Зильберман, — перейдем к нашим делам.

— Мне крайне любопытно узнать, дорогой мэтр, что побудило вас столь настойчиво жаждать встречи со мной. Ведь, насколько мне известно, мы придерживаемся несколько разных… взглядов.

— Речь идет отнюдь не о политических взглядах, доктор, а об одном из ваших пациентов, который, к нашему обоюдному несчастью, встал на дороге и вам и мне.

Ланцманн напрягся, и я увидел в его светлых глазах настороженность.

— Надеюсь, вы не станете настаивать, чтобы я выдал вам профессиональную тайну…

В этот момент вернулась Марта, лицо ее было совершенно безмятежно. Сердце у меня забухало. Зильберман обернулся к ней:

— Ну как там Грубер?

— Он, видимо, вышел, я не нашла его.

Вид у Зильбермана был крайне раздосадованный.

— Вышел? А…

— Дверь заперта на ключ.

Заперта на ключ? Интересная новость. Что же получается, неизвестный, взявший на себя инициативу (крайне похвальную!) обезглавить Грубера, вернулся и закрыл дверь, чтобы по возможности оттянуть обнаружение трупа? Зильберман, похоже, был раздражен, но присутствие Ланцманна, который с интересом наблюдал за ним, удержало его от дальнейших расспросов. Марта вернулась к камину и стояла, позолоченная отсветом пламени, — самый обольстительный демон, который когда–либо вырывался из ада.

Зильберман снова налил шампанского, но Ланцманн жестом показал, что не будет пить.

— Доктор, я прямо к сути. Вы — умный человек. Я же человек практический. Вы поймете, что у меня есть все основания задать вам кое–какие вопросы.

Ланцманн ничего не ответил, делая вид, будто любуется сложным узором черно–синего персидского ковра. Зильберман поинтересовался:

— Объясните мне, почему вы сегодня вечером выдали полиции одного из своих пациентов?

Ланцманн поднял голову и взглянул в лицо Зильберману.

— Этот человек стал опасен. Он душевнобольной. Но вас это ни в коей мере не касается. Скорей уж я должен спросить у вас, почему вы установили за мной слежку.

— Ну–ну, доктор, давайте обойдемся без громких слов… Следил я не за вами, а за вашим больным. И о нем я и хочу побеседовать с вами.

— Сожалею, но мне нечего вам сообщить.

— Доктор, доктор, ну не принуждайте меня к крайностям, о которых мы оба потом будем сожалеть.

— Это что, угроза? Думаю, мне пора откланяться. Прошу меня извинить.

Ланцманн с достоинством поднялся, в своем клетчатом костюме он смахивал на английского пастора.

Зильберман тоже поднялся и наигранно откровенным, искренним голосом человека, привычного брать быка за рога, объявил:

— Доктор, этот ваш больной нанес мне тяжкое оскорбление. Вот почему я позволил себе просить вас об информации. Вы же сами сказали, что он опасен. И у меня есть все основания полагать, что опасность грозит и мне. Он когда–нибудь упоминал вам о некоем Грегоре фон Клаузене?

О, наконец–то подошли к главному. Я затаил дыхание. У Марты был такой вид, будто все это ей безумно надоело. Ланцманн выпрямился.

— Мой больной — человек с нарушенной психикой. Он убежден, будто у него есть брат–близнец, которого преследуют толпы убийц по причине какой–то жуткой тайны. Не позволяйте ему втянуть себя в эти его фантазии.

Так значит, голова Грубера, скатившаяся тому на колени, фантазия?! Ланцманн уже направился к выходу, и я приготовился вступить в игру, чтобы, как говорится, «одним махом семерых убивахом», но тут прозвучал голос Зильбермана, прозвучал чуть громче и чуть решительней:

— Доктор, я прошу вас еще ненадолго задержаться.

— Извините, нет. Нам больше не о чем говорить.

— Мне крайне огорчительно, но я вынужден не согласиться с вами. Если вы соблаговолите обернуться…

Ланцманн со вздохом повернулся к любезнейшему Зильберману и к «беретте», которую тот нацелил в тощий живот выдающегося психоаналитика. На суровом лике Ланцманна явилась недоуменная гримаса.

— Что означает эта дурацкая комедия?

— Доктор Ланцманн, мне неизвестно, что мог рассказать вам наш общий друг, но что бы он вам ни рассказал, в любом случае он рассказал вам слишком много, чтобы вы могли надеяться продолжать свою деятельность, если не дадите нам некоторые гарантии.

— Гарантии? О чем вы?

— Я хочу получить историю болезни этого больного, а также магнитофонные записи сеансов.

— Никогда!

Зильберман пожал плечами:

— Право же, не стоит произносить столь громкие слова. Мы спокойно подождем, когда вернется мой друг Грубер, и он проводит вас к вам в кабинет, где вы поищете эти документы. Поверьте, я сумею быть благодарным за ваше сотрудничество.

— Вы и впрямь уверены, что вам все дозволено!

Ланцманн с отвращением смотрел на Зильбермана.

Тот снова пожал плечами и обратился к Марте:

— Марта, налейте нам немножко шампанского.

Марта, повернувшись к ним спиной, разлила шампанское, и я со своего места заметил, что она бросила в один бокал какую–то таблетку. Наверно, чтобы успокоить Ланцманна. Но если они намерены дождаться Грубера, то ожидание может затянуться навечно. Я решил, что пришла пора вмешаться.

Подождав, когда Марта выйдет на середину комнаты и протянет бокал Ланцманну (тот взял его), я выступил на сцену за спиной у Зильбермана. Естественно, в руке у меня был пистолет.

— Будьте добры поднять руки.

Зильберман мгновенно обернулся, держа палец на спусковом крючке, и я выстрелил одновременно с ним. Моя пуля раздробила ему запястье. С криком ярости и боли он выпустил пистолет и шлепнулся на канапе. Выкатив глаза, он закричал:

— Вы с ума сошли!

— Только что это же самое вам сказал доктор. Марта, Ланцманн, сядьте на канапе.

Они медленно уселись, держа руки на виду. Марта выглядела совершенно невозмутимой. У Зильбермана текла из раны кровь, окрашивая красным рукав и цветастый кретон канапе. Он зажимал рану желтым шелковым платком, пытаясь придать побледневшему от боли лицу спокойное выражение. Я приблизился к ним, сохраняя безопасную дистанцию, схватил бутылку шампанского и долго пил из горлышка. Шампанское было холодное и приятно пенилось. Оно меня несколько приободрило. Итак, все главные действующие лица драмы сошлись вместе. Можно начинать последний акт. Я сел на подлокотник одного из кресел, держа под прицелом милую троицу. Они смотрели на меня, недвижные, как статуэтки саксонского фарфора. Первым делом я обратился к Ланцманну:

— Ну так что, доктор, вы по–прежнему считаете меня параноиком?

Он пожал плечами. Следующим был Зильберман.

— А вы, мэтр, все так же убеждены, что я — Грегор фон Клаузен?

— Кем бы вы ни были, вы — гнусное отродье.

— Ну что ж, имея в виду моего папашу, этот ваш эпитет мне кажется вполне оправданным. Вы сказали доктору, что ищете?

— Это его не касается.

— Напротив. Его беспристрастный анализ мог бы оказать нам неоценимую помощь. С вашего позволения, я быстренько введу его в курс дела. Доктор, эта молодая женщина — моя жена Марта.

Ланцманн надел очки, словно ему предстояло осмотреть экспонат, представленный в музее. Марта не шелохнулась; она с отсутствующим видом сидела положив голову на спинку. Я продолжал:

— И однако же она никакая мне не жена. Она — наймитка Зильбермана, в ее обязанности входило шпионить за мной, чтобы выяснить, где я мог спрятать документ, который упорно разыскивают эти дамы и господа и в котором содержатся сведения о незаконной и нелегальной организации «Железная Роза». Мой отец, покойный Лукас фон Клаузен, возглавлял эту организацию. А мой брат, Грегор фон Клаузен, которого я считал погибшим в раннем детстве, раскрыл ее существование, убил моего отца и похитил этот документ. Похоже, что сейчас Грегор действительно мертв. Но эти кретины уперлись, что я — это он и что я их шантажирую.

Разъяренный Зильберман прервал меня, пародируя Лафонтена:

— А коль это не вы, то кто?

— Это могут быть и Грубер, и Марта, и вообще любой из ваших людей, контактировавших с Грегором.

— Марта до знакомства с вами не сталкивалась с ним.

— А Грубер?

Зильберман с явной неуверенностью тихо пробормотал: «Грубер… » — и повернулся к Марте–Магдалене, словно ища у нее поддержки. Кровь у него остановилась, но ему было чудовищно больно: кость–то раздроблена… А я снова обратился к Ланцманну:

— Доктор, вы давно знаете меня. Я был откровенен с вами. Часто рассказывал о своем брате. Подтвердите этим неудачливым шпионам, что я не Грегор фон Клаузен, а Жорж Лион.

Ланцманн пристально смотрел на меня. Потом он хрустнул пальцами и повернулся к Зильберману:

— Так вот, мэтр, уж коли мы оказались в таком положении, я могу заверить вас, что этот человек…

Ланцманн сделал паузу, отпил глоток шампанского.

— М–м–м… «Кристалл–рёдерер» шестьдесят третьего года… превосходно… да, так вот, я говорил: этот человек и есть Грегор фон Клаузен.

Я не верил собственным ушам!

— Мерзавец! — взвыл Зильберман, адресуя это определение мне и вскочив в порыве негодования.

— А ну сядьте! — приказал я ему.

Прозвучал выстрел, и Зильберман рухнул на пол.

Я ошеломленно смотрел на свой пистолет. Прозвучал второй выстрел, и мне показалось, будто у меня оторвали руку вместе с оружием. Я как куль повалился на пол.

Ланцманн ухмылялся. Из кармана его пиджака высовывался ствол пистолета. Этот самодовольный мудак Зильберман даже не обыскал его! И Ланцманн продырявил мне вторую, и последнюю, руку.

Теперь уже моя кровь текла на персидский ковер. Пуля прошла через предплечье, кость, слава Богу, не задела, но я месяца два, если не больше, не рискну никому заехать в челюсть!

Кое–как я поднялся под насмешливым взглядом Ланцманна. В комнате пахло порохом. «Вальтер» улетел под канапе, вне пределов досягаемости. Марта по–прежнему сидела в кресле. Я с тоской подумал, смогу ли что–нибудь сделать, если Ланцманн захочет расправиться с ней. Зильберман, хрипя, валялся на полу лицом вниз, в спине у него была огромная дыра, глаза остекленели. И хотя этот человек пустил под откос мою жизнь, я, глядя на его агонию, испытывал сострадание. Я указал на него Ланцманну, который смотрел на меня взглядом энтомолога.

— Он умирает.

Ланцманн пожал плечами:

— Вам это мешает?

— Нельзя оставлять человека так подыхать, это подло.

— Да, вы правы, — согласился он с мерзкой улыбкой, спокойно приставил пистолет к голове Зильбермана и выстрелил.

Черепная коробка раскололась, и кляксы мозга обляпали весь пол. Леденящая душу уверенность, что Ланцманн сошел с ума, парализовала меня. Он повернулся к Марте, и я не выдержал и крикнул:

— Марта, берегись!

Ланцманн расхохотался:

— Не бойтесь, я просто хотел попросить моего друга Марту налить мне попить. Разговор вызвал у меня жажду.

Марта встала и налила шампанского. Когда она подала ему бокал, он ласково взял ее за руку и поцеловал в ладонь. Обжигающая волна ударила мне изнутри в виски. Марта не отняла у него руку, она улыбалась! И как при свете вспышки, я увидел кабинет Ланцманна, услышал голос Марты в дверях. Так эти двое были заодно, Марта предала и меня, и Зильбермана! Охваченный бешенством, я попытался подняться.

