Брижит Обер

Сумерки над Джексонвиллем. Лесной мрак

Сумерки над Джексонвиллем

Мне нередко доводилось думать о мертвых, долгими веками лежащих в своих гробах под этой землей – такой живой, такой шумной; об их вечном покое там, внизу, среди прогнивших досок, о той мрачной тишине, что лишь изредка нарушает упавший с головы волос или ползущий по остаткам плоти червь.

Гюстав Флобер. «Воспоминания сумасшедшего»

1

Джереми распахнул старую, с металлической решеткой дверь, в два прыжка пересек веранду, спрыгнул с лесенки, состоявшей из трех расшатанных деревянных ступенек, и успешно приземлился на пожелтевшую траву. Рот у него был вымазан шоколадом и сливочным мороженым. Он вытер его тыльной стороной руки, ладонь, в свою очередь, вытер о вылинявшие джинсы и с удовлетворением собственника окинул взглядом лежащий перед домом пустырь.

Проржавевшие местами останки разбитых машин поблескивали в лучах обжигающего солнца. На белом капоте старого «крайслера», водитель которого разбился насмерть двадцать лет назад в новогоднюю ночь, спал черный кот.

Джереми очень любил этот «крайслер», хоть и не было у того ни колес, ни лобового стекла: этот тип как раз через него и вылетел, наткнувшись на ствол поваленного дерева, – погода в ту зиму, говорят, была просто ужасная; «крайслер» нравился Джереми больше всего из–за конфетти. Целые горсти конфетти, обесцвеченные временем, намертво прилипли к полупровалившимся, изъеденным сыростью кожаным сиденьям. Самая подходящая тачка для этакого страдающего снобизмом вампира. Лучи солнца косо били по корпусу, поэтому машина отбрасывала на землю невероятно длинную тень, увенчанную огромной шишкой, – то была тень свернувшегося в клубочек на капоте кота. Джереми удовлетворенно вздохнул. Все–таки здорово, когда дед у тебя – жестянщик.

Однако, вспомнив про Деда, он тут же решил, что стоит, пожалуй, смотаться отсюда как можно скорее, иначе как пить дать придется заняться какой–нибудь нудной работой. Дед питал довольно странные идеи относительно того, чем следует заниматься Джереми, – к примеру, он был убежден в том, что двенадцатилетнему мальчишке куда полезнее чинить какую–нибудь старую пакость, чем носиться невесть где. А поскольку Дед в свои шестьдесят восемь был способен запросто голыми руками согнуть пополам железный прут, спорить с ним обычно как–то не хотелось.

Вот невезуха: только Джереми пустился бегом с пустыря, как тут же раздался Дедов громоподобный голос:

– Джем! Куда это ты собрался?

– К Лори. Нам нужно уроки делать.

– Ты, видно, дураком меня считаешь: уроки! Как бы там ни было, в твоих интересах явиться домой к восьми, иначе без ужина останешься!

Джереми на бегу согласно кивнул. В любом случае, вряд ли можно по–настоящему считать, что он солгал: собрался–то он и в самом деле к Лори.

А Лори жил как раз по другую сторону кладбища – в небольшом, но очень красивом и современном доме, построенном по заказу ее отца. Потому что денег у отца Лори просто куры не клюют. Он торговый представитель фирмы, продающей стиральные машины. В гараже у них стоит сразу две тачки: одна – его, вторая – жены. А у Лори – шикарный велосипед. Восемнадцать скоростей. Типа «вездеход». У самого же Джереми – пара ног, и больше ничего. Бросив взгляд на свои старые кроссовки, он вздохнул. Может, если Дед вдруг умрет, родители Лори усыновят его? Хотя нет, вряд ли: он не умеет вести себя как следует за столом, да к тому же слишком уж белый. Зато моется не так уж часто – сэкономил бы им массу воды…

Так, поглощенный своими мыслями, Джереми добрался до свежевыбеленной кладбищенской стены. Отступив на несколько шагов, он вскарабкался на «свою» иву, затем прошел по толстой длинной ветке вперед и – совсем как Тарзан – прыгнул вниз, оказавшись, таким образом, уже по другую сторону кладбищенской стены. Срезая путь через кладбище, он тратил на дорогу по крайней мере на десять минут меньше. К тому же тут было очень красиво. Большие деревья, ветви которых раскачивает ветер, ухоженная лужайка, могилы, украшенные роскошными цветами… Правда, не все, конечно. Но Джереми очень нравились и старые, заброшенные, невзрачные на вид могилы – с полустершимися эпитафиями, изъеденными мхом статуями и портретами множества людей, которых он никогда в жизни не увидит, которых, может быть, никто уже даже не помнит…

Особенно одна из них: она притягивала его как магнит. Джереми всегда делал небольшой крюк, чтобы пройти мимо нее. Во–первых, сделана она была в виде маленькой часовенки. Это была очень старая часовенка, выкрашенная изнутри в голубой цвет – точно такой же, как покрывало на гипсовой статуэтке Святой Девы, стоявшей на почетном месте в комнате Деда. Вход в часовенку был закрыт узорной решеткой. А внутри находился небольшой алтарь с двумя толстощекими позолоченными ангелами. Один из ангелов давно упал и разбился. Голова его закатилась в угол, и ее полностью засыпало старыми опавшими листьями. Но Джереми знал, что она там, эта голова, с толстыми, как у ребенка, «употребляющего в пищу слишком много мучного», щеками – так непременно сказал бы мистер Симпсон, преподаватель естествознания, длинный и тощий как жердь, поклонник диетической пепси–колы.

Джереми прислонился лицом к проржавевшей решетке. Из залепленной грязью вазы торчали скелеты давно засохших роз, стебли которых напоминали теперь колючую проволоку. Надпись над алтарем почти совсем стерлась, ее едва можно было разобрать: «… tiempo pa… recuer– do… q… da». Томми Уэйтс, здешний сторож, объяснил однажды Джереми, что это – одна из самых старых могил на кладбище. Она сохранилась еще с тех времен, когда Нью–Мексико был испанской территорией. И что надпись «El tiempo pasa, el recuerdo queda» означает: «Время идет, но память остается». Джереми вгляделся в полумрак часовенки. Ветер разбросал засохшие листья, и теперь голова ангела чуть поблескивала в углу. У мальчика мелькнула было мысль о том, что ее вполне можно подкатить поближе с помощью какой–нибудь палки, однако перспектива получить за это хороший пинок под зад от старика Томми быстро избавила его от этого искушения. Тем более что пора было двигаться дальше.

Едва отвернувшись от старинной могилы, он сразу же оказался перед вторым объектом, неизменно притягивавшим его в эту часть кладбища, – то бишь перед захоронением, расположенным как раз напротив. Оно являло собой большой параллелепипед черного мрамора, над которым возвышался внушительный позолоченный крест. Никаких цветов, украшений, фотографий. Лишь несколько строк в правом углу, выбитых на мраморе и позолоченных:

Френк Мартин 1951 – 1993

Хелен Мартин 1953 – 1993

Пол Мартин 1982–1993

Джереми два или три раза подряд перечитал эту надпись, и, как всегда, по телу у него пробежали мурашки. «Ниссан» семейства Мартинов разбился, налетев на кладбищенскую стену, в прошлом году, как раз в начале летних каникул.

В Джексонвилль они переехали за полгода до этого откуда–то из Северной Каролины и считали Нью–Мексико вонючей дырой, а местных жителей – деревенскими дураками. Пол постоянно трезвонил о том, что, как только его отец закончит свои исследования, они сразу же смоются отсюда на бешеной скорости. Френк Мартин был каким–то очень важным ученым–физиком, поэтому для работы ему требовалась тишина и полное уединение.

По крайней мере именно под этим предлогом они купили расположенное за городом старинное поместье, некогда принадлежавшее семейству Наварро. Однако взрослые иногда шептались о том, что полное уединение было им так необходимо не столько для научных исследований, сколько для того, чтобы без помех предаваться… Тут они обычно принимались говорить совсем тихо, так что Джему практически ничего больше расслышать не удавалось – лишь отдельные полные возмущения восклицания типа «оргии» или «омерзительно», за которыми неизменно следовала одна и та же фраза: «Нет, вы можете себе представить?» – все это было страшно интересно, ибо взрослые явно пребывали в ужасе.

Джереми, однако, не слишком–то верил в эти оргии, которым семейство Мартин могло предаваться разве что в обществе обитавших в местной пустыне койотов. Хелен Мартин была довольно высокомерной молодой женщиной с длинными черными волосами – впрочем, и муж ее тоже избытком любезности не отличался, – но вряд ли стоило из–за этого воображать ее чуть ли не порнозвездой… Что же до Пола, то он был – мягко выражаясь – весьма гнусным типом. Накануне своей смерти он, как всегда, строил из себя невесть что, расписывая всем в школе, на каких огромных медведей он будет охотиться во время каникул в Йосемитской Долине[1]. А вместо медведей по совершенно непонятной причине получил белую кладбищенскую стену – прямо в морду. «Несчастный случай произошел вследствие того, что машина потеряла управление» – так записал в полицейском отчете шериф Уилкокс. Учитывая, что было всего лишь восемь утра, все это выглядит абсолютно необъяснимым. Вскрытие показало, что Френк Мартин был трезв как стеклышко. Может, ему стало плохо? Большинство обитателей городка склонялись к тому, что именно так все и произошло. Водитель внезапно почувствовал себя плохо, причем на довольно опасном повороте, где большинство машин тем не менее скорости обычно не снижало.

Джереми вновь увидел перед собой насмешливое лицо Пола, усыпанное веснушками, его маленькие любопытные глазки и вечно набитый жвачкой рот с очень красными губами. У него всегда была в запасе масса всяких фокусов. Настоящий хитрец. Правда, не слишком–то симпатичный – мягко выражаясь. Из тех чистеньких, аккуратно причесанных мальчиков, что, улыбаясь ангельской улыбкой, способны отрывать крылья у живой мухи. «Не очень симпатичный, но интересный», – подумал Джем, стоя перед сверкающим на солнце надгробием. Интересный, но мертвый. Мертвый на веки веков.

Для Джереми смерть являла собой нечто совершенно абстрактное. Когда ему было четыре года, его родители погибли в авиакатастрофе – тогда–то он и оказался у Деда. Леонард Ахилл, его дед по материнской линии – молчаливый, похожий на какую–то величественную статую гигант с потрясающей бородой, – уже двадцать лет как овдовел. Характер у него, конечно, не сахар, но зато он совсем не злой. Нужно просто уметь найти к нему подход. Они с Джемом прекрасно ладили – занимаясь каждый своим делом.

Вскоре после авиакатастрофы страховая компания прислала им пепел погибших родителей в малахитовой урне – Дед поставил ее на каминную полку. Когда Джем был совсем маленьким, он часами напролет разговаривал с урной в надежде на то, что его родители вот–вот выскочат оттуда – словно джинн из волшебной лампы Аладдина. Однако они так и остались там, внутри; Джем вырос, и теперь урна служила чем–то вроде подставки для фотографии, на которой был снят его класс.

Глядя на могилу, в которой покоились останки Пола, Джем всякий раз думал о смерти: подобно какой–то таинственной невидимой резинке она раз и навсегда стирает кого–то с лица земли, опрокидывая тем самым все твои представления об этом мире. Деду не нравится привычка Джема шляться по кладбищу. Он говорит, что живым там не место.

Джереми встряхнул головой. Если он собирается к Лори, то надо пошевеливаться. В последний раз глянув на сверкающий на солнце черный мрамор надгробия, он пустился бежать.

Дом Лори возвышался немного поодаль, как раз по другую сторону дороги; между ним и кладбищенскими магнолиями – с одной стороны, а с другой – станцией обслуживания Дака Роджерса лежало открытое пространство. Вихри пыли взвивались над асфальтовым покрытием, и Джем на мгновение представил себе банду Билли Кида, с ликующими воплями несущуюся во весь опор, стреляя во что ни попадя. Ну нет, конечно же, это подло. Лучше так: средь белого дня – картина, подобная жуткому чуду: черная лошадь с пеной у рта скачет невесть откуда; вся грудь у нее – в кровавых следах, безумье – в от ужаса круглых глазах; она…

Должно быть, он уже успел позвонить, ибо мать Лори стояла в дверях и на него смотрела. Джереми прочистил горло.

– Здравствуйте, миссис Робсон. Лори дома?

– Ну конечно же; заходи, он у себя…

Когда Джему приходилось общаться с миссис Робсон, ему всегда делалось как–то не по себе. И вовсе не потому, что она когда–нибудь не слишком любезно с ним обошлась, нет – из–за ее лица. Создавалось впечатление, будто она каждый день буквально покрывает его слоем штукатурки. Не лицо, а какая–то маска из тонального крема с как попало размазанной по губам красной помадой. Джереми никак не мог взять в толк, почему бы мистеру Робсону не сказать жене, что такая вот физиономия разве что для карнавала годится. Но хуже всего – парик. Ну, или просто какая–то жуткая копна вьющихся волос – ярко–рыжих, словно у девицы из телесериала. Да, конечно же, именно такой вид и хотела придать себе миссис Робсон – этакой героини телесериала, однако все старания ее явно шли коту под хвост: похожа она была всего лишь на малость чокнутую и порядком спившуюся цветную домохозяйку.

В том, что она алкоголичка, Джереми нисколько не сомневался. Говорила она всегда каким–то тягучим голосом, еле ворочая языком, – создавалось такое впечатление, будто она вот–вот вырубится, так и не закончив фразы.

Стерев несуществующее пятнышко со своего ярко–розового платья, она коричневой рукой указала на лестницу:

– Лори наверху… Пить хочешь? Могу предложить апельсинового напитка…

– Нет, спасибо; я ненадолго.

Прыгая через две ступеньки сразу, Джереми буквально взлетел вверх по лестнице. Он был уверен в том, что миссис Робсон – с глазами, как у мертвой рыбы, и безобразно размазанной вокруг рта губной помадой – так и стоит внизу, возле двери, следя за каждым его движением.

Лори сидел за компьютером. Ничего не видя и не слыша вокруг, он с увлечением стучал по клавишам; светящийся экран отбрасывал голубоватые отблески на темную кожу его лица. Джереми подошел поближе. Лори выводил на экран какие–то цифры. Длинные колонки цифр. В знак приветствия он лишь поднял два пальца вверх. Джереми, склонившись, взглянул на экран через плечо Лори:

– Что это?

– Небольшая попытка заняться нумерологией.

– Чем–чем?

– Нумерологией; это такое мистическое учение.

Джереми вгляделся в колонки цифр. В их классе он был единственным из белых, у кого не было домашнего компьютера. Даже Лори хоть и был черным, но компьютер имел. Однако Джереми, честно говоря, было на это почти что наплевать. Он давно уже заметил, что большинство мальчишек просто не в состоянии по–настоящему пользоваться этой штуковиной. Самое большее, на что они способны, так это играть в жалкие компьютерные игры, делая вид, будто открывают для себя некие совершенно новые чудесные миры. Так, самая обычная чепуха. Правильно, наверное, говорит Дед: «Даже если всем этим балбесам дать лучший в мире компьютер, они все равно ни за что не сумели бы расписать Сикстинскую капеллу». У Деда есть книжка про Сикстинскую капеллу – более чем потрепанная; он выкопал ее среди хлама, оставшегося от одного старого фермера, – тот в свое время был художником–любителем, а когда он отдал концы, все оставшиеся после него довольно жалкие артиетические пожитки его семейство вышвырнуло на помойку.

Внезапно Лори обернулся к Джему; его большие черные глаза сверкали от возбуждения.

– Когда ты родился?

– Зачем тебе это?

– Неважно! Вечно ты во всем подозреваешь какой–то подвох!

– Двадцать первого августа тысяча девятьсот восемьдесят второго.

Лори отстучал дату на клавиатуре, потом нажал еще какие–то кнопки и сказал:

– А я – семнадцатого марта.

– Ну и что дальше?

– Дальше ждем пару секунд и получаем определенную последовательность цифр. Сейчас посмотрим.

Джереми отвернулся. Мистические учения нисколько не интересовали его. Вовсе ни к чему знать будущее. Твое будущее всегда с тобой – в твоей собственной черепушке. Тут Лори торжествующе вскричал:

– Ну конечно же! Ты только взгляни! По две цифры в наших судьбах совпадают.

– Объясни–ка толком…

– В течение довольно большого промежутка времени наши с тобой судьбы будут полностью совпадать; то есть выходит так, что у нас с тобой судьбы–двойняшки.

Джереми подумал о том, что куда лучше было бы, будь они сами двойняшками – разъезжали бы себе на роскошных велосипедах, причем сейчас, а не в каком–то там непонятном, не исключено, что в довольно отвратном будущем. Ну точно – Лори вздохнул.

– Что там еще?

– Препятствия на нашем пути.

– Какие такие препятствия?

– Я точно не знаю, но очень большие испытания… подожди… Очень похоже на смерть; да, пожалуй, так оно и есть.

Джереми склонился над компьютером, и его светлые, давно не стриженные волосы коснулись клавиш.

– Мы что же – должны одновременно умереть?

– Вроде того.

– И когда?

– Слушай, Джем, это всего лишь компьютер!

– Когда?

– Но он ничего не говорит мне об этом; нумерология – мистическое учение, а не точная наука. Это вовсе не так, как если бы тебе вдруг позвонили по телефону и сказали: «Привет, мы хотим сообщить вам, что завтра, в восемь тридцать утра вы скончаетесь; какой предпочитаете гроб – дубовый или еловый?»

– Но если эта штука способна предсказывать будущее, то она непременно должна и сроки как–то определять.

– Конечно, дружище; но весьма и весьма приблизительно.

– До какой степени приблизительно?

– Ну, скажем, это может произойти… очень скоро.

– Значит, мы с тобой вот–вот загнемся на пару? И с чего вдруг?

– Понятия не имею. Может, от жратвы, которую приготовит твой Дед… – рассмеялся Лори, выключая компьютер.

Затем спросил:

– Ты шел сюда через кладбище?

– Да.

– И что?

– Черт побери, Лори, ну что там может быть особенного? Хочешь – пойдем вместе и посмотрим!

– Да я и близко к нему подходить не хочу.

– Но тебе уже двенадцать, парень, и речь идет о самом обычном кладбище!

– Нет; именно там похоронен Пол Мартин.

Джереми вздохнул:

– Он умер, так что вряд ли способен что–либо тебе сделать.

– А ты помнишь, как в прошлом году, перед самыми каникулами, мы подписали договор?

– Лори! Это была всего лишь игра!

– Да, но подписали мы его собственной кровью!

– Наплевать; никто из нас никогда не пойдет на эту встречу.

Лори вдруг зашептал – так, словно ему предстояло выдать секрет государственной важности:

– Слушай, Джем, а тебе не кажется странным, что мы решили тогда разграбить ту старую могилу и сразу же после этого Пол разбился в машине, причем похоронили его где? Возле той самой старой могилы. Значит, один из нас уже считай что пришел на эту встречу!

Тут снизу раздался тягучий голос миссис Робсон:

– Лооори… Я собираюсь накрывать на стол… Твой дружок с нами поужинает?

– Нет, спасибо, мэм; мне уже пора домой, – поспешно ответил Джереми.

По правде говоря, идея быть когда–либо усыновленным богатым семейством Робсонов казалась гораздо менее соблазнительной при мысли о том, что тогда придется считать миссис Робсон своей матерью. Джему стоило лишь представить себе, как она склоняется над ним, собираясь своими красными вялыми губами поцеловать его на ночь, как на него тут же накатывал приступ тошноты. Уж куда лучше колючая, пахнущая джином Дедова борода.

Попрощавшись с Лори и его матерью, Джереми вышел и сразу же оказался в красноватом свете заката. К дому на полной скорости подъезжал автомобиль мистера Робсона – отец Лори, высунув в окно свою огромную черную мускулистую руку, помахал Джему в знак приветствия. Когда–то в молодости он был избран мистером Америка, но теперь Тоби Робсон так растолстел, что в двери мог проходить лишь боком. Поговаривали о том, что он – лучший в округе рассказчик анекдотов и знает их бесчисленное множество. Лори очень боялся с возрастом стать таким же толстым, как отец, но в то же время очень гордился его сходством с японскими борцами сумо. «У него только цвет кожи другой, – говорил он обычно по этому поводу, – а так вообще–то если бы папа сделал себе такую же прическу, как у них, то и отличить было бы невозможно… »; а Джем просто со смеху лопнуть был готов, представляя себе, как необъятный Тоби Робсон в крошечных плавочках и с кичкой из курчавых волос на голове этак спокойненько делает покупки в супермаркете.

На мгновение Джем замер на обочине шоссе, обводя взглядом окрестности, – худенькая светловолосая фигурка, окутанная пылью цвета охры. Слишком длинные волосы в порыве ветра хлестнули его по лицу, заслоняя глаза. Нужно непременно сходить в парикмахерскую, а то Дед, чего доброго, извлечет на свет Божий свою допотопную машинку для стрижки волос. Напротив, на заправочной станции, Дак Роджерс заливал горючее в старенький светло–голубой «шевроле».

Джереми помахал ему рукой; Дак – как всегда, не торопясь – ответил ему тем же. Дак все всегда делал очень медленно, а когда он что–то, говорил, люди обычно сами заканчивали за него фразы, чтобы хоть как–то ускорить процесс. Дед утверждал, будто Дак «умом не вышел». А старушка Аннабелла, которая работает на почте, говорила, что это вообще грех какой–то: такой красивый парень и так глуп. Насколько Джереми был способен судить, Дак и в самом деле был очень красив. Он здорово смахивал на Марлона Брандо в «Трамвае «Желание»», и почти любая из джексонвилльских девчонок с радостью согласилась бы с ним встречаться, стоило ему лишь пальчиком ее поманить.

Но Даку, похоже, абсолютно безразличны не только девчонки, но и вообще все, что своим видом не напоминает хоть сколько–нибудь железку на колесах. Он часами копался в грязных моторах, а когда с ним вдруг кто–то заговаривал, он поднимал свою красивую апатичную физиономию и бросал на собеседника взгляд, достойный разве что пигмея, впервые в жизни увидевшего представителя иной цивилизации. Дак производил впечатление… Джереми никак не мог найти подходящего слова… Точно, вот: Дак производил впечатление просто обескураживающее.

Без четверти восемь! Пожалуй, стоит поторопиться. Джереми набрал в легкие побольше воздуха и пустился бегом. Он вообще–то давно уже взял себе за правило передвигаться исключительно только бегом. Сотни прочитанных книг и статей убедили его в том, что для будущего героя умение бегать – наиполезнейшее качество. Конечно, в идеале ему стоило бы потренироваться бегать с пулей 22–го калибра, засевшей в плече, – ну, или что–то в этом роде, – однако Дед вряд ли оценит по достоинству такие подвиги. Поэтому иногда Джереми, чтобы хоть как–то компенсировать столь низкий уровень своих тренировок, пытался на бегу хромать.

Вскарабкавшись на кладбищенскую стену со стороны дома Лори, он спрыгнул вниз, приземлился на траву и быстро пустился бежать меж могил – зигзагами, чтобы сторож его не засек: кладбище закрывалось в половине восьмого. Наносить визит старине Полу Мартину теперь уже не было времени. Джем вскарабкался на гранитную плиту, вершина которой была украшена двумя каменными голубками, взобрался на голову одной из них, влез на верхушку резного креста – гордости семейства Пуэрта Теруэл – и благополучно приземлился уже по «свою» сторону кладбища.

Ровно в восемь порядком проголодавшийся Джереми уже распахнул решетчатую дверь веранды, явившись домой; был четверг, 29 июня.

На небе сияла полная луна. Ночь была спокойной и очень теплой.

Во тьме старинной часовенки едва заметно затрепетал один из опавших листков – так, словно он все еще жил своей жизнью на дереве. Похоже, его сдвинуло с места дуновение ветра, взметнувшее легкое облачко пыли. Внезапно листик поднялся, на мгновение – под воздействием все того же легкого ветерка – завертелся в воздухе, а затем тихо и нежно опустился на глаза позолоченного ангелочка – словно не желая, чтобы он стал свидетелем того, что произойдет дальше. А снаружи, в теплой молочно–нежной ночи, все словно застыло – ни ветерка. Лишь какой–то глухой шепот.

В этот час просыпались обитатели кладбищ.

2

Девчонку нашел Биг Т. Бюргер. С утра пораньше он отправился порыбачить как всегда, предварительно сунув в рюкзак дюжину гамбургеров и – дабы не подавиться – такое же количество банок пива. Он решил зайти подальше, к самому шлюзу – там легче было отыскать тихое местечко, где бы не плавали окурки и презервативы, которыми местные подростки загадили чуть ли не всю округу.

В те далекие времена, когда Биг Тони Бюргер сам был подростком, никто даже понятия не имел о том, что такое презерватив, – все полагали, будто это некая разновидность невероятно шикарного непромокаемого плаща. Прозрел он на этот счет лишь в армии, когда ему – только что оторвавшемуся от материнской юбки в родном Техасе, остриженному «под ноль» здоровенному дурачине ростом метр восемьдесят шесть – в числе прочих капрал вручил целую упаковку этих «плащей». Впрочем, в те времена и звали его несколько иначе – отнюдь не Биг Бюргер, а просто Энтони Бюргер. Однако аппетит у него и тогда был просто–таки феноменальным. Подчас он даже задумывался о том, уж не потому ли его угораздило остаться на сверхсрочной службе и угодить в Корею и Вьетнам, что так, как в американской армии – до отвала, – не кормили нигде. Увы, в конце концов его со всеми надлежащими почестями и наградами отправили–таки в отставку по возрасту, в утешение присвоив ему звание сержанта–инструктора.

Итак, этим утром – в то самое время, когда Лори и Джем в том превосходном настроении, что сопутствует обычно последнему учебному дню перед началом каникул, направились в колледж, – Биг Тони Бюргер, расположившись под ивой, мирно распаковывал свой рюкзак, предвкушая наслаждение от рыбной ловли, гамбургеров с пивом и сладкого послеобеденного сна, как вдруг в его много повидавший на своем веку нос ударил более чем неприятный запах. На мгновение старому вояке даже померещилось, будто он вновь оказался там – в джунглях, возле своего приятеля Джима, нарвавшегося на мину и напрочь выпотрошенного: все нутро у него аж по коленям тогда растеклось. Запах был в точности такой же – так вонять могут лишь вывернутые наружу внутренности. Биг Бюргер во мгновение ока обернулся вокруг своей оси; ничего подозрительного – лишь рой мух гудит в колючем кустарнике.

Схватившись за рукоятку своего армейского кинжала, с которым никогда не расставался, он подошел поближе к кустам. Похоже было, будто ветви слегка колышутся от легкого ветерка. «Зловонного ветерка», – успел подумать Биг Т. Бюргер, вынимая из ножен острое лезвие кинжала. На какой–то миг он едва не задохнулся: у него создалось такое впечатление, словно кто–то смрадно дохнул ему прямо в лицо; Биг Т. Бюргер невольно скривился, однако ощущение это тут же рассеялось. Что за чепуха? Ветви больше не шевелились. Подобрав с земли камень, Биг Т. Бюргер изо всех сил, накопленных за семьдесят пять лет своей физически более чем активной жизни, швырнул его в кусты. Никакой реакции. Ничто там даже не шелохнулось.

Тогда он медленно и осторожно стал приближаться к кустам, мысленно напевая очень популярную в свое время песенку Долли Портон, – она всегда помогала ему войти в то состояние, когда тело начинает работать как бы на автопилоте. Запах усилился, стал почти осязаемым – запах крови, плоти, разложения. Там лежит нечто дохлое. И довольно большое… Он часто оглядывался, готовый отразить возможное нападение сзади, однако вокруг все выглядело вполне мирно. Пели птицы, какая–то лягушка принялась квакать во все горло. Собравшись с духом, Биг Т. Бюргер заглянул в кусты. Если его не вырвало, то лишь благодаря огромному опыту по части такого рода зрелищ; тем не менее он ощутил, как внезапно и резко в его старое узловатое тело бросилась изнутри бешеная струя адреналина. Ибо за кустами он обнаружил отнюдь не то, чего ожидал. А нечто гораздо худшее.

Меж колючих ветвей кустарника лежала девчонка – или, по крайней мере, то, что от нее осталось; один глаз – открыт, вместо другого – пустая глазница. Абсолютно чистая. Этакая аккуратная дыра – словно кто–то с аппетитом съел этот глаз, вылизал дочиста, орудуя десертной ложечкой, – вот мерзость–то. Руки и ноги у девчонки были отрублены, куски плоти – словно белье после какой–то дьявольской стирки – развешаны по колючим ветвям кустарника. Вместо грудей – кровавые раны, в разорванном животе копошится целая туча гудящих от несказанного удовольствия жирных мух.

Бит Т. Бюргер, сняв обвязанный вокруг лба по старой привычке десантника зеленый платок, прикрыл им лицо, дабы хоть как–то защитить свои легкие от этой жуткой вони. Он заметил, что все пальцы на правой руке девочки напрочь отрезаны. На левой не хватает только двух – среднего и безымянного. Форменное расчленение трупа. Он сделал еще шаг вперед и почувствовал, как подошва его башмака погрузилась во что–то мягкое, похожее на губку. Он осторожно приподнял ногу – выяснилось, что он наступил на внутренности девочки. К горлу мгновенно подкатила тошнота, а во рту стало горько: его чуть не вырвало желчью, прежде чем он успел развернуться и броситься бегом. Нужно было сообщить о происшедшем Уилкоксу.

Он так спешил, что позабыл про свои рыболовные принадлежности стоимостью в три сотни долларов и совсем еще горячие гамбургеры.

Шериф Уилкокс с наслаждением пил пиво, ожидая, когда Дак Роджерс наполнит горючим бак его машины. Общение с этим парнем всегда действовало на него успокаивающе: с Даком не было ни малейшей нужды о чем–либо говорить. А все прочие, стоило им только увидеть Уилкокса, считали чуть ли не своим долгом подойти к нему и тут же изложить все свои маленькие беды и несчастья, тогда как сам Уилкокс больше всего ценил в людях способность не приставать к нему со всякой ерундой. Он с довольным видом потянулся, отчего под бежевой рубашкой проступили его могучие мускулы. В молодости Уилкокс занимался кечем[2], а потому плечи у него казались непомерно широкими, что в сочетании с небольшим ростом лишний раз подчеркивало его сходство с этаким недоверчиво–мрачным быком. Впрочем, когда он еще работал на ринге, его так и называли: «Толстый Бык».

Он с наслаждением отхлебнул свежего пива, так что на его широких, с проседью, усах осталось немножко пены. «Толстый Бык» давно уже канул в прошлое, вместе с эпохой тощих коров. Теперь, в свои сорок восемь, он занимал пост шефа полиции в этой старой славной вонючей дыре под названием Джексонвилль. Причем избрали его единогласно уже третий раз подряд – за отсутствием конкурентов. По правде говоря, он и сам до сих пор не понимал, почему согласился в свое время стать в этом Богом забытом уголке и шерифом, и начальником полиции одновременно. Может быть, просто потому, что он здесь родился. А Дед Леонард, например, утверждал, будто все оттого, что по сути своей он – идеалист, а стало быть, нуждается в том, чтобы как–то оправдать свое земное существование. У Леонарда на все есть в запасе какая–нибудь шутка.

День предвещал быть на редкость жарким; на горизонте, над вершинами гор, собирались тучи. Уилкокс сдвинул на затылок свою ковбойскую шляпу и вытер платком лоб. По его лицу – с ярко выраженными индейскими чертами – буквально ручьями струился пот. Внезапно его внимание привлек раздавшийся где–то вдали знакомый звук, и густые брови шерифа невольно сдвинулись на переносице: то был явно звук мотора зеленого пикапа, принадлежащего Бигу Т. Бюргеру. Словно вырвавшись из ада, машина на бешеной скорости с лязгом подкатила к стоянке и резко – так что шины завизжали – затормозила прямо перед опешившим Уилкоксом. Из нее выскочил на себя не похожий Биг Т. , и Уилкокс мгновенно понял, что день будет безвозвратно испорчен.

Джереми позвонил в дверь Робсонов, и, слава Богу, открыл ему на этот раз сам Лори.

– Сибиллу Дженингс убили! – завопил Джереми чуть ли не с порога, так что Лори и дверь не успел за ним закрыть.

– Что?

– Сибиллу, ну – ту высокую рыженькую девчонку, что встречалась с Томом Прыщом, – так вот ее убили. Шеф Уилкокс заходил к Деду выпить пива и сказал, что ее буквально на кусочки разрезали. Сегодня утром ее нашел в кустах Биг Бюргер, а Прыща теперь, наверное, арестуют.

Лори посмотрел на друга без особого энтузиазма:

– Ты шутишь или это правда?

– Правда! Даже доктор Льюис должен вот–вот к нам зайти – с отчетом Уилкоксу.

– А почему они не занимаются этим в полицейском участке?

– Потому что в полицейском участке сейчас работают эти типы из санитарной службы – ну, из–за нашествия тараканов. Черт возьми, Лори, да проснись же ты наконец!

– А у вас тоже тараканы?

– Нет; да и вообще, плевать я хотел на тараканов; ты что, не слышишь, что я тебе говорю? Сибиллу Дженингс убили.

– А у нас на кухне их полно. Мама уехала за продуктами, а так все ругалась и ругалась из–за этого, когда я из школы пришел. Знаешь, то, что случилось с Сибиллой, не слишком–то меня удивляет.

Лори задумчиво почесал в голове. Джереми раздраженно переминался с ноги на ногу. Наконец Лори, решившись, выпалил на едином дыхании:

– Компьютер это предсказывал.

– Что?

– Да, компьютер.

– Врешь.

Лори помотал головой:

– Не стоит говорить так, я никогда никому не лгу. Да, компьютер и в самом деле это предсказал. Что сегодня должна умереть какая–то девушка. Белая. Так показали цифры.

Джереми пожал плечами:

– Ох, прекрати, мне это уже поднадоело. Может, зайдем лучше ко мне под предлогом пожрать? Заодно мы могли бы подслушать все, что будет говорить доктор Льюис.

Лори протер глаза:

– Я немного устал; все–таки целых два часа подряд разговаривал с Джимми.

– С Джимми?

– Так я называю свой компьютер; тебе кажется, что это не слишком подходящее для него имя?

– Да плевать мне на имя этой дурацкой машинки! Что с тобой в конце–то концов, Лори?!

– Похоже, мои родители собираются развестись.

– С чего ты это взял?

– Сегодня утром я слышал, как мама в ванной кричала: «Убирайся, убирайся вон, я не хочу больше тебя видеть, ты мне противен со своей вечной ложью, я ненавижу тебя!»; если бы ты только слышал, каким тоном она это сказала: «Я ненавижу тебя», – у меня мурашки по коже побежали.

– Может, она какую–нибудь театральную пьесу репетировала?

Лори с упреком посмотрел на друга:

– Ох, Джем, слушай, ты хоть бы иногда спускался с небес на землю!

– И это мне говоришь ты, Лори?

На подъездной аллее послышался звук колес; мальчики обернулись. На гравии возле дома остановился зеленый «форд», и миссис Робсон принялась извлекать оттуда целые кучи пакетов. Помада у нее на губах размазалась больше обычного, а парик, похоже, немного съехал набок. Она как–то косо глянула на Джема, и тот поспешил ретироваться:

– Ладно, уже поздно; мне пора… Мэм, может, вы разрешите Лори зайти сегодня ко мне поужинать, ведь теперь каникулы…

Миссис Робсон внимательно рассмотрела огромный баллон аэрозоля для уничтожения тараканов, слегка встряхнула его и лишь затем своим тягучим голосом ответила:

– Ну что ж, почему бы и нет; как ты на это смотришь, Лори; если ты согласен, я могла бы немного отдохнуть…

Джереми на мгновение представил себе отдых миссис Робсон в компании целого ящика виски. Лори вздохнул:

– О'кей, я постараюсь вернуться вовремя.

И они ушли, оставив миссис Робсон в одиночку сражаться с привезенной ею кучей пакетов; ее фигура на высоких каблуках слегка покачивалась в дверном проеме, словно некое мерцающее видение.

Дед приготовил на ужин кукурузное пюре с ветчиной, жареную картошку и кофе. Теперь, устроившись на прохладной веранде, он о чем–то беседовал с Уилкоксом. Джем и Лори, выудив из холодильника по бутылке кока–колы, устроились в кухне поужинать.

– Видишь ли, Леонард, не нравится мне все это. Не люблю я никаких убийств. Есть фараоны, которые чуть ли не наслаждаются ими. Такое не по мне. Лично я могу получить наслаждение, лишь наблюдая за восходом солнца. Меня очень огорчает, что эта девчонка умерла. Даже если она и в самом деле была распоследней из шлюх.

Джем с Лори дружно прыснули со смеху, чуть не подавившись кукурузным пюре. Это же просто гениально, что полицейский участок оккупировали полчища тараканов: им теперь доведется стать свидетелями самого настоящего расследования. И отнюдь не по делу о краже кур. По делу об убийстве!

– Ты виделся с ее родителями? – спросил Дед, теребя бороду.

– Что поделаешь: обязан был… Невелико удовольствие. Бедняга Уэс, похоже, с кулаками на меня готов был наброситься. Да и Эмма тоже оказалась не в лучшем состоянии. По их мнению, Сибилла ни с кем не гуляла, никаких наркотиков не принимала, не курила, не пила – ну разве что жвачку иногда жевала… Ни дать ни взять – нечто вроде Святой Девы. И что я мог им сказать? Что она каждую субботу вечерком трахалась с кем–нибудь на заднем сиденье их собственного «бьюика»?

– А что этот парень – Том, как бишь его там?

– Хуган? Я допросил его. Утверждает, что весь вечер провел с приятелями в кинотеатре для автомобилистов. Приятели это подтверждают, что, впрочем, ничего не доказывает. Два точно таких же засранца, как он, – вечно под кайфом. Их здесь прозвали «Три прыщекера» – из–за вечных прыщей. Мать его закатила мне самый настоящий скандал: она, мол, близкий друг нашего всеми любимого мэра и т. п. Я сказал ей, что мне очень жаль, но в отсутствие Руди единственным представителем власти являюсь именно я; а еще сказал, что не стоит слишком уж волноваться, по–моему, у этого парня вряд ли хватило бы пороху, чтобы выкинуть подобный номер. Он, конечно же, воображает себя очень крутым парнем, стоящим вне закона, – по той простой причине, что иногда курит «травку», но я лично не думаю, что он способен когда–либо зайти дальше этого. На всякий случай запретил ему выезжать из города. На данный момент главное – не нагнетать напряжения. И все же я предпочел бы, чтобы Руди был сейчас здесь – дабы несколько сгладить атмосферу.

Руди Джонсон, всеми любимый мэр Джексонвилля, накануне уехал в Юту – хоронить свою несчастную маму. Этим предлогом он воспользовался еще и для того, чтобы немного отдохнуть – порыбачить где–нибудь в полном одиночестве.

– Не нагнетать напряжения… Это будет не слишком просто, в такой–то дыре. Готов поспорить, что все в городе только об этом теперь и говорят… – покачав головой, заметил Леонард.

– Знаю. К счастью, я вполне могу рассчитывать на то, что Биг Бюргер не станет расписывать свою находку во всех деталях. И один Бог ведает, что…

Раздался автомобильный гудок, и какая–то машина затормозила, въехав во двор. Затем послышался вполне благовоспитанно звучавший голос:

– Добрый вечер, Леонард; добрый вечер, шериф; ну и жара, скорей бы зима наступила, что ли!

– Хотите пива, док?

– Нет, спасибо, спиртного я не пью; может, у вас найдется стакан холодной воды?

– Джем, принеси–ка воды со льдом доктору Льюису.

Джереми налил стакан воды, бухнул туда целую горсть льда и отнес доктору. Льюис был высоким, тощим и рыжим, с типично докторским лицом, всегда серьезным голосом и квадратными очками на носу. Джем подумал, что он, наверное, специально придает себе такой вот типично докторский вид, чтобы произвести неотразимое впечатление на свою клиентуру. Затем вспомнил о том, что доктор Льюис служит в местном морге, а стало быть, у клиентуры его нет другого выбора: ни один из его клиентов никогда его даже не видел. А чтобы не быть заподозренным в желании подслушивать чужие разговоры, Джем сразу же вернулся на кухню, где Лори накладывал себе уже вторую порцию кукурузного пюре.

– Скоро ты станешь таким, же толстым, как твой отец.

– Отцу моему чихать на тебя, сметанная рожа.

Тут через тонкую перегородку послышался хорошо поставленный голос доктора Льюиса:

– Я обследовал тело; не знаю, могу ли я говорить об этом в присутствии Леонарда…

– Продолжайте, док; Леонард у нас глух, как тетерев.

Леонард вежливо улыбнулся, как бы подтверждая справедливость сказанного.

Льюис прочистил горло, а Джем подумал: «Ну и комедиант!»

– По правде говоря, такого за многие годы работы мне видеть еще не доводилось. Я имею в виду такой… звериной жестокости. Все внутренние органы изорваны и частично, я бы сказал… сожраны.

– Сожраны? Собакой, что ли?

– Трудно сказать, кто это сделал; одно ясно: на такое способен лишь разъяренный безумец. Руки и ноги оторваны, а по всему телу – следы укусов.

– Может быть, целая свора собак? Учитывая, что в городе есть целая куча болванов, которые заводят собак довольно опасных пород, вряд ли стоит удивляться, что… – сквозь зубы проговорил Уилкокс.

Но хорошо поставленный голос доктора Льюиса перебил его, прозвучав при этом несколько тише, чем прежде:

– Я не склонен думать, что в этом повинны собаки, шериф, ибо… гм… следы укусов очень четкие и… гм… по моему мнению, речь может идти лишь о зубах, причем – бесспорно – человеческих.

Лори замер, так и не успев поднести очередную ложку с пюре ко рту. Джереми затаил дыхание. Тут послышался хриплый голос Деда:

– Вы хотите сказать, что несчастная девочка была сожрана человеческим существом?

— Да, именно это я и хочу сказать, Леонард. И помоему, сожрана живьем.

Лори медленно выплюнул назад в тарелку полупережеванное пюре с ветчиной.

– Черт возьми, Лори, да ты совсем белый стал!

– Не смешно! – возразил Лори, вытирая рот рукавом.

Раздался голос Уилкокса с характерным для него легким тягучим акцентом:

– Не нравится мне все это, совсем не нравится. Уж коли Биг Бюргер взялся жрать людей прямо так, сырьем…

В ответ Льюис возмущенно заметил:

– Я нисколько не шучу, шериф.

– Не сердитесь, доктор; жизнь и так слишком коротка для того, чтобы портить себе кровь, – вряд ли вы возьметесь утверждать обратное. Ладно; если я все правильно понял, нам придется иметь дело с каким–то чокнутым.

– Похоже, да… Ей буквально выскребли одну глазницу, Уилкокс, дочиста выскребли.

– Может, этот тип еще и кусочком хлеба ее подтирал? – пробурчал Уилкокс, отхлебывая пива, и в голосе его сильнее, чем когда–либо, проскользнули крестьянские интонации.

На мгновение воцарилась тишина; было слышно только, как Льюис нервно задвигал ногами по полу.

– Вам вовсе не обязательно корчить из себя словно сошедший с телеэкрана стандартный образец шерифа – этакого толстого болвана–алкоголика.

– Иначе тебе непременно придется обзавестись и черными очками, Герб, – вклинился в разговор Дед Леонард.

– Никогда в жизни их не носил; солнцу я предпочитаю смотреть прямо в лицо, как и всем, кто под ним ходит. Извините меня, Льюис; я, кажется, вас малость взвинтил, но такая уж у меня привычка: вечно болтаю всякую ерунду, не могу без шуток; как–то в «Космополитен» я вычитал, что это не что иное, как способ защиты от агрессивности окружающего мира.

Джереми едва сдержался, чтобы не захохотать во всю глотку, а за ним и Лори. Один ноль в пользу шефа Уилкокса.

Льюис откашлялся:

– Вот первый набросок моего отчета, шериф, я оставляю его вам; прошу извинить, но мне пора: у меня еще масса работы.

– Спасибо, док. И будьте осторожны, если вам вдруг попадется на пути субъект с клыками до колен. Да, кстати: никому ни слова обо всем этом, о'кей?

Льюис не счел даже нужным ответить – секунду спустя послышался звук отъезжавшей машины.

– Терпеть не могу этого засранца – стопроцентный американец, видишь ли, – проворчал Уилкокс, и Лори с Джемом отчетливо услышали, как забулькала очередная порция пива, которую он опрокинул себе в глотку. – Всякого, кто не слишком уж чисто одет, считает за дерьмо койота. Ладно; мне тоже пора; должно быть, они там уже покончили с тараканьим геноцидом.

– Что же ты собираешься делать, Герб, со всей этой историей?

– Еще не знаю, Леонард, но, если Льюис не ошибся, нас, я думаю, ждет большая–пребольшая куча всяких гадостей… Ты можешь себе представить, как я явлюсь к Эмме и Уэсу да сообщу им, что их дочь сожрал живьем какой–то сумасшедший? Представляешь, во что мигом превратится город, когда все его добропорядочные граждане повытащат свои ружья из шкафов? Не могу я объявить во всеуслышание о подобной мерзости. Мне нужно подумать как следует.

Лестница заходила ходуном под тяжелыми шагами Уилкокса, затем хлопнула дверца машины.

Джереми взглянул на Лори – тот допивал свою кока–колу. И, выпучив глаза, произнес:

– Сожрана живьем!

Лори поставил чашку и уставился на нее так, словно на дне ее надеялся прочесть будущее. Затем помотал кудрявой головой:

– Оставь свои шуточки. Забавно, но у меня такое ощущение, будто я уже пережил когда–то всю эту историю.

Джем вытер свою тарелку кусочком хлеба.

– Естественно: ни дать ни взять начало какой–нибудь очередной ужасовки по телику.

Тут вошел Дед Леонард и окинул их внимательным взглядом из–под кустистых бровей.

– Ну что, сопляки, неплохо повеселились, подслушивая разговоры взрослых?

– Дед, а разве и в самом деле существуют люди, способные на такое? Убить кого–то, а потом его съесть?

Дед пожал плечами:

– Не так уж давно все люди были каннибалами; не исключено, что кое–кто до сих пор сохранил вкус к такого рода трапезам… А ну–ка, быстренько уберите все это и брысь отсюда, мне еще поработать надо. И если я когда–нибудь узнаю, что вы кому–то об этом рассказали…

Леонард так и не закончил этой фразы, ибо продолжение ее Джем и Лори знали наизусть: «Я вам языки, глаза и яйца повыдеру» – в порядке вещей.

В полной тишине они вымыли тарелки, Джем вытер губкой клеенку, а Лори тем временем поставил посуду в сушилку. Дед уселся за кухонный стол, водрузив рядом с собой ящик со старыми, вышедшими из строя радиоприемниками. Старые радиоприемники были его страстью; он обожал их чинить, копаться в их проржавевших внутренностях, заново покрывать лаком их деревянные корпуса. Он вел тщательный учет своей коллекции, и самой большой радостью для него было сообщить вам, что «Пате–Маркони» 1928 года только что поймал какую–то нью–йоркскую станцию или же «Торонто» 1932 года начал вдруг издавать какие–то звуки, весьма похожие на русский язык.

А снаружи было уже совсем темно.

3

В маленьком морге царила тишина и спокойствие. Сибилла Дженингс покоилась в выдвижном ящике холодильника – словно разобранный на части мотор в ожидании хорошего механика. Однако, каким бы классным специалистом ни был в своем деле доктор Льюис, все равно он никогда уже не сможет ей помочь. В данный момент он в сотый раз пытался понять, какая нелегкая занесла его вдруг в Нью–Мексико. Ему глубоко противен был и сам этот район, и здешний климат, и местные жители. Что за нелепая идея его в свое время одолела: поселиться в Джексонвилле, тогда как по–настоящему работать он мог лишь в Аламагордо. Там, по крайней мере, он располагал приборами самых высоких технологий, у него в подчинении работали четыре ассистента, в его распоряжении было новейшее компьютерное оборудование. А здесь… Льюис поднял голову, оставив на мгновение пластиковые пакеты с кровью и разного рода кусочками человеческой плоти, на которые он наклеивал этикетки для лаборатории, и оглядел довольно тесную комнатенку, под потолком которой гудел допотопный вентилятор. И надо же еще так случиться, что у Стэна – студента, работавшего на полставки его ассистентом, – как раз теперь отпуск! Ведь даже если компьютерными играми он интересовался куда больше, чем своей работой, все же он несколько облегчал Льюису жизнь, хотя бы частично избавляя его от самой рутинной части их ремесла. Тяжело вздохнув, Льюис включил маленький портативный магнитофон и принялся диктовать:

– Дополнения к протоколу вскрытия 4Б22, Сибилла Дженингс. Следы спермы на бедрах и в лишенной глаза глазнице. Сперма направляется на анализ в лабораторию Альбукерка.

Тут он вдруг умолк. Ему почудился какой–то короткий стон. Склонив голову, он прислушался. Ну разумеется, это ветер. В этой вонючей дыре всегда дует ветер. Даже песчаные бури бывают. Да, конечно, за жилье здесь приходится платить вдвое меньше, чем в больших городах, и он вправе по мере необходимости сколько угодно занимать маленькое помещение морга и в сверхурочные часы, получая за это прибавку к не такой уж маленькой зарплате, но все же это отнюдь не Бостон. Ах, Бостон… Снедаемый ностальгией, Льюис в тоске покачал головой и вновь принялся диктовать:

– По всей вероятности, смерть наступила между двумя и тремя часами ночи. В отличие от прочих органов, явно оторванных от трупа, пальцы на руке выглядят отрубленными каким–то инструментом типа топора, ножа, лопаты и т. п., кроме того…

Опять какой–то стон. Теперь уже более протяжный. Похоже на тоскливый вой привязанной собаки. Доктор подошел к окну и вгляделся во тьму. Слева, метрах в двадцати, светились зарешеченные окна полицейского участка. Должно быть, Уилкокс, эта жирная свинья, изучает его предварительный отчет. Льюис нажал на магнитофоне кнопку «стоп», перемотал пленку назад, поднес было палец к другой кнопке, включающей запись, да так и замер. Огромный черный таракан медленно и неуклюже карабкался на аппарат: лапки его то и дело соскальзывали с гладкой пластиковой поверхности.

– Только этого, черт возьми, мне тут и не хватало… – вполголоса произнес Льюис.

К насекомым он испытывал отвращение, причем настолько болезненное, что был не в состоянии даже раздавить подобную тварь. Он отступил назад, не сводя с таракана глаз, – так, словно взору его вдруг предстал свирепый тигр. Черный панцирь сверкал, жирное брюшко поблескивало в ярком свете лампы. Льюис почувствовал, как по всему телу у него заструился пот. Он прекрасно знал, что со стороны человека, годами кромсавшего трупы, – ведь на такую работу способны лишь самые храбрые люди, – подобный страх перед насекомыми просто смешон, но ничего не мог с собой поделать, Ему было страшно. С тех пор как началось это тараканье нашествие на город, он с ужасом постоянно ждал такого вот явления и попросил уборщицу применять удвоенную дозу инсектицида.

Но похоже, этого толстого мерзавца с постоянно подрагивающими усиками ничем не проймешь. Страшно подумать: ведь эти дрожащие лапки могут начать карабкаться по его голой руке, касаясь ее этим полосатым брюшком, добраться до шеи, а потом… Стоп! Таких ужасных вещей даже и воображать нельзя. Доктор оглянулся в поисках какого–нибудь метательного снаряда. Регистрационная книга. Он тихо подкрался к ней – то была довольно увесистая штука в голубом переплете. Таракану тем временем удалось вскарабкаться на магнитофон, теперь он уже полз по клавишам. Льюис занес над головой регистрационную книгу и готов был уже обрушить ее на это чудовище – размером оно было нисколько не меньше большого пальца у него на руке, – как вдруг насекомое резко развернулось в его сторону, нажав при этом своим заостренным задом на клавишу, включавшую магнитофон. Пленка пришла в движение.

И в тиши маленького кабинета раздался протяжный стон. У Льюиса аж дыхание перехватило: значит, ему вовсе не почудилось! Стон был записан на пленке. Затем послышался второй – более отчетливый. И в нем явно звучала глубокая боль, – может быть, кто–то звал на помощь? Ладно, потом посмотрим; сначала нужно уничтожить это омерзительное насекомое. Доктор вновь взмахнул было книгой, но тут же опустил ее и замер в нерешительности, опасаясь вместе с этим ужасным монстром разнести на части и магнитофон. Таракан удобно устроился на клавишах, потирая короткими лапками и покачивая головой.

Внезапно Льюис осознал, что является свидетелем факта совершенно невероятного: от таракана исходил премерзкий запах. Тяжелый, смрадный запах разлагающихся в мусорном бачке отбросов. И тут же мысленно выругал себя за это: такое невозможно, тараканы ничем не пахнут и уж тем более не способны издавать столь жуткую вонь. Но откуда же тогда так несет тухлятиной? Что–то случилось с морозильным шкафом?

Оставив на пару минут таракана в покое, доктор пошел проверить электрическое табло. Все в порядке. Но запах тем не менее преследовал его, становясь все более тошнотворным. Может быть, где–то валяется дохлая крыса? Он повернулся к магнитофону и с удовлетворением отметил, что эта бродячая мерзость была уже на столе – забралась в одну из складок пластикового мешка, содержащего в себе печень Сибиллы Дженингс. Взмахнув регистрационной книгой, Льюис изо всех сил швырнул ее. Раздался чавкающий звук, и из мешка брызнула кровь – прямо на его белый халат. Ударив книгой по тому же месту еще раз, доктор наконец решился ее приподнять. Таракан был раздавлен, равно как и пластиковый мешок, содержимое которого растекалось по столу. Черный панцирь плавал на кусочке фиолетового оттенка плоти посреди забрызганного кровью стола.

Льюис глухо выругался, бросился к шкафу, где хранились швабры, вернулся со щеткой и ведром; затем, сморщив от отвращения нос, смел в ведро остатки печени вместе с тараканом. Он пребывал в крайне взвинченном состоянии, как после настоящей драки. Взглянув на часы – водонепроницаемый сверхплоский «Ролекс», – он с яростью увидел, что уже двадцать минут первого. Дурацкое насекомое отняло у него уйму времени. Прежде чем уйти, он обильно облил всю комнату инсектицидом. По крайней мере этот гнусный запах исчез. Затем написал записку уборщице, пояснив ей, что порвался один из мешков, и, выйдя на улицу, с наслаждением втянул в легкие свежий ночной ветерок. О записанных на пленку таинственных стонах он напрочь позабыл.

Биг Т. Бюргер намеревался уже вонзить свои мощные челюсти в огромный кусок сочного бифштекса, как вдруг услышал чей–то голос:

– Энтони!

Он в полном изумлении отложил вилку. Вот уже тридцать с лишним лет никто не называет его так – «Энтони». Старый вояка подошел к окну и оглядел заросший пожелтевшей травой квадрат, который он именовал своей лужайкой. Чертов прожектор, способный якобы противостоять любой непогоде, опять вышел из строя, и возле дома царила почти непроглядная тьма. Вновь раздался все тот же голос – нежный, певучий:

– Энтони…

Биг Т. Бюргер наполовину высунулся в окно – ночь казалась совершенно спокойной. Вдруг что–то шевельнулось справа, в траве. Повинуясь выработанному за долгие годы службы рефлексу, он мгновенно отскочил от окна – и тут ему почудилось, будто там, снаружи, раздался едва слышный, полный разочарования вздох. Бесшумно попятившись назад, вглубь комнаты, Биг Т. добрался до старого сундука, доверху набитого военными реликвиями, выудил оттуда длинноствольный карабин 22–го калибра, зарядил его, стараясь орудовать при этом как можно тише, и вернулся к окну.

Лужайка уже не выглядела безлюдной. В самом дальнем ее конце, на опушке леса, смутно виднелась какая–то фигура. Женская фигура. Вспомнив о жутком убийстве Сибиллы, Биг Бюргер подумал о том, что, может быть, этой женщине грозит опасность и поэтому она попыталась позвать его на помощь. Но откуда ей знать его имя?

– Энтони…

Голос звучал нежно, но настойчиво.

– Кто там?

– Ты не узнаешь меня? – прошептал голос, в нем звучала бесконечная нежность.

Биг Т. Бюргер вздрогнул. Не мог здесь сейчас звучать этот голос, ведь он умолк навеки почти тридцать пять лет назад. Что–то тут не так. Все чувства старого десантника мгновенно обострились до предела. Если это – шутка, то довольно мерзкая. Его мама давно умерла и покоится на кладбище в доброй тысяче километров отсюда. В мозгу старого вояки словно замигала светящаяся надпись:

«Западня». Он прицелился, причем запястье его оказалось снаружи, за окном.

– Немедленно сматывайтесь отсюда, или я стреляю. Считаю до трех. Раз… два…

Совсем рядом тихо треснула сухая ветка. Биг Т. молниеносно развернулся вправо и выстрелил. Яркая вспышка выстрела на мгновение разорвала тьму: никого. Но Биг Бюргер почувствовал, как что–то холодное пробежало по коже, словно царапая ее. Он взглянул на руку. На левом запястье красовался длинный порез, из которого на кафель пола капала кровь. Женщина за окном со смехом не спеша растаяла во тьме, плавно покачивая бедрами. Что еще за цирк, черт побери? Несмотря на жару, он закрыл окно и в задумчивости медленно вернулся к столу.

Жирный черный таракан деловито ползал по бифштексу. Ни на секунду не задумываясь, Биг Т. Бюргер не спеша поднял ружье, прицелился и выстрелил. Таракан вместе с тарелкой разлетелся на мелкие кусочки – словно на стрельбище. В глубине души старый вояка испытал некоторое удовлетворение. Затем он взглянул на закрытое окно. Определенно, в городе творится что–то ненормальное. Сначала малышка Дженингс, а теперь еще и это. Спать этой ночью он решил не раздеваясь и не расставаясь с оружием. На своем веку он пережил три войны. Не хватало еще, чтобы он попался на старости лет как какой–нибудь желторотый новобранец.

Шеф Уилкокс, четвертый раз подряд перечитав доклад доктора Льюиса, наконец отложил его в сторону. Сожрана живьем… Уверен, что этот жалкий сопляк Том на такое не способен; нет, абсолютно исключено. Внезапно он вспомнил о том, что недавно вечером Мосс рассказал ему о каких–то полоумных мотоциклистах, пытавшихся устроить полный бардак в его заведении. Этакие волосатые, сплошь покрытые татуировкой «Адские Ангелы», направлявшиеся в Неваду. Почему бы не они? Уилкокс записал на клочке бумаги: «пров. Нев.». Но даже до предела накачавшиеся наркотиками какие бы то ни было «Адские Ангелы» вряд ли стали бы жрать девчонку. Убить, изнасиловать, расчленить труп – да; но сожрать? Однако, как бы там ни было, ведь кто–то же сделал это – так почему бы не те самые мотоциклисты?

Он провел рукой по своим густым, серовато–металлического оттенка волосам, пригладил усы и направился к автомату, чтобы налить себе стаканчик кофе. Санитарная команда поработала на славу: в помещении до сих пор воняло инсектицидом, хотя все окна были распахнуты настежь. Санитары обнаружили здесь больше тысячи насекомых – они сожгли их в специальной переносной печи. Хорошенькое дело. Как будто лето и без того не предвещало быть достаточно тяжелым – так нет же, надо вдобавок к этому тараканьему нашествию случиться. Эти твари в один прекрасный уик–энд просто–таки наводнили всю округу. И теперь кишмя кишели в кухнях, гаражах, погребах, карабкались по стенкам мусорных бачков, толпами лезли в коридоры и даже в спальни. Такое в здешних местах случалось не впервые – столь же внезапные нашествия город переживал два–три раза в столетие, хотя явление это для всех оставалось полной загадкой. Впрочем, Сибилле Дженингс теперь уже глубоко наплевать на всех этих тараканов. Уилкокс перелистал стопку записок, оставленных ему Бойлзом. Звонки возмущенных граждан, какие–то нелепые доносы – такое разве что в сортире сгодится. Дважды звонили родители Сибиллы, один раз – мать Тома Прыща, а Лесли Андерсон из муниципального совета даже лично нанес визит. Уилкокс смял листки, скатал из них шарик и запустил его в корзину для бумаг. Дело дрянь. Ну что он может сказать этому болвану Лесли Андерсону?

Он быстро выпил кофе и посмотрел на часы: двадцать минут первого. Пора спать. Завтрашний день может оказаться и похуже. Да, да – это одно из тех правил, которые совсем нелишне вбить себе в башку: завтра всегда может быть еще хуже, чем сегодня. Герби Уилкокс никогда не был оптимистом; должно быть, это у него от матери – будучи по своему происхождению из племени навахо, она работала проституткой; потом один славный парень – рабочий металлургического завода по имени Т. С. Уилкокс – в конце концов женился на ней; полгода спустя, подарив миру младенца Герберта, она умерла, – наверное, для нее это было нечто вроде передозировки счастья.

А тем временем во мраке, в непроглядной ночи, голова ангела в старинной часовенке тихонько покатилась сама по себе. Проржавевшая решетка дрогнула, сотрясенная глухим ударом. За ним последовал второй, сопровождавшийся каким–то металлическим смешком. Легкий ветерок поднялся и побежал меж тихих могил – насыщенный миазмами, слегка подрагивающий, похожий на чей–то насмешливый шепот. Золоченые буквы на надгробии Мартинов мигали в лунном свете, словно неоновая вывеска.

Никакой школы, никаких уроков! То была первая мысль, пришедшая Джему в голову при пробуждении. Никаких уроков, а вдобавок еще Сибиллу Дженингс сожрали живьем. Он быстро вскочил с постели, как попало умылся и устремился в кухню. Дед сидел во дворе и читал газету, устроившись на старой чугунной печи, которую никто – даже какой–нибудь истосковавшийся по своим деревенским корням житель Нью–Йорка – ни за что не захотел бы купить.

Джем быстро проглотил завтрак, выпил стакан апельсинового сока и попытался было незаметно улизнуть через заднюю дверь. Однако голос Деда словно пригвоздил его к месту:

– Джем! Ты должен зайти к Даку: нужно заказать мазута. А еще я составил список покупок, так что бери мой велосипед и – вперед.

Джем с ненавистью глянул на старый облупившийся велосипед с обтрепанным сиденьем. С такой развалиной на гонки не сунешься. Прислонившись к газовой плите образца 1958 года, он просмотрел список покупок, сунул его в карман и сел на велосипед. Ладно хоть Лори живет совсем рядом со станцией Дака, а Дед вовсе не приказывал вернуться тотчас же.

– И не шляйся где попало, теперь не самое подходящее время для этого, – не поднимая головы от газеты, добавил Дед.

– Я, может быть, только к Лори заскочу ненадолго, мы с ним собирались кое–что посмотреть.

– В «Плейбое» или «Пентхаузе»? – поинтересовался Дед, и его громкий смех раскатился по всему дому.

Дед намекал на тот случай, когда он застукал их с Лори однажды в сарае, – они втихаря просматривали журналы, которые им удалось незаметно стянуть у Тоби Робсона.

Дед тогда ничего не сказал, но оба они внезапно почувствовали себя до безобразия маленькими. Джем невольно покраснел и быстро уехал, изо всех сил нажимая на педали. В конце концов Дед был всего лишь стариком, причем плохо воспитанным – почти босяком каким–то, чудом сохранившимся обломком древних времен и ровным счетом ничего не мог понимать в душевных страданиях современной молодежи.

Июльское утро было просто прекрасным; Джема мигом охватила беспричинная радость. В воздухе витал аромат жимолости. Наконец–то каникулы: бесконечный бег по каньонам, купание в реке. Внезапно в душу Джема вкралось опасение, что в связи с убийством Сибиллы, ужасным убийством, всякие игры в окрестностях реки будут запрещены. В задумчивости он забыл подать сигнал о повороте и тут же вздрогнул оттого, что совсем рядом кто–то яростно нажал на клаксон.

– Ты что, парень, совсем голову потерял? Я же чуть не раздавил тебя!

– Простите, мистер Джонс.

Мистер Джонс строго посмотрел на него, покачав смуглой головой с черной блестящей шапкой волос – такой черной и блестящей, что весь город был уверен, будто его мать, эта старая святоша, такая же бледная и белобрысая, как и ее покойный супруг, наверняка в свое время согрешила с одним из «ранчерос» Германа Моргенштейна.

– В городе и без того хватает бед, тебе не кажется? – продолжал мистер Джонс; будучи тренером баскетбольной команды, он, похоже, возомнил, что на него возложена высокая миссия наблюдения за моральным обликом молодежи вообще – особенно если речь шла о весьма мускулистых подростках; Джем тем временем мысленно напевал: «Отец твой был рогоносцем, а мать – лицемерка ужасная», а затем очень вежливо произнес:

– Да, мистер Джонс, я постараюсь быть повнимательнее…

Мистер Джонс наконец соизволил тронуться с места, на прощание погрозив Джему пальцем. Как только его старенький проржавевший грузовичок скрылся за поворотом, Джем самым неподобающим образом показал ему вслед язык, а затем вновь принялся нажимать на педали. По пути ему частенько попадались небольшие группы взрослых – вид у них был чрезвычайно возбужденный; зажав в руках пакеты с продуктами, они тихонько что–то обсуждали, из чего было ясно, что весь город говорит об убийстве. Мужчины, выпятив грудь, размахивали руками, у женщин горели глаза. Джем подумал о том, что сорок процентов местных жителей – испанского происхождения, так что люди весьма горячих кровей в Джексонвилле не редкость; ему и самому нравилось иногда размышлять о жизни своих далеких предков: всякие там матадоры, фламенко, паэлья[3].

И все же было бы совсем неплохо, если бы шеф Уилкокс поймал убийцу поскорее. Джем не думал, что все это сотворил Том Прыщ, – его так прозвали из–за вечных прыщей на лице. Конечно же, мозгов у Тома почти что нет, зато глоткой его Бог не обидел, но Джем ни на минуту не мог его представить пожирающим свою подружку. Пожирать он склонен был разве что молочные коктейли, отпуская при этом довольно грязные шуточки, смеяться над которыми был способен только он сам да его бездари–приятели с дурацкими гребешками из волос на голове. Но если люди не успокоятся, они ведь в конце концов способны запросто линчевать этого несчастного Тома…

Наконец станция обслуживания Дака – одиноким строением она вырисовывается на горизонте. Джем сбавил скорость и въехал на земляную площадку. Дак – с восхищением младенца, получившего вожделенную бутылку с соской, – любовался набором каких–то грязных железяк.

– Привет, Дак; мне нужно заказать тебе мазута.

Дак ничего не ответил, ибо уже старательно чистил одно из своих «сокровищ».

– Эй, ты слышишь меня?

Дак едва заметно шевельнул губами:

– Мазут.

– Вот именно, мазут. Как всегда. Ты не забудешь?

Дак передвинул жвачку за другую щеку:

– Нет.

Джем, смирившись, покачал головой и вновь сел на велосипед. Теперь – к Лори. Покупки могут и подождать. И тут же едва не столкнулся с идеально чистой, сверкающей «тойотой» цвета морской волны, – она принадлежала доктору Льюису.

– Осторожнее, мальчик, так ведь можно и поранить кого–нибудь! – крикнул ему Льюис, которому его псевдоблагожелательный тон давался с явным трудом.

Выглядел он страшно усталым: бледный, а веки все время подрагивают, словно у него нервный тик.

– Прошу прощения… – сквозь зубы процедил Джем, нажимая на педали.

Он представил себе, как Льюис всю ночь, склонившись, возился с останками Сибиллы, и по телу у него пробежала дрожь. Судебно–медицинский эксперт – это, пожалуй, даже покруче, чем агент ФБР.

Машина отца Лори стояла возле дома, именно он и открыл Джему дверь. Его необъятное тело, облаченное в ярко–желтый халат, занимало весь дверной проем. Тоби Робсон сощурил глаза, глядя прямо перед собой, прикидываясь, будто не понимает, кто же мог звонить в дверь; затем наконец, опустив взгляд, «увидел» Джема.

– А, так тут все–таки кто–то есть!

И рассмеялся, добродушно потрепав мальчика по голове.

– Заходи; Лори все еще сидит за своим дурацким компьютером. По–моему, скоро у него голова станет плоской, как дискета.

– Здравствуйте, мистер Робсон, – удалось наконец сказать Джему, – и когда же вы наконец разделаете в котлету Майка Тайсона?

Тоби Робсон громко захохотал, затем повернулся боком, чтобы Джем смог протиснуться между дверным косяком и трясущимся от смеха брюхом хозяина дома.

– Дорогу ты хорошо знаешь, так что извини, провожать не буду, а вернусь к своему завтраку. Кстати, хочешь блинчиков?

– Нет, спасибо, я уже поел.

Неспешной походкой бронтозавра Робсон удалился на кухню, а Джем, прыгая через две ступеньки сразу, бросился в комнату Лори.

Тихо гудел компьютер. Лори – в пижаме, непричесанный – не сводил глаз с экрана.

– В конце концов ты просто ослепнешь, – заявил Джем, входя в комнату.

– Знаешь, что такое квадратный корень числа 25 354?

– Понятия не имею…

– Квадратный корень числа 25 354 равен сумме цифр, составляющих дату рождения Сибиллы Дженингс, умноженный на сумму цифр даты полнолуния в этом месяце.

– Класс! И что с того?

Лори устало повернулся к Джему:

– А то, что Джимми говорит, что число 25 354 – это число семейки Мартинов.

Джем постарался сдержать охватившее его раздражение. Ну угораздило же Лори спятить именно в такой момент!

– Послушай, Лори: компьютеры не разговаривают; они только обрабатывают информацию и проделывают заданные им операции, только и всего.

– Да, пока что дело обстоит именно так. Кстати, Джимми объяснил, почему ты мне не веришь: в твоих цифровых данных присутствует число скептицизма.

– То есть?

– Тройка.

Джем склонился к Лори:

– Лори, ты хочешь сказать, что эта куча японской пластмассы способна разговаривать с тобой обо мне?

Он помахал рукой перед экраном и, внезапно изменив голос, произнес:

– Привет, о достопочтенный Кисекисету!

Затем выждал некоторое время в надежде на то, что экран вдруг мигнет ему в ответ или хотя бы ехидно выдаст какую–нибудь надпись типа: «Здравствуй, Джем». Однако ничего подобного не произошло. И Джем вздохнул – уже куда спокойнее. Лори выглядел очень расстроенным. Он встал и пошел переодеваться.

– Ты пугаешь его. Потому что вечно над ним насмехаешься.

Джем предпочел не возражать. Лори всегда был несколько склонен к мистике, это пройдет само собой – нужно только немного подождать. И он растянулся на кровати, дожидаясь, когда Лори натянет шорты и футболку и попытается расчесать свою спутанную шевелюру.

– Я готов, – сказал Лори, доставая бейсбольную биту. По субботам они всегда немножко играли в бейсбол, дабы выглядеть настоящими американскими мальчишками – как в кино. Джем поднялся, и они спустились по лестнице.

– Подожди минутку, я сбегаю за каскеткой!

Лори исчез, в прачечной. Джем остался один в коридоре возле маленькой двери, ведущей в погреб. Оттуда доносились какие–то неясные звуки. Он прислушался. Чей–то плач… Да, плач, чьи–то сдавленные рыдания… Затем – тягучий голос миссис Робсон: «Я не могу так больше, Тоби, не могу…»; и – глухой голос Тоби Робсона: «Но назад вернуться невозможно, Тельма; мы никогда не сможем вернуться назад!»

Вот черт! Похоже, родители Лори и в самом деле собираются развестись? Хорошего мало, если так и случится. Тут внезапно совсем рядом с ним возник Лори, торжествующе размахивая каскеткой с вмонтированным в козырек крошечным радиоприемником.

– Вот так, приятель! Теперь мы с тобой будем постоянно в курсе всех новостей.

Спеша как можно скорее выйти из дома, чтобы Лори ненароком не услышал того, о чем говорят его родители, Джем изобразил на лице улыбку и быстро бросился на улицу, толкая Лори перед собой. Жара стояла невыносимая. Воздух дрожал так, что казалось, будто станция обслуживания Дака пляшет на бетонной площадке. Там, прислонившись к стене возле стоянки, стоял этот здоровенный мешок дерьма – Чеви Алонсо; он лениво переговаривался со своим приятелем – Б. 2, таким же точно засранцем. Они явно старались всячески привлечь всеобщее внимание, пытаясь изобразить из себя этаких «крутых» парней: татуировки, бритые головы. Лори с Джемом изо всех сил старались ни в коем случае не встретиться с ними взглядом: эти идиоты на что угодно способны. Например, «шутки ради» гнать их вдоль шоссе пинками своих остроносых ботинок со скошенными каблуками; нет, такие номера ребятам были вовсе не по вкусу.

Большой зеленый автобус с кондиционером, следующий из Гэллопа, величественно затормозил возле старенькой проржавевшей таблички с указанием остановки. Ему еще предстояло ехать, а точнее, тащиться аж до Сиудад–Хуарес, что по ту сторону границы. При виде него невольно хотелось забраться внутрь и месяцами подряд, ничего не делая, глядеть на проносящийся за окнами пейзаж – будучи этаким типом в старой потертой джинсовой куртке, с реденькой бородкой и бутылкой виски в кармане. А еще – с коробком тех спичек, которые можно зажигать о подошву сапога или о стену какой–нибудь мексиканской таверны.

Автобус уехал. Вместо него на шоссе осталась лишь какая–то девушка; покачивая бедрами, с чемоданом в руке, она вышагивала вдоль дороги. На ней были джинсы в обтяжку, ярко–красная футболка и холщовые туфли на высоких каблуках, веревочки которых были обвязаны вокруг щиколоток. Светлые кудряшки развевались на ветру. Прервав то невнятное бурчание, что заменяло им разговор, Чеви Алонсо и Б. 2 дружно обернулись и многозначительно присвистнули. Девушка, нисколько не прибавив шагу, лишь в знак примирения спокойно подняла над головой тонкий пальчик.

– Как ты думаешь: это новое воплощение в жизни Мэрилин Монро? – шепнул Лори на ухо Джему.

Девушка не спеша дошла до станции обслуживания Дака и свернула в сторону застекленной конторки, возле которой стоял автомат с напитками. Джем и Лори будто онемели, не зная, что и сказать. Если эта девушка – всего лишь сон, то это чертовски интересный сон! Даже не взглянув на Дака, склонившегося над мотором какого–то фургончика, она опустила в автомат монетку, получила банку как следует охлажденного апельсинового напитка и принялась не спеша, но с явным наслаждением его пить.

Джем и Лори, стоявшие по другую сторону шоссе, напрочь забыли не только о бейсболе, но даже о Сибилле Дженингс. Чеви Алонсо яростно чесал у себя в промежности, а Б. 2 смеялся, словно идиот, демонстрируя при этом полный набор гнилых зубов. Девушка выбросила пустую банку в мусорный бачок и двинулась дальше. А поскольку по пути ей попался с увлечением копавшийся в моторе наполовину торчавший из–под капота машины Дак, она посмотрела на него, а затем похлопала его по плечу. Джем и Лори видели, как он – с совершенно ошеломленным видом – выпрямился. Девушка что–то у него спросила. Дак, похоже, призадумался на некоторое время, затем указал ей на въезд в город, расположенный метрах в ста от станции.

– Она ищет мотель, – высказал предположение Лори.

Девушка поблагодарила Дака и пошла в указанном ей направлении, покачивая весьма аппетитными бедрами; футболка плотно обтягивала верхнюю часть ее тела, и было заметно, что она без лифчика. А Дак – кто бы мог подумать? – завороженно смотрел ей вслед, теребя в руках какую–то старую промасленную тряпку.

– Ты только взгляни на Дака: в кои–то веки на нормального человека стал похож! – воскликнул Джем, толкнув Лори локтем в бок.

Огромный дизельный грузовик, на сверкающем боку которого был изображен Кристофер Ли, с налитыми кровью глазами преследовавший какую–то блондинку, с оглушительным шумом проехал мимо мальчиков, окутав их удушающим облаком грязно–желтой пыли. Все очарование как рукой сняло. Джексонвилль вновь стал забытой провинциальной дырой, Чеви и Б. 2 – двумя жалкими деревенскими придурками, девушка – самой обычной приезжей, а Дак – неизлечимым идиотом.

Джем слегка взмахнул зажатой в руке битой:

– Так идем или нет? Мне еще целую кучу покупок нужно сделать для старика.

И они беззаботно пустились бегом, счастливые тем, что этот свободный от занятий день, благоухавший запахом жасмина, предвещал быть просто великолепным, – нисколько не подозревая о том, что последующие дни обернутся для них совсем иначе.

Льюис поправил на лице маску и выдвинул ящик с останками Сибиллы Дженингс. Уцелевший глаз девушки был открыт и пристально смотрел на него. Льюис намеревался проверить кое–что в полости живота. Ведь вполне возможно, что внутренности оттуда были вырваны с целью скрыть начальную стадию беременности… Зазвонил телефон. Ворча, доктор задвинул ящик назад, да так резко, что создалось впечатление, будто бы Сибилла покачала головой. Просто ужасно, что Стэна нет и все приходится делать самому! Он снял трубку:

– Доктор Льюис слушает.

– Простите? – переспросил собеседник на другом конце провода.

– Доктор Льюис слушает, – повторил он погромче, внезапно осознав, что голос его звучит слишком глухо.

Ощущение было такое, словно губы у него вдруг стали картонными. Язык еле ворочается, пищеварение плохое – машинально отметил он, словно пытаясь поставить диагноз.

– Простите, доктор, вас плохо слышно, – произнес голос в трубке.

– С кем я разговариваю?

– Гарри Боунз, из лаборатории Альбукерка; я тут уже немножко посмотрел присланную вами сперму.

– А, здравствуйте, Гарри; ну и что новенького скажете по этому поводу?

– Это не сперма.

– Что?

Снова такое ощущение, будто рот набит ватой. В трубке – очень взволнованно – вновь зазвучал голос Боунза:

– Во всяком случае, таковой она уже не является.

– Объясните же толком…

Льюис начал нервничать. Он сильно вспотел. И уже размышлял о том, не подцепил ли он где–нибудь этакий «славненький» летний грипп.

– Речь, несомненно, идет о семенной жидкости, но принадлежит она субъекту уже умершему.

– Умершему? Вы хотите сказать, что она украдена из банка спермы?

– Нет, я хочу сказать, что эта сперма взята непосредственно от трупа. В ней нет ни единого живого элемента. Льюис, вы меня слышите?

– Да, просто призадумался немного. Вряд ли это упростит нам задачу.

Опять этот мерзкий запах. Определенно, где–то поблизости валяется какое–то дохлое животное. Сперма. Труп. Внезапная эякуляция у трупа? Или человек умер, едва успев сбросить семя? Что еще за фокусы?

– Вы совершенно уверены в том, что сказали?

– На все сто процентов. Должно быть, сперму извлекли из достаточно свежего трупа – такое объяснение представляется мне единственно возможным.

Извлекли. Легко сказать: извлекли. Но как? Льюис вздохнул. Ему никак не удавалось как следует сосредоточиться. По правде говоря, он испытывал довольно странное ощущение – словно с минуты на минуту и вовсе потеряет сознание. Тем не менее он сумел–таки проговорить в трубку:

– О'кей, Боунз, я сообщу об этом шерифу Уилкоксу. Спасибо за оперативность.

– Да не за что. Желаю удачи.

Боунз повесил трубку, спеша поскорее вернуться к своим пробиркам в чистенькой лаборатории Альбукерка, где, несомненно, работает кондиционер. Льюис бросил взгляд на вращавшийся под потолком огромный вентилятор. А почему бы не негр с пальмовой ветвью, коли на то пошло? Вся эта безнадежно тупая деревенщина упорно отказывается раскошелиться на какие–то жалкие гроши, чтобы снабдить его рабочее помещение кондиционером. Наверное, тот факт, что в городском морге есть морозильный шкаф, уже кажется им величайшим достижением цивилизации!

«Мертвая» сперма… Это невольно наводит на мысль о существовании еще одного трупа – безусловно, где–то совсем рядом, вдобавок порядком обезображенного, раз уж ему отрезали в низу живота все, что требовалось. Доктор вытер лоб бумажным платком, тупо посмотрел на оставшиеся на нем каштанового цвета пятна, затем скатал платок в шарик и сердито швырнул в корзину для бумаг. Чертова пыль, чертов городишко, чертовы тараканы, чертовы мерзкие трупы!

Дрожа с головы до ног, Льюис набрал номер Уилкокса. Как только он сообщит «приятные» новости этой жирной свинье, сразу же вернется домой и ляжет в постель.

Положив трубку на рычаг, Уилкокс задумчиво почесал в голове. Сперма от мертвеца. Значит, где–то лежит еще один труп. Труп мужчины. Все это отнюдь не предвещает ничего хорошего. Уилкокс прекрасно знал, как именно ему следует поступать в подобных случаях. Он должен позвонить в ближайшее Управление государственной полиции и попросить помощи у этого старого идиота Базза Фостера. От одной лишь мысли о том, что ему придется встретиться с Баззом Фостером, Уилкокс зубами был готов скрежетать. Мало того что старый негодяй был типичным продуктом штата Алабама, сделавшим себе карьеру, исключительно ломая кости и жизни неграм да индейцам, вдобавок между ними произошла в свое время та «премиленькая» история. Пусть с тех пор и прошло уже два десятка лет, это вряд ли что–то меняет.

Санта–Фе, 1973 год. В те времена Базз Фостер был всего лишь простым сержантом. А Герби Уилкокс – ретивым двадцативосьмилетним полицейским; он тогда предпочел прекратить свои занятия кечем – пока мозги окончательно в кашу не превратились – и решил сделать карьеру в государственной полиции. Его включили в состав подразделения, которым командовал Базз Фостер, чем Фостер остался очень недоволен. Ведь до этого под его началом служили исключительно белые ребята – стопроцентно белые. Долгие месяцы Фостер только тем и развлекался, что всячески вставлял ему палки в колеса. А потом в один прекрасный вечер Фостер основательно напился – куда больше обычного. Они возвращались после патрулирования по городу. Фостеру явно хотелось выкинуть какой–нибудь гадкий номер; он задержал какого–то несчастного перепуганного чикано[4], мирно возвращавшегося домой, и принялся бить его смертным боем под тем предлогом, что тот якобы не так на него посмотрел. Уилкокс некоторое время молча наблюдал эту сцену. Затем положил оружие на заднее сиденье автомобиля, снял форменную куртку, схватил Фостера за яйца и как следует сжал их.

Тем вечером Базз Фостер хорошо поплатился за все свои идиотские «шуточки» с неграми и индейцами. Вспомнив об этом, Уилкокс невольно улыбнулся, сидя в кресле. Ведь взбучка, которую получил от него этот засранец, была одним из тех поступков, что делают мужчину мужчиной. Теперь – в память о том самом вечере – Базз Фостер имеет вставную челюсть, но тем не менее служит уже в чине капитана. Тогда как карьера Уилкокса на том и лопнула – с треском и скандалом; дальше он вынужден был долгие годы гнить в Джексонвилле. Но зато здесь он был просто–таки воплощением закона. Нет, черт возьми: все что угодно, только не сто десять кило этой свиньи Базза Фостера; не хватало еще, чтобы он топал из угла в угол по кабинету Уилкокса и жевал свои вонючие сигары.

Есть ведь и другое решение проблемы: не ставя ни о чем в известность Фостера, через его голову напрямую обратиться в ФБР. Ну конечно – почему бы нет? Мотоциклистов для этого, правда, маловато, тем более что его звонок в Неваду ничего не дал: там ничего подобного не появлялось. Уилкокс достал лежавшую за его спиной пачку старых газет, быстро просмотрел их и нашел именно то, что нужно. Да, вполне подходящий случай: некий тип, которого подозревают в совершении целой серии преступлений в Техасе. Он вполне мог пересечь границу штата. Уилкокс подумал о том, а не вызвать ли агентов ФБР немедленно, однако перспектива вынужденного общения с этими занудами в старомодных костюмах, с их вечными кондиционерами, чуть ли не в подштанники засунутыми, несколько развеяла его решимость. Лучше выждать еще сутки и посмотреть, что будет дальше. Если дело и впрямь примет дурной оборот, вот тогда он их и вызовет. А пока, хотя с его точки зрения это будет пустой тратой времени, он вновь пойдет повидаться с Томом Прыщом, дабы кое–что уточнить.

Внезапно дверь резко распахнулась и в комнату вкатился маленький человечек с непомерно огромной и почти квадратной головой – запыхавшийся и очень красный.

– Черт возьми, Уилкокс, что происходит? Вы до сих пор не арестовали Тома?

– Успокойтесь–ка, Лесли; у нас все–таки пока еще не банк ограбили…

Лесли Андерсон унаследовал в свое время пост директора «Саут энд Вестерн Бэнк», мраморный фасад которого наблюдал жизнь уже четырех поколений обитателей Джексонвилля. Лесли приосанился, выпятив нижнюю челюсть:

– Ваши «тонкие» шуточки способны позабавить лишь вас, шериф. Произошло страшное убийство – убийство девочки, горячо любимой самыми выдающимися гражданами нашего города.

Если бы ты только знал, до какой степени страшное…

— Поэтому я решил прийти сюда, чтобы спросить, что же вы намерены делать дальше.

– Свою работу. С Тома взята подписка о невыезде. Не думаю, чтобы он оказался способен на такое преступление. С другой стороны, Мосс сообщил мне о какой–то банде накачавшихся наркотиками мотоциклистов – на днях они попытались учинить дебош в его заведении. А как раз такого рода парни и интересовали больше всего нашу покойную «святую деву».

– Да вы просто отвратительны. Не понимаю, как вполне разумные люди могли в свое время избрать вас на этот пост.

– Могу лишь заметить, Лесли, – на тот случай, если вы сами не обратили на это внимания, – это вовсе не город, а настоящий хлев… Прошу прощения, но меня ждет работа.

– Советую вам, Уилкокс, поживее пошевеливаться, не дожидаясь, пока кто–нибудь даст вам хорошего пинка под зад.

Дверь громко захлопнулась.

Уилкокс повернулся к Бойлзу, своему помощнику, с бешеной скоростью печатавшему на машинке какой–то протокол.

Стивен Бойлз с виду был вылитым офицером–эсэсовцем. Холодные голубые глаза, квадратный подбородок, бритая голова и орлиный нос. Высокий, худой, с жесткими прямыми плечами, он всегда был одет в безупречно отутюженную форму с туго накрахмаленным галстуком; глаза его обычно были скрыты под черными поляризованными очками, ходил он очень быстро, а если вдруг окидывал вас взглядом, то создавалось такое впечатление, будто он решает, стоит вас отправить в крематорий сию же минуту или можно повременить.

В действительности же – что больше всего изумляло тех, кто не был с ним знаком и воображал, естественно, что по выходным он подвергает пыткам каких–нибудь несчастных проституток или же дрессирует злобных доберманов, – единственной страстью Брйлза была музыка. Он буквально помешался на джазе и обладал редчайшей коллекцией пластинок тридцатых – сороковых годов, вполне стоившей небольшого состояния. Он неплохо играл на трубе и охотно выступал со своей группой как на танцевальных вечерах местного клуба, так и в крошечных малоизвестных заведениях. В состав «Бойлз Хот Трио» входили: трубач Стивен Бойлз, пианист Чак Хамстер и Диззи Джиантс, игравший на контрабасе. Диззи был владельцем бакалейной лавочки в одной индейской деревне, а Чак работал дежурным администратором в довольно большом отеле в Хот–Спрингс.

Уилкокс склонился к Стивену:

– Эй, мистер Паганини, мне тут нужно отлучиться на минутку. Будешь дежурить до моего возвращения.

Стивен лишь кивнул, продолжая печатать протокол – отчет об очередной ночной потасовке. Уилкокс, стоя уже в дверях, произнес:

– Вообще–то та сперма, которую нашли в пустой глазнице девчонки, принадлежит какому–то покойнику.

Бойлз мгновенно поднял голову, прекратив печатать:

– Что?

Однако шериф Уилкокс уже исчез за дверью – едва заметно улыбаясь.

Положив биту, Джем рухнул в пожелтевшую траву:

– Не могу больше! До смерти устал!

Лори, изобразив из себя само воплощение превосходства, насмешливо заметил:

– Белый малыш оказался совсем хлипким…

Джем одним прыжком вскочил на ноги:

– Хорошей взбучки захотел, макака несчастная?

Лори схватил его за плечи и с легкостью отбросил шагов на десять. Он прилежно проходил курс борьбы Вьет Во Дао с помощью видеокассет.

Поднявшись на ноги, Джем отвесил ему низкий поклон:

– Блаво, уважаемый малыш Лобсон, вы потлясающе сильны! О–ля–ля, ты видел, который час? А мне непременно нужно купить продукты, иначе Дед меня просто убьет!

– Ох, бедняга… Ладно; о'кей, приятель, не расстраивайся ты так, идем. В любом случае я собирался еще немного поработать с Джимми.

– Прекрати называть эту машину так, словно речь идет о человеке, это просто пугает меня.

– Не понимаю почему; ведь это не что иное, как вполне естественная тенденция к антропоцентризму, что облегчает мне работу, развивая творческие способности; ну как, приятель, – у тебя опять найдутся какие–нибудь возражения?

У Джема, видимо, таковых не нашлось, ибо он промолчал. Да и в конце–то концов, какое ему до этого дело?

Вторая половина дня пролетела почти незаметно – под хриплые звуки рэпа, перемежавшиеся передачами новостей, доносившимися из мини–радиоприемника Лори. Из–за гор передачи из Форт–Самнера, где расположена была ближайшая радиостанция, шли с большими помехами. Диктор говорил исключительно о волнениях на севере штата, о вводе во взбунтовавшиеся районы войск национальной гвардии и лишь вскользь упомянул об убийстве Сибиллы «в глухом местечке, в самом центре диких гор Сан–Матео».

Джем и Лори отправились побродить по берегу реки в поисках места преступления. Выяснилось, что та же мысль пришла в голову целой ораве мальчишек, – они перебрасывались шуточками, то и дело толкая друг друга локтем в бок. И все они уже толпились возле густых зарослей кустарника, вокруг которых, отмечая запретную для посторонних зону, был натянут толстый желтый канат. Вдобавок там же стоял на посту агент Мидли – полный кретин с плеером, из которого на полную мощность звучал голос Мадонны. Наотрез отказавшись отвечать на какие–либо вопросы, он посоветовал им пойти поиграть куда–нибудь подальше. Болван болваном, к тому же совершенно невоспитанный, решил про себя Джем. Ему еще крупно повезло: настоящая пушка на поясе висит – иначе Лори непременно испытал бы на нем один из своих приемчиков…

На углу возле кладбищенской стены они расстались; Лори побежал домой, а Джем отправился к Даку за своим велосипедом. Дак рассортировывал по пластмассовым коробкам разных размеров болты. Проделывал он эту работу с ловкостью настоящего фокусника. Джем, словно зачарованный, некоторое время за ним наблюдал. Никому бы в голову никогда не пришло, что вот эти огромные квадратные лапы могут орудовать с такой скоростью, да еще абсолютно точно. Джем откашлялся.

– А кто она, эта девушка?

Дак на какую–то долю секунды замешкался, прежде чем выхватить из общей кучи очередной болт. Однако движения его определенно замедлились.

– Она приехала сюда на каникулы?

Дак бросил трехсантиметровый болт в коробку с четырехсантиметровыми, затем вытащил его оттуда и сквозь зубы сказал:

– Ее зовут Френки. Остановилась в мотеле. Хочет отдохнуть.

– Что ж, здесь ее, надо думать, обслужат как следует! Во всяком случае, девка совершенно потрясающая… У нее такие…

Дак внезапно поднял на Джема свои серые глаза:

– Да, эта молодая женщина полна очарования. А тебе не мешало бы немножко последить за своей речью.

Джем остолбенело уставился на него, но Дак уже вновь занялся своей работой. Вот тебе раз: Дак принялся вдруг говорить, да не просто, а как какой–нибудь профессор! Все еще находясь под воздействием внезапно полученного им шока, Джем тихонько, пятясь, добрался до велосипеда, сел на него и, машинально нажимая на педали, ничего не видя и не слыша вокруг, полностью погрузившись в размышления, доехал до магазина аптекарских, хозяйственных и продовольственных товаров Энди Эванса. Мир определенно сошел с ума: Сибиллу Дженингс разорвали на части, Дак Роджерс обрел дар речи, а в «Индейском мотеле» (единственном мотеле Джексонвилля), являющем собой кучку жалких, беленных известью бунгало, над которыми возвышалось огромное оперение индейского вождя, сделанное из разноцветного пластика, поселилась секс–бомба по имени Френки, приехавшая в эту дыру… отдохнуть.

Когда Джем наконец вернулся домой, солнце уже садилось. Дед копался в своих ненаглядных радиоприемниках и даже не обругал его ни за что. «Завтра – в воскресенье – будет нам веселье», – тихонько напевал Джем, приготовляя ужин: салат из помидоров, гуакамолы и такое. Назавтра они с Лори задумали прогуляться в горах. И пусть этот самый Мидли хоть подавится своими кустами с засохшей на них кровью – ему это только на пользу пойдет.

4

Поправив юбку, Верна поднялась на ноги. Вся блузка у нее была в прилипших соломинках – ловкие, опытные руки Дуга тут же заскользили у нее по спине, снимая их одну за другой.

– Дуг! Хватит, прекрати! Мне уже пора.

Дуг с улыбкой склонился над ней; сошедшиеся на переносице брови в сочетании с орлиным носом придавали ему сходство с проголодавшимся волком.