— Марта и вы… — прохрипел я.

— Марта и я заключили соглашение. Видите ли, она очень скоро поняла, что вы действительно не знаете, где список. И так же быстро сообразила, куда тянутся нити в этом деле. Но она сочла, что гораздо полезнее будет заставить Зильбермана и его шайку поверить, что это вы шантажируете их.

— Потому что…

— Браво, дорогой Жорж. Да, действительно, это я сумел убедить нашего незабвенного друга Зильбермана раскошелиться, как пишут в романах. И все благодаря этому глупцу Грегору, который сам пришел и сунулся ко мне в лапы.

Ну вот, наконец он и раскололся! Славный доктор Ланцманн, угрожающий мне пистолетом, раскололся! Он был похож на хитрого и самодовольного Котанмордана из детских книжек. Я спросил:

— А как вы вошли в контакт с Грегором?

Ланцманн насмешливо глянул на меня:

— Это он вошел со мной в контакт. Ему назвали меня как связника бригад Эрреры.

— Бригад Эрреры?

Наверно, вид у меня был дурацкий, потому что Марта чуть заметно усмехнулась, и я почувствовал, что краснею. Да, даже и сейчас, когда я был на волосок от смерти, мнение этой девки, что предала меня, оставалось для меня страшно важным. Ланцманн завел учительным тоном:

— Бригады Эрреры поставили себе целью преследовать военных преступников и очищать от них нашу бедную землю без каких бы то ни было судебных формальностей. Их основатель Луис Эррера, мадридский еврей, бежавший после тридцать шестого года во Францию и впоследствии выданный французами гестаповцам, третьего июня тысяча девятьсот сорок четвертого года в Аушвице вместе с группой единомышленников дал клятву мстить. Спустя два дня за какую–то ничтожную провинность эсэсовцы затравили его собаками.

Мой отец, Юлиус Ланцманн, скорняк по профессии, был в числе тех, кто принес клятву. Все свое детство я только и слышал что о розысках, о преступниках, укрывающихся в Южной Америке, о преследовании, о казнях, и, чуть повзрослев, сам стал членом бригад. Марта, пожалуйста, шампанского.

Марта налила ему бокал. Захваченный рассказом Ланцманна, я почти забыл о своей кровоточащей руке. Он выпил и продолжил звучным голосом, словно читал лекцию студентам:

— Я расскажу вам поучительную историю Грегора фон Клаузена, поскольку вам хочется знать ее. Возражений нет?

Я замотал головой — дескать, нет. Сволочь, он издевался надо мной. Но я хотел все знать.

— Итак, прибыв в Швейцарию, Грегор установил со мной контакт. Он не погиб в той авиакатастрофе. Она была подстроена, чтобы сбить со следа его преследователей. Он рассказал мне свою историю и про то, как, разоблаченный фон Клаузеном, вынужден был убить его. Ужасно, не правда ли? Правда, старик, похоже, не оставил ему выбора. Либо он, либо Грегор… А бедняжка Грегор никак не мог прийти в себя. Он повторял мне со слезами в голосе: «Я — отцеубийца!» Да, Грегор был крайне чувствительный молодой человек.

Я прервал Ланцманна:

— Грегор вырос в Германии. Надо полагать, он говорил по–немецки…

— Совершенно верно. Но, как вы знаете, этот язык не тайна для меня. Отец с детства научил меня ему. Тем не менее, чтобы не выделяться, Грегор чаще всего пользовался французским, на котором говорил вполне бегло, как, впрочем, и на русском, и на английском, поскольку принадлежал к специальному подразделению в управлении военных архивов. Но дело не в этом. После множества перипетий Грегору удалось напасть на след своего дорогого, давным–давно пропавшего Жоржа.

— Как!

Грегор нашел меня? Но почему он со мной не встретился?

— Не знаю как. Просто Грегор много рассказывал мне о Жорже и сообщил, что никому неизвестно, что у него есть брат–близнец. Даже старик фон Клаузен не знал об этом. О печальной судьбе Грегора этому престарелому садисту сообщила его давняя подруга Грета Маркус, но того ничуть не интересовало, как растет его сын–полуеврей.

При одном упоминании об этом жестоком старике, моем отце, я почувствовал, как меня заполнила ненависть. И еще мне стало стыдно. Стыдно, оттого что я его сын. Не приведи Господь, если я хоть в чем–то окажусь похожим на него. Ланцманн усмехнулся:

— Вы разгневаны. Может, вы предпочитаете прервать на этом воспоминания о тех горестных событиях?

— Продолжайте!

Голос у меня был резкий, жесткий. Похоже, Ланцманн был рад продолжить рассказ. Он пустился в долгое повествование, и, по мере того как он говорил, все фрагменты головоломки становились на свои места.

Добравшись до Швейцарии, Грегор фон Клаузен пришел к Ланцманну и рассказал все, что удалось ему обнаружить насчет «Железной Розы». Учуяв прибыльное дело, Ланцманн попросил представить доказательства существования списка. Грегор дал их. И тогда Ланцманн пообещал, что подключит к расследованию людей из бригад Эрреры, а самому Грегору посоветовал отсидеться в спокойном месте. Ну а шантажировать Зильбермана, который по предъявлении ему фрагмента фотокопии списка стал исключительно покладист, оказалось проще простого.

Однако Грегор начал становиться обременительным. И какова же была радость Ланцманна, когда он узнал в клинике, куда привезли меня, что я зовусь Жорж Лион, что я пострадал в автомобильной катастрофе двадцать пятого мая и что из моей сгоревшей машины извлекли неопознанный труп. Грегор ведь сообщил Ланцманну, что напал на мой след и в тот день собирался встретиться со мной. И вот двойная удача — Грегор исчез, а я ничего не помню!

Зильберман же считал, что я и есть Грегор, скрывающийся под другой фамилией, и потому подослал ко мне Марту, чтобы выведать, где находится список. Естественно, Марта ничего не узнала, но зато добралась до Ланцманна, который очень щедро заплатил ей за молчание.

Правда, существовало одно «но»: Грегор предупредил свой банк и нотариуса, что, если он перестанет ежегодно присылать свою фотографию, на которой он читает газету за текущий год, им следует изъять из его сейфа запечатанный конверт и опубликовать содержимое; ни при каких иных обстоятельствах сейф не может быть открыт, разве что Грегор самолично пожелает это сделать. К несчастью, Грегор рассказал об этих своих распоряжениях Ланцманну, и тот после гибели моего брата тайно фотографировал меня у себя в приемной; хоть раз–то в году может случиться такое, что я просматриваю газеты.

Короче, план Ланцманна отлично удался.

И потому тихой швейцарской ночью я, истекая кровью, стоял на коленях на ковре в окружении покойника, моей жены и моего психоаналитика.

Ланцманн умолк и выпил бокал шампанского. Казалось, он наслаждался впечатлением, которое произвел его ядовитый рассказ, и внимательно наблюдал за мной. Я ощущал непонятное возбуждение, точно после напряженного поединка. Ох, что–то тут не сходятся концы с концами. Где–то Ланцманн врет, но мне не удавалось понять где. Если бы я мог отдохнуть и заняться раной… Я потерял много крови и чувствовал, что здорово ослаб. Ну почему, почему Ланцманн хотел убить меня у себя в кабинете? Ведь живой я ему куда полезней, чем мертвый. Может, он испугался? Испугался, что я… что я…

— Жорж, смотрите на меня…

Я машинально повернулся к нему, и его чудовищно расширившиеся глаза властно впились в меня.

— Нет! — крикнул я, закрыв лицо действующей рукою.

— Это приказ, Жорж!

Я чувствовал, что неодолимая сила притягивает меня к нему. Марта! Где Марта? Марта с озабоченным видом смотрела на меня. С трудом, преодолевая сопротивление в себе, я дернулся к ней:

— Марта!

Голос Ланцманна ввинчивался мне в голову, как сверло коловорота:

— Не двигайтесь! Жорж, вы решительно невыносимы, и я думаю, что мне придется расстаться с вами. Я скопил достаточно денег, чтобы уйти на отдых, вполне заслуженный отдых после тридцати лет, проведенных за выслушиванием иеремиад невротиков наподобие вас.

Пистолетом он указал на неподвижное тело Зильбермана.

— Полиция и друзья Зильбермана решат, что вы застрелили друг друга. Надеюсь, вам будут устроены роскошные похороны. Но я, к сожалению, не смогу на них присутствовать, мы с Мартой отправляемся на Галапагосские острова, собираемся там немножко отдохнуть.

Он поднял пистолет, тщательно прицелился в меня, и я уже совершенно безнадежно бросил наудачу:

— Почему вы помешали Груберу уничтожить меня?

— Что такое?

Судя по выражению его лица, он был в полной растерянности. А я, почуяв это, продолжал:

— Почему вы убили его?

— Грубера? Но я не…

Ланцманн резко повернулся к Марте:

— Что он плетет? Налейте мне попить, я умираю от жажды.

Он стал бледен, весь покрылся испариной. Крупные капли пота ползли вдоль седых висков. И хотя я чувствовал, что скатываюсь в какой–то густой туман, тем не менее удивился, почему известие о смерти Грубера произвело на него такое впечатление. Ланцманн залпом осушил бокал и протянул его Марте, которая снова наполнила его. Теперь он опять повернулся ко мне. Мне удалось продвинуться на несколько сантиметров к «6еретте», которую, падая, выпустил Зильберман.

— Объяснитесь, Жорж. Что это за выдумки?

— Грубера обезглавили. Очень чисто, вам бы это понравилось, доктор… Ну а если это сделал призрак, плод моего воображения, то он чертовски ловок и умел.

Я никогда раньше не замечал под глазами Ланцманна таких синих мешков. Он неподвижно стоял, впившись в меня взглядом и сжимая пистолет.

— Вы плетете всякую чушь, чтобы выиграть время…

Я передернул плечами:

— Но кто–то же убил его. Сходите в подвал, убедитесь сами.

Ланцманн бросил с судорожной гримасой:

— Ваша хитрость столь же посредственна, сколь и ваша психика, милейший мой Жорж.

Капли пота теперь уже ползли по его поплиновой рубашке в тонкую полоску. И тут меня осенило: ему плохо. Физически плохо. Одновременно я понял почему. И в этот момент единственная, кто мог убить Грубера и вне всяких сомнений подсунуть Ланцманну наркотик, промолвила своим мягким голосом:

— Доктор, отдайте мне пистолет, если хотите, чтобы я вам дала противоядие.

— Противоядие?

Ошеломленный, Ланцманн резко повернулся к Марте. А она спокойно протянула к нему руку:

— Вы приняли концентрированную дозу производного фенициклидина, от которой через пятнадцать минут, то есть, — Марта посмотрела на часы, — ровно в половину, вы умрете. У меня, как я вам уже сообщила, имеется противоядие. Но прежде я хотела бы получить от вас пистолет, который вы и без того едва держите в руке.

Никогда до сих пор мне не доводилось слышать, чтобы Марта говорила таким холодным, бесстрастным тоном; я узнал и тон, и стиль: так изъясняются профессионалы, сроднившиеся с насилием, совершенно лишенные души.

Ланцманн уцепился за револьвер, как ребенок за игрушку. Я незаметно продвигался к «беретте» Зильбермана. Ланцманн пытался хорохориться, но голос у него был померкший:

— Вы… насмотрелись комиксов… Марта. И не подумали… о собственных… интересах.

Ноги у него подгибались, и ему пришлось, чтобы не упасть, ухватиться за кресло. Марта воспользовалась этим и вырвала у него пистолет, одновременно и я схватил «беретту» Зильбермана. Мы, держа в руках оружие, напряженно смотрели друг на друга. Марта недобро улыбнулась, блеснув перламутровыми зубами:

— Левой рукой, Жорж? А тебе не кажется, что ты переоцениваешь себя?