– У тебя еще есть целых пять минут: Чарли никогда не возвращается раньше двух…

– Никогда ничего нельзя знать заранее; если я попадусь из–за каких–то несчастных пяти минут, это будет глупее некуда…

Дуг вздохнул. Этот болван Чарли, муж Верны, заканчивал работать в ночную смену в час сорок пять. Мерзкий и мелкий Чарли, уже начавший лысеть, – да дунь хотя бы Дуг на этого Чарли, тот и на ногах устоять бы не смог: сам–то Дуг – метр девяносто ростом, девяносто кило веса, причем ни капельки жира. Эта мерзость, Чарли, служит в заведении Мосса – «Бар, бильярд, кегли, игральные автоматы», – расположенном возле шоссе. Выпив кружку пива и пешком отправившись восвояси, Чарли всегда приходил домой лишь в два часа ночи.

Дуг с сожалением взглянул на полную, упругую грудь Верны. Вот если бы хоть одну ночь они могли провести вместе до самого утра! Но за те полгода, в течение которых Верна с Дугом наставляла ему рога, болван Чарли всегда ночевал дома. Даже будучи в стельку пьян, он неизменно умудрялся дотащиться туда. Создавалось даже такое ощущение, будто и живет–то он только ради того, чтобы портить им удовольствие. А Верна не хотела никаких скандалов. Ибо Мерзкий Чарли был все–таки мужем – настолько же ревнивым, насколько и щедрым. Дуг застегнул ширинку, затем достал из кармана модной джинсовой рубашки сигарету, с удовольствием при этом ощутив, как под кожей у него заиграли мощные бицепсы. Он молод, красив, вся жизнь у него еще впереди, и если Верна этого не понимает – тем хуже для нее. Через три месяца он уйдет в армию – тогда ему будет принадлежать весь мир и целая куча самых роскошных баб.

Что–то хрустнуло неподалеку от них, в темноте. Верна мгновенно вцепилась Дугу в предплечье, ощутив под пальцами его тугие мускулы.

– Дуг, ты слышал?

– Ерунда, какой–нибудь зверек пробежал.

Поднялся легкий ветерок – легкий, словно дыхание ребенка. Снаружи зашумела листва на деревьях. Верна подошла к порогу. Они всегда встречались в этой старой заброшенной риге. Двери у нее давно уже не было – лишь дверной проем, за которым стоял непроглядный мрак. В небе мерцали звезды. Дуг подошел к ней. Она тесно к нему прижалась. Он был таким большим и сильным…

– Все–таки это очень красиво – звезды на небе…

– Угу, – отозвался Дуг, закуривая сигарету.

– А ты знаешь, где найти Большую Медведицу?

– К чему мне это, если я не прихватил с собой ружья… – насмешливо заметил Дуг, очень довольный своей шуткой.

– Да уж: от избытка романтизма ты явно не умрешь! – вздохнула Верна, уткнувшись лицом в могучую грудь любовника.

Ни слова не сказав, он вдруг резко прижал ее к себе. Она отнюдь не воспротивилась этому, ей было приятно, хотя лицо ее оказалось буквально вдавленным в его мощные обнаженные грудные мышцы. Руки Дуга, обнимавшие ее за плечи, принялись как–то странно сжиматься и разжиматься, и Верна подумала, что на него опять накатило одно из тех внезапных желаний немедленно заняться любовью, от которых он вдруг принимался дрожать; однако теперь у нее и в самом деле не было на это времени.

– Нет, Дуг, сейчас я должна уйти… – твердо сказала она, прижимаясь щекой к голой груди любовника.

И услышала, как колотится его сердце – бешено, возле самого ее уха.

Какая–то капля упала ей на волосы. Потом – еще одна. Странно: ведь на небе – ни тучки.

– Дуг, дождь начинается, нам пора уходить…

Руки любовника ослабили свою хватку, и он слегка покачнулся. Ну так и есть: сейчас он ей еще и очередную сцену закатит…

Внезапно у нее возникло такое ощущение, будто что–то не так. Тишина… Стало совсем тихо, исчез какой–то звук – но какой? Странное потрескивание где–то совсем рядом, запах горелого… Верна посмотрела вокруг. И тут она ее увидела. Сигарету Дуга. Она тихонько потрескивала, лежа на его голом предплечье. А запах исходил от его прожженной кожи.

Не веря собственным глазам, женщина слегка отстранилась от любовника, подняла голову и взвыла от ужаса.

Глядя прямо перед собой широко открытыми глазами, Дуг пошатывался, по–прежнему стоя на месте, а из горла у него торчала какая–то остро заточенная железка. Кровь рывками хлестала у него из носа и изо рта, ручьями стекая по груди и рубашке. Словно подрубленное дерево, он рухнул на колени, затем упал лицом вниз, вытянув руки вдоль тела. Когда его лицо ударилось об иссохшую землю, раздался глухой треск – от удара сломалась носовая кость. Он так и замер в полной неподвижности, лежа на животе. Из затылка у него торчал другой конец железного прута. Верна всхлипывала, кусая себе руки. Она вдруг поняла, что причина той странной тишины, встревожившей ее каких–нибудь две минуты назад, была очень проста: это перестало биться сердце Дуга. И то, что она приняла за очередные страстные объятия, на самом деле было агонией.

Его кто–то убил.

Вконец одурев от ужаса, Верна не сводила глаз с мертвого Дуга, а в голове у нее вертелись какие–то ничтожные мысли о том, что теперь ей ни за что не попасть домой к двум – не просто мертвого, а убитого – и Чарли узнает обо всем. Чарли… Да, по характеру он был человеком весьма подозрительным, но горло, проткнутое железным прутом, – для такого ему и роста–то не хватило бы; а озабоченность его по части собственной мужской силы подчас была просто комична. Верна старалась, как могла, развеять все его сомнения, хотя по вполне объективным причинам бедняге Чарли и в самом деле было очень далеко даже до какого–то подобия среднего уровня в этом вопросе, – Боже, эта кровь, – уж у нее–то хватило способностей убедиться в этом. Неужели Чарли выследил их и… Охваченная дурным предчувствием, она обернулась:

– Чарли?

Да конечно же, это сделал Чарли. Просто потому, что если не Чарли…

– Чарли?

Ни слова в ответ. Лишь какой–то тихий хрустальный звук, похожий на смех ребенка.

Неподвижное тело Дуга по–прежнему лежит перед ней, уткнувшись лицом в землю. А в ушах у нее до сих пор звучит тот сухой треск, с которым его нос ударился о землю.

Если это не Чарли…

Внезапно Верну охватило нечто гораздо сильнее страха, нечто, приказавшее ей бежать. Оно исходило из самых глубин ее существа и упорно требовало, чтобы она сейчас же пустилась бежать – как можно быстрее, как можно дальше отсюда; бежать, словно животное во время лесного пожара.

На какой–то момент ей показалось, что она не способна даже пошевелиться – до такой степени сковала ее внезапная дрожь; но затем вдруг она сдвинулась с места и побежала, не думая ни о чем, бежала, несмотря на то что на ногах у нее были туфли на высоких каблуках, – она, Верна Хоумер, ни разу так и не сумевшая во время учебы в лицее толком преодолеть до конца жалкую стометровку, – бежала так, словно всерьез готовилась к участию в Олимпийских играх.

Моля Всевышнего о том, чтобы он помог ей добраться до шоссе.

Внезапно ее окутал – словно опутал – какой–то необычный запах. Странный. Отвратительный. Густой. И какой–то плотный. Споткнувшись, Верна во весь рост растянулась на каменистой земле. Шоссе было совсем рядом, за чахлой живой изгородью. А неподалеку – спасительный свет уличного фонаря… Мерзкий запах буквально душил ее, вызывая неудержимую тошноту. Внезапный спазм скрутил ее, заставив согнуться пополам, – изо рта хлынула желчь, запачкав пышную юбку с воланами. Когда она подняла голову, они были рядом.

Три фигуры, смутно вырисовывавшиеся в темноте, прямо напротив нее – две высоких и одна поменьше. Верна почему–то мгновенно поняла, что явились они отнюдь не для того, чтобы помочь ей. Быстро обернувшись, она увидела позади лишь труп Дуга. Труп Дуга. Совсем близко. Но это же невозможно, она так долго бежала! Три темных силуэта медленно двинулись по направлению к ней. Верна поспешно попятилась. Сердце буквально вырывалось у нее из груди. Запах снова настиг ее – тошнотворный, невыносимый, – и новый спазм заставил ее согнуться пополам. Она чуть не споткнулась обо что–то и тут же пронзительно вскрикнула. Потом резко развернулась, словно укушенная змеей. Рука Дуга! Но как такое возможно? Всего несколько секунд назад он лежал метрах в десяти от нее, даже больше…

Однако времени на размышления не было. Ибо то, что надвигалось на нее из темноты, по–прежнему приближалось.

Один из силуэтов несколько отделился от других, и Верна, несмотря на то почти безумное состояние, в котором она пребывала, поняла, что это – женщина. На ней было развевавшееся на ветру платье, с которого сыпалось нечто вроде белесых поблескивающих точечек.

– Здравствуйте, как поживаете, надеюсь, хорошо, я тоже, вам бы нужно почаще заглядывать к нам, вам у нас очень понравится… – произнесла женщина тем особым монотонным голосом, которым обычно говорят куклы, имеющие в животе пленку с записью.

А затем она вдруг расхохоталась – грубо и хрипло, причем изо рта у нее выпадали и мягко шмякались в траву какие–то совершенно непонятные штуки.

Верна, словно обезумевшая от ужаса лань, вращая глазами, быстро оглянулась по сторонам и вновь – изо всех сил – бросилась бежать. Вон там, неподалеку, какой–то огонек. Наверное, чей–то дом. Нужно добежать до этого дома.

И она почти добежала. Оставалось лишь несколько метров. Каких–нибудь пара секунд.

Они были здесь, перед ней. На лужайке. Все трое, абсолютно спокойные.

Верна на секунду закрыла глаза, изо всех сил моля Бога о том, чтобы все это оказалось лишь обычным кошмаром, привидевшимся во сне. Когда же она вновь открыла глаза, то увидела Дуга – он улыбался ей, истекая кровью, а сломанный нос у него жутко раздуло. Но Дуг… Он протянул руку к онемевшему от ужаса горлу Верны – ведь он мертв, – и последним, что она увидела, был его рот – весь облепленный сгустками черной запекшейся крови, он склонялся к ее губам.

Внезапно проснувшись, Льюис буквально подскочил на постели. Ему показалось, что звонит телефон. Включив лампу в изголовье кровати, он прислушался. Конечно же, этот звонок ему просто приснился. Он ведь так устал. Весь день чувствовал себя каким–то вялым, разбитым; едва вернувшись домой, сразу же лег в постель, но и сон – на редкость тяжелый, беспокойный – нисколько не улучшил его состояния. Льюис собрался уже было выключить лампу и попытаться вновь заснуть, как вдруг опять подскочил и взвыл от ужаса.

Их было двое – прямо здесь, на кровати; два огромных черных таракана с подрагивающими усиками; они карабкались по белым складкам простыни. Саму возможность существования на свете таких огромных тараканов он раньше, наверное, и представить бы себе не смог. Льюис подумал, что вот сейчас у него просто–напросто остановится сердце; затем нервно сглотнул и быстро подтянул колени к подбородку. Одно из насекомых, потеряв равновесие, опрокинулось на спину и теперь отчаянно размахивало в воздухе короткими лапками, выставив на обозрение свое толстое брюшко. Это было уже слишком. Льюис поспешно вскочил с кровати, сорвал простыни и отбросил их подальше от себя. И тут же взвыл – да так, что, наверное, и стены задрожали: весь матрас был полон тараканов. Нет! Нет! Он, наверное, все еще спит!

Обезумевшим взглядом он окинул свои бледные ноги. Трое этих чудовищ – на редкость крупных – уже медленно карабкались по его щиколоткам, пробираясь меж белесых волосков. Нет, это не сон, какой уж тут сон! Продолжая выть не своим голосом, он принялся изо всех сил дрыгать ногами, словно, сумасшедший. Тараканы свалились; один из них тут же юркнул в его домашнюю тапочку. Льюис наконец умолк, переводя дыхание.

А на кровати тем временем черная шевелящаяся масса насекомых продолжала разрастаться, постепенно покрывая собой всю поверхность матраса; особенно много их скопилось там, где остался отпечаток недавно лежавшего на кровати тела Льюиса. Они буквально набивались туда, и мало–помалу на постели вновь возникла словно бы фигура спящего Льюиса – но теперь уже черная, сверкающая, слегка колыхавшаяся от пробегавшей по ней зыби подрагивающих подкрыльев. Взобравшись на комод и скрючившись там, Льюис наблюдал, как число их растет и растет, – теперь уже на матрасе вполне ясно вырисовывались контуры ног, затем обозначился торс, руки и, наконец, голова, слегка повернутая набок, в его сторону, причем голова эта словно бы ухмылялась – белой складкой ткани, не заполненной тараканами.

Я схожу с ума, — подумал доктор Льюис – абсолютно голый, он, скрючившись, сидел на белом комоде, зажав в руке элегантную бежевую туфлю, – в данный момент я безвозвратно схожу с ума.

Он почувствовал, что ему холодно: все тело у него покрылось гусиной кожей. Масса тараканов, принявшая на кровати очертания тела Льюиса, продолжала расти – с беспрестанным шорохом скользящих по панцирям лапок она теперь вылепливала ему непомерно раздутое пузо. Льюис уже подумал было, что так и подохнет сейчас на этом самом комоде от сердечного приступа, как вдруг снаружи донесся какой–то нечеловеческий крик. И тут же оборвался – так резко, будто его ножом отрезало.

Масса тараканов на постели дрогнула, затем постепенно рассеялась. Насекомые разбежались кто куда – большая их часть кубарем скатилась с кровати и принялась ползать повсюду. Некоторые начали взбираться на стены – огромные, одутловатые черные твари с невероятной скоростью засновали во всех направлениях. А кое–кто из них – как в самых кошмарных снах – с этим самым ужасным тихим шорохом лапок стал подбираться поближе к нему, и Льюис – уже четко представивший себе, как они побегут по его коже, начнут набиваться в рот, – тихонько заплакал, захлебываясь слезами ужаса и отвращения.

Однако, несмотря на весь свой страх, он внезапно осознал, что снаружи доносятся какие–то звуки. Такое впечатление, будто собака роется в мусорном бачке. Причем очень большая собака. Он поднял голову. Нечто вроде рычания животных, не поделивших кусок мяса. Целая стая больших собак? И запах. Опять этот жуткий запах падали. Что там такое происходит, кто там, снаружи, ест? И что он там ест? Льюис чувствовал, как по щекам у него бегут слезы, а из носа – сопли. Какое–то бледное лицо вдруг приникло к оконному стеклу снаружи. Льюис взвыл и, подскочив от ужаса, изо всех сил швырнул в окно зажатую в руке туфлю. Стекло разлетелось вдребезги, на стены брызнула кровь, свет погас, и Льюис – под деловитый шорох тараканов, доносившийся со всех сторон, – потерял сознание.

Было, наверное, около семи утра, когда в то самое воскресенье в доме Герби Уилкокса зазвонил телефон. Шериф спал, ему снился сон, и не просто сон, а Сони – как будто она вернулась и они занимаются с ней любовью на залитом солнцем поле; но тут какой–то сверчок принялся упорно стрекотать ему в ухо, а Сони вдруг стала как–то постепенно отдаляться от него… Глухо ворча, Уилкокс приподнялся на постели. Назойливый звонок явно не собирался умолкать. Накануне вечером Уилкокс выпил довольно много пива и теперь испытывал такое ощущение, словно под черепной коробкой у него расположилось настоящее стрельбище, на котором усердно упражняется целый взвод солдат. Он встал наконец с постели, потащился в гостиную, где рядом с большим цветным телевизором стоял телефон, снял трубку:

– Ну что?

– Это Бойлз, шеф. Нашли еще двоих.

– Двоих – кого?

– Покойников, шеф. И опять не в лучшем виде. Мне никак не удается дозвониться до доктора Льюиса.

– Где ты сейчас?

– В старой риге. Меня вызвали туристы; они тут решили прогуляться по каньонам и случайно наткнулись на все это. Настоящая бойня, шеф. Хорошо бы вы приехали, и как можно скорее.

– Сейчас буду.

Уилкокс повесил трубку, быстро натянул порядком помятую форму, мысленно все еще пытаясь уцепиться за обрывки своего чудесного сна. Сони. Ее полное, крепкое тело. Черные, словно гагат, волосы. Ее смех, вечные шуточки, которые она отпускала клиентам у Эванса вместе со сдачей.

Они прожили вместе четыре года, а потом она объявила, что с нее хватит. Единственная постоянная связь с женщиной в его жизни. Но он был всего лишь старый несносный медведь, и Сони уехала в Лос–Анджелес. По последним дошедшим до него сведениям, она стала там владелицей лавочки подержанной одежды, дела у нее шли совсем неплохо, к тому же она завела грандиозный роман с охранником одного большого магазина. Убежденная антимилитаристка, Сони крутила любовь исключительно с одетыми в униформу парнями. Ладно, хватит; не время сейчас горевать по былому.

Бриться вряд ли стоит – слишком долго. Уилкокс ополоснул лицо холодной водой, открыл банку ледяной кока–колы и жадно выпил ее, проглотив остатки пиццы с испанской копченой колбасой. Теперь осталось только застегнуть пояс, проверить, заряжен ли револьвер, – и вот он уже забирается в порядком побитую и потрепанную патрульную машину. Размышляя о том, где черти носят Льюиса в семь утра, да еще в воскресенье.

Бойлз – прямой, словно кол проглотил, – стоял возле полицейской машины, сжимая в руке оружие; его черные очки в лучах солнца отбрасывали металлические отблески. Вид у него был совсем не усталый, хотя спал он не больше двух часов. Вчера вечером «Бойлз Хот Трио» играло в одном ночном ресторанчике в Кемадо, так что спать он, наверное, смог завалиться никак не раньше пяти утра; но он был на двадцать три года моложе Уилкокса и выглядел так, словно проспал целую ночь.

Как только Уилкокс открыл дверцу, он подошел к нему и, щелкнув каблуками, доложил:

– Мидли охраняет тела, шеф. А Бен дежурит в комиссариате.

Бен Картер являл собой добровольного помощника сил полиции Джексонвилля. Это был маленький щуплый человечек лет пятидесяти с жидкими волосами, обладавший вдобавок небольшим дефектом речи: он слегка шепелявил. Свои обязанности помощника полиции он совмещал с работой в баптистской церкви, к которой принадлежал. Бен не пил, не курил, не играл в азартные игры, не шутил и не смеялся; знавшие его люди не раз заключали пари на предмет того, не был ли он к тому же и девственником, однако получить точный ответ на этот вопрос никто так и не сумел.

Уилкокс медленно направился к стоявшей неподалеку риге с полуразвалившейся крышей. Откуда–то из–под почерневших от времени балок вылетела малиновка и устремилась в небо, прямо к солнцу. Уилкокс краем глаза заметил, как Бойлз снял с предохранителя и винтовку, и пистолет.

– Ну и как это выглядит?

– Скверно. Такое ощущение, будто на них напала целая банда, вооруженная пилами.

– Личности ты установил?

Бойлз вздохнул:

– Верна Хоумер и Дуг Арройо.

Уилкокс громко чертыхнулся. Верна давно уже успела осчастливить всех холостяков в округе; легенды об этой цветущей сорокалетней женщине докатились даже до ЭльПасо. Герби снял шляпу и мысленно почтил ее память добрым словом. Вряд ли ей можно было поставить в вину тот простой факт, что она очень любила все возможные радости жизни, равно как и то, что ей угораздило родиться в семье вконец опустившихся алкоголиков, единственным источником существования которых было пособие по бедности; что ей в свое время не довелось получить сколько–нибудь приличного образования, и в результате она совсем молоденькой вышла замуж за этого старого скрягу Чарли – он был на пятнадцать лет старше ее, зато жил в настоящем доме, а не в проржавевшем фургончике, со всех сторон продуваемом ветрами; нет, она нисколько не виновата в том, что наставляла ему рога с любым двуногим существом с поросшей волосами грудью в радиусе двухсот километров. Да упокоится ее душа с миром. Уилкокс надел шляпу и последовал за Бойлзом; тот тем временем продолжал рассказывать:

– Ночью Чарли позвонил в участок. С ним разговаривал Бен. Чарли беспокоился о том, что жена не вернулась домой. Ну что мог на это ответить Бен? Он, естественно, решил, что Верна развлекается где–нибудь с очередным поклонником, и поэтому сказал Чарли, чтобы тот не тревожился понапрасну: она обязательно вернется – наверняка отправилась на какую–нибудь сугубо дамскую пирушку с подругами. Чарли в ярости бросил трубку. Больше он не звонил, и Бен подумал, что Верна явилась–таки домой. И вдруг – вот это. Я сделал максимально возможное количество фотографий, – закончил он, кивнув на свой «поляроид».

Они уже дошли до того места, где, обливаясь потом, по стойке «смирно» стоял на посту Мидли, страшно похожий на бульдога, готового в любой момент вцепиться в глотку врагу.

– Вольно, приятель, – сказал Уилкокс, похлопав его по плечу.

Мидли немного расслабился, снял свою ковбойскую шляпу, от которой воняло, как от старой подушки, отер катившийся со лба пот и убрал револьвер в кобуру – грязную, словно лапы какого–нибудь политического деятеля.

Шагах в пяти позади него лежал прикрытый солдатским одеялом труп. Земля вокруг была залита кровью, уже облепленной сотнями жирных зеленых мух, – не меньшее их количество с наслаждением присосалось к серому одеялу.

Уилкокс остановился. У него не было никакого желания заглядывать под это одеяло. Ни малейшего. Поэтому он вновь вспомнил о Льюисе.

– Мидли, попытайся–ка еще раз дозвониться до доктора Льюиса.

Мидли, кивнув, бросился исполнять поручение – он был явно счастлив вернуться в машину, к своему привычному радиотелефону.

Ну что ж, делать нечего.

Уилкокс как следует вдохнул и приподнял одеяло.

Почти тут же он ощутил страшный спазм в желудке, а во рту – противный привкус желчи. Он сплюнул – как можно дальше. Бойлз молчал, как–то неестественно замерев, но сохраняя достоинство; его красивое лицо «типичного нациста», ярко освещенное почти обжигающим уже солнцем, даже не дрогнуло; «поляроид» был по–прежнему у него под мышкой.

Перед ними бок о бок лежали два тела, точнее – два торса, сплошь покрытые глубокими царапинами и следами укусов. Голова Дуга, отрезанная от тела, откатилась и лежала чуть поодаль; глаза его были широко открыты. У Верны глаза были выколоты, а язык – вырван. Груди – отрезаны. Равно как и пенис и тестикулы Дуга. У обоих не было ни рук, ни ног – лишь из плеч и тазовой области торчали обломки костей. Все вокруг было усеяно мелкими кусками мяса. Проклятая бойня. Невозможно поверить, что эти куски мяса когда–то были людьми.

Внезапно Уилкокс заметил, что в черных волосах на лобке Верны что–то пошевелилось. Он склонился над телом, прекрасно сознавая, что сам по себе факт столь внимательного разглядывания лобка зверски убитой женщины со стороны может показаться несколько комичным, но тут же с новой силой почувствовал прилив ненависти к Всевышнему, способному допускать столь жестокие вещи. Впрочем, отношения Уилкокса с Создателем всегда были довольно сложными.

На лобке Верны копошились черви. Маленькие белые червячки – таких можно увидеть на куске протухшего мяса. Или на человеческих трупах, когда они начинают разлагаться. Бойкие маленькие червячки, вылупившиеся из старательно отложенных мамой–мухой яиц. Они копошились в кудрявых черных волосках и уже разведали нужный им путь, ибо дружно, вереницей потянулись к тому самой природой проделанному отверстию, что ведет внутрь живота.

Не в силах вымолвить ни слова, Уилкокс лишь кивнул Бойлзу – тот опустился на колени, чтобы получше рассмотреть. Бойлз тоже не смог произнести ни слова – даже если бы захотел. Изо рта у него резко вырвался поток желтоватой рвоты, забрызгав ботинки. Он тотчас поднялся с колен, пристыженно вытер губы.

– Простите, шеф; никак не ожидал, что со мной такое может случиться…

Герби Уилкокс пожал плечами:

– Тут стыдиться нечего. А где остальные… – Уилкокс кашлянул. – Остальные… куски тел?

Бойлз пальцем ткнул в сторону риги:

– Я полагаю, что там. Туристов я отпустил, предварительно записав их показания. Пусть уж лучше разгуливают по горам, чем разносят слухи по городу.

– Хорошо. Как они на это наткнулись?

– Они пришли сюда около семи утра, собирались подняться на пик Луэра. Три парня и три девицы. Живут у Сокорро. Одному из них захотелось по малой нужде, вот он и отправился к старой риге, да по пути наткнулся на труп Арройо. Едва не спятил от ужаса. Предупредил остальных. Они не позволили девицам смотреть на все это, а один из них бегом бросился к телефонной будке на шоссе. Вот и все.

– Значит, они даже не поняли, какого масштаба бойня здесь произошла?

– Нет, не думаю. Им вполне хватило и того, что они успели заметить.

Уилкокс в задумчивости поскреб небритую щеку:

– Личности их ты установил?

– Ну конечно, что за вопрос. Студенты, решившие прогуляться на каникулах. Все – члены клуба альпинистов… Я получил подтверждение из Сокорро.

Вернулся запыхавшийся Мидли:

– Телефон у доктора не отвечает.

– Прекрасно, – пробурчал Уилкокс, – два трупа, тридцать градусов жары в тени, и никакого тебе судебно–медицинского эксперта. Ладно, надо доставить их в морг. Стивен, ты, кажется, говорил, что все сфотографировал?

– Да, шеф.

– Тогда быстренько соберите все это, пока санитарная машина сюда добирается, – приказал Уилкокс, широким жестом обведя валявшиеся повсюду окровавленные куски мяса.

Мидли призадумался на мгновение, затем рысью бросился к машине и принес оттуда сверкающую новенькую лопату. Эта лопата и одеяло являли собой часть того арсенала предметов для оказания первой помощи пострадавшим, что постоянно хранился у них в багажнике.

– С помощью этой штуки мы быстренько подберем их, шеф, и завернем в одеяло, – с энтузиазмом немецкого крестьянина, собирающего полову, заверил он Уилкокса.

Тот устало кивнул. Злиться на Мидли – все равно что злиться на жизнь: пустая трата времени. А пока Бойлз с Мидли, стоя над покоившимся перед ними жутким грузом, завернутым в одеяло, дожидались санитарного фургона из Блэк–Рэндж, что в пятидесяти километрах отсюда, Уилкокс направился к риге.

Шел он медленно, в полной тоске, ибо перспектива опять наткнуться на изуродованные останки хорошо знакомых ему людей его отнюдь не радовала. Верна была на редкость веселым существом, она любила любовь, любила смеяться; даже если она и не обладала избытком благоразумия, то все равно вряд ли заслуживала такого вот конца. Что же до Дуга, то хоть и был он совершенно невыносимым дураком, мозги которого, наверное, величиной своей не превышали ногтя на мизинце, но когда Герби увидел его ногу, все еще затянутую в обрывки джинсовых штанов, он ощутил такую ярость, что от возмущения сжал свои огромные узловатые кулаки.

Дальше, чуть в стороне, лежала рука без пальцев – женская рука. А потом – еще одна нога с обрывками джинсовой ткани. Дуг и Верна были буквально разорваны на куски. И частично съедены. Уилкокс чувствовал, как по вискам у него струится пот; он тщетно пытался понять хоть что–то. Съедены. Такое ощущение, будто попал в какой–то лабиринт и теперь просто не имеешь права выйти, рискуя на каждом шагу наткнуться на совершенно невыносимые картинки, жуткие картинки, на которые глаза бы твои не глядели. Лобок Верны, кишащий червями. Отрубленные головы. Следы укусов. Кто же их мог так жрать? Он отер пот со лба. Никак нельзя все это так и оставить здесь; сюда вполне могут прийти поиграть мальчишки, и тогда…

Раздался автомобильный гудок. Приехал фургон. Оттуда выпрыгнули два жизнерадостных санитара, однако при виде двух фараонов и чего–то прикрытого одеялом они несколько изменились в лице. Слегка побледнев, ни слова не говоря, они упаковали останки Верны и Дуга в специальные пластиковые мешки. Уилкокс окликнул их:

– Эй, ребята, это еще не все, остальное – вон там…

Тот, что был повыше, подошел к нему:

– Омерзительная работенка, шеф. Что тут такое у вас творится?

– Если бы я сам это знал… – сквозь зубы буркнул Уилкокс.

Затем, словно опомнившись, приказал:

– Отвезите все это в морг и прикажите Стэну засунуть в холодильный шкаф. Все! – решительно закончил он, указывая на разбросанные в риге руки и ноги трупов.

Высокого санитара передернуло, однако из–под маски, натянутой до самых глаз, не донеслось ни звука. Вооружившись целой стопкой герметически закрывающихся пластиковых пакетов, он принялся за работу; следом шел Бойлз, тщательно записывая местоположение каждого из найденных ими кусков и обводя мелом их контуры. На мгновение подняв голову, Бойлз глянул на Уилкокса:

– Наверное, нужно поставить в известность Управление полиции.

– Я сам знаю, что мне делать. Для начала заеду к Льюису, – заявил Уилкокс, садясь в машину. – Мидли, вернешься в участок и подождешь меня там. А вы, ребята, запомните: никаких мигалок и сирен; а если вам взбредет в голову хоть словечко кому–либо вякнуть о том, что случилось, я лично оторву вам яйца, о'кей?

Не дожидаясь ответа, он нажал на газ, и машина рванула с места; Бойлз вздохнул, сжимая в руке кусок мела.

– Тяжелый, видать, характер у этого парня, – покачав головой, сказал сквозь зубы маленький санитар.

– Будучи вынуждены жить среди пустыни, все они определенно приобретают сходство с кактусами, – усмехнулся тот, что был повыше.

– Тебе бы в философы податься, а не на труповозке разъезжать, – заметил Бойлз, вновь принимаясь за работу.

– Еще один идиот, – буркнул себе в маску длинный санитар, однако не так громко, чтобы быть услышанным.

Уилкокс вел машину одной рукой, подставив лицо ветру. В некотором смысле даже неплохо, что у Дуга Арройо нет родственников. Он уже воображал себе, как убитый горем Чарли явится в полицейский участок, завывая на все лады, а жители города начнут осыпать его проклятиями и требовать, чтобы он немедленно что–то предпринял. Но что, черт побери, он может предпринять? Вчера он боялся худшего, а теперь оказалось, что хуже уже и быть не может. Словно подхваченная каким–то дьявольским ветром каравелла, Джексонвилль на полной скорости несся к некой жуткой катастрофе, а он, Герби Уилкокс, его капитан, был абсолютно бессилен что–либо изменить.

Вилла Льюиса выглядела вполне мирно. На подъездной дорожке стояла синяя «тойота». Автоматическая дождевальная установка вращалась, осыпая водяными брызгами жалкого вида газон. «Вечно этим северянам приходят в голову совершенно идиотские затеи: газон в двух шагах от Мексики», – мысленно проворчал Уилкокс, выбираясь из патрульной машины. Может, ему еще эскимосских собак здесь начать разводить или каток устроить? Медленно – очень медленно – он подошел к входной двери и долго звонил. Льюис не отзывался. Уилкокс еще раз глянул на «тойоту» – с ней явно все в порядке. Затем расстегнул кожаную кобуру на бедре и, положив руку на внушающую уверенность в себе рукоятку револьвера, решил обойти виллу вокруг.

Одно из окон с противоположной стороны фасада было разбито. Уилкокс осторожно подошел поближе. Земля под окном была усыпана осколками стекла вперемешку с истоптанными ветками жасмина. В траве расплылась огромная лужа крови, наполовину уже впитавшейся в иссохшую землю; выбеленная стена дома тоже забрызгана кровью. Уилкокс ощутил, как по спине у него пробежал холодок. Никаких следов. Но лужа крови. Или те, кто растерзал Дуга и Верну, побывали и здесь? И Льюиса постигла та же участь? К несчастью, узнать это можно лишь одним способом. Войти в дом. Шум воды, льющейся из дождевальной установки, наводил на мысли о веселом пикнике в разгаре дня. Однако словно забившаяся в угол неподвижная «тойота» чем–то напоминала замершее от ужаса животное. Уилкокс вынул револьвер из кобуры, мысленно послал проклятие тому преступному главному режиссеру, что засел где–то в глубинах космоса, решительно шагнул к окну и заглянул внутрь.

Льюис лежал на полу – голый, весь в блевотине. Лицо его было мертвенно–бледным, глаза закрыты. Какая–то зеленоватая жидкость, вытекшая из носа, застыла у него на подбородке; похоже, он не дышал. В комнате больше никого не было; в изножье кровати комом валялись сдернутые с нее простыни. Никаких следов борьбы, если не считать разбитого окна и кусков стекла на земле. Уилкокс перелез через подоконник и ступил на бежевый ковер.

Затем осторожно приблизился к Льюису, опустился на колени возле его тела и пощупал сонную артерию, проверяя, бьется ли сердце. Кожа доктора была холодной, пульс не прощупывался. Схватив одну из простыней, Уилкокс кое–как очистил рот и нос Льюиса и, защемив ему ноздри, раздвинул посиневшие губы, чтобы попытаться сделать искусственное дыхание, – учебник об оказании первой помощи, страница 34. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Он приподнял голову. Никакой реакции. Преодолевая отвращение, Уилкокс вновь склонился над телом, намереваясь продолжить, но вдруг – когда рот его был уже в каком–нибудь сантиметре от губ распростертого на полу эскулапа – замер. Одна из щек Льюиса внезапно надулась – так, словно он жевал жвачку. Нет, это не сон; я действительно вижу его, этот чертов толстый шарик за левой щекой. Чертов шевелящийся шарик. Что такое у него во рту? Или это он языком шевелит? Пульс по–прежнему отсутствовал, руки и ноги – как у мертвого. Герби Уилкокс почувствовал, что пот у него по спине буквально льется потоками. Никаких посторонних звуков – лишь снаружи доносится шум дождевальной установки. Шарик за щекой Льюиса исчез так же внезапно, как и возник. Или он умер так давно, что уже началось выделение газов? Нет, такое невозможно. Уилкокс пристально вгляделся в неподвижное лицо лежавшего с закрытыми глазами доктора. Кожа вокруг рта слегка подрагивала. Создавалось ощущение, будто Льюис едва удерживается от того, чтобы не рассмеяться. Капля пота, соскользнув вдоль правой брови Уилкокса, упала на гладкую, лишенную какой–либо растительности грудь Льюиса. Губы доктора дрожали, затем растянулись, словно в улыбке, раздвинулись… И что–то показалось между ними. Лапка. Маленькая, черная. Потом – вторая. Уилкокс мгновенно разогнулся, наставив револьвер на этот странный рот, который, похоже, жил сам по себе, вне какой–либо зависимости от его владельца.

И тут из губ Льюиса вынырнула черная головка таракана, затем – его овальное тельце. Спокойно спустившись по подбородку, насекомое соскользнуло на ковер. Уилкокс обернулся, глядя на него и не веря своим глазам. Таракан, какой–то мерзкий таракан во рту Льюиса. И из–за этой твари я едва не помер со страху. Смерть от инфаркта в Джексонвилле, штат Нью–Мексико, 3842 жителя: грозный шериф Уилкокс упал замертво при виде таракана. Я становлюсь полным идиотом. Приподняв ногу в огромном ботинке, он тщательно растер мерзкую тварь толстой подошвой. И тут же чуть не подскочил от неожиданности: за спиной у него раздался какой–то хрип. Уилкокс мигом развернулся, готовый выстрелить в любую секунду.

Глаза Льюиса были уже открыты, и он смотрел на него, а напугавшие Уилкокса звуки, похожие на шум кузнечных мехов, испускала его неравномерно вздымавшаяся грудь.

– Спасибо! – воскликнул он, и из носа у него вновь потекло что–то зеленоватое.

Уилкокс в полном ошеломлении посмотрел на него, затем, опомнившись, потрепал доктора по плечу:

– Господи, Льюис, я уж думал, что вы умерли…

– Я тоже… – выдавив из себя какое–то жалкое подобие улыбки, с трудом проговорил Льюис.

Герби Уилкокс сходил в примыкавшую к спальне ванную, принес оттуда стакан воды и заставил доктора медленно выпить ее. Этот парень был совсем зеленым, в глотке у него ползали тараканы, и…

— Что случилось? – хриплым голосом спросил Льюис.

– Это вы мне должны рассказать, что случилось…

– Тараканы, повсюду были тараканы, и я потерял сознание…

Ну да, конечно; насекомое, должно быть, забралось к нему в рот, пока он лежал без сознания. И попало в дыхательное горло. Это похуже, чем рыбьей костью подавиться… Но он и в самом деле выглядел как покойник… Уилкокс подобрал валявшиеся неподалеку футболку и бежевые шорты.

– Сейчас вы оденетесь и пойдете со мной, я не хочу оставлять вас здесь одного, уж больно страшные вещи сейчас творятся в городишке, док. По дороге расскажу. Идет?

Льюис пристально и как–то странно посмотрел на него – словно вовсе забыл, с кем разговаривает; затем, похоже, вдруг вспомнил и, с явным усилием выпрямившись, произнес:

– Да, да, конечно, шериф, идемте.

– Что здесь случилось нынче ночью? – спросил Герби Уилкокс, указывая пальцем на разбитое стекло.

Проследив взглядом за его жестом, Льюис еще сильнее побледнел.

– Значит, это был отнюдь не кошмарный сон… – вздохнул он. – Послушайте, шериф, мне, знаете ли, довольно сложно все это вам объяснить…

И он нерешительно принялся рассказывать о событиях ночи, а Уилкокс тем временем помог ему одеться и, поддерживая, довел его до патрульной машины.

– Если я правильно понял, на вас напали тараканы, ну это тебе, приятель, наверняка во сне привиделось, а потом вы увидели в окне какое–то лицо, причем снаружи доносились крики и шум – «словно собаки что–то рвали на части», так?

– Точно. Я понимаю, что все это выглядит бредом сумасшедшего, но…

– Ну уж нет, Льюис, уверяю вас; вчера, может быть, и выглядело бы, но не сегодня… И еще: они что, даже не пытались забраться к вам в дом?

Нет, они не стали этого делать; если бы они пришли за тобой, ты был бы мертв, по–настоящему мертв, к тому же в комнате остались бы их следы. Тогда зачем же они приходили сюда? Может быть, Дуглас и Верна пытались от них сбежать? А убийцы поймали их и вновь отволокли в старую ригу? Уилкокс потер себе виски. Расслабься, Герби, расслабься. Он открыл бардачок, извлек оттуда фляжку с джином, предложил глоток Льюису, но тот отказался: спиртного он никогда не употреблял.

– Ну тогда за ваше здоровье, – сказал Уилкокс, садясь за руль и щедро отхлебнув из фляжки дешевенького джина.

После такого–то воскресного утречка он вполне этого заслужил.

Когда Джем и Лори около девяти утра явились к старой риге, намереваясь начать свое воскресное веселье в каньонах, они были очень удивлены кипевшей там работой. Неподалеку от риги стоял санитарный фургон с распахнутыми задними дверцами; Мидли, подбоченившись, прохаживался туда–сюда, следя за порядком, два санитара возились с непрозрачными герметически закрывающимися мешками, следом за ними ходил Бойлз – лицо у него выглядело бледнее обычного. Едва заметив мальчишек, Мидли тут же принялся орать во всю глотку:

– А ну–ка мотайте отсюда, да поживей; посторонним здесь ходить запрещено!

– Но мы всего лишь хотим пройти в каньоны, – возразил Джем.

– Оглох ты, что ли? Сказано тебе: катись отсюда да не забудь прихватить с собой свою «шоколадку».

– Чтоб тебя какая–нибудь горилла трахнула… – сквозь зубы тихо произнес Лори.

Тут к ним подошел Бойлз – его гладко выбритый череп сверкал в лучах солнца.

– Вам лучше пойти куда–нибудь в другое место, ребята; здесь сейчас ходить нельзя.

– А что случилось, мистер? – прикинувшись совершенным дурачком, спросил Джем, краешком глаза успевая при этом фиксировать и все передвижения санитаров, и их полные отвращения жесты.

– Ничего хорошего. Возвращайтесь домой,

– Здесь кого–то убили? – не унимался Джем.

Бойлз уставился на него своими черными сверкающими очками, за которыми не видно было глаз.

– Ну и ну, явно детектив будущий подрастает… Только, сдается мне, ему еще расти да расти.

Тут в разговор встрял Лори:

– Что они там собирают? И что это за красные пятна на земле?

Однако беседу их прервал примчавшийся галопом Мидли:

– Шеф звонит; он отыскал Льюиса.

Бойлз тут же направился к машине, позабыв о мальчишках. А Мидли, жирная, красная от возбуждения физиономия которого буквально сверкала от пота, принялся толкать их назад, приговаривая при этом:

– Ну же, пошевеливайтесь; только таких мартышек нам и не хватало на месте преступления.

– Здесь было совершено преступление, мистер полицейский? – «удивился» Джем, выпучив глаза.

– Не твое дело, мотай отсюда, пока вы мне тут не затоптали все улики; к тому же если вы наткнетесь на эти тухлые куски мяса, то блевотиной изойдетесь, а у меня нет ни малейшего желания еще и за вами убирать; ну же, проваливайте!

Поскольку к ним опять направился Бойлз, Мидли удвоил усилия, толкая их вон, – исполненный гордости оттого, что рьяно исполняет свой служебный долг.

Джем и Лори послушно двинулись прочь.

– Здесь произошло какое–то мерзкое убийство, – шепнул Лори, – влезем–ка вон туда, за поилку, и оттуда все подсмотрим.

– Точно; скорей, пока они нас не засекли. Он ведь сказал: «тухлые куски мяса» – представляешь! – произнес Джем, уже карабкаясь на скалу.

– Ну и дебил же этот Мидли, мне лично стыдно было бы познакомить с ним Джимми; нет, ты только подумай: он ведь, между прочим, тоже – представитель рода человеческого…

Лори гневно сплюнул на землю, стараясь при этом покрепче ухватиться за скалу. Эти гадкие обломки камней, стоит лишь на секунду ослабить внимание, имеют пренеприятнейшую тенденцию сыпаться тебе прямо в лицо. Зато взобравшись наверх, можно оказаться возле старой поилки, которой сто лет уже никто не пользуется. А она расположена много выше долины, и оттуда открывается прекрасный вид на старую ригу – обычный отправной пункт любой экскурсии по каньонам. Время от времени мальчики оглядывались назад, дабы убедиться, что ни Бойлз, ни Мидли не раскусили их маневр. Густые заросли ежевики скрывали их от посторонних взглядов. Было еще только двадцать минут десятого, но солнце уже палило вовсю.

5

Сухое, обжигающе горячее дно бывшей поилки служило прибежищем доброму десятку великолепных сероголубых ящериц – довольно крупных, длиннее ладошки; заслышав шаги незваных гостей, они мгновенно бросились в разные стороны и исчезли. В любой другой день Джем и Лори непременно попытались бы поймать хоть парочку, но сегодня у них было дело посерьезнее. По–пластунски друзья доползли до каменного бортика поилки и рискнули осторожненько выглянуть.

Санитары грузили в фургон пластиковые мешки. Красный, обливающийся потом Мидли вытирал себе лоб. Бойлз что–то записывал в блокнот. Возле риги четко видно было большое красное пятно на земле и еще другие – поменьше, на некотором расстоянии друг от друга; вокруг них вились целые тучи мух. Голоса говоривших внизу долетали наверх лишь обрывками фраз, приносимых порывами ветра.

– Никогда еще ничего подобного не видел… – произнес тот из санитаров, что был повыше.

– … бойня! Стоит мне подумать о том, какие их части, судя по всему, с удовольствием сожрали…

«Их»! Значит, произошло не одно убийство; Джем ущипнул Лори за руку, и тот закивал: да, мол, я тоже все понял.

Маленький санитар захлопнул тяжелые дверцы фургона, и очень четко было слышно, как он при этом громко сказал:

– Ладно; сейчас отвезем все это в ваш морг – вам будет над чем повеселиться.

Бойлз с бесстрастным видом направился к патрульной машине. Санитар пустился было следом за ним:

– Вы имеете хоть малейшее представление о том, что здесь произошло?

– Это сверхсекретная информация, – сухо сказал Бойлз, опускаясь на раскаленное сиденье машины.

Мидли нажал на газ, рукавом рубашки отирая пот со своей красной морды. Патрульная машина уехала. Длинный санитар внимательно огляделся по сторонам:

– Надеюсь… мы тут ничего не забыли… Представить невозможно, кем нужно быть… чтобы наделать такое…

– Наверное… абсолютным психом – помнишь того парня, что по уши нагрузился ПСП[5]… да и изрубил топором всю свою семью… Девчонку просто по кускам собирали – тридцать четыре куска… Тридцать четыре!

Остальные его слова потонули в порыве ветра. Фургон тронулся с места и медленно уехал, увозя свой кошмарный груз.

Джем хотел было уже вскочить на ноги, как Лори вдруг удержал его, схватив за запястье:

– Смотри!

Взглянув в том направлении, куда указывал палец Лори, Джем заметил, что в траве, возле источенной червями стены риги, что–то блестит. Безусловно, какой–то металлический предмет – судя по тому, как он сияет на солнце.

Не сговариваясь, мальчишки дружно бросились вниз – то ступая ногами, то попросту съезжая вниз на попках, спровоцировав тем самым целый обвал мелких камешков.

Загадочный предмет, полускрытый листьями, продолжал то и дело поблескивать. По мере их приближения к риге гудение мух постепенно усиливалось. А воздух становился густым и каким–то липким. Дырявые прогнившие доски риги были залиты кровью. Внезапно Джем с Лори замерли на месте: им стало как–то не по себе.

Здесь убили людей. На этом самом месте. И всего каких–нибудь несколько часов назад. Взаправду убили. А не как в кино. Настоящих живых людей. И вот теперь они смотрят на доски, забрызганные кровью. Трудно поверить, что это – действительно кровь. А не обычная красная краска. Кровь, вытекшая из чьего–то тела. Тут поневоле станет не по себе. Да еще эти мерзкие мухи – упившиеся кровью, жирные, отяжелевшие, до отказа нагрузившиеся кровью, словно какие–то жуткие бомбардировщики. Мерзость. Джем хотел уже было повернуть назад, однако, увидев, что Лори, набравшись храбрости, решительно шагнул вперед, последовал его примеру. При этом он то и дело – на всякий случай – оглядывался назад. Ведь убийца – или убийцы, если он не один, – вполне мог спрятаться на время в зарослях кустарника. И дождаться, пока уедут полицейские, – размышлял Джем, хотя на самом деле он не слишком–то верил в это. Сожранные заживо… Он сглотнул слюну и поспешил к Лори, как раз склонившемуся над тем самым предметом, что привлек их внимание. Лори молча замер, открыв рот и выпучив глаза.

– Ну так что же это такое? Орудие убийства? – с деланой веселостью в голосе спросил Джем.

Лори глянул на него чуть не вылезавшими из орбит глазами и, ни слова не говоря, бросился бежать в сторону шоссе.

У Джема вдруг как–то сильно забилось сердце в груди, но он, в свою очередь, склонился над находкой. Металлический предмет сверкал на солнце, буквально ослепляя. Обычное обручальное кольцо. Но оно было на женском пальце, отрубленном у самого основания, почти совсем изжеванном, но сохранившем при этом длинный ноготок, старательно покрытый ярко–красным лаком. Мертвая плоть, мясо. Человеческое мясо, подумал Джем. Впервые в жизни он видел такое. Наверное, вот в это и превратились его родители после авиакатастрофы. И Пол Мартин тоже. Джем вдруг почувствовал такую слабость во всем теле, что решил уже было, что сейчас же рухнет в обморок. Но нет. Только не здесь. Внезапно у него возникло такое чувство, будто кто–то за ним подсматривает. Чьи–то злые глаза неотступно за ним следят. Голодные глаза.

Он поднял голову. Страшно воняло падалью. Самой настоящей падалью. И Джем, не раздумывая, бросился прочь – к шоссе, к Лори, в яркий свет летнего утра. Запах рассеялся.

Лори ждал его; он сидел на обочине, невидящим взглядом уставившись на свои кроссовки. Джем согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Лори поднял голову; губы у него дрожали.

– Это был палец какой–то женщины.

– Замужней женщины, – добавил Джем в перерыве между двумя глубокими вдохами.

– Это отвратительно, Джем. Ты же видел ту кучу мешков, которые они погрузили в фургоны? Черт возьми, старик, это что – «Возвращение живых мертвецов»?

– Не знаю, что это, но, по–моему, лучше бы нам не попадаться ему на пути.

Не сговариваясь, они вновь пустились бегом – теперь уже по вполне цивилизованному шоссе; мягкие удары кроссовок об асфальт действовали успокаивающе. Потом остановились – вконец запыхавшись и обливаясь потом. Джем вполне сознательно избегал разговора о старой риге, решив напрочь забыть об этом проклятом паль… нет; ни в коем случае нельзя вспоминать об этом; внезапно он услышал, что говорит, обращаясь к Лори: «Пойдем ко мне пострелять?» – он буквально выпалил эту фразу со скоростью автоматной очереди и увидел, как Лори – так же быстро и с заметным облегчением – кивнул.

Дед в свое время приволок с какой–то ярмарки жестяную мишень и подвесил ее на смоковнице, за кроличьей клеткой. Джем тренировался на ней, стреляя из старого пневматического карабина. Игру можно было разнообразить, подбрасывая в воздух консервные банки. Ни о каком воскресном веселье в каньонах теперь уже и речи быть не может. Сегодня куда лучше играть в шерифа.

Когда Мидли и Бойлз вернулись в полицейский участок, Бен Картер старательно красивым округлым почерком писал какой–то отчет, а Уилкокс сидел за своим столом со стаканом пива в руке. Бен своим тоненьким писклявым голоском – в котором явственно слышался легкий оттенок упрека – уже рассказал ему о том, как он вынужден был врать Чарли ночью, добавив при этом, что Верна всегда искала всякого рода приключений – вот и допрыгалась, к тому же… «Прекрати, Бен, – оборвал его Уилкокс, – не время сейчас такое говорить». Бен пождал губы и занялся просмотром слишком долго залежавшихся папок. А Уилкокс решил, что больше всего на свете ему сейчас хочется свежего пива. Поэтому они так и сидели – каждый занимаясь своим делом, – когда вернулись остальные.

Бен при их появлении тотчас поднялся, поправил галстук и надел головной убор, с которым никогда не расставался. Выглядел он в нем довольно–таки странно: сорокапятилетний дяденька в темном строгом костюме и полотняном головном уборе матроса военно–морского флота США, но местные жители к этому давно привыкли, так что со смеху при виде него подыхали лишь приезжие, а их тут было негусто.

– Я ухожу, шеф, мне нужно еще на репетицию хора, – как бы извиняясь, произнес этот в общем–то славный человечек.

– О'кей, Бен; пока.

Бен ушел – странная фигурка в плотно обтягивающей узкую грудь рубашке: нечто среднее между мужчиной и мальчиком. Бойлз подошел к кофеварке и, наливая кофе, спросил:

– Что с Льюисом?

– Он был все это время дома, – ответил Уилкокс, допивая пиво, – просто ему внезапно стало плохо. Теперь, похоже, ему уже получше. Он сейчас в морге, готов приступить к работе.

Так плохо, что он едва на тот свет не отправился. Уилкокс до сих пор содрогался, вспоминая об этом. Никогда в жизни мне не доводилось видеть живого субъекта, до такой степени похожего на труп. А ведь Костлявая и в самом деле прошлась совсем рядом с ним. Вряд ли стоит посвящать Бойлза в излияния Льюиса относительно нападения на него целой армии тараканов. Наверняка галлюцинация. Но вот крики, чье–то белое лицо в окне, разбитое стекло и лужа крови… Уилкокс попросил Льюиса взять образец этой крови на анализ. Если вдруг она совпадет по всем показателям с кровью Верны или Дуга – тогда, выходит, Льюис и в самом деле вполне мог мельком видеть убийц. В конце концов старая рига, если идти напрямик, через поля, находится всего в каких–нибудь двух сотнях метров от его дома.

– А что Чарли? – отхлебнув глоток густого черного кофе, продолжал расспрашивать Бойлз.

– Я сообщил ему о смерти жены. Он заходил сюда где–то с полчаса назад. Хотел увидеть тело. А еще – свернуть мне шею. Он был в стельку пьян. Я попросил доктора Флинна вколоть ему что–нибудь успокаивающее. Флинн отвез его домой, но, как только он очухается, непременно явится сюда опять.

Доктор Флинн имел репутацию превосходного ветеринара и одновременно – самого молчаливого человека во всей округе. Так что у них была некоторая надежда на то, что он не станет болтать, – особенно если ему действительно хочется, чтобы Уилкокс избавил его от штрафа, который он схлопотал не так давно за превышение скорости.

– Если в городе узнают о том, что случилось… – произнес Бойлз, с мрачным видом усаживаясь за свой рабочий стол; Уилкокс заметил, что он нервно постукивает ногтем по стопке протоколов.

Он вздохнул. Мешкать больше нельзя, нужно поставить в известность ФБР. Три трупа за каких–нибудь тридцать шесть часов – этого более чем достаточно. Пора устраивать этот цирк с вмешательством спецслужб. Уилкокс направился к коммутатору и набрал номер. Лишенный не только какого–либо оттенка, но даже намека на принадлежность к мужскому или женскому полу голос любезно попросил его некоторое время подождать. Ну вот, пожалуйста, – первый контакт с миром этих пустобрехов и ослов.

– Ладно, а пока мы вот что сделаем, – сжимая в руке трубку, сказал он, обращаясь к Бойлзу. – Чарли будем по–прежнему держать в бессознательном состоянии, а о Дуге – ни слова. Дуг Арройо жив–здоров, о'кей? А в том, что касается дела Сибиллы, следует по–прежнему придерживаться версии с наркоманами–мотоциклистами.

– Так они что же – вернулись, чтобы укокошить и Верну, эти мотоциклисты? Такая версия никуда не годится.

– Черт возьми, Стивен, я прекрасно это понимаю, именно поэтому я и хочу, чтобы все помалкивали.

Зазвонил соседний телефон. Уилкокс левой рукой снял трубку:

– Да?

– Шериф Герби Уилкокс?

– Он самый.

– А я – Лу Гэррон, из Си–Би–Эн. У вас там, похоже, возникли проблемы?

– О каких проблемах речь?

– О девчонке, убитой в пятницу. Есть что–то новенькое?

– Нам бы очень хотелось отыскать и допросить группу мотоциклистов, болтавшихся тогда в наших краях.

– А! Да, конечно… Слушайте, я вам перезвоню, мне сейчас опять нужно выходить в прямой эфир: я освещаю здешние события, связанные с волнениями, тут у нас довольно шумно. Вы слышите?

Уилкокс уловил в трубке какой–то глухой гул, звуки автомобильных гудков, пожарные сирены.

– Да, обстановочка у вас там что надо! – произнес он в трубку, в сотый раз спрашивая себя, кто был способен с такой жестокостью разделаться с Верной и Дугом.

– И не говорите! Привет!

Гэррон повесил трубку.

– Алло? Алло?

Тут только Уилкокс заметил, что в другой трубке надрывается какой–то женский голос.

– Да?

– Федеральное бюро расследований на линии, мистер.

Ну вот – пошло–поехало.

Льюис со вздохом задвинул ящик с табличкой «Верна Хоумер». Дела обстоят все хуже и хуже. Настоящая бойня. С такой жестокостью может действовать лишь дикое животное, опьяневшее от крови. Сам он с Верной никогда даже не разговаривал, но ему нередко случалось видеть ее. Красивая женщина. Любопытно все же: он так давно перестал интересоваться женщинами. Действительно – со времен того несчастного случая на дороге. Несчастный случай… Не надо о нем думать. Это – уже в прошлом.

Льюис медленно направился к письменному столу. К счастью, завтра вернется из отпуска Стэн – с такой работенкой тяжеловато справляться в одиночку… Малейшее усилие давалось ему с величайшим трудом, вдобавок было такое ощущение, будто ноги стали свинцовыми. Непременно нужно съездить в Альбукерк – проконсультироваться с каким–нибудь врачом. Эта постоянная усталость, полукоматозное состояние, тараканы… А в самом ли деле я видел их, этих проклятых тараканов? Льюис тут же почувствовал, как по всему телу у него побежали мурашки, и решил думать о чем–нибудь другом. Отмахнулся от надоедливой мухи, постоянно норовившей сесть ему на лицо. Муха отлетела на некоторое время, затем вернулась и принялась вертеться возле его рта. Тогда, выждав, когда она наконец сядет, Льюис хлопнул себя по лицу и почувствовал, что достиг цели: раздавленное насекомое прилипло к подбородку. Он подошел к умывальнику и поспешно принялся мыть себе щеки, кисти рук, запястья. Затем обильно смочил водой затылок. Какой–то спазм в желудке – Льюис идентифицировал его как типичное проявление панического состояния. На какую–то секунду мне страшно захотелось проглотить эту муху, почувствовать ее внутри себя летающей по кишкам; нет! Льюис схватил со стола записную книжку, отыскал там номер телефона доктора Вонга, молодого врача, с которым познакомился на симпозиуме в Бостоне. Бостон… И что за черт дернул его в один прекрасный день уехать оттуда! Ответ сразу же возник в мозгу, словно надпись на экране компьютера: ему тогда хотелось, чтобы тысячи километров пролегли между ним и воспоминаниями о Сандре. Между ним и гибелью Сандры, между ним и этим проклятым несчастным случаем, – нельзя ему было садиться за руль, будучи в стельку пьяным! Нет, думать обо всем этом нельзя ни в коем случае. Зазвонил телефон. Льюис медленно подошел к нему и снял трубку.

– Ну что? – раздался в ней усталый голос Уилкокса, даже не потрудившегося поприветствовать доктора.

– Все то же. Частично съедены. А та кровь, которую вы обнаружили у меня под окном, и в самом деле принадлежит Дугу и Берне.

– Значит, еще один налет Неопознанного Расчленяющего Объекта. Ладно, шутки в сторону. Я вызвал федеральных агентов. Завтра они сюда явятся.

– Но до завтра может произойти еще одно убийство, шериф.

– Осмелюсь заметить, Льюис, что вы сыплете мне соль на раны… Кстати, вы обратили внимание на то, что изволит копошиться в животе Верны? И каково ваше мнение по этому поводу?

Льюис почувствовал, что ему немедленно нужно сесть, – голова немного закружилась; он подтащил к себе металлический стул и тяжело на него опустился.

– Льюис, вы меня слушаете?

– Да, шериф. Конечно, я видел червей. И упаковал их в герметический мешок. Теперь нужно, чтобы кто–нибудь из ваших ребят отвез их в Альбукерк. На первый взгляд самые обыкновенные черви. Из тех, что заводятся в трупах.

– Но Верна если и разложилась, то не до такой же степени.

– Ценю вашу деликатность, шериф. Нет, эти черви не могли завестись непосредственно в трупе Верны.

Уилкокс умолк на мгновение. Льюису казалось, будто он слышит, как тот ворочает мозгами. Затем последовал очередной сарказм вполне в духе шерифа.

– Не исключено, конечно, что Дугласа с Верной укокошил какой–нибудь рыбак, дабы иметь постоянный источник червей для наживки… Ибо если я не стану придерживаться этой гипотезы, Льюис, мне придется выписать ордер на арест некоего куска протухшего мяса с клыками до колен, а это тоже не лучший вариант…

– У меня много работы, шериф.

– Прошу прощения; но вы же знаете, что происходит с людьми, когда они достигают определенного возраста: заговариваться начинают. Ладно, пока.

Он повесил трубку. А Льюис на некоторое время замер, глядя на зажатую в руке трубку, затем принялся набирать номер доктора Вонга.

Когда в поле зрения мальчиков показалась станция обслуживания, Джем вдруг замер на месте.

– Черт побери, Лори, а вдруг там убили eel

– Секс–бомбу? Ты просто спятил, старина; ей на роду написано жить да жить, чтобы под занавес выйти замуж за Прекрасного Принца.

Джем в ответ на это выдал ему целую серию тычков в бок, Лори со смехом увернулся, затем застыл на месте, приподняв одну ногу.

– Кто прибежит последним, тот заплатит за кока–колу.

– А ты часом не проворонил «Великую иллюзию», приятель?

– Раз, два, три!

Джем бросился бежать сломя голову, Лори кинулся за ним по пятам. Словно два зайца, они выкатились прямо под ноги Даку; тот – как всегда весь вымазанный машинным маслом – остался совершенно невозмутим, хотя они едва успели затормозить, чуть не врезавшись в него. Дак поднял на них свой прекрасный – и совершенно невыразительный – взгляд.

– Эй, Дак, у нас тут опять кого–то убили… – с ходу выпалил Лори, даже не отдышавшись.

Дак ничего не ответил, внимательно рассматривая огнеупорную головку цилиндра фирмы «Делко».

– Ты сегодня утром видел Френки? – обеспокоенно спросил запыхавшийся Джем.

– Почему ты меня ищешь, прелесть моя? – вдруг раздался в ответ хрипловато–тягучий и, бесспорно, очень сексуальный голос.

Мальчишки разом обернулись. На них, спокойно облизывая вафельный рожок с мороженым, смотрела Френки в зеленом хлопчатобумажном платье в обтяжку.

– Это из–за убийств, – смущенно пробормотал Джем, совершенно позорно растерявшийся под взглядом ее зеленых миндалевидных глаз, – мы уже думали, мы боялись, что вдруг…

– Что вдруг это меня опустили…

– Опустили?

– Ну да, опустили – точно так же, как ты опускаешь ненужное тебе место на пластинке: пшш – и все; теперь слушаем другую песенку; должно быть, ты, малыш, не так уж часто бываешь на дискотеках.

– Да, нечасто, – согласился Джем, ни разу в жизни не переступавший порога дискотеки.

Тут в разговор вмешался Лори:

– А вы, наверное, не так уж часто бываете в кино: видок у вас такой, словно последних тридцати лет на свете вовсе не бывало…

Френки расхохоталась:

– Ты прав, малыш. Но мне так нравится. А я всегда делаю только то, что мне нравится.

Говоря это, Френки подошла к Даку – тот поспешно сосредоточил все свое внимание на какой–то возне с разводным ключом.

– А почему вы решили отдохнуть именно здесь? – спросил Джем. – Место–то у нас тут совершенно никудышное!

– Мне непременно нужно, чтобы в Вегасе обо мне и думать забыли. А для этого нужно уехать как раз в какую–нибудь Богом забытую дыру.

– Вам, что ли, фараоны на хвост сели? – спросил вдруг заинтересовавшийся Лори.

Дак, подняв голову, бросил на него явно неодобрительный взгляд. А Френки, ни капельки не рассердившись, по–прежнему улыбалась.

– Любишь фисташковое мороженое?

Она протянула ему свой рожок:

– Ну бери же; оно тебя не укусит, к тому же СПИДа у меня нет. А на хвост мне, как ты говоришь, сели отнюдь не фараоны, а, увы, кое–кто похуже. Один дурак со стволом, вообразивший себя невесть каким мафиози. Видишь, до чего доводят дурные знакомства?

И она своей очень белой рукой обвела пыльное шоссе, мотель, аптеку–закусочную, небо – голубое и совершенно пустое, словно превратив их тем самым в какую–то жалкую опереточную декорацию.

Потом, промокнув бумажным носовым платком губы, спросила:

– Так, значит, в вашем милом городке бродит на свободе какой–то маньяк–убийца?

Дак решительным жестом захлопнул капот машины. Джем все–таки пренебрег этим внезапным вмешательством в их разговор:

– Ну да; старая рига вся залита кровью. И там полно фараонов.

– А еще там лежит отрезанный палец с обручальным кольцом… – покраснев до ушей, «небрежно» добавил Лори.

Дак кашлянул:

– Хватит, ребята; кончайте докучать мисс Френки своей мрачной болтовней.

Лори остолбенел от изумления, ибо он–то впервые имел удовольствие лицезреть обновленного Дака. Френки прыснула со смеху, потрепав Дака по коротким вьющимся волосам:

– Вот уж чокнутый так чокнутый.

Возле стоянки резко затормозила машина. Из ее окна махнула в их сторону огромная рука мистера Робсона.

– Лори! Слушай, Лори, мы с твоей матерью совсем забыли, что должны съездить посмотреть кое–что в Лас–Крусез. Там сейчас торговая выставка. Так что мы туда сейчас и съездим, о'кей? А ты до вечера побудешь с Джемом; слушай, Джем, приюти на сегодня Лори, я не хочу, чтобы он торчал дома совсем один, когда в городе такое творится. Спасибо; увидимся вечером!

Он помахал своей огромной и черной, будто гагат, рукой, и тут же машина отъехала на полной скорости. Лори выглядел очень растерянным. И дураку было ясно, что отец навешал ему лапши на уши. Просто они с матерью отправились в какое–то такое место, куда не хотели брать его с собой. Джем обнял Лори за плечи:

– Ладно, пойдем постреляем по мишеням за клеткой с кроликами. Пока, Дак; пока, Френки.

– Пока, дорогие мои; смотрите будьте умницами, иначе запросто рискуете угодить в кастрюлю местного людоеда… – сказала Френки, посылая им воздушный поцелуй.

Джем пожал плечами. Классная все же девчонка! Он по привычке направился к кладбищу, Лори – следом за ним. Сейчас они быстренько доберутся до дома, и, как только Лори начнет стрелять, он сразу же забудет все свои проблемы.

Однако, оказавшись перед ослепительно белой кладбищенской стеной, Лори внезапно застыл на месте:

– Я не хочу идти через кладбище!

– Слушай, Лори, мы сэкономим на этом добрых четверть часа; ну же, идем, нельзя быть таким трусом!

Лори замер в нерешительности. У него вдруг возникло такое ощущение, будто Френки смотрит ему в спину. А стало быть, придется лезть.

– Ладно, приятель, о'кей; где перелезаем?

– Вот здесь, – ответил Джем, цепляясь за свисавшую со стены ветку клена; буквально одним движением он подтянулся и мгновенно оказался на стене. Затем наклонился к Лори и помог ему тоже взобраться наверх.

Сидя верхом на кладбищенской стене, Лори со страхом смотрел на аккуратно подстриженную траву там, внизу. Что ни говори, а все же кладбище – это такое место, где полно мертвецов. А среди них, между прочим, и Пол Мартин. Закрыв глаза, он спрыгнул вниз. Когда ноги его коснулись земли, он подумал, что это все равно, как если бы они коснулись трупов, лежащих под ней. Джем посмотрел на него в полном отчаянии:

– Так мы идем? Следуй за мной по пятам.

– Ну да, конечно.

Джем, пригнувшись, зигзагами пустился бежать меж надгробий, выступавших из земли словно расшатавшиеся от старости зубы какого–то великана. Лори бросился за ним. Вообще–то вот так нестись через кладбище было довольно забавно. Похоже на компьютерную игру. Заметив, что Джем вдруг засел за каким–то серым гранитным камнем, Лори буквально одним прыжком присоединился к нему.

Прямо перед ними возвышалось большое черное надгробие. Сверкающий параллелепипед с острыми гранями. Джем молча указал на него подбородком. Лори все тотчас понял:

– Он лежит там?

– Да; во всяком случае то, что от него осталось… – прошептал Джем.

Лори медленно подошел поближе и молча прочел позолоченную надпись. Со стороны баптистской церкви раздались звуки колокола, неспешно в тиши воскресного утра ударившего одиннадцать раз; затем их повторил колокол методистского храма, а потом – набор точно настроенных колоколов католической часовни исполнил свою механическую мелодию. Неожиданно поднялся горячий ветер, взметая в воздух опавшие листья и клубы пыли на аллеях. Черное надгробие сверкало на солнце. В нем нет ничего… милосердного, подумал Лори; ничего такого, что наводило бы на мысль о вечном покое. Он бы даже сказал, что речь здесь идет отнюдь не о могиле, в которой кто–то с миром упокоился, а о каком–то военном захоронении – этаком черном вместилище смерти, похожем на те саркофаги, с помощью которых производят захоронения ядерной энергии.

Джем похлопал его по плечу:

– Вот видишь, приятель, – могила как могила…

– Нет, – четко произнес Лори, – это не могила, это – бункер.

– Ну что ты такое плетешь?

– Да, бункер; бункер, который мешает Полу вылезти наружу и задушить нас с тобой. Вот что это мне напоминает. И я очень рад, что его там заперли.

– Пол, между прочим, УМЕР! Теперь это уже всего лишь жалкая кучка костей.

Джем схватил друга за плечи и яростно встряхнул его. Лори ничего ему больше не сказал – молча развернулся на сто восемьдесят градусов, оказавшись, таким образом, перед старинной могилой в виде часовенки.

Створка проржавевшей решетки слегка раскачивалась на ветру. Незапертая.

– Черт возьми, она же всегда была закрыта на ключ! – удивился Джем, подходя поближе.

И невольно вскрикнул от изумления.

Голова ангела бесследно исчезла. А некогда голубые стены часовенки были осквернены непристойными надписями и вымазаны страшно вонючими экскрементами. Бронзовое распятие на вершине маленького алтаря оказалось перевернутым вверх ногами – так что Иисус невидящими глазами смотрел на них снизу вверх. На всех стенах красной краской было намалевано одно и то же слово: «Зло». Десятки этих мерзких слов переплетались между собой, начертанные чьей–то резкой, но уверенной рукой.

Лори это явление сильно озадачило. Ведь тот, кто сделал такое, должно быть, был либо очень несчастен, либо охвачен жутким гневом. Однако в любом случае – что называется «не в себе». И он легонько потянул Джема за рукав.

– Пора нам уйти отсюда… – тонким голосом прошептал он.

Остолбеневший Джем кивнул. Кто же мог так разорить и загадить такую очаровательную древнюю могилу? Однако мысль о том, что их сейчас вполне могут застать возле нее и обвинить в содеянном тут безобразии, быстро привела его в чувства. Уже готовый вновь броситься бегом, он обернулся к Лори, но Лори смотрел на него как–то странно.

– Слушай, приятель, а ведь здесь пахнет вовсе не краской…

Лори, похоже, пребывал в состоянии транса, и Джем с каким–то странным ощущением ждал, что же он скажет дальше, – словно заранее это знал, но вовсе не хотел услышать.

– Здесь пахнет кровью.

Джем мгновенно понял, что Лори прав. Этот отвратительней, какой–то металлический запах – не что иное, как запах свежей крови; голубые стены часовенки расписаны кровью – кровью пополам с дерьмом.

Не сговариваясь, они дружно вновь бросились бежать, в поистине рекордное время достигли кладбищенской стены и оказались уже снаружи, напротив того самого пустыря, где Дед хранил свои проржавевшие сокровища.

Солнце было в зените, и обломки старых машин сверкали всеми цветами радуги, издавая привычный запах раскаленного металла и почти плавившейся на жаре резины; в траве неутомимо стрекотали кузнечики – уж им–то было совершенно все равно, что там творится в Джексонвилле. Легкий, пахнущий жасмином ветерок взлохматил мальчишкам волосы, попутно осушая струившийся по их лицам пот, и Джем облегченно вздохнул. У него было такое ощущение, словно он вырвался из какого–то кошмарного сна и вновь обрел привычный ему мир. Где–то лаяла собака, а с веранды, на которой Дед копался со своими радиоприемниками, смутно доносились обрывки какой–то мелодии.

Друзья молча отправились на задворки, где, собственно, и располагалось их стрельбище. Мишень – совсем уже проржавевшую железную фигуру ковбоя – Дед повесил на ветку смоковницы; со скрипом и лязгом она раскачивалась на ветру. Ковбой, на котором местами еще сохранилась красная и желтая краска, пристально смотрел на них безнадежно глупыми глазами, продырявленными сотнями пуль; он все еще потрясал зажатыми в обеих руках револьверами, а на лице его играла полная ненависти улыбка. То место, где находилось сердце, было обведено черным кружком. Джем направился к дому:

– Схожу за карабином.

Оставшись один, Лори показал язык жестяному ковбою, успокоенно вздохнул, оглядев залитые солнцем задворки, затем наклонился к клетке с кроликами. Толстая крольчиха с постоянно подрагивающим розовым носиком смотрела на него, стоя в окружении своих малышей. Ее белая шкурка казалась очень мягкой, и Лори захотелось погладить ее. Он протянул крольчихе травинку, та осторожно приняла ее у него из рук. Лори улыбнулся:

– Ну что, толстушка, все в полном порядке?

– Ненавижу тебя, мерзкий негр, – ответила окруженная малышами крольчиха, поднимая на Лори горящие злобой глаза.

Пораженный, мальчик отскочил подальше от клетки. Крольчиху он явно больше не интересовал: теперь она мягкой лапкой раздавала тумаки своему потомству. Лори потер себе затылок. Кролики вообще–то обычно не разговаривают – разве что в «Алисе в стране чудес». Да и там они не произносят подобных вещей: «Ненавижу тебя», да еще так злобно. Он обернулся, услышав, что возвращается Джереми с карабином и пулями. Джереми тоже склонился к клетке:

– Что, решил на досуге поболтать с Мэрилу? Привет, Мэрилу, все в порядке?

Лори хотел было оттащить его от клетки, однако ничего особенного не произошло. Мэрилу подставила сосочки своим малышам, в траве безмятежно стрекотали кузнечики, легкий ветерок осушал выступивший у него на лице пот. Он хотел было рассказать обо всем Джему, но тут же передумал. Даже Джем в такое поверить не сможет. Чтобы кролик вдруг принялся разговаривать – и конечно же только с ним, с Лори. Говорящий кролик. Кролик, исполненный ненависти. Он ощутил вдруг у себя в желудке какой–то тяжелый ком – признак тревоги. Да, стоит, пожалуй, сознаться хоть самому себе: эта четвероногая мамаша не на шутку напугала его.

Джем протянул другу карабин:

– Честь произвести первый выстрел предоставляется тебе!

Лори машинально приложил карабин к плечу. Ему было очень неприятно стоять спиной к Мэрилу, от этого все нервы у него собрались в комок. Он тщательно прицелился в болтавшуюся на ветке фигурку ковбоя, затем – в последний момент – резко развернулся, чтобы застать врасплох Мэрилу.

Крольчиха пристально смотрела на него своими красными глазами, расплывшись в улыбке, – так что стали видны ее длинные зубы, от которых исходила какая–то мерзкая вонь.

Не успев даже сообразить, что он такое делает, Лори выстрелил; пуля ударилась о решетку и отскочила в сторону, Мэрилу с крольчатами мигом устремились вглубь клетки, в ужасе сбившись там в кучу. Джем подскочил к Лори, быстро схватил карабин за ствол и пригнул его дулом к земле.

– Лори! Ты что – спятил?

Похоже, он сильно рассердился и совсем растерялся. Лори попытался было что–то сказать, но у него ничего не вышло. Ну как объяснить, что какому–то жалкому кролику удалось довести его до такого состояния? Внезапно он заплакал – навзрыд, захлебываясь слезами. Джем, бессильно опустив руки, смотрел на него в полном недоумении:

– Да что случилось, Лори?

Швырнув карабин на землю, Лори бросился бежать – заливаясь слезами и одновременно сгорая со стыда. Он бежал не разбирая дороги, прижав локти к бокам, а сердце у него в груди колотилось как бешеное. Так он бежал до самого дома; добежав до дверей, остановился, с трудом переводя дыхание. И только тогда вспомнил, что родители уехали, а у него нет ключей.

На цементной дорожке раздались чьи–то шаги. Это был Джем – он бежал следом за ним и теперь обливался потом. Джем молча замер в нескольких шагах от Лори. Тот уже не плакал; ему стало легче оттого, что он так долго бежал, – теперь уже его не мучил тот ужас, что охватил его возле клетки с кроликами. Он закрыл глаза и мысленно пообещал себе никогда больше не думать о Мэрилу. Ну разве что в том случае, если из нее сделают рагу.

Лори так и стоял, закрыв глаза. Джем не знал, что и делать. Внезапно у него возникло такое ощущение, будто кто–то за ним следит, и он резко поднял голову. Наверху, в окне второго этажа, метнулась какая–то тень – это он точно успел заметить. Очертания ее весьма основательно напоминали фигуру миссис Робсон. Значит, родители Лори ему солгали. На самом деле они были там, в доме, только вот Лори им почему–то сейчас совсем не нужен. Да, Лори оказался прав: что–то у них в семье не ладится. Наверняка из–за этого он и нервничает так сильно.

Джем подошел к другу. Лори раздраженно вытер глаза и шмыгнул носом. Нужно срочно придумать что–то способное разрядить обстановку, подумал Джем.

– Хочешь мороженого? – веселым тоном спросил он.

Лори изо всех сил пнул ногой валявшийся перед домом камешек, затем произнес:

– Конечно; почему бы и нет?

И они отправились в центр города, дружно притворяясь, будто с интересом обсуждают предстоящий баскетбольный матч.

А тем временем в окне второго этажа некая тень – пристально, с бесконечной тоской – смотрела в их удалявшиеся спины.

Биг Т. Бюргер с недовольным видом осматривал свою руку. Царапина, которую он получил прошлой ночью, горела и страшно чесалась. Рана вздулась, почернела и сильно загноилась. Намного сильнее, чем это бывает с обычными порезами. Слегка нажав пальцами на кожу возле раны, он ощутил острую боль. Похоже, заражение – и оно охватило уже все предплечье. Пальцы раненой руки двигались с большим трудом. Биг Бюргер решил, что, наверное, эту рану нанесли ему каким–то ржавым предметом. Нельзя было допустить, чтобы инфекция распространялась и дальше.

Он отправился в ванную, взял обычную безопасную бритву и методично сделал множество надрезов вдоль всей раны. Оттуда мгновенно брызнула черная, пополам с гноем, кровь и крупными каплями закапала в белую раковину умывальника, а Биг Бюргер, ни малейшего внимания не обращая на боль, с силой стал надавливать на края раны, наблюдая, как оттуда толчками вырывается гной. Когда наконец рана показалась ему достаточно чистой, он промыл руку холодной водой, затем пошевелил пальцами. Их почти полная неподвижность совершенно прошла, сменившись хорошей, четкой болью. Опухоль с руки, похоже, спала, рана выглядела красной и чистой. Одной рукой он отвинтил пробку флакона с девяностоградусным спиртом, который хранил в своей аптечке, и решительным движением вылил на рану почти половину его содержимого – от острой боли закрыв глаза. От выпачканной гноем и черной кровью раковины исходил довольно мерзкий запах. Биг Т. Бюргер до отказа открыл кран – мощная струя холодной воды быстро промыла раковину, и мерзкий запах исчез. Ну вот – дело сделано.

Он перевязал руку чистым бинтом, вернулся в гостиную и, решив прогуляться, дабы узнать, все ли в порядке в городе, натянул на седую голову старую зеленую каскетку.

6

Когда Биг Т. Бюргер ввалился в комиссариат, Уилкокс старательно заглатывал залитый студенистым соусом бутерброд, запивая его холодным пивом. Негромко бормотало радио – что–то очень сердитое по поводу столкновений манифестантов с силами порядка в пригороде Фармингтона. Слышно было, как шипят «коктейли Молотова». С грацией танка распахнув дверь, Биг Т., подбоченившись, навис над Уилкоксом и громоподобным сержантским голосом перекрыл звуки радио:

– В городе что–то не так, шеф?

– Не понимаю, о чем ты, – опасливо вгрызаясь в кусок похожего на резину цыпленка, ответил Уилкокс.

– Я видел Мидли. Еще два убийства?

– У Мидли язык как помело. Хочешь кофе?

– Я хочу знать, что происходит.

Уилкокс вздохнул, разглядывая остатки выращенного на гормонах цыпленка под ломтиком помидора. Нет на свете людей упрямее отставных сержантов морской пехоты. Не иначе как их производят путем скрещивания с бульдогами. Он швырнул остатки сандвича в мусорную корзинку.

– Мы по уши в дерьме, Биг Т. Завтра явятся федеральные агенты.

Биг Т. едва не сплюнул на пол, но вовремя вспомнил, что он в полицейском участке.

– Черт возьми, шеф, мы и сами сумели бы справиться!

– Тебе семьдесят пять, Биг Т. , ты заштопан со всех сторон, меня тяготят мои сорок восемь и двадцать кило лишнего веса, а Бойлз в жизни ни в кого не стрелял. И ты считаешь, что мы – серьезная сила против этих психов? Пива хочешь?

Никак не отреагировав на это предложение, Биг Т. упрямо гнул свое:

– С чего вы взяли, что их много?

– Три убийства за тридцать шесть часов. В одиночку так не напакостишь. Их по меньшей мере двое.

Биг Т. Бюргер вздохнул:

– Я очень любил Верну. Забавная она была. Славная девчонка.

Он замолк, увидев, что входит Бойлз. Тот механическим движением поприветствовал его, потом откашлялся:

– Что будем делать вечером, шеф?

– Не стоит сеять панику. Мне бы не хотелось, чтобы какой–нибудь нервный гражданин пальнул в соседа по лестничной площадке, вышедшего прогулять свою псину. Ты поедешь на одной машине, Мидли – на другой. Патрулируйте всю ночь. Попроси Бена помочь вам. Я буду сидеть здесь.

– А Чарли Хоумер? – спросил Биг Т. – Как быть с ним?

– Пусть и дальше балдеет. С Флинном я договорился: на нем висит взыскание за превышение скорости. Мы его снимем. Я хочу, чтобы все это осталось между нами до приезда фэбээровцев, о'кей? Так что скажи Мидли – пусть он этот штраф снимет, снизит до минимума, изорвет на мелкие кусочки – словом, пусть закроет это дело, если дорожит мундиром.

– Сокорро хотел знать, что происходит, а парни из больницы сразу же все разболтают.

– Черт возьми, Стивен, достать ты меня решил, что ли? Наговори Сокорро чего угодно, свали все на несуществующих юнцов–мотоциклистов, лишь бы выиграть время. Здешняя деревенщина вооружена до зубов, и малейшая паника запросто перерастет в гражданскую войну, сечешь? Прижать к ногтю ту сволочь – или сволочей, натворивших все это, мы сможем только в том случае, если удастся сохранить порядок в городе.

– Шеф, если нужно, я могу покружить по городу на своем грузовичке, – предложил Биг Т.

Уилкокс улыбнулся – улыбка получилась усталой.

– Спасибо, Биг Т. Но выходить из машины запрещаю категорически. Ни под каким видом.

Биг Т. Бюргер порывисто пожал ему руку. Дело понемножку налаживалось. Он быстро ушел, спеша привести в порядок свой арсенал.

Уилкокс подавил отрыжку. Цыпленок, мерзость инкубаторская. Вот уже два дня ему кусок в горло не идет. Нервы, тревога. Причиной тому, конечно, эти психи, разгуливающие на свободе, но ведь дело не только в них. Он словно бы ждал чего–то; да, ждал – но чего? Уилкокс взял шляпу и направился к двери:

– Если меня будут спрашивать, я у Леонарда.

Бойлз кивнул, подождал, пока дверь закроется, и вытащил свою трубу. Накануне ему показалось, что один из пистонов плохо ходит.

Медленно, в каком–то всеобщем отупении, день катился к вечеру. Было душно – в такую жаркую влажную погоду обычно хочется хорошей грозы. Воздух дрожал над шоссе, творя миражи.

Голышом растянувшись на кровати, Френки изнывала от жары. Листала кинематографический иллюстрированный журнал, размышляя о том, явится ли вовремя этот недотепа Дак, чтобы отвести ее в кино. Боже, до чего этот парень красив! И такой странный… Впрочем, все они тут странные в этом захолустье. Если бы она не боялась Эдди, уехала бы тотчас же. Но ведь что–то ей здесь не нравится. Атмосфера какая–то давящая. Зловещая. Дело совсем не в Эдди. Лето здесь будто пропахло падалью…

Она замерла, так и не перевернув до конца страницу. Странно, такое ощущение, будто в голове прозвучал чей–то голос. Никогда тебе отсюда не уехать. Она глубоко вздохнула и перевернула страницу. Вспомни. На какую–то долю секунды пальцы судорожно впились в журнальный лист. Это еще что за штучки? Теперь она от слуховых галлюцинаций будет кайф ловить? Черт, покруче, чем от героина, что давал ей Эдди! Твердо решив прогнать черные мысли, она бросилась в ванную и встала под душ, до предела отвернув кран с холодной водой. И речи быть не должно о том, чтобы так распускаться. Берегись, Меланхоличный Дак!

Когда Уилкокс пришел к Леонарду, Джем и Лори были уже там. Усевшись на землю под верандой, спинами прислонившись к стене комнаты Джема, они листали старые комиксы. На другом конце веранды Леонард за импровизированным длинным столом заканчивал покрывать лаком корпус приемника 1918 года выпуска – из красного дерева.

– Ну, что нового? – не поднимая головы от работы, спросил он.

– Верна Хоумер и Дуглас Арройо… их нашли за старой ригой, – коротко ответил Уилкокс, покосившись в сторону ребятишек, – те, казалось, с головой ушли в чтение.

– И в результате?

– И в результате я вызвал федеральных агентов. Отвратительное дело, ты и представить себе не можешь, насколько отвратительное.

Микроскопическое количество лака пыталось подтечь – Леонард подхватил его кончиком кисти.

– Что вы имеете?

– Ровным счетом ничего. По–моему, здорово смахивает на работу накачавшихся ЛСД оригиналов – в духе Чарли Мэнсона с его бандой.

– Разве такие штуки все еще в моде? – как всегда спокойно спросил Дед.

Уилкокс безрадостно усмехнулся:

– По статистике, наркоманы совершают в среднем одно убийство в час. Нет, из моды это еще не вышло. Так или иначе, но я не представляю, кто, кроме накачавшихся наркотиками парней, мог бы натворить такое; это невообразимо, Лен, – все вокруг… Бедная малышка Верна, если я поймаю этих негодяев…

Леонард выпрямился.

– Собираешься ввести комендантский час?

– Нет, я не хочу никого тревожить. Мы не стали разглашать происшедшее. Чарли напичкали снотворным, а о Дуге и беспокоиться некому. Парни, которые это натворили, сейчас, должно быть, укрылись где–нибудь в сьерре. Всю ночь мы будем патрулировать. Льюис считает, что они, возможно, некрофилы или что–то в этом роде, какая–нибудь секта идиотов… На телах обнаружили кое–что от какого–то трупа.

– Какого–то другого трупа? – спросил Леонард; глаза у него заблестели.

– Именно. Похоже, убийцы таскают с собой куски трупов. Зачем – черта с два тут что поймешь.

Джем и Лори одновременно перевернули очередную страницу с иллюстрациями. Картинки в журналах, казалось, совсем их заворожили. Может, они вообще не заметили, что пришел Уилкокс?

«Удивительно, до чего же все–таки мальчишки способны отрешиться от внешнего мира», – подумал Уилкокс, вытирая пот на затылке. Леонард, положив кисть, прищурился и внимательно посмотрел на него:

– Налить тебе пива?

– Не откажусь…

Оба пошли на кухню, хлопнула дверца холодильника. Лори повернулся к Джему, они переглянулись.

– Скоро фэбээровцы приедут… – прошептал Джем. Это было даже лучше, чем какое–нибудь кино, – это было взаправду.

Послышались шаги мужчин – они возвращались на веранду; Лори поспешно перевернул страницу своей «Вампиреллы». Ему не терпелось посоветоваться с Джимми, вывести числа всех событий дня. Что бы там Джем ни говорил, Джимми все–таки неплохой советчик.

– Ладно, мне пора, спасибо за пиво, – резко сказал Уилкокс; он был явно озабочен.

– Не за что. Ты знаешь, что в любое время можешь сюда зайти.

– Ну да. Уэс и Эмма звонили, хотели узнать, когда можно будет похоронить девочку.

– И что?

– Я сказал, что сначала нужно закончить обследование. Было слышно, как Эмма изо всех сил старалась не разреветься. Господи, она ведь говорила о своей девчонке, Леонард, – о своей убитой девчонке, которую Льюис разделал в морге на кусочки.

– А как он поступил с мозгом?

– Что? Понятия не имею, с чего ты вдруг? Коллекцию, что ли, собираешь?

– Нет, просто подумал о том, разрушает ли он мозг, только и всего.

– Спроси у него самого. Ладно, я пошел.

После того как Уилкокс ушел, мальчики долго сидели и тихонько что–то обсуждали. Потом внезапно перед ними возник Дед – стоял, уперев руки в бока.

– Уже поздно; Лори, тебе пора домой.

Джем вскочил:

– Я провожу его немножко.

– Хорошо, только нигде не задерживайся.

Когда они вышли, было еще светло, но теперь казалось, что сумерки сгущаются с каждой секундой. Город скрыли тучи – черные снизу. Джем и Лори быстро шли вдоль кладбищенской ограды.

– Сейчас дождь пойдет, – быстро произнес Джем.

Ничего не сказав об этом вслух, они решили сделать большой крюк, чтобы не пробираться меж могил, срезая путь.

Лори пошел быстрее. Родители, должно быть, ждут его. Вот лицемеры! Сколько бы они его ни целовали, он все равно прекрасно понимал, что все это – фальшь. Ничего он им не расскажет про Верну и Дуга, не дождутся! Неудивительно, что отец хочет развестись: мать день ото дня опускается все сильнее, красится невесть как, болтает невесть что – на ногах уже почти не держится. Лори с тревогой размышлял о том, догадывается ли Джем, что мать пьет. Их семья была одной из немногих прижившихся в этих краях черных семей, и он очень дорожил ее репутацией.

Небо рассекла беззвучная молния, молочно–белая вспышка осветила дорогу. На вершине кладбищенской стены, метрах в двадцати сзади, шевельнулась какая–то тень. И прежде, чем дети успели заметить ее, исчезла с каким–то хрустальным звоном.

Лори не мог заставить себя не думать о Поле Мартине, лежащем в гробу по ту сторону этой проклятой белой стены.

Пол Мартин был злюкой. Лори прекрасно помнил его сверлящий взгляд, насмешливый голос, не забыл, как жестоко тот раздирал на части насекомых. Может, за эту злобу Бог его и покарал? Взял да и направил на него светящийся космической энергией перст, и вся семья Мартинов понеслась прямиком на кладбищенскую стену? Лори раз и навсегда решил, что нет никаких оснований полагать, будто Бог – седой старик с белой бородой. И представлял его излучающим звездный свет металлоидным гигантом.

С головой уйдя в эти размышления, Лори споткнулся о пустую банку из–под пива, что заставило его поднять голову: Станция обслуживания была закрыта, неоновая вывеска погашена. Обычно Дак редко закрывал раньше девяти–десяти вечера. Он жил один, в маленькой комнате над гаражом. Родственников у него не было – подкидыш, до совершеннолетия он жил в чужих семьях.

Старый Хосе Альфонсо, его последний приемный отец, научил его своему ремеслу механика, а потом умер, завещав гараж Даку.

Вторая молния расколола ночь пополам – совершенно беззвучно. Лори прибавил шагу. Джем, засунув руки в карманы, – шагал впереди. На пустынной улице шаги детей звучали гулко. Луна спряталась за тучами. Вереница огромных машин, обычно сновавших по шоссе в Мексику и обратно, внезапно исчезла – черная лента дороги сверкала, будто змеиная шкура. Вдруг где–то позади раздался свист – три ноты.

Джем обернулся:

– Ты свистел?

– Нет, это сзади.

Сзади не было никого. Свист раздался опять – слева, по ту сторону стены, на кладбище. Первые такты какой–то песенки – Лори узнал ее сразу.

– «Джингл Белл»! Там кто–то насвистывает «Джингл Белл»…

– Ну и что, это не запрещается, – хладнокровно заметил Джем и пошел еще быстрее.

Внезапно на пути у него возникла какая–то фигура – испуганно вскрикнув, он оттолкнул ее.

– Смотри, куда идешь, мальчик! – проворчала морщинистая рожа Томми Уэйтса, кладбищенского сторожа.

Старый Томми спокойно закрыл ворота и удалился, насвистывая. Жизнерадостный ритм «Джингл Белл» растаял во тьме вместе с ним.

Лори заметил, что у него бешено бьется сердце. Он сглотнул и двинулся вперед, следуя по пятам за Джемом. Сзади, шагах в десяти, ловко балансируя на гребне кладбищенской стены, бежало нечто – темное и быстрое. Джем обернулся так резко, что Лори налетел на него.

– Лори, тебе не кажется, что здесь воняет?

– Неподалеку свалка… когда дует ветер…

– Именно: ветер; по–твоему, это не странно?

– Ветер?

– Он дует, но листья на деревьях не шевелятся, – с вымученной улыбкой закончил свою мысль Джем.

Лори огляделся. Ветер принес какой–то едкий запах, он пробегает по волосам, словно быстрая рука, но ни один листик на деревьях не шевелится. «Джингл Белл»…

Дети разом обернулись. Кто же свистел? Их осветила вспышка молнии, прогремел гром. Нечто распласталось на стене – торчащие из нее острые бутылочные осколки ему нипочем. Неведома ему боль. Телесная боль. Меж растрескавшихся губ свистит ветер – нечто с трудом сдерживает смех. Оно исходит уже слюной при мысли о вкусной плоти мальчиков – и тут появляются незваные гости.

Поймав мальчиков в лучи света, патрульная машина Бойлза развернулась на шоссе, фары осветили белую стену чуть ниже того места, где затаилось нечто. Бойлз затормозил, высунул голову в окошко:

– И куда же вы направляетесь?