— На таком расстоянии, любимая, я ни за что в тебя не промахнусь.

Лицо Ланцманна посерело. Он схватился за горло:

— Пить… Господи, пить. Дайте же мне ваше противоядие. ..

— Где копия списка, которую вы получили?

Ланцманн захлопал глазами, точно сова, удивленная наступлением дня.

— Так вы… ничего… не поняли!

Мы с Мартой уставились на него. Он рассмеялся болезненным смехом:

— Прелестная парочка! Готовы… прикончить друг друга из–за… клочка бумаги, которого я… в глаза не видел!

— Что вы сказали?

— Никогда! Никогда не видел! Безумно… смешно!

Запинаясь, я пробормотал:

— А… фотокопия, посланная Зильберману?

— Фрагмент, который дал мне… Грегор, чтобы доказать… что он говорит… правду. Ах, бедняжки, до чего вы… глупы!

— Но где же тогда список?

Марта встряхнула Ланцманна. Он зашелся кашлем, содрогаясь в конвульсиях. Глаза вылезали у него из орбит. Марта отпустила его. И тут прозвучал его прерывистый, страдальческий голос:

— Горло огнем горит… Марта, вы… закоренелая потаскуха, но все равно… я вам расскажу кое–что… это меня позабавит… Не люблю… ординарных людей… они слишком скучны…

Его тело корчилось от невыносимой боли, он прижимал руки к сердцу.

— Какая боль… Я не знаю… где список. Есть лишь один человек… который знает… но он никогда… не сможет вам сказать.

— Почему?

Этот вопрос вырвался у нас с Мартой одновременно.

— Потому что он… неизлечимо… сумасшедший.

— Кто он?

Я встряхнул его. Лицо у него стало свинцово–синим, рот приоткрылся, обнажив зубы, и он выдохнул:

— Сейф двести восемьдесят восемь… пятьдесят два… триста пятьдесят семь… Федеральный банк… Вы будете… потрясены…

— Ланцманн!

Тело его судорожно выгнулось, в уголках рта появилась пена. Я обернулся к Марте с криком:

— Марта, быстрей противоядие!

Но он уже упал мне на руки, и его застывшие светлые глаза с немым укором уставились на меня. За последние двенадцать часов это уже второй мертвец, который смотрит мне в глаза. Ланцманн! Я не мог поверить, что никогда больше он уже не раздвинет губы в недоброй улыбке и не произнесет какую–нибудь саркастическую фразу. Он выглядел старым и усталым. Мертвый, он как–то съежился. Марта подошла к нему, приподняла веки:

— Сердце отказало.

На какой–то миг наши руки соприкоснулись на мертвой щеке Ланцманна. И мне показалось, будто рука Марты дрогнула. Я взглянул на нее:

— Противоядия не существует, да?

Марта спокойно закурила сигарету.

— Да. Но если бы оно и существовало, не знаю, дала ли бы я его Ланцманну. Этот подлец поставил под удар всю организацию, из–за него мы потеряли годы.

— Мы?

— Бригады Эрреры, — ответила она, выпустив мне в лицо струю дыма.

От удивления у меня отпала челюсть. Марта — наймитка Зильбермана, Марта — наймитка Ланцманна, Марта — в бригадах; метаморфозы совершались слишком стремительно для моего разумения. Я уже ничего не понимал. У меня было ощущение, будто я проваливаюсь в бездонный колодец, где каждый ответ вызывает новый вопрос. А Марта как ни в чем не бывало продолжала:

— Мы знали, что существует бесценный документ, который позволил бы нам добраться до самых высокопоставленных членов «Железной Розы». Я проникла в организацию Зильбермана именно с этой целью: добыть список. Воспользовалась Грубером. Убедила его, что всецело сочувствую их идеалам. А он, дурак, совершенно потерял голову. Сходил по мне с ума и очень скоро предложил присоединиться к ним. И тут Зильберману пришла идея использовать меня для контроля за тобой. Поначалу я тоже верила, что ты их шантажируешь, и надеялась выкрасть список и передать его бригадам. Потом поняла, что ты тут ни при чем. И что в нашей организации имеется предатель. Я долго думала.

Я слушал, не упуская ни слова.

— Я была уверена: Грегор фон Клаузен добрался до Швейцарии, был поставлен в такие условия, что ему пришлось убить своего отца, завладел этим списком и исчез. Мне было очевидно, что ты об этом ничего не знаешь. Следовательно, ты не Грегор!

Наконец–то я вижу человека, который признал это!

— Кто–то перехватил Грегора, вероятней всего, ликвидировал его и забрал этот проклятый список. Кто–то, кто достаточно хорошо знает тебя, чтобы принудить тебя без твоего ведома играть роль Грегора. Кто–то, кто является членом бригад и кому мог довериться Грегор. Так я вышла на Ланцманна. «Темная дорожка психиатра». Как тебе нравится такое название детективного романа?

Марта безрадостно улыбнулась. И я вдруг увидел ее такой, какая она есть: молодая женщина с осунувшимся лицом, хрупкая и несчастная. И у меня внезапно возникло нелепое желание обнять ее, привлечь к себе. Но я справился с ним. Она выпустила дым и продолжала, словно мы вели обычный, ничего не значащий разговор:

— Я притворилась, будто вступила с ним в союз. Мне нужно было выиграть время. Подготовить план атаки. Мне и в голову не приходило, что произойдет вся эта каша…

Она кивком указала на трупы Зильбермана и Ланцманна. Два мертвеца в роскошной гостиной перед камином, где тлеют красные угли. Но хуже всего, что после всех событий последних дней мне вовсе не казалось, будто они тут не к месту. Как если бы для смерти место всюду, особенно рядом со мной. Я поднял голову:

— Ты убила Грубера?

Марта выдержала мой взгляд.

— Прежде чем стать активным членом бригад, я прошла специальную подготовку. По–настоящему специальную. Я — наемная убийца, Жорж. Так я зарабатываю на жизнь. Приводя в исполнение приговоры. Не слишком романтично, да? Ну а что до Грубера, я сказала Зильберману, что забыла сумочку. Он ждал меня в лимузине. А я взяла в кухне нож и спустилась в подвал. Действовать надо было быстро и бесшумно. Я приоткрыла дверь, Грубер меня не услышал. Он стоял спиной и насвистывал. Я подняла нож и изо всех сил ударила его между вторым и третьим позвонками. Он без единого звука осел. А я вернулась в лимузин, и мы поехали на прием. Я тебя шокирую?

— Думаю, отныне меня уже ничто никогда не способно шокировать.

Она придвинулась, прикоснулась ко мне. Я ощутил опьяняющий аромат ее кожи. Наемная убийца. Исполнительница приговоров, заочно вынесенных скрывающимся военным преступникам. Моя мирная историк искусств, оказывается, опасней гремучей змеи. А она закатала мне рукав рубашки.

— Сейчас я сделаю тебе перевязку. Стой смирно.

— Марта…

Я притянул ее к себе действующей рукой. Она мягко высвободилась.

— Жорж, ты… сын Лукаса фон Клаузена… Мясника…

Я запротестовал:

— Но ты же знаешь, что я ни сном ни духом обо всей этой истории!

— Вся моя семья была уничтожена во время войны. Ты можешь это понять, Жорж? Вся, вплоть до младенцев. Мой отец — единственный, кто уцелел из семьи в пятьдесят два человека. Ему было десять лет, и он ждал в медчасти своей очереди, чтобы послужить фон Клаузену и его банде подопытной свинкой, но эти мерзавцы в тот день сбежали как крысы с корабля.

Я родилась, когда моему отцу было двадцать пять, но он выглядел на все пятьдесят и умер, не дожив до своего тридцатилетия. В лагере его подвергали воздействию радиоактивных лучей. Знаешь, иногда у меня возникает ощущение, что мы по–настоящему свихнулись на мести, но сколько людей вроде Лукаса фон Клаузена не предстали после войны перед трибуналами! А ты, ты — его сын!

Сначала я думала, что ты такой же, как они, один из этих гнусных фашистиков, что еще отвратительней своих отцов, потому что ты их предал ради выгоды. Но потом, со временем, я вдруг почувствовала, что…

— Что? Говори!

Действующей рукой я встряхнул ее. Но она замкнулась, как устрица.

— Ты мне делаешь больно!

Я отпустил ее. И резко отвернулся. Ее низкий голос пронзил меня до самых недр души:

— Что я полюбила тебя. Я люблю тебя, Жорж. Кем бы ты ни был.

Слезы закипели у меня в глазах. Я сглотнул и постарался сдержать их.

— Марта, я же был всего пешкой в этой игре.

— Жорж, прошу тебя, хотя бы сегодня не будем больше говорить об этом. Нам надо отсюда уходить.

В мгновение ока она превратилась в идеальную шпионку из фоторомана, промыла мне рану спиртом, наложила временную повязку из салфетки, и мы ушли. Путь наш лежал в Женеву, в Федеральный банк…

Марта мчалась очертя голову в сером полусвете нарождающегося утра. Позади мы оставили три трупа и шофера Зильбермана, который, надо думать, сейчас в одних подштанниках улепетывал во весь дух по шоссе, смываясь из этого осиного гнезда, прежде чем туда сунет нос полиция. Дело в том, что перед отъездом я открыл багажник лимузина и с помощью Марты вытащил из него связанного шофера; мне отвратительна мысль выдать человека, каков бы он ни был, полиции. Короче, мы извлекли его и перерезали узы, связывающие ему ноги, не обращая внимания на свирепое бурчание, раздававшееся из–под кляпа.

Откинувшись на мягкую спинку сиденья, я прикрыл глаза. Старая рана ныла, а новая отчаянно болела. Я чувствовал себя слабым, чудовищно слабым и, видимо, впал в обморочное состояние; голос Марты внезапно вырвал меня из мучительного сна, в котором старик фон Клаузен, вооружившись острым секачом, пытался зарубить меня. Охваченный бешеной яростью, я вырвал у него секач и уже собирался снести ему голову, но тут голос Марты сумел прорваться в мой затуманенный мозг:

— Мы приехали.

Я вздрогнул. Приехали? Куда?

— Мы возле банка. Туда я пойду одна. Ты подождешь меня в машине. У тебя слишком подозрительный вид, чтобы появляться в банке.

Я было запротестовал, но, взглянув в зеркало заднего вида, понял, что Марта права. Лицо заросло щетиной, глаза ввалились, под ними синие круги, а на воротничке рубашки пятна засохшей крови. Этак служба безопасности банка поднимет тревогу. Я вжался в сиденье, подняв воротник пальто и сжимая в кармане теплую рукоятку «беретты». Прежде чем вылезти из машины, Марта провела мне по затылку кончиками пальцев. Я наблюдал, как она поднимается по ступенькам банка; в меховом манто Марта выглядела свежей и цветущей, как будто не провела бессонную ночь около трупов. Портье восхищенно обернулся ей вслед. Марта всегда производит такое впечатление на мужчин. Помню, как давным–давно, в самом начале, она по–особенному посмотрела на меня, и я почувствовал себя точно мышь в лапах у пантеры.

Солнце скрылось. Заморосил дождик. Прохожих стало больше, они шли с деловым видом; в основном это были мужчины в костюмах–тройках и с кейс–атташе. Я хотел есть, пить и вообще чувствовал себя скверно. Если мне удастся смыться на юг, месяца три я ничего не буду делать, только спать, купаться да наслаждаться провансальской кухней. Казалось, приятный запах чеснока, ямайского перца и цветов кабачка в тесте заполнил всю кабину. Я помассировал живот. Господи, чего там Марта застряла? Я глянул на часы. Она ушла девятнадцать минут назад. Уж не подстроил ли нам Ланцманн ловушку? А вдруг как Марта сейчас выйдет под конвоем усмехающегося Маленуа? Я уже стал нервничать. Мне казалось, что прохожие вглядываются в меня, и я глубже вжался в сиденье. Все так же с монотонным, каким–то резиновым шумом падал дождь. Я представил себе пронзительную лазурь неба над зонтичными соснами, золотистые отблески моря на красноватых берегах бухточек. Черт, уже двадцать две минуты! Явно там что–то произошло.

Дверца открылась, и я, готовый к худшему, вздрогнул.

— Спокойно! — бросила Марта, садясь за руль.

Она положила мне на колени толстый коричневый конверт, заклеенный скотчем.

— Почему ты там так долго торчала?

— Знаешь, ты похож на беглого каторжника. Осторожней, в банке полно легавых в штатском.

— Что!

— Поцелуй меня.

— Марта, может, сейчас не время…

— Поцелуй, из банка выходят два легавых.

Я наклонился к ней, и мои горячие из–за температуры губы приникли к ее губам, теплым, мягким. У меня было ощущение, будто меня ударило током, и неодолимая электризующая волна желания рванулась в низ живота. Но Марта уже тронулась с места, медленно отъезжая от тротуара.

— Я немножко подождала, чтобы убедиться, что легавые здесь не из–за Ланцманна, и только после этого спустилась в отделение сейфов. Я боялась, что этот мерзавец мог подстроить нам западню.

— Я тоже об этом подумал.

— Но на самом деле они тут из–за тебя, милый.

Я молча понаслаждался словом «милый» и только после этого удивился:

— Из–за меня? Они что, разнюхали что–нибудь?

— Думаю, они надеются сцапать тебя, если ты придешь взять или положить деньги. Это все, что они могут сделать. Директор банка скорей позволит разрезать себя на куски, чем выдаст тайну вкладов.

— В любом случае они не знают, кто я на самом деле.

Марта профессионально срезала трудный поворот и только после этого бросила:

— Не они одни, я тоже.

— Что ты хочешь сказать?

— Просто хочу узнать: кто ты в действительности?

— Марта, не надо так! Я — это я, Жорж Лион.

— Откуда у тебя фамилия Лион?

— Я уже тебе говорил, от одного янки, которого заклеила мать и которому очень хотелось усыновить меня. Он с ума сходил от нее.

— А тебе не кажется, что это не свойственно людям, с которыми обычно имела дело твоя мать?

— Но это все, что я знаю. Может, он был святой, который старался обеспечить себе место в раю.

Лион… Я попытался представить его себе, но мне тогда было года три, и у меня сохранилось только смутное воспоминание о высоком бородаче в военной форме, от которого приятно пахло жевательной резинкой.

Этакий добрый великан, с улыбкой склонившийся надо мной. Но что мне до этого Лиона, о котором я не знал ничего, даже имени? Я горел желанием вскрыть конверт. Марта, похоже, догадалась и с улыбкой покачала головой:

— Подождем, пока будем в безопасности.

— Поверни налево.

— Зачем?

— Едем к твоей матери, там безопасно.

Она чуть покраснела, когда я упомянул ее мать, и свернула.

Минут двадцать мы молча ехали под проливным дождем. Дворники отплясывали свой механический балет, а конверт, лежащий у меня на коленях, казался мне живым и тяжелым, как небольшой зверек.

И вот показался дом «матери» Марты. Марта мягко притормозила и поставила машину под прикрытие деревьев. Мы вылезли под дождь и побежали к дому. Я глянул на стену: рабочая у меня была всего одна рука.

— Я не смогу забраться.

— Стой здесь, я тебе открою.

Я спрятался под выступом крыши, пряча конверт на груди под пальто.

Через несколько минут задняя дверь за спиной у меня открылась. Появилась Марта в мокром платье, облепившем ее, о Боже, такое желанное тело… Чтобы забраться на второй этаж, ей пришлось подобрать платье, открыв обтянутые шелком бедра. Я стоял под дождем, как дурак, и смотрел на нее, не чувствуя, что вода затекает мне за шиворот. Марта с насмешливой улыбкой поинтересовалась:

— Что–нибудь не так, сударь?

Я откашлялся, чтобы прочистить горло, и пробормотал:

— Извини, я задумался…

В доме было холодно и мрачно. Барабанил дождь. Мокрые следы Марты отпечатались на слое пыли. Поднимаясь на второй этаж, я поинтересовался, какие узы связывали ее с Жанной Мозер. Она сказала, что та в юности, во время войны, была связной в английской разведке и с радостью согласилась сыграть роль ее матери. Уволенная со службы после окончания военных действий, она сорок лет томилась от скуки.

В комнате все было так, как я оставил. Первым делом я глотнул молока, а потом набросился на шоколад и бисквиты, Марта от них отказалась. Она села на кровать и протянула руку:

— Дай мне конверт.

Я было заколебался, но отдал его. Она сорвала клейкую ленту и извлекла пачку машинописных страниц. Я сел рядом с Мартой, стараясь не прикасаться к ней. Я не хотел своим телом чувствовать ее тело.

У этой рукописи было название, напечатанное большими буквами, а ниже подзаголовок:

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ Г. ф. К.

Отчет об основных беседах

В общем, это смахивало на повесть, и каждый новый визит представлял собой как бы отдельную главу. А страниц в этой повести было до черта… Я закурил сигарету, которая показалась мне горькой, откинулся на кровати на спину и стал слушать, как Марта читает.

Записки доктора Ланцманна

20 декабря 1984. У меня новый пациент. Грегор фон Клаузен наконец–то решился прийти ко мне не только как к члену бригад Эрреры, но и как к врачу. Я знаю Грегора уже с месяц, и его расстройство весьма обострилось. Я намекнул ему, что без психиатрического лечения очень скоро наступит катастрофа и он просто–напросто не сможет выполнить свою миссию. Этот аргумент оказался решающим. Он одержим навязчивой идеей уничтожить тайную организацию «Железная Роза». Физически Г. ф. К. совершенно здоров. Источник его расстройства явно психического происхождения. На первоначальное потрясение, вызванное тем, что мать истязала его, а потом еще и бросила, наложился шок, оттого что он убил своего отца; совмещение этих двух душевных травм привело к тому, что у него в некотором смысле произошло «раздвоение». Несомненно, Г. К. , всеми силами неосознанно отвергая оба эти события, создал защитную структуру: включил в игру двойника, «близнеца».

Марта прервала чтение и взяла сигарету. А я свою раздавил в пепельнице, она была невыносимо горькая. Итак, Ланцманн был убежден, что Грегор лжет, что он меня придумал. Я был весь напряжен, как скрипичная струна. Марта бросила на меня взгляд:

— Как ты?

— Продолжай.

Она вздохнула и снова принялась читать. Дождь полил еще сильней, по стеклам струились потоки воды. Сквозь окна ничего не было видно. Остались только эта темная комната и голос Марты, вызывающий к жизни призраков.

3 января 1985. Если в первые свои визиты Грегор изъяснялся на немецком, то сейчас мы говорим только по–французски; этим языком Грегор владеет в совершенстве, равно как и русским, и английским, поскольку прошел специальное обучение в своем элитном подразделении. Отказ от родного языка кажется мне знаменательным симптомом.

Выдержки из записи сеанса:

Я: О чем вы думаете, Грегор?

Г. К.: Я напал на его след.

Я: На чей след?

Г. К.: Моего брата. Он живет тут неподалеку. Мне надо найти его. Надо с ним объясниться. Чтобы он понял. Чтобы знал, что я не держу на него зла.

Я: А за что вы можете держать на него зло?

Г. К.: За то, что моя мать хотела меня убить. А его любила. Всегда любила. Она говорила, что я похож на моего отца. Потому–то она и сделала это.

Я: Что сделала?

Г. К. (в крайнем возбуждении задирает свитер, чтобы показать живот): Вот это! (Тычет пальцем в многочисленные шрамы, следы порезов.) Она сказала, раз я сын Мясника, я должен научиться…

Я: Чему научиться?

Г. К.: Научиться резать мясо! А его она любила!

Я: Вы говорите о своем брате?

Г. К.: Да, о Жорже.

Я: О Георге фон Клаузене?

Г. К.: Нет, Жорже Лионе. Один из скотов–американцев, с которыми мать спала за плитку шоколада, полюбил Жоржа и позволил дать ему свою фамилию, а меня они выбросили в помойный бак. Как будто я вообще не существовал. Даже в приюте никто не верил, что у меня есть брат. Даже мой мерзавец папаша не поверил.

Я: А почему они не хотели вам верить?

Г. К.: Когда меня нашли, у меня на шее была привязана только лента с фамилией отца. Моя мать даже не зарегистрировала наше рождение. Думаю, она просто боялась бумаг, всего, что было с ними связано. И ни в какую не хотела заниматься ими. Да вообще в то время все плевали на это, тогда был хаос. Полицейские даже не смогли ее найти! Хотя я сказал им, что ее зовут Ульрика Штрох, я знал ее фамилию, потому что она упорно повторяла ее всем своим клиентам, которые приходили к нам, хотя Жорж всегда затыкал уши: ему было стыдно, он не хотел, чтобы они знали ее фамилию.

Я: А вам не было стыдно?

Г. К.: Мне было наплевать. Мне было наплевать, чем она занимается. Я ненавидел ее. Хотел, чтобы она подохла!

Я: И вы обрадовались, когда она умерла?

Г. К.: Я узнал об этом позже, много позже. Мне сказали, что ее нашли мертвую, точно даже не знаю где, неподалеку от швейцарской границы. Она была одна. Я решил, что Жорж, если он остался жив, был отослан в швейцарский приют.

Я: В нейтральную страну.

Г. К.: Да. В безопасное место. Как всегда. (Невесело смеется.) А когда я открыл, что мой отец стоит во главе организации престарелых психопатов, то понял, что должен сделать. Найти список. И найти Жоржа.

Я: Почему вы убили отца?

Г. К. (приходит в лихорадочное возбуждение, выказывая все признаки крайнего беспокойства): Потому что получилось так: либо он меня, либо я его! Он уставился на меня, уставился своими порочными глазами, я стоял у его стола, список лежал передо мной, а вокруг эти чудовищные фотографии… Знаете, где он прятал этот чертов список? В унитазе туалета, смежного с его кабинетом. Запечатанный в водонепроницаемый пакет и приклеенный скотчем в сифоне унитаза. Чтобы его достать, надо было засунуть руку в воду и нашарить его в колене сифона. Ловко, да? Но за годы службы в архиве я достаточно начитался рапортов об обысках, чтобы представлять все возможные тайники. Тем паче я обратил внимание, что он никогда не пользуется этим туалетом. Я ведь прожил у него довольно долго: он считал, что я примчался к нему, движимый сыновней любовью.

Я: Вы не ответили на мой вопрос.

Г. К.: Я не хотел говорить на эту тему, это был несчастный случай. Зачем вы требуете, чтобы я говорил об этом?

Я: Несчастный случай?

Г. К.: Да! Он там стоял с хирургическими ножницами в руках, у него всегда при себе была сумка с инструментами, а я был безоружен, я думал, что он принял снотворное, но этот старый мерзавец заподозрил. Он нацелил на меня ножницы, бросил взгляд на фотографии, на «музей памяти», как он называл их, и с печальной улыбкой произнес: «Как видишь, я был прав, расовые дефекты обязательно проявятся. Теперь ты понимаешь, почему надо уничтожать неполноценные расы?» Произнес с соболезнующей улыбкой. Я понял, что он убьет меня глазом не моргнув. Даже с удовольствием. Тут зазвонил телефон. Он перевел взгляд на аппарат, а я схватил бронзовую пепельницу и ударил его по голове. Я не хотел его убивать, я хотел только оглушить, но он был старый, такой старый… (Плачет, закрыв лицо руками.)