– Я провожаю Лори домой, мистер…

– Садитесь, я отвезу вас, дождь собирается…

– Спасибо, мистер!

Вот это да. Не так уж часто офицеры полиции предлагают подвезти тебя на полицейской тачке. Джем и Лори не сводили глаз с приборной доски, усеянной светящимися кнопочками, с прикрепленного рядом радиотелефона – он тихонько стрекотал.

Нечто на стене присвистнуло от злости. Заскрежетало зубами – точно пила. Очень хорошо заточенная пила.

Широко улыбаясь, отец Лори открыл дверь:

– Ну что, детки, вдоволь повеселились?

Заметив полицейскую машину, осекся.

Бойлз высунулся наружу:

– Гроза собирается нешуточная, вот я и решил их подбросить.

– Очень любезно с вашей стороны. Входи, Лори. Джем, я провожу тебя домой…

– Не стоит, я отвезу его, – резко ответил Бойлз: он явно торопился. – Садись, Джем, поехали.

Джем распрощался и вернулся в машину – полицейский автомобиль быстро скрылся из глаз. Как раз в тот момент, когда мистер Робсон закрывал дверь, хлынул дождь – с грохотом водопада потоки теплой воды обрушились на раскаленную землю.

Лори медленно поднимался по лестнице, все еще ощущая в носу тот зловонный запах. «Джингл Белл». Это не мог быть Томми Уэйтс. Хватит об этом. Не оборачиваясь, он спросил:

– А мама где?

– Спит, она устала. Похоже, подхватила грипп, – ответил стоявший сзади отец, и Лори не увидел странного выражения, исказившего его обычно любезное лицо.

Наверху, в комнате, ждал Джимми – надежный, послушный, не подвластный никаким настроениям. Лори включил его и, наморщив лоб, не обращая внимания на струившиеся по стеклам потоки воды и раскаты грома над городом, с головой ушел в расчеты. На какую–то секунду ему показалось, что на экране вырисовывается что–то с длинными ушами и большими зубами, но это был всего лишь оптический эффект. Никогда больше он и вспоминать не станет о Мэрилу. Никогда.

Под проливным дождем Бойлз доставил Джема домой. Дед Леонард смотрел на них с веранды – высокая фигура в ореоле седых волос: в свете лампы они были похожи на нимб. Шумел дождь, крупные капли, словно снаряды, били в землю; в воздухе стоял свежий запах травы. Дед взмахом руки поблагодарил Бойлза и вернулся на кухню. Джем взбежал по лестнице; вода затекала за шиворот, и это было смешно; он не заметил, что в темной луже под окном шевелится кучка белых червяков.

Льюис потоптался на пороге. Он долго оттягивал момент возвращения домой, но так устал… Наконец решился – со всей осторожностью. Быстро огляделся, готовый в любую секунду заорать, но в доме, похоже, все было спокойно. Оставалось лишь набраться храбрости и войти в спальню. Довольно долго он стоял под дверью, затем решительно вошел. Ковер на полу был усыпан осколками стекла. Как следует отдышавшись, он осторожно, кончиками пальцев, приподнял простыню. Ничего на ней не было – чистая белая простыня. Но здесь он уже не мог чувствовать себя в безопасности. Льюис решил уйти на ночь в комнату для гостей; погасил свет и вышел, заперев спальню на ключ. Завтра он встретится с Джоном Вонгом. Мысль об этом почему–то казалась утешительной. А пока – спать… Он открыл пузырек со снотворным, выпил две таблетки. Иначе всю ночь будет глаз не сомкнуть. Слишком страшно.

Уилкокс выключил радио, разразившееся децибеллами тяжелого рока вперемежку со сводками «горячих» новостей, – Лу Гэррон, явно перевозбудившись, орал во всю глотку. Воцарилась гнетущая тишина. Бойлз, Бен, Мидли и Биг Т. Бюргер каждые полчаса регулярно выходили на связь. Пока все тихо. Возможно, убийцы смотали удочки и уже в Мексике. Он взглянул на часы: два ночи. Плеснул себе кофе. Зажужжал коммутатор. Со стаканом в руке он поспешно нажал кнопку:

– Уилкокс на связи.

– Хочешь, пососу тебе, дорогой? – очень отчетливо произнес тонкий голосок Бена.

Уилкокс от неожиданности подскочил, пролив кофе себе на рубашку. Не веря своим ушам, прошептал:

– Бен?

– Или ты, толстячок, предпочитаешь, чтобы я всунул тебе кое–куда?

Это что – шутка? Но Бен – и такие шутки?!

Послышалось невероятно пронзительное хихиканье, потом голос Бена – на сей раз умоляющий и словно бы исказившийся от боли:

— Помогите! О Господи, помогите же!

И – тотчас – насмешливо:

– Ты просто в восторг придешь, вот увидишь…

Из динамика раздался душераздирающий вой, потом связь прервалась.

– Господи… – пробормотал Уилкокс, дрожащей рукой нажимая кнопку вызова.

Это не шутка. Только что произошло что–то ужасное. Он ощущал горячий кофе на груди, слышал шум вентилятора, но будто во сне. Бен. Нет, невозможно, чтобы Бен Картер оказался способен на… подобные вещи. Внезапно раздался голос Бойлза – очень четкий на фоне джаза:

– Агент Бойлз. Слушаю.

– Слушай внимательно, Бойлз: я хочу, чтобы ты немедленно отыскал Бена, но к его машине не подходи, слышишь, – найдешь его, свяжешься со мной и жди; если хоть что–то шевельнется – стреляй. Я пошлю к тебе Мидли и Бига Т.

– Что–то случилось?

– Похоже, так.

Уилкокс отключил связь, застегнул тяжелую кожаную портупею. Увесистый «смит и вессон» касалея бедра, вселяя уверенность. Уилкокс связался с остальными патрульными машинами:

– Все подразделения вызываю на связь, все подразделения…

– Мидли слушает, – возвестил веселый низкий голос. Никаких сомнений – это Мидли.

– Свяжись с Бойлзом и следуй его указаниям.

– Есть, шеф, хорошо, еду.

– А мне что делать? – раздался твердый голос Бига Т.

– То же самое. Ни под каким видом не выходите из машин.

Старый вояка не задал ни единого вопроса. Вызвать Бена Уилкокс не решился. Не хватало еще опять услышать тот приторный голосок. Бедняга Бен – чтобы он, да нес такие гнусности – просто ужас какой–то, – признался себе Уилкокс, нервно потирая кофейное пятно на рубашке.

Зуммер. Уилкокс поспешно нажал кнопку. На связь вышел Бойлз:

– Я засек его тачку. На стоянке возле супермаркета. Фары погашены. Никаких признаков жизни, шеф. За рулем, похоже, никого – страшно хочется пойти взглянуть.

– Сиди и не рыпайся! – рявкнул Уилкокс. – Сейчас приеду.

Дождь прекратился, но молнии одна за другой с треском рвали небо. Уилкокс на всей скорости несся по пустынным улицам, то и дело пытаясь вызвать Бена, но тот не отвечал. Вдруг он резко затормозил. В кустах парка что–то шевельнулось. Положив руку на револьвер, он опустил стекло:

– Эй там, выходите!

В ответ резко отозвался хриплый насмешливый голос:

– Не стреляйте, сдаемся!

Из парка вынырнула парочка: потрясающая девчонка, а с ней – Тупица Дак. Уилкокс машинально отметил, что волосы у парня приглажены, а узел галстука безупречен. Дак в белой рубашке и галстуке в такую жару! Наверное, при иных обстоятельствах он бы от души улыбнулся. Мокрое платье девчонки прилипло к телу, подчеркивая роскошные формы. Но сейчас он лишь резко заметил:

– Не стоит бродить по городу нынче ночью, о'кей?

– Ясно, генерал, топаем домой, – быстро ответила девчонка, взяв Дака под руку.

Они неспешно удалились. Уилкокс покачал головой и дал газу. Нет у него возможности снабжать эскортом каждого прохожего.

Стоянка тонула во тьме – один–единственный галоидный фонарь отбрасывал на нее кружок голубоватого света. Под фонарем стояли три машины. Два черно–белых полицейских автомобиля и старый пикап. Бойлз, Мидли и Биг Т. Чуть дальше, во мраке – машина, на которой уехал Бен.

Биг Т. стоял возле своей машины – в левой руке карабин, указательный палец правой – на спусковом крючке. Замер, прислушиваясь. Уилкокс припарковался рядом с ним – дуло винчестера сразу же поймало на мушку его лицо, затем опустилось.

– Ну что?

– Ничего. В машине, похоже, пусто. Разве что он лежит на сиденье…

– Может, ему плохо стало, – предположил Мидли.

«Дьявольски плохо, – подумал Уилкокс – тот жуткий крик ему никогда теперь не забыть. – Хуже, наверное, не бывает… »

– Пойдем глянем. Бойлз, Мидли, прикройте нас.

Бойлз включил фары до максимума. Снова хлынул теплый дождь; патрульная машина – пустая и мокрая – блестела. Уилкокс двинулся вперед. Он обходил машину справа, Биг Т. – слева, чуть–чуть отставая. Дождь лил за ворот, стекал по лбу, смешиваясь с потом. Уилкокс боялся того, что он может увидеть в машине. Да, он – Герби Уилкокс, сам черт ему не брат – струхнул не на шутку. Те мерзости, да еще произнесенные сладким голоском Бена, нагнали на него страху куда больше, чем армада каких–нибудь сдвинутых по фазе «Адских Ангелов». Приплясывающая в глазах патрульная машина все ближе и ближе. Он отметил, что стекло со стороны водителя опущено. Спазм в желудке. Почему же Бен опустил стекло? Уилкокс застыл, наступив на что–то мягкое. Медленно приподняв ногу, глянул: здоровенный таракан. Решительно растер башмаком уже раздавленную тварь и двинулся дальше; Биг Т. следовал за ним. Их шаги гулко звучали на цементном покрытии.

Метра за два до машины Уилкокс остановился. Здесь вихрем кружился ветер, насыщенный запахом падали. Пару шагов назад никакого ветра не было и в помине – лишь частый липкий дождь, а теперь ветер сек по лицу. Уилкокс отступил на шаг: полная тишь. Шаг вперед – зловонный порыв ветра ударил в лицо. Он обернулся к застывшему на месте Бигу Т.

– Воняет, шеф, – коротко заметил старик, наводя оружие на безжизненно замершую машину.

Уилкокс почувствовал, как пот струится по пояснице, сбегает по бедрам. Запах был страшно поганый – помесь бойни с нечистотами; смрад пробегал по лицу, скользил по коже, щекотал за уши, трепал волосы, легонько касался губ. Уилкокс вытащил револьвер из кобуры. И тогда машина принялась раскачиваться.

Она качалась, переваливаясь с боку на бок под дождем так, словно внутри какая–то парочка занималась любовью. Или прыгал разыгравшийся ребенок. Или невесть что издевалось над ним. Раздался смешок – короткий, серебристый. Уилкокс направил револьвер на бак с горючим, палец на спусковом крючке напрягся, потом расслабился. Не мог он взорвать машину – вдруг там внутри Бен, да еще живой. Он позвал:

– Бен! Бен, ты здесь?

Машина замерла. Ветер стих – так же внезапно, как и поднялся. Запах усилился.

– Бен!

И тут в ночи раздался высокий голос Бена, в нем звучало неподдельное веселье:

– Они отгрызли мне яйца, шеф; мы тут так развлеклись – вам и не снилось…

Раздался выстрел, Уилкокс вздрогнул. Стрелял Биг Т. – прямо в резервуар. Потек бензин. Биг Т. выстрелил еще раз – вдребезги разлетелось заднее стекло, за ним – переднее. Биг Т. левой рукой полез в карман своей военной куртки, вытащил оттуда зажигалку – старенькую помятую «зиппо» – и щелкнул ею, по–прежнему держа машину под прицелом.

– Плохо себя ведешь, зайчик мой, – захныкал голос Бена. – Мне придется сделать тебе очень больно, – проговорил он, уже давясь от смеха…

– Получай, засранец! – рявкнул Биг Т., поджигая лужу бензина.

Уилкокс отскочил на несколько шагов и бросился на землю, прикрыв голову руками. Невзирая на дождь, пламя побежало по земле, достигло бака с горючим, с оглушительным звуком взлетел в небо огненный столб. Патрульная машина взорвалась. Заплясало мощное сине–красное пламя, из разбитых окон выскакивали огненные языки.

Уилкокс поднялся – с неприятным чувством, будто играет в каком–то фильме, не зная роли. Взрывной волной его тряхнуло, засыпало осколками стекла и кусками раскаленного металла. К нему спешили Бойлз и Мидли.

– Вы что, совсем спятили, – прорычал Мидли в адрес Бига Т. , молча созерцавшего пожар, – вы же Бена взорвали!

– Это был не Бен, – не глядя на Мидли, молвил Уилкокс. – Не знаю, что это было такое, но во всяком случае не Бен.

Мидли уставился на него, открыл рот, потом закрыл. Бойлз застыл в растерянности. Вдали послышалась сирена пожарной машины. «Должно быть, кто–то из жителей соседних домов вызвал пожарных», – краешком сознания отметил Уилкокс, не сводя глаз с пылающей машины.

Ничто не пыталось выпрыгнуть из огня, никто не выл от боли. Смрадный запах исчез. Уилкокс с наслаждением вдыхал аромат дождя. Промокшие, они безвольно стояли, уставившись на огонь. Пронзительные вопли сирены постепенно приближались. Мокрая от дождя красная пожарная машина с визгом затормозила. Капитан – в каске и сапогах – крикнул, сложив руки рупором:

– Что происходит?

Уилкокс обернулся:

– Машина загорелась, в ней никого не было, так что ничего страшного.

Капитан вроде бы успокоился. Его подчиненные тем временем начали поливать машину из шлангов. Явно заинтригованный таким сборищем фараонов возле какой–то горящей тачки, капитан подошел поближе. Почерневший корпус машины дымился под мощными струями воды.

– Что тут случилось?

– Группа подгулявших юнцов попыталась развлечься… – с ходу сочинил Уилкокс.

«Было бы с чего корчить такую похоронную морду», – возвращаясь назад, подумал капитан.

Уилкокс повернулся к остальным:

– Мидли, Бойлз, отправляйтесь патрулировать, я не хочу лишний раз рисковать. И не опускайте стекол.

– Шеф, но мы ведь от жары подыхаем, – возразил Мидли.

– Лучше подыхать от жары, чем просто подохнуть, тебе не кажется?

Оба поспешно ушли. Биг Т. и Уилкокс стояли бок о бок, глядя на затухающий пожар. Уилкокс с ужасом ждал момента, когда пожарные подойдут поближе и заглянут внутрь. Железо раскалилось докрасна. Вдруг из кабины пожарной машины выскочил капитан:

– В ферму Миксов угодила молния! Нужно ехать немедленно! С этой тачкой порядок, шеф, – она в конце концов сама погаснет.

– Чертовски везет некоторым, – тихонько пробормотал Биг Т., учитывая, что неизвестно еще, что там внутри…

Пожарные торопливо собирали свою технику. Дождь прекратился, гроза откатилась вдаль. Металлическая обшивка дымилась, потрескивая. Пожарная машина отъехала на полной скорости. Уилкокс и Биг Т. переглянулись и вместе подошли к обгоревшему каркасу.

Обуглившееся тело Бена – лицо было вполне узнаваемым – лежало на заднем сиденье. Наручниками его приковали за руки и за ноги к ручкам на дверцах. А на уровне пояса разрезали надвое. Между половинками трупа было расстояние по меньшей мере в добрых десять сантиметров. Верхняя часть распластана на сиденье, а пальцы ног задраны к потолку. Уилкокс ощутил, как у него судорожно сжались руки в карманах. За несколько секунд до взрыва они слышали голос Бена. Куда исчез тот, кто его убил? А если Бен был уже мертв, то как он мог разговаривать?

– Я рад, что это сгорело, – перекрестившись, произнес Биг Т.

Уилкокс подошел к своему пикапу, вынул оттуда одеяло и накрыл труп.

– Найди машину техпомощи, эту тачку мы заберем с собой.

Биг Т., похоже, колебался. Уилкокс похлопал по револьверу:

– Не беспокойся, я за себя постою.

Но против кого? Против типа, способного голыми руками разорвать надвое здоровенного парня? Уилкокс услышал, как рванула с места машина Бига Т. Скоро начнет светать. Хорошенький же предстоит денек. А ведь и трех дней не прошло, как начался этот ад.

7

Останки автомобиля Бена покоились на задворках полицейского участка посреди огороженной площадки, обычно служившей стоянкой для машин. Стиснув зубы, Уилкокс и Биг Т. перепилили наручники и перенесли в морг два почерневших куска, некогда являвших собой тело Бена. Накануне вечером Льюис предупредил Уилкокса, что в первой половине дня он будет отсутствовать по состоянию здоровья. Поэтому пришлось иметь дело со Стэном, его ассистентом, высоким тощим рыжим парнем, – разбуженный телефонным звонком, он пребывал отнюдь не в самом лучшем расположении духа. Разрубленный надвое обгорелый труп вряд ли мог поправить ему настроение. Не переставая ворчать, Стэн сунул покойника в один из отсеков холодильника, оставив его там дожидаться Льюиса.

После этого Уилкокс всех отправил отдыхать. Усевшись за стол, поставив перед собой почти нетронутый стаканчик кофе, он скреб небритые щеки и размышлял. На ясном небе разгоралось утро. Уилкокс взглянул на часы: семь. В бассейнах уже плескалась ребятня – слышны были радостные вопли. Город, не сознававший того, что в нем творится, оживал. Там, в жизнерадостной вселенной начинавшегося лета, поднимались железные шторы магазинов, пускали парок кофеварки, хлопали дверцы машин, развевались пижамы и сотни страдающих ацидозом домохозяек, наливая витаминизированное молоко в кукурузные хлопья, кричали: «Завтрак на столе, дорогой!»

Ушедший в раздумья шериф даже не слышал, как с приглушенным звуком упала под дверь газета. Впервые в жизни Герби Уилкокс чувствовал себя совершенно растерявшимся.

Джем вздрогнул и проснулся. Ему снилось, что за ним гонится черное блестящее существо с острыми, как у крокодила, зубами – помесь гигантского таракана с акулой, обдававшая его зловонным дыханием. Мокрый от пота, опутанный простынями, он сел на кровати. Было уже светло. Несколько секунд он, тяжело дыша, так и сидел, потом лег и попытался опять заснуть. Снаружи доносился какой–то шепот. Он прислушался: голос Деда. Неужели Дед в семь утра разговаривает сам с собой? Или что–то случилось? Джем бесшумно сполз с кровати, подкрался к перегородке и прижал ухо к доскам.

– Я ничем не могу помочь вам… – тихо, но твердо произнес Дед.

В ответ – ни слова. Лишь какой–то сдавленный звук, словно кто–то пытался подавить рыдания.

– Вам пора уйти, – продолжал Дед.

– Я хочу жить! – перебил его голос миссис Робсон; она, как всегда, еле ворочала языком.

У Джема аж дыхание перехватило. Он едва не бросился к окну, но вовремя удержался. Судя по звукам, они, должно быть, стоят возле кроличьей клетки, и стоит ему только высунуть нос, как его засекут. Снова послышался сдавленный всхлип, потом Дед еще что–то сказал – слишком тихо, чтобы Джем смог разобрать. И больше ничего. Миссис Робсон, если, конечно, это была действительно она, ушла. Тяжелые шаги раздались в соседней комнате, скрипнули пружины – Дед лег в постель. Ошеломленный Джем растянулся на кровати, заложив руки за голову. Дед и миссис Робсон! В семь утра! Может, ее прохватил какой–нибудь этот гадский рак? А Дед – что–то вроде целителя? Размышляя, прикидывая так и этак, Джем уснул – беспокойным сном, в который вклинивались разные кошмары.

На ватных ногах Льюис вошел в кабинет доктора Вонга. Минут двадцать ему пришлось ждать в роскошной приемной под равнодушным взглядом аккуратно одетой, безупречно подкрашенной секретарши. Очевидно, практика Джона Вонга процветала. Льюис пересек толстый бежевый ковер и упал в гостеприимные объятия удобного кожаного кресла. Вонг сидел за большим письменным столом с инкрустированной поверхностью, на котором не было ничего, кроме блокнота, ручки с золотым пером и терминала компьютера. Когда Льюис вошел, доктор встал, обогнул стол и подошел пожать ему руку.

– Рад видеть вас, Льюис. Чем обязан?

Льюис посмотрел на восточное – словно точеное – здоровое лицо Вонга, встретившего его любезной улыбкой, и вздохнул:

– Я чувствую жуткую слабость. Позапрошлой ночью мне было плохо: вследствие галлюцинации я на несколько часов потерял сознание…

– Галлюцинации?

Льюис принялся рассказывать о трагических событиях той ночи. Вонг почти не прерывал его – лишь попросил уточнить некоторые моменты: размер тараканов, ощущения Льюиса и подробности пробуждения в результате вмешательства Уилкокса. Лицо его стало непроницаемым – перед Льюисом уже сидел бесстрастный профессионал.

– Полагаю, это серьезно, – бесцветным голосом, словно школьник сложив руки на коленях, закончил Льюис.

– Это мы еще посмотрим; разденьтесь, пожалуйста.

Льюис потащился к смотровому столу, и Вонгу пришлось помочь ему туда взобраться. Ему хотелось только одного – спать. Спать, спать и спать. Он закрыл глаза.

Когда он их открыл, Вонг склонился над ним с озабоченным видом, что, впрочем, тут же попытался развеять, заговорив жизнерадостным тоном:

– Прекрасно, прекрасно – сделаем парочку подробных анализов и посмотрим, как все это можно уладить.

Льюис сел.

– Но что–то ведь не так, правда? – Вонг мыл руки – над восхитительной фарфоровой раковиной начала века.

– Вы истощены до крайности, и лучше будет, если мы сделаем все необходимые анализы… на всякий случай, – проговорил он не оборачиваясь.

– Вонг, не лгите мне, я ведь и сам – врач.

Прежде чем ответить, Вонг тщательно вытер ухоженные руки ослепительно белым полотенцем.

– Я крайне огорчен, Льюис, но…

– Сколько мне осталось жить? – лихорадочно перебил его Льюис.

– Не знаю, честно сказать, не знаю. Необходимо полное обследование.

Он поколебался, что–то нацарапал в блокноте, вырвал листок и протянул его Льюису:

– Внизу у нас лаборатория. Мы с ними сотрудничаем. Передайте эту записку доктору Стивенсону и сделайте анализ крови – у нас уже будет хотя бы это.

Льюис молча взял листок. Вонг встал, Льюис последовал его примеру – с некоторым опозданием. Любезное лицо молодого китайца как–то вдруг расплылось в глазах, потом зрение опять прояснилось; он пожал протянутую ему руку.

– Спасибо, Вонг, до скорого.

– Прошу вас, доктор. И не беспокойтесь – позвоню сразу же, как узнаю результаты.

Не беспокойтесь! Льюис – уже в лифте – подавил горький смешок. И в самом деле: о чем беспокоиться, если жить тебе осталось каких–нибудь пару месяцев? Лифт тихо зашипел и остановился, и Льюис оказался перед рифленой стеклянной дверью лаборатории – «Мейер и Стивенсон». Какое–то мгновение он так и стоял, потом храбро взялся за ручку.

Федеральный агент Марвин Хейс, стоя под палящим солнцем возле полицейского участка, осмотрелся: Нью–Мексико, Джексонвилль, 3842 жителя – превосходное местечко в самом центре каменистой пустыни, которая, в свою очередь, умудрилась расположиться в горах на высоте 3300 метров над уровнем моря; до ближайшего города – 150 километров, а добраться сюда можно лишь следующим образом: сначала – государственная автомагистраль № 60, потом – ответвление на местную дорогу № 67 – сплошные выбоины да крутые повороты вам гарантированы. Заехав в такого рода дыру, люди обычно молят Бога о том, чтобы машина паче чаяния не сломалась. Этого города ни в одном туристическом справочнике мира вы не отыщете. Три покойника за пару дней – именно то, чего здесь недоставало. И почему местный шериф не обратился в полицию? Тогда бы ему, Марвину Хейсу, не пришлось при 38° в тени плутать в этом скорпионьем раю под косыми взглядами здешних провинциалов. Ладно, хватит тянуть. Хейс решительно направился к зданию, на котором красовались слова: «Контора шерифа / Полицейский участок», и, распахнув дверь, остановился на пороге.

Чуть не касаясь головой косяка, он стоял, и его черная кожа блестела от выступившего пота. Всего какой–то десяток метров – и полное ощущение, будто побывал в микроволновой печи. Несколько секунд глаза привыкали к полумраку конторы. В деревянном кресле развалясь сидит седой субъект с невероятно широкими плечами и типично индейскими чертами лица – похоже, спит без задних ног. Хейс огляделся: типичный для затерявшейся в южном захолустье дыры полицейский участок. Разве что тараканов не хватает.

Марвин Хейс родился тридцать пять лет назад в зажиточном негритянском квартале Чикаго. От текилы у него бывало страшное похмелье, а кукурузные лепешки он ненавидел всем нутром. И вообще: выполняя одно из заданий, он открыл в себе непреодолимую тягу к лесным просторам Севера и, когда изредка выпадали свободные дни, проводил их в тенистом прохладном Вермонте.

Небритый седовласый субъект открыл один глаз и смерил его взглядом. Хейс с улыбкой шагнул вперед. Он по опыту знал, что в краях, подобных этим, коренные жители частенько бывают настолько обидчивы, что расследование запросто может зайти в тупик из–за каких–нибудь глупых разногласий.

– Здравствуйте, я – федеральный агент Марвин Хейс, мы с коллегой только что прибыли.

Седовласый субъект обвел взглядом комнату в поисках упомянутого коллеги.

– Сэм в гараже; машина, которую мы взяли напрокат, похоже, не в порядке. Вы – шериф Уилкокс?

– Прямо в яблочко, агент Хейс. Чашку кофе? – предложил Уилкокс, ткнув пальцем в сторону кофеварки.

Марвин Хейс улыбнулся – блеснули безупречно белые зубы.

– Спасибо, с удовольствием.

Он подошел к кофеварке и, прежде чем нажать кнопку, незаметно удостоверился, что взятый им стаканчик достаточно чист. Седовласый субъект по–прежнему сидел в кресле. Под темными глазами набрякли мешки. Стаканчик наполнился. Хейс отпил глоток. Кофе был крепкий – так варят мексиканцы. Потом сердце будет колотиться как ненормальное. Уилкокс наблюдал, как высокий негр с явным усилием глотает кофе. Чертовски здоровенный парень этот Хейс – метра два как минимум, а то и два десять. Такому бы в баскетбол играть. Прекрасно сшитый бежевый летний костюм, кожаные темно–коричневые туфли, белые хлопчатобумажные носки, табачного цвета галстук. Элегантно, весьма элегантно… в городе он просто–таки фурор произведет. Марвин Хейс поставил недопитый кофе и хрустнул длинными тонкими пальцами.

– У вас тут, похоже, неприятности…

Уилкокс резко поднялся:

– Сейчас покажу. Идемте со мной.

Хейс, несколько сбитый с толку, двинулся вслед за ним. Они вышли – снаружи все было раскалено, – прошли метров двадцать по выжженному солнцем газону к стоящему посреди него большому бетонному кубу. Металлическая дверь и единственное окно зарешечены. Над дверью блестит позолоченная надпись: «Траурный зал».

– Не хотелось бы, чтобы мальчишки забрались сюда поиграть, – пояснил Уилкокс, нажав кнопку звонка.

Дверь открыл рыжий парень, тощий и загорелый. На нем был белый халат, надетый на голое тело, и зеленые шорты, из которых торчали худые волосатые ноги.

– Привет, Стэн. Мы пришли взглянуть на здешнюю коллекцию.

Скривив физиономию, Стэн молча посторонился. Внутри было жарко. Под потолком вращался большой вентилятор.

– Кондиционер есть лишь в той части здания, которая представляет собой собственно морг. На кондиционирование воздуха в кабинете эксперта фондов не выделили, и так пять лет пришлось доказывать, что если до ближайшего центра цивилизации три часа пути, то просто необходимо иметь свой морг, – сказал Уилкокс.

Хейс рассеянно кивнул. Уилкокс направился ко второй по счету металлической двери, Стэн отпер ее, орудуя двумя ключами. Хейсу, как и всегда в похоронных заведениях, стало немного не по себе. Ремесло полицейского он избрал отнюдь не из любви к острым ощущениям, а скорее из–за страстного увлечения логикой, благодаря которому и стал лучшим выпускником факультета криминалистики. Вид мертвецов, особенно убитых, выставленных на всеобщее обозрение, словно мясо на прилавке, всегда вызывал у него некоторое отвращение.

В ярко освещенном помещении морга было холодно. С высоты двух метров двух сантиметров Хейс, ощущая неловкость, возвышался над стоящими к нему спиной мужчинами. Он давно уже привык к тому, что постоянно видит макушки своих современников, и машинально отметил, что у молодого ассистента уже проклевывается многообещающая лысина. Стэн взялся за один из ящиков, потянул на себя металлическую пластину. Хейс, напустив на себя бесстрастный вид, с ужасом отметил, что содержимое ящика под зеленой простыней не слишком напоминает нормальные очертания человеческого тела. Сплошные шишки да впадины. Уилкокс взглянул на него – совсем спокойно:

– Предупреждаю – зрелище не из приятных.

– Показывайте, – сдерживая дыхание, ответил Марвин. Внезапно перед ним оказалось изуродованное лицо Сибиллы Дженингс с вырванной щекой и пустой глазницей. Простыня опустилась ниже, и он увидел остальное. Раскромсанное тело, изорванные внутренности, обломки конечностей с торчащими из них костями… Хейс почувствовал, как у него обмякли ноги. Старый прохиндей неплохо провел его своими чашечками кофе и патриаршим видом. Он заставил себя дышать глубже, потом повернулся к шерифу:

– Пока ничего мне не объясняйте, сначала я хотел бы просмотреть отчеты.

Уилкокс в сердцах задвинул ящик на место:

– Таких еще трое, в том числе внештатный сотрудник полиции. Не хотите взглянуть?

– Ладно, только после завтрака, идет?

Уилкокс повернулся к Стену:

– Спасибо, Стэн; до скорого.

– Надеюсь, не слишком скорого, – закрывая дверь, пробурчал Стэн – ему не терпелось поиграть на компьютере.

Они снова оказались на улице, и Хейс с наслаждением вдохнул густой аромат жасмина. Потом повернулся к Уилкоксу:

– Четыре трупа за семьдесят два часа, так? Я полагал, что речь идет о трех убийствах.

– Ну да, вчера так и было. И все трупы в жутком виде.

– И никакой паники в городе?

– По правде говоря, мы постарались пока по мере возможности не разглашать происшедшее. Это началось в пятницу, а сейчас еще только понедельник. Двое из погибших – холостяки, родственников у них нет. Я просто не стал трубить об их гибели. А что до девочки, которую вы видели, так родителям я сказал, будто тело отправили на экспертизу в Альбукерк и что я вызвал ФБР. То же сказал и мужу последней жертвы. Никакой связи между убийствами никто не заметил. Чарли Хоумер, муж одной из жертв, считает, что жену ухайдакал один из любовников. А родители девочки полагают, что ее убил из ревности кто–то из поклонников. К тому же завтра праздник. Поэтому мысли у всех заняты прежде всего сосисками. Но разумеется, вряд ли мне долго удастся скрывать правду.

– Понятно.

«Четыре трупа в такой деревне – этакого долго не утаишь; старый шериф с лицом индейского вождя сильно рискует в один прекрасный момент наткнуться в своей конторе на разъяренную толпу», – покачав головой, подумал Марвин.

– Мэру следовало бы днями и ночами сидеть у вас в конторе…

– Не выйдет, он засел где–то в Юте; поехал хоронить мать, а заодно и отдохнуть. Мы никак не можем с ним связаться.

– А пресса?

– Какая пресса? Местная ежедневная газета сдохла пять лет назад, когда Эд Гарсиа – главный редактор и вся редакция в одном лице – прикрыл лавочку и уехал в Росвелл работать наборщиком. Разве что кто–то из иногородних газетчиков позвонит. Но сейчас вся страна следит за событиями в Фармингтоне – там взбунтовался квартал чикано и вся полиция поставлена на ноги. Ну что – впору уже при въезде в город плакат вывешивать: «Подыхайте в Джексонвилле!» – да?

– Пожалуй, вы заслуживаете большего, нежели вторичное переизбрание на пост шерифа, – с утонченной вежливостью заметил Хейс.

Вернувшись в участок, они застали там коллегу Марвина.

– Знакомьтесь: федеральный агент Сэм Вестертон… – весьма церемонно объявил Хейс.

Рост – где–то метр семьдесят два. Рыжие волосы коротко подстрижены, полное динамизма энергичное лицо чуть смягчают огромные синие глаза, внося нотку чувственности. Опытным взглядом окинув агента, Уилкокс про себя отметил, что грудь у нее просто великолепна.

– Саманта, – продолжил Хейс, – это шериф Уилкокс, глава местной полиции.

– Рада познакомиться, – звонким мелодичным голосом ответила инспектор Вестертон.

– Жаль, что мы встретились при столь печальных обстоятельствах, – галантно заметил Уилкокс, и девушка вежливо улыбнулась.

Пять минут спустя оба федеральных агента с головой ушли в изучение документов по делу.

Вернувшись в Джексонвилль, Льюис решил первым делом зайти к Уилкоксу. Медленно, ощущая себя дряхлым стариком, поднялся по ступенькам полицейского участка. Визит к Вонгу окончательно выбил его из колеи.

Уилкокс был не один: в конторе сидели огромный негр и соблазнительная рыжеволосая женщина.

– А, Льюис, очень кстати! Это – агенты Федерального бюро Хейс и Вестертон. Они приехали нам помочь. В северной части Техаса, похоже, была совершена серия таких же убийств. Вполне вероятно, что преступники перешли границу штата и обосновались здесь.

Льюис рухнул на стул. Сколько ему еще осталось? Месяц? Два? Может быть, даже меньше. Он тупо повторил:

– Серия убийств?

– В округе Амарильо неподалеку от заброшенной фермы обнаружили груду изувеченных трупов. По меньшей мере десяток. Судя по отпечаткам зубов, можно предположить, что это пропавшая три года назад группа путешествовавших автостопом парней, склонных к гомосексуализму, – пояснила агент Вестертон; голос у нее был приятный.

«И как это женщина может заниматься такой работенкой», – подумал Льюис, внимательно ее разглядывая: прямой нос, полные губы, лучезарная улыбка. Поскольку он никак не отреагировал на сказанное, агент Вестертон нетерпеливо встряхнула копной рыжих волос, и Льюису пришлось поднатужиться, выдавливая из себя слово за словом:

– У нас тут автостопом никто не путешествует и пострадали лица обоих полов.

– Верно замечено; я тоже не склонен думать, что речь идет о том же убийце или убийцах, – вклинился в разговор Хейс, – но не стоит пренебрегать никакими версиями.

Уилкокс, нервно крутя в толстых пальцах авторучку, сказал:

– Нынче ночью еще одного привезли…

Льюис кивнул, думая совсем о другом. Его мучило странное ощущение: будто внутри тела у него ползают какие–то существа. Под кожей пробегают мурашки, в кишках что–то копошится. Уилкокс продолжал:

– На этот раз им попался Бен. Трудно понять как, но попался. Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на тело, и я попросил Стэна приготовить его. Льюис, вы меня слышите?

Слышите – не слышите, нет, я тебя не слышу, я сейчас сдохну, внутри меня что–то ползает.

– Похоже, вы нездоровы, доктор, – мягко заметил Хейс, – хотите стакан воды?

– Да, спасибо, – ответил Льюис.

Ползает. Копошится. Он ясно ощущал, как под кожей что–то бегает. Что–то с лапками. В горле. Ползет вверх, выползает в рот и… Хейс протянул стакан воды, Льюис с жадностью принялся пить. Вода показалась безвкусной, но благодаря ей удалось по меньшей мере протолкнуть эту штуку внутрь пищевода. Он просто завыть был готов. Но вместо этого встал и какой–то неестественной походкой направился к двери:

– Пойду посмотрю Бена Картера. Пока.

Как только он вышел, Хейс повернулся к Уилкоксу:

– Что это с ним?

– С Льюисом? Не знаю. Странный тип. Совсем не переносит жары.

– По–моему, он серьезно болен; вы обратили внимание, какая у него кожа? Бледная до голубизны, почти синяя! – воскликнула Саманта.

– Кажется, как раз сегодня утром он ходил к врачу, – буркнул Уилкокс.

Состояние здоровья Льюиса его сейчас интересовало меньше всего. Этих «стопроцентных» американцев вообще не разберешь. Но физиономия у бедолаги и в самом деле, скверная. Совсем паршивая – почти как в то утро, когда он принял его за покойника. Однако до конца довести эту мысль Уилкокс не успел – распахнулась дверь и в комнату ураганом влетел краснорожий Лесли Андерсон.

– Решили предупредить компетентные органы!

– Рад видеть вас в добром здравии, Лесли. Знакомьтесь: агенты ФБР Хейс и Вестертон. Лесли Андерсон – директор нашего замечательного банка, претендент на пост нашего славного мэра, самый активный член Антиалкогольной лиги по эту сторону Скалистых гор.

– Оставьте свой сарказм, Уилкокс; согласитесь, что в отсутствие Руди я просто обязан знать, как обстоят дела!

– Версия относительно банды рокеров подтверждается, – поистине арийским тоном произнес Хейс, поднимаясь во весь рост. – И вы прекрасно понимаете, что в данный момент мы не можем сообщить вам большего – исключительно в интересах следствия, но дело движется. По возможности непременно будем держать вас в курсе происходящего, мистер Андерсон.

Андерсон молча уставился в нависшее над ним – сантиметрах этак в сорока сверху – холодно–вежливое эбеновое лицо, потом кашлянул:

– Ну хорошо.

– Прошу нас извинить – необходимо обсудить кое–какие детали…

– Да, конечно, понимаю. Я еще зайду. Удачи вам, господа… гм… дамы и господа, – спохватился он в последний момент, когда за ним уже захлопывалась дверь.

– И много у вас таких в запасе? – поинтересовался Марвин, с трудом сдерживая улыбку: в любом случае ему удалось выступить в роли бесподобного Марвина – ни дать ни взять домоправитель при английской королеве.

– Лесли неплохой парень, но любит корчить из себя важную персону… Узнай он, что в холодильнике еще три трупа… – пробормотал Уилкокс.

Они вновь взялись за странички материалов следствия. Вестертон, похоже, что–то рисовала.

– Даже если Сибиллу Дженингс действительно убил этот парень, Том Хуган, – с озабоченным видом что–то записывая, произнес Хейс, – то у него не было ни малейших оснований приниматься за остальных. На данный момент единственной версией по–прежнему остаются пресловутые рокеры, растворившиеся в пространстве.

– Ничего особенного они не натворили; ну побузили немножко у Мосса, так он их сам, в одиночку кстати сказать, и вышвырнул.

– Да, ничего другого у нас нет. Я сейчас набросаю заключение по итогам расследования.

– Как угодно… Я всю ночь глаз не сомкнул, так что с вашего позволения сосну часок–другой в одной из камер, – заявил Уилкокс и, не удержавшись, зевнул. – Мой помощник через десять минут будет здесь. Зовут его Бойлз, Стивен Бойлз. Он не хуже меня ответит на все ваши вопросы.

Не дожидаясь ответа, он вышел и направился прямиком в одну из четырех клетушек, расположенных в задней части здания.

С наслаждением вытянулся на жесткой койке и, окинув взглядом надежные прутья решеток, тотчас уснул.

Солнце било отвесно – прямо на могильную плиту, и черный мрамор так ослепительно сверкал, что Джему пришлось зажмурить глаза. Идти через кладбище он решился не сразу, но что–то все–таки заставило его перелезть через ограду – что–то большее, нежели простое любопытство. В силу какой–то непреодолимой потребности он пошел–таки посмотреть. Протянув руку, коснулся гладкой поверхности могильного камня. Неприятное ощущение – напоминает холодный лягушачий живот. Джем осторожно отвел руку и наконец решился взглянуть на старинную часовенку. И с облегчением увидел, что она тщательно почищена. Видны были лишь полуразмытые надписи: «Зло».

Джем очень обрадовался, что Томми Уэйтс – старик сторож – все привел в порядок. Возле заржавелой оградки стояло ведро с мыльной водой. И старый Томми, наверное, где–то неподалеку. Пригревшись на солнышке, Джем потянулся, обернулся и – заорал от ужаса. Старый Томми с метлой в руке смотрел на него налитыми кровью глазами.

– Что–то ты, Джереми, больно нервный нынче утром… – дружелюбно заметил он.

Джем уже было собирался что–нибудь ответить, как вдруг осознал, что ноги Томми не касаются земли. Да, господа. Ноги сторожа висели в воздухе, сантиметрах в двадцати над дорожкой. Как такое возможно?

– Надеюсь, не ты все там внутри изгадил, – продолжал Томми Уэйтс своим занудливым голосом, – ты же знаешь, как здесь поступают со злыми мальчиками?

Он улыбнулся – оскалив зубы и высунув язык. Джем, спотыкаясь, отшатнулся, смутно сознавая, что не бывает у людей таких острых и длинных языков. Нет, я не могу этого видеть, не может Томми Уэйтс парить над землей с таким длинным красным языком. Джем протер глаза. Когда он их открыл, Томми Уэйтса уже не было.

Со скоростью молнии Джем обернулся. Старик стоял в часовенке совершенно нормально – ногами на полу. Он опустил щетку в ведро, и на мгновение Джему показалось, что все в порядке. Но лишь на мгновение, ибо он понял, что Томми Уэйтс отнюдь не отмывает грязные слова, нет – он их пишет, макая щетку в густую ярко–красную жидкость, старательно выводит буквы: «Зл… »

– Мистер Уэйтс, – запинаясь, произнес Джем.

Сторож с удивленной улыбкой обернулся. Так, будто всю жизнь только этим и занимался – летал по воздуху да кровью живописал. Он шагнул вперед. Джем шарахнулся в сторону.

– Смотри–ка, я сейчас тебе кое–что покажу очень забавное, – объявил старина Уэйтс.

Он аккуратно прислонил щетку к ведру – с кровью? – и схватил метлу. Джем, приросши к месту, смотрел на него, думая о том, что нужно уйти отсюда, уйти сейчас же – но ноги будто в землю вросли. Широко улыбаясь, Томми Уэйтс поднял метлу, вставил ее палку себе в правое ухо и резко ткнул. Раздался хруст, из проткнутого уха хлынула кровь, но Томми Уэйтс все равно улыбался, длинным острым языком облизывая растрескавшиеся старческие губы.

Джем почувствовал, как в ладони ему что–то впилось – ногти, его собственные. Улыбаясь, словно фокусник на сцене, мистер Уэйтс все глубже и глубже вгонял себе в ухо палку от метлы. Опять раздался хруст. Кровь потекла по виску, и палка вылезла из левого уха. Потом кровь хлынула из носа, изо рта, из глаз. Но этого Джем уже не видел – он со всех ног бежал к воротам, повторяя: «Господи, выпусти меня отсюда, я всегда буду делать уроки. Господи, выпусти меня отсюда… »

Обернись он тогда – увидел бы, как старина Уэйтс, обливаясь кровью, парит над кладбищенской аллеей с метлой меж ушей и дурашливо приговаривает:

– Эй, куда же ты, малыш Джереми, тебе разве спектакль не понравился?

В одну минуту Джем оказался уже в воротах. Высокая резная створка была распахнута – он вихрем вылетел наружу. По инерции пробежав еще сотню метров, остановился в изнеможении; во рту пересохло.

Несколько минут он стоял, тяжело дыша, опираясь на кладбищенскую стену, потом зашагал. Сердце просто выскакивало из груди. Высоко в небе сияло солнце. На стоянке возле супермаркета Чеви, Б. 2 и другие старшеклассники, выпендриваясь, играли в баскетбол. Мисс Тини, первая в городе чернокожая, удостоенная чести быть библиотекарем, как обычно ехала на велосипеде за продуктами и весело помахала Джему пухлой коричневой рукой. Он машинально махнул в ответ – поминутно оборачиваясь и ожидая, что посреди тротуара увидит сейчас улыбающегося во весь рот Томми Уэйтса с метлой в башке, – но там было пусто. Немного успокоившись, Джем припустил вперед.

На бензоколонке Дак заправлял бензином «форд» с номерами штата Флорида. Джем перешел через дорогу и направился к нему: нужно с кем–нибудь поговорить, хотя бы и с Даком. Кроме того, он умирал от жажды. Порылся в карманах в поисках денег, сунул пару монет в автомат и с наслаждением вскрыл банку содовой. Глоток за глотком ледяная вода снимала сердцебиение. Дак стоял, глядя вслед удалявшемуся «форду». Джем подошел.

– В отпуск, наверное, поехали, в Мексику, – жадно отхлебывая содовую, заметил он, чтобы как–то завязать разговор.

Дак молча направился к стоявшему с поднятым капотом черному «рэйнджроверу».

– Что–то я эту тачку не знаю, – заметил Джем, твердо решив таскаться за Даком до тех пор, пока не войдет в норму.

Дак покачал головой – ни дать ни взять придурок. Джема вдруг осенило.

– Чья она?

Дак, похоже, крепко призадумался, потом – как всегда, неспешно – ответил:

– Фараонов.

С Даком можно иметь дело лишь по методу «вопрос–ответ» – хоть и медленно, но все же эффективно. А тут Джему и спешить некуда. Он только этого и хотел: как можно дольше тут проторчать. Глотнув содовой, он спросил:

– Каких еще фараонов?

– Из ФБР.

– Приехали мужики из ФБР?

– Не мужики.

– А кто же тогда? Марсиане, что ли? – позволил себе съехидничать Джем, на секунду забыв о своих проблемах.

Дак почесал нос.

– Да нет, пожалуй.

– А почему тогда не мужики? – допытывался Джем, борясь с желанием выхватить у Дака разводной ключ и тюкнуть им его же по кумполу.

– Потому что это парень и девушка…

Девушка! Но откуда же Даку знать, что они – агенты ФБР? Джем имел все основания подозревать, что о таких вещах не кричат на всех перекрестках.

– С чего ты взял, что они – фараоны?

Дак безмятежно улыбнулся:

– Заглянул в сумочку девушки, пока она ходила в туалет.

И умолк, приходя в чувства после столь длинной фразы. Джем присвистнул:

– Черт побери, Дак, а ты, оказывается, отъявленный притворщик – только прикидываешься, что тебе на все наплевать!

Дак с невинным видом откручивал гайку. Джем какой–то момент размышлял о том, не стоит ли рассказать о происшедшем агентам ФБР. Он боялся оказаться в смешном положении. В кино ведь всегда так: взрослые никогда не верят двенадцатилетним детям, которые пытаются предупредить о том, что город наводнен чудовищами.

Чудовищами. Джем вздрогнул, вспомнив Томми Уэйтса с метлой. Такой длинный язык. Заметив, что Дак наблюдает за ним, попытался улыбнуться пересохшими губами. Потом в голове мелькнула еще более жуткая мысль: вдруг все жители города стали странными – и Дак тоже… он быстро глянул вниз: ноги Дака в некогда белых кроссовках прочно стояли на иссохшей земле. Но ведь симптомом не обязательно может быть именно левитация. Вполне возможно, они летают, только когда захотят. На плечо ему опустилась чья–то рука, и он подавился содовой.

– Прости, малыш, не хотела тебя испугать!

Френки – взлохмаченная белокурая Френки, затянутая в джинсовый жилет и такие же шорты, Френки с упругими загорелыми бедрами, – смеясь, ткнула его в бок.

– Ну что, ребятки, порядок? Да, местечко тут у вас не слишком веселое: стоит вечером выйти погулять – тут же схлопочешь выговор от фараонов; это вам не Лас–Вегас…

– Значит, ты, выходит, из Лас–Вегаса? – перебил ее Джем, протягивая ей банку содовой.

Френки отпила глоток:

– Спасибо, зайчик, ты очень мил. Ну да – из Лас–Вегаса. Выступала в «Сиркусе», а потом начались все эти неприятности с Эдди.

В иных обстоятельствах он вопил бы от восторга, узнав подобные новости. Девушка из «Сиркуса»! Самого обалденного казино Лас–Вегаса! Труппу «Сиркуса» показывали по телевизору: девушки висят в воздухе над игровыми автоматами, парни на мотоциклах вертятся в какой–то огромной центрифуге. А теперь, дамы и господа, сенсационный, не виданный доселе номер: великий Томми Уэйтс со своей волшебной метлой! Френки взъерошила ему волосы:

– У тебя странный вид, ты как будто не в себе.

На секунду Джем позволил себе роскошь удариться в фантазии – вообразил, что ему года два от роду, а Френки берет его на руки – как резиновую куклу – и прижимает к своей роскошной, благоухающей молоком и маслом для загара груди. Но ничего такого не произошло – он, бедняга, так и остался стоять столбом, по–дурацки перекатываясь на подошвах ног – точно больной медведь.

Френки уже потеряла к нему всякий интерес и повернулась к Даку, сражавшемуся с мотором «рэйнджровера»:

– Известно ли тебе, Дак, что вид у тебя сейчас совершенно зверский?

Дак покраснел до корней волос, ничего не сказал и молча продолжал терзать мотор. Френки положила руку ему на плечо, и Джем увидел, как у парня напряглись мускулы под серой футболкой.

Внезапно он вспомнил о Лори. Лори – единственный человек, которому можно рассказать о том, что случилось. Лишь он способен понять. И может быть, если Лори согласится пойти с ним – может быть, он наберется храбрости поговорить с фараонами из ФБР. Может быть. И он бросился к другу, успев услышать, как Френки сказала Даку:

– Чудной какой–то мальчуган; ты не знаешь – может, у него что–то не в порядке?

Ответа Дака Джем не услышал.

Если бы только «что–то».

Джем благополучно добрался до дома Лори. Никаких изголодавшихся зомби, никто из мирных граждан не парит над раскаленным от жары тротуаром, втыкая в глаза шариковые ручки и распевая при этом «Май Уэй». Джем нажал кнопку звонка. Немного подождал. Нажал еще раз. Внутри послышались тяжелые шаги, и мистер Робсон резко отворил дверь. Вид у него был запыхавшийся, будто ему пришлось долго бежать, волосы всклокочены, лицо в поту, белая рубашка порвана и выпачкана… губной помадой?

– А, это ты, Джем, – выдохнул Робсон, – извини: жена больна, я как раз укладывал ее в постель; Лори у себя…

Голос его звучал фальшиво, как у бесталанного актера. Джем представил себе, как миссис Робсон рвет когтями мужа, раздирая на части рубашку. Наверняка какой–нибудь жуткий приступ. Он уже собирался войти, как вдруг замер на месте, представив себе, как мистер Робсон хватает его своими эбенового цвета лапами и раздирает на кусочки.

Но Тоби Робсон улыбнулся – своей обычной дружеской улыбкой, так что Джем мысленно поставил ему «отлично».

Он бегом взлетел по лестнице, спиной ощущая взгляд отца Лори. Сам Лори явно прирос к стулу перед своим дурацким компьютером – чуть ли не в трансе.

– Лори, нам нужно поговорить.

– Прямо сейчас? Я, как видишь, немного занят, – не отрывая глаз от экрана, заметил Лори.

– На кладбище кое–что случилось.

Лори вскинул голову.

– С Полом? – прошептал он.

– Сейчас все объясню. Идем, – нервно сказал Джем.

– Черт возьми, старик, в твоих интересах, чтобы оказалось, что ради этого стоило отрывать меня от дела.

Лори выключил компьютер, и они двинулись вниз по лестнице. Внизу стоял мистер Робсон, массивным телом заслоняя дверь в погреб, откуда доносились едва различимые звуки – нечто похожее на стоны. Он натянуто улыбнулся:

– Желаю хорошо повеселиться!

– Папа, на что похожа твоя рубашка! – воскликнул Лори, увидев растерзанную, выпачканную рубашку отца.

– Я порезался, когда брился, ничего серьезного, – с сердечностью автоответчика молвил мистер Робсон.

Джем потянул Лори за руку. Что толку здесь торчать.

– Пока, мистер Робсон!

Они устремились по засаженной олеандрами аллее, и Джем замедлил шаги, лишь когда они добрались до шоссе.

– Что стряслось, в конце–то концов?

Лори, похоже, разозлился. Джем взял его за плечи:

– Слушай внимательно, Лори; как ты думаешь – я совсем дурак?

– Не просто дурак, а в квадрате, – вырываясь, заявил Лори.

– Да нет же, я серьезно; скажи, пожалуйста, я что – дурак?

– Что–то не врубаюсь, старик; вид у тебя не слишком глупый, а шутки, похоже, – дурацкие…

Джем схватил Лори за плечи и тряхнул:

– Слушай, Лори: я видел, как старый Уэйтс, знаешь – кладбищенский сторож, – так вот, он, он…

– Что он? И ради чего ты выволок меня из дому на полной скорости именно в тот момент, когда Джимми начал выдавать чертовски интересные штуки?

– Потому что этот самый Томми Уэйтс всунул себе в мозги метлу, проткнув башку от уха до уха – вот так, видишь: к–р–р–ак, и при этом летал по воздуху и разговаривал со мной – это с метлой–то в башке, – и… Лори, я думаю, что на город бесы напали… – понизив голос, закончил наконец Джем.

Лори сплюнул на землю, чуть–чуть промазав – по обочине, переваливаясь с боку на бок, полз таракан, – затем исподлобья взглянул на Джема:

– Что–что ты сказал, старик – старый Томми Уэйтс, этот пьянчужка, проткнул себе башку метлой и в таком состоянии с тобой разговаривал? И он летал по воздуху?

– Видел, Лори, клянусь тебе – он висел сантиметрах в двадцати над землей; слушай, убийства и все остальное – ведь это ненормально, а теперь еще Томми Уэйтс и…

– Где? Где это произошло?

– Возле старой могилы.

Лори присвистнул:

– Я ведь знал, что все это из–за него…

– Из–за Уэйтса?

– Да нет же, Томми Уэйтс тут ни при чем, все из–за Пола.

– Пола Мартина?

Набежала какая–то тень, солнце скрылось, но, когда мальчики подняли головы, на небе не было ни облачка.

Лори, рассуждая, принялся ходить взад–вперед. Джем – за ним следом.

– Я чувствую, Джем, всем сердцем чувствую, что за все это в ответе Пол Мартин, паршивый гаденыш, это он все запакостил на старой могиле.

– Но он же умер!

– А мистер Уэйтс что – не умер? И не был мертвее некуда, когда с тобой беседовал?

Внезапно Лори побледнел:

– Джем, если Пол Мартин воскрешает мертвецов, тут у нас будет покруче, чем в «Сатанинских покойниках». Что же делать?

– Сообщить фараонам. К нам из ФБР приехали.

Лори окинул Джема презрительным взглядом:

– И ты в самом деле считаешь, что они нам поверят, что они кинутся за серебряными пулями, заточат осиновый кол и так прямо и откопают Пола, чтобы свернуть ему шею? Ты и впрямь как ребенок, Джем.

– В самом деле? А что вы нам предложите, маса Эйнштейн?

– Маса Эйнштейн плевать на тебя хотел, сопля белокожая; нужно подумать и составить план действий. Идем к тебе, там спокойнее.

8

Уилкокс с трудом поднялся: на жестких деревянных нарах спина и поясница онемели. Во рту пересохло, болела голова. «Староват ты для такой работенки, – ворчал он сам на себя, поднимаясь, – на пенсию пора!»

В конторе Хейс и Вестертон что–то горячо обсуждали с Бойлзом. Черные очки Бойлза развернулись в сторону Уилкокса, и все сразу замолчали.

– Продолжайте–продолжайте; я сейчас кофе себе налью…

Бойлз откашлялся:

– Понимаете, шеф, Вестертон составила территориальную схему, и получается, что…

– Территориальную? А астральную она не хочет составить?

Саманта быстро шагнула к нему и протянула листок бумаги с аккуратными пометками:

– Не прикидывайтесь совсем уж медведем, Уилкокс, иначе я в конце концов решу, что вы относитесь к тому типу сердитых мужчин, что панически боятся женщин… Вот, смотрите…

Да, эта столичная девица за словом в карман не полезет! Уилкокс, посмеиваясь в бороду, взял листок и взглянул на него. Там была обозначена стоянка возле супермаркета, река, на берегу которой нашли Сибиллу, старая рига, полицейский участок, морг и дом Льюиса.

– Что вам сразу же бросается в глаза? – противным тоном школьной учительницы спросила Сэм.

Уилкокс отхлебнул кофе.

– Угадаю – пять баллов поставите?

И, не дав ей возможности ответить, продолжил:

– Все стратегические пункты расположены вокруг одного объекта, и этот объект – кладбище. Верно?

– В яблочко, шеф! – улыбаясь, подтвердил Хейс. И добавил: – Такого типа пространственные схемы мы составляем в случаях повторяющихся убийств, дабы определить район деятельности преступника, увидеть на карте эту территорию и выйти, таким образом, на его пристанище. А в данном случае места, где были обнаружены жертвы, можно обвести почти круглой линией, и, похоже, в центре этого круга оказывается кладбище.

– Какая–нибудь чокнутая секта трупоедов? Что ж, сюда вполне вписывается сперма, извлеченная из трупа, о которой говорил Льюис.

– Именно. Исключая тот момент, что Джексонвилль, по–моему, маловат для того, чтобы целая секта осталась незамеченной. С этим вполне могла справиться всего лишь пара сумасшедших, а то и вовсе псих–одиночка.

– И они, вы считаете, затаились на кладбище?

Хейс ослабил узел галстука. На рубашке у него расплылись пятна пота.

– Ничего я не считаю. Просто констатирую тот факт, что кладбище – центр, вокруг которого вершатся преступления. Может быть, это ритуал, и центр носит характер чисто символический.

Уилкокс допил последнюю каплю кофе.

– Нужно допросить Уэйтса, кладбищенского сторожа.

– Не возбуждая никаких подозрений, – добавил Хейс.

– Этим займусь я, – решительно объявила Сэм Вестертон, – нежность – это по моей части.

– Как говаривал Джейк Ла Мотта, – бесстрастно прокомментировал Уилкокс.

Агент Вестертон легонько ткнула его кулаком в плечо и взяла сумочку. Марвин Хейс надел куртку и поправил узел галстука.

– Прикрою тебя – на расстоянии. Никогда нельзя заранее знать, что может случиться.

Уилкокс прикурил сигарету и глубоко затянулся, с наслаждением ощущая, как дым проникает в легкие.

– А вам никто никогда не говорил, что вы малость экстравагантная парочка?

– Это специально, – ответила Сэм, – ведь никому и в голову не придет, что ФБР настолько глупо, чтобы посылать с секретным заданием здоровенного негра на пару с рыжей девицей. Пошли.

Они вышли в раскаленный полуденный зной, чуть не столкнувшись с Бигом Т., – тот обернулся им вслед.

– Федералы работают незаметно, – заявил он, вваливаясь в контору. – Ну, что новенького?

Бойлз принялся вводить его в курс дела. Уилкокс – похоже, задумавшись – молчал. Внезапно он спросил, указывая на забинтованную руку Бига Т.:

– А это что?

– Так, ерунда, – смутился старый вояка.

Ему не хотелось рассказывать о том, как он чуть не пал жертвой галлюцинации. Но раз уж оба товарища смотрели на него с вопросом в глазах, решил выложить карты на стол. Когда он закончил, Уилкокс с шумом втянул в себя воздух:

– Если я правильно понял, женщина говорила голосом твоей матери…

– Ну да, а мать умерла в шестидесятом.

– И рана загноилась?

– Еще как! Я уже решил, что гангрены не миновать.

Уилкокс вздохнул, звучно почесывая небритые щеки:

– А скажи–ка, Биг Т., как ты думаешь: могут мертвые возвращаться на землю?

– Надеюсь, нет, шеф, ведь если завтра мне придется встретиться нос к носу со всеми вьетнамцами, которых я отправил на тот свет…

Уилкокс изобразил на лице улыбку. Бойлз принялся чистить револьвер, насвистывая «Госпел Трэйн».

Хейсу показалось, что он вот–вот расплавится. С минуту поколебавшись, он все–таки снял куртку. Рубашка из шелка–сырца прилипла к телу, подчеркивая его удлиненные атлетические мускулы. Сэм, невзирая на жару, шагала очень быстро. И он в очередной раз задумался о том, способны ли вообще на нее повлиять какие–нибудь климатические явления. Равно как и пища, усталость или мужчины. Вот уже почти пять лет они работают вместе, а он о ней так ничего и не знает. Никакого тебе милого дружка, никаких явных хобби, никакой болтовни помимо службы. Личная жизнь агента Сэм Вестертон для всех была терра инкогнита.

В определенном смысле это и неплохо: Вильма, узнав о том, что у него теперь в напарниках женщина, было занервничала, но очень скоро успокоилась. Вильма… Сейчас она, должно быть, с детьми на озере. В вызывающем бикини, которое он подарил ей на день рождения. Сэм нетерпеливо обернулась, и он ускорил шаг, чтобы не отставать от нее. Что за нелепая идея – строить города в пустыне. Вдобавок попадавшиеся навстречу прохожие разглядывали их очень внимательно. Счастье еще, что прохожих здесь совсем немного.

За очередным поворотом город закончился, и перед ними возникла высокая стена кладбища. Они замедлили шаг. Хейс огляделся, но ничего особенного не заметил. Прекрасный июльский день, удушающая жара, типично американский городишко. Побеленная известью стена кладбища. Раскаленный воздух дрожит над ведущим в соседний штат шоссе №67. Старенькая заправочная станция. Мотель, над ним – пластиковая вывеска. И какая разница, что на дворе 1994 год, – точно так же это выглядело бы и в 1934–м.

Решетка кладбищенских ворот была распахнута. Они вошли и беззаботно, будто прогуливаясь, направились по аллее, словно охотничьи собаки, втягивая в себя влажный воздух; пройдя с десяток шагов, разделились.

– Я останусь здесь, – решил Хейс, – буду нужен – свистнешь.

Он похлопал по могильному камню, возле которого стоял, – современный памятник в форме белого куба, без всяких там финтифлюшек. Сэм двинулась вглубь аллеи.

Какое–то время она шла, прислушиваясь к звуку собственных шагов по гравию. Какого черта ей вздумалось напялить этот льняной костюм вместо того, чтобы надеть джинсы и футболку? Хотела, что ли, сразить наповал этого босяка, который здесь за шерифа? Сторож, должно быть, копается где–нибудь в уголке. Все выглядит так мирно. Трудно даже представить себе, чтобы какие–то там сатанисты имели привычку вершить тут свои обряды с жертвоприношениями. Весело чирикая, взлетела птичка. Воздух вибрировал от пения кузнечиков.

Сэм замерла в нерешительности, потом свернула в аллею, ведущую направо. Могила черного мрамора сверкала тысячью огоньков, а бьющее в ее позолоченный крест солнце заставило девушку сощуриться. Напротив красовалась восхитительная старая могила в испанском стиле, украшенная часовенкой. Возле оградки стояло ведро. Сэм подумала, что сторож, наверное, где–то рядом, и подошла поближе.

Ведро было наполнено красноватой пенистой жидкостью со странным запахом. Металлическим. Боковым зрением уловив какое–то движение, она быстро повернула голову: по обветшалому могильному камню несся огромный черный таракан. Проследив за ним взглядом – он скрылся за проржавевшим крестом, – она внезапно осознала, что они тут ползают десятками: снуют по белым могильным плитам, таятся в трещинах; она подумала о том, что там, внизу, на истлевших костях, они кишмя кишат. Дурацкие мысли. Она вновь обратила к ведру холодно–синий взор. Куда же девался сторож? Экзотических размеров таракан внезапно возник прямо у нее под ногами. От неожиданности Сэм отпрыгнула в сторону и оказалась возле самой оградки. Рассердившись на себя за столь глупое поведение, машинально заглянула внутрь часовенки – какие–то доли секунды глаза привыкали к темноте. И чуть не взвыла от ужаса. Оттуда, из темноты, снизу, выпученными белыми глазами смотрел на нее Томми Уэйтс. Он был распят – вверх ногами – на испещренной совершенно безумными надписями стене. По обескровленному лицу сновали полчища жирных тараканов, беспрерывной цепочкой заползая в рот и выползая оттуда; форма сторожа была вся в засохшей крови.

Тяжело дыша, Сэм открыла сумочку и достала оттуда свое оружие – «Револьвер–380» с двойным действием – штучка не толще сигареты, способная тем не менее с трех метров разнести вам череп на мелкие кусочки. Затем дважды громко свистнула, призывая Марвина на помощь. Что же здесь происходит? Марвин, скорее! Распятый человек пристально смотрел на нее мертвыми глазами, в чудовищной улыбке широко растянув губы. Непроизвольно отшатнувшись, она наткнулась на ведро; часть его содержимого выплеснулась, обдав ее брызгами. Почувствовав на голых икрах липкую красную жидкость, она передернулась от отвращения. Странный все–таки вид у этой штуки. Кровь. Сэм переключила внимание на распятый труп. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку часовенки, она ясно видела длинные гвозди, вбитые в запястья и лодыжки. Сторож был прибит вниз головой к деревянному кресту в глубине ниши. На земле валялись осколки сброшенного и разбитого вдребезги бронзового Иисуса. Чья–то сумасшедшая рука исписала все стены часовни одним словом – «Зло», – да так, что надписи перекрывали одна другую. Глаза трупа открыты. И еще, отметила про себя Сэм, эта нескончаемая процессия насекомых: одна вереница – в рот, другая – обратно; удивительное все–таки явление. Жуткое, ты хочешь сказать, старушка, – жуткое…

Пристально разглядывая изуродованный труп, она вдруг осознала, что пахнет падалью и мочой. И – странное дело – смердило, похоже, отнюдь не распятое тело, а что–то у нее за спиной.

Сжав в руке револьвер, она резко развернулась – и поймала на мушку спешившего на помощь Хейса. Со вздохом облегчения она опустила руку. Он остановился, тяжело дыша:

– С трудом нашел тебя, тут столько дорожек… Что происходит?

Сэм молча кивнула в сторону часовенки. Он подошел, потом отшатнулся:

– Черт возьми, Сэм, тут и в самом деле центр! Тот, кто это сделал, возможно, все еще здесь…

Что–то как будто коснулось его лодыжки, и он опустил глаза. По белому носку усердно карабкался вверх таракан. Хейс сбросил его и растер подошвой. Сэм вдруг сказала:

– Парень на станции обслуживания говорил, что город последние две недели буквально наводнен тараканами. Из–за погоды. Я иду налево, ты – направо, – без всякой связи тут же добавила она.

Хейс кивнул. Этот распятый субъект с тараканами во рту… Они двинулись – каждый по своей дорожке меж могил. Черт возьми, такое впечатление, будто он издевательски смеется. Никогда еще такого не видел. Ветер зашумел в ветвях деревьев. Их было по меньшей мере двое – в одиночку мужика вверх ногами не подвесишь. Заслышав их шаги, сотни насекомых бросались врассыпную, заползая в темные трещины на могильных плитах. «Ну и расплодилась здесь эта нечисть», – подумал Хейс, стараясь ступать как можно тише. Слева раздался смех. Он резко развернулся, вытянув руку с оружием. Смех – похожий на серебристое журчание фонтана – раздался справа. Он развернулся туда. Вдоль запястья стекал пот, рука стала влажной. Согнувшись пополам, Хейс осторожно двинулся вперед. Пронзительный крик – он вздрогнул и едва не нажал на спусковой крючок. Но вовремя опомнился. Пожилая дама в лиловых брюках и ярко–желтой майке с глубоким вырезом, крепко прижимая к груди сумочку и букет цветов, заверещала, выпучив глаза:

– Опустите это, сейчас же опустите оружие, иначе я позову полицию!

Хейс выпрямился, опустил руку, размышляя о том, как же теперь выбраться из этой переделки, но тут появилась Сэм – улыбающаяся, безупречная в своем бежевом костюме.

– Что–то случилось, миссис? – любезно осведомилась она, будто и не замечая оружия в руках Хейса.

Пожилая дама дрожащим пальцем указала в его сторону:

– Видите, вон там, какой–то чернокожий, у него пистолет, и он в меня целился; нужно сообщить в полицию – он, по–моему, опасен.

Хейс приветливо улыбнулся:

– Я из полиции, мэм, не надо меня бояться, хотите, покажу удостоверение?

Сэм взглядом пригвоздила его к месту. Пожилая дама в полной растерянности смотрела то на одного, то на другого.

– Идемте, я провожу вас до ворот, – решительно взяв даму под руку, предложила Сэм.

Та повиновалась, через плечо встревоженно поглядывая на Хейса.

– Лучше всего не обращать на него никакого внимания, и все будет хорошо… – продолжила Сэм ободряющим тоном и прибавила шагу.

Немедленно убрать отсюда эту старушку. Пожилая дама затараторила на всю аллею:

– Понимаете, я хожу сюда раз в неделю, сменить цветы бедному Хьюберту, вот уже пятнадцать лет как он покинул этот мир, и я лишь однажды не пришла – когда ездила в Миннесоту навестить сестру, вы знаете, где это – Миннесота? Бедняжка Хьюберт всю жизнь мучился печенью, и уверяю вас: кого тут я только не встречала, но на такого черного громилу нарвалась впервые за пятнадцать лет, представляете – скачет по аллеям, выставив пистолет; я думала – у меня сердце остановится. Мистер Уэйтс, здешний сторож, пожалуй, тоже уже староват стал… Впрочем, что–то не пойму, куда он подевался…

Сэм смущенно потупила глаза:

– Вот мы и пришли.

Пожилая дама вдруг встряхнула зажатым в руке букетом красных камелий:

– Но я же не поставила цветы!

– Право, миссис…

– Миралес. Рут Миралес. Зовите меня просто Рут.

– Право, Рут, я полагаю, что сегодня, пожалуй, лучше туда не возвращаться.

Рут уставилась на нее маленькими живыми глазками. Лиловый перманент колыхался на ветру. Быстро оглянувшись, она вдруг понизила голос:

– Из–за них, да?

Сэм почувствовала легкое покалывание в желудке – признак того, что она напала на след.

– Вы о ком, Рут?

– О новеньких; о новеньких, что появились тут, на кладбище, об этих Мартинах: с тех пор как они здесь, все пошло наперекосяк.

Сэм с трудом удавалось сохранять хладнокровие.

– Разве на кладбище живут какие–то люди?

Рут тихонько хихикнула:

– Да их здесь больше, чем в городе, вам не кажется? Во всяком случае, как их тут похоронили, так и начались все эти странные вещи…

Ну вот! Ложный след. Слава Богу, что, хоть рассуждая о странных вещах, миссис Миралес и не подозревает, до какой степени она права…

Довольная тем, что у нее нашелся собеседник, старушка продолжала.

– Тут несколько раз оскверняли могилы – если я говорю: «оскверняли», то я знаю, о чем говорю… – возбужденно сообщила она. – Вроде того объявления, что на прошлой неделе они вывесили на могиле Гонсалесов: «Сдается внаем: три спальных места, сад, канализация, все удобства плюс гамбургеры с червями», – это мне совсем не понравилось, а старик Уэйтс просто в ярость пришел. Сначала он решил было, что это дети – для теперешних детей ничего святого нет, – но я думаю, что вряд ли это их рук дело: не могут дети устроить так, чтобы цветы завяли по всему кладбищу, а из камней кровь потекла, правда?

– Что вы такое говорите?

Голос Рут Миралес звучал, казалось, все пронзительнее, глаза сверкали все ярче, а Сэм как–то обмякла, и взять себя в руки ей стоило немалого труда.

– Говорю то, что есть: из камней иногда идет кровь, как–то раз вся могила Мартинов была кровью залита, а в другой раз цветы на кладбище завяли, вот так: фьюить – за одну ночь, – вы считаете, что это нормально, а?

«Да где уж там, – подумала Саманта, ничего так и не ответив. – Кровь на могилах? Человеческие жертвоприношения? Во всяком случае, по кладбищу кто–то рыскает. И этот кто–то способен распять старика. – Она тотчас подумала о том, что Хейс прочесывает там сейчас аллеи совсем один. – Да, здесь, несомненно, творится нечто чертовски поганое… »

Она наклонилась к Рут – та продолжала что–то говорить – да так и замерла: черный блестящий таракан, быстро пробегая по волнистой лиловой пряди волос, устремился ко лбу старушки.

– Простите, – перебила ее Сэм.

– Заткнись, шлюха!

Сэм содрогнулась.

– Понимаете, я так говорю вовсе не потому, что они были приезжими, – продолжала Рут, схватив ее за руку.

Сэм вздрогнула, услышав серебристый смешок за спиной. Освободилась от вцепившейся в нее Рут, что–бы обернуться. Смех раздался с другой стороны. Сэм повернулась к Рут – та смотрела на нее в полной растерянности. Сэм хотела было улыбнуться ей, но в лицо вдруг ударила вонь – вроде той, что была возле старой могилы. На мгновение ей показалось, что черты лица Рут расплываются, смешиваясь, – словно какая–то невидимая рука тянула их в разные стороны, заставляя старушку корчить самые невероятные гримасы. Пахло отвратительно. Разложившимся трупом. Жуткая вонь. Таракан, стараясь сохранить равновесие на лиловой пряди волос, пошевелил одной лапкой, потом – другой. Сэм, не раздумывая, быстро смахнула его рукой. Рут испуганно вскрикнула. Таракан свалился на землю, и Сэм с яростью раздавила его, с наслаждением услышав, как лопнул под подошвой его панцирь. Рут сконфуженно улыбнулась:

– Мне показалось, что вы хотели дать мне пощечину. Ну что за мерзкая тварь! Их сейчас везде полно, мне даже пришлось обрызгать инсектицидом могилу Хьюберта – они там так и ползали, стыд какой. Нужно непременно сказать об этом Томми Уэйтсу.

«А что толку – бедолага уже ничем помочь не сможет, – подумала Сэм, с отвращением сморщив нос. – Вонь. Вонь повсюду. Словно какая–то порочная рука, она гладит лицо, губы. Нужно уходить. Уходить немедленно». Эта фраза, мигая, светилась где–то в подсознании. Не дожидаясь, когда Рут перестанет тараторить, Сэм толкнула старушку к выходу. Воздух стал каким–то странным: густым, тяжелым, тягучим, и каждый шаг давался с трудом.

– Как жарко, – вдруг сказала Рут, – может, нам прилечь на минутку? – продолжила она, указывая на две ближайшие могильные плиты, сплошь покрытые замершими в неподвижности черными насекомыми.

«Господи, – подумала Сэм, – Господи, помоги мне». Из носа старушки хлынула кровь, на глаза набежали красные слезы. Сэм сделала шаг, потом – другой.

– Я так устала, – сказала Рут.

Вонь пыталась заползти в рот, Сэм изо всех сил сжала губы. Старушка повисла у нее на руке; Сэм, опустив глаза, увидела, что тараканы уже карабкаются по лодыжкам Рут. Выбраться из этой западни.

Ухватив поудобнее свою ношу, она бросилась вперед. Ворота были совсем рядом. Там с ревом проносились машины, внутри которых на всю катушку орало радио, что–то дернуло ее за волосы. Не оборачивайся, Сэм, смотри только вперед, ты должна сделать этот проклятый последний шаг к этим треклятым воротам… старушке стало плохо, ты тоже не лучшим образом себя чувствуешь, только и всего; ну же, шагай!

В отчаянии Сэм изо всех сил вышвырнула Рут за ворота и последовала за ней – свернувшись в клубок, как на тренировках. Тяжелая створка ворот захлопнулась за ними, хотя не было ни малейшего ветерка. С визгом затормозил грузовик, Сэм встала на ноги, – из машины высунулся ошеломленный шофер:

– Вам плохо, милочка?

– Нет, нет; все в порядке, спасибо, я просто споткнулась…

Шофер скептически покачал головой и включил сцепление. Очередная страдающая чувством неудовлетворенности дамочка накачалась невесть чем в четыре часа пополудни.

Рут стояла, прислонившись к пожарному крану. Кровь из носа больше не шла, но старушка, похоже, была в шоке. Сэм подошла к ней:

– Как вы, Рут?

– Сейчас пройдет, все из–за этой жары, сейчас пройдет… – с отсутствующим видом ответила она, машинально поправляя лиловые кудряшки.

Засохшие ручейки крови под носом были похожи на смешные усики. Марвин! Сэм повернулась в сторону кладбища. Марвин там, за стеной! Она положила руку Рут на плечо:

– Послушайте: вам нужно перейти на ту сторону шоссе и дойти до станции обслуживания, что напротив. Попросите у тамошнего парня стакан воды – вам станет лучше. Я подойду чуть погодя.

Рут кивнула – не слишком уверенно. Ее била дрожь. Сэм глубоко вздохнула и подошла к тяжелой, черной с золотом, узорчатой створке ворот. Толкнула ее, покрутила ручку – все напрасно, решетка даже не шелохнулась. Сэм чувствовала, как по всему телу у нее течет пот. За спиной раздался голос Рут – на грани истерики:

– Не ходите туда! Туда нельзя!

Сэм посмотрела ей прямо в глаза:

– Делайте то, что я сказала, – ступайте на станцию обслуживания и ждите меня там; прошу вас, Рут, это очень важно.

Она сбросила туфли, задрала юбку и принялась карабкаться вверх по решетке, время от времени оглядываясь через плечо. Рут, сотрясаясь от рыданий, семенила к станции обслуживания. Прекрасно. Теперь речь идет лишь о нас двоих. Взобравшись наверх, она замерла, оглядывая залитое солнцем кладбище. Хейса нигде не видно. Все тихо, никакого движения. При мысли о том, что придется сейчас спрыгнуть туда, она почувствовала резкий спазм в желудке. И еще сильнее – при мысли о том, что могло случиться с Марвином. Теперь уже не до конспирации – она крикнула:

– Хейс! Марвин! Марвин, ты меня слышишь?

В ответ раздалось лишь насмешливое щебетание птиц. Она представила себе Марвина – распятого на какой–нибудь могиле, отданного на съедение тараканам – и шлепнулась на гравий по ту сторону решетки, развернув колени и вытянув лодыжки, как учил их сержант Рэндалл во время бесконечно долгих тренировок. Раздался смешок. Детский – очень четкий и ясный. «Слуховые и зрительные галлюцинации могут происходить из–за ржаной спорыньи или иного растения, способного вызывать галлюцинации, – прилежно твердила она самой себе, одергивая юбку, – как, например, в деле о вилльямстонских ведьмах… »

– СЭМ!

Марвин, Господи, это же Марвин, голос донесся из аллеи справа; так кричат в полном отчаянии. Сжав в руке оружие, Сэм бросилась бегом; гравий больно впивался в голые ступни. Внезапно небо потемнело, покрыв ее мраком. Сэм продолжала бежать, не обращая на это внимания, потом вдруг осознала, что могилы вокруг нее по–прежнему залиты солнцем. Тень сконцентрировалась где–то над головой, передвигаясь вместе с Сэм, как если бы между нею и солнцем стояло какое–то препятствие… Она подняла голову и прямо перед собой увидела лицо сторожа Уэйтса – улыбаясь, оно висело в воздухе. Глаза дико вращались, а белая как мел кожа была покрыта какими–то кровянистыми кратерами. Он показал ей язык – длинный красный свистящий язык потянулся к ее волосам. Непроизвольно – исключительно от ужаса – Сэм разрядила всю обойму в широко разинутый старческий рот трупа и тут же споткнулась о какой–то корень. Упала, стукнулась головой о могильную плиту и – все еще прижимая палец к спусковому крючку – потеряла сознание.

Они склонились над ней, их сверкающие острые клыки готовы были вонзиться ей в глаза, щеки; похотливо посмеиваясь, они заламывали кисти рук, а она увязла в их слюне, словно какое–то насекомое, угодившее в паутину, и не могла сопротивляться; их щупальца подрагивали, производя при этом какой–то всасывающий звук…

– Сэм! Сэм!

Хейс пытался освободить ее; раздвигал острые как бритва нити слюны – руки у него кровоточили, отталкивал чудовищ в хитиновых панцирях, уклоняясь от полчищ острых клыков, растирал подошвой панцири, но их было так много – вот–вот, шипя от удовольствия, они схватят его, проглотят, сожрут живьем.

– Сэм! Проснись! Прошу тебя, проснись!

С невероятным усилием инспектор Вестертон приоткрыла глаза. Перед ней возникло темное лицо Марвина – расплывчатое, искаженное, залитое кровью. Марвин. Неужели Марвин тоже мертв? Она уже собиралась опять закрыть глаза, но Марвин с силой тряс ее:

– Агент Вестертон! Откройте глаза! Это приказ!

Сэм вновь подняла веки и внезапно поняла, что перед ней действительно Марвин Хейс – из плоти и крови – и он трясет ее, пытаясь привести в чувства. Чуть повернув голову, она узнала знакомый тротуар возле шоссе. С помощью Хейса Сэм приподнялась, и ей удалось сесть. Пощупав висок, обнаружила там шишку величиной с голубиное яйцо. Взглянула на Марвина. Все лицо у него залито кровью; сначала она было решила, что это ее кровь, но почти тут же увидела порезы – нечто вроде длинных царапин на лбу и на щеках, – заметила, что рукава его нарядного костюма изодраны в клочья и тоже в крови – словно все черти ада пытались затащить его к себе…

– Что произошло?

Хейс помог ей встать на ноги – ему, похоже, хотелось поскорее уйти отсюда. И тогда только она заметила, что одежда на Марвине изодрана вся, а тело покрыто ранами – чернее его черной кожи.

– Марвин! Тебе нужно к врачу…

– Потом. Ты можешь идти?

– Думаю, да; Марвин, скажи все–таки, что произошло?

Он развернул ее лицом к себе и посмотрел ей прямо в глаза:

– Сам ни черта не пойму.

Впервые она слышала из уст Марвина такие грубые слова. Возле них остановилась какая–то машина. Сэм чуть было не крикнула: «Проваливайте отсюда!» – но вовремя заметила сине–белые полоски – полиция. Дверца распахнулась, и внутри они увидели Уилкокса с Бойлзом.

– Нас вызвал Дак; какая–то старушка сказала ему, что здесь драка и… Черт возьми, что с вами случилось? – с исказившимся вдруг лицом спросил он.

– Не здесь, – коротко ответил Хейс.

Уилкокс схватил Сэм за плечи и помог ей сесть в машину. На какой–то миг она прижалась к нему, и сквозь рубашку он почувствовал, как она дрожит. Совсем не к месту подумал о том, что у нее очень нежная кожа. Как будто у них было время на подобные глупости. У парня такой вид, словно его стервятники когтями рвали. Он кивнул в сторону станции обслуживания:

– Подождите меня пару минут, схожу узнаю, что там со старушкой. Бойлз, встань возле ворот, никого не впускай и не выпускай. И стреляй после первого предупреждения.

Он быстро перешел дорогу – спасибо жаре, чертовски повезло: никто этого не видит, – переговорил с Даком и Рут и двинулся обратно. Хейс, достав из перчаточного ящика бумажные носовые платки, промокал кровь на щеках, Сэм сидела молча. Бойлз украдкой поглядывал на них, стоя на посту и тихонько отбивая ногой ритм никому не слышной мелодии. Вернувшись, Уилкокс, ни слова не говоря, сел за руль – машина тронулась с места. Глянул в зеркальце заднего вида. Сэм Вестертон выглядела уже почти спокойной – причесывалась, как ни в чем не бывало. Должно быть, эта девица просто каучуковая. Он ткнул пальцем в сторону станции обслуживания:

– Я сказал им, что Хейс – наркоман в самом что ни на есть кризисном состоянии. Рут на все лады расхваливает вас, Вестертон. Я посоветовал ей вернуться домой, принять что–либо успокоительное и завалиться в постель либо устроиться перед телевизором. С ней все будет в порядке. А теперь мне бы очень хотелось узнать, что же все–таки с вами стряслось…

Сэм коротко изложила факты, избегая впадать в подробности относительно испытанных ею весьма своеобразных ощущений. Лишенным эмоций голосом упомянув о висевшем в воздухе прямо над ней теле сторожа, она заметила на лице Уилкокса откровенно скептическое выражение. Как только Сэм закончила, заговорил Марвин Хейс:

– А я какое–то время шел и шел по кладбищу, причем чувство было такое, что иду все по одной и той же аллее, а потом сразу увидел их.

– Кого?

Едва ли Уилкокс действительно повысил голос – просто в нем зазвучало сильное внутреннее напряжение.

– Не знаю. Их было трое. Они стояли под деревом, в тени. Мужчина, женщина и ребенок. Они… сидели и что–то жевали – как на пикнике. Мне это показалось странным, и я окликнул их. Они обернулись. Солнце било мне в глаза, я не мог их как следует разглядеть; было слишком далеко, но я видел, что они улыбаются. Потом ребенок что–то бросил в мою сторону – то, что перед этим грыз. Оно покатилось ко мне и замерло на гравии. Это была ступня. Ступня белого человека, с пучком светлых волос на толстом большом пальце. А они поднялись и двинулись в мою сторону. Я услышал выстрелы и решил, что Сэм тоже попала в переделку. Как и положено, я сделал предупреждение – дважды. Они по–прежнему шли на меня. Я выстрелил. Попал – в каждого из этой троицы, в яблочко, Уилкокс, в этом я уверен.

– И что?

– А то, что из них пошла кровь, я видел дырки у них в груди; женщина, смеясь, даже показала мне на это место: сунула руку в каждую из ран — а вы знаете, на что способен «Магнум–44», – и, представьте себе, сказала: «И в какую из этих дырок тебе хотелось бы сунуть свою толстую черную штуку, дядя Том?»

Они услышали, как Сэм на заднем сиденье громко сглотнула; Уилкокс, делая левый поворот, тормознул чуть позже, чем положено. Хейс провел рукой по лбу и продолжил:

– И тогда я… я, понимаете ли, попросту рванул от них – повернулся и со всех ног бросился бежать – этакий новый «черный метеор», с большим преимуществом побивший рекорд Карла Льюиса; за очередным поворотом увидел Сэм – она лежала на земле, усеянная тараканами. Они кишмя на тебе кишели, Сэм; пытались забраться в рот, в нос. Я бросился к тебе – в нескольких метрах поодаль лежал изрешеченный пулями труп сторожа, лицо – сплошная каша. Я… я пытался разогнать тараканов, но они не хотели уходить; они… они резали мне руки – они были острые как бритвы, Уилкокс, они порезали меня…

Голос его сорвался. Пронзительно взвизгнули шины – Уилкокс остановил машину возле полицейского участка.

– Продолжайте.

– Черт возьми, Уилкокс, не корчите вы из себя этакого хладнокровного индейского вождя – вы что, не видите, что они со мной сделали?

Он вытянул свои порезанные руки. Сэм, наклонившись вперед, потрепала его по плечу:

– Выпьем кофе, Марвин, и хорошенько все обдумаем, идет?

Уилкокс нисколько не дрогнул под безумным взглядом Хейса.

– И как вам удалось выбраться?

– Я… взвалил Сэм на спину и бросился к воротам. Я слышал, как они – мужчина, женщина и ребенок – хихикали где–то сзади; воздух был густым, липким, идти вперед оказалось очень трудно, я думал уже, что нам крышка. А потом вдруг воздух стал нормальным – так резко, что я едва не упал; тухлым мясом больше не пахло; я бросился к воротам, распахнул их и положил Сэм на тротуар, Створка ворот за спиной захлопнулась. Я обернулся. Никого. Ни тараканов, ни оживших трупов – лишь трава, могильные плиты да солнце.

Уилкокс открыл дверцу и вышел из машины.

– Сейчас отправлю Бойлзу подкрепление. Идемте.

Как только они вошли в контору, он достал из шкафа бежевую полицейскую форму и протянул ее Хейсу:

– Держите, это форма Мидли, она должна вам подойти – хотя бы рубашка. Рядом с камерами есть душ.

Мидли смотрел на них, от удивления разинув рот, – он печатал на машинке, да так и застыл, занеся палец над клавишей.

– Мидли, поезжай к Бойлзу на кладбище, и ждите там дальнейших распоряжений.

Мидли – от возбуждения его обычно румяное лицо стало просто–таки пунцовым – коротко кивнул и бросился вниз по лестнице с грацией динозавра, укушенного осой. Уилкокс ткнул пальцем в сторону Бига Т. Бюргера – тот возился возле кофеварки:

– Биг Т. Бюргер, один из моих добровольных помощников. Агенты Марвин Хейс и Саманта Вестертон.

Сэм с удивлением разглядывала старого вояку: военная форма, короткая стрижка, резкие черты лица, повязка поперек лба и карабин за плечом.

– Дедушка Рэмбо, надо полагать? – нежным голоском спросила она.

Биг Т. улыбнулся – блеснули крепкие белые зубы.

– А вы как раз играете в «Ширли Тампль против завоевателей»?.. Хотите кофе?

– С удовольствием, спасибо, Ширли Тампль сейчас больше всего нуждается именно в канцерогенном кофеине.

Она залпом осушила стаканчик. Уилкокс сидел на краешке заваленного бумажным хламом письменного стола и на кончике пальца вертел свою ковбойскую шляпу. Было слышно, как в душе шумит вода.

Он повернулся к Сэм:

– С Хейсом все в порядке?

– С Марвином? Без проблем. С Марвином вообще проблем не бывает. Разве что чуть слишком эмоционален.

На какой–то миг Уилкоксу захотелось сорвать маску с инспектора Вестертон, дабы увидеть, каким образом им так хорошо удается изображать из себя человеческие существа. Он вскинул бровь:

– Нужно сообщить об этом туда, в Вашингтон…

– О чем именно?

– Что они перепутали ваши компьютерные схемы со схемой какой–то магнитной торпеды – у вас схожие состояния души.

Сэм невольно расхохоталась, потом смутилась:

– Простите, это нервы.

Биг Т. протянул Уилкоксу стаканчик кофе и спросил:

– Мне можно узнать, что там случилось, или это Государственная Тайна?

Потягивая кофе, Уилкокс повернулся к Сэм:

– Биг Т. входит в дополнительный состав сил охраны порядка Джексонвилля. И с самого начала работает со мной над этим делом.

Затем вновь повернулся к Бигу Т. и кратко изложил происшедшее, не опустив при этом, однако, ничего важного.

Где–то вдали раздавались звуки духового оркестра – шла репетиция.

9

Джем и Лори долго шептались, усевшись под верандой и попивая колу. Дед был занят делом: разбирал на части разбитый «шевроле», отбирая еще пригодные детали мотора. Джем ткнул в его сторону пальцем и спросил Лори:

– Как думаешь, нужно ему рассказать?

Лори с большим сомнением посмотрел на него:

– По–моему, результат может быть только один: на нас наорут. Не хочу тебя обижать, но он, я полагаю, скорее наплюет на нас и выпьет целый ящик пива, чем бросится на кладбище раскапывать известную тебе могилу.

– Тогда что же нам делать? Сесть в автобус и укатить в Мексику?

– Спятил ты, что ли? Да будет тебе известно: я намерен готовиться к поступлению в Гарвард, а отнюдь не сражаться с двумя с половиной тысячами припадочных латино за честь надраивать башмаки толстым злобным белым старухам, которые при этом еще и хлещут текилу пополам с земляными червями.

Джем сорвал травинку и принялся ее нервно грызть.

– Хорошо, тогда пошли к фараонам. Нельзя же так и сидеть, Лори; нужно рассказать им, что я видел, как старина Уэйтс…

– Жаль, парень: перед тобой открывалось такое будущее, а ты возьмешь да и угодишь в психушку….

Джем встал, заправил рубашку в штаны.

– Ладно, пошли.

Лори с явным сожалением поднялся, допил свою колу, потом выбросил бутылку в мусорное ведро.

– Ты и в самом деле хочешь, чтобы я пошел с тобой?

Джем молча двинулся в путь. Лори тотчас последовал за ним.

– Ты что, подождать меня не можешь? Известно ли тебе, старик, что у тебя чертовски развиты параноидальные тенденции?

Они быстро шли по раскаленному тротуару, и Лори мысленно поклялся ни слова – пусть его хоть пытают – не говорить о кроличьей клетке и Мэрилу.

Со скальпелем в руке доктор Льюис застыл над обуглившимся телом Бена Картера. Стэн повторил:

– Вас просит к телефону доктор Вронг.

– Вонг, а не Вронг, – поправил его Льюис, складывая инструменты в ящичек из нержавеющей стали.

Он вышел из холодной покойницкой, прикрыл за собой дверь, снял с левой руки запачканную резиновую перчатку и взял трубку. Льюис был взволнован, но сердце у него почему–то билось еле–еле. Прежде чем заговорить, он удостоверился, что Стэн сидит на месте и заполняет карточки.

– Алло?

– Льюис?

Вальяжный голос Вонга зазвенел в ухе, и Льюис сильнее сжал трубку:

– Да, это я.

– Номер вашего страхового свидетельства – 258 HY309, так? В УМБ?

– Да, все правильно.

– Тогда, должно быть, они там что–то напутали, потому что, когда я им позвонил и попросил вашу медицинскую карту, они… у них таковой не оказалось.

– Простите, как же так? Ничего не понимаю.

Льюис почувствовал, как ноги у него делаются ватными, и на какой–то миг испугался, что сейчас ему придется сесть прямо на кафельный пол. Стэн посмотрел на него с любопытством.

В трубке вновь раздался голос Вонга – растерянный:

– У них нет свидетельства с таким номером. Обещали поискать в Центральной картотеке. Буду держать вас в курсе дела.

– Подождите минутку!