Я: А Жоржу вы желаете зла?

Г. К.: Не–ет… Я только хочу, чтобы он мне помог. Хочу, чтобы он все узнал. Жорж всегда меня защищал, мне он нужен. Я ведь действительно очень плохой!

Марта закашлялась; комната была ледяная, холод пробирал меня до костей. Но мне было все безразлично, кроме продолжения рассказа Ланцманна. Марта взяла следующую страницу:

30 января. Я уже много раз встречался с Грегором. Он удивляется, почему бригады до сих пор не начали действовать, и хочет увидеться с кем–нибудь из руководителей. Он становится опасен.

Я предложил ему попробовать гипноз, чтобы пройти к истокам воспоминаний. Он отказался. У меня впечатление, что он не вполне доверяет мне.

8 февраля. Сейчас я совершенно убежден, что Грегор сползает к безумию. Он утверждает, что нашел своего брата, того самого пресловутого близнеца. Я попытался растолковать ему, что этот брат является проекцией его сознания, чтобы избавиться от чувства вины. В каком–то смысле моделью «хорошего» Грегора. Он посмотрел на меня так, словно с ума сошел я.

22 марта. Грегор перешел в наступление. Он не понимает, почему список до сих пор не стал достоянием гласности. Мне пришлось объяснять, будто бригады всегда так действуют — неторопливо и осмотрительно. Врага надо брать врасплох… Он ничего не сказал и посмотрел на меня тем странным пристальным взглядом, какой бывает у него иногда, и мне стало не по себе. Мне пришла мысль, что, если Грегор и впрямь сойдет с ума и станет считать себя собственным братом–близнецом, он перестанет представлять опасность. Я работаю в этом направлении во время наших сеансов. Начал без его ведома применять гипноз. Хорошие результаты.

— Подлец! — воскликнула Марта, прервав чтение.

Я устало пожал плечами. Да, ничего не скажешь,

Ланцманн был изрядный подлец. Старался сделать так, чтобы брат побыстрей сошел с ума. Интересно, а что он без моего ведома проделывал со мной во время сеансов «релаксации»?

Я попросил Марту продолжать. Задувал ветер, лил дождь, и в окно негромко, монотонно стучала ветка, точно рука ребенка, который просит приюта. Марта перевернула страницу, машинально прочла первые строчки и подняла на меня озабоченный взгляд.

— Что такое?

— Знаешь, я думаю, будет лучше, если ты сам прочтешь.

Я буквально выхватил у нее записи Ланцманна и лихорадочно пробежал жирно отпечатанный машинописный текст:

Когда Грегор завершит свое превращение в Жоржа, хорошего двойника, любимчика матери, не совершившего отцеубийства, мне достаточно будет только шевельнуть пальцем, и Грегор фон Клаузен окончательно исчезнет с поверхности земли. Я стану единственным обладателем его тайны. И единственным получателем солидных сумм, которые эти выжившие из ума престарелые нацисты готовы платить мне.

Вне себя от ярости я швырнул пачку страниц на пол.

— Он врет, врет! Ты слышишь? Это он сошел с ума, а не Грегор! Он и из меня пытался сделать сумасшедшего! И как я мог столько лет доверяться ему! Господи, каким же я был дураком! Вот уж он, наверно, веселился во время сеансов!

Марта повернула ко мне страдальческое лицо и вдруг припала к моей груди.

— Ох, Жорж, Жорж…

Я гладил ее волосы, возбужденный ее близостью, не находя, что сказать. Руки Марты обвились вокруг моей шеи, ее грудь прижалась к моей, я чувствовал на коже ее дыхание, и мы молча, взволнованные, опустились на кровать. Пачка листов упала на пол.

В леденящем холоде я встал, достал сигарету, закурил. Смерклось, и в темноте вспыхивал красный огонек сигареты. Марта потянулась, села на кровати. Машинально оправила измятое, расстегнутое платье, провела рукой по моей щеке. Шепнула:

— Я так боялась, что ты больше никогда не захочешь меня.

— Почему?

— Я боялась, что ты будешь испытывать ко мне отвращение.

— Потому что ты их убила?

— И поэтому, и потому что обманывала тебя. Берясь за это дело, я была уверена, что не привяжусь к тебе. А потом…

Она не закончила. Я затянулся и долго не выпускал дым.

— Марта…

— Да?

— Марта, я должен спросить тебя: ты точно не веришь тому, что написал тут Ланцманн? Точно не веришь, что я — это другой?

Марта посмотрела на меня:

— Ты — это ты, и я люблю тебя.

— Но ты была готова выдать меня им.

— Я так думала. Но поняла, что не могу этого сделать. Иначе я не ликвидировала бы Грубера. Я не могла допустить, чтобы они уничтожили тебя. Стоило мне представить, что ты превратишься в безмозглое существо, живущее растительной жизнью… Это было невыносимо! Я не прошу простить меня за то, что я тебя предала. И вообще ни о чем не прошу.

Гордая Марта. Я запустил пальцы в ее рыжие кудри.

— Слушай, а как тебя зовут, какое твое настоящее имя?

— Марта. Груберу я солгала. И я действительно брюнетка. В сущности, ты единственный, кто знает мое подлинное лицо…

Она сняла рыжий парик, открыв волосы цвета воронова крыла, придающие ее живому лицу что–то индейское.

И мы опять приникли друг к другу, как двое бездомных сирот, у которых нет другого способа согреться.

Марта наклонилась и собрала с пола свалившиеся страницы, быстро их проглядела и разложила по порядку. Я зажег фонарик. Наступила ночь, а дождь все продолжался. Вдалеке погромыхивала гроза. Фонарик бросал желтый круг света на страницы, создавая впечатление, что мы отделены от всего мира, и мы с Мартой в молчании читали:

Иногда я задаю себе вопрос, а не должен ли я стыдиться того, что использую его наклонность к шизофрении и предаю бригады Эрреры. Но сколько бы я ни задавал себе этот вопрос, не могу не признать, что испытываю огромное удовлетворение, с одной стороны, от того, что всецело владею ситуацией, а с другой — от предвкушения денег, которые позволят мне оставить практику и посвятить себя исследованиям изменений в памяти при различных расстройствах психики, труду, который станет венцом моей жизни.

20 мая. Грегор утверждает, что условился о встрече с братом на 25 мая. Встретиться с ним он должен на дороге к перевалу Весенштайн в гостинице «У Никола».

Я повернулся к Марте:

— Знаешь, я совершенно не помню про свидание с Грегором.

— После аварии, вероятно, часть воспоминаний у тебя стерлась, такое часто бывает. А помнишь, как ты заходил в гостиницу?

— Кажется, да. У меня впечатление, будто я пил пиво в каком–то мрачном помещении. Но, понимаешь, после того как я взял напрокат машину, я ничего не помню, если не считать каких–то отрывочных картинок.

— Это довольно часто встречающаяся форма амнезии, — ответила Марта, погладив меня по голове. — И Ланцманн ничего не сделал, чтобы снять ее.

Мы снова погрузились в отчет Ланцманна.

Когда я его спросил, какие ассоциации вызывает у него имя Никола, он ответил: «Святой Николай». Тогда я поинтересовался, знает ли он легенду про святого Николая. Он сказал, что нет. А в легенде о святом Николае рассказывается, как всем известно, про злодея–мясника, который крал детей, резал их и делал из них колбасы. К счастью, подоспел святой Николай и воскресил детишек. Эта деталь показалась мне забавной и знаменательной.

В любом случае ясно: я должен сделать так, чтобы в тот день все разрешилось. Исчезновение Грегора фон Клаузена, появление Жоржа Лиона. И конец моим тревогам.

Я взвился:

— Какой гад! Он предвидел исчезновение Грегора!

Марта тронула меня локтем:

— Читай дальше. Все гораздо хуже.

26 мая. Свершилось. Машину, в которой ехал Грегор, занесло на повороте, и она свалилась в пропасть. Вероятно, повреждение системы торможения сыграло свою роль. Он сказал мне, что встречается с Жоржем в час дня. А я был там уже без пяти час. И видел, как Грегор подъехал к паркингу, вышел и торопливо направился в ресторан. Он был в хорошем сером костюме, а не в обычных джинсах и свитере, держался очень прямо. Я прошел на паркинг, где стояло еще несколько машин. Там не оказалось ни души, было очень холодно. Я воспользовался знаниями, которые почерпнул из учебника по ремонту автомобилей, так что все дело заняло несколько минут.

Конечно, Грегор мог бы погибнуть. Короче говоря, я вручил его судьбу Господу Богу. Я не убийца, и не смог бы собственноручно ликвидировать его. И потому выбрал усложненное решение, при котором моя совесть оставалась чиста.

— Его совесть оставалась чиста! Он столкнул машину в пропасть, и совесть у него чиста! У него не было доказательств, что Грегор говорит неправду. Ланцманн считал его сумасшедшим, а ведь Грегор действительно пришел на свидание со мной. И Ланцманн его убил! Он убил его, Марта!

Марта обняла меня за плечи.

— У меня самой слишком много на совести, чтобы я могла его судить…

Я затих. Я ведь тоже убивал. И теперь тоже принадлежу к этому весьма закрытому клубу, из членов которого никому не дано выйти. Марта задумчиво произнесла:

— Ничего не понимаю. Если он повредил тормоза у машины Грегора…

— Да нет же! Это была моя! Ты прочти: «Он был в хорошем сером костюме», — то есть в том самом, который в тот день был на мне. Это записано в больничной карточке.

Марта наморщила лоб:

— Но тогда…

— Он не верил, что я существую, так?

— Да. — Поэтому, увидев меня, решил, что это Грегор. Эта сволочь Ланцманн был убежден, что он гений. И с тобой он тоже так держался. Но в твоем случае не скажешь, что он преуспел. Ладно, продолжаем.

… Итак, Грегор окончательно исчез, а «Жорж Лион» лежит в клинике в коме. Каждый день я посещаю его и стараюсь изъять из его памяти последние обрывки воспоминаний об этой истории.

Теперь–то мне наконец стало окончательно ясно, что произошло. Грегор договорился со мной о встрече, но Ланцманн подстроил аварию, оказавшуюся гибельной для моего брата. А поскольку этот кретин Ланцманн никогда не верил в то, что рассказывал Грегор, а следовательно, в мое существование, увидев меня в клинике, он решил, что я и есть Грегор. Грегор, лежащий в коме и так удачно потерявший память! Он постарался стереть все следы Грегора из моего сознания, почему я и не помню про нашу встречу!

22 июня. «Жорж» быстро поправляется. Он считает, что у него лопнула шина. В моральном отношении он, похоже, в неплохой форме. Смутно помнит свою мать, немецкую проститутку по имени Ульрика Штрох, не знает, кто его отец, и убежден, что его брат, невыносимый и исключительно непослушный мальчик, умер много лет назад.

Что же касается автостопера, оказавшегося у него в машине, полиция не смогла установить его личность. Грегор мог бы и не посадить его к себе, но провидение было решительно на моей стороне. То, что он подобрал на дороге этого человека, полностью играет мне на руку. В шизоидном сознании «Жоржа» тот, кто был Грегором, теперь окончательно умер, исчез, ушел с дымом, позволю себе так выразиться…

После его выхода из больницы мне достаточно будет регулярно наблюдать его, чтобы иметь возможность контролировать ситуацию, восстанавливая нужные воспоминания, если в том появится необходимость, во время сеансов «релаксации». Я поставил на лед бутылку шампанского. Здоровье всех и всяческих идеалистов!

Я вскипел:

— Если бы Грегор не доверился Ланцманну, мы сегодня были бы вместе! А если бы Грегор не отыскал меня, он бы не погиб. Я второй раз убил его…

— Жорж, не говори глупостей. Ты устал, и я тоже. Ведь я уже вторые сутки без сна. Нам надо поспать. Утро вечера мудренее. Ты не против? Ты потерял много крови и долго так не выдержишь.

Я собрался было заспорить с Мартой, но ощутил, что весь горю, меня бьет дрожь, и вообще вот–вот потеряю сознание. Нехотя я согласился лечь, но был уверен, что не смогу уснуть от терзающих меня чувства вины перед братом и злости на его убийцу. Мою личность пытались уничтожить, сделали из меня мишень, считали меня лжецом, хотели уничтожить мою память! Но я — это Я! У меня есть прошлое, и оно принадлежит мне, только мне! Я мысленно так и этак повторял эти слова и вдруг провалился в глубокий сон.

Семнадцатый день — суббота, 24 марта

Кто–то стучался в дверь, хотел войти… Надо бежать, предупредить Марту, спасаться… Они уже там, за дверью… Марта! Где Марта? Ее место на кровати рядом со мной было пусто. Еще не вполне проснувшись, обливаясь холодным потом, я закричал:

— Марта!

Марта сидела рядом и протягивала мне стакан молока. Она погладила меня по взмокшему лбу.

— Тебе приснился кошмар… Ты звал меня…

— Мне снилось, будто кто–то стучится в дверь… Слышишь?

Тот же отрывистый стук! Я весь напрягся, но тут же расслабился. Просто это ветка с регулярными интервалами ударяла по окну. Все так же лил унылый, хмурый дождь, который почему–то наводил на мысль о медленно текущих реках, по которым плывут утопленники. Марта подала мне стакан:

— Выпей. А потом я сменю тебе повязку.

Я выпил молоко. Она начала обрабатывать мне руку умело и энергично и при этом продолжала говорить. А я испытывал нервное возбуждение и все думал и думал про эту проклятую аварию.

— Послушай, Марта, но как так получилось, что я взял пассажира и совершенно забыл, что это был мой родной брат?

— Мы уже об этом говорили с тобой. Ты забыл все, что происходило до, во время и после аварии. Классический случай травматической амнезии, характерный для такого рода катастроф.

— Но Грегора, черт возьми, я вспомнил бы!

— Вовсе нет, если ты действительно считал, что берешь автостопера. Возможно, Грегор не пришел на встречу в этот ресторан. Не забывай, он был беглец, скрывался, к тому же прошел специальную подготовку, привык не доверять, хитрить. Возможно, он встал у дороги чуть подальше. Может, хотел сохранить инкогнито, сперва изучить тебя, прежде чем открыться.

— И он погиб в тот день рядом со мной, и мы даже не успели поговорить. Это ужасно!

Марта положила мне руку на плечо и ласково сжала. Она перевела разговор на другое, но новая тема тоже была отнюдь не веселая.

— А кто был тот человек, который пытался убить нас тогда в нашем доме?

— Фил, мой сообщник. Я, как дурак, позволял Максу, другому моему сообщнику, крутить мной, как он хотел. Господи, мне это все кажется таким далеким…

— А ограбление в Брюсселе — это ваше дело, да?

— Да. Я женился на шпионке, ты вышла замуж за грабителя…

— А ты мне до сих пор еще не сделал предложение.

Я повернул голову и взглянул на Марту, которая старательно занималась повязкой.

— Не думаю, что я могу стать идеальным кандидатом в мужья. И потом, что будут делать наши детишки, когда я буду отбывать срок в тюрьме, а ты гоняться за военными преступниками?

Марта улыбнулась и аккуратно закрепила повязку на плече лейкопластырем.

— Ну вот и все. Жорж, а почему бы нам не взять и не уехать? Пока не поздно. Махнуть рукой на всю эту историю. Мне все равно, кто ты. Уедем на юг, пока полиция не вышла на твой след. Зильберман мертв, Грубер мертв, да и «Железной Розе», чтобы выйти на тебя, понадобится много времени. Давай уедем вдвоем.

— А я думал, ты посвятила свою жизнь делу бригад.

— Теперь я свою жизнь посвящаю тебе. Похоже, у меня пропало желание жить всю жизнь в мстительной злобе. Думаю, мне нужно плюнуть на прошлое.

— Но я не могу позволить этим сволочам спокойно осуществлять свои планы, не могу.

— И что ты собираешься делать?

— Найти этот список и опубликовать. Я хочу уничтожить их.

Марта вздохнула:

— Жорж! Невозможно найти этот проклятый список. Грегор умер и унес с собой свою тайну. Ты только погубишь себя. Себя… и меня.

Я понимал, что Марта права. Понимал, что совершенно бессмысленно сражаться с призраками. Если бы только не эта горечь, отзывавшаяся болью в голове. Не потребность в уверенности. Как я понимал людей из бригад, которые в течение пятидесяти лет продолжали дело тайного мщения! Я вспомнил свою мать, вспомнил эту опустившуюся шлюху с садистскими наклонностями, которая была моей матерью, но ведь когда–то она, наверное, была юной студенткой в весеннем платье. Нет, я не мог так просто бросить это.

Пронзительная боль, к которой я уже привык, начала стучать мне в виски.

— Что с тобой?

— Ничего особенного, голова болит. Такое ощущение, будто сквозь череп пытается пройти сверло.

В комнате стояла серая полутьма. Хмурый, пасмурный день, как после сильного перепоя. В этой пустой комнате мы в нашей грязной одежде смахивали на потерпевших крушение в жизни, и матрац, на котором мы сидели, был похож на спасательный плотик.

— Интересно бы знать, к какому острову он нас вынесет…

— Каждый человек — свой собственный необитаемый остров, разве не так? — вставая, бросила Марта.

Она сняла свое слишком нарядное платье и надела мои запасные джинсы и свитер. Джинсы оказались ей велики, и она подпоясала их ремнем. Я тоже поднялся, содрал грязную рубашку, натянул чистую водолазку, протер лицо смоченной в воде ватой. Марта права. Невозможно вечно прятаться здесь, подобно крысам, боящимся света. Я застегнул ремень.

— Дай мне двадцать четыре часа. После этого уедем.

Она взглянула на меня:

— Ладно. С чего начнем?

— Вот с этого.

Я притянул ее к себе и поцеловал. Пусть день начнется с хорошего.

Было раннее утро. Запах мокрых листьев и влажной земли успокаивал, как прохладная рука, положенная на пылающий в горячке лоб. Шлепая по лужам, мы под дождем добежали до машины. Где–то лаяла собака. Лаю вторил звон коровьего ботала. Над трубами в деревне поднимался дым, наводя на мысль о чашке горячего кофе, толстенном бутерброде и свежей газете, принесенной почтальоном. А ведь я никогда не знал такой вот мирной и надежной жизни, в которой всякое твое действие является одновременно вчерашним, сегодняшним и завтрашним.

Я был еще слишком плох, чтобы вести машину, и за руль села Марта. По пути она рассказала, что к нам приходили мусора. Как раз в тот день, когда я позвонил. Комиссар Хольц, женевский коллега Маленуа, самолично явился и задал кучу коварных вопросов, однако все время оставался крайне учтив. Марта играла полную идиотку. Но за нашим домом, очевидно, установлено наблюдение. Так что о том, чтобы заехать туда и взять вещи, нечего и думать.

Я попросил Марту остановиться у первой встреченной телефонной будки и позвонил в агентство по торговле недвижимостью. У них уже было кое–что для меня, а также поручитель на месте, во Франции. Отлично. Мои нечестно заработанные деньги хотя бы принесут какую–то пользу.

После чтения сочинения Ланцманна у меня появились две гипотезы: либо Грегор хранил список при себе, и в таком случае, вероятней всего, он сгорел вместе с братом, либо успел передать его мне. Но если вторая гипотеза верна, куда я его сунул? Дом Марта прочесала частым гребнем несколько раз во время моего отсутствия и ничего не нашла. Остается банк. Мой банк. Тот, в котором я хранил свои маленькие секреты. Я зайти туда не мог, но Марта могла. В любом случае надо забрать все, что лежит там в сейфе. Я назвал ей номер сейфа и шифр. В девять двенадцать Марта затормозила на улице, соседствующей с банком, поцеловала меня и вышла. Я уже начал привыкать к ожиданию.

Пока Марта занималась банком, я зашел в телефонную кабинку и позвонил Чену. Через три минуты он отзвонил мне. Мой паспорт был готов. Я поблагодарил его, и, видимо, он почувствовал, что мы больше не увидимся, потому что пожелал мне удачи. Я в задумчивости повесил трубку. Итак, перевернута еще одна страница моей жизни. Послезавтра мы будем загорать на солнышке.

К машине я подошел одновременно с Мартой, ее сумка была так набита, что, казалось, вот–вот лопнет.

Марта села за руль.

— Там тоже полно легавых. Должно быть, у них есть твои приметы. Они разглядывают всех клиентов. К счастью, им неизвестен номер сейфа, который они должны держать под наблюдением. Я взяла все.

Я открыл сумочку. Пачки денег, мешочек с драгоценными камнями — одним словом, небольшое состояние в наличных, которое я держал на всякий случай и которое будет нам очень кстати. Уже для того, чтобы расплатиться с Ченом. Я отсчитал нужную сумму и положил ее в пластиковый пакет.

— Остановись у «Паласа».

«Палас» — старинный и старомодный кинотеатр, где теперь демонстрируют только порнофильмы.

Марта недоумевающе глянула на меня:

— Ты уверен, что сейчас подходящий момент?

Я улыбнулся:

— Я же говорил тебе, что я потрясающий парень.

Она мягко затормозила перед старым динозавром на мраморном фасаде, с которого свисали мокрые, полуотклеившиеся афиши. Марта выглянула:

— Ну посмотрим, какова программа… Ага, «Плотоядные кошечки». Поторопись, Жорж, сеанс без пятнадцати одиннадцать.

«Палас» открыт с десяти до полуночи и служит приютом множеству бродяг. Я сунул пакетик с деньгами в карман, где он присоединился к рулону скотча, с которым я не расстаюсь никогда. Для современного искателя приключений скотч то же, что для Христофора Колумба каравелла.

— Подожди меня минут десять.

— Ты со дня на день улучшаешь свои результаты.

Я захлопнул дверцу и, прыгая через три ступеньки, покрытые потертым линолеумом, подбежал к окошечку кассы. Кассирша, крупная дама, была занята вязанием оранжевого лыжного шлема, украшенного зеленым помпоном, и протянула мне билет, даже не взглянув на меня.

В темном зале пахло пылью и плесенью. На экране двое молодых людей с весьма развитой мускулатурой употребляли девицу, одаренную невероятными, гороподобными молочными железами. Не отвлекаясь на поддельные вопли экстаза бесталанной актриски, я дошел до десятого ряда и сел в первое кресло по правой стороне. Подождав минут пять, когда действие достигло пароксизма и двоих молодых людей принялся употреблять третий культурист, я сунул руку под сиденье кресла передо мной и извлек конверт. Одновременно прилепил скотчем на его место пакетик с деньгами. Чен, вероятней всего, находился в зале. Когда я уйду, он сядет на мое место и возьмет деньги. Это был наш обычный передаточный пункт, и действовал он безукоризненно. Зрители обычно следили за происходящим на экране или действиями соседа, и им недосуг было наблюдать за теми, кто приходит и уходит.

Выждав еще пять минут, я вышел и отметил, что кассирша начала новый помпон ярко–желтого цвета. Марта ждала меня, двигатель работал. Едва я сел в машину, она тронула с места.

— Было интересно?

— Сказочно!