Льюис порылся в бумажнике, извлек оттуда свое страховое свидетельство. Под пластиковой обложкой крупным шрифтом четко отпечатан номер. 258 HY309.

– Слушайте, Вонг, свидетельство сейчас у меня перед носом, и номер на нем именно тот, что я назвал; эти болваны невесть чего вам наболтали.

На секунду у него вдруг возникло ощущение, будто что–то щекочет барабанную перепонку, пытаясь вылезти наружу; он сильно шлепнул себя трубкой по уху – в голове раздался оглушительный шум: что–то устремилось назад, забираясь поглубже.

Откуда–то издалека послышался голос Вонга:

– Я им сейчас перезвоню. Буду держать вас в курсе.

Вонг повесил трубку. Льюис тоже – и сразу же зажал рукой ухо, опасаясь, что оттуда что–нибудь выскочит. Поймал на себе любопытный взгляд ассистента – тот поспешно уткнулся в свои карточки. Зажимая рукой ухо, одеревенелой походкой Льюис вернулся в покойницкую. Всякое щекотание, ощущение, будто что–то живое копошится в слуховом канале, исчезли. Он с облегчением убрал руку. Ну и болваны работают в УМБ! Взялся за скальпель – щека нервно подергивалась – и вновь склонился над почерневшим телом, от которого несло жареным мясом. Взять отпуск. Вот что нужно сделать. Взять отпуск. Бросить к черту этот ополоумевший городишко – пусть Уилкокс сам тут разбирается со своим кровавым сериалом – и на недельку закатиться куда–нибудь на Аляску или в любое другое прохладное местечко.

Форма Мидли Хейсу оказалась маловата: рукава рубашки кончались чуть ниже локтей, штанины брюк доходили до половины икры; зато он вымылся, одежда была сухой – а это главное. Не пахло больше ни потом, ни кровью. Если бы ему так уж нравилась кровь, он, наверное, подался бы в криминальную полицию, а не в отдел обработки информации ФБР.

Один за другим он осушил несколько стаканов воды и чувствовал себя теперь определенно лучше. Порезы на лице больше не кровоточили. Он перестал протирать их смоченной антисептиком ваткой, которую дал ему Уилкокс. Подумал о том, какое лицо сделалось бы у Вильмы, увидь она его в таком состоянии. Насилие Вильма ненавидит еще больше, чем он. Вспомнив жену, свой дом в Вашингтоне, он вздохнул: там сейчас, наверное, тихо мурлычет кондиционер, а трое мальчишек развалились перед телевизором и жуют пиццу от Луиджи. Он выбросил окровавленную ватку в ведро под умывальником и присоединился к остальным.

Они сидели кружком возле стола Уилкокса и что–то обсуждали. Сэм – аккуратно причесанная и заново подкрашенная – выглядела так элегантно, словно собиралась поужинать где–нибудь в городе. Зато Уилкокс являл собой само воплощение усталости: лицо осунулось, черты его заострились, глаза стали красными от недосыпания. Биг Т. Бюргер – уж он–то выглядел самым лучшим образом – осмотрел красные полоски на лице Хейса и заявил:

– Знаете что? Вы теперь очень похожи на воина племени масаи.

Хейс подумал о том, что его воинственность никогда не заходила дальше игры в бридж, и вздохнул. В Африке он ни разу не был, да и желания такого не испытывал и, поскольку его предки были в числе первых привезенных в страну рабов, ощущал себя американцем в куда большей степени, нежели добрых три четверти его знакомых – эмигрантов во втором или третьем поколении.

– Знаете что, Биг Т.? Мой прадедушка прислуживал за столом Скарлетт О'Хара, тогда как ваш в те времена еще только учился подтирать себе задницу чем–нибудь более подходящим, чем собственный палец.

Тут вмешался Уилкокс:

– Слушайте, мы здесь не для того собрались, чтобы поиграть в «кто кого переорет». Да, все мы взвинчены. Но все–таки, может, делом займемся, а?

Саманта подняла пальчик:

– Я думаю, мы стали жертвами сенсорных и зрительных галлюцинаций, причиной которых является пыльца какого–нибудь растения.

Биг Т. Бюргер пожал плечами. Ну конечно же – пыльца! Нашествие Гигантских Маргариток! Он поерзал на стуле. Да плевать ему с высокого дерева на все эти причины, знать бы только, по какой цели тут стрелять. Хейс отхлебнул воды и сказал:

– Если ты намекаешь на вилльямстонский случай, то это все же исключение.

– Вилльямстонский случай?

Уилкокс, похоже, живо заинтересовался.

– В тысяча девятьсот семьдесят девятом году, – вновь заговорила Сэм, – в городишке под названием Вилльямстон, штат Айдахо, три мирно собравшихся попить чайку домохозяйки поубивали друг дружку, пустив при этом в ход кухонную сечку, вилки, ножи – короче, все, что попалось под руку, – по ходу дела изрубив в капусту двух детишек одной из них. Уцелела только одна, миссис Франклин, она упорно твердила потом, что на них напали адские чудовища. Следствием было установлено, что ее бред любопытнейшим образом совпадает с видениями на почве приема наркотиков типа ЛСД или фенциклидина, – весьма распространенной причины многих убийств и самоубийств. Новейшая разновидность delirium tremens, только в тысячу раз сильнее обычного.

– Фенциклидин? Что это?

– Он больше известен под названием ПСП, изначально предназначался для использования в стоматологии в качестве анестезии, что повлекло за собой сотни тяжелых несчастных случаев. Что же до миссис Франклин, то она доживает свой век в лечебнице, для душевнобольных. Теперь считают, что они тогда надышались какой–нибудь пыльцой или она попала в чай – дурман или что–то подобное; из–за необычной погоды, что стояла той весной – сушь и сильный ветер, а потом долгий период дождей, – концентрация пыльцы могла достичь крайней степени. Кроме того, в меса – на пустынных плато – дурман, как известно, растение очень распространенное, и индейцы частенько используют его в ходе религиозных обрядов.

Уилкокс откашлялся. Гипотеза с пыльцой, безусловно, хороша: сводит на нет наличие нечистой силы. Чертовски убедительно; беда только в том, что Уилкокс имел обыкновение крайне скептически воспринимать все, что звучит убедительно.

– Простите, но я не думаю, чтобы моего помощника Бена Картера разорвала надвое именно пыльца, даже если бы она и помешалась на каких–нибудь «Зубах моря»… Я знаю, что индейцы частенько жуют дурман, чтобы впасть в транс, – продолжал он, – но никогда не слышал, чтобы кто–то от этого принялся убивать людей. Проще всего свалить все убийства на выходцев из резервации, тем более что среди присутствующих индеец только один – я.

Марвин махнул рукой, успокаивая его:

– Об этом и речи не было, шеф; Сэм лишь хотела сказать, что на кладбище, возможно, имеется в наличии какое–то токсичное вещество, способное вызывать чудовищные галлюцинации, и что именно оно – потребляемое намеренно или случайно – и является причиной происшедших здесь убийств…

Уилкокс призадумался:

– А как вы объясните тот факт, что ни одна из старушек, что каждый день ходят на кладбище, ни разу не впала в бредовое состояние?

Хейс с сомнением покачал головой:

– Данный феномен мог возникнуть совсем недавно. Какое–то химическое вещество – почему бы нет? По прямой отсюда не так уж далеко до военной базы в Форт–Блисс. Всегда может случиться авария. Как, например, в деле Паркер против штата Колорадо. В тысяча девятьсот семьдесят девятом году Джон Паркер служил в Пойнт–Джанкшн – это экспериментальная база химического оружия, совершенно засекреченная. В одном из контейнеров произошла утечка. Паркер, как всегда, вернулся домой, а там вдруг отрубил себе топором левую руку, а потом вогнал вышеупомянутый топор себе в череп. Вдова обратилась в суд, и выяснилось, что он надышался газом, вызывающим крайнюю тоску и галлюцинации.

Биг Т., жевавший жвачку, передвинул ее языком из–за правой щеки за левую.

– И нынче же вечером мы все, может быть, умрем; значит, надо пошевеливаться, не дожидаясь, пока город превратится в гигантский гамбургер с хорошо выдержанным мясом.

– А что вы предлагаете? – холодно спросил Хейс.

– Обработать кладбище напалмом. Все «может быть» там и сгорят.

– А если речь идет о веществе, способном вступить в реакцию из–за высокой температуры и пламени? Если это, скажем, газ? – возразила Сэм, покусывая карандаш.

– В этом случае весь город взлетит на воздух, – заключил Уилкокс. – Глубоко сожалею, Биг Т., но такой риск я взять на себя не могу.

Биг Т. поднялся:

– Но, черт возьми, вам не кажется, что сидя сложа руки мы рискуем куда больше? И сколько трупов у нас будет сегодня же вечером?

– Успокойтесь, ваш город не первый, в котором произошла серия убийств, и обычно проблемы такого рода решают отнюдь не с помощью эскадрильи бомбардировщиков… С другой стороны, коль скоро тут была упомянута армия, нелишним, наверное, будет подумать о том, не может ли все это иметь отношения к Центру атомных исследований в Лос–Аламосе, – заметила Сэм.

– Здесь первую бомбу взорвали в сорок пятом, шестнадцатого июля, я точно помню. Если бы это оказало какое–то влияние на психику людей, то, надо полагать, мы бы уже заметили… – возразил Уилкокс.

– Генетические мутации могут развиваться очень медленно и…

Хейс умолк, ибо дверь в контору распахнулась.

В дверном проеме, как в рамке, в явном смущении замерло двое мальчишек – белый и черный. Белый был светловолос, тощ и грязен. И основательно нуждался в хорошей стрижке. Черный – покруглее, одет с иголочки и коротко подстрижен. Учащенное дыхание, блестящие глаза, на верхней губе у обоих выступил пот, – отметила про себя Сэм.

Уилкокс удивленно вскинул брови:

– Если вы ищете детский сад, то ошиблись дверью, ребятки.

Встряхнув светлыми вихрами, свисавшими на вспотевший лоб, Джем шагнул вперед:

– Мне нужно бы переговорить с федеральными агентами.

Голос чуть дрожал, но был полон решимости.

Сэм заговорила самым что ни на есть учительским тоном:

– Полицию по пустякам не беспокоят. Зачем тебе понадобились федеральные агенты?

– Это из–за кладбища…

– Сторож там мертвый! – горячо воскликнул Лори.

Хейс вздохнул. Ну вот и началось. Сейчас население ударится в панику, и это еще больше осложнит работу. Почему стоящие на посту полицейские позволили мальчишкам шляться по этому дерьмовочертодьявольскому кладбищу?

Уилкокс ткнул пальцем в сторону парнишек:

– Дамы и господа, знакомьтесь: Джереми Хокинз и Лорел Робсон, одни из самых выдающихся граждан нашего города.

Сэм внимательно посмотрела на них. Лорел был поменьше ростом, на круглом лице выделялись огромные – черные и очень встревоженные – глаза. Он часто облизывал губы, у корней коротких, черных как смоль кудряшек блестели капельки пота. Явно не по себе было и второму парнишке, Джереми, – тот был повыше и потоньше, с пшеничного цвета волосами. Уилкокс наклонился к замершим под перекрестным огнем взглядов ребятам:

– Так, значит, вы были на кладбище?

Джем кивнул головой:

– Ну да, в полдень. И сторож был мертвый, но не совсем.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила шикарная рыжая женщина.

– А то, что он был мертв, но говорил – вот что он хочет сказать; а поскольку вы ни за что нам не поверите, то мы пошли, – объявил Лори.

Черный гигант, одетый в явно севшую после стирки форму, взглянул на них умиротворяюще:

– Сторож еще не совсем умер, вы это имели в виду?

– Понятия не имею, может, мертвецам и положено летать над землей и вовсе не обязательно человек умирает, проткнув себе башку метлой, но одно я знаю точно: все это здорово смахивает на какую–то дурацкую сценку из фильма ужасов, – на едином дыхании выпалил Джем.

Рыжеволосая женщина потрепала его по плечу, словно какого–нибудь малыша, и у него пропало всякое желание с ними разговаривать. Она почувствовала это и тут же убрала руку.

– Слушай, можешь ты нам все объяснить по порядку? Начиная с начала, во всех подробностях и без грубых словечек?

Джем глянул на нее недоверчиво. Почему–то его не выкидывают отсюда под зад коленом. Значит, положение настолько серьезно, что даже взрослые в курсе дела. И тогда, ощутив всю важность своей миссии, он начал рассказывать.

Лори размышлял о том, специально ли черного гиганта вырядили подобным образом. Или просто на него не нашлось формы – росту в нем, наверное, добрых два двадцать. Вдобавок все лицо и руки у него изрезаны. На мгновение Лори вспомнил отца, его выпачканную чем–то красным рубашку и царапины на щеке, но тотчас прогнал эти мысли, сосредоточившись на том, что рассказывал Джем.

Когда Джереми умолк, взрослые переглянулись; рыжеволосая женщина перечитывала свои записи. Герби Уилкокс вздохнул:

– Хорошо, сейчас мы ваши показания отпечатаем, а вы немного погодя опять зайдете сюда и подпишете их, о'кей? Слушай, Джереми, и ты, Лорел Робсон, тоже: мы думаем, что на кладбище скопился какой–то таинственный газ, – люди от него сходят с ума; погодите, дайте сказать, ничего большего я вам сообщить не могу – это строго секретно, поняли? И я хочу, чтобы вы об этом не говорили НИКОМУ, ни под каким видом; я рассчитываю на вас, ребята, – и на тебя, Джем, и на тебя, Лори, – вы не станете сеять в городе панику. О'кей? Мы ведь тут, никуда не делись, вот мы–то этим и займемся, и все опять будет в порядке.

Джем и Лори чинно кивнули и направились к выходу.

– А пока могут случиться и другие убийства? – уже в дверях спросил Джем.

– Не волнуйся, парень, мы контролируем ситуацию, – уверенно солгал Уилкокс, – кладбище охраняется. Сидите дома, и все будет хорошо. Передавай привет дедушке. Как только выпадет свободная минутка, я сам к нему зайду.

Джем и Лори шагнули за порог и оказались на улице – до глупого обычной.

– Наркотический газ! Представляешь, Джем, если мы им дышим – я вдруг возьму да как запихаю себе в ноздри руль от велосипеда…

– Ничего, ноздри у тебя достаточно широкие, – вяло заметил Джем.

Вид у него был озабоченный. Лори потянул его за рукав:

– Думаешь, они нам наврали?

– Да нет, думаю, что они просто не понимают.

– Но ведь это вполне может служить объяснением…

Лори вдруг умолк – не хотел он говорить о Мэрилу, даже с Джемом. Стоило вспомнить плотоядную ухмылку крольчихи, как его охватывало отвращение, родственное тому чувству, что испытал Уилкокс в те минуты, когда малыш Бен стал вдруг делать ему непристойные предложения.

– Я провожу тебя домой, – решительно заявил Джем. Некоторое время они шли молча. Солнце опускалось за горизонт, скоро его красный диск совсем исчезнет за скалистыми отрогами сьерры.

– Как ты думаешь, все и в самом деле будет нормально?

Лори произнес это шепотом, словно опасаясь сойти за предателя.

– Без понятия. Но доверять им мы обязаны.

Внезапно Джем подумал о матери Лори. Может быть, и она нанюхалась этого газа… Перед глазами вновь возник мистер Робсон – он спиной заслоняет дверь в погреб.

Стоны в погребе. Но может быть, все это ему почудилось, как привиделся парящий над могилами Томми Уэйтс. Он просто надышался газом. Вне всяких сомнений. А когда воздействие газа пройдет, он забудет все это, и город вновь станет нормальным. Хотя город–то как раз и был нормальным. Это у него самого голова не в порядке.

Они прошли мимо станции обслуживания. Дак чинил старый «харлей–дэвидсон», о чем–то оживленно разговаривая с Френки. В сумерках создавалось такое впечатление, будто от девушки исходит золотое сияние, и Джему вдруг показалось, что ее вообще нет – всего лишь видение. Словно почувствовав на себе их взгляды, она обернулась, и Лори вдруг пискнул, как заяц. Джем повернулся к нему, сердце в груди колотилось как бешеное.

– В чем дело? Соплю проглотил, что ли?

– Нет–нет, ничего; просто ты чуть не вляпался в собачье дерьмо.

Джем ничего на это не сказал, но все понял – понял, что Лори видел то же самое, что и он. У Френки словно бы не было лица: лишь мертвенно–бледное пятно, по которому расплывались два огромных темных круга. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. Ну и чертов же газ!

Уилкокс отправил Бига Т. сменить Бойлза на кладбище. Вроде все было спокойно. Люди делали покупки ко Дню Независимости, украшали город флагами. С полудня до самого вечера девочки под звуки духового оркестра репетировали праздничное шествие.

Стоя на пороге конторы, Хейс наблюдал за происходящим на улице.

– Скоро солнце сядет.

Бойлз прекратил мурлыкать себе под нос какую–то песенку и повернулся к Уилкоксу – тот старательно смазывал кольт 45–го калибра образца 1911 года, входивший в состав его личной коллекции оружия.

– Программа на вечер, шеф?

– Всю ночь будем следить за кладбищем, будь оно неладно. И с ходу палить по всем галлюцинациям, что соизволят оттуда выползти.

– Такая программа вполне придется по душе вашему приятелю–ветерану, – заметила Сэм.

– Можете предложить что–нибудь получше? – поднял голову Уилкокс.

– Нет. Ладно, тогда попытаюсь получить от Вашингтона сведения о проводимых сейчас в этих краях исследованиях в области вооружений. А вы и в самом деле индеец?

– На пятьдесят процентов. Мать у меня – навахо. Если вас это интересует, могу показать резервации – Навахолэнд и все такое прочее. Но не рассчитывайте на меня по части исполнения «Танца дождя».

– Тем лучше, я не питаю особого интереса к фольклору.

– Скажите, вы замужем?

Саманта замерла, так и не набрав телефонный номер.

– А вы, великий вождь? Вы женаты?

– Чуть не женился. Но она удрала в Лос–Анджелес.

– И со мной та же история. Чуть было не вышла замуж, но удрала в Лос–Анджелес.

Она быстро набрала номер. Уилкокс про себя улыбнулся.

Хейс одернул смехотворно короткие рукава рубашки Мидли:

– Пойду переоденусь, а потом, наверное, поеду с вами патрулировать, шеф.

– Спасибо, Марвин.

Хейс с удовлетворением отметил, что Великий Вождь Уилкокс больше не держит его за явившегося с севера дурачка–новобранца.

Бросив взгляд на опускавшиеся над городом сумерки в фиолетовых разводах, Уилкокс произнес:

– Знаете, как называют Нью–Мексико? «Колдовской край». Роковое имечко, да?

Девятнадцать тридцать. Разлив по небу пламенеющий пожар, солнце закатилось за голую скалу. Френки обняла Дака за шею и шепнула ему на ухо:

– Тебе не надоело рыться в моторах? Ты когда–нибудь пытался занять руки чем–нибудь другим?

Дак покраснел до корней волос, адамово яблоко у него на шее приподнялось и опустилось, издав при этом какой–то странный звук. Руки у Френки были очень холодными, но прикосновение губ к щеке Дака оказалось очень нежным. Он положил инструменты, потом принялся их тщательно вытирать. Френки вздохнула, потрепала его по волосам:

– Так мы идем в кино? Или есть мороженое? Или сыграем хорошую партию в «Меккано»?[6]

Дак уставился на свои запачканные машинным маслом кроссовки.

– Ты знаешь про белое озеро?

Френки забавно фыркнула:

– Белое озеро? Это что – сорт пудры?

– Это соляное озеро. Ночью при луне оно сверкает разноцветными искорками.

Френки, отступив на шаг, посмотрела на него очень внимательно. Дак, прочистив горло, заговорил снова:

– Но если ты хочешь в кино…

– Нет, я очень хочу увидеть белое озеро. Думаю, с тобой мне там будет очень хорошо.

Парень опустил голову – лицо его стало совсем пунцовым – и, явно не соображая, что делает, принялся заворачивать разобранные детали машины в старые газеты. На одной из них – он, не глядя, завернул в нее пару свечей – красовался крупный заголовок: «Юная наркоманка убита тремя выстрелами в спину. Жертва – служащая «Сиркуса»… » Упаковав как следует свечи, Дак выпрямился, машинально отер руки о задубевшие от машинного масла джинсы. Френки тихо стояла, наблюдая за ним, лицо ее было скрыто мраком.

Девятнадцать тридцать. Зазвонил телефон; доктор Льюис нервно вздрогнул, пролив минеральную воду на разложенные перед ним на столе записи. Дрожащей рукой снял трубку. В ней раздался голос Вонга – теперь он звучал уже не слишком вальяжно:

– Льюис?

– Да. Ну что, нашли они эту проклятую карточку?

Вонг прочистил горло, и Льюис почувствовал, как по вискам сбежали две холодные струйки пота. Пролитая вода растекалась по бумаге, размывая черные, написанные золотым «ватерманом» буквы, – протокол вскрытия тела Бена постепенно превращался в какой–то мерзкий пруд, где, словно куски человеческого тела, плавают буквы.

– Льюис, вы слышите меня?

– Виноват?

Левой рукой массируя лоб, под которым нарастала боль, он пытался привести себя в нормальное состояние.

– Я говорил о том, что произошла какая–то ошибка. Они твердят, что обладатель страхового свидетельства 258 HY309 умер еще в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году. Автокатастрофа. Карточка была сдана в архив. Я полагаю, вся беда в том, что вы однофамильцы.

– Виноват? – опять как–то глупо квакнул Льюис.

Вонг заговорил теперь тем тоном, к которому вынуждены бывают прибегнуть профессора, беседуя с совсем уж тупыми студентами, – чуть ли не по буквам произнося каждое слово:

– У него была та же фамилия, что и у вас. Л. Ь. Ю. И. С. И карточки, должно быть, перепутали. Как бы там ни было, завтра Стивенсон получит результаты ваших анализов. Я вам перезвоню.

– Вонг! Подождите! Это же невозможно…

– Прекрасно понимаю, что невозможно. Вам следует принять пару рюмок спиртного и лечь в постель. Доброй ночи.

Вонг повесил трубку. «Эта цветущая желтая макака не желает иметь ничего общего с усохшим и падшим белым субъектом», – швырнув трубку на рычаг, гневно подумал Льюис. Он сердито закусил губу и почувствовал, как она лопнула; хлынула черная вонючая кровь. Бумажной салфеткой Льюис промокнул ранку. Возникло вдруг такое ощущение, будто в штанах стало мокро, – он приподнялся со стула и на пластиковом сиденье увидел коричневатое, похожее на жидкую грязь пятно.

– Господи, под себя наделал, – прошептал Льюис и заплакал крупными слезами пополам с зеленоватой слизью – капля за каплей они падали на протокол вскрытия.

Обхватив голову руками, он – на свое счастье – потерял сознание.

Девятнадцать тридцать. Круглая довольная луна уже висела высоко в небе. Джереми заканчивал кормить кроликов. Мэрилу, похоже, нервничала – выкатывала глаза и скалила зубы. Джем протянул руку, собираясь ее погладить, – она приоткрыла рот, – но замер, услышав голос Деда:

– Джем, ужинать!

– Спокойной ночи, Мэрилу!

Он послал толстой крольчихе воздушный поцелуй и побежал домой. Красные глаза Мэрилу следили за ним из темноты; черный таракан, проскользнув меж оскаленных желтых зубов, выбрался наружу и забегал по клетке.

Дед Леонард выглядел озабоченным. Сел за стол и, ни слова не говоря, принялся есть капустный салат, жадно запивая его пивом; Джем выдвинул стул и положил себе на тарелку ужин: капуста, сосиски, кетчуп.

– Ты пойдешь завтра на фейерверк? – чтобы что–то сказать, спросил Джем.

– Завтра? – Дед как–то зловеще улыбнулся. – В данный момент я не слишком склонен строить планы на завтра, – продолжил он, не переставая жевать; его глаза, похожие на пару серебряных монет, были прикованы к стакану с пивом.

Он поднял голову, и у Джема возникло такое чувство, будто его пригвоздили к стулу.

– Скажи, Джереми, ты веришь, что мир реален?

Ну вот – и Деда проняло.

– Кто знает, Дед; может быть, я сейчас просто сплю или кому–нибудь снюсь; ты же слышал о таких штуках…

– Но ты чувствуешь, что он реален?

– Ну, наверное. Даже если я и воображаю что–то другое, я чувствую, что он реален.

– Потому что чувствуешь реальным самого себя, да?

Джему стало не по себе; он поерзал на стуле, нацепил на вилку кусок сосиски и поболтал ею в воздухе. Может, за всем этим последует хорошая оплеуха? Или Дед тоже уже созрел? Взгляд Джереми осторожно скользнул в сторону двери, распахнутой в усеянную звездами тьму, откуда круглой мордой смотрела на него луна. Если Дед явно вознамерится схватиться за нож, ему останется только одно – шариком скатиться вниз по ступенькам.

– А можешь ты мне сказать, Джем, как ты себя почувствуешь, если вдруг перестанешь ощущать свою реальность?

– Не знаю. Как во сне, наверное.

– И тебе любой ценой захочется быть настоящим. Ты ощутишь, что распадаешься на ниточки, и попытаешься любым способом уцепиться за настоящую жизнь, и это будет ужасно – разве нет?

– Ну да, конечно же ужасно.

Не упускать из виду дверь и Дедовы руки.

– Ладно, парень, нам ведь на все это плевать – мы то живы, верно?

Сказав это, Дед расхохотался и залпом допил пиво. Джереми салфеткой промокнул лоб.

– Ты ничего не ешь, сынок?

– Да нет же, ем, – буркнул Джем, машинально отправив в рот кусок сосиски.

Лишь бы только они поскорее нашли какое–нибудь противоядие от этого мерзкого газа. Джем решил просунуть ножку стула в дверную ручку – так всегда делают в кино. И спать одетым. А может быть, даже взять с собой в постель охотничий нож, который Дед подарил ему на последний день рождения – чтобы он мог играть в Рэмбо, бегая по холмам.

Дед снова налил себе пива и опять выпил его залпом. Резким движением он наполнил вдруг стакан Джема.

– Пей, сынок; может, и тебя скоро кто–нибудь выпьет! – и опять дико захохотал.

Джем в нерешительности взглянул на него. Пиво? Дед предлагает ему выпить пива? Он поднес стакан к губам и вспомнил о тех юношах–ацтеках, которых поили допьяна, прежде чем вонзить в них жертвенный нож, – так говорила миссис Мюррей, преподавательница истории.

– Ну что же ты не пьешь? – Голос Деда уже гремел, его серебряные глаза сверкали, как чешуя рыбы–луны.

Закрыв глаза, Джем выпил. Горько, зато освежает. Он снова открыл глаза. Дед стоял в дверях, глядя во тьму – словно ему там что–то послышалось.

Какое–то жужжание. Невнятные слова. Шипение. Джем наконец узнал характерный звук одного из радиоприемников и успокоился. Почему только Дед его не выключит? Старые приемники, до блеска надраенные, рядком стояли на длинном столе под крышей веранды. Джем засек среди них один включенный – здоровенная, как телевизор, старая штуковина. Оттуда донесся женский голос, но слов было не разобрать – они тонули в каком–то бульканье.

– Пожалуйста! – вдруг отчетливо крикнула женщина, но ее голос тут же перекрыл симфонический оркестр.

– Что это играют?

– Девятую симфонию Бетховена – был такой немецкий композитор, – не отводя глаз от приемника, ответил Дед.

– Знаю я про Бетховена, – оскорбленно возмутился Джем, – совершенно невозможный глухо–психованный тип. А еще его музыку всегда включают в конце фильмов про войну.

Голос женщины – явно негритянки – перекрыл бурные звуки «Гимна радости»:

– Я не могу!

– Две передачи одновременно пустили, – заметил Джем.

– Но почему, почему! – вопила женщина.

– Забавно, точь–в–точь голос миссис Робсон…

Дед подошел к столу и повернул ручку приемника. Джем заметил, как на обратном пути он раздавил что–то на полу. По небу разлилось молочно–белое сияние.

– Скоро будет гроза, – заявил Дед и взял в руки старый номер «Нэшнл Джеогрэфик».

Он растянулся в кресле–качалке и принялся медленно раскачиваться.

Джереми встал, сполоснул тарелки и исчез в своей комнате. Раз уж мир перевернулся, то остается лишь сидеть перед телевизором – чудом не разобранным на запчасти древним ящиком семидесятых годов, который отреставрировал для него Дед.

Он включил его, и по экрану, шевеля картонными челюстями, дружным шагом двинулись гигантские муравьи. Здорово, сейчас все черные мысли сразу выветрятся!

10

Тоби Робсон неподвижно сидел перед телевизором; на экране Дубина Джо Барнет душил Дорожный Каток Миннесоты, Буффало Джонса. Две огромные туши, тяжело дыша, перемещались по рингу. Робсон, расслабившись, сидел на широком кожаном диване со стаканом виски в руке, устремив пустой взгляд на экран. Он был страстным любителем кеча и никогда не пропускал важных матчей. Но сегодня целиком ушел в свои мысли и словно ослеп.

Лори тронул его за плечо. Тоби подскочил от неожиданности и, словно защищаясь, взмахнул было своей гигантской лапой. Увидев перед собой Лори, опомнился и изобразил на лице улыбку.

– Ты уже вернулся? В холодильнике пицца для тебя.

– Кто выигрывает?

– А?

– Кто выигрывает? – повторил Лори, кивком указывая на борцов.

– А! М–м–м… Кажется, Дорожный Каток.

– А мама где?

– Спит. Знаешь, этот грипп…

Лори уже спешил вверх по лестнице – к Джимми. Тоби Робсон, так и не притронувшись к виски, опять пустыми глазами уставился на экран.

Возле высокой решетки кладбищенских ворот дежурил Мидли: приоткрыв рот, словно бульдог, сидел в патрульной машине, сжимая в руке автоматический пистолет. Биг Т. Бюргер, с зеленой повязкой на лбу, сидел рядом, указательным пальцем любовно поглаживая теплую сталь своей «М–16». Он привез ее из последней командировки – разобрал на части, тщательно смазал и запрятал на самое дно рюкзака. В отличие от Мидли он не потел и не шевелился – замер, как ящерица; в нем проснулся старый инстинкт охотника. В семьдесят пять – сорок два из них в армии – совсем невредно перезарядиться.

Мидли ерзал на сиденье. Со скуки сдохнуть можно. Полчаса назад этот болтун Чеви Алонсо и его кореш, Б. 2 – ну и дурацкое же имечко, разве что для бомбардировщика годится, эти инородцы и в самом деле совсем придурки, – вроде бы направлялись сюда, но при виде полицейской машины быстренько ретировались. Жаль, можно было бы потребовать у них документы, обыскать их в поисках наркотиков, чтобы хоть как–то скоротать время. Он плюнул через окно и сказал, мотнув головой в сторону закрытой станции обслуживания, где автомат с напитками работал круглосуточно:

– Пойду принесу пару бутылок содовой, от жажды сдохнуть можно. В любом случае с этого чертова кладбища некого ждать – там одни покойники.

Биг Т. не ответил, лишь с презрением глянул на него.

– Содовую будете?

– Принеси мне пива.

– Пива? На службе? Это же нарушение устава, – возмутился Мидли, отирая пот на шее.

– Я вот уже шестьдесят лет как ничего, кроме пива, не пью, парень. Ты что, убить меня решил своей содовой?

Мидли пошевелил своими толстыми извилинами, но, так и не придумав ничего путного, пожал плечами:

– В конце концов вы вроде бы и не совсем фараон… Он выбрался из машины и тяжеловесной походкой направился через дорогу к станции обслуживания, рукой придерживая револьвер. Бул Мидли не настолько глуп, чтобы попасться на дурачка и так вот просто дать себя располовинить, как этот недоносок Бен, мир праху его.

Проводив глазами удалявшуюся вразвалку грузную фигуру Мидли, Биг Т. перевел свой цепкий взгляд на блестящую решетку ворот, и сердце в груди громко стукнуло. Из–за решетки на него смотрела женщина – она стояла неподвижно, лишь длинные черные волосы развевались над плечами. У Бига Т. пересохло во рту, он нажал кнопку вызова на приборной доске. На женщине было розовое летнее платье в цветочек, вокруг нее посверкивали какие–то белые точечки – словно звездная пыль. Она по–прежнему не двигалась – стояла метрах в пяти от него, будто школьница, благовоспитанно сложив руки за спиной; лица в темноте было не разглядеть.

– Уилкокс. Слушаю.

Биг Т. вздрогнул от неожиданности. Стараясь не шевелиться и говорить как можно тише, словно боясь спугнуть дикую кошку, он произнес:

– Шеф… За воротами стоит женщина…

– Кто она?

– Не знаю. Молодая. Длинные черные волосы. Розовое платье.

– Что она делает?

– Ничего. Смотрит на меня.

– Вели ей назвать себя, поднять руки вверх и подойти – но не подпускай ближе чем на три метра. Мидли пусть тебя прикроет.

– Он пошел за содовой. От жажды сдохнуть можно.

– Черт! Давай, зови ее; Бойлз и остальные сейчас подъедут. Только не упусти, Биг Т., это наш единственный след. И говори, все время говори со мной.

Биг Т. с величайшей осторожностью открыл дверцу. Женщина стояла там же. Словно напевая что–то нежное, плавно покачивала бедрами. Он направил на нее винтовку:

– Эй, вы там!

Она не откликнулась.

– А ну выходите! На свет!

Она тихонько усмехнулась, и волна жуткой вони ударила в лицо Бига Т. Он прицепил переговорное устройство к ремню, соединив себя с машиной его витым пластиковым проводом, и выпрямился во весь рост. Голос Уилкокса у него на животе подсказал:

– Теперь, как положено, предупреди ее!

– Немедленно выходите! После третьего предупреждения буду стрелять!

Женщина лениво потянулась, и у Бига Т. возникло ощущение, будто он видел, как длинный красный язык выскочил у нее изо рта и лизнул ночь. Он сощурил глаза.

– Ну и работенка!

На секунду его внимание отвлек жизнерадостный голос Мидли, и, когда он вновь взглянул на решетку, женщины уже не было.

– Черт, исчезла!

– Возвращайтесь в машину, поднимите все стекла, – приказал голос Уилкокса.

Озадаченный Мидли склонился к переднему сиденью, размахивая банкой пива:

– Что происходит?

– Слышал? Закрой дверцу.

Мидли послушно сел в машину. Биг Т. уселся рядом и с яростью захлопнул дверцу. Поднял стекло. Духота страшенная. И вонь стоит все еще ужасная – они заперли ее вместе с собой в машине. Он машинально взял банку пива – этот болван Мидли уже открыл ее. Но пить не решался, вглядываясь во мрак. Никого. Растворилась во мраке. Он прижался лбом к стеклу, пытаясь разглядеть что–нибудь в темноте. Поганый запах ласкал затылок.

– Ну и вонища!

– А я ничего не чувствую, – заявил Мидли.

Биг Т. с трудом удержался от нелицеприятных комментариев. Может, она спряталась под машиной и вот–вот выскочит как черт из табакерки и бросится на стекло. Одеревеневшими пальцами он понадежнее взялся за ружейный приклад. Мидли подавил отрыжку. И тут он увидел ее. Словно балерина раскинув руки, она танцевала на гребне кладбищенской стены. Он открыл дверцу, шагнул вперед и взял ее на прицел:

– Стоять! Спускайтесь вниз! Полицейский контроль! На стене уже никого не было. Или она свалилась вниз, по ту сторону стены? Но тогда бы я увидел… Бойлз и остальные вот–вот должны приехать, стоит их дождаться. Он рукавом отер пот со лба, наклонился, достал из машины уже открытую банку пива и поднес ее к губам.

Едва не подавился и тотчас все выплюнул – густая красная жидкость брызнула на корпус машины. Кровь, это же кровь! Брезгливо держа банку в вытянутой руке, он застыл в недоумении. Мидли с интересом посмотрел на него:

– Что, несвежее оказалось?

– Черт, это кровь! Кровь в пивной банке!

Он вздрогнул, услышав повелительный голос Уилкокса:

– Выброси ее. И возвращайся в машину.

Биг Т. уже забыл, что на поясе у него висит переговорное устройство. Уилкокс постоянно был на связи и внимательно следил за событиями.

Мидли слегка наклонился, его толстое красное лицо расплылось в хитрой улыбке.

– Я–то думал, что такому вояке, как вы, это должно понравиться – кровь…

– Спятил, что ли? Тебе смешно? Уймись и подвинься!

Мидли воздел вверх толстый, как сосиска, палец:

– Вон она!

Биг Т. резко развернулся – разрывные пули брызнули в пустоту. Никого. Он уже утратил свое обычное хладнокровие. Ну и придурок этот Мидли, я ему сейчас…

Мидли уже вышел из машины и шагал к воротам.

– Ты куда? Вернись!

– Лично меня эта баба не пугает. Я с удовольствием ею займусь!

– Мидли! Стой!

Мидли замер в двух метрах от него, стоя к нему спиной, – здоровенные руки спокойно висели вдоль тела, «смит и вессон» лежал в кобуре.

Биг Т. с облегчением вздохнул. Когда таким вот здоровенным буйволам приходит в голову закусить удила, остановить их бывает совсем непросто. Он открыл было рот, но тут же закрыл его. Что–то не так. Хотя вроде бы все нормально: форма, колбасообразные руки, бычья шея. Может, все оттого, что этот здоровенный телок так тихо стоит?

Тишину разорвал металлический голос Уилкокса:

– Что происходит?

– Не знаю, какое–то у меня странное чувство.

Биг Т. быстро окинул взглядом белую стену, решетку ворот, вновь посмотрел на Мидли – тот стоял все так же неподвижно, словно оловянный солдатик. И тут он увидел их. Туфли. Дамские модельные туфли на высоких каблуках; вполне приличные женские туфли – если не считать того, что они на Мидли.

– Дьявол!

– В чем дело?

– Мидли… на нем бабьи туфли… Должно быть, из–за проклятого газа у меня начались галлюцинации.

– Бабьи туфли?

– Вот именно: этакие штучки на высоких каблуках, так странно…

Вдали показалась машина; она неслась на полной скорости, так что шины визжали. В ночи раздался низкий голос Мидли – тот по–прежнему стоял спиной; вонь накатила такая, что Бига Т. чуть не вырвало. Как от груды сгнивших трупов.

– Что – завидно стало, ты хотел бы такие же из кожи вьетнамца? Надо было заказать – из кожи той девчонки, той самой, которую ты взорвал гранатой; ей от роду не больше семи было – тоже мне, враг!

Внезапно их осветили фары. Старое сердце Бига Т. бешено колотилось – он вновь увидел перед собой искаженное болью личико девчонки, выскочившей из охваченной пламенем хижины, – весь живот у нее был разворочен. По щекам текли слезы пополам с кровью. Тогда он впервые в своей взрослой жизни заплакал.

Звучавший на поясе голос Уилкокса вернул его к действительности – он надрывно орал, и, должно быть, уже давно.

– Стреляй! Стреляй же, черт тебя дери!

– Что?

Голова Мидли грациозно развернулась на сто восемьдесят градусов – он решил оглянуться; толстые губы расплылись в блаженной улыбке. Биг Т. отчетливо слышал, как с треском сломались шейные позвонки, но Мидли, похоже, все было нипочем. Он смотрел на Бига Т. , маленькие свинячьи глазки горели почти фосфоресцирующим светом, ступни – параллельно друг дружке – стояли носками к воротам, а голова была вывернута назад.

– Ты, приятель, похоже, удивлен – «Колдуна» не смотрел, что ли? – издевался Мидли. – Ты, хрен старый, должно быть, неплохо поразвлекся с той вьетнамской девчонкой – наверное, прямо в живот, поглубже в горячие внутренности?

– Нет!

Биг Т. взвыл: перед ним проплыли воспоминания о том, как его боевые товарищи насиловали визжащих малолетних девчонок; он сотрясался, как от пощечин; воспоминания о накачавшихся наркотиками солдатах, отрезавших девичьи груди.

В динамике надрывался голос Уилкокса:

– Ну стреляй же! Стреляй, черт возьми!

Хлопнули дверцы машины. К нему кто–то бежал. Оскалив зубы, головой вперед Мидли двинулся на Бига Т. , буквально волоча за собой тело, словно какуюто сброшенную шкуру; каблуки скребли по земле.

Уилкокс орал:

– Стреляй, сержант, засранец чертов, стреляй же!

Биг Т. поднял руку и выстрелил. Разрывная пуля угодила прямо в голову Мидли, превратив ее в кровавую кашу из мяса и костей.

Мидли по–прежнему шел вперед; из кровавой дыры, прежде бывшей его ртом, доносился какой–то замогильный голос:

– Знаешь, я ведь тоже очень люблю косоглазых дурачков – тебе не кажется, что нам не мешало бы почаще встречаться…

За спиной Бига Т. раздался сдавленный крик ужаса – рядом с ним появился Хейс и встал в боевую позицию, сжимая в руке револьвер.

Подбежал Бойлз и встал шагах в десяти по другую сторону от него.

Сэм опустила руку на плечо Бига Т. , но он даже не взглянул в ее сторону и опять нажал на спуск. Пуля попала Мидли в брюхо, пробив дыру величиной с тарелку; оттуда на землю стали вываливаться кишки. Мидли, усмехаясь, по–прежнему шел вперед.

– Черт возьми!

Растерявшийся Хейс не решался стрелять. Бойлз с потерянным видом наблюдал за происходящим.

Внезапно Мидли споткнулся и упал.

– Ногами во внутренностях запутался, – бесцветным голосом произнесла Сэм.

Невероятного вида каша, некогда бывшая Мидли, дергалась на земле, запутавшись в собственных кишках, и хриплым голосом продолжала рычать:

– Биг Т. Бюргер, иди ко мне, я тебя так люблю, о–о–о!

– Заткнись! – взревел Биг Т., вновь нажимая на гашетку.

Ошметки плоти полетели на кладбищенскую стену, на решетку ворот, брызги крови попали на подошедшего поближе Бойлза.

Все вздрогнули – раздался рев мотора.

Полицейская машина тронулась с места!

Ошеломленные, они стояли и смотрели, как она рванулась вперед. Сидевший за рулем мальчишка с усмешкой глянул на них и надавил на газ.

Бига Т. швырнуло на землю: он был соединен с машиной проводом рации; в тот же миг Хейс выстрелил и попал в одну из задних покрышек. Машина – с вертящейся мигалкой и зажженными фарами – пошла зигзагом; за ней по бетонному покрытию волочило Бига Т. Хейс выстрелил еще раз, целясь в голову водителя. Ветровое стекло разлетелось вдребезги, машина понеслась прямо на кладбищенскую стену и с жутким железным лязгом врезалась в нее.

Бойлз, Саманта и Хейс, сжимая оружие, одновременно бросились вперед. Сэм остановилась возле Бига Т. и помогла ему подняться. Старик ободрал всю кожу о дорожное покрытие, тело его было изранено, из носа сильно шла кровь. Сэм вынула из кармана носовой платок и протянула ему. Он молча взял его и, запрокинув голову, приложил к носу.

Хейс и Бойлз кинулись к машине – из мотора валил дым – и одновременно направили револьверы на сиденье водителя.

Сиденье было пусто.

Полувырванный из приборной доски радиотелефон тихонько потрескивал.

– За рулем сидел мальчишка, – окидывая взглядом окрестности, заметил Бойлз.

Марвин Хейс покачал головой:

– За рулем машины сидело нечто.

Быстро, своей баскетбольной походкой он направился к размазанному по бетону телу Мидли; Бойлз последовал за ним. Головы у Мидли больше не было, сквозь остов грудной клетки был виден бетон дорожного покрытия. Пули Бига Т. раздробили ему колени и в куски разнесли сердце. Но толстые колбасообразные пальцы судорожно бились о землю.

– Он еще жив… – сглотнув, проговорил Бойлз.

– У этого человека больше нет сердца, – отрезал Марвин Хейс, рукавом отирая со лба пот.

– Он шевелится… – упрямо продолжал Бойлз.

Марвин Хейс с трудом сдержался: ему хотелось раздавить эти дергающиеся пальцы, как если бы это были какие–то вредные насекомые. Кровавая бесформенная куча шевелилась. Это было вне всяких сомнений. И совершенно невероятно. К ним, поддерживая Бига Т., подошла Саманта.

– Радио полетело к черту, и шеф, должно быть, ломает голову над тем, что тут происходит, – вяло заметил Бойлз.

Увидев дергающиеся пальцы, Саманта спокойно объявила:

– По–моему, у меня галлюцинация.

– Тогда у нас у всех галлюцинация, причем одна и та же, – сказал Хейс.

Внезапно руки Мидли парализовало: пальцы потянулись в последнем усилии, словно пытаясь что–то схватить, и бессильно упали.

Бойлз невольно вздохнул.

Он вернулся к своей машине и вызвал Уилкокса.

– Ну? – тотчас взревел тот.

– Пришлось убрать Мидли, шеф.

– Что с Бигом Т.?

– Цел. Поцарапало только. Но Мидли…

– Что?

– Он не хотел умирать, шеф. Бигу Т. Бюргеру пришлось выпустить в него всю обойму. И даже после этого… у него все равно двигались пальцы!

– Об этом потом. Я пришлю вам труповозку.

Уилкокс, покусывая большой палец, быстро набрал номер погребальной конторы.

Стивен Бойлз, прихватив одеяло из багажника, вернулся к остальным. Слышавшие выстрелы жители соседних домов пытались подойти поближе, но Хейс, используя преимущества своего положения и весьма впечатляющей внешности, держал их на расстоянии. Сэм поспешно накрыла одеялом изуродованное тело. Бойлз направился на подмогу Хейсу. Никто не испытывал желания о чем–либо говорить. Лишь Саманта, взглянув на часы, заметила:

– Еще и одиннадцати нет.

Через десять минут приехал фургон, оттуда выпрыгнули те двое санитаров, которым пришлось в свое время собирать жуткие останки возле старой риги.

– В вашей деревне это определенно становится традицией! – разворачивая носилки, проворчал тот, что повыше. – Если и дальше так пойдет, придется расширять кладбище…

– Знаешь анекдот про парня, который потерял работу из–за того, что очень любил поболтать? – спросил Бойлз; вид у него был не слишком дружелюбный.

Санитар насупился.

– Вот всегда так… надо полагать, для вас в вашем Нахалвилле «свобода слова» – это нечто покруче китайской грамоты, – пробормотал он себе под нос, поправляя маску.

Санитар поменьше ткнул его локтем в бок. Бойлз сделал вид, будто ничего не слышал.

Зеваки горячо обсуждали случившееся. Хейс выдал им «официальную» версию происшедшего: сведение счетов между дельцами наркобизнеса. Дельцы наркобизнеса в Джексонвилле! А три дня назад убили Сибиллу, а еще Чарли якобы утверждает, что Верну убил Дуг Арройо, – в этих краях определенно становится неспокойно; и куда только, черт возьми, полиция смотрит? А шериф Уилкокс что – дожидается, пока всех не перебьют?

– Шериф Уилкокс проинформировал компетентные органы. Мы сейчас ждем подкрепления. А пока будем вам очень благодарны, если вы спокойно разойдетесь по домам. Мы прекрасно контролируем ситуацию, вам совершенно не о чем беспокоиться, – объяснял Марвин всем по очереди.

Санитары уже запихали тело в большой пластиковый мешок и теперь заносили его в машину. При виде неподвижной белой массы зеваки невольно попятились, сразу воцарилась тишина. Длинный санитар высунулся из окна и помахал Бойлзу рукой:

– Странно, у меня такое чувство, что мы с вами скоро увидимся!

Бойлз пожал плечами и поправил темные очки, с которыми никогда не расставался – даже когда «Бойлз Хот Трио» выступало на публике. Фургон неспешно двинулся в путь. Толпа разочарованно разбрелась, намереваясь разойтись по домам. Пора было ложиться спать.

– Что будем делать? – спросил Марвин, взглянув на Саманту.

Впервые за те пять лет, что они работали вместе, она выглядела растерянной.

– Я… я не знаю, Марвин. Думаю, нужно связаться с Бюро. Случай далеко не типичный.

– Мягко выражаясь, не типичный, – проворчал Биг Т.; судя по всему, он уже пришел в себя. – И я что–то не понимаю, чем тут может помочь кучка федеральных фараонов с контактными линзами и карманными магнитофонами. Зовите уж тогда морскую пехоту.

Саманта, резко развернувшись, ожгла его взглядом зеленых глаз.

– Если бы все вопросы решались простым нажатием на гашетку, мы бы сейчас с вами пили в каком–нибудь салуне, мистер Бюргер. Но устройство человеческого мозга отличается одной специфической чертой: существует такое понятие, как разум, в силу наличия которого человек и старается как можно реже прибегать к помощи холодного и огнестрельного оружия. И я не думаю, что проявление двойственного, отрицательно направленного рассудка – лучший способ решения нашей проблемы.

– Ладно заливать–то, – буркнул Бюргер и пошел прочь от нее, прижимая к носу окровавленный платок.

Он вспомнил, как голова Мидли повернулась вокруг своей оси, прижал платок еще сильнее и поклялся себе, что, случись с ним подобная штука еще раз, он просто пустит себе пулю в лоб. Такую же клятву он дал себе во Вьетнаме, тридцать лет тому назад, – на случай плена.

Саманта какое–то время смотрела ему вслед, потом повернулась к Хейсу:

– Нет смысла здесь торчать. Если убийца – или убийцы – прячутся на кладбище, они, разумеется, не пойдут через центральные ворота. А если мы стали жертвами какого–то химического феномена, то, оставаясь здесь, подвергаем себя бессмысленному риску. Пример: Мидли. Единственное, что стоит сделать, так это попросить жителей города сидеть по домам до тех пор, пока мы не овладеем ситуацией.

– Документ 23 Б параграф 8? – спросил Марвин, одергивая рукава.

– О чем речь? – поинтересовался подошедший к ним Бойлз.

Очки с металлическим отблеском, впалые, забрызганные кровью щеки и бледная кожа придавали ему сходство с вампиром.

– «В случае, если невозможность восстановления общественного порядка влечет за собой угрозу всему населению или какой–то его части, можно и должно прибегнуть к вмешательству вооруженных сил», – рассеянно прицитировала Саманта.

– Это очень порадует Бига Т., – только и сказал на это Бойлз, – я, наверное, все же поеду патрулировать по городу. Вас подбросить до конторы?

Десять минут спустя они уже снова сидели в душной комнатенке – не хватало лишь Бойлза, уехавшего патрулировать. Подперев руками подбородок, Уилкокс молча выслушал Бига Т., потом – Хейса. Труп Мидли был уже в морге, в компании Сибиллы Дженингс, Верны Хоумер, Дугласа Арройо и Бена Картера.

– Тело Томми Уэйтса все еще на кладбище, – устало проговорил Уилкокс, как только Хейс умолк.

– Решетка ворот заперта на висячий замок, туда никто войти не сможет, – заметила Саманта.

– Вот именно. А кто запер ворота? Ключи есть только у Томми, но я не думаю, что после всего, что вы мне тут рассказали, его сколько–нибудь заботили ворота. К тому же мне известно, что мальчишки, чтобы не терять лишнего времени, обычно срезают дорогу и бегают через кладбище. Оцепить квартал у меня людей не хватит, и я не могу допустить, чтобы нашли еще один труп, – никоим образом, если хочу избежать повального безумия. Черт возьми, понедельник едва только наступил, а у нас уже шесть жертв! Если об этом узнает Андерсон, он же меня на электрическом стуле изжарит!

Уилкокс провел рукой по волосам и вздохнул. Впервые в жизни он вынужден будет просить о помощи. А чутье подсказывало ему, что это скорее всего ни к чему не приведет.

Хрустнув суставами, Хейс выпрямился во весь рост.

– Нам следует запросить помощь. По–моему, мы в безвыходном положении.

Инспектор Вестертон уже сняла трубку и набирала номер. Поспешно назвала себя и попросила дежурного офицера. Ей велели немного подождать. Как приятно было слышать на другом конце линии энергичный интеллигентный голос, шум компьютеров, гудение ксероксов, легкий шелест кондиционеров – все эти звуки цивилизованного, нормального человеческого мира, где можно сидеть в чистой отутюженной одежде, пить декофеинизированный кофе, просматривать документы, в которых речь идет о смерти, и никогда при этом не ощущать ее невыносимого запаха.

– Джеймс Болдуин. Слушаю вас.

Высокий мужчина с великолепными манерами, обладатель приятного баритона, большой любитель оперы и французской кухни, Болдуин являл собой эталон интеллектуала–компьютерщика, в силу своей фантастической памяти и аналитических способностей приглашенного на службу в ФБР. Именно он в свое время, предав их досье суду своего компьютера на предмет персональной совместимости, подал идею объединить в пару Саманту и Марвина и обычно при выполнении заданий предоставлял им полную свободу действий.

– Агент Вестертон. Я хотела бы переговорить с вами по очень срочному вопросу.

– Минуточку. Хорошо, говорите.

Сэм уточнила географические координаты местности, затем стала описывать события дня. Не прошло и полсуток с момента ее приезда! Кто сказал, что в провинции живут припеваючи? Огоньки мигали, гасли, снова зажигались.

– Алло? Алло!

Сэм уже принялась нервно встряхивать трубку, когда снова послышался голос Болдуина:

– Я вас очень плохо слышу, Вестертон. Начните сначала.

Сэм снова принялась все объяснять. На линии шли помехи, Болдуин заставлял по десять раз повторять одно и то же.

– Разве у нас гроза, а не у вас?

Сэм глянула в окно. Ночь была тихой.

– Нет у нас никакой грозы. Мне нужна помощь, мистер Болдуин, я настоятельно прошу применения параграфа 8 документа 23 Б.

– Я перезвоню вам через пять минут.

Он повесил трубку. Уилкокс стоял и массировал себе область желудка. Биг Т., по–турецки устроившись прямо на полу, похоже, погрузился в глубокую медитацию. Хейс заправлял кофеварку.

Пять минут прошли в полной тишине. Было слышно, как шелестят листья на деревьях. Саманта так и осталась сидеть на месте, не отводя глаз от телефонного диска. Хейс врубил кофеварку – Уилкокс вздрогнул от неожиданности. И мысленно обругал себя: определенно нервы у него сейчас как у престарелой дамы.

Какая–то машина медленно объехала квартал, и Уилкокс узнал звук мотора патрульного автомобиля. Нажал кнопку вызова:

– Все в порядке, Стивен?

– Без проблем. Велел Моссу закрывать, потому что поступило сообщение о том, что некая шайка в стельку пьяных хулиганов бродит в поисках приключений. Он выгнал публику и запер заведение.

«ББК» (Бильярд–Бар–Кегельбан) Мосса, где работал Чарли Хоумер, несчастный муж Верны, был единственным заведением, открытым после полуночи. Уилкокс почувствовал некоторое облегчение оттого, что никто этой ночью по улицам шляться не будет. Бойлз продолжал:

– Он сказал мне, что Чарли не явился на работу; он звонил ему, но Чарли, похоже, был сильно пьян, что–то бормотал – якобы Верна мертва, – и Мосс хотел узнать, правда ли это; я сказал, что правда и что, вероятно, ее убил Дуг, выясняя с ней отношения, и что Дуг ударился в бега. Я подумал, что этим можно объяснить отсутствие Дуга в городе…

– Неплохая идея, Стивен. Совсем неплохая. А что сказал Мосс?

– Он, само собой, просто обалдел. Ведь он, как и все, очень любил Верну. Больше ничего примечательного.

– О'кей, пока.

Уилкокс отключил связь. Бойлз сделал именно то, что нужно. Все резко обернулись – раздался заливистый храп. Биг Т. уснул – сидя, уронив голову на грудь. Зазвонил телефон. Биг Т. резко вскинул голову и схватился за оружие, встревоженно хлопая глазами. Уилкокс потрепал его по плечу:

– Спи, солдат, это всего лишь телефон.

Саманта сняла трубку.

– Уилкокс?

– Нет. Кто его спрашивает?

– Лу Гэррон, Си–Ви–Эн.

– Это вас, Лу Гэррон из Си–Би–Эн.

Уилкокс вздохнул и взял трубку:

– Да?

– Что за девушка со мной говорила? – игривым тоном спросил Гэррон.

– Мой секретарь.

– Вот счастливчик! Ладно, что новенького?

– А ничего. Поиски продолжаются.

– Я вовсе не это хотел услышать; говорят, вы там здорово подзалетели.

– Подзалетают девицы, Лу. Спокойной ночи.

– Вы отказываетесь мне отвечать? Вы же знаете, что информировать слушателей – мой долг!

– Хотите, чтобы я сказал вам правду, Лу? Хорошо; так вот: мы тут схватились с бандой оборотней – они проникли в город и пожирают моих избирателей; годится?

– Не издевайтесь надо мной, Уилкокс, руки у меня достаточно длинные и…

Уилкокс бросил трубку – пусть Гэррон ругается сам с собой. Почти тотчас телефон опять зазвонил. Вконец измученный, он взял трубку и брякнул:

– А шли бы вы!..

И услышал звучный баритон Болдуина:

– С удовольствием; но будьте добры, нельзя ли мне сначала поговорить с агентом Вестертон?

– О черт, извините… это вас, Сэм…

Сэм взяла трубку, шепнув Уилкоксу:

– Я в восторге от вашей манеры разговаривать с моим начальством, Герби… Алло, агент Вестертон слушает.

– Я дал зеленый свет…

Конец фразы потонул в какой–то невероятной каше, потом голос Болдуина стал опять слышен четко:

– Они будут у вас через несколько часов. Старший офицер – капитан Строберри. А пока, если можно так выразиться, прикиньтесь мертвыми.

Снова раздался какой–то треск. Саманта повысила голос:

– Мистер Болдуин? Вы слышите меня? Вашингтон передал вам сведения по химическому оружию? Мистер Болдуин?

Связь прервалась. Все молча смотрели на онемевшую трубку. Саманта положила ее на аппарат.

– Попытаюсь отправить факс.

Она взяла чистый листок и быстро стала составлять текст:

«С. Вестертон Дж. Болдуину. Срочно.

Совершенно необходимы сведения о последних операциях, проведенных или проводимых в зоне Лос–Аламоса. Есть вероятность химической интоксикации или генетических мутаций».

Она зашифровала письмо, вставила его в аппарат, набрала номер, а Хейс тем временем сжег черновик. Замигала надпись: «Номер занят». Сэм в отчаянии хрустнула пальцами:

– Черт!

– Думаю, лучшее, что мы сейчас можем сделать, так это немножко отдохнуть в камерах. До приезда солдат будем дежурить по очереди, – решил Уилкокс. – А пока я сменю Стивена.

Он взял шляпу и вышел.

Марвин вертел в пальцах карандаш и смотрел на него в глубокой задумчивости.

– Чего я никак не могу понять… – начал он.

– Да? – коротко отозвалась Сэм, все еще склонившись над факсом.

– Так это что происходит с тараканами.

– А что с тараканами?

– Они порезали меня, Сэм; ты видела когда–нибудь тараканов, способных кого–то порезать? И в пять минут оккупировать целое кладбище?

– Наверное, они просто переродились. Лос–Аламос вполне может оказаться тайным Чернобылем…

– Есть индейская легенда о том, что тараканы – не насекомые, а пятнышки мрака… – сказал вдруг бесшумно вошедший Бойлз.

Марвин и Саманта разом обернулись.

– Простите?

– Я говорил о том, что одна индейская легенда гласит, что тараканы – вовсе не насекомые, а рассеянные по всему миру кусочки мрака. Мне рассказал ее старый Леонард. Согласно легенде, в небесах некогда произошла страшная битва между богом Света – Солнцем, влюбленным в богиню Жизни, и богом Тьмы, Луной, влюбленным в богиню Смерти, – каждый считал себя блистательнее и важнее другого. Бог Тьмы проиграл битву и рухнул в хаос, вызвав тем самым настоящий обвал мрака. Коснувшись земли, мрак разбился на мельчайшие кусочки – из них и родились тараканы. Они – глаза и уши бога Тьмы, посланники несчастья, ибо с момента своего падения бог Тьмы, пребывая в хаосе, беспрестанно стремится уничтожить мир, созданный богом Света. От его любовных утех с богиней Смерти родились вампиры, призраки и прочие существа, выходящие за грань понятия «человек».

– Красивая легенда и очень кстати в данной ситуации; ну спасибо, Стивен, хорошо ж вы нас утешили!

– Простите, мисс; вечно я болтаю лишнее.

– А как звучит имя бога Тьмы? – спросил Марвин; легенда явно заинтересовала его.

– Его имя на индейском наречии означает «Тот Кто Противодействует», ученые переводят это словом «Версус».

– «Версус»… Может, он числится в картотеке Интерпола? – с невинным видом предположил Марвин.

– Ой, как смешно, Марвин! Так вот, если вы еще не совсем утратили интерес к научным фактам, могу сообщить, что тараканы – это ночные прямокрылые, и во многих языках мира их название восходит к нидерландскому «kakkerlak», что, в свою очередь, происходит от латинского «cancer» – «канцер», то есть «рак». Ну и кто же дежурит первым?

Она вышла, не дожидаясь ответа.

Бойлз расстегнул портупею.

– Вот это и в самом деле звучит совсем неутешительно – какого, спрашивается, черта этих тварей окрестили «раком»?

– Наверное, потому, что они плодятся и расползаются совсем незаметно… – задумчиво предположил Хейс.

Френки споткнулась и ухватилась за Дака. Почувствовала, как его горячая рука обхватила ее запястье, и оба они невольно прижались друг к дружке. Он молча шел вперед, освещая путь во тьме карманным фонариком.

– Еще далеко? – спросила Френки; ее бил озноб.

– Нет.

Они шагали по голому каменистому плато, усеянному высокими, вертикально стоящими скалами цвета охры. Френки потрогала пальчиком одну из них.

– Обалдеть, до чего эротичны. Значит, это сюда ты ходишь с подружками?

Туча закрыла луну, и не было видно, как Дак покраснел. Он пожал плечами. До чего же странный парнишка, подумала Френки. Ничего общего с той шпаной, которую она обычно цепляла себе на хвост. Никаких приступов ярости, никакой дерготни, истерик, оплеух по губам – когда слишком уж развыступаешься, – никаких мерзких объятий на продавленных кроватях, усыпанных пеплом от сигарет. Нет, этот парень если уж ведет тебя куда–то, то исключительно чтобы показать тебе озеро под луной. А вовсе не затем, чтобы предложить дозу кокаина на заднем сиденье какой–нибудь грязной тачки и там же потом тебя натрахать. Ей бы следовало встретить его раньше. А теперь – к чему все это? Она вздрогнула. Ну что за мысли? И что за истина вертится у нее на грани сознания?

Дак повернулся к ней:

– Почти пришли. Ты не устала?

– Я? С чего вдруг? Да я вообще чемпион по части пеших прогулок. Куда это ты уставился?

– На твои волосы. Когда светит луна, от них исходит серебряное сияние. Они светятся. Ты словно ангел, спустившийся из мрака.

– Фу, куда тебя понесло; ты меня пугаешь.

Дак улыбнулся, они прошли еще несколько шагов, и внезапно оно оказалось прямо перед ними. Соляное озеро. Сверкающее разноцветными искорками в молочно–белых лунных лучах – словно покрытое инеем зеркало посреди каменной пустыни.

– Как красиво, – прошептала Френки, – будто огромная нетронутая упаковка суперчистой пудры!

– Мне бы хотелось кататься с тобой на коньках, – тихо проговорил Дак, – всю долгую летнюю ночь – как на чемпионате мира, – мы бы вальсировали в пустыне, а в зрительном зале сидели бы хамелеоны и смотрели на нас.

– Мне так хорошо здесь с тобой…

Она прижалась к нему. Он погладил ее волосы:

– Знаешь, ты и вправду похожа на ангела. Мой ангел. Спустившийся на землю только ради меня. Чтобы взять с собой в Королевство Любви.

– Не говори так, не то я, черт возьми, разревусь.

Глаза у нее были закрыты. Дак вдохнул поглубже, набираясь храбрости, склонился к ней и коснулся губами ее губ. Они были холодными и нежными. Он весь горел. Она ответила на поцелуй поцелуем, потом вдруг резко отшатнулась от него:

– Но разуй же глаза, Утенок Дак, ты что, не видишь, что я – шлюха распоследняя? Не видишь, что я наркотой пропиталась по самые уши, без дозы уже и уснуть не могу, что я – жалкая дрянь? На что ты надеешься? Ничего у нас с тобой не получится, ничего!

Слезы застилали ей глаза, она вырвалась и бросилась бежать. Дак кинулся за ней. Спотыкаясь о камни, она беспрестанно ругалась. Он рванулся вперед, ухватил ее за майку, почувствовал, как треснула ткань. Френки взвыла, несколько раз стукнула его носком туфли и опять побежала – с голой грудью; ее белая кожа светилась в лунном сиянии, словно соляное озеро, словно она и озеро состояли из одного вещества, были едины, связаны узами родства с ночью и тьмой.

На белой коже спины выделялись три темных пятна, и, когда луна коснулась их, они засветились. Три звезды, выбитые на коже его любимой. На какой–то момент он замер в растерянности, глядя на зажатую в руке майку, затем опомнился, швырнул ее на землю и рванул со всех ног.

Слишком поздно. Рев мотора разнесся над пустыней, разрывая тишину. Ящерица испуганно метнулась ему под ноги. На мгновение его осветили фары – и двинулись в направлении шоссе. Ему оставалось лишь отправиться пешком. Он понюхал руки: они все еще хранили запах ее духов. Она считает себя недостаточно чистой, недостойной счастья. Он сумеет ей объяснить. Неважно, чем она там занималась. Прошлое не имеет значения. Прошлое умерло, и Дак Роджерс стоит в пылающих вратах будущего. И хочет шагнуть туда вместе с ней.

11

Вторник, 4 июля. Занялся рассвет – радостный. Красный диск солнца, четко вырисовываясь на еще мерцающем всеми звездами небе, всплыл над горизонтом.

Саманта проснулась, открыла глаза. Перламутровое предрассветное небо перечеркивали черные прутья тюремной решетки. Первая ночь за решеткой! Она зевнула, села. Сейчас бы душ принять в каком–нибудь хорошем отеле. А потом – полдюжины тостов; с мармеладом; омлет и парочку блинчиков. Чтобы прийти в норму, нет ничего лучше хорошего завтрака. Она сглотнула слюну – во рту пересохло от жары и усталости – и спустила ноги на кафельный пол. Ладно, правило номер один гласит: не распускаться. Она открыла сумочку, достала щетку для волос, зеркальце и маленькую косметичку. Румяна оказались на самом дне – закатились под рукоятку пистолета. Она достала их, выудила из–под кровати с железной сеткой чемодан и решительно направилась к умывальнику в углу камеры.

У Хейса от усталости покраснели глаза. Он снял персикового цвета рубашку, пропахшую табаком, потом и кровью, и надел чистую – из тонкого желтого полотна. Прикосновение свежей, хорошо выглаженной ткани немного взбодрило. Саманта дежурила до двух, потом Биг Т. – до четырех, а Хейсу пришлось дежурить до шести. Уилкокс с Бойлзом всю ночь сменяли друг друга за рулем патрульной машины. Ничего не случилось. Оба только что вернулись и без сил рухнули на койки в свободных камерах. «Самый спартанский мотель страны, – с иронией подумал Хейс. – Вдали от расслабляющего городского комфорта вы сможете получить уникальный опыт, о чем длинными зимними вечерами будете потом рассказывать друзьям». Он тщательно осмотрел свои раны. Никаких подозрительных припухлостей. Легко зарубцуются, останутся только тонкие следы вроде кошачьих царапин. Он повернулся к кофеварке с таким чувством, словно вновь обрел доброго старого друга, и нажал кнопку.

Погода, кажется, будет хорошей. Он распахнул дверь и встал на пороге, наблюдая, как городишко просыпается. Жара пока была терпимой, воздух – прозрачным. Двое здоровенных парней в спецовках, оживленно обсуждая достоинства некоей Стеллы, заканчивали украшать улицу транспарантами и бумажными фонариками. Весело взвизгнула железная штора кофейни, и на пороге появился ее владелец, Сэмми Санчес, – заспанный, небритый, с сигарой в зубах. Искоса глянул на Хейса и, как ни в чем не бывало, сплюнул на землю. Хейс про себя улыбнулся: все в порядке, мы в Америке. На всей скорости промчался мальчишка на велосипеде, с потрясающей точностью бросая под каждую дверь свернутую в трубочку газету. Залаяла собака, за ней – другая. Все было спокойно. Так спокойно. У него возникло ощущение, будто вчерашние события он видел во сне. Неужели мы действительно вызвали солдат? Хорошо же мы будем выглядеть, когда они приедут.

Юный расклейщик афиш развешивал большие красно–белые щиты, на которых синими, усеянными белыми звездочками, буквами было написано: «БОЛЬШОЙ ПАРАД В 15 ЧАСОВ». День Независимости. Самый любимый праздник во всех пятидесяти двух штатах. Великий праздник белых, подумал Марвин. Отмену рабства никто не празднует. А если и празднует, то без особой помпы. Хейс помассировал себе затылок и, отгоняя праздные мысли, вернулся в контору. Саманта сидела перед телефоном – свежая, безупречно одетая: бежевая юбка, атласная блузка без рукавов. С сосредоточенным видом она что–то записывала. Появился Биг Т. Бюргер – весь в синяках, небритый. Нос его вдвое вырос в размерах. При виде его Хейс сразу спустился с небес на землю. Нет, это был не сон. Отнюдь не все спокойно в данном королевстве.

Доктор Льюис проснулся со страшной головной болью. Сощурил глаза – вокруг белые стены. Он не у себя в спальне, и это не предвещает ничего хорошего. Где же он, черт возьми? Льюис попытался подняться – в глазах потемнело; он снова лег. Через несколько минут опять приподнялся – теперь уже медленнее. В поле зрения попал письменный стол, заваленный бумагами, – его стол. Он в морге! От беспредельного ужаса схватило живот, да так, что он тупо уставился на него, ожидая увидеть рваную рану. Живот был цел. Заметил, что на нем белый халат, а сам он лежит на носилках. Его внимание привлекла записка – на самом виду, рядом с диктофоном. Он медленно поднялся и семенящей, старческой походкой направился к столу. Это он–то – а ведь в свое время выдавал неплохие результаты в соревнованиях по теннису! И ему нет даже пятидесяти! Серой рукой Льюис потянулся за запиской и прочел:

«Сегодня ночью опять кого–то привезли. Питера Мидли. По крайней мере так они сказали. Поскольку вид у вас был совсем больной, я решил, что это может подождать до утра, и не стал вас будить.

Стэн».

Льюис не помнил, как уснул в кабинете. Единственным, что он помнил, был тот сволочной стул, вымазанный чем–то коричневым… Он наклонился так резко, что едва не упал. Белый пластик сиденья был абсолютно чист.

С тоской подумал о том, что некоторые расстройства рассудка сопровождаются галлюцинациями. И обмороками. Он провел рукой по волосам и остолбенел. В пальцах остались целые пряди светлых волос. Какое–то мгновение доктору Льюису хотелось зверем завыть, но хорошее бостонское воспитание не позволило ему этого сделать; тяжелым шагом он направился в мертвецкую.

На привязанном к ящику № 5 ярлычке значилось: «Питер Мидли. 43 года. Кавказской национальности. Вероятная причина смерти: 12 выстрелов из боевой винтовки».

Льюис вздохнул. Пальцы у него окоченели, во рту стоял привкус тухлого яйца. Он выдвинул металлический ящик – там лежало тело. Снял запятнанную кровью простыню и тихонько присвистнул. Вот чертова работенка! Головы нет, в груди дыры размером с авианосец, ноги на уровне коленных чашечек наполовину оторваны… Вскрытие тут, пожалуй, и ни к чему. Он задвинул ящик на место и вернулся в кабинет. Нужно позвонить этому темниле Уилкоксу и спросить, что это еще за цирк. Пальцем в синих прожилках набрал номер.

Трубку тут же сняла какая–то женщина. Сначала он подумал, что ошибся номером, потом вспомнил об агентах ФБР.

– Да? – нетерпеливо повторила женщина.

Льюис кашлянул, прочищая горло, – на диск полетели куски зеленой слизи.

– Доктор Льюис беспокоит. Я бы хотел поговорить с шерифом Уилкоксом.

– Он спит. Здравствуйте, доктор. Я – агент Вестертон. Вы смогли осмотреть тело Питера Мидли?

– Послушайте, Вестертон, Мидли, судя по всему, пал жертвой какого–то охотника на слонов. Что же еще вы хотите от меня услышать по этому поводу?

– Вы видели его туфли?

– Простите?

– Как выглядят его туфли?

У Льюиса вдруг закружилась голова, он уцепился за край стола. Его собственные туфли были заляпаны чем–то коричневым.

– Доктор Льюис? Это очень важно.

– Да. Не вешайте трубку.

Что же с ними такое, с этими туфлями? Он потащился к ящику, где покоились останки Питера Мидли, и снова приподнял краешек простыни. И замер, разинув рот. Массивные ступни Мидли с квадратными пальцами были втиснуты в элегантные дамские лодочки. А если приглядеться, то оказывалось, что это уже не здоровенные ступни, а изящные бледные ножки. Резким движением Льюис сорвал простыню.

– Ку–ку, – сказала женщина, поднимаясь; ее черные волосы свисали по обеим сторонам мертвенно–бледного лица.

Он взвыл и упал навзничь. Женщина повернула к нему голову и улыбнулась. У него возникло ощущение, будто зубы у нее шевелятся, извиваясь, как толстые белые черви.

– Добро пожаловать, доктор Льюис, – произнесла она монотонным голосом.

Уцепившись за металлические ручки ящика, он попытался подняться. Женщина повернула голову, и он увидел ее изуродованный, продавленный профиль: скула и нижняя челюсть отсутствовали, кости черепа обнажены. Она подняла руку к искалеченной голове, аккуратно отломала кусочек черепной кости и принялась ковырять им в зубах.

Льюис семнадцать лет проработал судебно–медицинским экспертом. Поэтому его не вырвало – он лишь подумал о том, выдержит ли этакое зрелище его сердце. Женщина отбросила в сторону кусочек кости и спрыгнула на пол. Он съежился, почувствовал, как от ужаса у него аж яйца внутрь втянулись. Она прошла мимо, взялась за ручку двери, опять обернулась и, обнажив в улыбке свои копошащиеся зубы, молвила:

– Я не ем мертвого мяса, это вредно для здоровья.

И исчезла в сиянии июльского дня. А в ящике вновь оказался обезглавленный труп Мидли – он сидел, вытянув массивные волосатые ноги со втиснутыми в дамские лодочки ступнями.

В телефонной трубке кто–то кричал. Льюис попытался подняться, но ноги не слушались. Вены на руках жутко вздулись. Вглядевшись в идущую от запястья до большого пальца вену, он ясно увидел, как внутри нее пробежал какой–то маленький подрагивающий шарик, и почувствовал, как он щекочет. Льюис сжал руку в кулак – вена непомерно раздулась, кожа лопнула, и из трещины высунулись тонкие черные лапки. Он взвыл и опять потерял сознание, благодаря чему, на свое счастье, не увидел, как из его руки, шевеля лапками, вылезла некая тварь.

Было семь часов пятнадцать минут. В городе царило спокойствие.

Джем открыл глаза. Всю ночь он проспал, положив руку на футляр с ножом, и убрал ее лишь после того, как убедился, что в комнате все в порядке. Было слышно, как снаружи туда–сюда ходит Дед. Джем спрыгнул с кровати, натянул джинсы, совсем только чуть–чуть вымазанную персиковым соком белую майку и отправился навстречу судьбе.

Семь часов шестнадцать минут. Хейс бежал к моргу, рукой придерживая пистолет. Саманта все еще кричала в трубку:

– Доктор Льюис? Вы слышите меня?

Биг Т. – с холодным компрессом на распухшем носу – замер в полной боевой готовности.

Хейс подбежал к двери и повернул ручку. Дверь не открывалась.

– Заперто! – вслух возмутился он.

Обогнув здание, сунулся было в окно – на окнах решетки. В лицо ему ударил зловонный запах, он резко обернулся – точно безумный. Никого – лишь из щели в стене один за другим вылезают тараканы. Посланники тьмы. Глупости какие. Тараканы, и точка. Легкий ветерок всколыхнул ветви деревьев. Внезапно Хейс осознал, что вокруг царит полная тишина. Не слышно ни птиц, ни кузнечиков, ни ос, ни мух. Все будто вымерло. Повисло в пустоте. Запах развеялся. Хейс вернулся к двери и принялся ее трясти, стуча по ней кулаками.

– Льюис! Что случилось? Льюис!

Внезапно он почувствовал нечто странное – ноги у него как будто промокли – и глянул вниз. Его роскошные башмаки, купленные за две сотни долларов, омывал ручеек черной густой жидкости, вытекающей из–под двери. Он отпрыгнул назад. Это что еще за мерзость? От отвращения сморщив нос, он наклонился, стараясь разглядеть получше. Какая–то липкая жижа растекалась по коротко подстриженной траве, мгновенно впитываясь в жаждущую влаги землю. Воняет. Можно подумать, что… Хейс поднял голову. Только что за дверью раздался смех. Неужели я утопаю в дерьме? Ведь это пахнет как дерьмо. Он опять, еще сильнее, толкнул дверь. И тараканы тоже воняют, никогда не слышал, чтобы тараканы воняли, и…

Дверь открылась.

Хейс замер, глядя, как она отворяется. Потом, сжимая в руке пистолет, он очень осторожно шагнул вперед.

Льюис, улыбаясь, сидел за письменным столом. Черный поток, бегущий по комнате, начинался под его стулом.

Черт возьми, это и в самом деле дерьмо. Хейс удостоверился, что за дверью никто не прячется. Было слышно, как в телефонной трубке надрывается голос Сэм. Льюис поднес трубку к уху и хриплым голосом электронной игрушки произнес: «Ка–кой хо–ро–ший день!»

Дверь в покойницкую была распахнута, и Хейс увидел, что на металлическом ложе, безвольно свесив руки и повернув в его сторону безголовую шею, сидит труп Мидли. Сидит – почему вдруг сидит? Он убедился, что ни руки, ни ноги у Мидли не дергаются, и вновь взглянул на Льюиса.

Странным – каким–то прерывистым – движением Льюис положил трубку на аппарат – голос Сэм оборвался на полуслове – и поднял взгляд на Хейса с самым любезным выражением лица: рад–вас–видеть–как–поживаете? Хейс сглотнул и мягко спросил:

– Доктор, с вами все в порядке?

И сделал еще шаг вперед, спасаясь от затекавшей под ноги черной жижи. Из этого человека вот–вот все нутро вытечет!

– Доктор, вы меня слышите?

– Плооохо. У меняааа чтооо–то в ууухе, – продолжая улыбаться, все с тем же учтивым видом ответил Льюис.

Хейсу показалось, что по щеке доктора, под кожей, пробежал какой–то шарик. Он подумал о том, как бы извлечь его оттуда, не сделав Льюису больно. Раздался телефонный звонок – судебно–медицинский эксперт никак на него не отреагировал.

Хейс – по–прежнему сжимая в руке пистолет – проскользнул к столу и снял трубку, будучи уверен в том, что звонит Сэм. Однако услышал совсем другой голос – холодно–вежливый:

– Льюис?

– Нет. Кто его спрашивает?

– Доктор Джон Вонг. По срочному делу.

Стараясь не касаться Льюиса, Хейс протянул ему трубку:

– Это вас, доктор Вонг.

Льюис ничего не ответил – все так же, с застывшей на лице широченной улыбкой он смотрел на Хейса, руки его покоились где–то под столом. Под серой кожей металось уже множество шариков, похожих на целую серию распухших лимфатических узелочков. При этом Льюис с невинным видом издал целую серию совершенно неприличных и громких кишечных звуков. Коричневая рука Хейса вцепилась в телефонную трубку с такой силой, словно это была полицейская дубинка. Он тихо сказал:

– Доктор Льюис не может поговорить с вами.

– Простите, а не подскажете ли вы мне номер телефона вашего полицейского участка?

– С вами говорит агент ФБР Марвин Хейс. Слушаю вас.

– Очень хорошо, я… это касается непосредственно Льюиса. Он слышит наш разговор?

– Не знаю. Я, честно говоря, думаю, что он утратил рассудок, – молвил Хейс, глядя на расплывшегося в младенческой улыбке Льюиса.

– Инспектор, – послышалось в трубке, – я вообще–то китайского происхождения, а китайцы – большие прагматики. У меня собственный консультационный кабинет в Альбукерке, мне тридцать восемь лет, я играю в поло, у меня жена и трое детей, и никогда в жизни я не нарушал закона…

– У меня мало времени, доктор Вонг.

– Все это было сказано для того, чтобы вы поверили, что я – человек серьезный. Понимаете?

– Вполне.

– Ну так вот, как на ваш взгляд, доктор Льюис – нормальный человек? Я имею в виду – физически?

– Нет.

– У него серая кожа, так?

Хейс решил, что имеет дело еще с одним сумасшедшим. Вонг продолжал:

– Серая, с красными прожилками.

– Доктор Вонг, сейчас доктор Льюис сидит напротив и с улыбкой на меня смотрит; он весь в каких–то узлах, а из–под стула, на котором он сидит, течет нечто черное, поэтому очень вас прошу: ближе к делу.

Льюис одобрительно закивал, словно был согласен с тем, что говорил Хейс. На другом конце линии послышался вздох:

– Хорошо. Доктор Льюис мертв, инспектор.

– Что вы такое говорите?

– Четверть часа назад я просмотрел результаты его анализов. Доктор Льюис мертв.

– Мертв?

– Мертв, МЕРТВ, скончался; доктор Льюис – труп…

Голос Вонга сорвался на крик. Хейс сглотнул, он чувствовал себя как во сне. Да так, наверное, оно и есть: он спит, сейчас зазвонит будильник, заворчит Вильма, переворачиваясь на другой бок, и ее дивная попка прижмется к его животу…

– Он мертв, мертвее некуда, его вообще не должно быть! Вы понимаете, о чем я говорю? – кричал в трубке Вонг.

– Вы понимаете, о чем я говорю? – с любезным видом повторил за ним Льюис, и тут его начало рвать: по улыбавшимся губам, по подбородку полилось дерьмо.

Хейс бросил трубку и выбежал вон.

На пороге наткнулся на Бига Т. – тот шел в морг.

– Что происходит?

– Не ходите туда, закройте эту проклятую дверь! – приказным тоном рявкнул Хейс.

Биг Т. толкнул дверь, и она захлопнулась. И увидел на земле поток черной жижи.

– Что это?

– Содержимое доктора Льюиса.

– Не понял.

– Доктор Льюис сейчас напрочь смертельно истекает, но это уже не важно, потому что он давно мертв, о'кей?

Биг Т. окинул его холодным взглядом:

– Это что – черный юмор?

– Черт возьми, Биг Т. , не будь вы старой развалиной… Что–нибудь известно о солдатах, которых мы ждем?

– Ничего. Вестертон пытается связаться с вашим начальником, но телефон, похоже, совсем вышел из строя.

– Тем не менее сюда только что звонили…

Биг Т. пожал плечами. Он–то чем тут может помочь? Его снедало любопытство: хотелось посмотреть, что там творится внутри этого проклятого морга, будь он неладен. Ожившие трупы, что ли, трахаются? Или доктор Льюис в разобранном на кусочки виде покоится на том самом столе, где некогда кромсал мертвецов? Глаза у Хейса вылезли из орбит, лицо налилось кровью, но он уже взял себя в руки.

– Доктор Льюис сейчас… пребывает в весьма специфическом состоянии. Никто не должен сюда входить. Идемте, я все вам объясню.

Они вошли в контору; Саманта вскочила с места:

– Я пыталась перезвонить, но все время было занято…

– Где Уилкокс?

– Все еще спит. Поскольку все было спокойно, я не стала будить их с Бойлзом.

– Их надо позвать.

Биг Т. – он был уже возле камер – во всю глотку заорал:

– Шеф, есть новости!

Послышалась возня, раздалось ворчание. Затем, держась за поясницу, появился Уилкокс в распахнутой рубахе, из которой виднелась мощная, заросшая серебристой шерстью грудь. «Потрясающе смахивает на бизона», – подумала Саманта. Но тотчас одернула себя: не время сейчас размышлять о том, нравится ей Уилкокс совсем немножко или всерьез. Следом за шерифом шел Бойлз – с опухшим со сна лицом, на ходу нацепляя свои неизменные черные очки. Саманта с беспокойством посмотрела на Хейса. Таким Марвина она еще не видела, даже в самые худшие моменты их совместной работы. Безусловно случилось нечто ужасное.

Уилкокс налил себе кофе, хлебнул горькой горячей жидкости и спросил:

– Ну?

– Сядьте, – кивнув, сказал Хейс.

– Да меня вроде пока еще ноги держат. Валяйте.

Хейс хрустнул суставами пальцев и откашлялся.

– По поводу доктора Льюиса.

– Он мертв?

– В некотором роде.

Саманту передернуло. Ну вот. Теперь мы в центре циклона. На улице какой–то мальчишка тренькал звонком велосипеда. Люди обсуждали меню на предстоящий праздник. Донесся взволнованный женский голос:

– Тогда я ему говорю: зачем ты опять купил этот крокет, Ральф терпеть его не может. Ведь прекрасно знает, что Ральф вообще не ест продуктов для животных, он очень прихотливая киса…

Голоса удалились. Хейс взял в руки канцелярскую скрепку, старательно согнул ее, потом разогнул и только после этого вновь заговорил:

– Четверть часа назад Саманта позвонила Льюису и попросила его проверить, действительно ли на ногах у Мидли женские туфли. Он пошел в мертвецкую, но к телефону так и не вернулся. Я отправился узнать, что же там случилось. Льюис как ни в чем не бывало сидел за столом, а из–под него текла какая–то черная жижа – вытекала из него и расползалась по полу.

Бойлз, сластивший в этот момент кофе, выронил в стакан кусок сахара, забрызгав себе рубашку.

– Льюис посмотрел на меня и повесил трубку. Я подошел ближе. Тут зазвонил телефон. Звонил некий доктор Вонг. Я объяснил, что Льюис не в состоянии с ним разговаривать.

– Почему?

– Потому что он сидел как истукан и, улыбаясь, смотрел на меня. В полной отключке. Тогда Вонг спросил у меня номер телефона здешнего полицейского участка. Я представился, и он сказал…

– Что?

Уилкокс машинально запустил руку в свою пышную шевелюру.

– Что доктор Льюис мертв.

Уилкокс так и замер с рукой в волосах.

– Мертв?

Раздался голос Саманты, в нем сквозило откровенное недоверие:

– Ты хочешь сказать, что мы имеем дело с подставным лицом?

– Я хочу сказать, что он мертв. Вонг заставил его сделать все анализы. Доктор Льюис – бродячий труп.

– Нужно проверить в центральной картотеке.

– Проверить что?

Саманта уже набирала номер:

– Смотрите–ка, похоже, заработал. Проверить, действительно ли Льюис – это Льюис.

– Сэм, речь идет вовсе не об этом, – возразил Хейс, но она жестом просила его подождать: на другом конце провода уже сняли трубку.

Хейс раздраженно вздохнул. Сэм задавала вопросы – сухо и четко. Уилкокс молча и неспешно пил кофе. Бойлз машинально перелистывал странички своего отчета по делу о стычке между семействами Нельсонов и Райзов, происшедшей из–за изгороди, разделявшей их владения, – то было в иной вселенной, вселенной мирных газонокосилок и чистеньких Томов Коллинзов. Саманта повесила трубку.

– Обещали перезвонить. Болдуин сейчас на совещании. Френк ему все передаст.

– Сэм! Дело не в том, Льюис он или нет, а в том, что, кем бы он ни был, он – труп, и этот труп способен ходить и разговаривать!

Повисла тишина. Уилкокс допил кофе, выбросил пластиковый стаканчик в предназначенную специально для этой цели корзину, застегнул рубашку и, склонившись к Хейсу, проговорил, тщательно произнося каждое слово:

– Если я вас правильно понял, доктор Льюис – живой труп? Вы это имели в виду?

– Доктор Льюис – живой труп, и сейчас он разлагается, сидя за своим письменным столом, – именно это я и имел в виду.

– Просто с возрастом я стал хуже слышать, – заметил Уилкокс, поднимаясь с места.

Он надел свою старую ковбойскую шляпу и продолжил:

– Думаю, пора мне пойти перекусить. Кто–нибудь из вас чего–нибудь хочет?

Возмущенный Хейс замотал было головой, уверенный в том, что ему кусок в горло не полезет, но тут же осознал, что в животе уже урчит от голода, и попросил принести сандвич – пастрами[7] с помидорами. Саманта – хотя в столь тяжелой ситуации кому–то это и могло бы показаться неприличным – тоже призналась, что умирает с голоду, и, как и Бойлз, попросила сандвич с ветчиной и цыпленком. По крайней мере, пока речь шла о сандвичах, можно было не говорить о Льюисе. И обо всем остальном.

— Я зайду домой, мне там нужно взять кое–что, – заявил Биг Т. и тоже вышел.

Бойлз, сославшись на необходимость подышать свежим воздухом, последовал за ним.

По поводу рассказанного Марвином никто не сказал ни слова.

Саманта посмотрела Хейсу прямо в глаза:

– Твое мнение?

– Мы имеем дело с чем–то, что выше нашего разумения, Сэм. Ты прекрасно знаешь, что я отнюдь не помешан на потустороннем мире, но…

– Марвин! Только не говори мне о том, будто ты веришь, что тут во всех Дьявол вселился, или что–нибудь вроде того! Должно же быть какое–то РАЗУМНОЕ объяснение.

– Сэм, то, что случилось с Льюисом, я видел собственными глазами, и…

Зазвонил телефон.

– Агент Вестертон, кодовый номер 2. 1. 3/25. Да, спасибо. Давай, записываю. Ты смог переговорить с Болдуином? Хорошо, спасибо.

Она долго что–то записывала, потом повесила трубку.

– Ну вот: Льюис Майкл Теодор, родился тринадцатого марта тысяча девятьсот сорок девятого года в Бостоне, умер четвертого апреля тысяча девятьсот восемьдесят третьего года вместе с женой Сандрой. Автокатастрофа. Потеряли управление и рухнули с отвесной скалы в море. Возвращались с вечеринки, где порядком подвыпили. Обгоревшее тело жены обнаружено в машине. Его тела так и не нашли. Решили, что унесло в океан. Стало быть, никаких материальных доказательств его гибели нет. Нужно перезвонить этому Вонгу.

– Сэм, я видел, как этого типа дерьмом рвало, а он смеялся. Видел, как из него вся кровь вытекла. А ты видела, как Мидли отвинтил себе голову. И как старина Уэйтс летал по небу. Не надо мне говорить, что тут мы имеем дело с каким–то наркотическим газом или радиоактивными осадками!

– Но это единственное приемлемое объяснение.

– Черт возьми, да до каких же пор ты будешь закрывать глаза на правду!

Резким движением он снял телефонную трубку; послышался голос телефонистки.

– Алло… Да, пожалуйста, соедините меня с доктором Вонгом в Альбукерке. Нет, я подожду… Спасибо.

Секретарша мгновенно соединила его с Вонгом.

– Ах, инспектор, я тщетно пытаюсь дозвониться до вас, что случилось?

Хейс молча протянул трубку Сэм.

Рут Миралес распахнула окна. Какой прекрасный день! Напевая, она вытерла пыль с коллекции тихоокеанских кораллов, потом решила вымыть окна в гостиной. Летом на них так быстро скапливается пыль! Она расставила стремянку и уже начала распылять специальную жидкость для мытья окон, как вдруг увидела женщину с мальчиком. Они стояли возле калитки в лучах утреннего солнца. Лицо женщины наполовину было скрыто длинными черными волосами, мальчик был одет в черный костюм.

Рут покачала головой: ну зачем так тепло одевать ребенка в разгаре лета! Разве что в церковь собрались? На свадьбу или крестины… Она вновь увидела себя невестой на пороге церкви и улыбнулась своим воспоминаниям. Странным, бесцветным голосом женщина сказала:

– Здравствуйте, миссис Миралес.

Ни дать ни взять – школьница на уроке.

– Простите, солнце бьет мне прямо в глаза, что–то я вас никак не припомню, – любезно отозвалась Рут.

– Мы с вами соседи, – сказала женщина, а мальчик как–то противно хихикнул.

Рут замерла в недоумении. Соседи? Ее единственными соседями были Фишеры, а они уехали куда–то на Север ловить рыбу – они каждый год туда ездят. Опасаясь, что имеет дело с жуликами, она спустилась со стремянки и закрыла окно. Мальчик распахнул белую калитку и по хорошо подстриженной лужайке подошел ближе. Рут направилась к телефону. Определенно – мальчик расстегнул ширинку и занялся онанизмом. Открыв рот от изумления, Рут в шоке уставилась на него. Мальчик яростно работал рукой, глаза у него горели как головешки.

– Господи помилуй, – прошептала Рут, – в такой хороший летний день…

Женщина запустила руку в волосы и, похоже, принялась скрести голову. Извлекла оттуда что–то, с интересом рассмотрела, потом положила в рот.

Мальчик выдавил сперму на лужайку и исчез, крикнув ей:

– Привет тебе от Герберта, шлюха старая!