Я вытащил из конверта паспорт и продемонстрировал ей.

— Для бригад ты был бы просто находка! Ну хорошо, куда мы сейчас?

— Давай на дорогу в сторону границы. А я пока просмотрю, что ты принесла из банка.

По сути, единственная моя надежда основывалась на предположении, что я мог спрятать список, который вручил мне Грегор и о котором я забыл по причине длительной комы, как забыл и о самой встрече с братом. Я лихорадочно перерыл пачки денег и нашел маленький запечатанный конверт. Марта вопросительно взглянула на меня, но я отрицательно покачал головой:

— Нет, все, что тут, я помню. Здесь список моих разных псевдонимов, набор кредитных карточек, прав, акт на владение домом, короче, все в таком духе.

— Посмотри все–таки.

Я заглянул в конверт. Ничего, чего бы я не помнил, там не было. Огорчившись, я хотел положить его в сумку, но что–то привлекло мое внимание. Официальный документ с обгоревшими, почерневшими краями. Автомобильные права на имя Франца Майера; это фальшивая фамилия, которой я воспользовался, чтобы взять напрокат машину, оказавшуюся роковой для Грегора. С фотографии смотрело мое лицо, похудевшее, с кругами под глазами. Я погрузил взгляд в собственные свои глаза на фотографии. И вдруг, как при фотовспышке, увидел грозовое небо над дорогой, подслеповатое солнце, выглянувшее в просвете туч. Инстинктивно я зажмурил глаза. Марта положила ладонь мне на руку:

— Тебе нехорошо?

— Мне вдруг вспомнилась погода в тот день. Черные тучи и солнце, проглядывающее в разрывах. Вспомнил, глядя на эту фотографию…

Я снова глянул на глянцевую фотобумагу, и на меня наплыла новая волна образов: мои руки на рулевом колесе, извивающаяся серо–стальная лента дороги, ярко–белый щит «Гостиница «У Никола“, 100 метров налево». Меня охватил жуткий страх, и я почувствовал, как сжался желудок, словно в ожидании неминуемого удара. Марта с тревогой наблюдала за мной. Она кивнула на права:

— Они были с тобой в машине?

— Да, потому–то они так выглядят.

— А твой пассажир?

— Личность его так и не удалось установить. Само собой, если это был Грегор…

— Так ты его совсем не помнишь?

Я собрался ответить «нет», но меня передернуло дрожью, и возник образ руки, лежащей на засаленных вельветовых брюках. Руки с черными, обломанными ногтями. А в голове звучал голос — голос, совершенно незнакомый, без конца выпевающий одни и те же слова:

«Спасибо вы очень любезны спасибо вы очень любезны спасибо вы… »

— Нет! — выкрикнул я.

Марта сбросила скорость и заехала на площадку для отдыха.

Я взмок от пота, меня сотрясала дрожь, а зубы, я чувствовал, были так стиснуты, что, казалось, вот–вот сломаются. Машина остановилась, и Марта склонилась надо мной:

— Что с тобой, Жорж?

— Не знаю. Мне холодно. Страшно болит голова. Ощущение такое, будто сейчас меня вывернет.

Говоря это, я машинально провел пальцами по фотографии Франца Майера и вдруг умолк.

— Что такое? Что с тобой?

— Фото…

Моим чутким пальцам фотография показалась чересчур выпуклой. Я резко повернулся к Марте:

— Господи! Марта!

Не раздумывая, я оторвал фотографию. На колени мне упала маленькая бумажка. Мы смотрели на нее, не решаясь произнести ни слова, наконец я взял ее и медленно развернул. То была шелковая бумага, покрытая какими–то крохотными значками. Я поднес ее к глазам и едва сдержал крик радости: то был список в стенографической записи, список по всей форме — с именами и адресами. Тот самый СПИСОК! А в левом верхнем углу отдельная, особая строчка. Я с трудом разобрал ее, и сразу же боль как будто улетучилась.

«Жоржу от брата Грегора. Да хранит тебя Бог надежней, чем меня».

Марта, смеясь, обняла меня:

— Жорж! Жорж! Это фантастика! Пересечем границу, и ты, если захочешь, увидишь этот список во всех газетах. И мы будем свободны и сможем быть вместе, наконец–то вместе…

Я крепко прижал ее к себе, но сердце у меня было полно невыразимой печалью, как будто, сам того не сознавая, я присутствовал на похоронах.

Через минуту Марта уже снова вела машину. Надо было как можно скорее пересечь австрийскую границу. Из Австрии мы отправимся в Италию, доедем до Пьемонта, а оттуда во Францию. Путь этот самый длинный, но зато нашим возможным преследователям вряд ли придет в голову, что мы воспользовались им. Я сложил список, открыл сумку Марты и сунул его в пробку пульверизатора духов. В сумке лежал паспорт. Заинтригованный, я заглянул в него, там стояло: Магдалена Грубер.

— Ты что, замужем за Грубером?

— Нет, просто у меня фальшивый паспорт, чтобы легче было разъезжать по Европе. А почему ты спрашиваешь? Тебе это неприятно?

— По правде сказать, мне было бы противно жениться на фрау Грубер.

— Дурачок! Когда ты меня увидел первый раз в Брюсселе, я прилетела туда повидаться с Францем. Он устраивал мне адскую жизнь, мне приходилось иногда уделять ему немножко времени.

Я ощутил горький укол ревности, но удержался и не задал вопрос, на который очень бы хотел получить правдивый ответ. Марта взъерошила мне волосы.

— Не будь ревнивцем, этот тип ничего для меня не значил. Но я не могла поставить под угрозу свое задание и обратить его во врага. Всякий раз, когда я отправлялась на встречу с ним, и поверь, я делала это как можно реже, я пользовалась личным самолетом Зильбермана. В тот раз я вернулась домой минут за двадцать до тебя и едва успела нырнуть под одеяло, когда услышала, что ты входишь в дом. Но хуже всего было то, что я не знала, что ты меня заметил. А связала я твое пребывание в Брюсселе с тем ограблением позже, когда ты смотрел телевизор. Слепой — это был ты, да?

— Из тебя получился бы грозный легавый! Ну а во второй раз, в день ограбления?

— Мне нужно было встретиться с одним из командиров бригад, который был проездом в Брюсселе, и я объявила, что хочу повидать Франца. Бедняга, он просто в себя не мог прийти от радости! Когда я увидела тебя на улице, мне показалось, что я сейчас хлопнусь в обморок. Я сбежала первым рейсом, летевшим в Женеву.

Мы оба рассмеялись, и я подумал, что, если нам немножко повезет, к нам, возможно, вернется радость жизни… Но нужно время и терпение.

Мы еще некоторое время ехали; выглянуло солнце, ласковое весеннее солнце, в лучах которого природа казалась свежевымытой. Во мне стала оживать надежда. Если мы без затруднений пересечем границу… Внезапно придорожный щит «СУМИСВАЛЬД, ближайший поворот» вывел меня из задумчивости.

Марта проследила за моим взглядом и прибавила скорость. Я тронул ее за руку:

— Сбрось скорость. Я здесь вырос.

— Знаю.

— У тебя хорошая память.

— Милый, это моя работа.

И вот я наконец увидел… Большое здание из красного кирпича, смахивающее на старинную фабрику или тюрьму.

— Видишь вон там красное здание?

— Да уж, ничего не скажешь, идеальное место для детишек.

Я был в таком ужасе, когда меня засунули туда, что мне часто снилось, будто все это ошибка. Мы с Ланцманном очень много говорили о приюте. Внезапно я бросил Марте:

— Сверни.

— Зачем?

— Хочу поближе посмотреть. А потом уедем. И покончим со всем этим.

Да, покончим — с моей матерью, Мясником, профессором Маркус, Грегором, покончим навсегда. Я стану наконец свободным человеком, вырвавшимся из прошлого.

Марта вздохнула, но сбросила скорость и повернула. Мы медленно подъехали к огромному зданию. Перед ним простирался стриженый газон, на котором играли в футбол мальчишки в тренировочных костюмах. Большой бело–зеленый щит возвещал: «Лютеранский институт социальной помощи». Марта вопросительно взглянула на меня. Я погладил ее по щеке:

— Давай выйдем, немножко пройдемся.

Кажется, она хотела что–то сказать, но смолчала. Мы вышли из машины, Марта прижимала к себе набитую деньгами сумку. Калитка была открыта, и я вступил в залитый солнцем парк. Там прогуливались, заложив руки за спину, двое мужчин в хорошо сшитых костюмах. Один из них курил трубку. Странно, но я ничего не ощутил. Ни волнения, ни злости. Тот, что был с трубкой, обернулся— и пошел мне навстречу по хрустящей гравийной дорожке.

— Вы что–то хотите спросить?

Этот недомерок был мне незнаком. Почти совершенно лысый, с блондинистыми усиками и в очках с металлической оправой, он имел чудовищно ретровый вид.

— Я — Лион, Жорж Лион. Я просто так заглянул сюда. Я был здешним воспитанником.

— Правда? А я — новый директор, Мартен Годар. Быть может, вы желаете устроить встречу старых воспитанников?

— Да нет, благодарю вас.

— Знаете, институт очень изменился со времен профессора Целлера. Вы, разумеется, помните профессора Целлера, он был прекрасным администратором…

Судя по его тону, он слегка сожалел, что профессор Целлер был в большей степени администратором, чем педагогом. Я развел руками:

— Нет, я плохо его помню. Я попал сюда очень маленьким, мне было четыре года, и я предпочитаю не вспоминать этот период своей жизни.

— Четыре года…

— Да, моя мать умерла, это было вскоре после войны. Скажите, я мог бы взглянуть на свое личное дело?

Это желание пришло мне совершенно неожиданно. В последний раз взглянуть на несколько листков, связывающих меня с детством…

Марта подошла к нам и с нескрываемым нетерпением слушала наш разговор. Профессор Годар затянулся трубкой, благожелательно глядя на меня.

— Простите, как вы сказали ваша фамилия?

— Лион, Жорж Лион. Мне было бы крайне интересно заглянуть в свое личное дело, если оно у вас сохранилось. Я поступил сюда в тысяча девятьсот пятьдесят втором году, а вышел в шестьдесят шестом.

Коллега профессора вздохнул и демонстративно повернулся к футболистам. Марта потянула меня за рукав:

— Жорж, нам надо ехать, мы опоздаем на самолет.

Я высвободил руку.

Директор некоторое время пребывал в нерешительности; ему явно не хотелось расставаться с прекрасным весенним утром, но потом обреченно кивнул, видимо, в надежде на вероятное пожертвование.

— Мой кабинет там.

Мы вошли в приятную, солнечную комнату, все стены которой были заставлены старыми книгами. Я уселся в кожаное кресло. Профессор Годар нервно вертел в желтых от никотина пальцах скрепку, желая, как я понимаю, поскорей возвратиться к своему спутнику и прерванной буколической беседе.

— Итак, господин… Лион, мы сейчас справимся в нашей картотеке. Мы уже два года как перешли на компьютерную систему информации. Поглядим…

Минут, наверное, пять он тискал клавиши компьютера.

— Нет, здесь ничего. Правда, некоторые личные дела, самые старые, еще не введены в память. Придется обратиться в архив. Извините меня…

Он снял трубку:

— Сюзанна, будьте добры, найдите личное дело нашего бывшего воспитанника Жоржа Лиона, тысяча девятьсот пятьдесят второй — тысяча девятьсот шестьдесят шестой.

Эти даты прозвучали прямо как считанные с надгробного памятника. Несколько минут мы сидели, обмениваясь банальными соображениями о погоде и о необыкновенных холодах, но наконец зазвонил телефон. Профессор схватил трубку:

— Извините меня… Да?.. Ах, вот как… Разумеется, в этом случае… Но вы вполне уверены?.. Нет, нет, прошу прощения. Благодарю вас.

Он повернулся ко мне, на лице у него было смущение.

— Боюсь, господин Лион, я не смогу исполнить вашу просьбу.

Я почувствовал, что начинаю закипать. Этот претенциозный недоносок не желает даже шевельнуть пальцем!

— А почему, позвольте поинтересоваться? Вам мало того, что вы отравляете жизнь сотням детей, так вы еще решили проявить свою власть, отказавшись выполнить совершенно законную просьбу!

— Да, разумеется, совершенно законную, но невыполнимую.

— Как вас понимать?

Вдруг мне пришла безумная мысль. А что, если Хольц и Маленуа напали на мой след? Я уже ждал, что сейчас ровными рядами сюда вступит армия мусоров, однако ничего такого не произошло. Профессор Годар посасывал трубку. Он настороженно взглянул на меня и кашлянул.

— Дело в том, что, как мне кажется, вы никогда не были воспитанником нашего приюта.

— Чушь! Личное дело могло затеряться…

— Не думаю. И вообще личное дело у нас просто не может затеряться.

— Врете!

— Мне очень жаль, видимо, здесь какое–то недоразумение. Прошу меня извинить, но у меня срочный разговор и…

— Вы должны найти мое личное дело!

Я вскочил, он тоже поднялся и поспешно направился к двери. Я догнал его, когда он уже был на газоне, и, стараясь сдерживаться, попросил его:

— Постоите. Мне очень нужно мое личное дело. Почему вы не хотите показать его мне?

Он убедился, что его коллега находится недалеко и его можно будет позвать. Отступил еще на шаг, вынул изо рта трубку и отчетливо, точно говорил с глухим, произнес:

— Потому что институт открылся только в пятьдесят восьмом году.

У меня отвалилась челюсть. А он, еще отступив, продолжал:

— Поэтому поступить сюда в тысяча девятьсот пятьдесят втором году вы просто физически не могли. А сейчас, если позволите, я вернусь к моим воспитанникам.

Его подчиненный подошел к нам, очевидно встревоженный нашим несколько непонятным поведением, и оба они поспешно удалились, оставив меня стоять столбом посреди идеально подстриженного газона.

За спиной раздался звук. Я обернулся, готовый ко всему. Но это подошла Марта. Лицо у нее было расстроенное. Она взяла меня за руку:

— Пошли. Брось ты все это, Жорж.

Я оттолкнул ее. На душе было страшно горько.

— Ты это знала, да? Знала с самого начала!

Разъяренный, я пошел прочь от нее. Я чувствовал себя одиноким, таким одиноким, каким никогда еще не был. И меня наполняло отчаяние, оттого что моя жизнь растаяла, как снег под солнцем. Марта дотронулась до моей руки:

— Нет, вовсе не с самого начала. Со вчерашнего дня. Я ведь не хотела останавливаться здесь. Ах, Жорж, мне так хотелось, чтобы этот кошмар кончился.

— Для меня он только начинается и, боюсь, будет долго продолжаться.

Мы уже были около машины. Я снова взглянул на этот огромный мрачный дом. Нет, этого не может быть. Я же знаю, что вырос здесь. И видел этот фасад бессчетное число раз. Я повернулся к Марте, стоящей рядом со мной:

— Ты говоришь, со вчерашнего дня?

Она молча протянула мне несколько листков, и я узнал шрифт машинки Ланцманна. В датах были большие разрывы. Очевидно, листки эти были изъяты из рукописи. Марта поспешно объяснила:

— Они свалились под кровать. Ты их не прочел.

Я ответил с горькой улыбкой:

— Свалились под кровать? Могла бы придумать что–нибудь поудачнее.

Но все равно я жадно схватил их. И сразу бросился читать, как бросаются в воду, не умея плавать.

10 апреля. Ровно в пятнадцать, в час, когда был назначен прием, в дверь позвонили. Я открыл. На пороге стоял Грегор в костюме, в котором я никогда его не видел. Он подстриг волосы. Он протянул мне руку:

— Доктор Ланцманн, не так ли?

Совершенно ничего не понимая, я кивнул. Тогда он вошел и направился в кабинет. Выглядел он спокойным и уверенным в себе. Я шел следом. Он повернулся и представился:

— Жорж Лион. В бумажнике я обнаружил вашу визитную карточку. Не знаю, как она туда попала, но оказалась очень кстати. У меня некоторые сложности. Я могу сесть?

— Да, прошу вас. Вам известна моя ставка?

— Это не имеет значения. Деньги у меня есть.

— И в чем же ваши сложности, господин… Лион?

Я от души забавлялся. Поистине этот Грегор с большими, как говорится, тараканами! Он смотрел на меня и вдруг выложил:

— Меня преследуют одни и те же сны.

— Какого рода?

— Я вижу во сне своего брата–близнеца, умершего почти тридцать лет назад. Мне снится, что он жив и хочет связаться со мной.

— И вас это беспокоит?

— Да. Он рассказывает мне об ужасных событиях и тайнах. Говорит об убийствах, сектах, заговорах.

И эти сны такие реальные. Как будто все эти люди действительно существуют. Он словно бы старается вовлечь меня в свою жизнь.

Я, насколько мог, успокоил «г–на Лиона», и мы договорились, что он будет приходить ко мне, чтобы избавиться от этих кошмаров. Он может рассчитывать на меня!

Какая–то страшная тяжесть давила мне на грудь. Опять вернулась головная боль; такой сильной у меня никогда не было, я едва удерживался, чтобы не взвыть. Слова плясали у меня перед глазами, словно искры дьявольского костра, но я заставлял себя читать.

6 мая. Теперь Грегор и Жорж приходят ко мне на прием по очереди. Грегор рассказывает мне только про «Жоржа», что тот делает, как живет, а вот «Жорж» почти совершенно забыл о Грегоре. Я с осторожностью лавирую между обеими ипостасями пациента, прекрасно сознавая, что работаю с динамитом, особенно если он внезапно меняет ипостась во время сеанса гипноза. Мне все время приходится помнить, что Грегор прошел специальную подготовку в своей отборной части и что он исключительно умен…

С нетерпением жду его встречи 25 мая с воображаемым братом, чтобы посмотреть, как произойдет его окончательное перевоплощение в более приятную для него личность «Жоржа».

Следующая страница явно была напечатана в другой период. И печать была другая, и расположение текста.

18 июня. Все! Грегор «мертв», Жорж пришел в сознание. Он почти ничего не помнит. Амнезия как следствие шока. Я воспользовался этим, чтобы внести хоть какой–то порядок в его бедную голову. По счастью, он сломал нос, что несколько изменило его внешность, и это помогает укрепиться ему в уверенности, что он не Грегор. По его воспоминаниям, Грегор давно умер, а мать вовсе не бросила его: он оказался в приюте, потому что она, бедняжка, скончалась. А ведь на самом деле она сперва попыталась прикончить собственного сына, а вскоре и сама погибла от руки убийц, подосланных фрау Маркус по приказу отца ребенка… Настоящее гадючье кубло!

Грегор полностью преобразовал воспоминание о том, как его бросили. Небезынтересно описать работу, проделанную пациентом, чтобы структурировать крайне тягостный для него материал. С одной стороны, он убежден, что бродил по улицам, когда его мать умерла. С другой часто упоминает о холоде, который ощутил, когда узнал о смерти Грегора.

На самом деле ощущение блужданий и страх не найти дорогу домой перекрывают сознание того, что ты брошен, в то время как ощущение холода корреспондируется с реальным холодом, который чувствовал под дождем полумертвый, истекающий кровью ребенок, брошенный матерью в мусорный бак.

И наконец, он просто отказывался воспринять сам факт, что родная мать хотела его убить: нелюбящая мать немыслима для ребенка, который зависит от нее. И как большинство подвергающихся истязаниям детей, он перенес на себя отвращение и ненависть, которую испытывала к нему мать. Она наказывает его и бьет, потому что он плохой. Но поскольку ребенок не может жить одним сознанием, что он плохой, он с самого раннего детства придумал хорошего и плохого близнецов. Это плохого Грегора, а не хорошего Жоржа убила мать. Это плохой Грегор убил своего отца. И теперь, когда плохой Грегор больше не существует, остался только хороший Жорж. В сущности, что может быть проще и хитроумней этой системы?

И теперь всеми возможными средствами я должен закрепить это, чтобы навсегда воспрепятствовать «возвращению» Грегора.

Мне крайне занятно создавать ему нужные «воспоминания». Сеансы гипноза, хотя он не знает, что подвергается ему, дают великолепные результаты. Великое преимущество детей, родившихся после войны в разрушенных войной районах, состоит в отсутствии многих документов.

Какое наслаждение работать над почти девственной и податливой памятью! Я перечитываю труды Рибо и Бергсона, использую Жане, ко мне вернулся энтузиазм студенческих лет! Я нашел фотографию старинного сиротского приюта в Бернском кантоне, который превосходно подойдет для главы «Детство». Одновременно я собрал здесь и во Франции документацию об Иностранном легионе и легионерах. Его прошлое военного и специального агента очень легко встраивается в жизнь «сорвиголовы» из легиона, и это заставит его вести потайную жизнь. Но в любом случае его желание стать «Жоржем» настолько сильно, что практически не требует от меня никаких стараний… Как писал Ницше: «Память говорит: это сделал я, а гордость: не может быть, чтобы это сделал я… В конце концов память сдается».

Exit Грегор фон Клаузен! Добро пожаловать, господин Жорж Лион.

Имелась еще страница, на которой было напечатано одно–единственное предложение:

Я горжусь своим творением.

Он гордится! Мне показалось, что я слышу его сардонический смех. Что ж, доктор Ланцманн, вы по праву можете гордиться своим творением.

Я разжал ладонь, и листки посыпались на газон, смешавшись с палыми листьями. Головная боль прошла.

Марта смотрела на меня сияющими глазами. Я знал, что это правда. Все правда. Вот только вспомнить ничего не мог.

Итак, приходится признать очевидное: я, Жорж, то есть Георг, Лион не существую и никогда не существовал. Вся моя жизнь была лишь галлюцинацией шизофреника, галлюцинацией, пленником которой я остаюсь навсегда.

Марте, которая, несмотря ни на что,

согласилась стать моей женой и только что родила нашего маленького Грегора.

Сен–Поль–де–Ванс,

27 октября 1991 г.

Г. Лион фон Клаузен

Примечания

1

Доктор Кнок — персонаж комедии Жюля Романа «Доктор Кнок, или Триумф Медицины».

2

Игра в слова алфавитными косточками на разграфленной доске

3

Изыдите (лат.).

4

Ничто не коснется меня (лат.).

5

«Долог путь до Типперэри» — первые строчки известной солдатской песни–марша.

6

Middle classe (англ.) — средний класс.

7

In extremis (лат.) — в последний момент.

8

De visu (лат.) — воочию.

9

A priori (лат.) — априорно.

10

Ad patres (лето.) — к праотцам.

11

No man's land (англ.) — необитаемый остров

12

«Окончательное решение» — название гитлеровского плана уничтожения евреев, миллионы которых были сожжены в печах концлагерей.

13

In petto (итал.) — про себя.

14

Curriculum vitae (лат.) — биография, послужной список.

15

«Одежда вина» — винодельческий термин, означающий сочетание цвета и прозрачности.

16

Аналогия с библейским «седьмым днем», когда Бог, завершив шестидневный акт творения, предался отдыху.

17

Носферату — одно из имен Дракулы (от румынского «неумеренный»).

18

Баллада Ф. Вийона, называемая также «Эпитафия Вийона».

Content

Брижит Обер
Четыре сына доктора Марча. Железная роза

Четыре сына доктора Марча

Железная роза

Примечания