Голос его она слышала так четко, словно он стоял совсем рядом, а ведь она закрыла окна. Женщина взяла мальчика за руку, и они спокойно удалились. Рут осознала, что стоит разинув рот, и закрыла его. Да, мир, мягко выражаясь, лучше не становится! Мальчишке и двенадцати еще нет! А мать – женщина настолько лишенная достоинства, что… Нет, вот только этого мне и не хватало! Скрипя, как несмазанная телега, по окну полз жирный черный таракан. Сквозь стекло видно было его мерзкое полосатое брюхо. Хотя Рут всю жизнь прожила в деревне, к насекомым она питала непреодолимое отвращение. Готовясь нанести контрудар, она отложила тряпку в сторону. Таракан поскользнулся на гладкой поверхности и свалился вниз. Уфф. Ладно, самое время сейчас приготовить хорошего холодного чая с мятой. Да, именно это нужно сделать, чтобы успокоить свое старое больное сердце. Хороший охлажденный мятный чай – и все опять будет в порядке.

Она повернулась, открывая дверь в кухню, и почувствовала, как ее старое сердце просто оборвалось.

Они ползали там тысячами. По стенам, по полу, по дверям. Миллиардами. Да так плотно, что не видно было ни стен, ни черно–белого кафеля. Невероятно. Волнистая подрагивающая черная масса. Сотни тысяч лапок, челюстей, блестящих панцирей, торчащих усиков. Рут отшатнулась. Их не может быть так много. Они покрывали собой все, вплоть до входной двери, причем не переваливая через край.

Рут отступила вглубь комнаты. Они копошились все там же. Они ждали ее. Да – поджидали, когда она войдет в кухню, чтобы наброситься, покрыть ее своими отвратительными поцелуями, забегать по коже, по шее, забраться в рот… Если бы Герберт был рядом! Он бы… а и правду: что бы он сделал? Она представила себе Герберта: он бы велел ей попросту выскочить через застекленную дверь и позвать кого–нибудь на помощь. Почему в комнате так темно? Она медленно попятилась, рукой нащупала за спиной дверь. Потом обернулась, намереваясь распахнуть ее. Стекол на двери больше не было видно. Тысячи черных глазок–бусинок жадно смотрели на нее, мерзкие брюшка подрагивали. Так вот почему. Они закрыли собой солнце. Путь к отступлению был отрезан. И разумеется, через пару минут они рванутся вперед, захватят гостиную, начнут ползать по обитому бежевой кожей чиппендейлу, влезут в телевизор, покроют собой весь ковер, и их поток волной обрушится на саму Рут! Она невольно поднесла руки к горлу, как бы защищаясь. Это конец. Старое сердце билось неровно, по старой коже побежали мурашки.

– Не хочу я так умереть, Боже Милосердный, ну пожалуйста, не хочу я умереть, задавленная тоннами тараканов!

Швабра. Герберт взял бы швабру и потихонечку, осторожненько открыл бы ею дверь. Нет, это слишком рискованно. Если они бросятся вперед всей толпой… Она почувствовала, что щеки стали мокрыми, и поняла, что плачет. Черт возьми, Рут, стоит ли плакать из–за каких–то мерзких тварей! Выбегай отсюда скорее – чего ты их боишься? Это всего лишь насекомые, и они совершенно неопасны. Не съедят же они тебя!

— Но их тут миллионы! – к собственному изумлению, во весь голос закричала она.

Стены прихожей дрогнули – их словно толкнуло вперед, к гостиной. Рут поспешно прикрыла себе рот рукой, чтобы больше не кричать. Они замерли. Черные лапки уже нервно теребили дверной косяк. В нетерпении. Рут вновь увидела Герберта. Герберт со шваброй – он изо всех сил ударяет по застекленной двери, створки распахиваются, и он выпрыгивает в сад. Да, но Герберту при этом сорок, ну пусть пятьдесят, пусть даже шестьдесят лет. Но не семьдесят восемь. И он не страдает артрозом бедра. Но в конце–то концов, старушка, чем же ты рискуешь? Сломать себе что–нибудь? Так тебя в два счета починят, в наше время все что угодно починить могут, даже такую старую развалину. Боишься, что не успеешь выпрыгнуть достаточно быстро? Но послушай: прыгать даже вовсе не обязательно, достаточно просто выбежать. Бегать–то ты еще можешь или нет? Нет. Ну попытайся. Нет. Но не будут же они вечно так и сидеть на стене. Им нужна ты. Нет. Да. И молчок!

Рут потянулась за прислоненной к стене метлой. Раздался какой–то глухой гул. Они жутко закопошились на стекле у нее за спиной. Внезапно она почувствовала запах. Невыносимый запах протухшего мяса. Гул усилился, перешел в такой пронзительный звук, что показалось – вот–вот стекла лопнут. Дрожащими пальцами она осторожно – миллиметр за миллиметром – повернула металлическую ручку двери, чуть отступила назад и нацелила швабру на дверной наличник. Резкий удар – и створки распахнулись, открывая проход. Рут Миралес выставила перед собой швабру – словно средневековый рыцарь копье. Гул, испускаемый насекомыми, перерос в какой–то дребезжащий смех – смех заржавленного механизма. Затем этот смех стал переходить в какую–то мелодию. Свободной рукой Рут перекрестилась.

Они пели. Миллионы огромных тараканов сгрудились на стенах и полу ее прихожей и пели. Узнав мелодию, она содрогнулась от возмущения.

Миллионы тараканов, устроившись на стенах, издевались над ней, распевая национальный гимн!

Внезапно она поняла, что они и в самом деле пришли за ней. Здесь они совсем не случайно, нет, они – посланники Сатаны! Покрепче ухватив швабру, Рут бросилась в атаку. Изо всех сил саданув щеткой по оконному переплету, она увидела, как створки распахнулись и масса тараканов, отчаянно суча лапками, рухнула вниз, в траву. Рут бросилась вперед.

Сзади послышалось какое–то шипение – как если бы кто–то гневно сопел, – но она, не оборачиваясь, не выпуская из рук швабры, бросилась вперед, к распахнутой калитке, не обращая внимания ни на стрекотание миллионов усиков, все еще исполнявших гимн, ни на пробегавших по ногам или попадавшим под тонкие фетровые подошвы тварей (дома она всегда ходила в мягких тапках), задыхаясь, вылетела на улицу и – все еще выставив перед собой швабру – словно марафонец на фи нише, побежала к супермаркету…

На углу улицы Рут совсем обессилела и замедлилг шаги. Ее дом превратился в какую–то черную тучу; стены его шевелились от гроздьями висевших на них тараканов. Извиваясь, словно облепившие дом змеиные языки, они скрипели от ярости.

И чего эта безумная старуха в тапочках размахивает шваброй, стоя посреди улицы? Джо Нельсон потянул за поводок, и Синди – его доберман, – икнув от возмущения, замерла на месте. Нельсон подошел к миссис Миралес, таща за собой упиравшуюся Синди:

– Рут? Что с вами?

Она повернулась к нему, скривив рот, и он подумал что у нее приступ.

– Дом…

– А что с домом?

Он перевел взгляд на ее дом и рухнул в обморок, Синди замерла, озадаченно глядя на него. Дом исчез пол кучей насекомых, облепленный блестящими на солнце панцирями; дом шевелился, как нечто живое; дом превратился в какую–то дьявольскую тварь, испускавшую омерзительный запах. Рут посмотрела на лежащего бег сознания чернокожего мужчину – Синди, поскуливая обнюхивала его – и двинулась дальше. Нужно предупредить полицию.

12

Джереми зашел в аптеку, купил жвачки. Теперь, внимательно вглядываясь во вполне мирную улицу, он возвращался назад, собираясь зайти к Лори. Никаких буйнопомешанных. Висят плакаты – парад начнется в три, – грузовичок с громкоговорителем разносит эту новость по всему городу. Навстречу попалась Дебби Фернандес, очень довольная, в короткой белой юбочке с блестками, украшенной лазурными помпончиками, – она шла репетировать с девочками праздничное шествие. Ну и дура же эта Дебби.

Вечно размалевывает себе лицо и ломается на все лады, отбрасывая назад жирные бесцветные волосы.

На улице было много взрослых – улыбающиеся, чисто одетые, они спешили за покупками, собираясь достойно отметить славный День Независимости; многие несли под мышкой целые упаковки пива. Общественное мнение относило теперь убийство Сибиллы на счет некоей шайки накачавшихся наркотиками рокеров, а в смерти Верны винили Дуга Арройо. Слухи расходятся быстро – теперь им аж до Рождества будет о чем языки почесать. А о самом Дуге Арройо, о Томми Уэйтсе, Пите Мидли и Бене Картере никто еще ничего не знал.

Джем внимательно рассматривал каждого прохожего, особое внимание обращая на ноги – прочно ли они стоят на земле – и на голову – не торчит ли из нее что–нибудь. И вдруг так и замер на месте.

Пожилая дама в домашнем платье в оранжевый горошек и домашних тапочках, выставив перед собой швабру, чуть ли не бегом бежала через дорогу. На голове подпрыгивали розовые бигуди. Она бежала прямо на него, и он поспешно отскочил в сторону. Рут окликнула его:

– Джереми Хокинз! Иди–ка сюда!

Он узнал старую миссис Миралес. Иногда она заходила к Деду купить «какую–нибудь добрую старую вещицу, еще способную послужить». Джем метнул на нее подозрительный взгляд. Штуки с метлами мы уже проходили. Старая дама просто кипела от возбуждения и негодования.

– Нужно предупредить полицию! Беги за шерифом Уилкоксом! Поторопись, мальчик мой, слышишь! Позор, какой позор!

Слово «полиция» несколько успокоило Джема.

– Что случилось?

– Случилось то, что этот город летит к чертям в ад! Посмотри, ты только посмотри, что они сделали с моим домом! Посмотри!

Джем повернул голову в том направлении, куда она ткнула шваброй, и заметил небольшой особнячок – он был совершенно черным.

– Они выкрасили его в черный цвет?

Швабра взметнулась, Джем быстро нащупал рукой нож в кармане шортов.

– Они захватили его, сантиметр за сантиметром, они его захватили, а теперь празднуют победу – смотри, как они разгуливают по стенам, и знаешь, что они при этом делают? Поют! Издеваются, распевая своими ужасными дьявольскими голосами! И это в праздничный день – какой позор! Беги скорее, малыш!

– Но о ком вы говорите?

– О тараканах! Разве ты не видишь их? Не видишь, как они пожирают дом?

Джем сощурил глаза и почувствовал словно бы легкий толчок в солнечное сплетение. Дом не был выкрашен в черный цвет, он был покрыт черными копошащимися тварями; создавалось такое впечатление, будто изнутри его колышет легкий ветерок, заставляя стены шевелиться. Тут уже нет смысла бежать за инсектицидной бомбой. Тут разве что настоящая бомба сгодится… Он огляделся, размышляя о том, как поступить, потом махнул в сторону капота стоящей рядом машины:

– Присядьте сюда на пару минут, я сбегаю за фараонами.

– Поторопись! Если они доберутся до меня…

Джем уже не слушал – он бросился бежать. Голос старой дамы прокричал ему вслед:

– И будь осторожен: если встретишь женщину с сынишкой, не открывай им дверь!

Какую дверь? Он же не черепаха, чтобы таскать на спине свой дом. А если старушка спятила и он побеспокоит Уилкокса зазря? Хуже всего то, что Уилкокс – вылитый Дед. Он обернулся, взглянул на дом – весь, до самого основания, он ходил ходуном, будто плясал. Нет, она совсем не спятила. Джем пустился быстрее.

На пустынной стоянке возле городской библиотеки он заметил грузовик. Мотор выключен, из–за опущенного брезента не видно, что там внутри. Джем пулей несся вперед, искоса разглядывая машину. Это, конечно же, обещанное подкрепление – солдаты приехали из–за проклятого отравляющего газа! Но сами–то они где? Тут он обо что–то споткнулся и упал. Вскочил – коленки ободраны – и со злостью глянул вниз – посмотреть, обо что же споткнулся. На земле лежала винтовка и вцепившаяся в нее рука. Большая белая рука с квадратными ногтями и обручальным кольцом на среднем пальце. Поросшая рыжими волосами. На запястье висел огрызок рукава военной формы.

Джереми остолбенело уставился на руку. Он даже не испытывал отвращения. Прекрасно видел, что это – настоящая человеческая рука, но никак не мог ощутить, казалось бы, неизбежного в таких случаях ужаса. «Шоковое состояние», – констатировал он, неотрывно глядя на руку. Рука солдата. Он поднял глаза на грузовик. Сзади брезент приподняло ветром. Он сощурил глаза. Брезент снова приподнялся, оттуда высунулась какая–то рука – на сей раз вполне живая – и поманила его. Женская рука. Мелькнули длинные черные волосы и палец, который манил его. Ведьма – это о ней предупреждала его миссис Миралес! Он повернулся, собираясь убежать.

– Привет, Джереми.

На него, ухмыляясь, смотрел Пол Мартин – губы вымазаны свежей кровью, темный костюм порван, белая рубашка уляпана красными, розовыми, коричневыми пятнами. На шее болтаются связанные между собой шнурками ботинки. Из них торчат куски посиневших лодыжек.

Этого не может быть. Пол мертв. Джереми сжал в руке нож.

– Я прекрасно знаю, что ты – галлюцинация! Пошел вон!

– Ты все такой же дурак, Джем; если я – галлюцинация, то почему ты меня боишься?

У Джереми возникло ощущение, будто его собственный мозг замигал, словно пораженный вирусом компьютер. «Галлюцинация» смотрела на него злющими красными глазками, от «галлюцинации» разило какой–то гниющей гадостью. Он твердил себе, что Пол Мартин не может быть реальностью, – он ведь умер, и его закопали в землю, а значит, перед ним сейчас нет ничего, кроме его собственного страха, – совсем как в серии книжонок «Героическая фантастика». Или эти атомные штучки перевернули весь жизненный процесс?

Пол Мартин выплюнул застрявший меж желтых зубов кусочек мяса. Ногти у него были черные, запачканные землей. Кожа на лице имела мерзкий оттенок перезревшего банана.

– Вот увидишь: на кладбище жить просто классно. Тебе понравится быть мертвым, – тонким девчоночьим голоском объявил он.

– На кладбищах не живут, – возразил Джем весьма нерешительно, ибо сознавал, что несет невесть что.

– Как это не живут? А мы, по–твоему, кто? Крысиное дерьмо, что ли? Огорчаешь ты меня, Джем, ох как огорчаешь. Мы, обитатели кладбищ, не слишком любим, когда нас огорчают. Мы, знаешь ли, очень чувствительны.

Он засунул палец в нос, извлек оттуда жирного белого червя и раздавил его большим и указательным пальцами.

– Не представляешь, до чего эти твари достали…

– Ты – видение, паршивое видение, и стал еще паршивее, чем был при жизни!

Но вообще–то ты не так уж похож на видение. Пол рассмеялся – странным перекатистым смехом.

– Из твоей смерти мы сделаем настоящий бум; зажжем все блуждающие огоньки, блуждающие огоньки у нас вместо прожекторов; во всех склепах будут танцевать – как в Париже в Сен–Жермен–де–Пре! Мы вообще любим танцевать. Компанейские традиции храним свято… Знаешь что, дурень, сейчас я тебя поимею! – заявил он вдруг, улыбнувшись во весь рот, так что стали видны обнаженные кости десен.

Какие острые у него зубы! И еще этот тонкий длинный красный язык, которым он облизывает лицо… Галлюцинация или нет, но Джем вытащил нож и, запинаясь, проговорил, самым плачевным образом пытаясь изобразить из себя какого–то главаря банды:

– Мотай отсюда, а то порежу!

– Ну это уж слишком, Джем, это уж слишком!

Пол смеялся, но его красные, неподвижные, похожие на кончики зажженных сигарет глаза совсем не смеялись и пристально смотрели на Джема.

Слева раздался какой–то шум. Краем глаза Джем увидел, что под грузовиком ползет женщина с черными волосами. Ее розовое с белым летнее платье было грязным и почти утратило свой цвет. Я сейчас умру. Он резко отскочил в сторону. Пол яростно взвизгнул, выбросил вперед руку, и длинные обнаженные кости пальцев царапнули плечо Джема. Джем почувствовал, как разорвалась кожа и брызнула кровь. Разве галлюцинации царапаются?

– Давай, Пол, давай, – взвыла женщина и принялась швыряться кусками человеческих тел; потом схватила попавшееся под руку мускулистое бедро и устроилась на корточках под грузовиком, занявшись своей добычей.

Я не могу умереть, потому что Пола на самом деле нет. Я не могу умереть. Вместо того чтобы попытаться убежать, Джем отскочил в сторону и, схватив болтавшиеся на шее Пола ботинки, изо всех сил их стянул, пытаясь его придушить, одновременно молотя противника коленом в живот. Пол отрыгнул – куча червей пополам со слизью полетела прямо в лицо Джему.

По идее Джем, наверное, должен был потерять сознание. Но вместо этого, не выпуская из рук «галлюцинации», он лишь помотал головой, стряхивая с себя налипшую дрянь, и продолжал тянуть за ботинки; он видел, как шнурки вонзились в шею Пола, похожую на плоть мертвого цыпленка, – желтая кожа внезапно лопнула, а из дыры валом повалили вонючие тараканы. Тараканы! Так, значит, они вылезают из мертвецов! Отрезанная голова Пола покатилась по бетонному покрытию стоянки – рот был разинут в яростном вое. Услышав вой, женщина перестала грызть бедро и подняла голову; потом бросила свою добычу и кинулась к детям. Джем со всех ног бросился прочь.

За спиной Пол Мартин, изрыгая проклятия, в ярости гонял по бетону собственную голову.

– Ох, поимею я тебя, Джем, ох поимею, затолкаю еще тебе что–нибудь в твою хорошенькую глотку, подпевала ты этакий; все вы скоро подохнете, слышишь! Все!

Джем бежал по улицам, а в ушах все еще звенел невероятно пронзительный голос Пола. Локти – к корпусу, колени – выше, раз–два, раз–два – Джем несся со скоростью Толстого Котенка, которому привязали к хвосту динамит. И едва не растянулся, со всего размаху налетев на Чеви Алонсо, – тот шел со своим неразлучным приятелем Б. 2.

– Ослеп ты, засранец, что ли? – зарычал Чеви, отпустив ему затрещину.

– Не ходите туда, ребята! – задыхаясь, крикнул Джем.

– А с чего это вдруг, а, засранец? Мы с Б. 2 как раз туда и собирались…

– Там мертвецы бродят, – в отчаянии проговорил Джем.

– Как же, идиот, так мы тебе и поверили! Сейчас мы тебя издеваться–то над нами научим; Б. 2, держи его.

– Нет! – взвыл Джем, изо всех сил двинул Б. 2 ногой в пах и сломя голову бросился бежать.

– Ну, идиотина, мы тебя еще за это прибьем! – заорал Чеви, поддерживая Б. 2, – тот, согнувшись пополам, ревел, как младенец.

Да уж, конечно. Черт, я стал уже настоящим убийцей. Брюсом Ли Джексонвилля; ну, берегитесь, ребята, я вас предупредил; вот черт – когда они нарвутся на Пола… Быстрее спринтера он вылетел на главную улицу; в легких будто огонь горел. Господи! Миссис Миралес! Одна посреди улицы, и защитить некому. Джем взлетел по ступенькам, ведущим в полицейский участок, даже не постучав, толкнул плечом дверь и, бледный как смерть, задыхаясь, ввалился внутрь.

Восемь пар глаз вопросительно уставились на него в полной тишине. Схватившись за бок, он попытался отдышаться. Никогда в жизни ему не приходилось бегать с такой скоростью… Шериф Уилкокс сидел за письменным столом; перед ним лежал недоеденный сандвич. Женщина–фараон и черный гигант с озадаченным видом стояли по обеим сторонам стола. Еще в конторе был Стивен Бойлз – сидел за пишущей машинкой и смотрел на него своими черными очками – ну вылитый садист. И тощий мускулистый тип, затянутый в форму коммандос, – тот стоял спиной.

– Ну, Джереми, что случилось? – с видом Всевышнего – но очень усталого и нетерпеливого Всевышнего – спросил Герби Уилкокс, взглянув при этом в окно, куда–то во двор.

– Я по поводу миссис Миралес и еще… Пола Мартина.

– То есть?

Джем забормотал с бешеной скоростью, прекрасно понимая, что выглядит сумасшедшим. Когда он закончил, повисла тишина – просто невероятная. Потом Уилкокс повернулся к военному:

– Вот с такого рода проблемами нам приходится иметь дело, капитан. Нужно, чтобы вы попытались навести здесь хоть относительный порядок. Если пронюхает пресса, то получится сумасшедший дом похлеще Перл–Харбора.

– С прессой проблем не будет. Я приказал закрыть город санитарным кордоном. Теперь ни въехать, ни выехать никто не сможет. Государственный секрет, операция оборонного характера. Мы разобьем территорию на квадраты и быстро выясним, что тут происходит. Или выявим то, что за этим кроется. А пока, как вы понимаете, – полный карантин.

Саманта удивленно спросила:

– В бюро полагают, что мы можем заразиться?

– Не знаю, мисс. Я всего лишь выполняю приказ. Санитарный кордон, комендантский час, законы военного времени – пока не восстановится общественный порядок. Джексонвилль объявлен зоной ограниченного передвижения. Если позволите, я пойду – мне надо проинструктировать подчиненных.

– А как же миссис Миралес? – не удержался Джем.

Капитан взглянул на него холодными черными глазами:

– Не беспокойся, мы сделаем все необходимое, если отыщем ее.

– Капитан Строберри прислан нам в подкрепление, – пояснил Уилкокс; очевидная попытка придать голосу побольше энтузиазма успехом явно не увенчалась.

Джем, запинаясь, пробормотал:

– Но ведь вы же не поняли: грузовик, солдаты, они…

Капитан Строберри потрепал его по голове жесткой, словно железка, рукой:

– Любишь пофантазировать, а?

Он пошлепал по рации на поясе:

– Я постоянно поддерживаю связь с сержантом Уилкинсоном. Если бы что–то случилось, я бы уже об этом знал. Через час – собрание в штабе. До встречи, дамы и господа!

Он галантно откланялся и повернулся к Джему. Орлиный нос, черные волосы, тонкие усики и стройная прямая фигура придавали ему сходство с тореадором. Джем смешался. Капитан Строберри стоял спиной ко всем, и лишь Джему было видно его лицо. Капитан сделал следующее: подмигнул правым глазом, вытряхнул из носа пару белых червей и подхватил их кончиком языка. А потом проглотил, с удовлетворением прищелкнув языком. Изумленный Джем, не веря своим глазам, ткнул в сторону капитана пальцем, но не смог выдавить из себя ни звука.

А капитан был уже на улице – оттуда доносился звук его шагов по раскаленному асфальту. Уилкокс, взлохматив свою тронутую сединой шевелюру, вздохнул:

– Ну и сухарь этот Строберри.

Он тоскливо взглянул на настенный календарь, где обнаженная девушка любовно оглаживала японский садово–огородный трактор.

– И подумать только, всего лишь пару дней назад всего и забот было, что решить, где же все–таки выпить пива: у Сэмми или у Мосса… «Заражение». «Закрыть карантином». Не знаю, как вам, но мне все это здорово напоминает какую–то сценку из кино – что–нибудь на предмет «радиоактивного заражения».

Джем изо всех сил старался успокоиться и быстро все обдумать. Судя по всему, капитан Строберри заодно с этой шайкой трупов. Но как убедить в этом остальных?

Саманта опять пыталась набрать какой–то номер. Нетерпеливо стучала пальцами по кнопкам.

– Опять ничего не слышно. Не понимаю, что случилось, – Болдуин мог бы и перезвонить. Черт возьми, у вас тут даже информационной системы нет!

– Знаете, здесь ведь самая задница Америки. Оплот цивилизации посреди пустыни. В окружении индейских резерваций, одурманенных Санта ТВ. А вопрос об информационной системе включен в повестку дня следующего муниципального собрания.

– Кстати, может, имеет смысл созвать его сейчас, это муниципальное собрание? – спросил Хейс.

– А чем оно сможет помочь? Поставит на голосование закон о введении запрета на сумасшествие? У меня и так уже Андерсон в печенках сидит – этого за глаза и за уши достаточно. Вы отдаете себе отчет в том, что все это началось каких–то четыре дня назад?

– Успокойтесь, Великий Вождь, если и дальше будете так нервничать, вас кондрашка хватит, – язвительно бросила Саманта.

Покраснев как рак, Уилкокс развернулся к ней, потом коротко сказал:

– Будь я на двадцать лет помоложе!..

– И не мечтайте, товарищ шериф, что вам удастся развести здесь дискриминацию женщин! – парировала Саманта.

Вдруг она, похоже, вспомнила о существовании Джема – он стоял неестественно тихо, с расширенными от ужаса зрачками.

– Капитан Строберри позаботится о миссис Миралес. Знаешь, а я ведь с ней знакома – очень милая старая дама.

– Она не сумасшедшая…

– А я и не говорю, что она…

– Да уж – капитан о ней позаботится, все солдаты погибли, а вы не понимаете, что он со всеми этими заодно!

Все два метра Хейса разом повернулись к нему.

– То есть?

– Капитан тоже из этих! Убьет он ее, вот и все!

– Ну–ка успокойся, Джем, – вмешался Уилкокс, – мы все тут устали. Возвращайся и сиди дома, о'кей? А мы всем этим займемся.

– Вчера вы то же самое говорили! А Пол Мартин вылез из могилы! И тараканы чуть не убили миссис Миралес. А я не хочу, чтобы меня съели! Вы что, не видите, что вокруг полно зомби?

Джем как с цепи сорвался. Все накопившееся за три дня напряжение внезапно вылилось в безудержный словесный взрыв. Он чувствовал, что вот–вот заплачет, и изо всех сил старался сдержать слезы.

Саманта встала, подошла к нему, но он гневно шарахнулся от нее.

– Слушай, малыш, ты должен нам доверять, – примирительно сказал Хейс. – Ни о каких зомби и речи нет. Понимаешь, это все – галлюцинации. Скоро приедут военные специалисты. Район очистят, и все опять будет нормально.

– Да что вы понимаете? Где они, ваши военные? Где специалисты?

– Джереми! Прекрати сейчас же!

В голосе Уилкокса ясно слышался гнев.

– Нам и без тебя тут неприятностей хватает. Ступай домой. Пожалуйста. Мы делаем все, что можем, понимаешь? Все, что можем, а большего здесь и не сделаешь.

Джем вгляделся в окружавшие его осунувшиеся, усталые, напряженные лица и понял, что они из последних сил стараются держаться. Последний оплот на пути страшного безумия, которое вот–вот захлестнет Джексонвилль. И оплот не слишком крепкий. Крошечный колеблющийся огонек среди нарастающей тьмы. Но они ошибаются. Даже если зомби на самом деле и не существует, их тем не менее в городе полно.

Джем молча вышел, оставив их тешить себя иллюзиями. Жар со всех сторон охватил его, словно он попал в сауну. Ни ветерка. На клумбах засыхают цветы. Кондиционеры работают на полную мощность, из них на тротуар падают капельки воды. Прохожих мало – час обеда, по всему городу разносится запах жареного мяса. Как следует поджаренные отбивные, веселое праздничное шествие, а потом – добрая пьянка – так представляет себе сегодняшний день подавляющее большинство жителей Джексонвилля. О случившихся убийствах сейчас и вовсе забыли или, по крайней мере, отложили все это до понедельника.

Джем смотрел, как через дорогу неспешно переходят мистер и миссис Херрера: Хосе Херрера все еще сильной рукой поддерживал жену; длинные седые волосы миссис Херрера, как всегда, стянуты в узел на затылке; оба вежливо раскланиваются с Тони Ллойдом – тот сидит за рулем своего «универсала», набитого светловолосой ребятней. Машина удаляется, вместе с ней – грохочущие ритмы рэпа.

Джереми попытался совместить свое восприятие мирного, улыбающегося, залитого солнцем Джексонвилля с образами Томми Уэйтса, миссис Миралес, Пола Мартина и всем прочим, но одно с другим никак не сочеталось. Он потер виски, с силой надавил на глаза, до крови укусил себя за большой палец. Ничего тут не поделаешь. У него было такое ощущение, будто мерзкий запах Пола Мартина въелся в кожу и отравляет все вокруг. В плече пульсировала острая боль, и он чуть не свернул себе шею, пытаясь разглядеть рану. По футболке расплылось темное пятно, но кровь, похоже, больше не шла. Тем не менее мысль о том, что когти Пола – ну и чудеса – когти Пола – вонзились в его тело, наполняла его отвращением. Не мешало бы продезинфицировать рану. Джем стянул с себя футболку – она была омерзительно грязной – и, невзирая на боль, сильно сдавил края раны – оттуда снова пошла кровь; он направился к украшенному языческим божком фонтану в центре площади и принялся старательно промывать рану.

– Ты поранился, Джереми?

О черт. Мистер Джонс в своем бесподобном тренировочном костюме из полиамида ярко–фиолетового цвета.

– Да нет, ерунда.

– Но ведь кровь идет сильно. Надо это обработать каким–нибудь антисептиком, ты ведь знаешь, что это опасно: раны необходимо дезинфицировать.

– Да, мистер Джонс. – Спокойнее, Джем, спокойнее. – Я сейчас пойду домой и смажу ее меркурохромом.

– Подожди, у меня с собой есть как раз то, что нужно.

Ох нет, катился бы ты отсюда!

Мистер Джонс порылся в маленькой сумочке на поясе и вытащил оттуда антисептик и бинт.

– Я всегда ношу с собой все, что необходимо для оказания первой помощи, никогда не знаешь, что может случиться…

Джем терпеливо ждал, пока его перевяжут, – пальцы мистера Джонса двигались слишком уж нежно и мягко… Ну что ж, хоть какая–то от тебя польза, жалкий старикан…

— Ну вот, готово.

– Большое спасибо, мистер Джонс, до свидания, мистер Джонс.

Шел бы ты к черту, мистер Джонс.

— Джем! Эта гадкая футболка – твоя?

Голос Джонса сорвался на петушиный крик.

Я сейчас убью его, еще одна минута – и просто убью… ладно, сматываюсь.

— Ничего страшного, мистер Джонс, ее просто один мертвец заблевал… – невинно объяснил Джем и со всех ног бросился прочь.

– Джем! Дерзить себе я не позволю, слышишь!

Но Джем был уже далеко. Весьма сожалею, мистер Джонс, но, поскольку все эти зомби решили прогуляться, мне и в самом деле некогда вести с вами беседы, понимаете? На ходу натягивая чертову футболку – она и вправду совсем загвазданная, — он бежал к тому месту, где должна была его ждать Рут Миралес. Нужно предупредить ее, чтобы спряталась куда–нибудь. С ребятами Рут всегда была в хороших отношениях – не то что те тетеньки, что поднимают жуткий визг из–за закатившегося на их лужайку мяча. Этот болван Джонс отнял у него массу времени. На бегу Джем искоса оглядывал каждого прохожего, ожидая самого худшего. Но в настоящий момент Джексонвилль был совершенно нормальным городом.

Рут на месте не оказалось. Джем подошел к старенькому «бьюику», возле которого оставил ее, и огляделся. Ушла. Он вздохнул. Лишь бы только не к себе домой! Отчаявшись, он уже собирался уйти, как вдруг увидел, что на пыльном ветровом стекле что–то написано. Неужели она оставила ему записку? Он встал на цыпочки и прочитал: «Они повсюду. Спасайся». Джем огляделся еще раз. Откуда ему знать: вдруг это вовсе и не Рут написала?

Внезапно ему в голову пришла жуткая мысль, от которой желудок перевернулся: а что, если она лежит внутри, на сиденье – со вспоротым животом, разорванная на кусочки. Он закрыл глаза и прислонился лбом к стеклу, готовясь к худшему. Сосчитал до трех и открыл глаза. В машине было пусто. Должно быть, Рут куда–то убежала и спряталась. Если, конечно, есть еще в этом городе место, где можно спрятаться. Какое–то мгновение он раздумывал, потом рысцой пустился к дому Лори. Этой доброй надежной рожи ему сейчас очень не хватало.

Когда Рут, обернувшись, увидела, что, безупречным движением козырнув, ее приветствуют двое солдат с пустыми, полными тараканов глазницами, она поняла, что город уже целиком во власти Дьявола. Она поспешно написала записку Джему и, не выпуская швабры из рук, кинулась бежать – насколько позволяли старые ноги.

Навстречу то и дело попадались знакомые – завидев ее, они сторонились. Она бежала мимо, не отвечая на их вопросы и даже не пытаясь разглядеть, нормальные они или уже одержимы Дьяволом. Добежала до церкви – старой католической церкви, где в свое время венчалась, – со шваброй в руке быстро поднялась по истертым ступенькам и лишь в центральном нефе, перед слабо освещенным алтарем, замедлила шаги. Сквозь старинный испанский витраж струился голубоватый умиротворяющий свет.

Рут буквально рухнула на некрашеную деревянную скамью и стала ждать, когда наконец успокоится ее старое сердце. В церкви было так тихо. Так спокойно. Из скрытого динамика лилась негромкая божественная мелодия. Рут и не заметила, как глаза у нее закрылись и она уснула, чувствуя себя под надежной охраной огромного распятия над алтарем.

Джем уже подходил к дому Лори, как вдруг жирный бежевый голубь, насмешливо что–то проворковав, взлетел и ляпнул ему на голову добрую порцию дерьма. Джем кое–как вытерся, проклиная всех голубей на свете, – эти летающие крысы вполне заслуживают того, чтобы завершить свой жизненный путь рубленым бифштексом посреди шоссе.

Из дома Лори не доносилось ни звука. Почему–то вдруг дом показался Джему куда больше, выше и уже, чем обычно. Он как будто склонился над ним. Констатировав про себя, что становится уже законченным идиотом, Джем позвонил. Дверь почти тотчас отворилась. На него молча и пристально смотрел мистер Робсон. У Джема по всему телу пробежала ледяная дрожь. Может, мистер Робсон тоже… Он заставил себя взглянуть в черные глаза Робсона. Они были совсем не злыми, нет; они выглядели скорее… потерянными. Но это еще ничего не значит. Джем был уверен в том, что здесь что–то не так.

– Заходи, Джем, заходи, мальчик мой, – каким–то механическим голосом проговорил Тоби Робсон.

В лицо ударил запах помойного ведра, и Джем подумал о том, что миссис Робсон, должно быть, и в самом деле пьяница, раз даже и уборкой не занимается. Пьяница или… Джем почувствовал, что обливается холодным потом. Проходя мимо мистера Робсона, он подумал о том, что ни в коем случае нельзя подавать виду, что что–то подозреваешь. Сначала нужно вытащить отсюда Лори. Немедленно. А там видно будет.

Без всякой видимой причины мистер Робсон огляделся и сказал:

– Ладно тебе, иди.

Он уже не улыбался и выглядел очень усталым, грустным и измученным. Но Джем, даже не взглянув на него, прыгая через две ступеньки, взлетел наверх и ввалился к Лори.

– Привет, Джем, у нас тут с Джимми разговорчик получается просто фантастический!

– Там погода обалденная, прогуляться не хочешь? – громко, так, чтобы слышал весь дом, спросил Джереми.

Лори изумленно уставился на него:

– Сейчас? Слушай, Джимми выдает мне потрясные штуки; представляешь, он хочет, чтобы я сбежал отсюда!

Джем бросился к компьютеру:

– Как это? Покажи!

– Я всего–то хотел позабавиться и решил составить свой гороскоп на сегодняшний день – ввел свои цифровые данные и уравнение, соответствующее положению звезд, ведь Джимми, знаешь ли, умеет мыслить только математически, и вот…

– Лори!

– Ну что ты за торопыга! Вот, смотри.

На экране мигала цепочка цифр. Джем встряхнул Лори:

– Переведи!

Лори нажал какую–то кнопку, и серия цифр превратилась в мигающие буквы:

Б. Е. Г. С. Т. В. О.

Джем провел рукой по взмокшему лбу:

– Спроси у него почему.

Лори поднял глаза:

– Но, Джем, ты же сам говорил, что он – всего лишь машина; откуда же, по–твоему, ему знать такие вещи…

Джем вцепился рукой в плечо Лори:

– Спроси у него почему; нет, постой – набери Джексонвилль и положение звезд на сегодня.

Лори послушно принялся набирать. Его пальцы быстро бегали по кнопкам. Компьютер пискнул, и на зеленом экране появилась новая серия цифр.

– Черт возьми… – прошептал Лори.

– Что? Что там?

Пальцы Джема изо всех сил впились в плечо Лори, а тот опять нажимал на какие–то кнопки; наконец на экране замигало слово:

М. Р. А. К.

– Господи, – прошептал Джем, – Господи, Лори, мне нужно рассказать тебе кое–что… но здесь я не могу говорить.

– Дееети, что вы там дееелаете?

Хриплый, плывущий голос миссис Робсон.

– Мы с Лори собираемся пойти поиграть в бейсбол, миссис… – откликнулся Джем.

М. Р. А. К.

Под тяжелыми шагами ходуном заходила лестница.

– Все в поряяядке?

Опять голос миссис Робсон. Теперь уже ближе и… как–то иначе звучит.

М. Р. А. К.

Джем уткнулся губами в ухо Лори:

– Лори, слушай меня внимательно: мы сбежим через окно, о'кей – ничего не говори, вставай и иди за мной.

Лори покрутил пальцем у виска. Ненормально тяжелыми шагами Тельма Робсон поднялась еще на пару ступенек; одновременно раздались другие шаги – кто–то спешил за ней по лестнице, затем послышалось нечто очень похожее на звуки ожесточенной схватки. Лори принялся кашлять, а Джем уже сидел верхом на подоконнике и отчаянно жестикулировал. Что они там делают? Неужели папа с мамой дерутся? Нужно пойти посмотреть.

— Лори! У нас нет времени! Я все тебе потом объясню! – прошипел с подоконника Джем; одна нога у него уже висела в пространстве.

Лори стоял, безвольно опустив руки, и в нерешительности вертел головой, глядя то на Джема, то в сторону лестницы, откуда доносилось глухое рычание. В последний раз повернув голову к Джему, который знаками показывал, что надо поторапливаться, потом – к двери, за которой творилось Бог знает что, – неужели они дерутся? — он наконец принял решение. И крикнул:

– Все в порядке, мам, мы играем с Джимми…

М. Р. А. К.

Скрипнула еще одна ступенька. Послышался глухой голос Тоби Робсона – вполне отчетливо – он говорил: «Нет, Тельма, я запрещаю тебе делать это, ради всех святых!» – а Тельма при этом дико хихикала. Лори схватил Джимми, сунул под мышку и одним прыжком подскочил к окну. Уселся на подоконник и посмотрел вниз – в четырех метрах под ними проходила бетонная дорожка.

– Мы переломаем себе ноги…

– Нужно постараться упасть на крышу машины.

– Это же машина моего отца – ты что, спятил?

– Лори, если кто–то тут и спятил, то уж не я!

Дверь резко распахнулась, обдав их волной зловония, и необыкновенно хриплый, запыхавшийся и алчущий женский голос зашептал:

– Кууу–кууу, дееети, а вооот и я…

— Мама?

Лори хотел обернуться, но Джем изо всех сил резко двинул ему в спину, и он с криком полетел вниз. Почувствовал, как проломилась под ногами крыша машины, подскочил и скатился на землю, раздавив Джимми и поранив себе бока. Перед глазами мелькнули исцарапанные ноги Джема. Из комнаты наверху послышался вой. Лори вскочил на ноги:

– Джем, это же мама, с ней что–то случилось!

– Нет! Бежим!

Джем изо всех сил потянул его за руку.

– Постой, а Джимми… – упирался Лори.

Разбитый компьютер покоился на засыпанной гравием площадке, его вывалившиеся внутренности поблескивали в лучах солнца. Распахнулась входная дверь, на пороге возник мистер Робсон – в растерзанной рубашке, с расцарапанными, кровоточащими щеками – и закричал:

– Лори, прости ее, Лори…

Нечто – наполовину скрытое кисейными занавесками – высунулось из окна наверху, и зловонный запах волной покатился во двор. Джем затолкал Лори в машину, нажал кнопку зажигания и надавил на газ, одновременно включая устройство, которое автоматически запирало все дверцы. У него было такое ощущение, будто всю жизнь он только этим и занимался, – словно попал в один из тех фильмов, которых за свои несчастные двенадцать лет существования на земле ему пришлось проглотить многие сотни.

Машина взвыла и рванулась вперед, едва не раздавив бежавшего к ней мистера Робсона. Перед Лори мелькнуло залитое слезами лицо отца – тот ухватился за дверцу. Сцепив зубы, он закрыл глаза. Джем, чуть ли не стоя на педали газа, прибавил скорость. Тоби Робсон отпустил дверцу и упал на колени на засыпанную гравием площадку, схватившись руками за голову. Лори закрыл ладонями лицо. Позади остался загубленный Джимми – он тем не менее продолжал мигать, неустанно вырисовывая на разбитом экране одни и те же знаки: три точки, три тире, три точки, три тире…

Джему не хватало роста на те, чтобы как следует видеть дорогу через ветровое стекло. Он вел машину слишком быстро, слишком резко поворачивал руль. Снес добрую половину изгороди, опрокинул пару мусорных бачков, раздавил чей–то трехколесный велосипед, на скорости восемьдесят километров в час вылетел на шоссе, резко развернулся перед огромным дизельным грузовиком – тот отчаянно сигналил – и замер в нескольких сантиметрах от кладбищенской стены, уже просто стоя на тормозах. По другую сторону шоссе стояли Дак и Френки и, разинув рты, смотрели на них.

Джем вытолкал Лори наружу:

– Быстро, бежим ко мне!

Бросив машину как есть – поперек обочины, – они пустились бежать, не обращая внимания на Дака, который им что–то кричал.

На веранде никого не было. На дверях висела записка Деда: «Вернусь к семи».

Ни слова не говоря, оба бросились на землю.

Джем толкнул дверь – ее никогда не запирали, – они устремились в его комнату и рухнули там на пол.

– Мы пропали, подохнем, как какие–то ничтожества, так и не познав любви…

– Черт возьми, Лори, время ли сейчас для шуточек?

– Что могу, то и говорю; могу завыть, если тебе это больше понравится, и выть не переставая. Как ты думаешь, Джимми можно будет починить?

Джем не ответил – встав на четвереньки, он осторожно выглянул в окно. Никого. Никаких зомби не видно. Полное спокойствие.

– Никого нет.

Они немножко приободрились, и Джем осмелел настолько, что дополз до холодильника и приволок оттуда бутылку апельсинового сока.

– Как же я пить–то, оказывается, хотел, старик, – прошептал Лори.

Потом без перехода добавил:

– Фараоны убьют моих родителей?

Джем подавился соком. Ну что он мог ответить? Кто кого убьет – это еще вопрос. Лори свернулся калачиком, закрыв руками лицо, и замолчал.

Внезапно раздался резкий звонок. Оба разом в ужасе вскочили. Потом Джем облегченно вздохнул:

– Это один из приемников…

Что–то затрещало, затем послышался умоляющий голос:

– Я ничего плохого не сделала, ничего плохого, клянусь! Дайте мне еще немножко времени!

– Это мисс Аннабелла с почты, я узнал ее голос, – запинаясь, проговорил Лори.

– И как же, по–твоему, голос мисс Аннабеллы вдруг оказался в приемнике?

– Говорю тебе, это она! Слушай, старик, твой Дед, наверное, вмонтировал туда настоящий пользователь частотных полос, и, наверное, он имеет какое–то отношение ко всему происходящему – может, шпион или что–то вроде того…

– Извини, а ты случайно не прошляпил известие о крушении блока социалистических государств?

– Если учесть то, что мы знаем, то он вполне может работать и на внеземную цивилизацию…

– Ну, приехали; браво, Лори, это что–то новенькое…

– Прошу вас, – сквозь потрескивание приемника прокричал голос, – ведь меня сейчас разорвет…

Раздался странный звук – будто рвали на части ткань, – потом послышалось какое–то бульканье – и все. Радио «Веранда» умолкло.

– Слушай, пойдем посмотрим, – шепнул Джем.

Согнувшись пополам, они вышли. Любовно отлакированные старые приемники сверкали. Лори коснулся одного из них и тут же с воплем отдернул руку:

– Черт, горячий!

Джем взял другой и повернул его – внутренности выглядели совершенно обыкновенно для старой, вышедшей из строя штуковины. Он внимательно осмотрел темное нутро приемника, хитро переплетающиеся металлические детальки, кусочки проводов. Протянул было палец, но передумал – духу не хватало поковыряться в этой чертовой машинке. Лори выглядывал у него из–за плеча.

– Обычный старый приемник; нужно заглянуть в другие.

В тот же миг опять послышалось бульканье – именно из того приемника, что держал в руках Джереми. Ребята отшатнулись, будто эта штука могла их укусить. Ручка настройки быстро повернулась, словно по мановению невидимой руки, и сквозь помехи раздался голос:

– Я не нарушила ни одной заповеди, вы должны сделать что–нибудь, я не могу больше показываться на улице и вынуждена прятаться дома… Теперь я все вспомнила, Лен, все…

– Как видишь, обычная для радиолюбителя штука, – шепнул Лори.

– Но там же ничего не работает, – возразил Джереми; он был очень бледен.

– А что это там выгравировано?

Лори указал на маленькую медную пластинку на внутренней стенке приемника.

– Имя изготовителя, что же еще.

– Может, это фирма, которая специализируется на магии…

Джереми пожал плечами. Радио умолкло. Он быстро провел пальцем по пластинке, стирая пыль. Там было всего одно слово, выгравированное явно вручную: «Аннабелла».

И чуть не закричал – так сильно Лори сжал ему предплечье.

– Говорил я тебе, старик! Давай скорее посмотрим в остальных!

Они набросились на старые приемники, поворачивая их один за другим. В некоторых ничего не было. А штук тридцать оказалось с пластинками. На одной из них было выгравировано: «Тельма» – конечно же, Тельма Робсон, – Джем поспешно развернулся к Лори, но тот задумчиво поглаживал огромный транзистор с надписью «Льюис». Лори поднял голову:

– Как ты думаешь, Джем: твой Дед сделал порчу на всех этих людей? Что–то вроде тех штучек, что устраивают колдуны вуду, а?

Не зная, что сказать в ответ, и думая только о том, как бы увести Лори подальше от приемника по имени Тельма, Джем взял Лори за руку и повел к очень красивому маленькому радио черного дерева и показал, что на нем написано. На пластинке – новенькой и блестящей – позолоченными буквами значилось: «Френки». Лори задумчиво провел пальцем по приемнику:

– Старик, у меня такое впечатление, что мы по уши в дерьме…

– Ничего, кожа у тебя от этого темнее не станет, Пень Горелый… – заявил вдруг какой–то шипящий голос.

– Мэрилу! – заорал Лори, оборачиваясь.

На верхней ступеньке лестницы стояла крольчиха – прижав уши и оскалив зубы, она смотрела на них. Шерсть у нее стояла дыбом, а глаза горели рубиновым огнем.

– Мэрилу? – тихо повторил Джем.

Она саркастически улыбнулась и спросила:

– Знаете сказку про Пасхального Кролика, который решил угостить себя праздничным обедом?

Джем, разинув рот, повернулся к Лори и с большим трудом проговорил:

– Это что – фокус с чревовещанием?

Лори помотал головой:

– Нет, она сама говорит, такое с ней уже случалось.

– Как тебе понравится, если я зафитилю тебе морковку в зад, зайчик мой? – с какой–то похабной гримасой, сощуривая красные глазки, предложила Мэрилу и разразилась громким сальным смехом, что было уже совсем неожиданно, ведь вообще–то она – всего лишь хорошенький белый кролик.

– Изыди во ад! – взвыл Лори и, схватив один из приемников, запустил им в Мэрилу.

Прочный деревянный корпус обрушился на череп крольчихи и проломил его – глаза у нее выскочили из орбит, покатились по щекам и, как на ниточках, повисли на зрительных нервах. Пасть невероятно широко разинулась, и оттуда, извиваясь будто змея, выскочил красный язык. Длинные желтоватые зубы превратились в сверкающие клыки, и мальчики увидели, как напрягаются белые лапки, явно готовясь к прыжку. Теперь Джем схватил один из приемников и швырнул в то, что прежде было Мэрилу. Раздался лязг металла, треск дерева и ломающихся костей. Затем все стихло. Лишь из–под тяжеленного приемника торчала белая лапка – она дергалась и чудовищно напоминала при этом Пан–Пана, веселого товарища Бэмби.

– Готова… – не своим голосом сказал Джем.

– А кто это был?

– Ты о ком?

– Приемник, которым ты запустил, это был кто? Какое там стояло имя?

Джем скроил идиотскую морду и сощурил глаза.

По трухлявому полу расплывалось темное пятно крови. Белая лапка перестала дергаться. Джем сделал вид, что вспомнил:

– Аннабелла…

– Нужно туда сходить, Джем, нужно зайти к ней; она, может, умерла!

– Я полагаю, Лори, она давно уже умерла. В городе, я думаю, полно живых трупов, а Дед – их главарь…

– Тем более надо отсюда сматываться. А еще нужно предупредить Дака.

– Тогда поедем на велосипеде – быстрее получится.

Джем оседлал старенький велосипед, Лори примостился сзади, и они поехали – Джем изо всех сил жал на педали. Они и не заметили, что к дому шел Дед; вид у него был озабоченный.

Дом Аннабеллы Уилкис стоял на другом конце города. Древнее суровое жилище, построенное еще дедом старой дамы, – в те времена, когда еще не было автоматической связи, там размещалась телефонная станция. Все детство, молодость и последующие годы Аннабелла Уилкис провела в Джексонвилле, если не считать короткого пребывания в Вайоминге. В 1974 году, весело отметив свое сорокапятилетие неисправимой старой девы, она вдруг не смогла устоять перед мужскими чарами некоего скотовода и сочеталась с ним законным браком. Спустя полгода она вернулась в Джексонвилль, и никто никогда так и не узнал, что же произошло. Как будто почтенного Чарли Вустера и вовсе не было. Аннабелла Вустер опять жила под девичьей фамилией – Уилкис – и снова работала на своей ненаглядной почте. Но несколько изменилась: совсем перестала улыбаться, словно под маской черствой неуживчивой женщины скрывала какую–то тайную драму.

Взвизгнули несмазанные тормоза – Джем остановил велосипед возле большого дома. На третьем этаже билась распахнутая створка окна. Джем поднял голову: надвигалась гроза, большие черные тучи быстро набегали друг на друга. Лори уже сошел с велосипеда и, стоя на тротуаре, недоверчиво оглядывал дом. Они робко подошли к массивной дубовой двери. Одна из створок была приоткрыта. Лори позвонил. Никакой реакции. Он позвонил еще раз – с тем же успехом. Джем, ткнув его локтем в бок, попытался разрядить атмосферу:

– Граф Дракула ждет нас…

Он тихонько толкнул дверь, ожидая, что она самым чудовищным образом заскрипит, но дверь растворилась совершенно бесшумно. Гостиная Уилкисов оказалась просто забитой самыми разнообразными безделушками – пыль с них была тщательно стерта. Большой – на двенадцать приборов – круглый стол был застелен ручной работы кружевной скатертью, на нем – ваза с огромным букетом белых роз. Со стены сурово взирал портрет мистера Уилкиса, отца Аннабеллы. Лори показал ему язык: будучи сторонником расовой сегрегации, старик всю жизнь во всеуслышание рьяно отстаивал свои убеждения.

Кухня была обставлена в традиционном американском сельском стиле. Джем машинально открыл дверцу холодильника – внутри оказалось пусто, если не считать какого–то блюдечка. Он достал его. На блюдечке лежал прогорклый кусок масла и три большие синие мухи с подрагивающими крылышками. Блюдце выскользнуло из рук и разбилось о черно–белый кафель пола. Лори молча посмотрел на мух, потом раздавил их подошвой кроссовки. Они вышли из кухни, обследовали библиотеку, где самая современная книга оказалась чуть ли не столетней давности, и двинулись вверх по весьма внушительной лестнице. Дойдя до площадки второго этажа, замерли в нерешительности. И тут услышали голоса. Детский – он что–то противно канючил. И мужской – серьезный и властный.

Переглянувшись, они на цыпочках направились к двери, за которой раздавались голоса. Детский голос ныл:

– Не могу больше ждать, я есть хочу!

– Прекрати! Сначала нужно заняться этими документами. Мы должны попытаться склонить на свои позиции остальных.

– Но, папа, это же деревенщина, они слишком тупы!

Противный тонкий ноющий голосок, бесспорно, принадлежал Полу Мартину. Друзья переглянулись, и Джем рискнул заглянуть в замочную скважину.

Комната, наверное, когда–то была детской. Пол – или призрак Пола – сидит верхом на голубой детской качалке–лошадке с облупившейся краской. Голова у него уже на месте, только чуть набок. Стены комнаты оклеены пожелтевшими выцветшими обоями в розовый цветочек. На этажерках теснятся деревянные игрушки. Стоящий у окна мужчина держит в руках плюшевого медвежонка со вспоротым животом, набитым газетными вырезками и какими–то пожелтевшими листками.

Мужчина – высокий, темноволосый, с худым лицом и напряженными черными глазами – по пояс раздет и до такой степени исполосован шрамами, что торс его напоминает какую–то головоломку. Нездорового вида белое тело было одутловатым, а кожа на лице местами как–то странно натянулась. Носа у него не было. Лишь две блестящих дырки посреди лица. Несмотря на это, Джем узнал Френка Мартина, отца Пола. Самодовольный тип, всегда стоявший особняком в маленьком обществе Джексонвилля. В данный момент Френк Мартин торопливо читал газетные вырезки. С худых бедер лохмотьями свисали серые брюки, сквозь дыры в них виднелось тело – местами лопнувшее до костей.

Лори оттолкнул Джема, чтобы тоже взглянуть, затем в недоумении отшатнулся. И медленно перекрестился, стоя в коридоре, где приятно пахло пчелиным воском.

Джем снова приник к замочной скважине. В детской кроватке с решетчатыми белыми бортиками лежало нечто вроде закутанной в тряпки большой куклы. Вдруг Пол Мартин вскочил с деревянной лошадки и, нахмурившись, принюхался:

– Пап, мясом пахнет!

– Пол, ты меня раздражаешь… Лучше помоги все это вытащить. Если кто–нибудь найдет эти бумаги…

– Папа! Никому и в голову не придет их искать! Здесь же просто средневековье какое–то.

Он опять принюхался:

– Говорю тебе: мясом пахнет! Где мама?

– Не знаю. Она, кажется, собиралась зайти к Моссу…

Джем был поражен. Ну и зрелище: мертвые самым натуральным образом рассуждают о том о сем! Внезапно мерзкая желтая голова Пола молниеносным движением гремучей змеи повернулась в сторону двери.

Джем отскочил, схватил Лори за руку, и едва они успели заскочить в комнату напротив детской и забраться в стенной шкаф, как в коридоре раздался пронзительный, насмешливый голос Пола. Он напевал, изображая из себя Большого Злого Волка:

– Я нацепил свои большие башмаки…

Сдерживая дыхание, Лори тихонько повернул ключ, запирая изнутри шкаф, и они забились в самую его глубину, под платья мисс Уилкис.

– Я нацепил свои большие когти…

Они поняли, что Пол уже в комнате – не столько по звуку шагов, сколько по запаху.

– Я нацепил свои большие зубы…

Лори впился ногтями в руку Джема, а тот почувствовал, как волосы на голове встали дыбом.

Запах шел прямо на них. Он проник в шкаф, ощупал их лица, руки, ноздри, приподнял атласные нижние юбки мисс Уилкис. И тут снаружи что–то зарычало. То было глухое рычание голодного зверя.

Джем закрыл глаза и вверил душу Господу.

13

Нечто ухватилось за ручку стенного шкафа, и дверца дрогнула.

– Это вы, дорогуши? Мои любимые конфетки? – севшим от вожделения голосом просипело нечто. – Вы наконец явились на свидание? Лори, помнишь тот пакт – мы еще скрепили его своей кровью? Эх, наконец–то я вас достал, паршивцы!

Дети взялись за руки, глаза их от ужаса сделались совсем огромными.

В тот же миг с первого этажа вдруг донесся властный голос:

– Френк Мартин, я знаю, что ты здесь!

Мощный голос Деда! Лори вытащил изо рта лифчик, в который от отчаяния вцепился было зубами. Джем перестал дышать. Что Дед здесь делает? Дверь шкафа уже не сотрясалась.

Кто–то пронесся галопом по коридору, затем послышался торопливый голос Френка Мартина:

– Пол! Иди сюда, скорее!

– Я знаю, что ты здесь, Френк Мартин, а ты знаешь, что должен подойти ко мне! – самым грозным голосом прогремел Дед.

У Джема было такое ощущение, будто он сто тысяч лет не дышал. Раздался странный звук, похожий на кастаньеты, – это стучали его зубы. Лори в полумраке сердито посмотрел на него, Джем ответил ему скорбным взглядом. По ту сторону двери было тихо. Или то, что когда–то было Полом, все–таки ушло, подчинившись приказу отца? Лори уже почти уверовал в это, как дверь вдруг содрогнулась от резкого удара – сердце Лори бешено заколотилось – и слащавый голос Пола прошептал:

– Все равно я вас достану, клянусь, достану!

В порыве ужаса дети судорожно вцепились друг в дружку, но Пол уже удалялся, унося с собой чудовищный запах разложения.

– Твой Дед здесь… – шепнул Лори.

– Не стоит сразу вылезать отсюда, лучше немного выждать, – заметил Джем.

Ничто в мире не было ему сейчас милее этого старого шкафа с темным нутром, доброй старой прочной дверью и надежным старинным замком.

Кто–то решительными шагами поднимался по лестнице.

– Френк Мартин! Выходи, я приказываю тебе! Вечно ты скрываться не можешь!

– Как ты – вечно искать меня, человек! – возразил сиплый голос Френка Мартина и почти тотчас добавил: – Идем, Пол!

Послышался шум борьбы, яростный хрип, частые глухие удары – словно по стенам молотили тюфяком. Джем потянулся к ключу:

– Они сейчас убьют Деда!

– Нет же, слушай! – удерживая его, шепнул Лори.

– Властью Хси и властью Хо, властью Великого Закона приказываю тебе вернуться в землю, из которой ты вышел, ибо ты нарушил закон, и я должен уничтожить тебя! – монотонно, нараспев изрек Дед.

По всему дому разнесся яростный вой, потом кто–то завизжал от ужаса.

– Отпусти! Отпусти моего сына! – кричал Френк Мартин не своим голосом – в нем звучала ненависть и… страх – так, по крайней мере, показалось Джему; да, этому зомби стало страшно!

– Папа! – полузадушенно мяукнул Пол.

Опять послышался удар – словно Майк Тайсон ударил по мешку с песком; затем – бешеная гонка.

– Вернитесь! Вернитесь! – прокричал Дед и тоже бросился бегом.

Джем повернул ключ.

Все стихло. Он осторожно толкнул дверь. Никакой вони. Джем выскользнул наружу, за ним – Лори; оба тихонько добрались до двери в коридор и рискнули выглянуть.

Стены и пол были заляпаны кровью. Кровью и какими–то темными, густыми, вязкими пятнами. К лужам крови прилипли клочья волос. Джем узнал седые волосы Деда. А еще там были другие волосы – черные, вьющиеся, грубые, как звериная шерсть. Клочья кожи и заскорузлые куски мяса.

Дверь в детскую была приоткрыта. Лори толкнул ее, и она со скрипом отворилась. Они осторожно шагнули в темноту. В детской никого не было. Плюшевый медведь был разодран на части какими–то ужасными когтями. Пожелтевшие газетные вырезки и исписанные мелким почерком листочки порхали по пыльной комнате.

Лори принюхался:

– Все еще воняет…

Джем опустился на колени и стал собирать газетные вырезки. Лори выглядывал у него из–за плеча.

«Ковбой оказался Синей Бородой! Гарри Вустер, безработный ковбой, убил, похоже, с десяток женщин, чтобы унаследовать их имущество. Прежде чем умереть, последняя из жертв успела выстрелить ему в грудь! Вустер выдавал себя за богатого скотовода из Вайоминга доверчивым старым девам. Сразу же после заключения брака «супруги» отправлялись с ним в свадебное путешествие и никогда уже оттуда не возвращались. Подозревают, что Вустер орудовал чуть ли не в пятнадцати штатах. Полиция, получившая от новоиспеченной супруги письмо, в котором она делилась своими подозрениями относительно личности «мужа», приехала, увы, слишком поздно для того, чтобы предотвратить последнее преступление: несчастная уже покоилась в болоте. Бедная женщина, будучи в агонии, нашла в себе силы дважды в упор выстрелить Вустеру в грудь и лишь затем рухнула в воду и умерла. Вустер вследствие полученных ранений скончался по дороге в больницу, успев перед этим сознаться в содеянном».

К статье была приклеена маленькая заметка:

«Загадочное происшествие в морге. Исчез труп! Сегодня утром служащий морга с немалым удивлением обнаружил, что тело Аннабеллы Вустер–Уилкис, последней из жертв Гарри Вустера, накануне вытащенной из болота, исчезло. В помещении обнаружены влажные следы, ведущие к служебному лифту. Похоже, тут поработали какие–то злые шутники… »

Джем смотрел, как дрожит у него в руке газетная вырезка. Лори присвистнул и взял ее у него, чтобы перечитать.

– Черт возьми, Джем, все это время она была мертва! Тряпичная кукла у них за спиной открыла глаза.

Джем нагнулся, поднял другой аккуратно вырезанный листок. Текст был коротким.

«Чикаго. Гангстеры опять сводят между собой счеты! Пять трупов в «Дронзе» (от нашего корреспондента Джона Джилза).

«Дронз» – ночное заведение, где собираются чернокожие заправилы наркобизнеса. Четверо в смокингах, выйдя из взятого напрокат лимузина, убили Тобиаса Робсона, швейцара, и, проникнув в заведение, открыли огонь по столику, за которым сидел Джой Нате – состоящий на заметке у полиции торговец героином. Выполнив свою задачу, убийцы скрылись, оставив после себя пять трупов: Джоя Натса, троих его пособников и ни в чем не повинной официантки, Тельмы Робсон – жены швейцара. Тельма Робсон была матерью трехлетнего малыша».

С бьющимся сердцем Джем смял заметку в кулаке и – как раз в тот момент, когда Лори поднял голову, – сунул ее в карман.

– Ну?

– Ничего интересного, возьми какую–нибудь другую…

Лори подобрал какой–то клочок бумаги. У Джема перед глазами стояла миссис Робсон: вялые губы, вымазанное косметикой лицо, движения сомнамбулы; он представлял себе, как этот живой труп сжимает Лори в своих объятиях, целует его, рассказывает ему на ночь сказку… И содрогнулся от отвращения. Лори ткнул его локтем в бок:

– Ты только послушай… «В драке убит музыкант. Вчера вечером между двумя молодежными группировками завязалась драка, в ходе которой погиб молодой трубач. Пытаясь примирить враждующие стороны, Стивен Бойлз, уроженец Джексонвилля, штат Нью–Мексико, получил смертельный удар ножом в правый глаз… »

– Что? Так выходит, тут весь город замешан!

– А газета от восемнадцатого сентября тысяча девятьсот восьмидесятого года! Больше десяти лет уже прошло, старик! В сущности, я готов согласиться с твоей идеей убежать в Мексику… Что же с нами будет, Джем?

Сзади них кукла села в кроватке, широко улыбаясь. Рот у нее был разрезан от уха до уха, кожа с головы наполовину сорвана, а сама голова свешивалась набок. За бледными губами сверкали клыки.

Джереми вспомнил о спрятанном в кармане клочке бумаги и пришел в полную растерянность. Нужно отыскать Деда. Похоже, только он знает, что же тут на самом деле творится. Да, нужно именно так и сделать – отыскать Деда и не отходить от него ни на шаг. Стивен Бойлз! Лучшего полицейского в Джексонвилле и не бывало… Засовывая в карман горсть газетных вырезок, он повернулся к Лори:

– Пойдем к Деду. Он защитит нас.

– Но нужно идти через весь город! А у нас ни чеснока, ни креста – ничего, нас тут же на клочки разорвут! Ой, посмотри–ка!

Лори поднял с пола перевязанную голубой лентой пачку листков. «Дневник Аннабеллы Уилкис, написанный ею самой».

– Это тоже нужно прихватить, – сказал он, засовывая сверток за пояс шортов. – Ну, пойдем.

– Есть хочу, – сказала кукла голосом маленькой девочки. – Белла очень проголодалась, Белла хочет ням–ням…

Ребята разом обернулись, задохнувшись от ужаса. Кукла сидела в детской кроватке. И длинными изогнутыми когтями сжимала прутья решетки. Желтовато–серая старческая кожа местами слезала клочьями, открывая взору разлагающуюся плоть. Глазницы ее были пусты, волосы свисали клочьями; она улыбалась детям огромным ртом.

– Слепенькая стала Белла. Но мясо–то чует… Мясо – это вкусно. Идите поцелуйте Беллу.

Время, похоже, остановилось. Разинув рты, Джем и Лори замерли, глядя на зловещую куклу. Джем размышлял о том, сможет ли его рассудок выдержать эту череду страшных событий и – если, конечно, предположить, что удастся выжить, – не станет ли он потом одним из тех двуногих овощей, что выползают по воскресеньям на ухоженные лужайки так называемых домов отдыха.

Существо с разорванным ртом и пустыми глазницами уже вставало с кровати. На нем было платье цвета морской волны, измазанное блевотиной, а возле ворота – странное дело – приколот хорошо знакомый Лори значок – отец в свое время принес ему такой же – с надписью «Телефон – это здорово».

– Мисс Уилкис!

– Нету ее, нету больше, есть только Белла… – дергаясь, произнесла кукла и вдруг резко бросилась вперед, так что ее клыки чуть не скользнули по лицу Джема – тот отскочил назад.

– И она с удовольствием разорвет вас сейчас на кусочки, сопляки поганые… – громовым голосом продолжила кукла.

И разразилась каким–то судорожным смехом, отчего изо рта у нее потоком хлынула кровь со сгустками, а затем спрыгнула с кровати.

Лори схватил качалку–лошадку и швырнул ей в ноги – старческие ноги с расширенными венами. Аннабелла споткнулась, но успела мощными когтями хватить Лори по щеке – кожа разъехалась, как бумага под ножницами. Он взвыл и одним прыжком оказался возле двери. Джем поднял с пола одну из валявшихся там деревянных кеглей и обрушил ее на череп старой ведьмы. Послышался треск ломающихся костей, кегля погрузилась во что–то мягкое, и голова старой девы съежилась, будто проколотый воздушный шарик.

Джем быстро ретировался, присоединившись к Лори. Мисс Уилкис кругами ходила по детской – ноги ее были выпачканы экскрементами, из проломленной головы торчала кегля, – восторженно напевая старинную детскую считалку.

Мальчики скатились вниз по лестнице.

– Почему она не преследует нас? – прыгая через две ступеньки сразу, прокричал Лори.

– Ты же видел: с ума сошла, в детство впала…

– Прости, Джем, но то, что она впала в детство, почему–то нисколько не мешает ей иметь клыки длиной сантиметра как минимум три!

Они стремглав вылетели на улицу, и Лори тотчас потянул Джема за рукав:

– Стоп! Нельзя обращать на себя внимания. Слушай внимательно, старик: до сих пор мы жили бок о бок со всеми этими покойниками, и вроде бы все было нормально. Значит, если мы будем вести себя как ни в чем не бывало, им, может быть, и в голову не придет, что нам что–то известно, и мы сможем добраться до Деда или шерифа Уилкокса.

– Уилкокс с ними заодно – и с Бойлзом, и с тем капитаном, которого я видел… У тебя кровь идет со страшной силой…

Лори поднес руку к разодранной щеке и сразу же почувствовал, как по пальцам потекла теплая кровь. С горем пополам промокнул ее рукавом джемпера.

– На кого же я похож?

– На пигмея, только что подравшегося с тигром.

– Спасибо, Джем, ты всегда находишь нужные слова, чтобы вернуть человека в нормальное расположение духа. Ладно, не стоит нам здесь торчать.

Лори взялся за руль старенького велосипеда и сел в седло. Джем устроился сзади.

Они двинулись в путь – чувствуя себя при этом очень маленькими и беззащитными, грустными и потерянными, уязвимыми и аппетитными. Город словно опустел. Дома выглядели нежилыми. Они уже не были уверены в том, что, кроме них, здесь есть хоть одна живая душа. И вдруг грянул веселый военный марш, а вслед за тем – гром аплодисментов.

– Парад! Они же все на параде! – затормозив, вскричал Лори.

Он спрыгнул с велосипеда и бросился туда – в толпу, в шум, в жизнь.

Джем устремился за ним, и вскоре они уже были на главной улице.

Все население Джексонвилля, напялив бумажные колпачки, размахивая разноцветными лентами серпантина и флажками – государственными и штата, – выстроилось в плотные ряды. Малышня, сидя на плечах у отцов, оглушительно вопила. На центральной трибуне, под транспарантом, приглашающим посетить грядущую сельскохозяйственную ярмарку, восседал Лесли Андерсон – красный как рак в не по сезону теплом жемчужно–сером костюме. Музыканты духового оркестра маршировали в такт мелодии вслед за наряженными в форму девочками. Многие из зрителей были одеты в традиционные для Юга костюмы – ковбоев, индейцев, федеральных солдат, мексиканских батраков и т. п. Лори и Джем, не обращая внимания на возмущенные возгласы, пробрались в первый ряд.

– Ты только посмотри на толстуху Дебби – вот уж ничтожество! – шепнул Лори, вовсю орудуя локтями.

Дебби училась с ними в одном классе и всегда третировала их, считая недостойной внимания мелюзгой. Она прогуливалась по городу с парнями много старше себя и из кожи вон лезла, стараясь быть похожей на роковую женщину с телеэкрана – прямо из «Санта–Барбары». А сейчас она с величайшим энтузиазмом, проникнувшись сознанием собственной важности, высоко вскидывала ноги – из–под сине–белого кепи торчали измученные химической завивкой белобрысые кудряшки, жирные бедра тряслись в такт оркестру.

Завидев стоящего посреди площади Бойлза – он наблюдал за порядком в толпе, – Дебби еще больше распушила перья. Да, этот тип с его черными очками и лицом маньяка–убийцы – не какая–нибудь там мелюзга… Бойлз скользнул по ней взглядом без малейшего интереса, но Дебби про себя решила, что это – только потому, что он не хочет выдавать своих чувств перед всей этой деревенщиной.

А Бойлз между тем смотрел на Джема и Лори.

– Он увидел нас!

– Ну и что? Он и утром нас видел…

– Да, но теперь – другое дело. Не знаю почему, но теперь это совсем другое дело; теперь война уже началась – ты понимаешь, о чем я.

Джем все прекрасно понимал.

– Сейчас перейдем через дорогу и рванем ко мне. В толпе нас никто не засечет. Ты готов?

– Готов.

Проскочив под носом у игравшего на тромбоне толстяка Макси, они перебежали через улицу, проскользнули сквозь лес волосатых потных ног. И тут Джем замер. Ибо рядом с физиономией продавца воздушных шаров увидел довольные крысиные морды Чеви Алонсо и Б. 2 Маркеса.

И даже если они и были полными–идиотами–и–чумовыми–ничтожествами, Джем почувствовал некоторое облегчение оттого, что Полу с его кликой не удалось до них добраться.

А потом ему бросилась в глаза их бледность. И Чеви зацепился за него своими черными глазками и улыбнулся – обнажив в улыбке длинные зубы. А Б. 2 тоже, в свою очередь, обернулся и послал ему воздушный поцелуй кончиками пальцев – то бишь тем, что вообще–то должно было ими быть, ибо даже издалека Джем прекрасно видел, что пальцев больше нет – лишь кровоточащие культи.

– Что это с тобой? – недовольно спросил Лори.

– Ничего, идем.

Чеви Алонсо и Б2 Маркес, новоиспеченные зомби, наверное, описались на радостях и уже этого не чувствуют…

Ребята опять пустились бегом, продираясь сквозь плотную и потную ликующую толпу.

Углядев возле фонтана высокого худого мужчину, Дебби опять распушила все перья. На мужчине были черные изодранные брюки, черная рубашка, черная фетровая шляпа, а лицо его наполовину скрывал черный, завязанный на затылке шарф. Таких пронзительных черных глаз она в жизни не видывала и поэтому, проходя мимо него, как можно выше подбросила свой жезл, перехватила его под ногой и, скроив на лице то, что считала самой неотразимой улыбкой, заорала: «Привет, Зорро!»

Закутанный незнакомец, слегка склонившись, послал ей кончиками затянутых в перчатки пальцев воздушный поцелуй. С откровенным интересом оглядел ее голые ляжки, выгнул грудь колесом, а потом одобрительно – и, между прочим, очень вульгарно – показал ей большой палец. Дебби аж затрепетала: наконец–то мужчина, настоящий мужчина! И решила, что, как только парад закончится, непременно нужно будет сюда вернуться – как бы прогуливаясь. В кои–то веки день обещал оказаться интересным.

Послав воздушный поцелуй, Френк Мартин проводил ее взглядом – у него уже слюнки текли. Терзающий его голод не знал насыщения. С тех пор как он «проснулся», ему без конца приходилось есть, чтобы заглушить пылавший внутри огонь. Он питал свой гнев человеческой плотью – так кормят углем глотку локомотива. Ненависть, которую он испытывал, была приятной, да – острой и болезненно приятной. В самом деле: если он мертв, то с какой же стати другие живы. Если бы наш «ниссан» не занесло в тот момент, когда я обернулся, чтобы влепить пощечину этому придурку Полу, исключительно из вредности – ну да, я пошел на поворот на скорости сто двадцать – бубнившему «Отче наш», так вот, если бы его не занесло, я сейчас, как и прежде, трахал бы всех малолеток подряд – как это было в Калифорнии, пока меня не вышвырнули вон из колледжа тамошние ретрограды. Они так и не смогли понять, что я нуждался в вагинальных выделениях этих девок, чтобы пропитывать ими пятиконечные звезды и успешно вершить заклинания. Эти старые пни вообразили, что я принадлежу к одной из сект сатанистов – что–нибудь вроде Алистера Кроули – ку–ку–напугайте–меня. И подумать только: собирались подать на меня в суд. Со смеху помрешь. Как будто можно в лице фараонов найти управу на того, кто принадлежит Легионам Тьмы, – тоже мне беда.

А вот то, что я умер, – действительно беда. Что мы все трое умерли. Вот это, надо признаться, – настоящий удар. Счастье еще, что у меня хватило ума, да что там – прозорливости – поселиться здесь, на Территории, и я смог, таким образом, уцепиться за власть старого Леонарда. И перетянуть его на свою сторону. На нашу сторону. Да, старина Френк, неплохо ты поработал. При мысли о предстоящем падении власти Леонарда его впалые щеки разъехались в беззубой ухмылке. Версус хорошо отблагодарит его.

Согнувшись пополам, то и дело оглядываясь, Лори и Джем бежали со всех ног. Но Бойлз почему–то остался на своем посту. На окраине города они выбрались на шоссе и рванули вперед. Вдруг Лори крикнул:

– Он сзади!

Джем обернулся. Сзади был Бойлз. Он медленно ехал в патрульной машине, в непроницаемых стеклах черных очков отражалось солнце.

Ребята резко свернули к станции обслуживания – она была совсем рядом.

Дак сидел на железном стуле возле стены конторы. Он с грустным видом смотрел себе под ноги.

С каким–то тевтонским упрямством жевал жвачку и, услышав, что к нему бегут мальчики, даже не поднял головы.

– Привет, Дак! Что ты тут делаешь? И почему на парад не пошел? – отрывисто и нервно выпалил Джем, то и дело оглядываясь назад.

Дак приподнял брови и в каком–то отупении уставился на ребят.

– Она уехала, – бесцветным голосом коротко сказал он.

– Черт! Ты в этом уверен? – спросил Лори.

– Должна была зайти за мной – мы собирались на парад.

– Может, она просто задержалась?

– В мотеле ее нет. Оплатила счет.

– Ты настоящий детектив, парень! – бросил Джем. – Слушай, Дак, не то чтобы нам было наплевать на твои проблемы, но у нас возникла своя идея – куда посерьезнее и гораздо срочнее, знаешь ли.

Дак выплюнул жвачку, достал из кармана другую и со вздохом отправил ее в рот.

– Ты не мог бы одолжить нам свое помповое ружье и какую–нибудь тачку? – с ходу выпалил Лори.

Дак, которому только что удалось надуть из резинки превосходный шарик, так и застыл, в недоумении разинув рот, – шарик лопнул и приклеился к носу.

– Ружье? Тачку? Чокнулись.

– Дак! Нам грозит опасность. Мы не можем тебе сейчас ничего объяснить, но ты тоже в опасности, весь город в опасности, Дак, поверь нам! – самым, как ему казалось, убедительным тоном пояснил Джем.

– В опасности?

– Ну да, в опасности, в большой опасности; слушай, Дак, ты смотрел когда–нибудь фильмы ужасов или нет?

Дак помотал головой.

– Ну так вот: город в руках банды оживших мертвецов – понимаю, что это звучит как полный бред, но это правда – ты вовсе не обязан верить нам, да никто нам и не верит, но это ПРАВДА! И надо сматываться отсюда как можно скорее! – закончил Джем, беспрестанно бросая по сторонам нервные взгляды.

Дак несколько секунд вглядывался в их измученные глаза, мокрые от пота лица, в безобразную царапину на щеке Лори, в их руки – они дрожали. Потом наклонился вперед:

– Без нее не поеду.

– Но ты же только что сказал, что она удрала! – возмутился Лори.

Дак кивнул в сторону автобусной остановки.

– Что он имеет в виду? – спросил Джем.

– Автобуса еще не было; она должна быть где–то в городе.

– Могла уехать автостопом…

Дак отрицательно покачал головой и приложил руку к сердцу. Джем вздохнул.

– Ну и видок у тебя, бедняга Дак, – глупее не придумаешь! Уж лучше бы ты был роботом, – пробормотал Джем.

– Но Дак по крайней мере нормальный, – возразил Лори, указывая на машину Бойлза, стоявшую по другую сторону шоссе, возле кладбищенских ворот.

Стекло было опущено – Бойлз сидел, облокотившись на дверцу. Время от времени в его очках вспыхивало солнце – он словно посылал какие–то сигналы.

Джем некоторое время смотрел на него, потом повернулся к Лори и невольно вскрикнул. Щека у Лори стала в три раза больше обычного, края раны сильно покраснели и разошлись почти на сантиметр, обнажив розовую подрагивающую массу. Мясо под кожей ходило волнами, периодически раздуваясь, словно там что–то бегало.

– Лори! Щека!

– Что?

Лори поднес руку к щеке и осторожно ее ощупал. Лицо его перекосилось от боли.

– Болит! Эта сволочь меня покалечила.

Дак озадаченно слушал. С вопросительным видом указал на щеку Лори.

– Это мисс Уилкис – будто с цепи сорвалась; если бы ты это видел, парень, ты бы глазам своим не поверил! – ответил Лори на его немой вопрос.

Дак поднял брови:

– Мисс Уилкис?

– Ну да, хоть у нее и нету больше глаз, она…

Джем кашлянул. Лори умолк на полуслове.

– Нету глаз?

– Слушай, Дак, ты ни за что не поверишь нам, но тут вещи творятся страшные, очень страшные.

– Нету глаз?

– Она была мертвой, понимаешь, мертвой, но тем не менее попыталась нас убить – взгляни на щеку Лори! Нам всем грозит опасность, всем!

Дак посмотрел на распухшую рану, потом внезапно встал и сказал лишь одно слово:

– Френки.

Обошел ошеломленных мальчиков, бегом взбежал по лестнице в свою каморку, пару минут спустя вернулся, держа в руках помповое ружье.

– Черт возьми, Дак, не пойдешь же ты разгуливать по городу с этой штукой в руках! – возмутился Джем, указывая в сторону полицейской машины и неподвижно, словно статуя, сидящего в ней Бойлза.

В этот самый момент Бойлз включил зажигание, и машина тронулась с места. Джем озадаченно проводил ее взглядом. Дак устремился в контору и вернулся оттуда со спортивной сумкой в руках. Бросил в сумку ружье и посмотрел на мальчиков:

– Идем?

– Слушай, Дак, – заговорил Джем, – придется тебе все объяснить; никуда мы идти не можем, они все с ума посходили, Дак, кругом одни идиоты, и они хотят убить нас, понимаешь, они живые мертвецы и при этом хотят есть – как в кино, и Бойлз тоже один из них, а может быть, даже и Уилкокс, а контролирует их мой Дед – до сих пор контролировал, но они ускользнули из–под его власти и расползлись повсюду; черт возьми, Дак, прошу тебя, ну поверь нам!

Дак выплюнул жвачку.

– Я должен отыскать Френки. Бегите к твоему Деду, Джем, и запритесь в доме. И никому, кроме него, не открывайте. Даже мне, если приду. И почисти рану, Лори.

Ребята ошеломленно на него уставились. Дак поправил сумку на плече. Лори воскликнул:

– Мы хотим пойти с тобой!

– Вы сами только что сказали мне, что это не игрушки. Поэтому не говорите глупостей. Вы, может, в результате окажетесь последними человеческими существами в Джексонвилле.

И Дак Роджерс, местный дурачок, наклонившись, поочередно пожал им руки.

А потом – весь в белом, словно одинокий поборник справедливости, – большими шагами направился туда, откуда доносились торжественные звуки духового оркестра; солнце светило ему в спину.

На какой–то момент Джем и Лори тихо замерли. Потом, ни слова не говоря, дружно повернулись и бегом бросились к дому Деда.

Стараясь держаться поближе к шоссе, они бежали вдоль кладбищенской стены, то и дело оглядываясь и время от времени посматривая наверх. Лори был готов к тому, что с минуты на минуту землистого цвета руки ухватятся за вершину стены, какая–нибудь мерзкая рожа высунется оттуда, уставится на них и попытается их схватить… А по ту сторону стены и в самом деле царила большая суматоха. Там кто–то гоготал, что–то обваливалось, раздавались поспешные шаги по гравию дорожек Там вовсю кипела какая–то скрытая деятельность. Лори пытался убедить себя в том, что все это – лишь игра воображения. И внезапно заметил, что они с Джемом держатся за руки. Но отпустить руку Джема у неге и в мыслях не было, он лишь сильнее вцепился в нее. И пусть хоть весь мир его гомосеком считает!

Наконец они добрались до угла и, перейдя через дорогу, с облегчением побежали по пустырю. Доносившийся сзади шум усилился, перерос в нечто вроде концерта, состоящего из одних смешков – словно гиенк собрались на трапезу. Они бежали, их запачканные кровью и грязью кроссовки летели над пожухлой травой.

Дом Деда. Крепкий. Спокойный. До него оставалось каких–нибудь пятьдесят метров. Уже было хорошо видно веранду, разбитые приемники и распахнутую дверь.

Они пробежали мимо усыпанного конфетти старого «крайслера», и Джем боковым зрением заметил, что их приветствует водитель. Водитель. Сердце у него замерло. Он поневоле замедлил бег; Лори с размаху ткнулся ему в спину.

– Buon viaggio![8] – широко улыбаясь, произнес водитель.

На нем был белый, изодранный в клочья костюм – сквозь прорехи виднелись кости рук, чудом уцелевшие кое–где на лице клочья кожи напоминали пергамент, из костяных десен торчали большие обломанные зубы – они тряслись, когда он смеялся. А он смеялся. Положив руки – или то, что от них осталось, – на руль, он делал вид, что ведет машину.

– Р–р–р–р, buon viaggio!

Джем и Лори, прижавшись друг к дружке, не в силах были оторвать глаз от этого трупа, преспокойненько усевшегося за руль разбитого «крайслера» и игравшего в шофера. На макушке у него, где с голого черепа свисало несколько длинных прядей черных волос, красовался веселенький бумажный колпачок – зеленый с серебром.

– Ту–ту–ту, viva la fiesta![9] – воскликнул труп, подул в детскую свистульку и покатился со смеху.

– Vieni, vieni, bambini[10], ту–ту–ту!

– Этот парень совсем спятил! – прошептал Джем.

– Этот парень вовсе никакой не парень, а поганый труп, и он еще с нами разговаривает!

– Дом!

Джем повернулся к дому. Дверь распахнута. Или «они» уже в доме? С чего вдруг этот тип осмелился подойти так близко? Или Дед… уже… умер? Под взглядом Лори он опомнился. Оставив труп в колпачке, желтыми костяшками вцепившийся в руль, они бегом бросились к дому.

Вокруг все было тихо. Ни единой птицы. Ни одной лягушки. Никаких насекомых не слышно. Даже трава как будто застыла. Джем осторожно ступил на лестницу. Ступенька, как всегда, скрипнула. Из–под разбитого приемника все так же торчала лапа Мэрилу. Они опасливо обошли это место. В доме – ни малейшего шума. Джем заглянул в окно – стекла были грязными. Мыть окна входило в его обязанности, а он давненько этим не занимался. В большой комнате никого не было. Они подошли к окну в комнату Джема: никого. И в комнате Деда – тоже. И в ванной. Оставалась кухня. На старенькой газовой плите стоит кастрюля. В ней что–то кипит. Дед, наверное, где–то неподалеку.

Они вошли в дом.

Пахло вкусно. Лори вдруг осознал, что помирают с голоду. Сколько же времени они ничего не ели? Взглянул на часы: пять. Джем передвигался по дому медленно и очень осторожно. Стол был накрыт на троих. Джем подошел к плите. Где же Дед? И кто он такой? Что он такое на самом деле? Восхитительный запах жаркого щекотал ноздри. Лори подошел и встал рядом.

– Он, конечно же, сейчас придет. Он ведь накрыл на стол.

– Лори, а тебе не кажется странным, что в такой момент Дед занялся вдруг обедом?

– Ну, если он так же проголодался, как я…

Джем вышел из кухни и направился в свою комнату; Лори пошел следом. Все было в порядке. Он осмотрел комнату Деда и отметил, что сумка на месте. Дед всегда таскал с собой старенькую кожаную торбу и складывал в нее все подряд: инструменты, лечебные травы, подобранные на свалке железки, какую–то ископаемую технику, словно старьевщик, подбирая всякий хлам.

– Он не взял свою торбу.

Мальчики вернулись в гостиную. В кухне мелькнула какая–то тень.

– Дед! – воскликнул Джем и бросился туда. Но это был не Дед. А какая–то женщина. Она помешивала то, что варилось в кастрюле, с наслаждением вдыхая поднимавшийся оттуда парок. Зачерпнула из кастрюли и с ложкой в руке повернулась к ним. Уцелевшая часть лица улыбалась. Это была мать Пола Мартина, а в ложке, которую она им протягивала, плавали разрубленные на кусочки пальцы.

– Скоро можно будет обедать, мальчики!

– Это… это Дед? – не своим голосом проговорил Джем, указывая на ложку.

Изуродованное лицо женщины скривилось от гнева, и из носа в кастрюлю посыпались жирные белые черви.

– И слышать о нем не желаю! И вообще: хватит!

Полезайте–ка туда!

Она указала на большой стенной шкаф, где хранили продукты.

– И поторапливайтесь, у меня много работы!

Лори сделал шаг назад и услышал, как за спиной захлопнулась дверь кухни. Попробовал покрутить дверную ручку: напрасный труд. Женщина усмехнулась. Карий глаз, уцелевший на оторванной части лица, сверкнул, как у какой–то хищной птицы. Она снова указала на шкаф:

– Ну–ка, живо! Полезайте туда, пока я добрая!

– Нет! – вскричал Джем, схватив хлебный нож.

Женщина усмехнулась:

– Бедный дурачок, ты что – этим меня испугать решил?

Она схватила вилку и воткнула себе в руку – кожа лопнула, хлынула черная кровь.

– Вот вам «современное искусство»! Нужно выражать себя языком тела – так говорил мой психоаналитик; ну вот – научилась – выражаю себя языком тела.

Она взяла еще одну вилку и вонзила себе в уцелевшую щеку.

Лори почувствовал, что ноги у него стали ватными.

– А вы, лапушки, что – не хотите выразить себя языком тела?

Нож в руке Джема дрожал. Она подошла и ухватилась за лезвие. На пол закапала густая черная кровь. Женщина потянула за лезвие, и вцепившийся в рукоятку Джем поневоле двинулся к ней. А следом – Лори, вцепившийся в Джема.

– В шкаф! Мигом! Или я из вас таких шедевров понаделаю…

С удивительной силой она развернула лезвие ножа так, что острие уперлось Джему в самый низ живота. Лицо женщины было совсем рядом – прямо перед собой он увидел клочья мяса, бледные кости и кишащих в землистого цвета ранах червей. И почувствовал на лице мерзкое, отдающее тухлым яйцом дыхание.

– Делай, что она говорит, а там видно будет! – взмолился Лори и наклонился, чтобы лезть в шкаф.

Джем поколебался, потом последовал его примеру. Женщина закрыла за ними дверь на ключ.

В шкафу было темно. Сверху, на полках, рядами стояли банки консервов, крупа, варенье – нехитрые радости мирной жизни.

– Второй раз за сегодняшний день в шкаф попадаем; как бы это у нас в привычку потом не вошло, представляешь: «Простите, но мне пора в шкаф… » – пытаясь улыбнуться, прошептал Лори. Джем крепко обнял его за плечи, и Лори почувствовал, как по его коричневым щекам покатились две большие слезинки. К тому же хотелось писать и зверски болела щека.

Было слышно, как женщина по ту сторону двери хлопочет, приговаривая:

– Уж кто точно будет доволен, так это Френк. Френк обожает негров; хорошо поджаренный негр куда вкуснее белого – это как зайчатина по сравнению с крольчатиной – не так пресно. И чуть–чуть корицы… Ну–ка, ну–ка, куда же я подевала рецепт?

14

Дак стремительно шел вперед, рассекая толпу, не обращая внимания на возмущенные возгласы тех, кого он толкнул. Внезапно перед ним возник толстый тип, наряженный шерифом, перекрыв дорогу своим огромным пузом любителя пива. Дак вздохнул, оглядев эти бродячие сто тридцать кило, маленькие голубые глазки и огненнорыжие усы, украшавшие красную физиономию Германа Моргенштейна.

– Эй, парень, ты меня толкнул, – заплетающимся языком объявил Герман, потрясая банкой пива.

– Простите, мистер Моргенштейн, дело в том, что я очень тороплюсь… – спокойно пояснил Дак.

– Полегче, парень, полегче, не стоит так торопиться, это вредно для здоровья!

Дак скинул сумку с плеча, неторопливым движением расстегнул «молнию», выхватил оттуда ружье и наставил его на круглый живот Германа.

– Будьте любезны, мистер Моргенштейн, дайте мне пройти.

В толпе раздались изумленные восклицания, испуганные крики. Какая–то женщина бросилась бежать, подгоняя перед собой малышей. Остальные просто остолбенели. Смертельно испуганный Герман поднял руки, банка упала на землю и разбилась. Пиво забрызгало замерших вокруг зевак.

– Сдаюсь!

Дулом ружья Дак отодвинул его в сторону, прошел мимо, положил ружье в сумку, закрыл «молнию» и двинулся дальше под приглушенный ропот толпы, который, впрочем, быстро угас; Герман с опозданием принялся рвать и метать, но уже в одиночестве:

– Нет, вы видели, видели? Я всегда говорил, что этот парень – чокнутый; нет, вы видели – он угрожал, и кому – мне! Где этот засранец шериф, я этого так не оставлю.

А в каких–нибудь пяти метрах от него никто ничего и не видел: торговец вафлями расхваливал свой товар, ребятишки покупали разноцветные шары.

Дак всматривался в толпу, встревоженно пробегал взглядом по праздничному шествию. Ожившие трупы. Мальчики говорили об оживших трупах. Краем глаза он заметил усевшегося на бортик фонтана скелетоподобного мужчину – лицо его было скрыто черным шарфом. И хотя он был от него на расстоянии метров двадцати пяти, Дак заметил, как блестят у мужчины глаза. Две черные дырки словно испускали пурпурный фосфоресцирующий свет. Дак настороженно замер. Человек в черном с невинным видом оглянулся на него. Его глаза уже полностью утратили свой блеск – теперь они стали похожи на пару темных колодцев. Дак двинулся дальше. Этот – точно один из них. Еще он заметил ребенка – цвет лица у него был желтоватым, костюм испачкан, кожа сплошь в царапинах и ссадинах – затесавшись в толпу детей, он с какой–то странной улыбкой аплодировал марширующим. Живой покойник. Само собой. Ребенок, словно у него сработало шестое чувство, быстро обернулся – но плечи при этом остались совершенно неподвижны – и толстыми красными губами послал ему воздушный поцелуй. Спустя секунду он уже исчез в толпе. Дак почувствовал, что его окружает какой–то мерзкий запах – почти сразу же он развеялся, смешавшись с ароматом вафель и гамбургеров. Это его нисколько не удивило. Когда его, еще ребенком, били, изо ртов у тех, кто над ним издевался, пахло всегда на редкость отвратительно – словно выходило наружу то дерьмо, что таилось обычно внутри. Дак еще тогда пришел к заключению, что плохие люди, должно быть, постоянно страдают запорами и что дерьмо сначала ударяет им в голову, а потом выходит через рот. А теперь эта идея находила свое подтверждение.

Марвин и Саманта напряженно, настороженно шли сквозь толпу.

После того как Джем ушел, Сэм опять безуспешно пыталась связаться с Болдуином. Телефон в полицейском участке, похоже, окончательно вышел из строя. Марвин пробовал позвонить из кофейни: линия не работала. Попытался выйти на связь из телефонной кабины на площади: то же самое. Следовало признать очевидное: по неизвестным причинам телефонная связь в Джексонвилле больше не работала.

Пока Уилкокс отправлял Бига Т. Бюргера к Аннабелле Уилкис узнать, что там происходит, Сэм включила пыльный телекс, но связь работала плохо. Все попытки отправить информацию по факсу оказались безуспешными: текст неизменно превращался в какую–то абракадабру без конца и без начала, похожую на черные пятна с лапками. Очевидно, все виды связи с внешним миром почему–то оказались нарушены. Уилкокс попытался было пустить в ход свой радиотелефон, чтобы связаться с капитаном Строберри или кем угодно другим. Без толку. Можно было подумать, что на город обрушилась какаято электромагнитная гроза, превратив его в нечто вроде герметически непроницаемого пузырька. Гроза. Или проклятие.

В конце концов они молча посмотрели друг на друга. Сэм вытерла выступивший на лбу пот. Уилкокс лишь хрустнул суставами пальцев. Хейс, бросив взгляд на часы на стене, сунул в карман новую обойму.

– Капитан Строберри уже двадцать минут как должен быть здесь.

Уилкокс выпрямился в кресле:

– Ну и что? Может быть, что–то у него не заладилось, в этакий момент удивляться тут нечему…

– Вы ведь индейских корней, не так ли?

Сэм – она все еще упрямо билась над телексом – подняла голову. «Куда это, черт возьми, Марвин клонит?» Уилкокс бросил взгляд в окно, где раскачивалась ветка лиловой сирени, потом рассеянно ответил:

– Да, да, я помню: вы в сто раз больше американец, нежели я.

– Вот именно. Меня от моих корней отрезали чуть ли не два века назад. А у вас они совсем рядом. Вы – совсем другое дело, не то что мы с Сэм – стерилизованные продукты гигантского миксера под названием «американский образ жизни», и я вовсе не для того об этом завел речь, чтобы читать вам проповедь, нет – я лишь хочу спросить: что подсказывает вам инстинкт, пусть даже у вас от него остались лишь какие–то крохи, – что подсказывает вам инстинкт, если к нему прислушаться. О чем вещает этот чертов инстинкт, интуиция, дар предвидения, чутье, наконец, когда я спрашиваю, почему капитана Строберри до сих пор нет?

Судорожно вцепившись пальцами в протоколы вскрытия, которые он просматривал уже в сотый раз, Герби Уилкокс медленно перевел взгляд на Марвина. На несколько секунд закрыл глаза. Некоторое время они так и сидели все трое; в маленькой темной комнате царила тишина. Какая–то птица спела песенку и улетела. Уилкокс открыл глаза и глубоким голосом произнес:

– Инстинкт подсказывает мне, что малыш Джереми оказался прав. А мы не смеем взглянуть правде в лицо. Чтобы увидеть ее, вполне хватило бы и случившегося с Льюисом. Интересно, кстати, что там от него осталось. Черт возьми, Хейс, мы пропали. Что бы это ни было – мутация из–за повышенной радиации или триумф Сатаны, – нам крышка.

Хейс проверил пистолет – снят ли он с предохранителя.

– Совершенно согласен с вами, шериф, но все же мне кажется, что не стоит так просто сдаваться: это было бы недостойно ни воина масаи, ни вождя ацтеков, ни Святого Патрика – правда, Сэм?

Сэм кивнула головой. Взглянула на лежащие перед ней бумаги – бросились в глаза слова «химическое оружие, испытания в области вооружений, массовые галлюцинации»; она смяла листок, скатала его в шарик и выбросила в мусорную корзину. Потом встала и надела куртку:

– Если у нас нет выбора, мы поубиваем их одного за другим. Какими бы они ни были. Чем бы они ни были. Их надо остановить.

Уилкокс тоже поднялся:

– Вам одним не справиться. Нужно, чтобы кто–то сумел выбраться из города и вызвал поддержку. Я должен остаться здесь. Капитаны не покидают своих кораблей. А вы, Сэм, уезжайте отсюда, попытайтесь как–нибудь проскочить. Вы – наша единственная надежда.

– А кто вам сказал, что везде то же самое не творится? Мы же ничего не знаем. Может быть, этим охвачен весь район. Весь Юг. Вся страна. И почему я, а не Хейс?

– Они, наверное, скорее пропустят женщину, чем мужчину, да еще и черного.

– Ожившие мертвецы и ку–клукс–клан – все тот же бой! – иронично прокомментировал Хейс.

Уилкокс устало улыбнулся:

– Как бы там ни было, выбора у нас нет. Силы полиции состоят на данный момент из пяти человек: Сэм, вы, Стивен Бойлз, Биг Т. и я сам. А им там, может быть, имя – легион. Кроме шуток… Когда думаю о том, что послал Джереми на верную смерть… Нужно было оставить его здесь.

– Откуда же вам было знать, Уилкокс; все мы иногда допускаем какие–то промахи; а вы, между прочим, делаете это реже, чем кто–либо другой!

Сэм подошла и ласково положила руку ему на плечо. И сразу же поверх ручки с ярко–красными ноготками легла его мозолистая лапа.

– Приведите нам подкрепление, Сэм; вы – наша последняя надежда.

– А вы?

– Я уже сказал. Я должен оставаться здесь. Буду пытаться выйти на связь с вашим бюро. Если «они» не знают о том, что мы что–то заподозрили, значит, у нас, может быть, есть еще какие–то шансы. Но если они увидят, как я собственной персоной болтаюсь по городу, разыскивая их, – тогда они пойдут на все, чтобы нас сцапать.

– Вот что мы сейчас сделаем, – сказал Хейс, – я попытаюсь найти Бига Т. с Бойлзом, если получится – встречаемся на выезде из города.

Герби Уилкокс, закашлявшись, снял руку с руки Сэм:

– Что бы ни случилось, не возвращайтесь за мной. Спасайтесь, если сумеете.

– А население? Бросить его на произвол судьбы? – возмутилась Сэм.

– Сэм! Если вы хотите спасти людей – то есть тех, кто еще остался людьми, – нужно вызвать помощь, нам впятером не сдержать армию этих, этих… всей этой мрази, – закончил Уилкокс, так и не найдя подходящего названия орудующим в городе существам.

– Он прав, Сэм, нужно попытаться предупредить остальную часть страны о том, что здесь творится.

– О'кей, о'кей, сдаюсь. Идем? – с улыбкой капитулировала Сэм.

Уилкокс в знак прощального приветствия поднес два пальца к виску:

– Удачи, агент ФБР Хейс. Удачи, агент ФБР Вестертон. Надеюсь, в сложившихся обстоятельствах вы не будете возражать против того, что я обращаюсь к вам, как к парню?

Она улыбнулась. Хейс пожал ему руку:

– Храни вас Бог, Уилкокс, – если, конечно, отыщется Бог, которому есть чем помочь такому хитроумному индейцу.

Он распахнул дверь, и в лицо им ударил слепящий свет летнего дня на исходе. Огромные черные тучи, подталкивая друг дружку, поочередно набегали на солнце. Гром праздничного шествия обрушился на них, и на какую–то секунду показалось, что все хорошо и они опять в нормальном мире. Потом Уилкокс встряхнул головой:

– Ступайте. Предупредите Бойлза и Бига Т. , чтобы не слишком высовывались.

Марвин двинулся вперед. Сэм – за ним. Праздничная процессия проходила где–то поблизости – слышались аплодисменты, радостные вопли, усыпанные конфетти люди суетливо куда–то спешили – то ли туда, то ли оттуда.

Сэм и Марвин уже с четверть часа бродили в толпе. Перед глазами Сэм вновь возник Герби Уилкокс – капитан корабля, который вот–вот погрузится в пучину, он сидит за письменным столом и смотрит на нее своими темными глазами. Какой–то тип в маске вампира, вооружившись хлопушкой, бросился на них. Фонтан розовых и зеленых бумажных ленточек брызнул Сэм прямо в нос как раз в тот момент, когда она собиралась нажать на гашетку, – тип так никогда и не узнает, до какой степени был близок к тому, чтобы схлопотать себе дырку в черепе.

– Я пойду по левой стороне улицы, ты – по правой, – предложил Марвин.

– А где встречаемся?

– Мы не встречаемся. Не нужно меня ждать. Ты сматываешь удочки, Сэм. Слышишь?

Сэм молча кивнула, хотя сердце у нее, казалось, вот–вот разорвется.

Марвин дружески сжал ей плечо и быстро растворился в толпе. Сэм двинулась вперед – ну вот, старушка, Марвин ушел, — пытаясь сконцентрироваться на поставленной перед ней задаче. Но вокруг были люди, так много людей – и, безусловно, ты не увидишь его больше – ни его, ни Уилкокса, — что казалось, здесь уже нечем дышать. Она сделал глубокий вдох. То, что вокруг нее все эти люди, сильно осложняло ситуацию.

Сэм люто ненавидела всеобщие праздники, массовые шествия, такой вот энтузиазм по заказу. Федеральный агент Вестертон – образцовый сотрудник, у которого чувства преобладают над разумом не более, чем у компьютера, этот бродячий устав – панически боялась толпы, избыточного скопления народа. Марвин, конечно же, об этом не знал, как, впрочем, и начальство. Об этой своей слабости она никогда никому не упоминала и во время процедуры приема на службу прежде, чем пойти на собеседование к психологу, тщательно изучила тесты Роршаха[11] и тому подобное. «Фобия». Да, ее боязнь толпы была почти фобией. Но в отличие от большинства людей Сэм знала, откуда у нее эта фобия. Она появилась в тот далекий день 1963 года, когда родители привели маленькую Саманту на большой новогодний парад в Чайнатауне, Сан–Франциско.

Малышка – ей было тогда четыре года – отошла всего на несколько шагов и, подхваченная людской волной, потерялась среди огромных ног, похожих на стволы деревьев в лесу. Кто–то взял ее за руку. Благообразный седовласый господин с мечтательным взглядом. Он улыбнулся и повел ее с собой. Дал ей вафлю. Взгляд у него был хороший – очень нежный, и очень ухоженные руки – не то что у папы–механика.

Саманту нашли в подвале – совершенно голая, она была привязана к столу, а над ней склонился благообразный господин с проволочной вешалкой в руках. Рот у нее был заклеен лейкопластырем. Когда в подвал ворвались полицейские, он попытался убежать, и один молодой и слишком эмоциональный агент в форме застрелил его в упор. Ребенок оказался жив–здоров – преступник не успел осуществить свои гнусные замыслы.

Звали того господина Джек Мортон; долгие годы полиция разыскивала его, ибо на его совести было уже много изнасилований и особо зверских убийств детей в возрасте моложе десяти лет.

Саманта узнала об этом много позже, когда, став инспектором ФБР, получила доступ к досье Джека Мортона. Тогда–то она и увидела фотографии жертв Мортона. Цветные, во всех подробностях.

После того происшествия Саманта месяц не могла говорить, пребывая в состоянии шока. Она никогда не плакала. Но панический страх перед толпой, запахом толпы, громом музыки вперемешку с приветственными выкриками толпы поселился в ее душе навсегда.

Под оглушительный гром духового оркестра люди обступали ее все плотнее, их становилось все больше и больше. Вспомнился Марвин – он вечно подсмеивался над ее явной нечувствительностью ко всякого рода внешним факторам. Нет, нечувствительной она не была. Просто она была хрупкой и – исполненной решимости любой ценой сохранить свою весьма относительную уравновешенность.

Какого–то потного мужчину толпой плотно прижало к ней, и ее передернуло от отвращения.

– Саманта!

Она быстро обернулась, всматриваясь в окружавшие ее незнакомые лица.

– Саманта, дорогая!

Пронзительный женский голос; где–то совсем рядом, и знакомый. Мама? Саманта опять обернулась, но никому из окружающих и дела до нее не было. Мама сейчас в Майами, играет в бридж с приятельницами. Вдруг она почувствовала себя легкой, легкой, будто в невесомости.

– Потерялась, малышка? – прошелестел какой–то нежный мужской голос.

Саманта окаменела. По бокам у нее побежали струйки пота. Незнакомые люди вокруг во все горло распевали гимн Нью–Мексико. Голос вновь зазвучал – так четко, так близко и так знакомо:

– Дядюшка Джек о тебе позаботится…

Нет! Она заткнула уши, кусая губы, чтобы не закричать. Дядюшка Джек склоняется над ней в пропахшей мочой комнате, Дядюшка Джек кладет свои лапы на ее голое тело, Дядюшка Джек подносит ей к животу какую–то изогнутую железку, НЕТ!

Какая–то вымазанная сладкой ватой женская физиономия склоняется к ней:

– Вам плохо?

– Нет, я, все в порядке, небольшое головокружение.

Мерзкое головокружение, от которого блевать хочется, мерзкая проклятая гадость, которую какая–то чертова сволочь пытается заставить ее пережить вновь!

Стиснув зубы, сжав кулаки, Саманта двинулась вперед; она уже не ребенок, и плевать ей на Дядюшку Джека; она с удовольствием представила себе, как голова Джека Мортона разлетается на куски, как арбуз, и, продираясь сквозь потную толпу, мысленно цеплялась за этот образ – его мозги, размазанные по стене.

– Шлюшка поганая… – прошептал голос Джека, и в нем звучала угроза, и он был реален, словно чей–то язык, пытающийся заползти ей в ухо.

Саманта мысленно нажала на спуск, и рот Джека Мортона разорвало на кусочки. Пот побежал по бедрам, по животу, блузка приклеилась к телу. Вдруг она четко услышала, как кто–то хихикает.

Какой–то ребенок. Слева. Ребенок с бледной, землистого цвета кожей, с глазами дохлой рыбы, губами цвета крови. Это он хихикал. У Саманты было такое ощущение, будто все чувства у нее невероятно обострились – «патрульный синдром» – так объяснял когда–то ее инструктор по тактике ближнего боя, ветеран войны во Вьетнаме. Реактивация наиболее древних, на уровне рептилии, частей мозга, вызванная внутренним напряжением. Парни, которым не удавалось перевести себя в это допотопное, находящееся на самой грани сознания, состояние, подрывались на минах или позволяли противнику подойти сзади и перерезать им глотку.

Мальчишка делал вид, что поглощен парадом. Его белая рубашка была уляпана большими пятнами – красными и густыми. Он истерически смеялся.

Словно ангел на облаке, Сэм летела к нему на волнах своего гнева.

Толпа. Визгливые вопли. Орущие красные рты. Оглушительная музыка. Запах пота – сильный, удушающий. Нагромождение влажных горячих тел. Сэм почувствовала, что ноги у нее подгибаются. Какие–то тела, прижатые к ее телу, голова кружится, кружится, кружится, «идем, куколка, идем со мной». НЕТ, голова Джека Мортона вновь и вновь разлетается на куски, нажимать и нажимать на воображаемую гашетку, нажимать неустанно, и… ребенок исчез!

Сэм замерла у бровки тротуара. Мальчишки больше не было. Там, где он только что стоял, блестела на солнце какая–то лужица. Она наклонилась – в нос ударил резкий запах мочи. А с противоположной стороны улицы ухмылялось что–то желтое, довольное – грязной прорезью в мертвой плоти.

Пуститься вдогонку она не решилась. «Приведите нам поддержку, Сэм. Вы – наша последняя надежда». Она резко свернула в сторону и пошла, подчиняясь чувству долга: нужно выбраться из толпы. Цель – станция обслуживания Дака Роджерса. Где должен ждать ее черный «рэйнджровер». Нужно воспользоваться вызванной парадом неразберихой. И к черту Джека Мортона. Джек Мортон только что умер – наконец–то умер, совсем.

Уилкокс еще раз попытался связаться с Альбукерком, потом – с ФБР. Глухо. Никакой слышимости. Телекс вообще не включался. Факс упрямо твердил: «Неправильно набран номер». Уилкокс подошел к застекленной пирамиде, достал оттуда пару заряженных пистолетов и пару винтовок и положил все это на письменный стол. Плотно закрыл задвижку на входной двери, укрепил блокирующую ее металлическую перекладину. Закрыл задвижку на двери в коридор, где находятся камеры. Потом сел, сдвинул на лоб старенькую ковбойскую шляпу и принялся ждать, глядя на раскачивающуюся в зарешеченном оконце ветку сирени и стараясь не думать о том, что может твориться снаружи.

Марвин осторожно продвигался вперед – благодаря высокому росту держать ситуацию под контролем не представляло особой трудности. Ему нужно было найти Бойлза, но тот как сквозь землю провалился. Задержался взглядом на стоящем возле фонтана человеке в черном, походя отметил его необычайную худобу. С высоты своего роста прочесывая взглядом толпу, отметил присутствие в ней скупого на слова паренька со станции обслуживания; как бишь его зовут, ах да – Дак Роджерс – он стрелой летел сквозь толпу, словно футболист, решивший во что бы то ни стало забить гол. Чтобы оценить общую ситуацию, Марвин взобрался на мусорный контейнер. И куда, черт возьми, понесло этого придурка Роджерса? На самой окраине толпы мелькнули рыжие кудряшки Сэм. Молодец – уходит потихоньку. Мимо прошел торговец пирожками, и Марвин нахмурился: от пирожков поднималась тошнотворная вонь. Он опустил глаза.

За торговцем шел мальчик. Изношенный черный костюм весь в пятнах, и кожа какая–то синюшная… Мальчик с кладбища! Сердце в груди громко стукнуло. В тот же миг мальчик обернулся и невозмутимо посмотрел на него блеклыми глазами в красных каемках век. Они стояли совсем рядом – голова мальчика была на уровне ног Хейса. И вдруг что–то со скоростью молнии вылетело изо рта мальчишки, обвило собой левую лодыжку Марвина и со страшной силой дернуло. Марвин забил руками в воздухе, теряя равновесие. И рухнул на спину, за контейнер, услышав, как стукнулся о грязный бетон его собственный череп. Поднял голову, пытаясь встать, и увидел, что же обхватило его ногу. Язык мальчишки. Красный заостренный язык, длинный и гибкий, словно змея, плотный и шероховатый. Марвин огляделся в поисках какого–нибудь предмета, которым можно было бы стукнуть по языку, чтобы ослабить хватку, – о том, чтобы за это хвататься руками, и речи быть не могло.

Мертвенно–бледные глаза мальчишки принялись вдруг вращаться то в одну сторону, то в другую, нос сморщился, а сам мальчишка загоготал. Стоило Марвину наконец решиться на то, чтобы схватить эту гадость голыми руками как язык вдруг отпустил его ногу; на серой ткани брюк быстро расплывалось пятно крови. Мальчик, словно хлыстом, щелкнул языком по бетону и нанес им Марвину молниеносный удар в живот. Хейсу показалось, будто его бритвой пополам рассекли. Было слышно, как по другую сторону контейнера какая–то малышка упрямо требует вафель, а отец, повысив голос, возражает. Под общий смех товарищество скотников исполняет песенку «Я бедный одинокий ковбой». А Марвин Хейс, один из самых блестящих агентов ФБР, пребывает тем временем в некоем сюрреалистическом кошмаре, сражаясь с липким и острым, как нож, гигантским языком какого–то ребенка.

Наконец Марвину удалось вытащить из кобуры пистолет; он попытался прицелиться в извивавшийся прямо перед ним чудовищный отросток. Язык обвился вокруг запястья, и Марвин почувствовал, как он давит все сильнее и сильнее; боль стала непереносимой – он закрыл глаза и, сконцентрировав всю свою силу в левой руке, с размаху въехал кулаком в смеющуюся физиономию мальчишки. Ощущение было такое, будто рука вошла в кусок кипящего масла. Он отчетливо слышал, как, ломаясь, затрещали кости носа, ясно видел, как его кулак погружается внутрь меж глаз мальчишки, как фонтаном хлынула кровь, чувствовал, как костяшки пальцев погружаются в месиво плоти, натыкаясь на кровеносные сосуды и пролетая насквозь, словно пушечное ядро, врезаются в затылочную кость и, разбив ее вдребезги, выходят наружу. Марвин Хейс четко видел, что его кулак до самого запястья вошел в голову ребенка. Пошевелил пальцами: они были снаружи, с другой стороны черепа. Я проткнул рукой голову мальчишки. Простите, где же здесь выключатель?

Язык наконец отпустил его, ребенок попятился, с каким–то всасывающим звуком втягивая на место разбитые части черепа. И Марвин увидел, что его кулак уже на свободе, а размазанное лицо мальчишки, словно резиновая маска, приобретает прежнюю форму – лишь на месте носа зияет кровавая дыра. На забрызганной мозгами земле валялись осколки костей.

Ребенок слизнул их длинным извивающимся языком.

– Видел, что натворил, обезьяна черная?

Голос у него был хриплым и низким – так рычат тигры.

Марвин хотел было прицелиться, но обнаружил, что правая рука у него больше не действует. Пальцы безжизненно повисли. Он быстро перехватил оружие левой рукой.

– А это правда, что у негров кое–какая штучка больше, чем у всех остальных?

Язык взметнулся и, прежде чем Марвин успел что–либо сообразить, ткнулся ему в пах. Хейс ощутил, как упругая масса – словно в какой–то чудовищной пародии на орогенитальный контакт – коснулась его члена, почувствовал, как в низу живота все скрючилось в ожидании страшной боли. Пронзительный голос мальчишки резанул слух:

– Она и вправду большая, негритос, мне тоже хотелось бы такую же; отдашь ее мне?

Марвин ощутил, как змеиноподобный язык все сильнее сжимает его член, и – просто потому, что содрогнулся от ужаса, – нажал на гашетку.

Пуля прошла сквозь разбухшую фиолетовую плоть, и язык, рассекая воздух, рухнул на землю. Послышались крики – к ним бежали какие–то люди; мальчишка разом вскочил на ноги, Марвин с горем пополам выпрямился и замер с оружием в руках под гвалт сбежавшейся толпы. «О, когда святые… » – надрывался духовой оркестр; «Вафлю хочу», – завывала девчонка; яростно лаяла какая–то собака.

Мерзкий мальчишка изуродовал ему правое запястье. И исчез. Какая–то женщина в ужасе показывала пальцем на его пах, и, проследив за ее взглядом, он обнаружил, что у него там расплывается большое мокрое пятно. Поискал глазами язык, но на усеянном грязными бумажками бетоне ничего не было.

– Осторожно, он вооружен!

– Не напирайте так, здесь негр с пушкой!

– Он стрелял в детей!

– Он пьян!

– Он весь обоссался!

Какая–то фигура властно прошла через толпу. Марвин, готовый ко всему, напряженно сжал в руке пистолет. Стивен Бойлз отодвинул с дороги какого–то толстого болвана, секунду молча всматривался в Марвина, затем развернулся к жаждущей событий толпе?

– Довольно, расходитесь, выстрел был случайным. Сейчас начнется бег в мешках.

Его черные очки сверкали. Люди потихоньку стали расходиться. Желающих спорить со Стивеном Бойлзом в городе не было. Прежде чем заговорить, Марвин, снимая напряжение, выдохнул. Потом услышал свой голос – какой–то каркающий, словно у ведьмы из «Макбета»:

– На меня напал мальчишка, бледный грязный мальчишка, и…

– Где Саманта?

– Не знаю. Слушайте, Бойлз: в городе орудует шайка мутантов, наделенных необычайными способностями; капитан Строберри оказался одним из них, Уилкокс просил меня вас предупредить. Всякая связь с внешним миром оборвана. Мы можем рассчитывать только на себя. Доверять нельзя никому. Их по меньшей мере шестеро.

И Марвин принялся по пальцам перечислять:

– Женщина, мужчина и мальчишка, которых я видел на кладбище, Мидли, доктор Льюис, капитан Строберри.

– И Аннабелла Уилкис, – добавил кто–то у них за спиной.

Оба вздрогнули от неожиданности. Перед ними стоял Биг Т. – винтовка на плече, фуражка надвинута на загорелый – без единой капельки пота – лоб.

– Я как раз от Аннабеллы. Не слишком приятное зрелище. Все в крови. А в детской на полу – Аннабелла, совсем уже разложившаяся. В ранах черви ползают. На глаз, уже месяца два как труп. Но когда я вошел, она встала, протянула мне руку и сказала: «Привет, Биг Т., хочешь кусочек?» Честное слово, ребята.

Бойлз помотал головой:

– Ты же только что сказал, что она была мертва.

– Да, я сказал, что она была мертва, и сказал, что она была жива. Может быть, вам это не слишком понравится, но, прошу прощения, дело обстоит именно так. Чего тянуть кота за хвост – взял да и прострелил ей голову. Не мог я ее вот так и оставить. Кого угодно, только не Аннабеллу. И пусть кто–нибудь только посмеет мне сказать, что это – убийство.

Марвин склонился, внимательно вглядываясь в его обветренное лицо:

– А что позволяет вам утверждать, что теперь она и в самом деле мертва?

– Все стены детской – в ее мозгах. Голову начисто снесло. Насколько мне известно, в случае с Мидли тяжелая артиллерия имела большой успех. И Бен Картер – упокой, Господи, его душу – тоже по городу что–то не разгуливает. Надо думать, есть в них все же что–то, способное умирать. Хуже всего другое, я вдруг подумал: а где сейчас Верна со своим идальго? Кто–нибудь проверил, что они действительно в морге? А бедняга Стэн, с ним что стало? Оставили врагу. Совсем распустились, не в обиду вам будет сказано, капитан. Кстати, что поделывает Вестертон? Наяичники нам вяжет, что ли?

Марвин сощурил черные глаза и наклонился чуть поближе к старому вояке:

– Угадали, сержант; и, между прочим, она попросила у меня пару лесных орешков, чтобы связать вам точно по размеру. Устраивает?

Биг Т. усмехнулся. Марвин продолжил:

– А теперь, если, конечно, желаете, может, вернемся к делу?

– Задача?

– Уничтожить вражеские цели. И остаться в живых.

Биг Т. кивнул, в раздумье сморщив лоб. И вдруг воскликнул:

– Мальчишки!

– Какие мальчишки?

– Джем, Джереми Хокинз и Лори Робсон, они же предупреждали нас! Они все знали. Где они теперь?

– Я видел, как они возвращались к старому Лену. Мне показалось, что там они будут в безопасности, – сказал Бойлз; из–за очков вид у него был совершенно непроницаемый.

– Я схожу за ними. Большей безопасности, чем у меня под боком, они нигде не найдут, – решил Биг Т., привычным движением поправляя повязку на лбу. – Пункт встречи?

– Станция обслуживания Дака, – предложил Бойлз.

– Встречаемся там не позднее чем через два часа, дольше никто никого ждать не будет, – предложил Хейс.

Все кивнули и быстро разошлись.

Над городком прозвучал раскат грома, и сотни грязных бумажек внезапно взлетели, словно туча измятых птиц.

15

Засаленная бумажка от пакетика с жареной картошкой пронеслась по воздуху, прилепилась к голому плечу Сэм, потом опять взлетела и приземлилась на каскетку какого–то рьяного болельщика «Доджей». Люди подняли головы, с тревогой вглядываясь в помрачневшее небо. Гром снова прокатился по долине, а в рыжие скалы сьерры тут же ударила белая молния.

Крупная капля дождя упала на голую, похожую на огромную сосиску руку какой–то тучной женщины в оранжевой майке с надписью «Церковь Подлинного Откровения». Женщина подняла глаза к небу и отерла руку, испустив при этом тяжкий, но смиренный вздох. Вторая капля угодила ей на испещренный красными прожилками нос – лицо у нее возмущенно скривилось. Сэм тоже подняла голову. Собирался дождь, и далеко не на шутку. Надвигался один из тех характерных для здешней пустыни потопов, что за пару минут превращают город в сплошную трясину. Праздничное шествие несколько смешалось: люди, похоже, утратили уверенность в том, куда же им дальше двигаться. Лесли Андерсон сдвинул брови, мысленно приказывая небу отменить дождь – если не напрочь, то уж по меньшей мере на сегодня!

Рядом с Сэм женщина в интригующей своей надписью майке отерла нос и с озадаченным видом понюхала пальцы – написанное на ее лице недоумение мгновенно сменилось гримасой отвращения.

– Но это же моча! – взревела она хриплым голосом заядлой курильщицы.

Стоявший рядом высокий тип с длинными жирными волосами, на черной футболке которого демонстративно красовался огромный позолоченный крест, принялся подшучивать:

– Говорил же я тебе, Марта: не мешай пиво с текилой. Потом еще и в автобусе плохо станет!

– Дьявол! Говорю тебе, что это чертова моча, преподобный отец!

– Ты – чертова безбожница, и речи у тебя чертовы!

Жестом обвинителя она сунула пальцы в тощую физиономию спутника:

– Нюхай, преподобный Роберт Франклин Фалкинз, давай, давай, нюхай!

Преподобный Фалкинз пожал узкими плечами, и тут же очередная капля упала ему на щеку. Он вытер ее худым и грязным указательным пальцем с черной каемочкой под ногтем. Саманта, сама не зная почему, остановилась.

– Вот чертов бардак, братья мои, клянусь, от этого проклятого дождя разит мочой! – завопил вдруг преподобный Фалкинз, размахивая длинными костлявыми руками.

А капли падали – все чаще и чаще. Люди смотрели на тощую, фанатического вида фигуру Фалкинза с состраданием. Но кое–кто уже изумленно качал головой – послышались восклицания:

– А ведь и правда!

– Мерзость какая!

– Опять эти проклятые фокусы с загрязнением среды!

– Может, мы все рак себе подцепим?

– Вонь жуткая!

Саманта застыла, словно охотничья собака. Небо роняло капли на ее тело, обнаженные руки, щеки; одна из капель мягко шлепнулась ей прямо на губы – Сэм ощутила едкий привкус мочи. Она посмотрела вверх: небо стало еще мрачнее, по нему, раскачиваясь, налетая друг на дружку, летели огромные черные тучи. Поднялся сильный порывистый ветер и разметал последние отзвуки музыки. Торговцы напитками и «чили–догами» стали поспешно собирать товар. На фоне всеобщей сумятицы бросались в глаза два высоких подростка, похожие на неонацистов: они стояли неподвижно, с отсутствующим видом; Сэм подумала, что они, наверное, накачались наркотиками.

– Невада, за мной! – истошным голосом заорала наряженная Буффало Биллом миниатюрная брюнетка, потрясая флагом штата.

И бросилась бегом к стоящему метрах в ста от нее автобусу; за ней рвануло целое стадо каких–то ковбоев не первой молодости.

Саманта с любопытством смотрела на них. Неужели они вот так запросто и уедут?

С треском рвущейся бумаги разверзлись небеса, и потоки теплой мочи обрушились на землю. Под ударами ветра разложенные прилавки рухнули и потонули в едко пахнущих лужах. Охваченные тревогой мамаши, тяжело переваливаясь с боку на бок, бежали к своим жилищам, погоняя перед собой на все лады ревущее потомство. Флаги, вытянувшись по горизонтали, оглушительно хлопали. Рухнул зонт, своротив стоявший под ним столик. Два подростка безмятежно улыбались.

Подвыпившие ковбои добежали до автобуса, выкрашенного в цвета штата Невада, – маленькая брюнетка уже стояла возле него, повелительно размахивая руками. С перекошенными от омерзения лицами они поспешно забрались внутрь. Дождь, от которого шел удушающий запах, струился по телу Сэм – у нее было такое ощущение, словно она попала под струю мочи гигантской кошки. Ну и пусть себе устраивают пись–пись с неба, если им так нравится, плевать ей на это. Ей теперь на все наплевать. Ведь она победила Джека Мортона. И поэтому улыбалась.

Во влажном тумане, подняв целые волны грязи, автобус тронулся с места. Сделал он это как–то странно: взвыл мотор, автобус рванул на полной скорости, потом резко развернулся, так что его занесло. Сэм смотрела, как он приближается. Но он же не туда едет… сквозь опустившийся над городом жидкий занавес дождя она увидела, как толпа в страшной панике бросилась врассыпную, а автобус мчится невесть куда – шофер, что ли, спятил? Она автоматически открыла рот, чтобы крикнуть: «Берегись!» – крикнуть, сама не зная кому. В последний момент автобус свернул. Он разнес трибуну, на которой выло от ужаса какое–то зазевавшееся семейство, и Саманта увидела, как огромные колеса проехали прямо по людям, отчетливо услышала, как с треском ломаются человеческие кости, рвется на куски плоть. Не сбавляя скорости, автобус переехал возмущенно разинувшего рот Лесли Андерсона, раскатал его в плоский серо–пурпурный блин, потом опрокинул колесницу из папье–маше с забравшимися туда девочками – участницами парада, и тут Сэм четко увидела водителя. Маленький, очень бледный мальчишка. На нем была слишком большая шоферская фуражка и запятнанная кровью шоферская куртка.

Ничуть не изменив положения плеч, он повернул голову, встретился взглядом с Самантой и расплылся в улыбке. Внутри автобуса на все лады завывали старые ковбои: их швыряло от стенки к стенке, они падали друг на дружку. Мальчишка опять прибавил скорость, его красные глаза горели, словно кровавые фары, а смех прокатился по всему городу, слившись воедино с ворчанием грома.

Саманта увидела, как автобус на безумной скорости, дребезжа, умчался вдаль – по дороге, ведущей в горы. Доносившийся из него вой ужаса смешался с истошными воплями толпы. Автобус на полной скорости вошел в поворот – на двух колесах – и исчез из виду. Саманта внезапно опомнилась и двинулась в путь.

Небо раскололось на части – гигантская зигзагообразная молния ударила в него и скрылась в холмах. Город плавал в мертвенно–бледном, похожем на электрический, синеватом свете. Какой–то насквозь промокший мальчик плакал, вцепившись в отцовскую ногу. Два подростка хохотали. Показывая зубы. Длинные и желтые. Господи, так и есть. Они направились к ней – спокойненько, вызывающе покачивая бедрами; от них несло падалью. Она достала револьвер и неторопливо прицелилась. Они замерли. Тот, что повыше, хотел было что–то сказать, но ненормально обширный набор новеньких длинных зубов ему явно мешал, и вместо слов получилась какая–то гулкая каша – Сэм сумела разобрать лишь: «шлюха… задница… сдохнуть», чего, впрочем, было вполне достаточно для того, чтобы понять их намерения. Она прицелилась в глаз тому, что говорил, и выстрелила. Пуля вошла прямо в зрачок – подросток покачнулся и завизжал. Она прицелилась во второго и опять выстрелила, пробив ему левый глаз. Тот тоже закачался, – похоже, он был удивлен. Потом – на редкость дружно – они выпрямились и бросились за ней; выбитые глаза стекали по не знавшим еще бритвы щекам.

Сэм уже была готова к тому, что сейчас их когтистые пальцы вцепятся ей в плечо, раздирая его до самой кости, как вдруг с размаху налетела на какого–то толстяка со свекольного цвета физиономией, наряженного шерифом.

– Нет, ну что за бардак; это неслыханно, я буду жаловаться!

Огибая его, она крикнула:

– Бегите, бегите отсюда быстро!

Герман Моргенштейн посмотрел на нее с недоумением. А потом увидел этих засранцев – Чеви Алонсо и Б. 2 Маркеса – наряженные трупами, они мчались во весь опор. Или эти инородцы вознамерились напакостить рыженькой?

– Стоп! Стоять! – взревел Герман, расставив руки в стороны.

Чеви и Б. 2 замерли, глядя на него.

– В нем добрый центнер мяса… – сумел–таки выговорить Б. 2 с мечтательным выражением на лице.

– Ну да, кореш, классный ням–нямчик… – улыбаясь, согласился Чеви.

Он схватил Германа за правую руку и оторвал ее, а Чеви тем временем то же самое сделал с левой.

– Я буду жаловаться… – слабеющим голосом произнес Герман, потом добавил: – Мама… – и рухнул на колени. Истекая слюной, словно пара голодных собак, Чеви и Е. 2 набросились на него.

Дак остановился под зловонным дождем и огляделся. Человек в черном исчез. Он открыл рот, чтобы крикнуть: «Френки», и несметное число жгучих капелек обрушилось ему на язык. Он сплюнул, но омерзительный вкус так и остался во рту. Тот, кто извергает всю эту мочу, должно быть, настоящий гигант. Он увидел, что через опустевшую уже площадь бежит здоровенный черный фэбээровец, а с ним – Стивен Бойлз. На земле, среди опрокинутых прилавков, лежат распластанные тела – плоские, как галеты; дождь, словно иголками, сечет их каплями мочи. Ветер с каждой секундой усиливался – один раз даже дунул так резко, что Дак покачнулся. Ураган? В это время года их не бывает. Облака в небе крутились, и даже ветер, казалось, дул со всех сторон сразу. И тут он ее увидел. В самом конце улицы.

Френки.

На ней было белое платьице с вырезом на спине – а–ля Мерилин Монро, – не обращая ни малейшего внимания на бурю, она стояла возле витрины аптеки и разговаривала с каким–то человеком.

С человеком в черном.

Сердце Дака просто взвыло в груди.

Он бросился к ним.

Человек равнодушно на него глянул и опять повернулся к Френки.

Тотчас ветер стал вдвое сильнее, и Дак словно наткнулся на какую–то непроницаемую стену. Перебирая ногами, он без толку протирал подошвы – с места было не сдвинуться. Ничего не понимая, он изо всех сил старался преодолеть невидимый барьер. Чувствовал, как шквал ветра тянет его назад за волосы, чуть ли не вырывая их с корнем, вдавливает щеки, как страшный вихрь бьет его в грудь, вынуждая отступать шаг за шагом. Колдовство. Этот человек пустил в ход колдовство.

Человек в черном тащил куда–то Френки, схватив за запястье. Она отбивалась, что–то беззвучно кричала, но он непреклонно тянул ее за собой. Отпусти ее! Шарф, скрывавший лицо мужчины, упал, и Дак увидел нижнюю часть его лица – точнее, ее отсутствие. Торчали кости, вместо носа зияла дыра, безобразные, лишенные десен зубы. Сквозь прорехи в штанах светились белые берцовые кости. Живой мертвец. Мерзкий. Гадкий. Дак изогнулся дугой, сражаясь с ветром, напряг все мускулы, силясь его отогнать, и, проклиная себя за слабость, почувствовал, как от гнева и бессилия у него на глазах выступили слезы.

Ветер проскользнул у него между ног, приподнял его, словно соломинку, подбросил в воздух и с силой швырнул на землю – ощущение у Дака было такое, будто он нарвался на борца сумо: с головокружительной скоростью он откатился назад. И чуть не задохнулся от резкого толчка – движение прекратилось. Ремень сумки зацепился за пожарный кран. Дак ухватил ремешок – лямка из плетеного нейлона оказалась достаточно прочной – и, сантиметр за сантиметром, принялся подтягиваться к крану. Ближе к земле ветер был слабее.

Френки уже лежала на тротуаре. Человек в черном гневно склонился над ней и схватил ее за волосы. В порыве ветра раздался его голос:

– Ты должна пойти с нами! Ты принадлежишь нам!

– Нет, не вам, а Леонарду, отпустите меня!

– Леонарду крышка, он – смертный! Ты должна подчиниться новому порядку!

– Пусти, сукин сын!

Дак наконец добрался до крана, ухватился за него поудобнее – онемевшие пальцы болели. Пролез под ремень – так, чтобы тот обхватывал его вместе с красным металлическим столбом пожарного крана.

Открыть сумку. Ветер дико ударил в лицо, и Дак стукнулся головой о сталь крана. Почувствовал, как треснула кожа на скуле, как потекла кровь, смешиваясь с дождем. Открыть сумку. Достать оттуда помповое ружье. Ощутить пальцами его холодную сталь. Сталь, выточенную человеческими руками. Такую нужную. Действенную. Безо всяких там настроений. Без души. Ветер с размаху хлестнул его по разбитой скуле – капельки крови брызнули вокруг; ветер ухватил его за волосы и со страшной силой дернул – Дак сильно стукнулся носом о кран, по звуку понял, что сломал нос, но боли не ощущал. Он ощущал лишь оружие – приклад в руках, прижатый к животу, над самой землей. Оружие, спрятанное от ветра за крепостной стеной пожарного крана и его собственного тела. Левой рукой он взялся за ручку крана. Резко повернул. Вода с яростью ударила в небо, разгоняя ветер.

Захваченный врасплох, человек в черном отпустил Френки и повернул голову. Дак нажал на гашетку. Еще и еще.

Первая пуля прошила грудь человека в черном – от удара его подбросило в воздух. Потом он рухнул на колени и, смеясь, поднялся. Вторая пуля напрочь снесла ему колено – он по–прежнему смеялся. Третья прошла сквозь горло, и оттуда брызнуло что–то желтое, гнойное, а человек, заходясь от смеха, пил эту брызжущую дождем мерзость. Френки была уже на ногах. Она бежала. Бежала к Даку.

Человек зарычал от гнева и, защищаясь от четвертой пули, вытянул вперед руку. Пуля разбилась о жесткую плоть ладони и взорвалась, превратив руку в горящий факел. И тогда он закричал. Протяжно закричал от изумления и боли. Дака пронзила догадка: этих чертовых марсиан вполне можно уничтожить. Они горят! — вполголоса бормотал он. Френки бежала к нему, она была уже совсем рядом, и ветер был бессилен перед ней: она бежала сквозь ветер. Бившая из крана вода развеяла запах мочи. Дак глубоко вздохнул и прицелился. Умри, гадина. Человек в черном поднес к лицу пылающую руку и глупейшим образом дул на нее.

Дак прикрыл левый глаз и выстрелил. Пуля прошла сквозь обуглившуюся руку и пробила грудную кость – вспыхнуло пламя. Человек в черном по–звериному вскрикнул и забегал кругами под проливным дождем, но моча отнюдь не гасила огня, а, похоже, лишь подкармливала его – нежно и ласково пламя бежало по телу; человек бросился на землю и с воем покатился, пытаясь выскользнуть из ненасытных объятий огня.

Френки опустилась рядом с Даком, Френки уже обнимала его, ее волосы щекотали ему щеку; он положил ружье и сжал ее в объятиях.

Дождь мало–помалу успокоился; ветер раздувал пламя, и человек в черном трещал, словно дрова в печи, бешено вертелся, хрипло завывал и стал похож на пылающий крест фейерверка.

Френки обняла ладонями лицо Дака:

– Ты весь в крови! Нужно…

– Потом. Пошли.

– Я не могу пойти с тобой, Дак. Я не могу уехать из этого города.

– Без тебя мне отсюда не выбраться. В одиночку ничего у меня не получится. Ты должна помочь мне.

– Их теперь уже слишком много. Они вышли из–под контроля старого Леонарда. И скоро уничтожат все. Я не могу пойти с тобой.

– Я тебя здесь не оставлю.

– Но черт возьми, Дак, ты не понимаешь, что…

– Замолчи! Плевать мне на это, понимаешь, плевать!

Он кричал, все лицо у него было в кровоподтеках и синяках, слипшиеся волосы всклокочены, нос невероятно раздут, а из распухших глаз лились слезы. Френки протянула руку – такую бледную–бледную, такую холодную руку – и нежно коснулась его лба.

– Если бы только я знала тебя раньше… если бы только…

Дак разрыдался; он чувствовал, как слезы неудержимо заливают глаза, нос, рот, причиняя жгучую боль, чуть ли не душат его; Френки он видел как будто сквозь туман: она словно колыхалась – такая бледная, а глаза такие темные.

– Мне нужно идти, Дак; мне и вправду нужно…

Он икнул и, вытянув руку, поймал ее за хрупкое холодное запястье. Что–то у нее с кожей. Кожа Френки приобрела какой–то безобразный землистый оттенок. Раздался дикий смех: смеялось нечто – догоравшее, похожее на черного паука – черного паука боли. Френки посмотрела на руку Дака, обнявшую ее, в синих прожилках, запястье.

– Ты же сам видишь, что все кончено.

Голос ее доносился как бы издалека, стал каким–то странным:

– Я так устала, Дак, наверное, я сейчас…

– Нет!

Дак взревел, сдернул сумку с пожарного крана, не выпустив при этом из руки запястья Френки, нагнулся и гибким движением забросил девушку себе на плечи. И двинулся в путь, выставив перед собой помповое ружье – словно обагренный кровью злодей с добычей на плечах. Он взял курс на станцию обслуживания. Френки была почти невесомой – легкое холодное прикосновение к затылку, холодное запястье в его ладони. Френки ничего не говорила – она едва дышала, прикрыв глаза, и была так бледна, что казалась голубой.

На площади, словно рдеющая куча углей, дотлевал Френк Мартин, и от него жутко несло паленым поросенком.

Славный белый поросенок

Ты гуляй ты мне не нужен

Гадкий черный поросенок

Нынче съем тебя на ужин

НЕТ!

Лори внезапно проснулся; во рту пересохло, меж бедер было мокро. Уснул! Уснул и написал в штаны! Сердце в груди бешено колотилось. Пару секунд он пребывал в сладчайшем заблуждении: всего лишь жуткий кошмарный сон; потом локтем наткнулся на Джема и понял, что все это будет продолжаться и дальше. Он шепнул во тьме шкафа:

– Джем!

– Ну что?

– Я заснул.

– Я тоже.

– Ничего не слышно. Наверное, она вышла куда–нибудь.

– Надо отсюда сматываться.

– А если она там?

– В любом случае нам крышка.

Лори рассмотрел это умозаключение с самых разных точек зрения, не нашел ни одной, на его взгляд, удовлетворительной и решился:

– Ладно, надо только дверь ногами высадить. Спинами упремся в стену и – бум! Подумаешь, какой–то несчастный старый шкаф.

Джем вздохнул:

– О'кей, старик, невелика задача.

Они уперлись спинами в стену, подтянув коленки к груди, держа лодыжки под прямым углом к шкафу. Снаружи по–прежнему не доносилось ни звука.

– У меня сейчас судороги начнутся… – прошептал Лори.

– По счету «три». Раз, два, три!

Ноги их с силой распрямились, подошвы кроссовок одновременно ударили в деревянные створки шкафа – старый замок не выдержал, винты, на которых он держался, вылетели.

Дерево треснуло, и воцарилась тишина. Лори осторожно высунул голову из шкафа. На плите по–прежнему кипела кастрюля с той мерзкой похлебкой. Он выбрался из шкафа и выпрямился во весь рост.

– Вот видишь, оказалось проще простого, – сказал он, обернувшись к Джему.

Джем, в свою очередь вылезавший из шкафа, вдруг замер, стоя на четвереньках, подняв голову вверх. Его выпученные глаза уставились на Лори, а губы дрожали. Лори поторопил его:

– Скорей, старик, надо сматываться!

Джем издал какой–то странный, булькающий звук, и Лори склонился к нему:

– Ты что?

– Та–та–та–та…

– Плохо тебе, что ли?

На какой–то момент у него в голове мелькнула мысль о том, что стоявший в кухне отвратительный запах – как от дохлой собаки – исходит не от кастрюли, а от Джема. У него вдруг возникло ощущение, будто кто–то сверлит его взглядом, и он обернулся: никого.

Он схватил Джема за руку:

– Скорей же, черт возьми.

– Та–та–там… – прошептал белый как полотно Джем.

Дальше все происходило с такой скоростью, что Лори, похоже, просто физически познал смысл слова «демультипликация». Он запрокинул голову и увидел ее. Ведьму. Она распласталась под потолком, в руках у нее длинная вилка, к вымазанному кровью белому кухонному переднику прилипла какая–то шерсть; здоровым глазом она смотрит на него и улыбается от уха до уха, а губы – будто раздавленная клубника; все это он едва успел заметить, ибо в то же мгновение, словно ослепший от ужаса вспугнутый фарами кролик, уже летел к газовой плите, своротив по пути мусорное ведро.

Раздался ее яростный вопль, сталь вилки скользнула по его бедру, но он уже схватил с плиты кастрюлю и запустил ей в физиономию.

Смрадная жидкость выплеснулась на гнилое тело женщины, на платье, некогда бывшее розовым, а тяжелый чугунок окончательно снял с нее скальп. Она потеряла равновесие, покачнулась, ее единственный глаз воззрился на Лори с бесконечным изумлением и упреком – ни дать ни взять образцовая хозяюшка, у которой вырвался из рук приготовленный к закланию цыпленок. А Лори уже схватил деревянный стол и швырнул его ей под ноги. Она отшатнулась назад, поскользнулась на разлитой похлебке из человеческих останков и полетела на кафельный пол.

Джем поднялся, схватил стул и в тот самый момент, когда женщина упала, изо всех сил обрушил его на нее – ножками вперед, словно желая пригвоздить ее к полу. Так оно и вышло: стальные ножки легко, словно в масло, вонзились в живот и бедра того существа, что некогда было Хелен Мартин, – оттуда с шорохом хлынуло несметное множество тараканов, фонтаном брызнул гной. Женщина в ярости зарычала, как тигр, и отшвырнула стул, но мальчики были уже в гостиной и бегом огибали старательно накрытый стол; Джем успел заметить – к своему величайшему изумлению, – что старый хрустальный графин наполнен каким–то густым красным соком и – не может того быть, но это головы мальчишек, – три стакана на столе – это головы мальчишек, отпиленные чуть выше бровей и вычищенные изнутри, и, черт возьми, ведь среди них голова милейшего старины Мэтью Левина – даже очки на носу красуются, о, черт… — ребята вылетели за дверь и со всех ног бросились к шоссе – только фонтаны грязи летели во все стороны, – а оживший труп Хелен Мартин, размахивая вилкой, изрыгал им вслед проклятия.

Поскользнувшись, Джем растянулся во весь рост, почувствовал, как теплая грязь проникла под футболку, забрызгала лицо, – испачканный с головы до пят, он стал подниматься. Лори помог ему:

– Вот те на, парень; знаю я, что ты всю жизнь мечтал быть чернокожим, но время ли сейчас…

Джем уже опять бежал – и смеялся как дурак. Удивительно, как это люди смеются иногда, невзирая ни на какие обстоятельства. А может, это потому, что бежит он во сне? Быстро оглянувшись, он убедился, что ни о каких снах и речи нет, и побежал быстрее. Джереми Хокинз, бешеный спринтер из Нью–Мексико, побивает свой собственный рекорд! Секрет вашего успеха, Джереми? – Надо хорошенько сдрейфить, дорогие слушатели; если вы как следует сдрейфите, да еще за вами погонится этакий миленький зомби, тут, дорогие слушатели, вы и ягуара запросто перегоните. Не сбавляя скорости, они выскочили на шоссе и побежали вдоль кладбища под мерное хлюпанье полных жидкой грязи кроссовок по мокрому асфальту.

Небо было настолько мрачным, что вокруг потемнело, как ночью, а из города, похоже, жутко несло мочой. Из центра доносились какие–то вопли, крики ужаса и боли. Они бежали по усыпанному конфетти тротуару, сердца у них колотились – такое впечатление, что уже о ребра, – и Джем подумал: дышать больше не могу, сейчас меня вырвет.

– Стоп! – закричал Лори. – СТОП!

По инерции ноги Джема еще пару–тройку метров отбивали ритм, потом он в изнеможении остановился, пытаясь отдышаться – легкие огнем горели.

Лори догнал его, прижимая руку к боку, – он так покраснел, что кожа казалась фиолетовой.

– Станция обслуживания… – прошептал он, болезненно вздохнув.

Джем поднял голову – в ней гулко отдавались бешеные удары–сердца.

Слева, по ту сторону шоссе, была станция обслуживания Дака. Справа, метрах в десяти – черно–золотая решетка кладбищенских ворот. Перед станцией обслуживания стоял черный «рэйнджровер» с поднятым капотом, и кто–то, склонившись, копался в моторе. Какая–то женщина.

– Девушка из ФБР… – выпрямляясь, со свистом выдохнул Джем.

– Идем!

Лори взял его за руку, и они дружно затрусили через дорогу – как две старых клячи в родную конюшню.

16

Саманта, заслышав шаги, подняла голову. Когда до нее донесся вой того толстяка в костюме шерифа и, обернувшись, она увидела кровь, фонтаном бьющую из его плеч и разорванного горла, она побежала прямо сюда – неслась, не чуя под собой ног, не видя ничего вокруг, не слушая ни криков, ни возмущенного ворчания. Бегом. Не разбирая дороги. Промокшая блузка прилипла к телу, волосы повисли прядями. Несмотря на все это, Лори она показалась красивой. Сэм взглянула на них – коротко и строго – и снова занялась мотором «рэйнджровера».

Они тихо подошли и замерли метрах в трех от нее. Сэм снова подняла голову – лоб у нее был вымазан машинной смазкой.

– Подлая тачка никак не хочет ехать.

Джем напряженно вглядывался в нее. Он ждал проявления какого–нибудь признака, но она выглядела вполне нормальной. Повернулся к Лори – тот помотал головой.

– Ну что, выдержала экзамен? – спросила Саманта, сильно потянув за какой–то проводок, – проводок так и остался у нее в руке. – Черт!

Лори подошел и заглянул в мотор:

– Там батареи не хватает.

– Что?

Он показал ей пустующее гнездо.

– Не мешало бы ФБР раскошелиться на занятия по механике.

Сэм выпрямилась, вытерла руки о некогда бежевую юбку.

– Ах–ах, с тобой, знаешь ли, не соскучишься. Ладно, поищем что–нибудь другое.

– Может, в гараже есть батарея, – нисколько не растерявшись, сказал Лори.

Саманта пристально посмотрела на мальчишек – вымазанные грязью и кровью, они стояли на фоне почерневшего горизонта и, несмотря на все, что довелось им пережить, были полны надежды и доброй воли – и почувствовала нечто невероятное, оно родилось где–то в горле и внезапно подкатило к глазам: агент Саманта Вестертон, обладавшая легендарным чувством самоконтроля, при виде этих двух оборванных человечков, храбро сжимавших кулаки, ощутила непреодолимое желание разреветься – реветь и реветь, проливая потоки слез за всех малышей мира, за ту несчастную малышку, которой сама когда–то была. Она повернулась и решительным шагом направилась к гаражу, гневно пытаясь сдержать слезы: не нужно, чтобы они видели, как она раскисла, незачем им знать, что она теряет почву под ногами.

Лори двинулся за ней – робко, словно увязавшийся за случайным прохожим бездомный пес. Саманта отодвинула тяжелую железную дверь, вгляделась в полумрак пропахшего машинным маслом помещения: верстак, заваленный инструментами, старый «шевроле», стоящий над ямой, два мотоцикла без покрышек, завернутые в старые газеты детали мотора. Лори проскользнул в гараж и начал рыться во всех углах. Сэм неподвижно стояла, проклиная себя за беспомощность по части механики.

Джем протянул ей связку бумаг, найденных у Аннабеллы Уилкис. Саманта села на груду покрышек и принялась читать; Джем опустился на корточки рядом с ней.

«Невероятное происшествие с Аннабеллой Уилкис, записанное ею собственноручно.

Все началось в тот день, когда я умерла. Не буду останавливаться на трагических обстоятельствах, приведших к моей кончине. Скажу только, что все произошло темной ночью в неглубоком болоте вследствие позорного предательства, и тело мое было доставлено в морг для вскрытия.

В принципе я не должна ничего помнить. Но в том–то весь и фокус. Я помню. И с тех пор как вспомнила, начала снова умирать. Однако я забегаю вперед.

Вернемся к той роковой ночи; ружейные пули пронзили мне грудь, я потеряла сознание и пошла ко дну – рот был полон противной на вкус воды.

Последняя мысль была о том, что все это крайне несправедливо.

Очнулась я в большом, ярко освещенном зале. Великолепная венецианская люстра горела всеми огнями, освещая черный пол, – более блестящего паркета я в жизни не видела. Изумленная, я шагнула вперед. Где же я? Или моя смерть мне приснилась? Раздались три удара, и в глубине зала распахнулись огромные металлические двери, которых я до сих пор не замечала; в проем хлынула несметная толпа. Тонкие черные завесы соскользнули на пол, открывая взору сверкающие механизмы – все из золота и серебра. Я робко подошла и вдруг поняла, где я. В казино – передо мной стояли самые красивые игральные автоматы из всех, что мне доводилось когда–либо видеть.

Внезапно я вспомнила о том, что в подобных местах нужно быть соответствующим образом одетой, поднесла руку к талии и с ужасом обнаружила, что стою совершенно голая, вся в грязи и водорослях. В панике прикрыла грудь руками – руки тут же оказались вымазаны запекшейся кровью. Я чуть не закричала, но вовремя заметила, что все окружавшие меня люди были помечены отвратительным клеймом смерти и, как и я, двигались по залу молча.

Значит, это не сон, и я действительно умерла, – тотчас я поняла, что Всевышний отправил меня на своего рода сортировочную станцию. Конечно, меня несколько удивило, что Высший суд вершится в столь гибельном месте, но пути Господни неисповедимы. Я внутренне содрогнулась, представив себе, что через несколько секунд меня низвергнут в чистилище или даже в ад, – претендовать на рай у меня наглости не хватило. Ко мне подошли двое мужчин – огромные, коротко подстриженные, в элегантных костюмах цвета морской волны. На них были черные маски, и поэтому невозможно было отличить их друг от друга. Я решила, что они – либо современные ангелы, либо какие–нибудь духи из высших сфер.

– Аннабелла Уилкис? – произнес один из них.

– Будьте любезны следовать за нами, – не дожидаясь моего ответа, сказал второй.

Я пошла за ними, пытаясь скрыть свою наготу от прочих умерших, – мне было стыдно. Мы шли сквозь бродившую по черному паркету толпу, и, несмотря на крайнее смущение, я заметила, что многие из усопших решили попытать счастья с помощью «одноруких бандитов» и роются в карманах в поисках мелочи.

Мы подошли к огромному сверкающему игральному автомату, над которым висела табличка: «Суперприз».

Возле нее на кожаном табурете сидел очень тощий старик в болтающемся на нем усыпанном блестками смокинге и наблюдал за работой механизма. Он повернулся ко мне, и я увидела, что лица у него нет. Какая–то серая бесформенная масса. Я упала на колени.

– Ну встаньте же, – сказал один из мужчин.

– Встаньте же, ну, – произнес второй, поднимая меня.

Безликий старик протянул ко мне иссохшую руку, и его пальцы легли мне на грудь. Я ощутила острую боль – как от удара ножом – и секунду спустя увидела в его руке плоский красный диск в форме сердца. Я оторопела, взглянула себе на грудь, но там и без того было слишком много ран.

Старик сунул плоский диск в форме сердца в щель для жетонов и нажал на ручку автомата. Заработал механизм; я стояла и слушала его бездушную музыку. Автомат замедлил движение и замер; нашим взорам предстали три фигурки – толстощекие ангелочки держали табличку с надписью: «Вторая попытка/Вторая попытка/ Вторая попытка».

– Браво, – шепнул мне один из мужчин.

– Браво, – подтвердил второй.

С оглушительным звоном из машины посыпался град жетонов. Старик без лица сгреб их рукой и швырнул мне целую горсть. Прежде чем я успела их поймать, жетоны превратились в платье, пару туфель и дамскую сумку – совсем как в том мультфильме про Золушку, что мы смотрели с отцом в «Варьете» Санта–Фе. Последний из жетонов упал мне прямо на ладошку и тут же превратился в авиабилет – я тупо уставилась на него. Билет « Дельта Эр Лайнз» с надписью: Джексонвилль – в один конец».

– Поторопитесь, вылет через час, – сказал один из мужчин.

– Через час, в Джексонвилль, – шепнул второй.

– Я в изумлении уставилась на них.

Одинаковые лица под черными масками улыбались. Они откланялись и пошли за следующим – маленьким тощим человечком в пижаме – к нему все еще был прицеплен аппарат для вливания лекарств; человечек был явно очень напуган, и к безликому старику им пришлось его просто нести.

– Оставьте меня, я ничего плохого не сделал, – вопил человечек.

– Ку–клукс–клан, – прошептал один из стражей.

– Суд Линча, – шепнул второй.

Кто–то хлопнул меня по плечу. Я обернулась и обомлела. Это был Леонард Ахиллес.

Дед! Дед и в самом деле оказался колдуном!

Он сказал мне:

– Добро пожаловать на Территорию Второй Попытки, Аннабелла. Я замолвил за тебя словечко.

– Леонард? Но что вы здесь делаете?

– Собираю урожай душ. Однажды «он» впал в такое безразличие ко всему, что позволил мне умыкнуть капельку своей власти, – так мать позволяет ребенку втихаря утащить кусочек пирога. У меня даже свое поле игры: Джексонвилль; но идем же скорее, иначе на самолет опоздаем.

– На самолет? Но я мертва, Леонард!

– Уже нет, Аннабелла, потому что вам дали вторую попытку. Разумеется, вам придется жить только в Джексонвилле, и, разумеется, вы никогда не должны вспоминать о том, что находитесь в состоянии временного воскрешения. Ибо в тот день, когда вы об этом вспомните, умрете снова.

Сказав это, он провел мне рукой по лбу.

Я пришла в себя уже в самолете. Стюардесса предлагала мне холодного цыпленка. Я все забыла – помнила лишь о том, что ушла от мужа и возвращалась домой. И все эти годы даже не подозревала о том, что я – лишь видимость живого существа.

Но в прошлом году что–то случилось.

У меня начались эти ужасные головные боли, стали сниться кошмары, в которых я тонула в ледяной воде. По ночам казалось, что кто–то стучится в окно, какие–то бледные лица заглядывают в комнату и зовут меня. Однажды ночью я встала и подошла к окну. И отчетливо увидела маленького Пола Мартина, незадолго до этого погибшего в автокатастрофе. Он улыбнулся и показал что–то болтавшееся у него в руке. Я узнала Сэмми, своего сиамского кота, – он был наполовину съеден. Пол доел его у меня на глазах, рыгнул и исчез. Сердце выпрыгивало у меня из груди, я вцепилась в спинку кровати, а в голове крутилась чудовищная мысль: он съел его один, а мне так хотелось кусочек. Ужаснувшись тому, что подобное могло прийти мне хотя бы на ум, я бросилась на колени и молилась много часов подряд. Но на следующий же день мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не проглотить мышь, которую я нашла на кухне в мышеловке. Напрасно я старалась опомниться – становилось все хуже и хуже. Появился этот запах – запах отхожего места и помойки, он преследовал меня, вынуждая по сто раз на дню мыть руки, – пока в один прекрасный день не отвалился с ладони кусок кожи, оставив квадрат ничем не защищенного почерневшего мяса.

И тогда моя жизнь превратилась в сплошной ужас. На грани моего сознания бродило нечто – что–то такое, чего я не должна была помнить, но оно росло и росло, упорно пробиваясь в память. Тело мое стало быстро сдавать, волосы выпадали, кожа отваливалась целыми кусками, а сны мои тем временем становились все конкретнее. И однажды утром, проснувшись, я обнаружила, что помню все. Помню, что умерла, помню старика без лица, помню про Леонарда.

Леонард! Я сразу же предупредила его о том, что происходит, но вид у него был какой–то бессильный, отчаявшийся, и я поняла, что он столкнулся с вражескими силами. Я рассказала ему, как Пол Мартин появился у меня под окном, и он грустно покачал головой.

– Эти идиоты не знают, что творят, – проворчал он.

– А как же я, со мной–то что будет? – спросила я у него.

Леонард пожал плечами:

– Я ничем не могу тебе помочь, Аннабелла. Теперь ты и в самом деле умрешь.

– Но я не хочу!

– Ты и так прожила на много лет больше, чем могла бы!

– Но я же не знала, что это так, и никак ими не воспользовалась!

– А это лучше всего! Но что вы все себе вообразили? Я вам что – торгаш какой–нибудь? Ты получила то, о чем подавляющее большинство людей на протяжении всей истории человечества и мечтать не смеет, и еще чего–то требуешь! Тебе не кажется, что у меня в данный момент могут быть и другие заботы? До чего же вы все неблагодарный народ!

И он быстро ушел, очень сердитый. Напрасно я звала его. Он даже не обернулся. Я плакала – плакала так сильно, что мне показалось, будто вместе со слезами по щекам скатились и глаза; это ужаснуло меня. Я бросилась к зеркалу и поняла, что так оно и есть. Завывая от страха, я заперлась на все замки и объявила, что у меня страшный грипп. С этого момента заботу обо мне взяло на себя семейство Мартинов; они часто заходят ко мне, предлагая то, от чего у меня слюнки текут: трупы животных, куски мяса людей, погибших в автокатастрофах, насекомых и грызунов, – день ото дня я становлюсь все голоднее и приобретаю все более зверские повадки».

Саманта подняла голову. Лори подошел и тоже читал, выглядывая из–за ее плеча.

«Они говорят, что царствованию Леонарда пришел конец, что новые хозяева Джексонвилля – это они, что нас, мертвых, Леонард обманул, заставил играть роль живых, в то время как живые существуют лишь для того, чтобы служить нам, мертвым, что вскоре – когда все мы проснемся – нам будет принадлежать весь мир, ибо жизнь и смерть есть два лика одного и того же мгновения, как день и ночь, и что если до сих пор царил день, то теперь пришло время ночи и легионов Тьмы.

Есть ли у меня и в самом деле какой–то выбор? Сильно подозреваю, что имя хозяина, которому служит семейство Мартинов, – Версус… »

Версус… где же Сэм слышала это имя? Ах да – индейская легенда о тараканах…

«… и моя охваченная ужасом душа хотела бы найти приют в теплом небе, но час за часом я все больше разлагаюсь, теперь я уже не смею смотреться в зеркало, не смею дышать из страха почувствовать запах клоаки из собственного рта и все время хочу есть, есть, так хочу есть – есть человеческую плоть, я хочу пожирать живых».

Так. Утешительные новости. Версус, должно быть, божество вполне конкурентоспособное, если принять на веру чудеса, свершенные его адептами. Сэм аккуратно сложила листочки рукописи и убрала к себе в сумку. Джем молча встал. Лори объявил:

– Ничего подходящего я не нашел.

Сэм взглянула на него и увидела его раздутую, посиневшую щеку, багровую царапину. Рана выглядела ужасно глубокой и – как будто шевелилась? Лори, проследив за ее взглядом, поспешно схватился рукой за щеку:

– А, пустяки, совсем не болит.

Снаружи снова пошел дождь – сильный и грязный, – и Джем укрылся под проржавевшим навесом возле дизельного насоса. Он чувствовал себя опустошенным. Что же такое Дед – человек? Или что–то вроде ангела? Под проливным дождем – жирным и противным, словно вода из–под грязной посуды, – город блестел; по тротуарам бежали целые потоки, образуя водовороты над решетками стоков. Хотя поблизости ничего и никого не было, Джему слышался приглушенный гул умоляющих голосов. Он был один. Я и в самом деле его внук? Лишь обесцвеченные дождем стены да окна на фоне серого неба, отдаленный страдальческий ропот. В голове мелькнуло: этот город умирает, и – трудно поверить, но бегущая с крыш вода прямо на глазах стада вдруг красной. Какой–то светлый предмет крутился над решеткой водостока совсем рядом, и Джем сощурил глаза, пытаясь его разглядеть.

Это была рука. Потоку мерзкой воды удалось–таки увлечь ее с собой, и рука на какой–то момент всплыла посреди улицы, анекдотически выставив палец в небо – словно говоря: «Класс, ребята, все отлично», – а затем скрылась под водой. Потом водостоки начали извергать потоки крови и куски человеческой плоти – город зловеще отрыгивал свою чудовищную трапезу.

От этого жуткого зрелища Джема отвлек внезапно раздавшийся скрип. Ворота кладбища медленно отворялись, за ними были видны какие–то неясные фигуры, группами стоявшие под дождем. Ну, дело совсем дрянь. Дерьмовее уже некуда, дружок. Джем бросился к гаражу:

– Нужно ехать. И сейчас же.

– Как? – возмутился Лори, в отчаянии швырнув на землю пачку свечей.

– На машине твоего отца!

– Отца?

В голосе Лори зазвучали болезненно–тонкие нотки. Папа, где сейчас папа? И что с мамой? Он бросил их!

– Лори! Так надо! – заорал Джем, встряхивая его за плечи.

Сэм схватилась за револьвер:

– Что происходит?

Джем молча указал в сторону кладбища. Сэм быстро окинула взглядом столпившиеся возле ворот под завесой дождя фигуры – нет, это уже слишком. Угодить в этот Трупвиллъ, да еще в самый разгар ежегодного слеша, это уже слишком. Тоже мне – «утечка радиоактивных элементов», – да просто–напросто старая добрая нечистая сила вернулась – жива и здорова. Алле–гоп, Версус наносит удар здесь, легионы тьмы обходят противника там! Эй, воскресшие, вы малость ошиблись эпохой, на дворе 1994 год, чеснок у нас теперь только сублимированный! — и быстро оттащила Джема назад. Все трое забились в угол, в темноту гаража. Сэм сказала, указав на ручку раздвижной металлической двери:

– Если покажется, что они хотят перейти через дорогу, закрывайтесь.

– А вы куда?

– Наполнить канистры бензином. Лори, собери в кучу все тряпки и приготовь спички.

Сэм подхватила две двадцатилитровые канистры и, прижимаясь к стене, проскользнула к насосу. Тараканы + Версус = Бардак. Сэм, ты, девочка моя, похоже, по какому–то недосмотру угодила в самую гущу битвы, что ведется уже не одну тысячу лет. И если я не ошибаюсь, бог света – это солнце, тепло, огонь. Этих тварей наверняка можно жечь – любой восьмилетний малыш это знает. По ту сторону дороги фигуры, сбившиеся в воротах кладбища, похоже, ничего не собирались предпринимать. Сэм смутно различала мертвенно–бледные лица, тощие тела, прикрытые лохмотьями. Не спуская с них глаз, она наполнила канистры. С помощью бензина можно хотя бы попытаться дать отпор, если эти мешки тухлого мяса вздумают на них наброситься. Все так же – быстро, по стенке – она добралась до гаража, мысленно благословляя его надежную полутьму. От ее одежды и от нее самой несло помойкой, и мальчишки сморщили носы.

– Они запустили дождь из каких–то помоев, – заявил Джем, не сводя глаз с кладбища и тихо замерших фигур.

– Все же лучше, чем недавняя моча.

Ребята с удивлением уставились на нее, и Сэм объяснила им, что произошло, а потом они, в свою очередь, поведали ей пережитое ими приключение. Пока они разговаривали, бледные фигуры начали потихоньку подползать к шоссе. Выглядели они очень мирно и с удивлением смотрели по сторонам.

Лори сквозь зубы пробормотал:

– Добро пожаловать на Ярмарку Безмозглых! Через пять минут вы увидите большое представление – Зомби–шоу!

Шум дождя вырвал Рут из забытья. Она открыла глаза, удивилась, почему вдруг сидит здесь, потом все вспомнила. Свет дня померк, церковь затопила фиолетовая полутьма, и бледный гипсовый Иисус на большом распятии казался ледяным. Рут ломала голову над тем, как же выбраться из города. Может, лучше остаться здесь, в этом убежище, пока все не кончится? «А как, по–твоему, оно может кончиться?» – проворчал ей на ухо Герберт. Да, по–видимому, все вполне может закончиться плохо, очень плохо для Джексонвилля.

Легкий шум отвлек ее от размышлений. Дверь ризницы отворилась, оттуда вышел отец Рэндалл. Он совершал богослужения в этой церкви уже около тридцати лет. Пожилой человек крепкого сложения с крупными кистями рук – он был сыном фермера, – ярый приверженец соблюдения традиций, он всегда носил сутану. Коротко подстриженные седые волосы обрамляли кирпичного цвета лицо. Он много раз исповедовал Рут, и, увидев его, она несколько приободрилась.

Прижимая к груди молитвенник, он шаркающей походкой подошел к ней.

Рут поднялась со скамьи. Старый священник остановился, сощурившись.

– Это вы, Рут?

– Отец мой, происходит нечто ужасное!

В полумраке церковных сводов он вгляделся в нее повнимательнее. Рут чувствовала, как слова застревают в горле. Она сглотнула слюну и выпалила:

– Город во власти черта.

– Что еще за сказки? Рут, в вашем–то возрасте! что–то не замечал за вами прежде пристрастия к розыгрышам. Или из ума уже выживать начали?

Рут сильно покраснела, понимая, какое могла произвести впечатление: в домашнем платье и тапочках, всклокоченная, да еще и со шваброй в руке.

Дождь хлынул сильнее, и отец Рэндалл поднял глаза к витражу:

– Очень люблю дождь.

– Вы должны мне поверить. По городу мертвые разгуливают! Нужно же что–то сделать!

– Рут, вы что – всерьез хотите, чтобы я поверил в этот вздор?

– Они захватили мой дом!

– Кто?

– Тараканы! Миллионы тараканов! Они хотели убить меня!

– Этот город не впервые переживает нашествие тараканов.

Отец Рэндалл, похоже, терял терпение. Молния озарила маленький неф, и его светлые глаза вспыхнули.

Рут размышляла о том, как бы его убедить. Стоит ли тратить на это время? С другой стороны, он, несомненно, единственный человек, способный навести порядок. Ведь стоит ему только сделать это… как его… «Совершить обряд изгнания духов, дуреха», – раздраженно подсказал Герберт – да, точно: обряд изгнания духов.

– Нужно, чтобы вы совершили обряд изгнания злых духов. Это наш последний шанс!

Отец Рэндалл холодно улыбнулся:

– Рут, вы часом не заболели? Вы и в самом деле полагаете, что я, в моем–то возрасте да с ишиасом, так и брошусь бороться с бесами?

– Но поверьте же мне! – вскричала Рут и, опрокинув стоявшую на алтаре дароносицу, схватила лежащее рядом большое золоченое распятие. – Возьмите это и идемте со мной, сами увидите, что я не лгу!

Отец Рэндалл отступил на шаг:

– Что вы такое творите, безумица старая!

Рут пристыженно затихла. Шум дождя опять усилился, в церкви совсем помрачнело. Капельки крови на теле распятого Христа блестели как настоящие. Рут втянула носом воздух и смущенно спросила:

– Вы чувствуете этот запах?

– Какой запах?

– Будто где–то тут лежит дохлое животное…

Отец Рэндалл пожал плечами – он уже, похоже, был разгневан.

– Положите на место распятие и ступайте в ризницу, там мы с вами все спокойно обсудим.

– Нет! Вы считаете меня старой идиоткой, но я знаю, что говорю; нам всем грозит опасность! В городе полно мертвецов!

«Все священники – твари хитрющие!» – рявкнул ей в ухо Герберт. «Помолчи», – мысленно приказала она ему.

Отец Рэндалл молча ее разглядывал, в колеблющемся свете витража зрачки его на какой–то момент вспыхнули красным светом. Запах дохлятины усилился – до такой степени, что Рут испугалась: вдруг ее сейчас вырвет. Отец Рэндалл, похоже, вони не замечал. Рут подумала о том, что он и сам смахивает на бледную гипсовую статую. Рут шагнула к нему, держа распятие в правой руке.

– Брось его, идиотка, – прорычал какой–то замогильный голос.

Рут подскочила от испуга:

– Слышали? Отец мой, они уже здесь!

Отец Рэндалл слегка повернулся к ней и, скрестив руки на молитвеннике, улыбнулся совсем как прежде – дружески, приветливо.

– Сделаешь ты наконец то, что велено, шлюха старая? – снова прорычал тот голос, и витражи содрогнулись от внезапного ветра.

Рут огляделась, прижимая к груди распятие.

– Это все из–за распятия, – шепнула она отцу Рэндаллу, подходя к нему поближе, – они боятся его! Я была права, когда пришла в церковь! Теперь–то вы мне верите?

Она оказалась наискось от ризницы; дверь была приоткрыта, и Рут машинально заглянула внутрь. На полу что–то валялось – куча тряпья? Она повернулась к отцу Рэндаллу – он как–то странно, словно пытаясь защититься, тряс перед лицом своей книжицей. Над переплетом сверкали его глаза – совсем красные. Испугался он ее, что ли? Смешно. Красные. Вспышка молнии озарила ризницу. Из–под кучи тряпья торчали ноги. Детские ноги с оторванными ступнями.

Она почувствовала, что во рту пересохло, повернулась к отцу Рэндаллу – он как раз склонялся над ней, и Рут показалось, что он поспешно что–то спрятал во рту. Она отступила на шаг, прижимая к груди распятие. Красные.

— Отец Рэндалл?

– Да, дочь моя, я слушаю.

Голос священника стал почему–то до смешного тонким, а в бегущих по бокам рта складках появились белые треугольники, похожие на клыки, да – на клыки, длинные и сверкающие.

– В ризнице мертвый ребенок, – пролепетала Рут.

Клыки?

— Какая наблюдательность, дитя мое. А перед тобой что, по–твоему, дура ты несчастная, – леденец, что ли? – взревел отец Рэндалл, задирая сутану и наставляя на нее свой старый морщинистый член.

Рут почувствовала, как брызнули из глаз и побежали по щекам слезы.

– Изыди, Сатана, – пронзительно закричала она, выставляя перед собой распятие; теперь уже она ясно видела зияющую рану на шее того существа, что некогда было отцом Рэндалл ом, – изыди, возвращайся в ад!

Отец Рэндалл зарычал от гнева, из его ярко–красного рта выскочили невероятно длинные клыки, выпученные красные глаза вращались, а кожа на лице пошла трещинами – быстро, словно почва при землетрясении.

– Решила напугать меня, этим дурацким дерьмовым распятием ты хочешь меня испугать!

– И пусть небытие поглотит тебя, пусть перст Божий обратит тебя в пепел, – кричала Рут, потрясая распятием, – здесь царствие Господне, и Господь – мой пастырь…

– Заткнись!

Он попытался обогнуть ряд стульев, но Рут укрылась за алтарем.

– Сейчас ты умрешь, язычник поганый! Исчезнешь с лица земли в страшных муках! «Там, куда Господь ведет меня, царит надежда и радость… »

– Шлюха подлая, я заставлю тебя сожрать все свечи в этой проклятой церкви и прочитаю молитву, перебирая твои кишки вместо четок!

– «… и я не знаю страха… »

По телу отца Рэндалла все так же бежали трещины, меж дряхлых белых бедер текло и расползалось по полу что–то коричневое, а раны на лице уже напоминали переполненные мусором ведра. Он прыгнул вперед, пытаясь схватить ее. Рут взвизгнула от ужаса и стукнула его распятием, угодив прямо по голове. Отец Рэндалл завыл, из разбитого черепа фонтаном забила черная кровь, обдавая брызгами и Рут, и огромного распятого Иисуса перед алтарем, и алтарь, и стены, и витражи, – черная зловонная кровь, густая, словно нечистоты. Рут еще раз стукнула его – одна из оконечностей ее импровизированного оружия попала в глаз священника, легко, словно бумагу, его проткнув. Челюсти отца Рэндалла щелкнули, укусив пустоту в каких–то миллиметрах от запястья Рут.

– «… Хвала Господу и слава ангелам!»

Она стукнула его по губам, начисто расквасив их и напрочь выбив клыки; черная кровь текла нескончаемым потоком, лишая его плоти. Отец Рэндалл сдувался на глазах будто воздушный шарик, превращаясь в жидкость, из пустых глазниц как–то нерешительно выползали тараканы, а изуродованный рот все еще извергал всякие непристойности.

А потом на полу осталась только дряблая шкурка с жалким пучком седых волос.

Рут медленно перекрестилась, затем – хотя по щекам все еще бежали слезы – подошла к ризнице и распахнула дверь.

Лицо мальчика было съедено почти полностью. На нем был костюм – в таких дети поют в церковном хоре – насквозь мокрый от крови. Рут взмахнула распятием и долго била им по изуродованному лицу трупа – так посоветовал ей Герберт. По крайней мере хоть этот мерзавец не вернется бродить среди живых.

Покончив с этим делом, Рут Миралес – со шваброй в левой руке и распятием в правой – направилась к выходу и выглянула из церкви.

Дождь прекратился. По улице молча бежали двое – она узнала офицера полиции Стивена Бойлза и черного бандита с кладбища.

Дверь скрипнула, и Марвин резко повернулся в сторону церкви. Оба настороженно замерли.

– Миссис Миралес?

Чернокожий бандит двинулся к ней. Она выставила перед собой крест – ничего особенного не произошло. Он спокойно поднимался по церковным ступеням, в поднятой руке держа значок.

– Агент ФБР Марвин Хейс. Успокойтесь, теперь все будет хорошо. Вы сейчас пойдете с нами.

– Изыди, Сатана!

– Миссис Миралес, поверьте, я к ним не имею никакого отношения.

Он обеими руками взялся за крест, потом отпустил его – ничего не произошло.

– Вот видите! Что тут случилось?

Он указал головой на церковь. Рут терзалась сомнениями. Стоит ли доверять этому типу, вдруг он только прикидывается агентом ФБР? Костюм в клочья изорван, сам весь в крови и револьвером размахивает, но она так измучилась… Тут вмешался Бойлз:

– Уверяю вас, миссис, вам нечего бояться.

– Отец Рэндалл… он… оказался из этих.

– Теперь все кончилось. Идемте.

Черный гигант огромной рукой обхватил ее за плечи и помог спуститься вниз.

– Мы хотим выбраться из города. Придется долго топать пешком и прятаться, идет?

Она кивнула, прижимая распятие к сердцу.

– Скажите, миссис, эта штука и в самом деле помогла? – Он указал на распятие.

Рут кивнула головой:

– Отец Рэндалл, то есть то, что в нем сидело, все вытекло, он совсем опустошился, не знаю, как и сказать… теперь все не так, как прежде.

– Ваша правда; ну, идемте.

Он быстро повел ее с собой; Бойлз, с оружием в руке, отвернувшись, прикрывал их сзади. Дождь прекратился.

Леонард стоял на скале. Он задыхался; драка с семейкой Мартинов, потом бешеный бег сюда, на место встречи, совсем вымотали его. Вокруг громоздились обломки скал – следы какого–то краха, происшедшего задолго до появления на земле человечества. Священное место, здесь в свое время индейцы вершили обряды с человеческими жертвоприношениями. Леонард вытер пот со лба, ни малейшего внимания не обращая на ссадины и царапины, из которых сочилась кровь. Стоя в самом центре грандиозного каменного хаоса, он опять ломал голову над тем, каким же образом случилась вся эта неразбериха. Но теперь уже не время задаваться этим вопросом. Он достал из кармана кусочек мела и принялся рисовать на камнях какие–то знаки, похожие на китайские иероглифы. Потом стал ждать – три минуты, как положено. Почему именно три минуты? Поди пойми. Ведь для Него не существует времени. Тогда зачем? Совсем как эти знаки – на языке тао. Почему бы не на иврите? В этом была бы хоть какая–то логика. Но нет тебе – Путь можно открыть лишь при помощи тао. Наверное, из–за Хси и Хо. Должно быть, когда они явились сюда, на место встречи, другого языка они не знали. Два китайских астронома, в поисках коридора в иные миры оказавшиеся здесь. Не так уж плох оказался их замысел – если принять во внимание результат. Совершив почти кругосветное путешествие, они все–таки нашли его, этот коридор. Хотелось бы знать, как все это выглядело: два китайских мага за четыре тысячи лет до официального открытия Америки совещаются с местными колдунами. А в чем состоит моя роль? Жалкий подмастерье от магии, под занавес явно получивший по заслугам. Бедный мой Джем, я втянул его в это безумие. Не следовало мне брать его с собой. Да что уж теперь жалеть. Еще десять секунд. Все. Он обернулся – они были здесь. Джек и Джон – в безупречно облегающих фигуры костюмах–тройках, в скрывающих лица черных полумасках.

– У меня возникла проблема, – заявил Леонард.

– Знаем, – ответил то ли Джек, то ли Джон.

– Я прошу вас вмешаться.

– Исключено. Мы на нейтральной Территории.

– Город вот–вот погибнет.

– Это не первый случай.

– Но это последний анклав на Земле, не можете же вы так и бросить его на погибель, – с жаром возразил Леонард.

– Мы не приучены принимать решения. Нам пора.

– Вы уходите и, если я правильно понял, бросаете меня, пускаете на ветер труд всей моей жизни! – в ярости закричал Леонард.

– Легионы Тьмы проникли на Территорию. Если вам не удастся очистить ее, она обречена. Прощайте, Леонард.

– Ни за что! Скажите ему, что я продам душу конкурентам!

Джек и Джон позволили себе роскошь немножко улыбнуться, потом – с той дурацкой театральностью, что присуща всем бездарным колдунам, – щелкнули пальцами и исчезли.

Все его бросили. Этого следовало ожидать. С самого начала ему дали это понять. Хочешь забавляться со смертью, поиграть во дворе со старшими – о'кей, только потом не жалуйся. Он вновь увидел себя юношей – пока ровесники разучивали бибоп[12], он, склонившись над колдовскими книгами, отыскивал формулу, которая позволила бы открыть разлом, коридор; или позднее – все радиостанции надсадно орали, сообщая о смерти Кеннеди, а он пытался сконцентрироваться на заклинаниях. Ни жена, ни дочь так и не узнали о нем правды и даже не подозревали, что он – ИНМ, что в переводе с профессионального языка магов означает: Исследователь Невидимых Миров. Он вновь вспомнил ту растерянность и волнение, что охватили его, когда его втянуло в огромный зал, задрапированный красными и черными тканями, и он увидел сверкающие игровые автоматы и Безликого Старца – тот повернулся к нему и сказал:

– Долго же ты добирался, ну да ладно, Леонард, добро пожаловать! Извини: не могу уделить тебе много времени, Версус сейчас что–то очень оживился. Чего ты от меня хочешь?

– Хочу Территорию.

– Территорию? Зачем? На планете не осталось ни одной.

– Хочу дать возможность второй попытки тем, кого из–за козней Версуса слишком рано унесла смерть. Вернуть их к жизни.

– Ну что за народец эти мастера–ремонтники! Люди – не машины, Леонард. На самом–то деле ты хочешь другого: как–то использовать Дарование. Ладно, почему бы и нет? Но предупреждаю: анклав будет только твой и беречь его от вторжения Ночных Визитеров будешь сам. Я этим заниматься не стану.

Он согласился, согласился на все, горя желанием приступить к миссии спасения, горя желанием испытать эту новую возможность. Он вернулся в Джексонвилль и с большим энтузиазмом начал собирать там своих, как он их называл, «не–живых». А теперь? Он окинул взглядом окрестности и вздохнул. Теперь они идут к нему. Нетвердые шаги – они ищут защиты, – спотыкающиеся фигуры бредут к нему, тянут в мольбе полуразложившиеся руки. Он успокаивающе махнул им, думая о другом. Как только появились тараканы, я должен был заподозрить неладное. Знал же прекрасно, что они – посланники Версуса. Но закрыл на это глаза. Все дело в том, что я устал, состарился и мне не хотелось вступать в борьбу. И тогда явилась семейка Мартинов. Солдаты Версуса, вторгшиеся на Территорию, чтобы развязать войну. Старый бес, должно быть, унюхал дыру и вознадеялся внедрить через нее потихоньку свои войска, чтобы уничтожить наконец–то это мерзкое отродье – человечество. Воспользоваться моей властью как рычагом и с ее помощью оторвать реальный мир от земли и опрокинуть его в хаос, царящий за пределами разума. А тому, наверху, на все наплевать: «Не могу вмешиваться», еще бы!

— Вот так и теряют целые вселенные! – сложив руки рупором, крикнул Леонард в безмолвное мрачное небо.

Ладно, как бы там ни было, но выбора у меня нет. Нужно туда идти, никуда от этого не денешься. Он взглянул на несчастные, жавшиеся к нему в последней надежде фигуры и прошептал: «Идемте, дети, я отведу вас домой».

Джем, Лори и Сэм молча ждали – нервы их были натянуты, словно струны рояля, сердца колотились. Со стороны кладбища нарастал неясный гул.

Сэм чуть–чуть высунулась, чтобы лучше видеть, и какая–то толстая – но с одного боку странным образом плоская – женщина именно в этот момент посмотрела в их сторону. Толпа удовлетворенно загудела.

У Джема побежали мурашки по телу. Лори сглотнул слюну. Сэм взяла две отвертки, обернула их тряпками и смочила бензином. Одну из них протянула Джему, другую – Лори, а сама достала пистолет.

С блаженной улыбкой проголодавшихся людей, увидевших наконец накрытый стол, трупы шагнули вперед. В противоположность живым мертвецам из кино они отнюдь не качались и не спотыкались. Наоборот – если, конечно, не принимать во внимание их жуткие раны и прогнившие тела, – были, если можно так выразиться, в превосходном состоянии.

– На эту Территорию вам вход воспрещен!

Голос, словно громовой раскат, прогремел по всей улице.

Все оцепенели.

И тогда сквозь щель в двери Сэм, Джем и Лори увидели Леонарда Ахилла – он быстро шел по шоссе к кладбищу, с непокрытой мокрой головой, борода спуталась.

Трупы с ворчанием отступили. Взлохмаченный, похожий на какого–то древнего пророка, Леонард шел вперед; он был весь в крови. За ним, словно завороженная волшебной флейтой толпа, спешили живые мертвецы Джексонвилля.

Лори узнал доктора Льюиса в белом халате, запачканном засохшим дерьмом, и прочих добропорядочных граждан, с которыми, ни о чем не подозревая, прожил бок о бок много лет подряд: мистера Эванса из супермаркета, продавца газет Джорджа Леммона, Линду Паккирри, у которой покупал молочные коктейли, – их имена были на радиоприемниках; одичавшие, они потерянно сбились в кучу; и тут он ее увидел, она была с ними – длинные волосы разметались по плечам, губы алели, словно какой–то хищный цветок, а глаза стали потухшими – она была с ними, его мать.

Джем молча схватил его за руку и сильно сжал.

Дед Леонард остановился напротив кладбища – за спиной у него застыла верная ему толпа мертвых – и, уперев руки в бока, замер; вид у него был вызывающий.

– Возвращайтесь назад, нечего вам здесь делать, ступайте к себе!

Как бы подчеркивая его слова, в телеграфный столб, стоящий метрах в ста поодаль, ударила молния. На мгновение все вокруг озарилось ярким светом, и Джем ясно увидел кошмарные лица стоявших по ту сторону шоссе. Мартины оживили обитателей кладбища, присовокупив к ним целую армию новобранцев: капитан Строберри со своей командой стоял по стойке «смирно», Дуглас Арройо и Верна Хоумер держали под мышкой свои оторванные головы, Мидли – а точнее, то, что от него осталось, – о чем–то разговаривал с Сибиллой Дженингс, бедняга Стэн со скальпелем в затылке и оторванным носом, а еще… да – Томми Уэйтс с метлой в башке; все они, как ни в чем не бывало, стояли здесь. Джем втайне ужаснулся, подумав о том, что может увидеть в толпе и трупы своих родителей. Но успокоился, вспомнив о том, что, когда самолеты взрываются в небе, трупов обычно не остается, и еще крепче сжал руку Лори.

Сэм прикрыла глаза. Неужели всего каких–то три дня назад она бродила по магазинам Пятой авеню, размышляя о том, как провести отпуск? И вообще, с какой стати эти подлые параллельные миры не отделены от нас какими–нибудь границами? Кто в этом виноват? Ведь натворил же это кто–то!

Раздался голос Леонарда – сильный, звучный и – много мощнее обычного человеческого голоса:

– Ваши заблудшие братья и сестры вернутся к вам сейчас. Они тоже хотят почить навеки с миром. Ступайте к себе, друзья мои, вернитесь в благостную землю, обретите вечную ночь – без проблем и сожалений.

Ряды трупов по ту сторону шоссе несколько смешались: кое–кто из усопших двинулся к распахнутым кладбищенским воротам.

Но вдруг из толпы выскочила какая–то женщина – одного лишь белого кухонного передника хватило на то, чтобы Лори чуть не обкакался от ужаса.

– Отстань, старый дурак! Что ты тут из себя корчишь? Нет у тебя больше власти, слышишь, теперь мы с Френком здесь хозяева, а свои дурацкие радиоприемники можешь себе в задницу запихать! Никто тебя больше слушать не будет; ты что, не понимаешь, что мы – хочешь ты того или нет – все равно существуем? Не видишь, что и без тебя вполне можем обойтись? Не видишь, что мы уже завоевали Джексонвилль и останавливаться на этом не собираемся? Старый ты дурень – на дворе тысяча девятьсот девяносто четвертый год, и мы хотим всего и сейчас, а не через тысячу лет!

Хелен Мартин словно с цепи сорвалась – белые кости на полуразложившемся лице так и сверкали под дождем.

В зарослях травы, росших вдоль кладбищенской стены, прижавшись к земле, залег Биг Т. Весь в грязи, да еще в пятнистой форме десантника, он почти слился с окружающим пейзажем. К логову Деда он поспел почти вовремя: оттуда, явно обезумев от гнева, выскочила какая–то женщина. Он проскользнул внутрь; при виде накрытого стола с выскобленными изнутри детскими головами вместо стаканов его старое сердце содрогнулось. Обливаясь потом, он перерыл весь дом; палец на спусковом крючке «М–16» до боли сводило от напряжения. Ни Джема, ни Лори там не оказалось. Биг Т. вышел, стараясь ступать как можно осторожнее, проклиная свои старые суставы – они трещали, – быстро обследовал веранду – на ней повсюду валялись старые радиоприемники и лежал труп кролика с чересчур уж красными глазами и длинными клыками вместо зубов.

Женщина побежала в сторону шоссе. Биг Т. Бюргер узнал ее. Это была женщина с кладбища. Та, что сманила Мидли. Редкостная тварь; при первой же возможности он разнесет ей башку на кусочки.

Поправив повязку на лбу, он, пригнувшись, тронулся в путь – перебежками по пустырю. Из стоявшей там старой машины его весело поприветствовало нечто, сидящее за рулем и весьма похожее на мумию. Увы, от идеи показать ему, где раки зимуют, пришлось отказаться: женщина непременно обратит внимание на шум. Поэтому он, в свою очередь, поприветствовал мумию и, согнувшись пополам, побежал дальше. И там – как раз когда в поле зрения появилась станция обслуживания – он увидел все это сборище вылезших из могил существ, бросился на землю и залег.

Женщина была здесь – стояла напротив Лена, так что оказалась как раз у него на мушке. Поубивать их всех у него не хватит патронов. Поэтому нужно бить наверняка. Он присмотрелся повнимательнее, чтобы оценить имеющиеся в наличии силы. На станции обслуживания – Вестертон и ребятишки. Посреди шоссе – Леонард с целым отрядом отчаявшегося вида полутрупов. По другую сторону – милейшая хозяюшка в розовом платье, окруженная недавними жертвами – вот черт, они и до Стэна добрались – и этаких штучек, только что вылезших из могил – не менее «свеженьких», чем тухлая рыба. Кое–кого из покойников он узнал. Тут был старый мистер Уилкис, отец Аннабеллы, – кожа у него совсем иссохла, ни тебе сигары, ни шляпы, но вид по–прежнему злобный. Два приятеля по игре в покер – Джек Тернер и Джимми Клифф – ну да, точно: только они во всем Джексонвилле заранее оговорили, что хоронить будут непременно в сапогах с острыми носами и скошенными каблуками; а еще Хьюберт Миралес, черт возьми, частенько мы наливались со стариной Хьюбертом, а теперь все они здесь – сбились в кучу за этой бабой, рычат и слюни пускают, словно звери какие, а она, как пить дать, на Сатану ишачит!

Лен, шагнув вперед, заговорил:

– Женщина, ты и сама не понимаешь, что говоришь. Ты не наделена никакой властью. Я – хранитель силы. Это я, силой Глагола, дал им возможность жить. И Убежище – моя идея. Земля Второй Попытки. Я годами расшифровывал каббалу, перенимал опыт шаманов всеми забытых племен, я познал секреты Пробуждения–во–Смерти, и вас создал я! А ты решила восстать против хозяина, ты хочешь большего, чем я могу тебе дать. Я не могу побеждать смерть; никто этого не может. Могу лишь оттянуть ее, только и всего. Дать вам иллюзию жизни – до тех пор, пока вы не вспомните, что на самом деле мертвы. Я – страж Джексонвилля, города–призрака, города, стоящего вне всяких законов, города–Убежища. Я – страж Убежища, а ты вздумала лишить его мира. Из–за тебя в небытие отправятся все. Ты навлечешь на нас гнев Великого Владыки, и Джексонвилль будет уничтожен. Неужели ты и вправду настолько глупа, что воображаешь себя в силах действительно изменить порядок вещей?

Голос его постепенно креп, уподобляясь громовым раскатам, и мертвые явно были на его стороне. Доктор Льюис закричал тонким голосом:

– Мне дали такую возможность, а из–за тебя я лишился ее; будь ты проклята, Хелен Мартин, будь ты проклята! Это из–за тебя с каждым часом я все больше разлагаюсь и растекаюсь, из–за тебя чувствую, как мое сознание уходит, словно вода сквозь песок, – я исчезаю…

Он заплакал – навзрыд, как ребенок.

Тут на все лады застонали и остальные; глядя на эти залитые слезами мертвенно–бледные лица трупов, источенных смертью, которой они не хотят подчиниться, Джем ощутил нечто совсем ему не свойственное – он был растроган. И в этом противоречащем всем законам природы мире распоряжался Дед, его Дед, которому вздумалось поиграть в ученика волшебника, в результате чего Джексонвилль стал своего рода анклавом ирреальности в реальном мире. А он–то сам, Джем, реален или нет, и вообще – есть ли в Джексонвилле хоть один реальный человек?

Лори, словно прочитав его мысли, ответил на его немой вопрос:

– Радиоприемников с нашими именами там не было, Джем. Не было. Мы – настоящие. Самые настоящие дети.

Их руки невольно потянулись друг к другу, и пальцы – черные и белые – переплелись.

Дед, похоже, вновь овладел ситуацией – он воздел руки, и мертвецы, еле волоча ноги, покорным стадом двинулись к распахнутым воротам кладбища, где равнодушно дожидались их развороченные могилы.

Услышав звук мотора, Сэм не обратила на него внимания. Звук нарастал, приближаясь. Развернувшаяся перед глазами картина целиком поглотила Сэм. И нарастающий шум мотора слышался ей смутно, словно жужжание мухи. Мухи или грузовика. Грузовик. Автобус. Черт побери!

Она наклонилась вперед, ибо окровавленный, сверкающий всеми огнями автобус несся на адской скорости, а за лобовым стеклом хохотал его бледный водитель с фосфоресцирующими глазами.

Сэм закричала: «Нет!» – и выстрелила в переднюю покрышку. Огромная машина дрогнула, но по инерции продолжала лететь вперед.

Биг Т. взревел: «Нет!» – и выстрелил; ветровое стекло разлетелось вдребезги, и голова мальчишки, не переставая хохотать, вылетела между «дворниками».

Джем и Лори завопили: «Нет!» – и швырнули в несущуюся махину свои смехотворные маленькие факелы – толку от них оказалось ноль.

Дед Леонард закричал, скрестив над головой руки. Автобус на скорости километров сто тридцать в час налетел на него – огромные колеса искрошили кости в муку, в лепешку раздавили голову. Джем пронзительно закричал, глаза у него закатились, и он упал навзничь.

Автобус, продолжая безумную гонку, передавил целый ряд легковушек, своротил пожарный кран, потом въехал в витрину аптеки да так и остался, дребезжа и рыча, словно какое–то злое животное присело на задние лапы и оскалилось.

Толпа мертвых, похоже, пришла в растерянность, но женщина выскочила вперед, принялась топтать то, что осталось от Деда, и, от радости пуская слюни, заорала:

– Вот видите, говорила же я вам, никакой власти у него больше нет, власть теперь наша и город наш, весь мир живых – наш, и мы уничтожим его, как он уничтожил нас!

Вокруг раздались одобрительные вопли, засверкали в улыбках длинные зубы, в пустых глазницах разгорался огонь страстной ненависти.

Биг Т. выстрелил. Пуля снесла женщине голову – словно мяч, она запрыгала по шоссе; мертвецы взревели и бросились на него. Он продолжал стрелять, но их было слишком много. Биг Т. обернулся, намереваясь отступить. Но они были уже и сзади, в нескольких десятках метров от него. О'кей, хотят хорошей драки – получат! Биг Т. неторопливо перезарядил винтовку и выпрямился во весь рост, поливая их разрывными пулями. Воющая масса нахлынула на него, и он прекратил стрелять лишь тогда, когда нечем стало нажимать на гашетку.

Джем пришел в себя как раз в тот момент, когда Биг Т. завертелся в этом зловещем танце, и опять подумал о том, каким же образом его рассудок умудряется этакое вынести. Бледные от ужаса, они с Лори наблюдали за тем, как Биг Т. исчезает в этой рычащей от ярости куче, а Сэм подумала о том, что все вот здесь и кончится, на мокрой от дождя площадке станции обслуживания этого Навозвилля. В тот же миг послышались выстрелы, и толпа на шоссе расступилась, пропуская Марвина, Бойлза и Рут Миралес.

Марвин мгновенно оценил ситуацию. Не переставая стрелять, крикнул Саманте:

– Насосы! Включай насосы!

Пули с мягким шлепком входили в мертвецов – те спотыкались, давая возможность выиграть пару бесценных секунд.

Саманта добежала до насоса, схватила шланг, и бензин ударил струей, поливая все подряд на расстоянии двух метров от нее. Надо же быть такой дурехой, как же я раньше не додумалась! Наверное, в отпуск пора. Куда–нибудь на Карибские острова… нет, в Гренландию… Она направила струю на подобравшихся поближе мертвецов, не забыв при этом и голову Хелен Мартин, которая, усмехаясь, катилась прямо к ней, потом зажгла спичку и швырнула в бензин. Гренландия – да, тишина, холод, чистота белого снега… Беззубый рот Хелен Мартин разинулся в последнем яростном вопле. Огонь вспыхнул со страшной силой. Саманта повела шлангом, разжигая поярче костер из пылающих трупов – они горели, завывая, – заливая пламенем все вокруг, – если хоть одна искра попадет на тебя, девочка моя, ты, следует заметить, изжаришься… — беспрестанно поливая бензином горящих мертвецов.

К ней, прижимая к себе Рут, бежал Марвин. Нападавшие пребывали в растерянности, пламя вынудило их отступить, и Марвин решился пойти на прорыв. Пинками отшвырнув с дороги пару–тройку полусгнивших типчиков, у которых тут и там торчали кости, он укрылся за стеной огня.

Джем и Лори, согнувшись пополам, подбежали к нему, схватили Рут за руки и потащили в гараж.

Бойлз, беспрестанно стреляя из помпового ружья – так что головы вокруг него катились, словно шары в крикетной партии «Королева сердца», бросился туда, где исчез Биг Т. Марвин, глядя на него, заколебался. Спасти старого вояку у Бойлза не было ни единого шанса. Хейс взглянул на Сэм, вцепившуюся в свое импровизированное оружие, на детей и старушку, забившихся в гараж, и, ощущая какой–то горький привкус во рту, остался на месте. Нужно спасать то, что еще можно спасти.

Бойлз – весь в поту, вымазанный гноем и сукровицей – внезапно замер. У его ног покоилось нечто растерзанное, некогда бывшее Битом Т. Бюргером. Мертвые глаза старика смотрели в небо. В их бледной голубизне отражались тучи. Иссохшая, с длинными хищными ногтями рука покойного мистера Уилкиса потянулась к лицу Бига Т. , вырвала правый глаз – послышалось довольное рычание – и исчезла так быстро, что Бойлз не успел отреагировать. Стивен ощутил, как грудь у него наполняется неизбывным гневом. В ярости он взвыл, поднял над головой ружье и принялся им вращать. Мертвецы в растерянности воззрились на него.

Марвин почувствовал, как детская ручонка потянула его за рубашку. Он обернулся. Лори робко смотрел на него.

– Мы выберемся из этой каши, парень, попытаемся выбраться, – заверил он, потрепав мальчонку по голове.

– Я не о том, я о Стивене Бойлзе.

– Я не могу ничем помочь ему.

– Бойлз ведь тоже, мистер.

– Тоже что?

Все свое внимание он уже переключил на отчаянный бой, затеянный Бойлзом. Он смутно ощущал тошноту и думал о том, не придется ли ему сейчас расстаться с некогда съеденным завтраком. Голосок Лори вдруг зазвенел у него в ушах:

– Тоже мертвый.

Понадобилось некоторое время, чтобы перегруженный всеми этими ужасами рассудок сумел переварить сказанное, и лишь потом Марвин склонился к Лори:

– Что ты сказал?

– Он уже десять лет как умер. Его ножом ударили в глаз. Поэтому он всегда носит черные очки. Мы с Джемом прочитали об этом в газетах.

– В газетах?

– В старых газетах, спрятанных в плюшевого медвежонка в доме Аннабеллы Уилкис. Я потом вам объясню. Но Бойлз тоже из этих.

Марвин повернул голову и взглянул на Бойлза. Мертвые окружили его плотным кольцом, наблюдая за его действиями с безопасного расстояния.

– Ну же, сволочи, ну, давайте, идите сюда! – дико орал Бойлз; Хейсу был виден лишь его профиль.

Из ушей хлынула черная кровь. Он резко развернулся, и стало видно его лицо. Очки он давно потерял в драке. Вместо левого глаза зияла дыра с припухшим зарубцевавшимся мясом внутри. Теперь кровь пошла и из носа.

Какой–то глубокий голос проворчал:

– Эй, парень, ты что – издеваешься? Не видишь, что ли, что ты – мертвый?

Остальные ехидно засмеялщь:

– Не видит, идиот, что сам мертвый!

– Давай с нами, сейчас такой пир закатим!

– Черт возьми, воняет хуже, чем я, да еще воображает, что живой!

Из здорового глаза Бойлза выкатилась черная слеза. Он заорал:

– Ложь! Вы лжете! Лжете!

Мертвецы завывали от смеха, стуча берцовыми костями, и Марвину вспомнились гравюры Иеронима Босха из музея в Чикаго. Неужели Босх тоже имел «удовольствие» наблюдать эти фигуры в реальной жизни?

Кожа Бойлза приобрела свойственный им всем землистый оттенок; лицо его то тут то там вспучивало нечто, пробивавшее себе дорогу под кожей. Он выпустил из рук ружье и растерянно огляделся.

Сэм перекрыла подачу бензина и настороженно замерла. На шоссе полыхали десятки мертвецов – от них жутко несло паленым мясом и экскрементами.

Она поняла, что Бойлз только что вспомнил все и теперь настал его черед распадаться на части. Подойдя к Марвину, она взяла его за руку. Джем, Лори и Рут встали рядом.

Бойлз плакал навзрыд. Он сорвал с рубашки полицейский значок и швырнул его на землю. Мертвые грубо шутили, издеваясь над ним. Он, казалось, на какой–то миг замер в нерешительности, неуверенной рукой коснулся щеки, где только что открылась рана, вытащил оттуда черного таракана, с изумлением посмотрел, как тот, подрагивая жирным брюхом, пустился бежать по ладони, взвыл и бросился прямо к полыхающему костру.

Марвин шагнул было вперед, но Сэм удержала его:

– Это его единственное право, Марвин.

Стивен Бойлз с криком бросился в костер, и языки пламени с каким–то щенячьим тявканьем весело охватили его и принялись со всех сторон лизать. Вспыхнули волосы, потом ресницы, загорелись волоски на теле, кожа покраснела, пошла волдырями, обугливаясь и выпуская на волю сотни насекомых, – корчась, они гибли в огне. Он стоял в пламени долго–долго, пока не превратился в кучу почерневших головешек, а они рассыпались в прах.

– Упокой, Господи, его душу, – склонив голову, прошептал Марвин Хейс.

17

Мертвые, похоже, совсем растерялись. Некому было командовать ими, ибо обуглившаяся голова Хелен Мартин валялась на бетонной площадке. Большая часть бывших питомцев Деда Леонарда уже едва держалась на ногах.

– Откуда ты узнал про огонь? – спросила Сэм, повернувшись к Марвину.

– Это все Дак, сей юный снайпер под орех разделал человека в черном, еще на празднике. Я видел, как он удирал со своей девчонкой, – знаешь, той, что похожа на Мэрилин Монро.

– Их только огнем и можно пронять, – заметил Джем. – Это много эффективнее и осинового кола, и всего прочего, потому что огонь разрушает ткани и действует на уровне ДНК, а без ДНК воскрешения в телесной оболочке никак произойти не может.

– Совсем неплохое начало для научно–теологической дискуссии, детка, но нам пора сматываться, самое подходящее время для этого, – с натянутой улыбкой сказал Марвин.

– Я не могу, – объявил Лори.

– Это почему?

– Там моя мама.

Марвин опустился на корточки и посмотрел в том направлении, куда указывал палец Лори. И увидел чудовищно размалеванную чернокожую женщину. Она лежала на земле в какой–то странной луже и тяжело дышала.

– Мы не можем взять твою маму с собой. И ничем не можем ей помочь. Ей нужно лечь в землю и упокоиться.

– Нет! Мама! Нет!

Лори закричал. Бросился вперед, но Марвин ухватил его за рубашку.

– Пустите меня, пустите! Мама!

Женщина чуть приподняла голову, и полуразложившееся лицо расплылось в улыбке. Совершенно плотоядной улыбке.

Марвин – уже совсем машинально – выстрелил в направлявшееся к ним существо с отъеденным носом. Пуля со свистом прошла сквозь прогнившую грудь. Существо, – мужчина это или женщина? – уставившись на них пустыми глазницами, упрямо двигалось вперед.

– Огня, быстро! – приказал Марвин, удерживая плачущего, отбивающегося Лори.

Вид Тельмы Робсон, предвкушающей удовольствие – сожрать собственного ребенка, – вызвал у него омерзение куда большее, нежели все, что он видел до сих пор. Да, Рут Миралес права. Джексонвилль стал воплощением зла, город нужно просто сжечь – дотла. И никогда больше ничего не строить на пепелище.

Джем метнулся вперед – в руках у него был тряпичный факел; он окунул его в бензин, поджег и швырнул в надвигавшееся на них существо с голым черепом. Это женщина – решил он, женщина, которая когда–то, должно быть, водила детишек в школу, а теперь – лысая, голая, похожая на какую–то скелетину, уставившись на них пустыми глазницами, щелкает челюстями, как кошка при виде птички. Женщина вспыхнула сразу же, и Джем внезапно понял, что это зрелище уже кажется ему чуть ли не банальным! Он смотрел, как, испуская нечленораздельные вопли, существо бьется в пламени. Это ведь я только что убил его. Пусть даже оно и из ада вылезло, но ведь это я его убил. Где–нибудь, наверное, живут его дети или внуки и с нежностью вспоминают о нем, а оно сейчас горит, от него несет помойкой и паленым поросенком – и все потому, что я швырнул в него зажженный факел…

Огромной лапой зажав Лори под мышкой, Марвин шагнул к «рэйнджроверу».

– У него нет батареи, – сказал Джем; он весь дрожал и старался не смотреть на рыдающего Лори.

– Тогда пойдем ножками.

– С детьми и старой дамой? – с сомнением спросила Сэм.

– А ты хочешь оставить их здесь? Момент самый подходящий: трупы сейчас в абсолютной растерянности, – сказал он, указывая на фигуры у кладбищенских ворот.

– А Уилкокс?

– Уилкокс наверняка мертв. А если мы отправимся за ним, то и сами погибнем. Мне очень жаль, Сэм, но мы должны уходить.

– О'кей. Возьмите факелы и канистры с бензином. Построимся в каре, как римляне.

– Или как солдаты наполеоновской гвардии, – прошептал Джем.

– Или как те болваны–моряки, что пошли на ужин акулам в Тихом океане, – исступленно завопил Лори. – И очень надеюсь, что все мы умрем!

Марвин поставил его на землю, взял за плечи:

– Слушай, я знаю, что это тяжело, слишком тяжело для тебя, но, малыш, я не в силах ничего изменить, над этим я не властен. Ты хочешь пойти к маме, а я обязан помешать тебе сделать это, потому что ты – живой, и я должен спасти тебе жизнь. Такой уж договор я подпиcak – договор со всеми людьми, сечешь? Твоя мама умерла, Лорел, и то, что ты видишь, – это иллюзия. Тень. Твоя настоящая мама умерла и всегда будет любить тебя, потому что, умирая, она любила тебя очень сильно.

К ним подошел Джем, вытащил из кармана совсем измятую газетную вырезку. Молча протянул ее Лори; его грязные щеки были исполосованы мокрыми дорожками слез. А Сэм, чтобы удержаться и не зареветь, пришлось сделать над собой усилие: не Джексонвилль, а Слезвилль какой–то! Лори дрожащей рукой схватил бумажку и прочел ее от начала до конца. Потом скатал ее в шарик и молча зашвырнул подальше.

– Пора двигаться, – сказал Марвин.

И тут же замер. Метрах в десяти от них возник мужчина – весь в крови, он что–то нес на плечах.

– Дак… – выдохнул Джем. – Это Дак и Френки. Он сумел отыскать ее!

Спотыкаясь на каждом шагу, Дак нетвердой походкой приближался к ним.

Рухнул на колени – так, что Френки едва не свалилась на землю. Марвин бросился к нему:

– Прикрой меня, Сэм!

Сэм с угрожающим видом принялась откручивать кран с бензином, но мертвецы по–прежнему пребывали в полном отупении.

Марвин помог Даку подняться и добраться до станции – она служила хоть каким–то укрытием. Они положили Френки в полумраке гаража, возле Рут – та, как–то неестественно выпрямившись, сидела на куче покрышек. Пальцы парня будто вросли в приклад ружья.

– Как дела, Дак?

– Мы напоролись на целую группу туристов – уже зараженных. Они были не на шутку… голодны… Пробиться не удалось… пришлось добираться окольным путем.

– Дак, нам нужна машина.

– О'кей.

Парень направился к стеклянной конторке и через несколько минут вышел оттуда с батареей, завернутой в тряпки.

– Черт возьми, где ее только не искали! – пробормотала Сэм.

– Вечерами я люблю мастерить под музыку. По каналу НМ 87 передают хорошую классику.

Он был настолько спокоен, что Сэм даже на какой–то момент усомнилась в том, что с ним все в порядке. Что он… не заразился тоже. Но нет – он принялся возиться с батареей, вставляя ее на место, включая и выключая двигатель.

– Френки ранена, ее нужно положить на заднее сиденье. Где–то в мастерской должно быть одеяло, – через плечо бросил он.

Из гаража вынырнула Рут Миралес и, не поднимая глаз от земли – чтобы не видеть, как по ту сторону шоссе топчется полусгнивший Герберт, – затрусила к мастерской. Потом вышла оттуда с одеялом и укрыла Френки, темные глаза которой сверкали в полумраке гаража.

– Раны серьезные? – спросил Марвин.

– Выкарабкается, – кусая губы, ответил Дак.

– Пойду взгляну.

– Нет! Оставьте ее в покое. Я сам о ней позабочусь.

Схватив ружье, парень направил его Марвину в живот. Тот в знак примирения развел руки в стороны:

– О'кей, о'кей. Я хотел помочь, только и всего.

– Готово. Садитесь.

Марвин взглянул на Сэм, но та лишь беспомощно пожала плечами. Безусловно, они отдают себя во власть сумасшедшему, но выбора у них нет. Нужно поскорее отсюда выбраться. Мертвецы опять выглядели угрожающе; похоже, они раскусили намерение противника сбежать, и это отнюдь не обрадовало их.

Марвин усадил в машину детей и Рут. Рукой случайно задел щеку Лори – такое ощущение, будто током ударило.

– Э, малыш, надо же: тебя здорово покалечили.

– Ерунда.

Нет, совсем не ерунда. Под раной уже что–то шевелится. Надо ее обработать. И тотчас же. Но чем?

Он поспешно порылся в карманах и извлек оттуда измятую пачку сигарет, бумажный носовой платок, использованный автобусный билет, две спички и маленький пузырек пробных духов, который он стащил в гостинице Санта–Фе для жены. Духи. Лори повернулся к нему в профиль, глядя в окно. Прекрасно. Марвин отвинтил пробку и резким движением вылил все духи в зияющую рану. Лори заорал.

– Прости, но это нужно было сделать.

Джем быстро развернулся к ним, готовый броситься на защиту Лори. И остолбенел. Рана Лори дымилась – да, дымилась, будто ее кислотой облили, – и к тому же жутко воняла, а по подбородку из нее что–то медленно текло – черное и липкое. Ни слова не говоря, Марвин вытер щеку мальчика бумажным платком. Все так же молча выбросил полный вязкой жидкости платок в окно и обернулся, чтобы посмотреть, чем там занят Дак.

Тот нес в машину Френки, и как раз, когда он собирался положить ее на пол, Марвин почувствовал исходивший от нее запах. Он наклонился – и поневоле тут же отпрянул, такой у Френки был видок. Она слабо улыбнулась и заговорила – так тихо, что ему пришлось–таки наклониться, чтобы услышать ее слова.

– Не слишком я хорошо сейчас выгляжу, да, фараонище? Я просила его, чтобы оставил меня здесь. И слушать не хочет. А я так устала.

Прежде чем он успел что–либо ответить, Дак оттолкнул его, чтобы уложить Френки получше. Он, похоже, и не понимал, в каком она состоянии. Рут, прижав к себе Лори, закрыла глаза. Джем выскочил из машины за канистрами и тряпками. Марвин подошел к Сэм, зорко следившей за подступами к станции.

– Девушка умирает, Сэм, она в жутком состоянии!

– Выбора нет, надо ехать. Это наш последний шанс. А он хочет взять ее с собой.

– Дай мне шланг, я буду держать их на расстоянии, пока вы не отъедете подальше.

– Ни в коем случае, агент Марвин Хейс, этот кран с бензином был поручен мне. Я не подпущу их близко. Вели Джему приготовить тряпичные снаряды – подожжете и будете в них швырять.

– А потом?

– Успею повиснуть на дверце. Ты поможешь мне забраться внутрь. Есть возражения?

Марвин помотал головой:

– Они набросятся и разорвут нас на кусочки.

– Возражение не принято.

Сидевший за рулем Дак посигналил.

– Боюсь я этого парня, – сказал Марвин.

– Марвин, не мешало бы тебе иногда быть чуть–чуть попроще…

Он посмотрел на Сэм, потрепал ее по волосам, развернулся и пошел к машине, крича:

– Джереми! Поторопись!

– Иду, – откликнулся из гаража Джем.

Мертвецы возмущенно загалдели и плотной толпой встали напротив, блокируя шоссе.

– Въедем с размаху в эту кучу, – решил Марвин.

Но внезапно умолк и замер, услышав какое–то хихиканье. Здесь, где–то совсем рядом. Сэм тоже это почувствовала – она быстро обернулась. Опять какой–то хохот.

Джем с канистрами в руках вышел из гаража. Саманта сглотнула. Какой–то едкий голосок прошептал у нее в мозгу: «Хочешь, покажу тебе свою маленькую морковочку, дорогая?»

– Марв! Один из них здесь!

– Знаю.

Он насторожился, готовый в любую секунду открыть стрельбу, его черная кожа приобрела синеватый оттенок. Джем торопливо подходил к машине.

– Джем… – прошептала Саманта.

Мальчик вопросительно посмотрел на нее.

– А, тебе больше по вкусу то, что у шерифа, шлюха ты подлая! – нараспев произнес все тот же голосок, и по тому, как напрягся Марвин, она поняла, что он тоже слышал.

Дак высунулся из машины и крикнул:

– Что вы там возитесь?

Из гаража высунулась детская ладошка. Потом рука. Потом – Джем, весь в крови. Саманта зажала рот рукой, чтобы не заорать от изумления. Тот Джем, что вышел первым, был уже возле машины – замер, выпучив глаза. А второй, спотыкаясь, покачиваясь, кричал:

– Остановите его! Это Пол! Пол Мартин! Он всех нас убьет!

– Вот черт! – озадаченно выдохнул Марвин.

Стоявший с канистрами в руках Джем обернулся – в глазах у него стояли слезы.

– Неправда! Не верьте ему! Неправда, это я, Джем! Лори! Скажи же им!

Изумленный Лори высунулся из машины. Два Джема? Невероятно. Но который из них настоящий? Волной нахлынула мерзкая вонь, и зазвучал визгливый голосок:

– Ну что, пень горелый, в глазах двоится? Как поживает твоя мамаша–уродина?

Он посмотрел на Джема, стоящего в паре метров от него, потом – на другого Джема, окровавленного, метрах в четырех–пяти, и ничего не понял. Вид у обоих был совершенно одинаковый. Один и тот же умоляющий взгляд. Дак тоже смотрел на мальчиков, но до него толком и не доходило, что здесь происходит. Он был далеко–далеко, в вихрящемся ледяном пространстве, где Френки улетала от него к звездам. Лежа на полу, она тихонько застонала, и Дак вздрогнул. Марвин поднял с пола тряпичный шар, достал зажигалку, и его длинный палец лег на клапан.

– Не делайте этого! – взмолился Джем с канистрами. – Не делайте этого, это же я, Джереми, внук Леонарда, я, черт возьми!

– Он врет! Он всех нас сейчас угробит, он врет! – кричал перемазанный кровью Джем. – Как вы не видите, что это Пол Мартин? Отойдите от машины!

Марвин перебегал взглядом с одного мальчишки на другого. Светлые волосы обоих Джемов сверкали на фоне свинцового неба. Выбрать. Нужно выбрать. И быстро.

Волна вони прокатилась по губам, проникла в рот.

– Педик поганый, тебе нужно, чтобы я тобой занялся, да, ну–ка брось эту тряпку, иначе, клянусь, отгрызу тебе твои здоровые черные шары.

Марвин подумал о том, что только теперь понял понастоящему смысл слова «ужас». Страшно ему бывало не раз. И рисковать жизнью уже приходилось. Но тут он был просто в ужасе. Он ни за что не допустит, чтобы эта мразь опять накинулась на него. Ни за что.

Лори перелез через Рут, выскочил из машины и встал рядом с Марвином. Джем с канистрами шагнул к нему; и, хотя сердце Лори сжалось, он закричал:

– Не подходи!

И изо всех сил вцепился пальцами в рукоятку обмотанной тряпками отвертки.

Окровавленный Джем подошел поближе – он с трудом дышал, из глубокой раны на груди текла кровь.

– Помогите; Лори, старик, помоги, я же кровью истекаю! Лори! Ну пожалуйста!

Раздираемый сомнениями, Лори никак не мог ни на что решиться. Саманта упрямо пыталась отыскать какой–нибудь признак, способный навести на истину. Мертвецы ждали – она готова была поклясться, что слышит, как они насмехаются.

Марвин увидел, как вцепились в руль руки Дака, и понял, что парень готов уехать без них. Мысленно прикинул, не бросить ли здесь обоих Джемов. Лори поднял голову и умоляюще на него посмотрел, а он не знал, что и сказать.

Лори остро ощутил, что бесценное время бежит, словно вода сквозь песок, и что на карту поставлена жизнь Джема – настоящего Джема. Рука Марвина уже почти властно сжимала его плечо, Дак уже потянулся к ключу зажигания – и тут Лори завопил:

– Сжечь их обоих, и дело с концом!

У Саманты от изумления аж челюсть отвисла, но тут Джем с канистрами шагнул к Лори.

– Лори! За что? – прошептал он, выронив свою ношу.

– Сволочь! Сукин сын! – взвизгнул окровавленный Джем и тут же укрылся в гараже, ибо Марвин запустил в него пылающей тряпичной бомбой.

Бомба ударилась в дверь и отлетела на землю. Настоящий Джем плакал, обхватив Лори за шею.

Марвин сгреб их обоих и поспешно засунул в машину, где, вцепившись в распятие, с потерянным видом сидела Рут. Он стукнул себя по лбу:

– Дайте–ка сюда эту штуку!

С явной неохотой она выпустила распятие из рук.

Из гаража ручьями хлынула кровь; в толпе мертвых пробежал радостный шепоток; багряная лужа расползалась все шире – густая, блестящая и жирная.

Показался Пол Мартин – глаза его огнем горели. Марвин швырнул в него пылающее тряпичное ядро, но тот дунул – поднялся ветер, влажный и такой вонючий, что Саманта почувствовала дрожь в ногах. Ядро упало на землю, не долетев до цели. Сэм хотела было открыть кран с горючим, но внезапно поняла, что держит в руках отнюдь не кран, а чей–то отрезанный пенис, из которого капает сперма? нет, только не это! и кровь. С криком она отдернула руки. Шланг со свистом яростно забился по земле – теперь он был во власти пениса, натянутого как струна, – и пополз к Полу Мартину, бесстрастно наблюдавшему эту сцену.

– Нет! – вскричал Марвин и придавил шланг ногой.

Пол рассмеялся – тонким, хрустальным смехом; рана на его горле забулькала кровью.

Пенис, резко распрямившись, вместе со шлангом взметнулся и полетел прямо в рот Марвину – тот отскочил, весь обрызганный спермой, – капли затрещали, оставляя на коже сильные ожоги. Охваченный слепой ненавистью, Марвин со всего размаху стукнул распятием этот пенис–шланг. Чудовищная штука взорвалась, осыпав все вокруг кусочками плоти. На земле остался лишь шланг – он лежал безжизненной кучкой.

Пол, увидев распятие, зарычал. Глаза его налились кровью, и весь он как–то завибрировал, отрываясь от земли.

– Вы никуда не уедете из Джексонвилля, теперь вы наши.

– Подойди–ка ко мне, трепло несчастное, ну – иди же, иди, поиграй с этой штучкой, – говорил Марвин, потрясая распятием, – давай, дружок, подваливай, тебе наверняка эта штука понравится! Немножко, правда, старовата, но все еще работает!

Ярко–красные глаза Пола сощурились, узкий рот расползся от уха до уха, открыв взору голые кости десен. И эхом раскатился голос – такой низкий, такой леденящий, что казалось, будто доносится он из какой–то подземной пещеры:

– Надеешься напугать меня этой игрушкой, негритос? Думаешь, тому старому хрену, что засел на небесах, есть еще до вас какое–то дело? До тебя так и не дошло, что он из ума давно выжил? Все вы умрете. И всем вам будет больно. А мне от этого будет очень хорошо.

Он запрокинул голову и по–волчьи завыл.

Марвин смотрел, как этот страшно бледный мальчишка, стоя в маслянисто–кровавой луже, воет на луну, а голова его при этом держится лишь на нескольких поблескивающих сухожилиях, и прикидывал, есть ли еще у него шанс хоть какое–то время пребывать в здравом рассудке. Ни малейшего – ответил ему его внутренний компьютер; Марвин вздохнул и бросился на маленького мертвеца.

Услышав, как он бежит, Пол выпрямил голову, увидел, что на него надвигается огромный крест, взвыл от ярости и бросился в сторону. Марвин промахнулся на пару сантиметров, потерял равновесие и растянулся на бетонной площадке. Саманта подняла с земли шланг и повернула кран. Ударила струя бензина, но Пол ловко увернулся; его голова завращалась, словно перископ, мертвые глаза отыскали Саманту; он улыбнулся, высунув изо рта огромный язык и с наслаждением поглаживая им рану на шее:

– А для тебя я приберег кое–что особенное. Ты, я и дядюшка Джек.

Обезумев от гнева, Саманта снова попыталась достать его струей бензина, но вместо этого окатила поднимавшегося с земли Марвина.

– О нет! – вцепившись в Лори, прошептал Джем. Рут, закрыв глаза, тихонько молилась. Дак сжимал ледяную руку Френки. Черному фараону крышка. Громко расхохотавшись, Пол Мартин зажег спичку и швырнул ее в Марвина Хейса. Саманта вскрикнула. Под смех и вой мертвецов одежда на Марвине мгновенно вспыхнула.

– В аду ты станешь еще чернее, – сказал Пол и раскланялся, словно артист на сцене.

Марвин ощутил, как огонь коснулся кожи, волос, ресниц и принялся пожирать его тело; он попытался швырнуть в Пола распятие, но помешала боль; он рухнул на колени и покатился по земле, пытаясь погасить пламя.

Дак выскочил из машины. Как смерч он пронесся в контору, выскочил оттуда с наполненным водой пластиковым ведром и опрокинул его на Марвина. А Джем и Лори уже бежали со снятым с Френки одеялом – они бросили его на Марвина, лишив пламя воздуха.

Пол подошел к своим, встал, скрестив руки на груди, и спокойно наблюдал за происходящим.

Боль была непереносимой; Марвин чувствовал, как коробится в огне его кожа, и даже не мог закричать: весь рот обожгло. Полилась вода – на голову, на плечи, – по спине и ногам кто–то бил одеялом; стало легче.

Дак опрокинул еще одно ведро на голову здоровенного черного фараона. Тот дымился, как затухающий костер. Вся кожа у него была покрыта волдырями величиной с куриное яйцо, лицо обезображено. Саманта подхватила Марвина под мышки:

– Помогите–ка, его надо уложить в машину.

Дак открыл было рот, но спохватился и приподнял Марвина за ноги.

Они дотащили его до машины и уложили на переднем сиденье. Марвин был в полубессознательном состоянии и тихо стонал.

Избегая смотреть на него, Дак снова сел за руль.

– Так, – сжав кулаки, сказала Саманта, – ладно, теперь наконец едем. Джем и Лори, есть у вас снаряды?

– Да.

– Рут, вы приглядываете за Френки?

– Да, и молюсь за всех нас.

Она прикрыла глаза, беззвучно шевеля губами. Там, у кладбищенских ворот, отчаянно размахивал правой локтевой костью Герберт – произнести он не мог ни звука: нижней челюсти у него не было. Саманта повернулась к Даку:

– Вы прорываетесь вперед, я цепляюсь за дверцу, о'кей?

– О'кей.

Сэм подняла с земли распятие. Прикоснувшись к раскаленному серебру, едва не вскрикнула, но сдержалась. Молча посмотрела на почерневший крест, потом сунула его за пояс. Сознание захлестнула ярость – словно огромная черная волна, на гребне которой сияли слова: «Доберусь я до тебя, дрянь поганая». Она представила себя акулой – хладнокровной, не испытывающей ни волнений, ни страха и знающей лишь одно – кусать, кусать, сжимать челюсти с острыми, как бритва, зубами, рвать ими на части мертвые ноги мертвецов, их прогнившую кожу, с треском ломая сочащиеся влагой кости, перемалывая в муку голые черепа, раздирать, разрывать, уничтожать; рука, словно челюсти, сомкнулась на кране шланга.

Пол, должно быть, почувствовал исходящую от нее ненависть: слегка склонив голову набок, сплюнул на землю целую кучу копошащихся белых червей. Глядя на нее, неторопливо растер их ногой. Саманта отчетливо услышала чавкающий звук из–под подошвы.

Она спокойно открыла кран, и струя бензина ударила в тех мертвецов, что стояли к ней ближе всего. Они в бешенстве шарахнулись назад. До Сэм донесся ее собственный, искаженный гневом голос:

– Ну что, парни, задумались – говорите живо, какую марку бензина предпочитаете?

Она кивнула Джему и Лори:

– Давайте, ребятишки.

Горящий тряпичный шар упал в расплывавшуюся перед кладбищем лужу, огненная дорожка побежала по мокрому шоссе, взметнулась вверх по заплесневелым штанинам, вгрызаясь в старые пожелтевшие кости. Герберт тупо уставился на огонь. И смотрел на него до тех пор, пока пламя не набросилось на него. Почему все горит? Почему я не дома? Ведь доктор сказал… да нет, я же умер… но почему–то хожу… Мартины. Семейка Мартинов. Завоевать мир. Дождь идет. А Рут сидит в машине, она хочет сбежать. Да, сбежать. Почему? А еще этот голод – просто раздирает все внутри. Голод. Что это за люди? Черт возьми, я же горю; Рут, я горю! Дак нажал на газ, «рэйнджровер» подскочил на месте, но мотор тут же позорно заглох. Рут перекрестилась. Она не видела, как Герберт, повернувшись к ней, превратился в жалкую кучку костей и пепла. Не видела она и как чета Херрера, в огне пытаясь перейти на другую сторону, медленно сгорела – рука об руку, так же неразлучно, как жила душа в душу целых шестьдесят лет.

Мертвецы взвыли – в их глухом вое слышался гнев и сдержанная ярость – и побежали на противника. Пол Мартин расхохотался.

Дак тщетно пытался включить зажигание. Саманта с отчаянием глянула в его сторону.

Пол поднял над головой какую–то металлическую штучку и голосом, подрагивающим, как мираж, проговорил:

– Не ты ли это потерял, болван?

Мертвецы загоготали, от радости щелкая челюстями и хлопая себя по бедрам. Они были уже совсем близко, в нескольких метрах от машины.

Дак выскочил и бросился в гараж. Сэм слышала, как он, расшвыривая инструменты, роется на верстаке. Рут высунулась в окно:

– По–моему, девушка умирает.

Никто не обратил на это внимания.

Джем и Лори вылезли из машины и встали по обеим сторонам от Саманты, держа наготове тряпичные бомбы.

– Если мы сейчас же не уедем отсюда, Марвину конец… – прошептала Саманта.

Пол Мартин расстегнул ширинку, извлек оттуда свой маленький член и долго мочился на землю; в его бледных глазах отражались черные тучи.

Джем внезапно осознал, что вокруг ужасно воняет: мочой, кровью, дождем и гнилью. В нескольких шагах от него лежали останки Деда, по ним деловито сновали тараканы – целыми тучами. Он отвел глаза; сердце сдавила тоска и ярость, но он не заплакал. Не было у него больше времени плакать.

Послышались мерные шаги по асфальту. Лори повернул голову.

По самой середине шоссе – один, в измятой и перепачканной форме, положив руки на свисавшие с пояса кольты, шел Уилкокс.

После того как Сэм и Марвин ушли, он много раз, через равные промежутки времени, тщетно пытался связаться с властями. А потом началось. Снаружи кто–то кричал. Кто–то выл от ужаса. Гремел гром, вспыхивали какието сверхъестественные молнии. Кто–то колотил в дверь, умоляя открыть, – и вооруженный до зубов Уилкокс оказался нос к носу с Ллойдом – тот прижимал к себе ребятишек, их было уже только трое.

– Они уничтожили их, Герби, уничтожили Ронни и Шейлу; ради Бога, впусти нас!

Уилкокс впустил их в контору. Ллойд плакал, закрыв лицо руками, а ребятишки дрожали и не говорили ни слова.

– Если бы ты видел это, Герби, если бы ты только видел, они разорвали их на куски; они везде, повсюду – а ты ведь знал это, знал и ничего не сделал, а теперь Шейлы больше нет. Из–за тебя!

Уилкокс ничего не ответил. Нечего ему было ответить. Он пытался ограничить распространение этой эпидемии, но ничего у него не вышло. Не сумел выполнить свой долг – что правда, то правда. А теперь пришла пора расплачиваться за это. Снаружи бился в агонии Джексонвилль. Уилкокс взял шляпу, велел Ллойду встать, объяснил, что нужно уходить отсюда, но Ллойд наотрез отказался, схватил одно из ружей Герби и навел его ему на живот.

– Ты не заставишь меня выйти отсюда, Герби, ни за что на свете. И ребятишек моих я тебе не отдам, попробуй только подойди к ним – убью!

Уилкокс пытался образумить его, но Ллойд и слышать ничего не желал. И тогда, с болью в сердце, сгорая со стыда, Уилкокс вышел один – защищать то, что осталось от города. Он прошел по залитым мочой и кровью улицам, перешагивая через лежащие на земле скрюченные трупы, обломки машин; сам того не зная, прошел по размазанному по асфальту Лесли Андерсону, взглянул в лицо доктора Флинна, словно на кол, посаженного на столб счетчика автостоянки, и оказался здесь – лицом к лицу с этой мразью Полом Мартином и его дохлым войском.

С промокшей ковбойской шляпы капала вода. На рубашке цвета хаки сверкала звезда шерифа. Внезапно в ней мелькнуло отражение молнии, и тотчас прогремел страшнейший раскат грома – на что, похоже, никто не обратил никакого внимания.

Пол глухо зарычал, и на какое–то мгновение его лицо превратилось в самую настоящую слюнявую морду.

– Привет, дражайший шериф!

Уилкокс молча замер на месте, метрах в десяти от него. Уши Пола вытянулись и покрылись фиолетовой шерстью.

– Хочешь посмотреть, как я выгляжу на самом деле?

Уилкокс сложил руки на груди:

– Боишься меня, сынок? Боишься, что дам тебе хорошего пинка под зад?

Пол шагнул вперед – во рту уже сверкали длинные клыки – и, прижав руку к сердцу, обратился к собравшимся:

– А сейчас, дамы и господа, перед вами гордый и храбрый шериф, в последний момент явившийся спасать Джексонвилль от поругания Дьяволом.

Он повернулся к Уилкоксу:

– Кончай разыгрывать тут вестерн, папочка! Пора менять профессию! Сейчас я из тебя сделаю гамбургер, и завтра ты выйдешь из меня в виде дерьма.

Уилкокс улыбнулся – широко и спокойно, что несколько озадачило Саманту. Неторопливо расстегнул кобуру, достал кольты и прицелился.

– Ну это ж надо: папаша Джон Вэйн надеется уничтожить нас с помощью этих доисторических игрушек – сплю я, что ли?

Две разрывные пули рассекли провода высоковольтной линии, проходившей через шоссе как раз над головой Пола Мартина, – тот в этот момент самодовольно резвился, хлопая длинными волчьими ушами.

Искры посыпались дождем, провод, изгибаясь и шипя, тяжело рухнул в лужу, хлестнув Пола. Пол возмущенно взвизгнул и потерял равновесие. Потом полетел носом в землю, инстинктивно вытянув руки вперед, выронил ту металлическую детальку, что стащил у Дака, и руки его сомкнулись на черном проводе.

Пол Мартин завыл – в этом вое не было уже и намека на насмешку.

Все его тело невероятно напряглось, ноги разошлись под прямым углом, жидкие пегие волосы на уцелевших на черепе кусках кожи встали дыбом, и он, изрыгая огонь и снопы голубоватых искорок, принялся трястись, намертво вцепившись в провод; будто исполнял какой–то экзотический танец.

– Ну и энергии у тебя, приятель, – язвительно заметил Уилкокс, с интересом разглядывая выкатившиеся из орбит глаза Пола, его худосочное тело, дергавшееся в страшных судорогах.

– Вот она! – радостно заорал Дак, бросившийся вперед в тот самый момент, когда Пол что–то выронил из рук.

Он выпрямился и в один прыжок оказался у раскрытого капота машины.

– Ну вот! Скорее!

Он быстро сел за руль, включил зажигание и нажал на газ. Мотор зарычал. Машина потихоньку тронулась с места. Уилкокс подошел к лесенке у задней дверцы. Джем и Лори, вынужденные оторваться от этого необычайного зрелища – Пол в виде «месье сто тысяч вольт», – побежали к машине.

– Скорей, скорей! – крикнула Рут, протягивая им руки.

Она помогла мальчикам взобраться на сиденье, а Дак тем временем постепенно прибавлял скорость.

Бьющееся в судорогах тело Пола Мартина сострясалось на конце огромной черной металлической змеи, вращавшейся, словно огненная трещотка. По земле, через лужи бензина, побежали голубые вспышки.

«Рэйнджровер» чуть притормозил возле Сэм – она, разинув рот, так и стояла, вцепившись в свой шланг. Тяжелая рука Уилкокса подхватила ее, и, придавленная к металлическим ступенькам лесенки, она оказалась вплотную прижатой к нему.

– Забирайтесь скорее! Сейчас все взлетит на воздух! – прокричал он ей прямо в ухо.

Дак увидел, что пламя, словно стая койотов при виде падали, несется к бензонасосам, а прямо перед ним, уставившись пустыми глазницами на испускающее яркие вспышки тело Пола Мартина, плотной воющей стеной стоят разъяренные мертвецы.

Он глубоко вдохнул и до отказа нажал на газ.

«Рэйнджровер» подскочил, пролетел над проводом и понесся сквозь кашу дряблых тел, полусгнивших рук и ног, так что Уилкокса и Саманту с головы до ног обрызгало гноем. Рут крепко держала за руки мальчиков, стараясь не смотреть на царапавшие стекла бледные пальцы. Тяжелая машина содрогнулась от резкого толчка, и, если бы не плотно прижимавшееся к ней тело Уилкокса, Саманта непременно свалилась бы на землю, в самую гущу этой слюнявой кучи.

Огонь подбирался к бензонасосам.

Послышался последний вопль Пола Мартина:

– Я – СУПЕРНОВАЯ ЗВЕЗДА!

Он уже совсем почернел и изжарился. Изо рта у него вылетел столб голубого огня, и он, затрещав, словно фейерверк, самым натуральным образом взорвался. Какая–то рука впилась когтями в тело Уилкокса, пытаясь стащить его на землю, и он не глядя саданул каблуком во что–то мягкое.

Бензонасосы взорвались.

«Рэйнджровер» проскочил сквозь плотную толпу трупов и вошел в поворот шоссе как раз в тот момент, когда станция обслуживания взлетела на воздух. В мгновение ока десятки тел превратились в пылающие факелы. Зловонная горячая волна воздуха захлестнула «рэйнджровер», и Саманта решила, что сейчас их постигнет участь омаров. Потом они оказались под надежным прикрытием горного карниза.

Сзади них послышалась серия взрывов: Джексонвилль разлетался на кусочки, словно под него подложили динамит, – в воздухе мелькали десятки тел, какие–то огненные шары – они падали на землю с тем звуком, который бывает, когда раздавишь муху. Уилкокс закрыл глаза. Мысленно он представил себе их: Лесли Андерсон с квадратной головой, Ллойд, Шейла, их ребятишки, Уэс и Эмма, Герман Моргенштейн, Эванс, мисс Тини, чета Херрера, Джо Нельсон, Рози, Мария, Френк, Джек, Мосс, Тони… все эти лица, имена в течение стольких лет были его жизнью, среди них он чувствовал себя как дома. Кто–то слегка сжал ему пальцы, и он понял: Сэм хочет этим сказать, что знает, о чем он думает.

Чуть ли не стоя на педали газа – ни дать ни взять ковбой на лошади, – Дак повел машину на подъем, ведущий к старой риге.

С омерзительно неприличными, гротескными звуками – словно какому–то толстому великану стало плохо с животом – Джексонвилль бился в агонии.

«Рэйнджровер» въехал на горку. Перед ним, насколько хватало глаз, среди горных плато бежало вдаль шоссе. Дак наконец остановил машину и обернулся.

Город полыхал. Плотная завеса желто–синего пламени перекрыла шоссе позади них, исключая всякую возможность попасть в город.

Уилкокс спрыгнул с лесенки в пожелтевшую траву. Саманта последовала за ним. Дверцы машины распахнулись, оттуда вывалились Джем и Лори, потом появилась Рут – все ее старое тело содрогалось, она судорожно сжимала на груди ворот халата. Марвин открыл глаза. Он тяжело дышал, скорчившись на переднем сиденье. Саманта обеспокоенно проверила ему пульс – сердце Марвина билось ровно. Теперь она была уверена в том, что он не умрет, и шепнула ему на ухо:

– Потерпи часок, и ты окажешься в чистой постели.

– Все кончилось, да, – пролепетал какой–то слабый голосок.

Уилкокс резко обернулся. Френки каким–то образом сумела подняться и стояла, уцепившись за дверцу; испачканное платье прилипло к телу.

Уилкокс увидел, что ее синеватая кожа, под которой что–то шевелится, местами растрескалась и сочится чем–то землистым, и почувствовал, что Саманта встала рядом с ним.

Френки нетвердой походкой прошла несколько шагов. Все расступились.

Дак выскочил из машины, но она протянула руку – ладошкой вперед, – останавливая его, и он так и закаменел на полпути к ней.

Ни слова не говоря, она обогнула стоящих людей и, пошатываясь на высоких каблуках, направилась в сторону Джексонвилля.

Сквозь прореху в платье на голой, мертвенно–бледной спине четко были видны три дырки, похожие на звездочки.

Заметив их, Рут сильно сжала плечо Лори:

– Помолись за нее, малыш, помолись.

Лори смутился: последний раз он молился, когда ему было лет пять. И неумело забормотал:

– Безликий Старик на небесах, сделайте так, чтобы Френки нашла покой, и, вместо того чтобы играть на этих дурацких автоматах, позаботьтесь лучше о нас.

Дак упрашивал:

– Френки! Подожди! Я отвезу тебя в больницу! Тебя вылечат! Вернись!

Она улыбнулась – тихо и устало – и, протянув бледную руку, нежно взъерошила ему волосы на голове.

– Я любила тебя, Дак. Я люблю тебя. Но теперь мне и вправду нужно уйти.

– Нет! НЕТ!

Он закричал. Она пошатнулась и чуть не упала. Дак поддержал ее, обняв рукой за тонкую талию. Обернулся к Уилкоксу и остальным – его перепачканное кровью лицо с разбитым, распухшим носом постарело от бессилия и отчаяния; взглянул на ясный горизонт, простиравшийся вдали, потом – на стену гудящего пламени внизу, там, где был город, ловко подхватил Френки на руки и направился в сторону Джексонвилля.

Саманта почувствовала у себя на предплечье тяжелую руку Уилкокса. Джем, сглотнув слюну, подошел к ним. Марвин закрыл глаза.

Дак шагал по раскаленному шоссе, прижимая к себе тело Френки, не слыша, как потрескивает асфальт.

Подошвы башмаков плавились, но он не чувствовал боли. Он ничего уже не чувствовал.

Они увидели, как он ступил сквозь огненную стену – словно в день свадьбы нес молодую жену, переступая порог их общего теперь жилища, – и исчез в пламени – прямая и решительная фигурка; руки Френки обнимали его за шею.

Эпилог

Все молчали, лишь треск огня доносился снизу. Потом Рут, пристально глядя на огромный костер, где не видно было уже и тени человеческого тела, задрожав, прошептала:

– Господи!

– Да, самое бы время ЕМУ сейчас проснуться.

Уилкокс оглядел своих спутников: черные от дыма лица, покрасневшие глаза, прилипшая к телу, пропитавшаяся мочой, потом и кровью одежда. Две женщины, один раненый, двое ребятишек и он, Бэтлинг Булл Уилкокс, – вот и все, что чудом уцелело после этого апокалипсиса. Жалкая кучка людей самого плачевного вида. Зато живых. И все–таки одержавших победу. Он помотал головой, открывая дверцу. Поздравлять друг дружку еще не время.

– Поехали. Нужно отвезти Марвина в больницу.

– Не стоит так спешить из–за меня, Великий Вождь, – с трудом проговорил Марвин.

Подул свежий ветерок и рассеял тошнотворные запахи. Саманта с наслаждением вдохнула чистого воздуха.

Взглянула на засунутое за пояс распятие, на припухший след, оставленный им на теле, и выбросила его в траву – трава моментально увяла.

Саманта решила тут же забыть об этом. Ее способности переваривать недоступные разуму явления вконец иссякли.

Джем и Лори держались за руки и как завороженные смотрели на пылающий город. Их город. Сам не зная почему, Джем взглянул на часы. Девятнадцать часов восемь минут, вторник, 4 июля. День, когда все, что было его детством, погибло в адском огне. С праздником, любимая родина! Он чувствовал себя совершенно опустошенным. Ни грустным, ни взволнованным. Пустым. Он посмотрел на Лори, и Лори тоже взглянул на него – отважно улыбаясь сквозь слезы. Джем знал, что Лори думает сейчас о родителях. Неужели Тобиас Робсон тоже превратился в пепел? Неужели всех – и невинных, и взбунтовавшихся – пожрало пламя, очистительное и слепое? Об этом они узнают позже. Когда явятся солдаты в защитных масках и асбестовых комбинезонах, оцепят это место и начнут рыться на пепелище.

Сзади них ничего уже больше не было. Им оставалось лишь одно – ехать вперед. Саманта легонько потрепала их за плечи:

– Поехали, горе–войско!

Уилкокс включил зажигание, и «рэйнджровер» тронулся с места, навсегда уезжая оттуда, где некогда стоял Джексонвилль – повисшая между жизнью и смертью страна не–людей.

Первые десять километров они проехали молча и лишь потом заговорили – все разом.

Лесной мрак

Человеческая жизнь — сплошная агония.

Смерть постоянно следует вместе с человеком, таясь в очертаниях его фигуры.

Поговорка народов Берега Слоновой Кости

1

Идет дождь. Очень сильный — крупные капли дождя стучат по оконным стеклам. Мне слышно, как от бешеных порывов ветра содрогаются двери и окна. Иветта бегает по дому туда–сюда, закрывает ставни, запирает окна на задвижки. Потом она принесет мне ужин. Я вовсе не хочу есть и не стану. Она примется упорствовать, настаивая на своем. Начнет сердиться. И наверняка скажет: «Ну же, Элиза, вы ведете себя просто глупо: для того чтобы восстановить силы, вам непременно нужно поесть». Идиотизм. Единственно действующие в моем организме функции — дыхания и пищеварения — вряд ли требуют так уж много сил. Что же до прочего, то я не в состоянии хотя бы сдвинуть с места свое кресло. Ибо я есть не что иное, как существо, страдающее тетраплегией.[13] Казалось бы, одного этого уже вполне достаточно, так нет — меня угораздило переплюнуть всех себе подобных: потеря зрения и способности говорить — ни дать ни взять вышедший из строя телевизор. Я нема, слепа и абсолютно неподвижна. Короче — без пяти минут живой труп. В комнату входит Иветта — я слышу ее быстрые шаги.

— Пора ужинать!

Ужин обычно состоит из некоей жидкой смеси овощей с протеинами, которую мне запихивают в рот при помощи чайной ложечки. «Ужин» оказывается слишком горячим, я пытаюсь уклониться, как могу. Воображаю себе: Иветта, надо полагать, отчаянно злится. Я хорошо помню ее круглое, сливочно–белое лицо в ореоле светлых волос. Вдова железнодорожника, будучи весьма крепкого телосложения, в свои шестьдесят полна сил и жизненной энергии. В нашей семье Иветта работает уже почти тридцать лет. Мою маму она помнит куда лучше, чем я сама. Правда, мне было всего пять лет отроду, когда мама «вознеслась на небеса». А семь лет назад умер отец, и я переехала сюда вместе с Иветтой — она по–прежнему выполняла всю работу по дому, с той лишь разницей, что это был уже мой дом. И вот теперь ей пришлось стать еще и моей нянькой. Профессиональная сиделка научила ее всем необходимым навыкам обращения с подобными больными. Бедная Иветта, вынужденная меня мыть, кормить, приводить в порядок, выносить за мной горшки — сколько раз она, наверное, искренне желала моей смерти. А сколько раз того же желала я сама?

Интересно: уже стемнело или еще нет? Сейчас конец мая. Я не помню, когда в конце мая темнеет: в семь или в восемь. И не могу спросить этого у Иветты. Я ничего ни у кого не могу спросить. Что поделаешь: центральный процессор не работает.

Это произошло прошлой осенью, во время поездки в Ирландию. Я была там с Бенуа. 13 октября 1994 года. Я хорошо помню, как он был одет в тот день: брюки цвета морской волны, с большим вкусом подобранный к ним пуловер и синие полукеды. А я была в джинсах и белом свитере. На ногах — новенькие белые кроссовки. Теперь я всегда обута в домашние тапки, а одета по большей части в ночную сорочку. И какого она цвета, увы, сказать вам не могу, ибо для меня самой это полный секрет…

Тогда, путешествуя, мы с Бенуа решили добраться аж до Северной Ирландии. Мостовая Гигантов,[14] Белфаст. Тем утром, в Белфасте, мы отправились в банк, чтобы получить деньги по дорожным чекам. Никак не могу вспомнить, какая в тот день у меня была сумка. Синяя кожаная или разноцветный рюкзак? Такого рода вещи меня страшно раздражают. Ведь видела же прекрасно — и умудрилась забыть! А теперь мне так не хватает того, что можно увидеть.

Короче, мы подошли к банку, и я уже толкнула застекленную дверь. Тут–то все и началось. Взрыв. Взорвалась какая–то машина, метрах в десяти от нас. Водитель, разумеется, — насмерть, четверо пассажиров — тоже. И Бенуа. Сначала раздался оглушительный грохот, затем — страшной силы взрыв; и одновременно — такое ощущение, словно прямиком угодил в пекло. Бенуа схватил меня за руку и швырнул на землю. Мы оказались в каком–то водовороте из кусков металла и стекла. Я видела, как взрывается машина, слышала крики, но не могла понять — действительно никак не могла уразуметь того, что все это происходит на самом деле, причем со мной — Элизой Андриоли. Какие–то люди кричали не своими голосами. Я увидела, как осколок стекла впивается в горло Бенуа, как кровь — поняла ли я тогда, что это была кровь? — вырывается оттуда фонтаном. Я тоже вопила не своим голосом. Потом что–то ударило меня по голове. Я закрыла глаза. Как выяснилось — навсегда.

Около двух месяцев я пребывала в коме. Когда пришла в себя, оказалось, что я уже во Франции, в Париже. До меня не сразу дошло, что мое теперешнее состояние — явление отнюдь не временное. Что я никогда уже не смогу увидеть что бы то ни было, встать на ноги. Не смогу разговаривать с медсестрами и врачами. Всю тяжесть нынешнего своего положения я поняла лишь постепенно, из разговоров, которые они вели между собой. Я никак не хотела в это поверить. И тем не менее…

Прежде чем прийти к выводу о том, что хотя спинной мозг, судя по всему, поражен не так уж безнадежно, двигательные центры все–таки серьезно повреждены, они очень долго обследовали меня. «Кора головного мозга… центр регуляции мозжечка… нельзя исключить кататоническое состояние…» Короче, полная катастрофа. В отношении глаз картина примерно та же: зрительный нерв не задет, но, по всей вероятности, основательно пострадала соответствующая область головного мозга — так что трудно сказать, смогу ли я когда–нибудь вновь обрести зрение. Врачи не уверены в моей способности что–либо слышать и понимать, поэтому разговаривают со мной как со слабоумной. А все остальные следуют их примеру, за исключением Иветты, которая с редкостным — и, между прочим, совершенно оправданным — упрямством свято верит в то, что я прекрасно сознаю все, что происходит вокруг меня, более того — в то, что в один прекрасный день я восстану из своей инвалидной коляски, словно Лазарь — из гроба…

Вот такие дела. Мне тридцать шесть лет. Когда–то я каталась на лыжах, играла в теннис, любила ходить пешком, плавать; любила солнце, прогулки, путешествия, любовные истории. Любовь… А теперь я похоронена заживо в мертвой оболочке своего тела и каждый день молю Бога лишь об одном: чтобы он дал мне наконец возможность умереть по–настоящему.

Когда я слышу, как Иветта суетится вокруг меня, я частенько вспоминаю один фильм, который как–то вечером показывали по телевизору. Главный его герой являл собой нечто вроде меня теперешней — только руки и ноги у него были еще и ампутированы; этакий обрубок человеческого тела, слепой и немой; он все пытался изыскать какой–нибудь способ общения со своей сиделкой в надежде на то, что ему удастся убедить ее его убить. Мы с Бенуа тогда едва не расплакались. Здоровые, счастливые, удобно устроившиеся на диване с парой стаканчиков спиртного под рукой. Вполне способные пустить слезу по поводу чужого несчастья.

Иветта меня ругает. Я пытаюсь проглотить проклятую кашицу. Сделать это не так–то просто. Каждый божий день я ломаю голову над одним и тем же вопросом: почему одни мускулы у меня работают, а другие — нет? Почему мое сердце продолжает стучать, а мозг — размышлять, причем вполне логически? Почему моя кожа не утратила чувствительности и способна даже покрываться мурашками? И каждый божий день — с тех пор как пришла в сознание — я пытаюсь собрать всю свою волю в кулак, чтобы любым способом достичь заветной цели: способности двигаться. Шевелиться, вертеться. Два месяца назад мне впервые удалось моргнуть, а в прошлом месяце я научилась чуть приподнимать указательный палец левой руки. Еще я могу мотать головой, но, увы, это совершенно бессознательные движения, контролировать которые я не в силах. Рэйбо, мой лечащий врач, говорит, что все это — колоссальный прогресс. И спокойненько отправляется заниматься серфингом. Рэйбо отнюдь не относится к разряду людей чересчур чувствительных. Он полагает, что мне самое место — в каком–нибудь специальном заведении для подобных больных. Этаком стерилизованном приюте для умирающих, оборудованном по последнему слову техники обиталище живых трупов.

Ну вот, с ужином покончено. Иветта все убирает. Потом включает телевизор и принимается мыть посуду. Передают новости. «В Бур–ан–Брес башенный кран рухнул на жилой дом». Звуки сирен, крики, комментарии. Взволнованный голос диктора. Потом еще круче: страшная оплошность полицейского в Лилле. «По ошибке застрелен молодой человек, повинный лишь в угоне автомобиля… Министр внутренних дел…» И как нас угораздило тогда оказаться возле этого проклятого банка? Или в самом деле существует нечто, именуемое «судьбой»? «В Ивелине полиция продолжает поиски пропавшего мальчика — Микаэля Массне…» А если это — моя судьба, значит, надо как–то с ней примириться? Ведь сколько себя ни жалей, лучше от этого не станет, правда? «Антициклон с Азорских островов…» Теперь — реклама. Я слушаю, как чьи–то восторженные голоса на все лады — и очень громко — воспевают достоинства подгузников, матрасов, моющих средств, автомобилей, туалетной бумаги, электрических батареек, духов, сыра и быстрозамороженных продуктов. Все это мне теперь кажется очень–очень далеким. Ну вот наконец — начинается программа, выбранная Иветтой: дискуссия на тему об употреблении наркотиков и роста преступности среди школьников. Я выслушиваю ее почти с благоговением.

Конец дискуссии. Каждый остался при своем мнении, однако все друг друга благодарят. Иветта вздыхает и катит мое кресло в спальню. Ловко перемещает меня на постель. Завтра должна прийти массажистка. Она будет дергать во все стороны мои мертвые руки и ноги, натирать их маслом, до бесконечности мять и месить, мысленно задавая себе вопрос о том, чувствую ли я при этом хоть что–то. А я не смогу ей ответить.

— Спокойной ночи, — говорит мне Иветта.

Спокойная или беспокойная — ночь, она и есть ночь.

Сегодня утром Иветта берет меня с собой в супермаркет — с тех пор, как погода стала достаточно теплой, она делает так каждую субботу. Это совсем недалеко, и она ходит туда пешком, толкая перед собой мою коляску. Дивная Иветта, упорно считающая меня существом мыслящим. Мне еще здорово повезло: меня можно поместить в сидячее положение. Благодаря чему я могу хотя бы испытывать удовольствие, ощущая солнечные лучи на своем лице, слушая птичий щебет, автомобильные гудки, вдыхать выхлопные газы и аромат свежеподстриженной травы, пытаясь представить себе тот живой разноцветный мир, что меня окружает. Иветта водрузила мне на нос черные очки. Она утверждает, что солнце способно повредить моим глазам. Но я лично подозреваю, что делает она это всякий раз по несколько иной причине: чтобы детей на улице не напугал мой неподвижный взгляд. Повредить моим глазам… Как будто им еще можно чем–то повредить! Иногда, подшучивая сама над собой, я думаю о том, что больше всего я страдаю теперь от невозможности увидеть свое отражение в зеркале. Ерунда, конечно, но все же интересно: я по–прежнему хорошенькая? Нормально ли я причесана? Парикмахерским талантам Иветты я что–то не слишком склонна доверять.

Иветта поставила мою инвалидную коляску под деревом, о чем незамедлительно мне сообщила. Здесь очень спокойно, и совсем рядом стоит на посту полицейский — это на тот случай, если каким–нибудь малолетним хулиганам стукнет вдруг в голову мысль меня похитить. Воображаю себе заголовки в газетах: «Прекрасная паралитичка изнасилована группой малолетних подонков». Иветта ушла за покупками. Я остаюсь ее ждать. Люди говорят о погоде, о предстоящих выборах, безработице и т. п. До того как я стала тем, чем являюсь теперь, я была владелицей маленького кинотеатра под названием «Трианон», расположенного на самой окраине — пардон, в Зоне Нового Городского Строительства. Три зала, заново отремонтированные. Отцовское наследство. Специализировалась на высокохудожественных и экспериментальных фильмах, благодаря чему нередко получала приглашения на кинофестивали и довольно часто ездила в Париж.

Кино, театр — все; об этом и думать теперь нельзя. Нет, я ни в коем случае не должна вновь впадать в жалость к собственной персоне.

Что–то упало мне на руку. Нечто влажное. Где–то наверху слышится воркование. Проклятый голубь. Мне делается противно при мысли о том, что на руке у меня — дерьмо. Собственное бессилие, полная неспособность распоряжаться своим телом начинает казаться все более и более невыносимой…

— Почему ты не вытрешь себе руку?

Похоже, со мной кто–то пытается заговорить. Какой–то ребенок. Тоненький застенчивый голосок. Я, естественно, молчу.

— Мадам! На тебя голубь накакал.

Это маленькое существо, должно быть, теперь ломает голову над тем, почему я ничего не говорю. Затем оно подходит ближе: я чувствую его дыхание где–то совсем рядом с собой.

— Ты что — больна?

Сообразительный, однако, попался малыш! Собрав в кулак всю свою волю, я приподнимаю указательный палец на левой руке.

— Ты не можешь говорить?

Нет, не могу. И поэтому опять приподнимаю палец. При этом я даже не знаю, понял ли мои знаки малыш.

— Меня зовут Виржини.

Значит, девочка! Определенно, мне еще не удалось достичь того необыкновенно развитого слуха, которым обычно обладают слепые. Она кладет свою руку на мою, и я чувствую ее маленькую свежую ладошку. Что она такое делает? А, вытирает мне руку — я чувствую, как к ней легонько прикасается носовой платок — не то хлопчатобумажный, не то просто бумажный.

— Я вытираю тебе руку, мадам. Ты живешь где–то недалеко?

Я приподнимаю палец.

— Когда ты поднимаешь палец, это означает «да»?

Я поднимаю палец.

— Я тоже живу совсем рядом. Мы с папой пришли сюда за покупками. Вообще–то он запрещает мне разговаривать с незнакомыми людьми, но ведь ты — совсем другое дело: ты же парализованная. Это из–за какого–нибудь несчастного случая?

Я приподнимаю палец. Мой первый разговор с человеком за долгие месяцы. Интересно: сколько же ей лет?

— Папа у меня работает в банке. Мама — библиотекарь. А я хожу в школу в Шармий. Мне уже семь лет. Хочешь, расскажу тебе одну интересную историю?

Я — в задумчивости — поднимаю палец. Семь лет. Вся жизнь у нее еще впереди. И подумать только: мне ведь тоже когда–то было всего семь лет; я тогда клятвенно обещала себе сотворить массу великих дел…

— Жил–был один маленький мальчик по имени Виктор — сын продавца из табачной лавочки. Он был очень злым; и вот, в один прекрасный день в лесу — где, между прочим, ему запрещали гулять — его настигла Смерть.

Что она такое плетет?

— Приехала полиция, но не нашла никаких следов. А потом, после Виктора, Лесная Смерть забрала Шарля–Эрика, сына той дамы, что работает на почте. Его нашли в кустах — он тоже был весь в крови. Приехала полиция, но не нашла никаких следов. Потом пришла очередь Рено. А вчера, на берегу реки, Смерть забрала Микаэля.

Девчонка, похоже, просто сумасшедшая. Ну придет же ребенку в голову выдумывать подобные истории! Опершись рукой на мое предплечье, она шепчет мне на ухо:

— А я–то знаю, кто их всех поубивал.

Что? И вообще — откуда она взялась? Где ее отец?

— Потому что я видела убийцу. Ты слушаешь меня?

Я поднимаю палец. А вдруг все это — правда? Нет, так думать — просто смешно. Должно быть, девчонка из тех, кто слишком много времени проводит у телевизора.

— С тех пор мне все время страшно. Поэтому я теперь плохо учусь, а они все думают, что это — из–за смерти Рено. Ведь Рено был моим старшим братом, понимаешь?

Я приподнимаю палец. У девочки просто патологически развито воображение.

— Когда это произошло с Рено, я все видела. Это случилось в маленькой хижине в глубине сада. Знаешь, есть такие детские хижины — из тряпок, с нарисованными окнами; Рено как раз там играл, и…

— Виржини! — вдруг раздается мужской голос, глубокий и мягкий. — Я ищу тебя уже четверть часа. Тебе же было сказано никуда не отходить от киоска. Надеюсь, мадемуазель, она не слишком вам тут надоедала? О, простите ради Бога…

Люди почему–то всегда извиняются, когда до них доходит, в каком я пребываю состоянии.

— Попрощайся же с дамой, Виржини.

— До свидания, мадам. Мы, между прочим, приезжаем сюда за покупками каждую неделю.

— Виржини! Хватит, пожалуй! Извините нас…

Голос у него молодой. Очень впечатляющий. Я сразу же представляю себе этакого высоченного мужчину с коротко подстриженными волосами, в джинсах и тенниске фирмы «Лакост».

— Что–то не так?

А это уже Иветта.

— Нет, нет; просто Виржини тут немного поболтала с мадам; надеюсь, она не слишком ей надоела.

Да, действительно: Виржини и в самом деле — самая ничтожная из возможных в моей жизни бед. Иветта что–то тихонько шепчет. Представляю, что она там ему рассказывает. «Чудовищный несчастный случай, и т. д. и т. п., полный инвалид, вдобавок лишилась зрения и способности говорить, просто ужасно и т. д. и т. п., такая молодая, а жених ее и вовсе тогда погиб; бедняжка, никакой надежды, со стороны врачей — полный пессимизм, все–таки жизнь — такая несправедливая штука…»

Виржини шепчет мне на ухо:

— Если ты будешь здесь в следующую субботу, я расскажу тебе продолжение.

— Ну ладно, идем! Скажи даме «До свидания».

Я хорошо представляю себе, как отец нетерпеливо тянет ее за руку, спеша поскорее избавиться от нас.

Иветта укладывает мне на колени пластиковые пакеты, в которых полно каких–то остроконечных предметов, прикрепляет их к ручкам коляски, и — вперед. На ходу она разговаривает со мной — она всегда так делает, вывозя меня на прогулку. К такого рода монологам она давно уже привыкла, и они нисколько не смущают ее. Рэйбо она сказала, что, по ее мнению, я прекрасно все понимаю. И это правда. Однако Рэйбо лишь посоветовал ей не слишком обольщаться и не строить иллюзий. И — бегом на серфинг! Мой случай в самом деле мало интересует его. Слишком удручающий. Единственным, кто проявил настоящий интерес к моей персоне, был нейропсихиатр из той больницы, где я лежала — профессор Комбре. Он — специалист по хирургии мозга. Через три месяца меня должны снова ему показать. Поэтому иногда я принимаюсь мечтать о том, что он решится–таки на операцию — ведь это мой последний шанс. Но как убедить его пойти на такое? Иветта болтает без умолку.

— И подумать только: они опять подняли цену на камбалу. Скоро свежая рыба будет доступна только миллиардерам. Я, конечно, понимаю, что вам глубоко наплевать на эту камбалу, но все равно — чистое безобразие.

Не знаю почему, но Иветта всегда обращалась ко мне исключительно на «вы». К моим родителям, в свое время, обращалась лишь в третьем лице, а я уже тогда была для нее «мадемуазель Элиза». Этакое ретро — кусочек прошлого века в современной действительности. Теперь она говорит о Виржини.

— Да, девочка на редкость хорошенькая. И отец у нее тоже — парень довольно симпатичный. Вполне приличные люди, сразу заметно. Малышка хорошо одета, чистенькая такая, вежливая. А он — очень элегантный: бледно–зеленая тенниска, чистые джинсы — по–современному элегантный, понимаете? Какая жалость, что к вам теперь никто не приходит. Я, конечно же, знаю: вам это наверняка не доставило бы никакого удовольствия, но все–таки… Вот так вдруг оказаться совсем одинокой… ах, все ваши друзья вас, можно сказать, попросту бросили. Что поделаешь; я не раз уже вам об этом говорила: теперешние люди способны любить кого–то лишь тогда, когда он им чем–то полезен.

Мои друзья… У меня никогда не было много друзей — на одной руке пальцев хватило бы, чтобы их пересчитать. И — как назло — все они живут не здесь: Френк и Джулия — в Париже; Сирила недавно перевели по службе в Гренобль; Изабель и Люк живут в Ницце — совсем рядом с моим дядюшкой. С тех пор как я познакомилась с Бенуа, я и с ними почти перестала видеться, а наши — тоже весьма немногочисленные — общие знакомые все живут в Париже. Сначала друзья звонили мне. Под воздействием шока, наверное. Как же: Бенуа погиб, я осталась калекой… А потом звонить стали все реже и реже. Впрочем, я хорошо их понимаю: все это, должно быть, очень тягостно, и они предпочли просто забыть обо мне.

— А я не забыла купить «Аякс» для мытья окон? — внезапно спрашивает Иветта.

Затем принимается вслух перечислять свои покупки. Я ее уже не слушаю. Я думаю о том, что рассказала мне малышка Виржини. Теперь, призадумавшись над ее болтовней, я вдруг во всех деталях вспоминаю историю, происшедшую с Виктором, сыном продавца из табачной лавочки. Тогда все только об этом и говорили. Его нашли задушенным неподалеку от канала. Случилось это, по меньшей мере, лет пять назад… А еще вспоминаю и второго мальчика — того, с двойным именем — мы еще обсуждали это с Бенуа. Кажется, его тоже задушили. Полиция тогда подозревала в содеянном одного из его родственников, однако, как выяснилось, совершенно напрасно. Но ведь такого рода вещи случаются довольно часто… О них обычно много говорят, но по прошествии некоторого времени забывают. Да, но этот малыш Микаэль? Похоже, я что–то слышала о нем совсем недавно? Кажется, не далее как вчера вечером, когда передавали новости? Непременно нужно послушать передачу новостей сегодня. Если, конечно, Иветта, как вчера, оставит меня в гостиной. Иногда она закатывает мою коляску в спальню и бросает меня там — словно куль с грязным бельем — до самого ужина. Считается, что я должна побольше отдыхать. Не пойму вот только — от чего. В таких случаях она включает обычно радио или магнитофон — какую–нибудь музыку. Роется наугад в моих компакт–дисках, решительно отвергая все, что кажется ей недостаточно гармоничным, и нещадно пичкает меня исключительно классической музыкой и исполняемыми на аккордеоне вальсами. Наверное, я уже не одну сотню раз прослушивала «Рикиту, прекрасный цветок Явы»: частенько мне очень хочется просто удавить эту Рикиту и растереть ее в порошок.

Иветта убрала покупки. Меня она оставила в гостиной, на солнышке. Постепенно мне становится даже жарко; Иветта распахнула окна — я чувствую, как легкий ветерок касается моего лица, ощущаю доносящийся снаружи запах цветов. Мне не удается разобрать, каких именно, но я чувствую запах весенних цветов, вдыхаю его полной грудью, жадно впитывая в себя солнечные лучи.

Кто–то звонит у входной двери. Массажистка. Предстоит очередной публичный сеанс средневековых пыток.

И тут мне неожиданно улыбается удача. В поте лица трудясь над моим распростертым телом, Катрин — так зовут массажистку — вдруг кричит Иветге, занятой в кухне своими делами:

— Вы уже слышали? Пропавшего мальчика нашли — задушенным.

— Что? — переспрашивает Иветта, закрывая кран над раковиной.

— Нашли Микаэля Массне, малыша из Ла Веррьер. Его мать — моя пациентка, у нее нелады с позвоночником. В прошлом году она сильно ударилась затылком. Так вот: его только что нашли в лесу. Задушенным.

Раздается голос Иветты — теперь уже гораздо ближе. Я представляю себе, как она появляется в дверях, вытирая руки о хлопчатобумажный фартук из набивной ткани — на нем изображены весенние цветы пастельных тонов. Пребывает она в явном возмущении:

— Ну и времена! Сколько же лет ему было?

— Восемь. Очень хорошенький светловолосый малыш с чудными кудряшками. Я только что слышала обо всем в трехчасовой передаче новостей. Тело лежало на берегу реки, его нашел какой–то рыбак, возвращавшийся к своей машине — в полдень. А смерть наступила, по меньшей мере, сутки назад. Можете себе представить, какой шок, должно быть, получил этот рыбак? Если бы у меня были дети, я бы вовсе их сейчас на улицу не выпускала. Ведь за последние пять лет это уже четвертый.

— Четвертый?

— Ну конечно! Сначала, правда, они не видели никакой связи между убийствами, но теперь…

— И они уже напали на след преступника? У них есть какие–нибудь улики? — перебивает ее Иветта; она у меня большая любительница литературы детективного жанра.

Услышав это, наша Екатерина Великая, должно быть, корчит презрительную гримасу:

— Скажете тоже! Да они вообще застряли на месте: ни туда ни сюда. Вот совсем как она, — произносит массажистка, ущипнув меня за ногу.

Должно быть, Иветта бросает на нее укоризненный взгляд, ибо Екатерина Великая тотчас уточняет:

— Но, между прочим, даже она постепенно сходит с мертвой точки, это просто потрясающе!

Однако Иветта не дает ей отклониться от интересующей ее истории с убийством:

— Скажите, а этот Микаэль Массне, часом, не тот самый хорошенький мальчик, что играл на пианино в Центре культуры?

— Увы, это он. Слишком уж хорошенький и слишком уж развитой для своего возраста.

Они еще какое–то время продолжают муссировать эту тему; я жадно ловлю каждое слово. Микаэль Массне, ученик второго класса школы в Шарми — новой школы, расположенной в Зоне Нового Городского Строительства. Отец — инструктор автошколы, мать — секретарь. Хороший ученик, дружная семья. Определенно, это преступление совершил какой–то садист — к такому выводу приходит Иветта.

А теперь я уже лежу в постели. Иветта выключила телевизор. Сейчас, должно быть, где–то около одиннадцати вечера. Часа в три ночи Иветта непременно заходит ко мне узнать, все ли в порядке: может быть, мне слишком жарко, или я хочу пить, или еще что–нибудь…

Святая Иветта. Надеюсь, по крайней мере, мой опекун достаточно щедро оплачивает ее услуги. Опекун — это дядюшка Фернан, брат моего покойного отца. Он руководит каким–то строительным предприятием неподалеку от Ниццы и относится к той категории людей, которых обычно называют порядочными.

Однако сейчас меня больше всего волнует вовсе не это. А дело об убийстве. В восемь вечера мы внимательно прослушали новости. К счастью, если какой–то сюжет предстоящих новостей страстно интересует Иветту, она обычно не отвозит меня в спальню, дабы иметь возможность высказать хоть кому–то свои соображения по поводу услышанного. Разумеется, львиная доля передачи оказалась посвящена малышу Массне. Он был задушен. Теперь это преступление связывают с другими, более ранними, совершенными на территории радиусом около пятидесяти километров: в 1991 году в Баланса был задушен Виктор Лежандр; в 1992 году неподалеку от Нуази — Шарль–Эрик Гальяно; в 1993–м та же участь постигла Рено Фанстана — он был задушен в саду, возле собственного дома в Сен–Кантене. Ни одно из преступлений не было раскрыто. Более того — подчеркнул диктор — над каждым из дел работали совсем разные группы полицейских: в двух первых случаях — жандармерия, в третьем — бригада по расследованию убийств. Короче, убийство Микаэля Массне стало основательным толчком к возобновлению поисков убийцы. Иветта, слушая новости, издавала то возмущенные, то горестные восклицания, беспрестанно ругая на все корки и полицейских, и сексуальных маньяков — последних, по ее мнению, нужно в обязательном порядке подвергать лоботомии. Где–то вдали раздается крик совы. Мне хотелось бы повернуться на бок, надоело лежать на спине. Так нет: одну ночь мне полагается спать на спине, другую — на боку. Иветта каждый раз обкладывает меня со всех сторон подушками, сует мне специальные маленькие подушечки между колен и под щиколотки — как рекомендовал Рэйбо: дабы избежать пролежней. Должно быть ужасно утомительно возиться со мной вот так каждый вечер. Стоп; я не испытываю ни малейшего желания терзаться по поводу собственной горькой участи. Значит, эта девчонка вовсе ничего не напридумывала. В округе было убито несколько мальчиков, и в их числе, похоже, действительно оказался ее брат. Это просто ужасно. Я понимаю теперь, что она испытывает необходимость поговорить об этом с кем–нибудь. Но тот довольно непринужденный тон, которым она говорила об этих убийствах, внушает мне некоторое беспокойство. Наверное, она немножко не в себе от пережитого несчастья… Мне бы очень хотелось увидеться с ней еще раз… то есть я имею в виду… услышать ее. Школа в Шарми? Кажется, она говорила мне, что учится именно там? В той самой огромной стекляшке, окруженной «деревьями», которым еще только предстоит вырасти?

Я было уже задремала, но вдруг весь сон с меня как рукой сняло. Откуда она могла знать про Микаэля Массне? Ох уж эта малышка Виржини. Ведь она сказала мне вполне ясно: «А вчера, на берегу реки, Смерть забрала Микаэля». А моя Екатерина Великая слышала в новостях, что тело нашли лишь сегодня в полдень. Каким же образом девчонка могла знать об этом уже в десять утра?

Ответ один: она видела его. Тело убитого ребенка.

Или само убийство.

И поэтому оказалась в курсе дел раньше всех корреспондентов и полиции. Гуляла где–нибудь поблизости и все видела! И вовсе не лгала, утверждая, что знает убийцу! А я даже толком не знаю, кто она, Виржини. Я судорожно роюсь в памяти. Работая в кинотеатре, я видела целые толпы детей, но теперь уже понастроили массу новых домов, и чуть ли не каждый день сюда приезжают какие–то новые люди. Единственной Виржини, которую мне удалось вспомнить, была толстушка лет десяти, вечно обжиравшаяся конфетами. А эта сказала, что ей всего семь лет, так что тут концы с концами не сходятся. Вдобавок та Виржини, которую я помню, обладала на редкость пронзительным голосом, а у этой голосок мягкий, спокойный. И хладнокровный.

Если девчонка видела убийцу, нужно непременно что–то предпринять. Но что? Я ведь абсолютно неспособна сообщить об этом в полицию. И даже если бы каким–то поистине волшебным способом мне удалось это сделать, что я смогла бы им сказать? Что следует искать семилетнюю малышку по имени Виржини, которая неизвестно даже где живет — то ли здесь, то ли в одном из тех «жилых массивов», что расположены вдоль опушки леса?

Хочу только одного: чтобы как можно скорее настала следующая суббота.

2

И вот великий день наступил. Проснулась я очень рано. Я знаю об этом по той простой причине, что мне довольно долго пришлось дожидаться, когда явится Иветта, поднимет меня, умоет, сунет под меня судно, оденет меня. Я очень довольна, что не утратила способности более или менее контролировать процесс мочеиспускания. Это придает мне уверенности в себе. И вселяет надежду: а вдруг в один прекрасный день мне удастся вновь обрести хоть какие–то частицы своей былой независимости. Я вполне удовольствовалась бы возможностью двигать руками, качать головой, улыбаться. Да Бог с ним, со всяким там сексом. И пусть бы даже я по–прежнему не могла ничего сказать. Но видеть мне очень хотелось бы. Снова видеть. Снова общаться с людьми. Ну почему никто не предлагает приобрести для меня какой–нибудь говорящий электронный прибор? Ох; да потому, что я вовсе не богата, не знаменита, не гениальна — и хватит витать в облаках.

Моя кровать оснащена специальным приспособлением, с помощью которого Иветта может с относительной легкостью переместить меня в коляску. Ну вот, теперь я уже в ней сижу. Когда мы намереваемся выбраться на улицу, Иветта одевает меня — операция весьма трудоемкая. Футболка вечно скручивается где–то на спине. Юбка, сверху нее — плед. Затем следуют вечные черные очки; уверяя меня, что на улице довольно свежо, Иветта обматывает мне вокруг шеи шарф. Я подыхаю от жары. Наконец мы выбираемся из дома. Дом наш, по счастью, окружен небольшим садиком. По счастью, ибо это — одна из тех маленьких деталей, благодаря которым я не угодила–таки в специализированное лечебное заведение. А еще — благодаря тем деньгам, которые удалось выручить дядюшке от продажи кинотеатра, — именно он управлял им во время моей болезни. Я хорошо помню его последний ко мне визит — в конце января. Он положил мне руку на плечо и тем особым тоном, к которому прибегал лишь в самых серьезных случаях, произнес: «Слушай, малышка, я долго думал, прежде чем принять такое решение. Ты нуждаешься в хорошем уходе, а, стало быть, в деньгах. Поэтому я решил продать кинотеатр. Думаю, что Луи был бы солидарен со мной в этом вопросе. (Луи — мой покойный отец, основатель нашего семейного бизнеса.) Я хорошо знаю, как ты дорожила им. Но кинотеатр можно и выкупить. А твои ноги — нет. Поэтому необходимо сделать все возможное для твоего выздоровления. А это стоит денег, и немалых. Я хочу, чтобы ты прошла все возможные курсы лечения. Самые лучшие. Чтобы у тебя была самая хорошая инвалидная коляска и все такое прочее. Понимаешь? Ну вот — я подумал и продал его. Жану Боске». Я была просто в ярости. Боске! Этой жирной сволочи, что разъезжает на «Ягуаре», сколотив себе состояние на порнофильмах еще в 70–е годы. У него самые дрянные и старые кинотеатры. И что же он сотворит с моим «Трианоном»?

Коляску слегка встряхивает — значит, мы выехали на тротуар; это отвлекает меня от воспоминаний. Иветта трещит, как сорока, комментируя все подряд: новый плащ мадам Берже, местной учительницы — ей лучше бы отказаться от столь длинных нарядов, ибо в них она и вовсе на бочку похожа. Определенно неудачную прическу этой несчастной малышки Сони: бедняга явно полагает, что сертификат маникюрши дает ей нечто вроде статуса начинающей кинозвезды, и т. д. и т. п.

Кое–что из ее болтовни все же привлекает мое внимание.

— О! Это же несчастная мадам Массне, мама того бедного малыша, Микаэля, вы, конечно же, помните — того самого Микаэля, тело которого в прошлую субботу нашли в лесу — кудрявый такой светловолосый мальчик, он был всегда очень вежлив со всеми… До чего же у нее печальный вид! И круги под глазами. Храбрая женщина — все равно отправилась за покупками. Я на ее месте теперь стала бы ходить в какой–нибудь другой супермаркет. Ну вот, приехали; тут я вас и оставляю. Полицейский дежурит совсем рядом, сейчас схожу попрошу его, чтобы приглядывал за вами на всякий случай. Ну, пока.

Я слышу, как она удаляется, что–то бормоча себе под нос — видимо, отыскивая мелочь для оплаты тележки.

А я мгновенно настораживаюсь, вся обратившись в слух. И чувствую, как при малейшем звуке шагов где–то поблизости мускулы у меня на шее резко дергаются. Придет ли она?

Совершенно внезапно она оказывается совсем рядом со мной.

— Добрый день, мадам! Ты хорошо себя чувствуешь?

Я поднимаю палец.

— Хочешь, расскажу тебе продолжение моей истории?

Я дважды поднимаю палец.

— Полиция нашла Микаэля. В лесу. Он был совсем уже мертвый. Я знала, что они ищут его, но не могла им сказать, где он: ведь они обязательно спросили бы у меня, откуда мне это известно, понимаешь?

Еще как понимаю!

— А я знала об этом потому, что мы с ним вместе пошли играть в рыбаков. Это когда удят не по–настоящему, а просто привязывают веревочку к палке и делают вид, будто ловят рыбу. Его мама не хотела, чтобы он ходил играть к реке, но мы ей всегда врали, будто собираемся покататься на велосипедах. А потом мне надоело играть в рыбаков, потому что он говорил, будто у него все время клюет, а у меня — нет, и я сказала, что пойду домой. И пошла, только по пути мне попался очень красивый гриб, а когда я подняла голову, то увидела, что он уже встретил ее.

Меня охватывает острое желание схватить ее и как следует встряхнуть. Кого, черт побери, он там встретил?

— Тогда я поняла, что он тоже сейчас умрет, как и все остальные, потому что в таких случаях всегда происходит одно и то же. Сначала я хотела уйти, но потом все–таки осталась, спрятавшись за дерево. Мне захотелось посмотреть.

Этакий невинный тоненький голосок. Совершенно спокойно исполняющий какую–то нескончаемую песнь ужасов.

— Сначала Микаэль вежливо поздоровался, а потом я увидела, как внезапно изменилось выражение у него на лице, он отступил на шаг назад, потом — еще на один, а потом упал. И это, как ты понимаешь, был конец: он, разумеется, попытался подняться, но было уже слишком поздно. Руки Смерти схватили его за шею, они трясли его со страшной силой, лицо у него сильно покраснело, потом стало и вовсе фиолетовым, а потом изо рта у него вывалился язык, и он вновь упал на землю — с широко раскрытыми глазами. Я замерла, ни разу даже не шелохнувшись; знаешь, мне было очень жарко, я сильно вспотела, но понимала, что шевелиться нельзя; Смерть наконец разжала руки и…

— А ты опять здесь, маленькая болтушка? Никак не можешь оставить эту даму в покое?

Судя по всему, ее отец стоит совсем рядом. Запах туалетной воды. Аромат свежести с каким–то пикантным оттенком. А еще я больше не ощущаю солнца у себя на лице — значит, он стоит прямо передо мной; теперь голос его звучит совсем уже близко и — с неожиданной мягкостью, почти что с нежностью:

— Послушайте, я вовсе не против того, чтобы она с вами разговаривала, просто я не уверен в том, что она не надоедает вам своей болтовней… О, добрый день, мадам… Виржини втихаря сбежала от меня, дабы опять явиться сюда…

— Ничего страшного. Мадемуазель Элиза всегда очень любила детей. Не думаю, что теперь она относится к ним как–то иначе. Она обычно очень радовалась, когда дети приходили к ней в кинотеатр смотреть мультфильмы. В «Трианон» — вы, может быть, слышали о таком…

— Да, я знаю этот кинотеатр. Мы ведь раньше жили в Сен–Кантене и только совсем недавно переехали в Буасси — это в Меризье.

В Сен–Кантене! Малыш Рено, о котором упоминали в новостях, был убит именно там!

— Но это же совсем рядом с нами! Выходит, мы — соседи! Надо же, какое совпадение! Знаете, а ведь мадемуазель Элиза в свое время была владелицей «Трианона».

Ну зачем ей нужно что–то рассказывать обо мне, да еще под таким вот углом? Теперь он будет считать меня этакой зацикленной на чужих детях старой девой, которая в своем кинотеатре пичкала их эскимо на палочке и нежно трепала по головкам.

Пакеты уже у меня на коленях. Коляска трогается с места. Однако разговор между Иветтой и отцом Виржини продолжается. Гениально!

— Ваша дочка такая миленькая!

— Да, с виду — сущий ангел, а на самом деле — настоящий бесенок; не так ли, Виржини?

— У вас есть еще дети?

— Я… Да, у меня… У меня был сын; ох, простите — вот и моя машина. Так что нам с вами придется сейчас расстаться. Послушайте, мне страшно жаль, что я не могу предложить вам подбросить вас до дома — из–за коляски, она явно не влезет…

— И тем не менее было очень любезно с вашей стороны хотя бы подумать об этом. В любом случае немножко пройтись пешком совсем невредно, — тактично замечает Иветта.

— До свидания, Элиза, до субботы! — раздается мелодичный голосок Виржини. — До свидания, мадам.

— До свидания, Виржини. Я полагаю, Элиза будет очень рада опять пообщаться с тобой… Если, конечно, вы, месье, ничего не имеете против…

— Ну что вы, я вовсе не против! Ну–ка, Виржини, поживей. Мама, наверное, нас заждалась. До свидания.

Слышно, как захлопываются дверцы машины.

Мы с Иветтой вновь трогаемся в путь.

— Не знаю, что он там собирался сказать о сыне, но все это как–то странно: такое впечатление, будто он вовсе не хотел о нем говорить; наверняка эта семья пережила какое–то страшное несчастье. Ну а малышке–то вы явно понравились. Всегда приятно видеть таких вот добрых детей. Я, например, помню один случай…

Иветта ударяется в пространные рассуждения о тех злых и неискренних детях, с которыми ей пришлось столкнуться в жизни. Я перестаю ее слушать. Я размышляю. Виржини утверждает, что в числе других погиб и ее брат. Несколько странное поведение ее отца невольно наталкивает на мысль о том, что это — правда. Что свидетельствует уже в пользу девочки. Остается лишь узнать, как звали ее брата — Рено? Но ведь в том случае, если Виржини действительно является свидетельницей смерти Микаэля, ей грозит реальная опасность. Убийца наверняка решит устранить и ее. Хотя, конечно, он мог и не заметить девочки. Но как об этом узнать? Ненавижу свою беспомощность. Мне словно не хватает воздуха, я буквально задыхаюсь — такое ощущение, будто на меня напялили смирительную рубашку и теперь я должна все время умолять доктора снять ее с меня, заранее зная, что сам доктор — сумасшедший. Никто никогда меня не освободит. Мне хотелось бы завыть. И поднять руки. Просто поднять эти проклятые руки.

— О ля–ля! Как вы, однако, вспотели! Подождите минутку: сейчас я сниму с вас шарф.

Вот, вот — сними его, сделай на нем хороший скользящий узел и повесь меня на ближайшей же ветке — пусть я хотя бы умру стоя, осточертело мне сидеть да лежать! Ох. Нельзя позволять себе такого рода мыслей. Надо как–то цепляться за реальность, ведь она все же существует. Вот Виржини, например — она вполне реальна. И у нее куча неприятностей. Причем очень серьезных. Нужно непременно узнать, кто ее отец, узнать фамилию этого человека. Я должна как–то вмешаться во все это. Нужно любым способом себя расшевелить!

Моя Екатерина Великая приходит ежедневно, щедро тратя на меня свою поистине неуемную энергию. Они — высокая блондинка… Стройная, спортивного телосложения; занимается аэробикой, волосы обычно стягивает на затылке в «конский хвост» и носит синтетические брюки в обтяжку. До того, как со мной случилось это несчастье, я не раз видела ее — в кинотеатре, с каким–нибудь очередным приятелем. Приятели менялись довольно часто, но все они были одинаковы — этакие здоровенные детины с очень коротко подстриженными волосами и толстыми ляжками, трущимися друг о дружку при ходьбе. Лично я с ней не была знакома, ибо не нуждалась в ее услугах, да и вообще она мне казалась не слишком–то симпатичной. Неприятно думать о том, что теперь мое тело полностью отдают в ее распоряжение, более того — возможность реабилитации моих несчастных конечностей целиком зависит ог этой длинной глуповатой девицы, мнения которой по любым вопросам столь же однозначны, как красный сигнал светофора, а все разговоры, похоже, сводятся к пересказу последних телевизионных новостей.

Однако в данном случае она оказывается весьма полезной. Почти незаменимой. Ибо совершенно неспособна молчать более пяти минут. Таким образом я оказываюсь в обществе двух величайших болтушек. Разговор для них — все равно что наркотик. Просто благодать! Хотя, наверное, благодарить Всевышнего за то, что он создал таких вот неисправимых сплетниц, способны лишь люди, попавшие в положение вроде моего. Ибо — в противоположность общепринятому мнению — у меня нет ни малейшей тяги к благородной тишине, позволяющей отстраниться от окружающего мира, дабы предаться размышлениям о материях космического масштаба. Нет — я хочу жить. Ибо я еще жива!

Так вот, наша Екатерина Великая — неиссякаемый источник информации. На пару с Иветтой они вполне способны заменить самую бойкую «газету–сплетницу» местного значения. От них я непременно узнаю, кто такая Виржини.

— Смотрели новости? — спрашивает Екатерина Великая, попутно выкручивая мне предплечье.

— Нет, а зачем? Сегодня такая хорошая погода, что мы обедали в саду.

— Надо полагать, накормить ее — задачка не из легких, — тихо и задумчиво произносит Екатерина Великая, разминая мне трехглавую мышцу.

Да, представь себе, девочка моя: ее еще и кормят, эту дебилку. Так что прими мои соболезнования, если это сколько–нибудь ранит твою безмерную чувствительность.

Далее она, разумеется, продолжает говорить, но теперь уже отнюдь не шепотом:

— Там снова рассказывали о погибшем малыше. Все то же самое, что и на прошлой неделе: лес, нашедший тело рыбак и прочее; но теперь уже они уверены в том, что это — дело рук какого–то маньяка. По всей вероятности, всех четверых он и убил! Ведь в общей сложности погибли четыре мальчика, каждому из которых было именно восемь лет! И все это — в радиусе пятидесяти километров! Подумать только: он спокойненько разгуливает на свободе, где–то совсем рядом!

— А они так ничего и не обнаружили? Ну, скажем, отпечатки следов или шин, клочки одежды? — живо включается в разговор Иветта, уже готовая чуть ли не начать расследование.

— Ничего. У них нет ровным счетом ничего! Кроме того факта, что все четверо несчастных были удушены.

— А… гм… как насчет следов насилия?

— Нет; даже этого нет. Просто задушены.

— Странное дело, — бормочет Иветта; все это время она беспрестанно снует по комнате (должно быть, «занимается пылью»). — Ведь детишек такого возраста убивают, как правило, по сексуальным мотивам.

— Правда? Но как бы там ни было, об этом они не говорили. Хуже всего то, что, по крайней мере, с тремя из матерей я неплохо знакома. Одна из них работает на почте в Ла Веррьер. Вторая — продавщицей в табачной лавочке Леклерка. Третья — мадам Массне; как я уже говорила, она — моя пациентка.

— А что за семья у четвертого?

— Об этих людях я вовсе ничего не знаю. По телевизору сказали, что отец убитого мальчика работает в банке. Сниматься они отказались.

Ну конечно же, это они! Вот если бы только наша Екатерина Великая и с ними была знакома… Впрочем, разве от этого что–нибудь изменилось бы? Вряд ли она когда–нибудь сообразит, что я не просто какое–то бревно. Ведь для этого нужно было бы как следует в меня вглядеться. Но даже если бы такое вдруг случилось, мне и самой трудно представить, каким образом я попыталась бы передать ей столь непростую иноформацию…

Пришел доктор Рэйбо. Он осматривает меня — куда более внимательно, чем обычно. Явление вполне объяснимое: на улице хлещет дождь, так что сегодня на доске по озеру не покатаешься. Он ощупал меня всю, с головы до ног, а я, воспользовавшись случаем, принялась демонстрировать свое достижение с указательным пальцем на левой руке, поднимая и опуская его много раз подряд. Доктор позвал Иветту и спросил, часто ли я такое делаю. Она ответила, что понятия не имеет. Он велел ей внимательно проследить за этим явлением. Я сощурила глаза и попыталась было повернуть голову, однако желаемого результата мне достичь не удалось. Доктор решил, что у меня нечто вроде судорожного припадка, после чего они дружно удерживали меня в кресле — до тех пор, пока мне не стало «лучше». В заключение Рэйбо заявил, что я, похоже, начинаю вновь обретать какие–то частицы двигательных способностей. В ближайшее время он поговорит об этом с профессором Комбре. «Однако в данном случае не стоит питать особых надежд», — под занавес заметил он. Вполне возможно, что это всего лишь рефлекторные явления сугубо механического характера — так называемая «хроническая судорога».

Вот уже почти восемь месяцев я живу словно в каком–то бесконечно темном туннеле. Вот если бы… Нет, ни в коем случае нельзя тешить себя пустыми надеждами.

— Мадемуазель Элиза! Ку–ку! Это я!

Успокойся, Иветта, никакого чуда не произошло. Я по–прежнему сижу в своей коляске, словно куль с мукой.

— Ни за что не догадаетесь, кого я только что встретила! Как раз возле почты. Виржини с родителями! Как жаль все же, что вам пришлось лишиться кинотеатра, — мы могли бы вручить им пригласительные билеты. На этой неделе там идет «Книга джунглей».

Такое ощущение, будто стадо слонов неспешно протопало по моему сердцу.

— А поскольку мы были совсем рядом отсюда, я показала им наш дом… Жену зовут Элен. Очень хорошенькая женщина: стройная брюнетка с огромными голубыми глазами. И очень белой кожей. А мужа зовут Поль. Поль и Элен Фанстан.

Точно они! Виржини сказала правду: ее брат действительно был убит.

— Такой элегантный мужчина, и лицо у него очень красивое — в духе Пола Ньюмена; причем на редкость симпатичный, — продолжает Иветта. — И очень мужественного вида. Ну совсем как… ладно… чего уж там говорить…

Прекрасно понимаю: ты хотела сказать: «совсем как Бенуа». Разве такое возможно? Бенуа был просто уникален. К тому же он походил скорее на Роберта Редфорда, так что…

— Мы поболтали немножко о том о сем, а потом я предложила им зайти к нам как–нибудь вечерком пропустить по рюмочке. Соседи все–таки! И знаете? Они согласились! Они зайдут к нам в среду вместе с малышкой.

Браво, Иветта! Могу себе представить, до какой степени она, должно быть, разжалобила их моей несчастной участью, коль скоро ей удалось заманить их к нам в гости!

— И насчет его сына я оказалась права!

Тут Иветта несколько понижает голос и говорит так, как если бы мы с ней оказались вдруг в церкви:

— Его сын умер два года назад. Он — один из тех несчастных мальчиков, которых нашли задушенными, представляете себе?! Мать Виржини сказала, что они предпочитают не затрагивать эту тему, так что — сами понимаете — я и не стала больше ничего расспрашивать… Потерять ребенка — всегда тяжело, но если он вдобавок был еще и убит…

Да уж, действительно — вряд ли кому–либо приятно распространяться на подобную тему. Рено Фанстан. В девяносто третьем я почти постоянно была в разъездах, меня частенько избирали членом жюри какого–нибудь очередного кинофестиваля, а кроме того — уж не помню, почему — это был период, когда мы с Бенуа как–то плохо ладили между собой. Разумеется, поэтому мне тогда и дела не было до всяких там убийств. Элен и Поль Фанстан. Поль. Имя, которое очень подходит к его голосу. Мужчина, явно уверенный в себе. Интересно, а какие у него глаза — светлые или темные? Брюнет он или блондин? Мне почему–то кажется, что брюнет. А Виржини — блондинка с длинными волосами; похожа на маленькую хорошенькую куклу. Неужели они — красавец Поль со своей дочуркой — и вправду способны прийти к нам в гости? Что–то я в этом не слишком уверена.

Среды я дожидалась в каком–то поистине лихорадочном нетерпении. Ощущение было такое, будто время вовсе остановилось. Подобного состояния я не испытывала, пожалуй, со времен наших первых встреч с Бенуа.

И вот — наступила среда. Я чувствую себя так, словно сижу на электрическом стуле. Смех, да и только.

Иветта с самого утра с головой ушла в какие–то хлопоты по хозяйству. Насколько я ее знаю, она, должно быть, готовит легкую закуску, вполне достойную Букингемского дворца. Меня она уже умыла, одела и — о ужас! — причесала; я, надо полагать, теперь основательно смахиваю на школьницу перед церемонией вручения диплома. По всей форме приведенная в полный порядок, в летнем хлопчатобумажном платье (остается лишь надеяться, что не в платье Иветты) сижу в своей коляске в гостиной возле распахнутого окна. Интересно бы знать, как я сейчас выгляжу. Ну, волосы, наверное, все же по–прежнему темные, и, пожалуй, я все такая же маленькая и худенькая; но вот щеки у меня, должно быть, ввалились — от этого нос всегда кажется длиннее, — а цвет лица, скорее всего, основательно напоминает таблетку аспирина. Ох, а те идиотские волоски, что вечно вырастали у меня под подбородком? «Но они же абсолютно незаметны», — говаривал в свое время Бенуа. Как же — теперь они, надо полагать, отросли до самых колен. Да, гостям будет на что посмотреть: этакий скелет с бородой до пупа, обряженный в платье из клетчатой (или полосатой?) парусины. Где–то неподалеку залаяла собака. Ну и что — эти дурацкие собаки то и дело где–то лают. Звонок в дверь.

Иветта бросается открывать. Я сглатываю слюну. Страшно хотелось бы сейчас иметь возможность увидеть себя в зеркале, чтобы точно знать, на что я все–таки похожа. Шаги — чьи–то медленные, а чьи–то — очень быстрые. Кто–то кидается ко мне бегом. И раздается тонкий нежный голосок:

— Здравствуй, Элиза.

Я приподнимаю указательный палец. Виржини кладет свою ладошку на мою руку. Ладошка у нее очень теплая. В этот момент в комнату входит кто–то еще.

— Здравствуйте.

Низкий, глубокий голос. Это он. Поль.

— Здравствуйте.

Другой голос — нежный и спокойный. Должно быть, Элен.

— Прошу вас, садитесь пожалуйста, — произносит Иветта, вкатывая слегка позвякивающий посудой сервировочный столик.

Слышится тихий вздох кожаного диванчика. Должно быть, они сели. Представляю себе, как они сейчас — как бы случайным — взглядом окидывают комнату. Широкие и глубокие кожаные кресла, большой сундук черешневого дерева от Меме, буфет, новейшей модели музыкальная система, телевизор, деревянный журнальный столик, забитые книгами полки, бюро с круглой крышкой, где я храню все свои бумаги… Слышу легкие шаги — это Виржини с интересом обходит всю комнату.

— Только ничего не трогай, Виржини!

— Нет, мама, я только смотрю. Тут есть полное собрание «Бекассины».

Мне оно досталось от отца. Я сохранила его в надежде на то, что когда–нибудь буду читать его нашему с Бенуа ребенку. Однако судьба распорядилась иначе.

— Мне можно почитать одну из них?

— Ну конечно, цыпленок. Вот, держи; да садись–ка сюда.

Иветта усаживает ее в огромное кресло совсем рядом со мной.

— Надо же, дом у вас, похоже, просто колоссальный! — замечает Элен.

— О да, он довольно большой. Идемте, я покажу вам его.

Болтая о каких–то пустяках, они удаляются. Виржини тут же вскакивает с кресла, подходит ко мне. И шепчет мне на ухо:

— Учительница в школе отругала меня за то, что я не знала урока. Но я не могу теперь ничего толком выучить: мне страшно. Понимаю, что это глупо — убивают вроде только мальчиков, но ведь всякое может случиться. А вдруг Смерть передумает и возьмется за девочек тоже? Ты видела фильм, который называется «Смысл жизни»? Папа брал напрокат видеокассету. Там есть такой момент, когда Смерть приходит к людям, которые съели отравленный пирог, чтобы объяснить, что им действительно предстоит умереть.

Она имеет в виду фильм Монти Пайтона. Еще бы я его не видела! Да это был один из наших любимых фильмов, и в моем кинотеатре он шел, по меньшей мере, раз десять. Девочка наклоняется еще ближе ко мне, я чувствую ее легкое теплое дыхание.

— Вообще–то я боюсь Смерти. У нее такое ужасное лицо. Мне бы очень хотелось жить в Диснейленде, в замке Спящей Красавицы.

Даже если бы я и знала, что ей на это сказать — все равно бы не смогла. Иветта с гостями возвращаются: четко слышны их шаги на ламинированном паркете. Беседуют они о погоде, об очередном повышении цен, о домах. Ничего интересного. Виржини умолкла. Судя по всему, вновь взялась за «Бекассину» — то и дело до моего слуха доносится шелест переворачиваемых страниц. Оттого, что она, наговорив мне таких ужасных вещей, столь мирно принялась за чтение, от спокойной болтовни Иветты с гостями в душе у меня возникает чувство нереальности происходящего. Мне и в самом деле трудно поверить, что то, что она рассказывает мне — правда. Внезапно, застав меня врасплох, в мои размышления вторгается теплый голос Поля:

— Мы еще не очень утомили вас своим присутствием?

Похоже, он обращается ко мне?

— Нет, что вы; я уверена, что она, наоборот, очень довольна. Мадемуазель Элиза всегда любила принимать гостей, — вместо меня отвечает Иветта.

Поль вздыхает — так, словно его охватила внезапная грусть. Может быть, мне суждено превратиться в этакий романтический персонаж? И ночью, в тот час, когда луна заливает небо призрачно–белым сиянием, он, лежа в своей постели, вдруг начнет размышлять обо мне? Уж я–то, во всяком случае, почти уверена, что буду думать о нем — о том образе, который сама себе выдумала: стройный худой брюнет с коротко подстриженными волосами, длинными ногами, решительным лицом и светлыми глазами… Наверное, потому, что его голос вызывает доверие, придает мне уверенности в себе… Ведь я чувствую себя такой одинокой. И Элен тоже, судя по всему, женщина довольно симпатичная. Люди, с которыми я наверняка с удовольствием бы общалась — прежде…

Элен, Поль и Иветта весьма оживленно беседуют о политике, о новых городских властях.

Виржини встает, чтобы положить на место книгу. И тут же оказывается совсем рядом со мной — так близко, что я ощущаю тепло ее маленького, благоухающего пенкой для ванны тела.

— Мне кажется, Смерть не очень–то любит свою работу. Но, понимаешь, она вынуждена ее делать, — шепчет мне на ухо девочка. — На нее как бы находит временами нечто, совершенно внезапно — бац, и ей обязательно нужно убить ребенка. Есть один полицейский, его называют комиссаром; так вот он уже много раз меня расспрашивал. По–моему, он очень похож на клоуна: у него пышные желтые усы, а волосы на голове — как солома: я называю его Бонзо. Ему явно очень хочется, чтобы я рассказала о том, что знаю, но я молчу. Никому не могу рассказывать об этом, кроме тебя; ты ведь — совсем другое дело.

Да уж и вправду — нема, как могила. Так значит, полиция все–таки заинтересовалась Виржини. Как, впрочем, наверное, и всей малышней в округе — любой из них мог случайно что–то увидеть.

— Рено ничего не знал о Лесной Смерти, поэтому был очень неосторожен — и тогда Смерть настигла его. Я–то ему говорила, чтобы он не ходил играть в ту хижину. Потому что прекрасно видела, что Смерть так и вьется вокруг него, то и дело расточая улыбки… Но он и слушать меня не стал. Ты–то хоть меня слушаешь?

Приподнимаю указательный палец. Я немного ошеломлена тем, что мне только что рассказали.

— Виржини, что ты там делаешь?

Голос Элен — несколько встревоженный.

— Разговариваю с Элизой.

До моих ушей доносится смущенное покашливание.

— Хочешь чаю? Или шоколада, радость моя? — спрашивает Иветта.

— Нет, спасибо, мадам.

— Виржини, подойди–ка сюда на пару секунд, пожалуйста.

Это Поль.

Виржини замученно вздыхает:

— Ну ни на минуту в покое оставить не могут!

Я улыбаюсь. По крайней мере, у меня такое ощущение, будто я улыбаюсь. Ибо ни малейшего представления не имею о том, отражается ли хоть что–то на моем лице.

— Вам нездоровится, мадемуазель Элиза? — обеспокоенно спрашивает Иветта.

Ну вот вам и результат моей «улыбки».

— К сожалению, нам пора. Друзья ждут нас к ужину. Виржини, ты готова идти с нами?

— Непременно заходите почаще. Знаете… — тут Иветта несколько понижает голос, — у меня такое впечатление, что, с тех пор как она познакомилась с вами и вашей малышкой, она стала чувствовать себя гораздо лучше; ей ведь так одиноко… Мы обе будем очень рады, если вы опять как–нибудь к нам заглянете.

— Ну что ж, постараемся. Конечно… если муж… он всегда очень занят на работе, не так ли, Поль? Во всяком случае, большое вам спасибо. Мы очень мило провели время. Ты не забудешь попрощаться, Виржини?

— До свидания, мадам.

Она бегом бросается ко мне.

— До свидания, Элиза. Мне очень понравился твой дом. И сама ты — очень–очень милая.

Она звонко чмокает меня в щеку. Я сглатываю слюну.

— А как ты считаешь, я тоже хорошая?

Я приподнимаю палец.

До моего слуха доносятся какие–то перешептывания. Затем — тяжеловесные шаги Иветты.

— Мадемуазель Элиза?

Я поднимаю палец.

Тут она склоняется ко мне и очень громко, отчетливо произнося каждое слово, говорит:

— Вы слышите меня? Если слышите, поднимите палец дважды.

Я поднимаю палец дважды.

— Силы Небесные! Значит, это правда! Она слышит нас! А доктор еще сомневался! Но я–то сама, я–то знала, точно знала, что она все понимает!

— Невероятно, — шепчет Элен.

Ох, как бы мне хотелось сейчас вскочить с этого кресла, дабы принять участие во всеобщей радости.

— Что случилось? — спрашивает Виржини.

— Мадемуазель Элиза, оказывается, все слышит. Слышит и прекрасно понимает!

— Ну разумеется; иначе как бы я, по–вашему, разговаривала с ней?

— Послушайте, Иветта, нам и в самом деле пора бежать, к тому же… я хочу сказать, что все мы очень рады за вас обеих…

Опять голос Элен. Поль, похоже, вдруг стал что–то очень застенчив.

Шум голосов — уже из прихожей. Звук закрывающейся двери. Иветта бросается к телефону. Повесив трубку, она торжествующим тоном объявляет:

— Нынче вечером зайдет доктор.

Я отнюдь не терзаюсь угрызениями совести оттого, что вечер у этого типа будет явно испорчен.

Явился Рэйбо. И живо умерил охватившую было Иветту бескрайнюю радость. Тот факт, что я произвожу впечатление человека, способного слышать и понимать, вовсе не означает: 1) что я, как и прежде, соображаю на все сто процентов, 2) что мои двигательные способности и в самом деле постепенно восстанавливаются. По его словам, история медицины знает немало случаев, когда люди на протяжении лет этак тридцати так и двигали слегка либо пальцем руки, либо пальцем ноги. Да, Рэйбо всегда найдет, чем «утешить». Короче, он может посоветовать лишь пройти еще одно обследование по поводу моих нервных клеток.

Алле–гоп! До свидания, приглашен на ужин, друзья, понимаете ли, так что опаздывать просто неприлично; сей тип — все равно что сквозняк. Я даже не знаю, какое у него лицо. Представляю его себе этаким волосатым культуристом в водонепроницаемом комбинезоне с висящим на шее стетоскопом.

Иветта открыла маленькую бутылочку шампанского, влила мне в рот ровно каплю, а теперь на радостях хлещет остальное, названивая на Юг, моему дядюшке, дабы сообщить приятную новость.

Ночью я плохо спала. Наконец–то… Худо–бедно, но все же я могу «разговаривать». Однако думать я сейчас способна лишь о другом — о том, что рассказала Виржини. А еще о Поле и Элен. Должно быть, я вызываю у них лишь отвращение. А еще никак не могу понять, почему Виржини так упорно избегает называть преступника по имени. Ведь теперь я уверена, что девочка нисколько не лжет: она действительно знает, кто он. Но почему–то защищает его. Потрясающее явление!

3

Моя жизнь сильно переменилась. Нельзя, конечно, сказать, что произошло настоящее чудо, но тем не менее — просто фантастика. Во–первых, профессор Комбре высказал мысль о том, что причиной моего плачевного состояния вполне может оказаться отнюдь не повреждение каких–либо двигательных центров, а последствия перенесенного мною шока — поскольку клетки спинного мозга нисколько не повреждены. Он вовсе не склонен внушать мне пустые надежды, однако, по его мнению, я имею вполне реальный шанс на частичное восстановление двигательных функций моего организма — со временем, разумеется. Теперь мне назначен усиленный курс реабилитации. Подчас у меня бывает такое ощущение, будто я вся вибрирую — словно самолет, готовый вот–вот оторваться от земли.

Кроме того, к нам последнее время довольно часто заходит Элен — вместе с Виржини. Похоже, эта женщина чувствует себя очень одинокой. Она не раз уже жаловалась на то, что Поль слишком много работает. Он занимает весьма ответственную должность в банке и проводит там страшно много времени. А она явно скучает. Обычно она устраивается в кресле возле меня в гостиной, и ее нежный голос звучит, не умолкая. Элен рассказывает мне о погоде, о созревающих фруктах, распускающихся цветах, о том, какого цвета небо, о том, как движутся облака. У меня такое чувство, будто я обрела подругу. А Виржини обычно торчит в кухне, возле Иветты. Мне она больше ничего не рассказывает и, похоже, избегает меня. По–моему, в данном случае мы имеем не что иное как великолепный образчик самой обычной ревности.

Не знаю, как бы мне исхитриться предупредить Элен о том, что Виржини, вполне возможно, грозит опасность. Хотя в лучах нежного послеполуденного солнца все эти истории об убийствах кажутся невероятно далекими. Может быть, Виржини и в самом деле страдает избытком воображения.

Как бы там ни было, но когда Элен сидит рядом со мной, время уже не тянется так мучительно долго. А сегодня я одна. Воображаю, будто разлеглась в кресле возле бассейна, чтобы позагорать. Но мне трудно сконцентрироваться на этих мыслях, ибо вчера вечером в Париже произошло какое–то жуткое преступление.

Мне тогда очень хотелось, чтобы Иветта выключила звук, — я слышала взволнованные голоса свидетелей, сирену «скорой помощи»; думала о лужах крови, о терроризме, о том, что люди неспособны понять друг друга. Я думала о себе. Об охватившем меня паническом состоянии. Думала о Бенуа, о его так внезапно оборвавшейся жизни. Любая информация такого рода вновь и вновь погружает меня в прошлое, а ведь мне так хочется оттуда вырваться. Кажется, я начинаю понимать тех, кто и слышать ничего не желает о плохих новостях.

Звонок в дверь.

Вот так сюрприз! Явился тот самый комиссар, о котором мне рассказывала Виржини. Иветта вводит его в гостиную. Трудно понять, что он делает дальше, ибо воцаряется полная тишина. Наверное, он просто меня рассматривает.

— Мадемуазель Андриоли? Я — комиссар Иссэр из бригады по уголовным делам.

Ага — значит, этого «Бонзо» на самом деле зовут Иссэр. Голос у него звучит довольно холодно, чуть претенциозно. И почти без всякого выражения.

— Я же вас предупреждала: она не в состоянии что–либо ответить вам, — напоминает ему Иветта.

Однако комиссар, невзирая на ее предупреждение, продолжает:

— Я не знал, что вы больны, поэтому прошу простить мне мой неожиданный визит.

Определенно, он совсем недурно воспитан — для этакого–то типа с клоунским лицом.

Иветта, мой ангел–хранитель — она, должно быть, топчется рядом с ним — не выдержав, наконец поясняет:

— Комиссар пришел в связи с расследованием по делу об убийстве малыша Массне. Я уже сказала, что мы не были с ним знакомы.

Мне слышно, как комиссар негромко произносит, обращаясь к ней:

— Уверяю вас, мадам: если мадемуазель Андриоли нас слышит — а лично я в этом абсолютно уверен, — мой голос она услышит точно так же хорошо, как и ваш. Поэтому, если вы не возражаете, я бы предпочел на минуту остаться с ней наедине.

— Как вам будет угодно, — отвечает Иветта и тут же выходит, хлопнув дверью.

Негромкое покашливание. Я жду. Вполне возможно, что этот тип — единственный, кто способен как–то помочь Виржини.

— Вам, безусловно, известно, что в настоящее время мы заняты расследованием убийства Микаэля Массне, равно как и другими, несколько ранее совершенными убийствами восьмилетних мальчиков; напасть на след убийцы на данный момент нам так и не удалось. Вы располагаете каким–нибудь способом отвечать на мои вопросы?

С этим типом определенно можно иметь дело! Я приподнимаю палец.

— Прекрасно. Теперь я буду называть имена, и если они вам о чем–то говорят — приподнимите палец.

Он перечисляет имена убитых мальчиков. Когда он доходит до Рено Фанстана, я приподнимаю палец.

— Вы были знакомы с малышом Фанстаном?

Мой палец остается недвижим. Комиссар опять покашливает.

— Так, понятно. Небольшая проблема в способе общения. Вы просто имели в виду, что слышали о нем?

Я приподнимаю палец.

— Из телевизионного репортажа?

Мой палец остается недвижим.

— От кого–то из его родственников?

Я приподнимаю палец.

— Может быть, от матери?

Никакого движения с моей стороны.

— От отца?

Палец мой остается недвижим. Беседа грозит принять несколько утомительный характер.

— От малышки Виржини?

Я приподнимаю палец.

— Вы знакомы с Виржини Фанстан?

Наконец–то! Лицемер несчастный! Тебе ведь прекрасно известно, что мы с ней знакомы, и ею ты интересуешься куда больше, чем мной. Правда — нужно отдать должное, — к счастью.

— Послушайте, мадемуазель Андриоли, я вовсе не намерен злоупотреблять вашим временем, ходя вокруг да около. Напротив, я хочу задать вам вполне прямой вопрос: создалось ли у вас впечатление, будто Виржини что–то знает об этом деле?

Я уже было собралась поднять палец, как вдруг меня остановила одна мысль. А вправе ли я выдавать секреты Виржини? Но если ее жизнь действительно в опасности? И я решаюсь–таки приподнять палец.

— Она говорила вам о том, что знает, кто совершил все эти преступления?

Я приподнимаю палец.

— И назвала вам имя убийцы?

Мой палец остается недвижим.

— А вам не показалось, что у девочки имеют место некоторые нарушения психики?

Внезапно — с некоторым ошеломлением — я начинаю понимать, куда он клонит. Решил, что Виржини — сумасшедшая! Мой палец остается недвижим.

— Поймите меня правильно. Да, девочка просто очаровательна, однако она получила в свое время тяжелейшую душевную травму, обнаружив труп своего сводного брата.

Сводного? А вот этого я не знала.

— Когда Элен Сиккарди вышла замуж за Поля Фанстана, Рено было уже два года. Первая жена Поля Фанстана умерла в 1986 году от рака. Новая мадам Фанстан всегда очень трогательно заботилась о Рено, как, впрочем, и о Виржини; но девочка ведет себя очень необщительно, директор школы считает даже подобную замкнутость в ее возрасте несколько ненормальной. Общаясь со мной, она моментально как бы захлопывается, словно устрица, мне и слова из нее вытянуть ни разу не удалось. Именно поэтому я взял на себя смелость вот так явиться к вам. Мне кажется, что если девочка и в самом деле хранит в душе какую–то тайну, то поведать ее она способна скорее всего вам. Она сообщила вам хоть что–то, что способно помочь установить личность преступника?

Мой палец остается недвижим.

— А утверждает ли она, что была свидетелем одного или даже нескольких убийств?

Если я отвечу на этот вопрос — они тут же объявят ее сумасшедшей? И разлучат с родителями? Чтобы через сеть сиротских служб поместить в психушку? Если из–за меня Виржини окажется в подобном заведении… Черт, я совсем растерялась. И палец мой буквально прирос к месту.

— Подумайте хорошенько. Ведь вы, безусловно, единственный человек, способный помочь Виржини, ну и, разумеется — нам.

Вот это номер! Если они рассчитывают на меня, то им еще долго придется расхлебывать неприятности! Палец мой даже не дрогнул.

— Ну что ж. Очень благодарен вам за содействие. Теперь, если вы не возражаете, я уйду. Похоже, мне крайне необходимо еще раз навестить малышку Виржини. До встречи, мадемуазель Андриоли. Желаю вам скорейшего выздоровления…

Дверь за ним закрывается. Кретин! Можно подумать, что я больна каким–нибудь гриппом! «Скорейшего выздоровления!» Да тебе самому впору пожелать скорейшего выздоровления. Может быть, мне все–таки следовало ответить на его последний вопрос? И почему я решила хранить молчание? Я просто дура. И спохватилась слишком поздно.

Жара стоит удушающая. Самый настоящий июль. Я лежу в тени, в обвитой зеленью беседке, заботливо устроенная на специальной, поглощающей влагу, подушке. Иветта собрала мне волосы на затылке в «конский хвост» — терпеть этого не могу, но она не потрудилась поинтересоваться моим мнением на сей счет. У меня такое ощущение, будто я страшно похудела. Так что с убранными назад волосами, бледным, измученным болезнью лицом я, должно быть, куда больше смахиваю на вампира, нежели на топ–модель.

Однако, судя по всему, у Поля мой вид отнюдь не вызывает отвращения. Ведь он тоже заходил к нам несколько раз — приносил фрукты, испеченный Элен пирог; приводил Виржини, которую Иветта обещала сводить в кино… А вчера он положил мне руку на плечо и тихонько сказал: «Понимаю, что мои слова могут показаться жестокими, но иногда я завидую вашему одиночеству, ибо подчас меня охватывает желание точно таким же образом уйти от этого мира». Прекрасно, просто потрясающе — давайте–ка поменяемся местами, да поскорее! Увы, подобное невозможно. Я так и осталась сидеть, прикованная к своей инвалидной коляске, а он встал на ноги, дружески сжал мне плечо и ушел.

И вот теперь я вспоминаю об этом, изнывая от жары под зеленым сводом беседки. Иветта занята приготовлением фруктового супа. Мы приглашены на вечеринку с жареным на вертеле мясом, и она не хочет идти туда с пустыми руками.

Да, дела обстоят именно так: я теперь отнюдь не персона, исключенная из общества — Элен и Поль познакомили меня со своими друзьями; это молодые супружеские пары из тех, что имеют свой земельный участок с бассейном и обожают играть в теннис; они дружно приняли меня в свою компанию. Отныне я Новый Фетиш Зоны Нового Городского Строительства Буасси–ле–Коломб. Понятия не имею, почему эти люди так мило ко мне относятся. Может быть, терпеливо снося мое присутствие, они начинают чувствовать себя добрыми и милосердными? Тот факт, что выгляжу я не так уж омерзительно, безусловно, сыграл во всем этом немалую роль. Я не пускаю слюну, не дергаюсь в конвульсиях и не имею привычки дико вращать глазами. Скорее, нечто вроде Спящей Красавицы, навеки прикованной к своему «трону». Поэтому они повсюду таскают меня с собой и частенько даже ко мне обращаются. Так — маленькие фразы, сказанные как бы между прочим, за которыми кроется дружеская забота. Я уже научилась узнавать их по голосам и мысленно составила себе их «портреты».

В числе самых близких друзей Фанстанов — супружеская чета Мондини, Клод и Жан–Ми; он — инженер, она — член католической благотворительной организации. Когда я слышу ее голос, то представляю себе энергичную жизнерадостную молодую женщину, чуть скованно ведущую себя на публике; еще мне почему–то кажется, что она регулярно бегает трусцой. А энтузиазм, который неизменно звучит в голосе Жан–Ми, наводит на мысль о том, что он желает производить впечатление человека простого и симпатичного. Голос у него довольно красивый — на досуге он поет в хоровом обществе. У них трое очень воспитанных детишек — два мальчика и девочка. А еще одна пара — Бетти и Маню Кэнсон — совсем другого рода: они «живут в ногу со временем», то бишь обожают тяжелый рок, знают все рок–группы, употребляют исключительно наимоднейшие словечки, увлекаются лечением морским воздухом и купаниями, буерным спортом и макробиотикой — то есть диетами, способствующими продлению жизни. Маню занимает какую–то весьма ответственную должность в «Эр–Франс», Бетти содержит лавочку роскошных подержанных вещей неподалеку от Версаля. Маню, как мне кажется — маленький коренастый бородач. А у Бетти, наверное, этакое «кошачье» лицо, пышная кудрявая шевелюра; еще, по–моему, она имеет привычку носить довольно просторные платья. Особое место среди друзей Фанстанов занимают Стеф и Софи Мигуэн. Их семьи особенно близки. Стефан — предприниматель в области строительного бизнеса, Софи нигде не работает. По словам Элен, их вилла — самая роскошная в наших краях. Низкий голос Стефана — настоящий бас — звучит весьма впечатляюще, а от взрывов его хохота я едва ли не вздрагиваю. Он всегда все опрокидывает: бутылки вина, бокалы, тарелки — ну прямо какое–то огромное животное; то и дело слышишь: «Стеф, в настоящий момент ты стоишь на моей ноге, и она вот–вот превратится в лепешку», или: «Стеф, ты не мог бы поиграть с детьми в «коммандос“ где–нибудь в другом месте, а не под столом?» Софи куда более сдержанна, у нее несколько жеманный голос; я воображаю ее себе этакой кривлякой, всегда одетой в костюмы «под Шанель», с безупречно подкрашенным заостренным лицом. Хотя я и не имею возможности участвовать в их разговорах, я все же отнюдь не скучаю в этой компании. Развлекаюсь тем, что подбираю лица к голосам. Всякий раз, будучи приглашена на очередную вечеринку, я меняю им глаза, волосы — как если бы мне нужно было составить их фотороботы.

Виржини вот уже две недели как в детском лагере отдыха. Сегодня она должна вернуться. Элен рассказала мне о том, что комиссар Иссэр явился было в очередной раз порасспрашивать Виржини, но та уже ехала в автобусе по направлению к Оверни. Он сказал, что в таком случае повидается с ней по ее возвращении. Надо полагать, это было не так уж и важно. Теперь я сама не знаю, что и думать по этому поводу. Все эти истории с убийствами кажутся сейчас такими далекими. Несмотря ни на что все вокруг думают лишь о том, как бы получше развлечься, воспользовавшись наступившим летом.

Да и я тоже, наверное, развлекаюсь — на свой лад. Ибо после долгих месяцев постоянного и поистине кошмарного пессимизма у меня наконец возникло такое ощущение, будто я вновь оживаю. Я слушаю, как другие о чем–то говорят, смеются — и это немножко похоже на то, будто я сама делаю то же самое. Причем все они очень мило ведут себя с этой набитой опилками куклой Андриоли. Элен, например, даже сказала, что Софи Мигуэн не на шутку страдает ревностью с тех пор, как Стеф — ее муж — как бы между прочим заявил, что я — «самая восхитительная особа в этом дрянном городишке». Наверняка он тогда был в достаточной степени пьян, но все равно приятно.

«Вот увидите! Вы еще немало натворите бед, когда выздоровеете!» — шепнула мне как–то Элен. Скажет же тоже — «Выздоровеете»! Но ведь я отнюдь не больна, нет; я — вне игры, полный аут, ни на что не годна; никакими улучшениями пока что и близко не пахнет. Палец, палец — и ничего, кроме пальца. При мысли, что этот несчастный палец — все мое будущее, мне просто худо делается. Нет, долой плохие мысли, подумаю–ка лучше о предстоящей вечеринке.

По вискам у меня струится пот. Иветта — в кухне. Сама я никак не могу вытереть его, а это ужасно неприятно. Ну вышла бы оттуда хоть на минутку — взглянуть на меня.

Ага! Слышу шаги! Наконец–то. А то я уже буквально задыхаюсь здесь от жары.

Но что это? Такое впечатление, будто она тихонько подкрадывается ко мне — чуть ли не на цыпочках.

Внезапно резко звонит телефон.

— Алло? Да, конечно же, к семи…

Иветта разговаривает по телефону. Иветта… Но если Иветта у телефона, то кто же тогда подкрадывается ко мне по садовой дорожке?

Элен? Поль? Мне решили устроить какой–то сюрприз?

Кто–то щекочет мне шею сорванным с дерева листком.

Ненавижу такого рода шутки. Чувствую чье–то разгоряченное тело — совсем рядом. Запах пота — незнакомый мне запах. Иветта все еще болтает по телефону. Меня охватывает страшное раздражение. Ненавижу розыгрыши; тем более, они неуместны по отношению к человеку, оказавшемуся в положении, подобном моему. Мне совсем не смешно — мне почти уже страшно.

Что–то касается моей руки. Нечто тонкое, с заостренным концом. Похоже на остро заточенную палочку или… Неужели иголка?

Что еще за идиотские выходки?

Эта острая штуковина вроде бы рисует что–то на моей руке. Но это же… Да, точно: это буква «Ш». Буква «Ш». Следует пауза, затем — еще одна буква. «Л». Да, я вполне уверена: «Л». А теперь — «Ю». Ш. Л. Ю… «Шлю привет»? Ничего подобного, ибо теперь это — «X»! Ш. Л. Ю. X. — Господи, что все это значит? Иветта, где же ты, Иветта! Я слышу чье–то дыхание. Тяжелое дыхание. Отвратительно! Мне омерзительна эта идиотская игра! Ну вот: теперь, как и следовало ожидать — буква «А»; ну–ну, очень весело!

Ой! Он уколол меня! Этот негодяй меня уколол, и очень больно! Иголка, наверное, вошла мне в кожу на сантиметр — не меньше! Мне страшно. Неужели он так и будет меня колоть? О, нет! Теперь он проводит иголкой по моему предплечью, по щеке… нет, нет! А–а–а–а!

Он уколол меня в плечо, мне больно, не хочу, чтобы меня так кололи; прекрати же наконец, мерзость ты этакая; если бы я только знала, кто ты, я бы…

Он легонько проводит иголкой по моей груди — о Боже, нет! Только не в сосок, нет! Можете себе такое представить?! Он останавливается, переводит дух — как бы мне хотелось сейчас заорать не своим голосом! — иголка скользит по моему платью вниз, замирает на животе, опускается еще ниже… это же просто псих, какой–то ненормальный напал на меня! А–а–а!

Он вонзил иголку мне в бедро — ой, как больно! А теперь приставил ее к самому интимному месту — нет, пожалуйста, только не это.

— Нам непременно нужно туда пойти! Они ждут нас к семи!

Иветта! Иветта! Скорее сюда!

Запах пота и разгоряченного тела исчезает — остается лишь едва слышный звук быстро удаляющихся шагов. Иветта наконец выходит из дома, напевая «Мадрид, Мадрид!» Душа моя от гнева и ужаса буквально захлебывается в рыданиях; Иветта уже возле меня:

— Боже ты мой, вы же вся в поту! И совсем красная вдруг стали!

Она промокает мне лицо носовым платком — я так никогда и не узнаю, были на нем следы слез или нет.

— Ну и жарища сегодня! О–ля–ля! Да вас еще и комары искусали!

Она катит мое кресло в дом. Сердце у меня все еще бьется как сумасшедшее. Я ощущаю смутную боль от уколов. Однако сердце так колотится отнюдь не из–за нее. А от жутких воспоминаний: ведь я оказалась полностью во власти этого типа, причем хуже, чем связанная по рукам и ногам — он легко мог сделать со мной все что вздумается.

Никак не могу поверить, что кто–то способен оказаться настолько жесток, чтобы вот так «забавляться», терзая калеку.

Переодевая меня, Иветта все время ворчит. Она ведь тоже страдает от жары. Она обтирает мне тело влажной махровой рукавичкой, смазывает лосьоном «комариные укусы», потом идет тоже переодеться — и вот мы уже готовы отправиться на вечеринку.

На душе у меня очень тревожно. Такое ощущение, будто мне приснился кошмарный сон. Неужели действительно существует некто, причем, судя по всему, хорошо меня знающий, способный писать на моей коже слово «шлюха» и испытывать удовольствие от того, что пугает меня чуть ли не до смерти?

Иветта выкатывает коляску из дома и запирает дверь. Мы пускаемся в путь.

— Все в порядке?

Мой палец остается недвижим.

— Да, мне тоже очень жарко. Ну ничего, там нам будет лучше.

Но дело–то совсем не в жаре. Однако как мне объяснить ей это? Как заставить людей услышать меня?

Вечеринка в самом разгаре. Солнце уже скрылось за горизонтом; стало чуть прохладнее. Элен сказала мне, что они поставили в саду два больших стола — в качестве стойки с закусками; мангалом занимается Поль.

Я слышу взрывы смеха, звон тарелок, бокалов. Элен устроила меня в уголке, дабы обеспечить мне максимально возможный в таких условиях покой. Гостей, судя по всему, собралось, как минимум, человек двадцать, и всем им, похоже, очень весело. Бетти невероятно пронзительным голосом рассказывает об их недавней прогулке с Маню на катамаране при ветре восемь метров в секунду. Клод Мондини читает — уж не знаю кому — целый доклад об успехах новых течений в области Закона Божьего. И подумать только: ведь совсем недавно я так радовалась, что попаду на эту вечеринку! Теперь от былого восторга и следа не осталось — я беспрестанно думаю лишь о том, кто же из присутствующих здесь людей способен получать удовольствие, втыкая иголку в слепую калеку? По всему саду с визгом носятся дети. Внезапно я вспоминаю о том, что и Виржини тоже, должно быть, тут!

Однако вместо того, чтобы хоть немного успокоить меня, эта мысль леденит мне душу. Ибо появление Виржини означает неизбежный возврат к бесчисленным вопросам, на которые нет ответа. А нынче вечером мне только этого и не хватало для полного «счастья».

Ну конечно — я уже слышу ее тоненький спокойный голосок:

— Добрый вечер, Элиза. У тебя все в порядке?

Я приподнимаю палец, хотя это — явная ложь. У меня отнюдь не все в порядке.

— А я в лагере каталась на настоящем пони! Просто класс! С удовольствием осталась бы там до конца лета, но они не захотели. А ведь там гораздо лучше. Спокойнее.

До нас доносится голос Поля:

— Виржини, твои котлеты сейчас остынут!

— Уже иду!

Однако прежде чем убежать, она быстро склоняется и шепчет мне на ухо:

— Будь поосторожнее!

Я остаюсь одна. Есть совсем не хочется. Я искренне сожалею о том, что вообще познакомилась с Виржини.

Кто–то опускает руку мне на плечо, и я — мысленно, разумеется — одним прыжком отскакиваю метров на десять.

— Все в порядке, Лиз?

Это Поль.

Палец мой остается недвижим. Если еще кто–нибудь спросит меня, все ли у меня в порядке, меня, наверное, просто вырвет.

— Слишком много народу?

Мой палец остается на месте. Пожалуй, это самая забавная игра на свете. Ибо она может длиться часами.

— Вы чем–то встревожены?

В самое яблочко. Я приподнимаю палец.

— Хотите вернуться домой?

Палец мой даже не дрогнул. Только не домой.

— Поль, так ты покажешь нам эти знаменитые фотографии или нет? — совсем рядом с нами раздается громоподобный голос Стефа.

Из–за того, что голос Стефа всегда звучит в высшей степени мужественно, я неизменно воображаю его себе этаким подобием образцового игрока в регби: длинные светлые волосы, ярко–синие глаза и большой рот с пухлыми губами. Поль выпрямляется, убирает руку с моего плеча — от нее остается лишь легкий теплый след.

— Пока, Лиз.

Поль переименовал меня в «Лиз». «Элиза» ему не нравится. Он утверждает, что это имя вызывает у него ассоциацию с занудной барышней, способной лишь бренчать на фортепьяно. Ну а мне совершенно не нравится «Лиз». Сразу же начинаю чувствовать себя столетней старушкой, да еще почему–то в этакой пышной накидке — вроде тех, что носили в довоенные времена маленькие девочки. Как бы там ни было, но теперь я для всех — Лиз.

Почему Виржини велела мне быть поосторожнее? Нельзя не отметить, что ее предупреждение прозвучало как нельзя кстати. Музыка орет просто оглушительно — какая–то суперсовременная группа, которой я не знаю. Гости, чтобы услышать друг друга, вынуждены кричать не своими голосами. Слава Богу! Кончилось. Босанова куда меньше режет слух.

— Знаете, Лиз, Поль частенько выглядит настоящим бабником, хотя на самом деле он очень преданный муж.

У меня перехватывает дыхание. Кто сказал мне эти слова? Эта зараза Софи? Я не очень уверена в том, что узнала ее голос. Можно подумать, будто… я с Полем… или Поль со мной… В моем–то состоянии? Пожалуй, мной как женщиной теперь способны заинтересоваться разве что какие–нибудь лурдские[15] паломники либо их санитары…

Постепенно я начинаю уставать. Меня покормили: пюре из экзотических фруктов. Иветта даже дала мне выпить немного шампанского — она счастлива до безумия: ее фруктовый суп произвел здесь настоящий фурор. А я, кажется, уже начинаю клевать носом. Давно уже отвыкла от всякого рода вечеринок, к тому же из–за прописываемых Рэйбо лекарств нередко теперь впадаю в непреодолимую дремоту.

Интересно, который час? Веки у меня совсем отяжелели. Все вокруг явно порядком подвыпили. Стеф во все горло распевает песенки весьма игривого содержания. Гости потихоньку начинают разъезжаться — я слышу, как захлопываются дверцы машин. Иветта болтает с матерью Поля — дамой лет шестидесяти, когда–то работавшей на почте; она приехала сюда на несколько дней погостить. Обе они, ни малейшего внимания не обращая на всеобщий шум, неистово вопят, обсуждая одну карточную игру; их слишком уж пронзительные голоса невольно выдают тот факт, что дамы слегка под мухой.

— До скорого, Лиз!

— Пока!

Гости прощаются со мной, непринужденно похлопывая меня по плечу. Интересно, а что они на самом деле думают обо мне — о моем молчаливом, неподвижном участии в их пирушке? Зеваю так, что челюсть того и гляди отвалится — по крайней мере, мне кажется, что зеваю.

— Мама, Иветта! Помогите–ка нам занести в дом столы.

— Сию минуту!

Обе бросаются на помощь, на ходу продолжая спорить, хихикая, словно школьницы. Должно быть, уже очень поздно. Ибо я самым натуральным образом засыпаю.

Просыпаюсь я внезапно, словно от толчка. Где я? Разумеется, как всегда в кромешной тьме — но где?

Очень тихо. Я лежу. Но это не моя кровать. Какой–то диван? Похоже на то. Тихое мерное гудение — явно какая–то бытовая техника. Холодильник, что ли? Может быть, мы остались ночевать у Фанстанов? Нет, это просто невыносимо — не иметь возможности открыть глаза и оглядеться. Успокойся, Элиза; успокойся и расслабься, да дыши поглубже. Наверняка ты в доме Поля и Элен. Наверное, Иветта слишком устала для того, чтобы тащить меня домой.

Шаги, я слышу шаги. Легкое шлепанье чьих–то босых ног. О нет, это не должно повториться, я…

— Элиза! Ты спишь?

Виржини. Я испытываю неимоверное облегчение. И совершенно машинально приподнимаю палец.

— Вот обманщица! Как же ты можешь меня слышать, если спишь?

Теперь я уже не приподнимаю палец. Жду продолжения.

— Иветта подвернула ногу, когда шла в туалет, и тогда папа сказал, что вам обеим придется переночевать здесь, потому что ей было очень больно. Нога у нее совсем распухла. Папа обложил ее пластиковыми пакетами со льдом, они с бабушкой велели ей так и лежать — со льдом на щиколотке; а тебя уложили на диван в гостиной. Ты спала, как младенец. А теперь вот я вдруг проснулась и подумала о том, что ты, может быть, тоже проснулась — совсем одна, да еще в полной темноте — вот я и пришла тебя проведать. Я сама частенько просыпаюсь точно так же — в темноте, совсем одна — поэтому знаю, что в такие моменты становится вдруг страшно.

Славная малышка. А Иветта, значит, подвернула ногу. Надеюсь, это не слишком серьезно, ибо в противном случае… Что–то я плохо себе представляю, как мы смогли бы поладить с новой — совершенно мне чужой — нянькой. Да, видимо, так и должно было случиться — именно теперь… Виржини продолжает — совсем уже тихонько, едва слышно, — шепча мне в самое ухо:

— Знаешь, что? По–моему, Лесная Смерть вновь вынуждена будет взяться за работу, и довольно скоро. Ведь Смерть не может долго сидеть сложа руки, понимаешь? Мне кажется, что она приревновала меня к тебе из–за того, что я с тобой разговариваю. Ей хотелось бы, чтобы я только ею и занималась. Но я очень тебя люблю. И каждый день молю Бога о том, чтобы она тебя не трогала. Я даже оставила ей записку — целый список имен всяких разных детей, чтобы она подумала о чем–нибудь другом.

Я чувствую себя так, словно вдруг похолодела — вся, с головы до ног. Нет я и в самом деле похолодела. Мысли проносятся у меня в голове со скоростью сто километров в час. Одно из двух: либо этот ребенок — совсем чокнутый, либо — где–то здесь, совсем рядом, гуляет на свободе очень опасный псих. Она написала ей целое послание! Этой Лесной Смерти! Внимание, дамы и господа: если раньше в лесах орудовал Робин Гуд, отбирая деньги у богатых в пользу бедных, то теперь там обосновалась Лесная Смерть; она отбирает у людей жизнь, помогая таким образом им перебраться прямехонько в рай! Ну полный бред! И тем не менее, я вся похолодела. Ибо Виржини не могла выдумать место и дату убийства Микаэля Массне, к тому же…

— Мне пора наверх, мы и так слишком рискуем попасться!

Эй, погоди! Быстрые легкие шаги вверх по лестнице. Рискуем попасться? Кому? Или кто–то за нами следит? Интересно: они хотя бы позаботились о том, чтобы входная дверь была как следует заперта? Виржини, вернись, не оставляй меня одну! Вернись! Поразительно, до чего же я часто и громко мысленно кричу — я, по натуре своей человек довольно тихий.

Внимательно вслушиваюсь в окружающее пространство. Негромко мурлычет холодильник. Мерно тикают настенные часы. Снаружи дует ветер. Слышно, как шелестят листья, взлетают в воздух какие–то бумажки. А еще слышно, как бьется у меня сердце. Нет. Если бы здесь был еще кто–то, Виржини ни за что не оставила бы меня одну.

Наверняка ясно лишь одно: девочка попала в очень сложное положение. Ведь она, можно сказать, в определенной степени является сообщницей преступника.

Нет, я — полная идиотка. Дату и место убийства Микаэля Виржини может знать просто потому, что случайно наткнулась на труп. Да плюс еще страшная гибель ее брата… Она отключилась от реального мира, а все остальное — Лесную Смерть и прочее — элементарно выдумала.

Но кто же тогда развлекался, втыкая в меня иголку?

Не хочу даже думать об этом. Я…

Здесь кто–то есть, совсем рядом.

Совсем рядом со мной.

Я четко слышу чье–то дыхание.

У меня вдруг делается как–то худо в животе. Жуткое ощущение — будто я вот–вот описаюсь. Что–то касается меня. Рука — это просто чья–то рука. Она легко пробегает по моей шее, по плечам, по груди. Не грубо, нет — скорее, нежно. Широкая мужская ладонь. А теперь эта рука расстегивает пуговицы у меня на платье. Может, я сплю? Что все это значит? Да что же… О…

Он ласкает меня. Я чувствую, как его рука нежно ласкает мою грудь. А может, это — тот самый тип, что истязал меня иголкой в беседке? Чего не знаю, того не знаю. Но этот очень нежен со мной. Дышит он тяжело и часто. Господи, неужели же мне суждено позволить какому–то незнакомому мужчине овладеть мною прямо здесь, на этом дурацком диване? А если это — Поль?

Это — рука Поля? Не знаю. Но — помимо моей воли — ее ласковые прикосновения взволновали меня. Хочу, чтобы он немедленно прекратил это. Хватит, я все же не кукла..

Ведет он себя уже просто непристойно.

Мне приятно, но я не хочу так. Я приподнимаю палец. Его ладонь тотчас накрывает мою руку и нежно сжимает. Его рот впивается в мои губы. Затем, опустившись ниже, он принимается целовать мне грудь. А рука по–прежнему сжимает мою. Сердце у меня колотится как бешеное. То извращенец с иголками, то нежный безмолвный насильник — многовато все же за какие–то сутки. Мужчина довольно тяжелый; я чувствую прикосновение грубой джинсовой ткани к моим голым бедрам, неужели же он сейчас?..

Но тут он вдруг резко распрямляется. Буквально задыхаясь. Поспешно застегивает на мне платье и уходит — так же молча, как и пришел.

Конец сексуальной сцены.

Я же — в каком–то полубредовом состоянии — естественно, продолжаю лежать; все тело горит как в огне. Спасибо, месье: вы напомнили мне о том, что я — все же женщина; но это, скорее, жестоко по отношению к человеку, обреченному на вечное одиночество.

Неужели Поль? Разве такое возможно?

Ну кто поверит, что почти растительное существование может оказаться настолько волнующим?

Внезапно просыпаюсь от каких–то громких звуков: включили телевизор, там идет мультфильм — Бэмби о чем–то спорит с Панпаном. Так же внезапно — совсем рядом со мной — раздается спокойный голос Элен:

— Элиза, вы проснулись?

Я приподнимаю палец.

— Хотите апельсинового сока?

Я опять приподнимаю палец.

Она уходит. Слышно, как Виржини весело хохочет, сидя перед телевизором. Потом — по всей вероятности, из кухни — доносятся голоса Иветты и матери Поля. Иветта — обращаясь, надо полагать, к Элен — спрашивает:

— Она проснулась?

— Да. Хочет выпить апельсинового сока… Нет, нет; не беспокойтесь, я сама ей сейчас отнесу. Что она обычно ест по утрам?

— Кашу из овсяных хлопьев.

Пауза — Элен явно в некотором замешательстве.

— Ох! Ну что ж, тогда… у меня есть кукурузные хлопья. Их можно растолочь в молоке. Такое годится, нет?

— Конечно, годится. Мне в самом деле страшно неловко оттого, что я доставила вам столько хлопот… И угораздило же меня так глупо споткнуться об эту ступеньку… Похоже, становлюсь уже самой настоящей старой идиоткой… К счастью, мне уже гораздо лучше, а иначе просто не представляю себе, что было бы с мадемуазель Элизой… Если бы вдруг мне пришлось лечь в больницу…

— Не волнуйтесь; все будет хорошо.

Элен возвращается ко мне. Ощущаю прохладное прикосновение стакана к губам. Жадно пью сок. Просто прекрасно — он очень холодный.

— Вы, должно быть, ломаете себе голову над тем, что происходит! Вчера вечером, уже собираясь уходить, Иветта подвернула ногу, и, поскольку вы уже спали, мы решили, что лучше всего будет оставить вас здесь. Надеюсь, все это не слишком выбило вас из привычной колеи…

Ну конечно же нет; это было просто великолепно — масса впечатлений. Что у нас дальше в программе?

— Опухоль у нее на ноге уже спала; думаю, скоро все будет в порядке. Мы отвезем вас домой; если вдруг возникнут какие–то проблемы, Иветта нам позвонит — моя свекровь только рада будет ей помочь.

А у меня нет даже возможности как–то поблагодарить ее.

— Это — кукурузные хлопья; надеюсь, вы их любите.

Содержимое ложки перекочевывает ко мне в рот — этакая кукурузная размазня, причем слишком уж сладкая. Терпеть не могу все эти злаковые. Ну почему Иветта ни разу не вспомнила о том, что на свете существует йогурт? Я ведь просто обожаю йогурт по утрам. И — куда уж тут денешься — прилежно поглощаю кукурузные хлопья.

Кто–то пробегает мимо.

— Виржини, ты куда?

— В сад! Привет, Элиза!

— Не уходи слишком далеко, слышишь?

— Разумеется!

Хлопает дверь. Интересно: куда же девался Поль? Словно услышав этот немой вопрос, Элен говорит:

— Поль со Стефом отправились бегать трусцой.

Да, конечно же: нашему дорогому Полю просто необходимо держать себя в надлежащей форме, дабы не лишиться возможности нападать в ночи на подвернувшихся под руку паралитичек.

А если это был вовсе не он?

Элен вдруг вспоминает о том, что вообще–то люди по утрам и в туалет наведываются. Я слышу, как женщины тихонько перешептываются. Наконец Иветту осеняет: можно использовать для этой цели обычную пластиковую миску — слава Богу, возникшую идею они воплощают в жизнь немедленно. Все делают вид, как будто для них это — вполне нормальное явление; что же до меня, так я уже давно к подобным вещам привыкла. Сначала — еще в больнице — мне удавалось проделывать это с большим трудом, но ведь человек ко всему привыкает. Покончив со столь деликатного свойства проблемой, Элен обтирает мне лицо влажной махровой варежкой, затем причесывает меня.

Тут распахивается дверь и раздается поистине неповторимый бас — это Стеф:

— Привет, милые дамы! Ну что там наша нога, — надеюсь, получше? Нельзя так много пить, если ноги уже плохо держат!

Он раскатисто хохочет. Иветта возмущенно протестует:

— Да я почти ничего и не пила, просто нога у меня вдруг подвернулась!

И так далее и тому подобное — целый поток остроумных шуточек; я же, естественно, покоюсь на диване, словно мешок с картошкой. Наконец все приходят к единому решению: Поль отвезет сейчас Иветту к нам домой на машине — чтобы она понапрасну не мучила свою покалеченную ногу, — а Стеф тем временем прикатит меня туда же в моей коляске. Может быть, Поль теперь избегает меня?

Две пары могучих мужских рук поднимают меня с дивана и усаживают в инвалидную коляску. Пытаюсь распознать среди них те руки, что совсем недавно касались меня, — но тщетно.

На улице, оказывается, очень жарко, воздух тяжел и неподвижен. Стеф прилежно катит мое кресло, насвистывая «Море». Солнца я не ощущаю — должно быть, погода пасмурная. Сильно пахнет травой. Какая–то птица — словно в отчаянии — заливается пением. Стеф перестает насвистывать.

— Я как–то странно себя чувствую, когда думаю о том, что вы меня никогда не видели.

Лично я нахожу странным совсем другое: что за дружба может быть между Полем — человеком деликатным и тактичным — и таким вот грубым животным.

— Интересно, каким вы меня себе представляете? Ну, к примеру… тощим или толстым?

Идиотский вопрос — разве я в состоянии ответить на него? Однако Стеф тут же осознает свою ошибку.

— Ну, скажем… толстым и большим?

Я приподнимаю палец. Вряд ли я разочарую тебя, приятель.

— Точно! Я вешу девяносто кило, а рост у меня — метр восемьдесят.

Интересно: он намерен ознакомить меня со всеми своими параметрами или как?

— Виржини вас очень любит.

Наверное, только этот тип способен вот так вдруг менять тему беседы: сходу на сто восемьдесят градусов.

— Смерть брата сильно потрясла ее. То есть ее сводного брата. А потом еще все эти остальные убийства детей… Не понимаю, почему Поль не попросил на службе перевести его куда–нибудь в другое место. Все это, должно быть, просто ужасно для Элен. Они, конечно, переехали — но всего на каких–то пятнадцать километров от того жуткого места… А вы, по–моему, просто восхитительны.

Это уже, пожалуй, поворот на все триста шестьдесят градусов.

— Меня в свое время очень удручала мысль о том, что мне придется с вами познакомиться: при виде инвалидов всегда делается как–то не по себе. А потом, я даже не знаю, как это вышло… в общем, все оказалось просто замечательно.

Ну–ну, рассказывай!

— До такой степени замечательно, что Софи закатила мне потом настоящую сцену ревности, представляете? Наверное, вы пробуждаете во мне те чувства, что может испытывать, пожалуй, дикий индеец, которому подвернулась возможность похитить потерявшую сознание белую женщину.

Я тут же представляю себе, как этот Кинг–Конг, взвалив меня на спину, трусцой устремляется за хребты Сьерра–Невады!

— И я очень ревную вас к Полю. Терпеть не могу, когда он к вам прикасается.

Псих. Еще один псих. Мозг у меня вдруг срабатывает быстрее микроволновой печи, в которую сунули пиццу: та иголка… может, это был он? Однако сия мысль так же внезапно обрывается, ибо кресло мое неожиданно замирает на месте. За спиной у меня раздается какой–то глухой звук — словно что–то рухнуло на землю. Набитый песком мешок? Что он там такое замышляет?

Полная тишина. Совсем рядом со мной, радостно щебеча, пролетает какая–то птица. Стеф? Что–то мокрое шлепается мне на предплечье. Я чувствую, как по всему телу пробегают мурашки. Еще одна капля. От страха я покрываюсь гусиной кожей. Где–то вдалеке гремит гром; я облегченно вздыхаю — это всего лишь гроза. Но Стеф? Удалился в кустики по малой нужде, что ли? Почему он больше не разговаривает со мной? Дождь постепенно усиливается — он вот–вот превратится в настоящий потоп. Мне становится не по себе. Я ведь даже не знаю, где мы. Могу лишь предположить, что уже успели проехать через Видальский «лес» — зеленый массив с тщательно расчищенными дорожками для прогулок; это самый короткий путь к моему дому от жилища Фанстанов.

Молчание Стефа начинает всерьез беспокоить меня.

Ну вот — мы наконец снова трогаемся в путь, ибо коляска сдвигается с места. Тем не менее мог бы и объяснить мне причину столь внезапной остановки. Я приподнимаю палец, пытаясь дать ему понять, что хотела бы услышать хоть что–нибудь. Напрасный труд. Но что это на него вдруг нашло? Он гонит коляску на бешеной скорости, по каким–то кочкам, я трясусь всем телом, словно кусок приготовленного на желатине воздушного десерта. Этот тип и в самом деле — псих.

Ох, не нравится мне все это, совсем не нравится. Моя коляска катится все быстрее. Уже и ветер в ушах свистит. Дождь теперь хлещет по–настоящему. Крупными каплями, буквально заливая мне лицо. Ох, ну конечно же! Я просто дура самая распоследняя. Он всего лишь бросился бегом, чтобы спасти меня от этого дождя! Боится, что я насквозь промокну. И все–таки мог бы хоть что–то сказать. Резкий поворот вправо — совсем как на ралли в Монте–Карло, и у меня вдруг создается такое впечатление, будто меня бросило вперед. Стало быть, теперь мы катимся вниз.

Однако по дороге к моем дому нет никакого спуска.

Точно! Этот парень — чокнутый! Коляска натыкается на что–то, я едва не вываливаюсь из нее. То и дело приподнимаю палец, но — никакой реакции, коляска по–прежнему летит куда–то вниз. Теперь я хорошо понимаю, как чувствовал себя тот младенец, что лежал в знаменитой коляске из фильма «Броненосец «Потемкин“». Как только мы вернемся домой, я… ну… при первом же удобном случае… если вдруг кто–то примется меня расспрашивать… О, черт! Я не могу даже пожаловаться на него, я, черт побери, вообще ни на что не могу пожаловаться!

Коляска по–прежнему катится куда–то вниз. Насколько я помню, единственным спуском вниз в этом парке является тропинка, ведущая к пруду. Не понимаю, зачем…

Ой! Так и есть: я вываливаюсь из кресла — ведь знала же, что все это плохо кончится, ведь… вода; это — вода, я упала в воду, этому идиоту удалось свалить меня прямо в пруд; кругом вода, я не чувствую дна и ухожу под воду — что же такое он вытворяет?! Стеф, Стеф, я тону, я ухожу под воду, мне не хватает воздуха, но я хочу дышать, хочу… О, нет, нет, нет!

4

Умерла я, что ли? Боль в груди — обжигающая боль. Ох! Кто–то надавил мне на грудь, прямо на сердце; и вот опять, снова; вода фонтаном вылетает у меня изо рта, я слышу собственный кашель, страшно тошнит, я…

— Вы слышите меня? Эй, вы меня слышите? Черт, нужно поскорее повернуть ей голову набок, похоже, ее сейчас вырвет…

Вырвало. Наконец вдыхаю полной грудью воздух — делаю большой, страшно болезненный, но упоительный вдох, отчего все мое тело словно огнем обжигает сверху донизу. Вода струится у меня по лицу: дождь хлещет как из ведра.

— Не шевелитесь. Сейчас вам станет лучше.

Безропотно повинуюсь — шевелиться–то я в любом случае не могу. Чьи–то руки приподнимают меня и усаживают.

— Вам здорово повезло, что я умудрился забыть здесь коробку с рыболовными крючками — пришлось вернуться; дождь сегодня льет как из ведра, так что в парке — ни единой живой души.

Мужской голос звучит чуть ворчливо — наверное, этому человеку где–то около пятидесяти.

— А еще вам повезло, что я в свое время занимался спасением утопающих. Таким количеством воды, что вы проглотили, впору хороший пожар затушить. За коляску свою не беспокойтесь, она цела: зацепилась за корни деревьев у самой воды. Вы хотя бы слышите меня?

Тут я наконец понимаю, что должно быть «смотрю» на него неестественно пустым взглядом, лишившись своих черных очков. И — приподнимаю палец.

— Вы не можете говорить?

Я вновь приподнимаю палец.

— Прекрасно, тогда слушайте… Сейчас я отнесу вас в свою машину, а потом мы вызовем полицию, о'кей?

Я приподнимаю палец.

Он подхватывает меня на руки; я чувствую запах мокрой шерсти, ощущаю прикосновение к телу непромокаемого плаща. Мужчина с трудом карабкается наверх по раскисшей земле. Дождь хлещет вовсю, вода ручьями стекает с нас обоих.

— Ну вот и добрались!

Одной рукой он открывает дверцу машины, я едва не соскальзываю на землю, однако в последний момент он успевает–таки меня удержать, и вот я уже в машине — по всей вероятности, на заднем сиденье, ибо я лежу.

— Я сейчас вернусь.

Мне хочется окликнуть его, попросить, чтобы он не оставлял меня одну; чудовищно болит голова, мне холодно, я вся дрожу — наверное, чисто нервная реакция. Но что же все–таки случилось? И где сейчас Стеф? Скорей бы только этот славный человек вернулся… Ох, ну почему у него нет телефона прямо здесь, в этой тачке? И подумать только: жизнью своей я обязана какой–то несчастной коробке с крючками… Дождь с силой лупит по крыше машины, заглушая все звуки вокруг; я совсем одна, я словно выпала из жизни, я существую лишь внутри себя, плавая в какой–то замкнутой оболочке, я совершенно не понимаю того, что со мной происходит — хотя создается такое впечатление, будто события цепляются одно за другое, с бешеной скоростью превращаясь в единую цепочку.

Сижу в тепле, в своей гостиной, закутанная в пуховое одеяло; на ногах — сухие носки. Спаситель мой пьет кофе с Иветтой, а я беседую с комиссаром Иссэром — то бишь с тем самым типом, которого Виржини окрестила «Бонзо». Явившиеся на вызов полицейские первым делом препроводили меня в больницу. А там — просто невероятное везение — мы попали прямиком на Рэйбо. О везении я говорю лишь потому, что в противном случае на установление моей личности потребовалась бы уйма времени. Короче, наш славный Рэйбо меня осмотрел, объявил, что все в порядке — утопленницы в лучшей форме он в жизни не видел, — поэтому меня можно везти домой. Ума не приложу, кто мог оповестить о происшедшем Иссэра, но он явился ко мне час спустя.

Мой спаситель — его зовут Жан Гийом, работает он водопроводчиком — настоял на том, чтобы ему позволили сопровождать меня до самого дома. Иветта просто рассыпалась в благодарностях, рассказала ему о своей несчастной ноге — и вот они уже вовсю болтают, уютно устроившись на кухне. А Иссэр, судя по всему, уселся на диванчик и теперь сверлит меня своими — как мне представляется, поросячьими — глазками. Я очень устала, мне хотелось бы побыть одной. И уснуть. Хватит с меня на сегодня. Однако его негромкий любезный голос не дает мне покоя — словно крошечная, но очень противно саднящая ранка.

— Значит, вы не можете объяснить, каким образом оказались в этом пруду, причем именно в единственном его месте, где глубина достигает двух метров?

Нет, не могу; а, стало быть, никаких тебе пальцев. До моих ушей доносится тяжкий вздох.

— Домой вас повез в коляске Стефан Мигуэн, так?

Я приподнимаю палец.

— Он был оглушен ударом какого–то тупого предмета, чуть не проломившего ему затылок. Его нашли в кустах; лежал там весь в крови и без сознания. Он утверждает, что ничего не помнит.

Стеф! Так значит, его оглушили! Но ведь тогда получается, что все происшедшее — вовсе не несчастный случай… Тогда это уже…

— Покушение на убийство — иначе я никак не могу квалифицировать то происшествие, жертвой которого вы стали, мадемуазель Андриоли. Причем покушение более чем странное, ибо убить пытались инвалида, не заключавшего страхового договора на случай своей смерти в чью–либо пользу, более того — даже неспособного кому–то о чем бы то ни было рассказать. Вы, должно быть, понимаете, до какой степени я озадачен.

А я? Да что же я такое? Судьба лишает меня рук, ног, зрения, дара речи, а теперь еще кому–то понадобилось и вовсе меня убить? Что я должна сказать, если даже и завыть–то не могу — могу лишь, словно набитая песком боксерская груша, до бесконечности сносить какие–то непонятные мне удары? Я ненавижу вас, комиссар, ненавижу ваш сладенький вежливый голос, ваши мягкие манеры, то упорство, с которым вы изображаете из себя этакого Эркюля Пуаро; убирайтесь, оставьте меня в покое; и не только вы — все!

— Я полагаю, что вы страшно устали и вам очень хочется отдохнуть. Должно быть, вы считаете мое поведение весьма назойливым. Но поверьте: если я и надоедаю вам, то действую исключительно в ваших же интересах. Ведь это не меня сегодня утром пытались убить. И отнюдь не меня хоть завтра вполне возможно еще раз попробуют устранить, вы понимаете?

Я поднимаю палец. Мерзкий тип. И совершенно зря теряет время, пытаясь нагнать на меня страху: я и так уже достаточно напугана.

— Должен вам сказать, мадемуазель, что факты, как правило, подобны деталям игрушки–головоломки: их всего лишь нужно расставить по своим местам. Если же они упорно не складываются в единую картинку, значит, среди них есть одна поддельная, подсунутая специально. Отсутствие логики в человеческих действиях — вещь страшно редкая. Однако в том, что случилось с вами, ни малейшей логики я не вижу. Тут разве что можно усматривать некую связь между происшедшим и вашей дружбой с малышкой Виржини, которая, если я не ошибаюсь, не далее как вчера вернулась из летнего лагеря…

Вот змея. Значит, все это время ты за нами шпионил.

— Так что я просто вынужден предположить, что Виржини — возможно, и сама того не понимая — поделилась с вами какой–то информацией, представляющей потенциальную опасность для некоего третьего лица, причем опасность настолько серьезную, что с его точки зрения гораздо лучше ликвидировать вас, нежели изо дня в день рисковать тем, что эти сведения могут быть преданы огласке. Вы располагаете какой–то информацией подобного рода, мадемуазель?

Бред какой–то. Если я правильно поняла, Иссэр полагает, что покушение на меня совершил тот, кто убивает детей, буквально–таки потеряв голову при мысли о том, что Виржини рассказала мне о нем нечто, способное выдать его с головой. Однако позвольте заметить, ваша честь, что, если бы он действительно боялся подобных вещей, то почему бы ему тихо–мирно не убить саму Виржини вместо того, чтобы нападать на меня — заранее зная, что уж я–то никому ничего рассказать не способна?

— Позвольте напомнить, что я задал вам вопрос.

Ах да, действительно.

— Виржини сообщила вам нечто важное относительно убийства маленького Микаэля?

Мой палец остается недвижим. И я нисколько не лгу. Ведь она не сказала мне ровным счетом ничего относительно личности убийцы. Всего лишь поведала о том, что была свидетельницей убийства Микаэля и своего брата Рено. Если бы Иссэр знал об этом, он смог бы расспросить Виржини как следует и, несомненно, вытянул бы из нее все ее секреты. А чтобы об этом узнать, он должен задать мне вполне конкретный вопрос. Так должно быть, этот комиссар — ясновидящий, ибо именно это он тут же и делает:

— Мадемуазель Андриоли, во время нашей с вами предыдущей встречи я так и не получил ответа на вопрос о том, утверждает ли Виржини, будто ей довелось стать свидетельницей одного или даже нескольких убийств. Возьму на себя смелость повторить этот вопрос. Говорила она вам что–то в этом роде?

Теперь уже мне деваться некуда — приподнимаю палец.

— О ком из убитых детей шла речь?

Он последовательно перечисляет имена жертв. Я поднимаю палец, услышав имена Рено и Микаэля.

— Отлично. Любопытные шуточки подчас играет с нами наша память, не правда ли? Во всяком случае, я очень рад, что на сей раз она вас не подвела. Но, к сожалению, данная информация вряд ли нам сколько–нибудь поможет. Видите ли, дело в том, что Виржини солгала вам. Она не могла быть свидетельницей смерти брата. Ибо когда это произошло, она была с матерью — они вместе варили варенье. На этот вопрос Элен Фанстан ответила со всей возможной категоричностью: Виржини в то утро никуда не выходила из дому, так как была больна гриппом, к тому же на улице шел дождь. И относительно убийства малыша Микаэля Виржини опять солгала вам: они действительно какое–то время катались вместе на велосипедах, но Элен Фанстан запретила девочке выезжать за пределы их земельного участка — вы, конечно, понимаете, что после того, что случилось с Рено, она стала крайне осторожна и внимательно приглядывала за девочкой… Виржини не пошла с Микаэлем к реке, а вернулась и стала играть в саду возле дома. Вы понимаете, о чем я говорю? Она солгала вам.

Но это невозможно. Откуда же тогда она могла знать, где именно лежит тело Микаэля? И с чего бы вдруг ей заявлять о том, что он мертв, когда и тела–то еще не нашли? Ответ возможен лишь один: наверное, мать все–таки недостаточно бдительно присматривала за ней.

— Утром двадцать восьмого мая Элен Фанстан, запретив Виржини идти с Микаэлем к реке, сначала заставила ее поиграть на фортепьяно, а потом они вместе наводили порядок в саду. Так что нельзя предположить, будто Элен Фанстан недостаточно внимательно приглядывала за дочерью: девочка и на минуту никуда не отлучалась.

Должно быть, Элен все же ошибается. Ведь достаточно было ей отвлечься на каких–нибудь несчастных четверть часа…

— Рассказываю я все это отнюдь не просто ради удовольствия с вами поболтать; я хочу, чтобы вы осознали, что с Виржини не все ладно, девочка получила тяжелую душевную травму, причем очень и очень серьезную. Причина ее довольно странного поведения кажется совершенно необъяснимой, но, на мой взгляд, она очень проста: Виржини не видела собственно убийств, но почему–то считает, будто ей известно, кто именно их совершил.

А вот это уже полная чушь, Иссэр; ведь если она «почему–то считает, будто ей известно, кто именно их совершил», с чего вдруг убийце так приспичило отправить меня на тот свет? Нет; она знает убийцу, и тот боится, как бы она не выдала мне его имя. А Виржини он не может убить лишь потому, что все полицейские в округе буквально глаз с нее не спускают.

— Как бы там ни было, но я вас очень прошу крайне внимательно выслушивать все, о чем говорит вам Виржини. Ведь это жуткое дело мы сможем распутать лишь в том случае, если будем действовать сообща. Мадемуазель, были убиты и чудовищно изуродованы дети; вас саму пытались убить, а вашему другу, Стефану Мигуэну, едва не проломили голову; речь идет отнюдь не о какой–то игре, речь идет о жизни и смерти. Могу я рассчитывать на вашу помощь?

Разумеется, я приподнимаю палец: никак нельзя отказать человеку, способному на столь пламенные речи о добре и зле. Не говоря уже о том, что я отнюдь не удручена тем фактом, что сей комиссар намерен присматривать и за мной, ибо ситуация как–то выскальзывает у меня из–под контроля… И тут наконец до моего сознания вдруг доходит то, что он только что произнес: «чудовищно изуродованы». Никто ни о чем подобном ни разу не упоминал! Ох, если бы я только могла говорить, задавать вопросы — до чего же невыносимо быть немой! Я поднимаю палец.

— Вы что–то хотите уточнить?

Я опять поднимаю палец.

— Так, придется мне немножко поломать голову. Посмотрим, что у нас получится… Это имеет отношение к тому, что я только что вам говорил?

Я поднимаю палец. Что бы там ни утверждали, но порядок и методы ведения расследования имеют свои преимущества.

— Тот момент, что трупы были изуродованы?

Черт возьми, да этот тип просто медиум! Ему бы на ярмарке работать ясновидящим — кучу денег загребал бы играючи. Я поспешно приподнимаю палец.

— Этот факт мы утаили от журналистов. Да и вам я раскрыл эту тайну лишь потому, что знаю: вы никому ее не выдадите.

Разумеется!

— Да, жертвы были не просто задушены, — тут он придвигается поближе ко мне и понижает голос, — они были еще и изуродованы с помощью какого–то режущего инструмента — по всей вероятности, ножа с очень острым лезвием. Увечья нанесены самого разного характера: от ампутации кистей рук в случае с Микаэлем Массне до энуклеации трупа Шарля–Эрика Гальяно.

Энуклеация. Это слово очень медленно прокладывает путь к моему сознанию, и наконец до меня доходит его значение. Мальчику вырезали глаза. Замершее в страшных судорогах маленькое личико с пустыми глазницам. А вслед за тем в мой несчастньй мозг проскальзывает и «ампутация кистей рук», что, собственно, ненамного лучше. Я тут же начинаю сожалеть о том, что Иссэр решился рассказать мне все это!

— Что же до Рено Фанстана, то мы в свое время были немало удивлены, обнаружив, что труп скальпирован. Ибо понять это было просто невозможно.

Я мысленно цепляюсь за звук голоса Иссэра, за свои рассуждения и умозаключения, ибо умозаключения — это логика, совершенно надежная штука, в которую вовсе не укладываются такие вещи, как «энуклеация», ибо они противоречат ей, а стало быть, невозможны. Но ведь если трупы были искалечены, то полицейские уже со второго убийства должны были понять, что тут орудует какой–то маньяк!

— Я знаю, что вы хотите мне сказать: каким же образом мы не обратили внимание на сходство почерка убийцы уже в двух первых случаях? Дело в том, что в первом случае — когда жертвой стал Виктор Лежандр — имело место лишь удушение. Теперь я склонен думать, что убийцу просто кто–то спугнул, и поэтому он не успел завершить своей работы. Во втором случае — я имею в виду убийство Шарля–Эрика Гальяно — имело место не только удушение, но еще и… гм… отсутствие глаз. И лишь когда был убит Рено Фанстан, мы стали усматривать некую связь. Удушение, скальпирование — и никаких следов изнасилования. Совокупность удушения, удаления какой–либо части трупа при отсутствии следов изнасилования — это уже явный «почерк» преступника. Мы решили не предавать эти сведения огласке, так как они способны сыграть огромную роль в ходе допросов. Убийство маленького Массне, в котором четко просматривается по всем трем позициям все тот же «почерк», окончательно убедило нас в том, что речь идет о маньяке. Мы до сих пор не знаем, кого именно разыскиваем, зато нам точно известно, что он собой представляет. Это — индивидуум с явными и очень глубокими нарушениями психики, действующий либо сознательно, либо совершенно не отдавая себе в том отчета. Ладно. Надеюсь, я не слишком надоел вам, приводя все эти подробности; а теперь мне, пожалуй, пора двигаться дальше. Служба, знаете ли. До скорой встречи, и спасибо за помощь.

Четкие звуки шагов по паркету, дверь за комиссаром закрывается; я остаюсь одна, в полном ошеломлении от лавиной обрушившейся на меня информации. Определенно, в качестве вместилища чужих секретов я пользуюсь немалым успехом. Наверное, в конце концов ко мне явится и маньяк собственной персоной — тоже склонится над моим милым маленьким ушком, а потом отрежет его и унесет к себе домой, чтобы говорить в него всю ночь напролет, поверяя свои тайны? Представляю, как отреагировала бы Иветта, узнай она, что трупы были еще и изуродованы.

Но зачем люди творят подобные вещи? Глупый вопрос, Элиза: вспомни–ка о казненном недавно «милуокском мяснике» — черепа своих жертв он как следует чистил, кипятил, любовно расписывал и аккуратненько раскладывал по полочкам стенного шкафа у себя дома. Вы способны понять, зачем? А вот ему это было очень нужно. Его приговорили к смертной казни не только за убийства, но и за то, что он проделывал половой акт с некоторыми из отрезанных им голов. Попробуйте хотя бы вообразить себе, как он «развлекается» подобным образом, попробуйте представить, что все это происходит в реальности… Нет, поверить в такое просто невозможно. И тем не менее такого рода вещи существуют.

Из кухни доносится смех. Звон кастрюль, звук откупориваемой бутылки. Похоже, месье Жану Гийому предстоит получить приглашение отужинать с нами. В конце концов Иветта вот уже десять лет как овдовела — самое время ей найти себе кого–нибудь. Но, по правде говоря, интересует меня сейчас отнюдь не личная жизнь Иветты. А тот факт, что где–то совсем рядом бродит убийца, примериваясь, как бы получше отправить меня к праотцам; тот факт, что Виржини мне солгала, что жизнь ее тоже в опасности, а я не знаю, что предпринять. Точнее — не могу ничего предпринять. Разве что попытаться хоть что–то понять.

Почему Виржини сказала мне, что своими глазами видела оба убийства? Я все больше и больше склоняюсь к мысли о том, что она просто случайно наткнулась на трупы, и, пожалуй, все–таки согласна с Иссэром: она кого–то сильно подозревает, и это до такой степени повлияло на ее психику, что все остальное ей просто привиделось.

Кому вдруг взбрело в голову поразвлечься, пугая меня этой дурацкой иголкой?

Почему кто–то (несомненно, все та же самая личность) оглушил Стефана, чтобы затем утопить меня в пруду, пустив коляску под откос? Кто и зачем пытался убить меня?

И кто ласкал мое тело той ночью?

Как говорит Иссэр, все эти факты — словно детали головоломки — должны непременно сложиться во вполне ясную картинку. Их просто нужно крутить и так и этак, сопоставляя друг с другом до тех пор, пока между ними не начнет просматриваться совершенно бесспорная связь.

Человек, забавлявшийся с иголкой; мужчина, который явился среди ночи — не стоит бояться этого слова — лапать меня, и тот, что пытался меня убить — одно и то же лицо? Рассуждая логически — да. Но я так не думаю. В том, который явился ночью, не было ни злобы, ни ненависти. Ему было не по себе, он чего–то боялся — да, я чувствовала тогда, что он боится, — к тому же он пребывал в явном смущении. Он действовал, повинуясь внезапно охватившему его непреодолимому желанию, и от этого ему было очень стыдно; он не был со мной ни жесток, ни даже груб. Значит, возле меня крутятся два мужчины. Один — тот садист с иголкой — он, скорее всего, и пытался утопить меня в пруду; другой — помешанный на сексе псих, избравший меня объектом своей страсти.

Да, по части любовных побед хотелось бы чего–нибудь поприличнее…

До моего сознания постепенно доходит, что меня действительно хотели убить. И в данную минуту мне надлежало бы быть уже мертвой. Бр–р… А как же Стефан? Интересно: если бы я умерла, его могли бы обвинить в убийстве? Ему повезло, что его оглушили так сильно. Да, здорово повезло, ибо приди он в чувство немного раньше, при полном отсутствии свидетелей он выглядел бы форменным убийцей. Стефан… Вел он себя вообще–то довольно странно. А не мог ли он сам себя огреть какой–нибудь дубиной по голове? А потом симулировать потерю сознания? Почему бы нет? Кровеносные сосуды на голове расположены очень близко, повредить их — пара пустяков, а могучие спортсмены вроде него обычно не боятся боли. Но если допустить, что это он столкнул мою коляску в пруд — то бишь пытался меня убить, — то следует также допустить, что и с иголкой ко мне явился он. А человек, совершивший оба эти поступка, скорое всего, и есть тот, кто убивает детей. Стефан? Да, Виржини с ним дружна и очень его любит. О–ля–ля, голова у меня, похоже, совсем уже одурела; да еще и горло болит — я предпочла бы сейчас, чтобы явилась Иветта и уложила меня в постель. Мне страшно. Если бы я хоть понимала, за что меня хотели убить. Знать, что кто–то желает твоей смерти — само по себе уже достаточно страшно; но если ты вдобавок совершенно неспособна себя защитить — это просто кошмар. Неужели он еще раз попытается отправить меня на тот свет?

— Все в порядке? Вам не холодно? Надеюсь, вы не успели подцепить простуду. Ну кто бы мог подумать, что месье Стефан способен вот так позволить кому–то стукнуть себя по голове в этом парке? А то, что ваше кресло покатилось вниз — самое настоящее невезение. Дайте–ка я потрогаю ваши руки. Нет, все у нас в порядке — они достаточно теплые.

У меня жутко болит горло, а если руки горячие, то это означает, что я подхватила–таки простуду.

— Вы проголодались? Хотите пить?

Мой палец остается недвижим.

— Но все–таки вам непременно нужно немного поесть. Месье Гийом останется с нами ужинать, он ведь оказался так любезен и мил по отношению к нам. Вы только представьте себе: а вдруг бы он там не появился в нужный момент…

Знаю. Сейчас бы меня со всех сторон с аппетитом поедали головастики.

— Я приготовила тушеное мясо и равиоли; думаю, вы сможете есть равиоли.

Проблема с моим питанием возникает из–за того, что я неважно владею челюстями: мне трудно скоординировать их движения, а потому ни о каком пережевывании пищи и речи быть не может. Вот меня и кормят в основном жидкими кашами, всяческими пюре да соками — то есть тем, что можно просто проглотить. А я люблю мясо, причем с кровью, пироги, пиццу. Испанскую копченую колбасу с красным перцем. Кружочек колбасы, зеленые оливки и хорошее холодное пиво…

Иветта уже ушла. Я слышу, как она возится на кухне. Ко мне подходит Гийом.

— Ну как, теперь получше?

Я приподнимаю палец.

— Это дело нужно отпраздновать как следует. Сейчас схожу куплю шампанского!

— О нет, право, не стоит! — протестует Иветта.

— Непременно стоит! Из лап смерти люди отнюдь не каждый день вырываются!

А со мной это, между прочим, происходит отнюдь не впервые. В первый раз это случилось в Белфасте. Бенуа… Я чувствую, как на меня тут же накатывает приступ глубочайшей тоски; не хочу думать о Бенуа, но это сильнее меня: поневоле накатывает волна воспоминаний, захлестывая все остальное в моем несчастном мозгу — я вновь вижу, как мы с Бенуа, растянувшись на кровати у него дома, просматриваем проспекты, разбросанные прямо на смятых простынях; мы собираемся в путешествие… В определенном смысле я счастлива оттого, что мать Бенуа не продала его квартиру. Во вселенной еще существует уголок, где хранятся вполне осязаемые следы — следы Бенуа в этой жизни. Иветта сказала мне, что она оставила там все так, как есть. Просто приказала закрыть ставни. Мать Бенуа — очень старая и больная женщина, живет в Бурже, в доме престарелых; после смерти единственного сына она утратила всякий вкус к жизни. А я — смысл существования. Впрочем, Элиза, тут ты лжешь — потому что он умер, а ты — нет; и ты вовсе не собираешься покончить жизнь самоубийством.

Слышно, как закрывается входная дверь. Иветта — быстрыми точными движениями — накрывает на стол.

— Он такой милый, этот человек.

О ком это она? Ах да! О Гийоме.

— И так любезен! В наши времена, когда люди стали на удивление грубы, очень приятно встретить человека, который умеет вести себя прилично. И притом совсем недурен собой. Не очень высокий, зато сильный и крепкий. Он продемонстрировал мне свой брюшной пресс — ну прямо как бетон.

Вот это да: похоже, моя Иветта развлекалась тут вовсю. Разве такое прилично — ощупывать брюшной пресс совершенно постороннего мужчины, да еще в моей кухне? Создается впечатление, будто в этом августе все просто с ума посходили.

— А что комиссару от вас опять потребовалось? — продолжает болтать Иветта. — Уж на этот экземпляр рода человеческого природа явно не расщедрилась. А он еще и нос задирает! Чем часами напролет торчать здесь, лучше бы убийцей детишек занялся!

Совершенно согласна с тобой, Иветта; но меня гложет весьма неприятное ощущение, будто этот самый убийца как–то связан со мной.

Ужин у нас получается великолепный. Сначала Иветта кормит меня, затем усаживает рядом с ними, и тогда ужинают и они. Месье Гийом рассказывает всякие смешные истории, рассказывает он их мастерски, и Иветта вовсю хохочет; а я вдруг осознаю, что крайне редко мне доводилось слышать ее смех. Потом он рассказывает о своей жене. Пять лет назад она его бросила: ушла к его лучшему другу — тот работает токарем широкого профиля на одном из заводов Рено. Иветта, в свою очередь, рассказывает о муже. Он ее оставил десять лет назад — дабы после тридцати лет верной и честной службы на железной дороге уйти в мир иной. Фамилия у него была Ользински — родом он из Польши; у них трое сыновей. Иветта рассказывает о сыновьях, один из которых живет в Монреале, другой — в Париже, а третий — в Ардеше. У Гийома детей нет: его жена была бесплодной. Я рассеянно слушаю все это, думая совсем о другом — о том, что со мной случилось совсем недавно, напрочь разрушив мое рутинное существование «больной», внезапно разорвав тот сотканный из бесконечной скуки и тоски саван, в котором я уже начинала задыхаться.

Звонит телефон.

— О–ля–ля, опять телефон! И минуты спокойно посидеть не дадут! — ворчит Иветта. — Алло? Да… Это вас, Элиза.

Меня? Надо же: впервые за последние десять месяцев мне кто–то звонит. Мою коляску подкатывают к телефону, Иветта подносит трубку к моему уху.

— Алло, Элиза?

— Продолжайте, она вас слышит! — что есть силы кричит Иветта где–то у меня над головой.

— Элиза, это Стефан.

Не знаю почему, но сердце у меня вдруг начинает громко бухать в груди. Говорит он довольно тихо — в трубке звучат отнюдь не те громовые раскаты несколько пропитого голоса, к которым я привыкла.

— Элиза, я хотел сказать вам, что крайне огорчен случившимся. Не знаю, как это произошло: я себе спокойно шел, и вдруг — бац… У меня буквально искры из глаз посыпались! А потом — полная тьма. Когда мне рассказали о том, что произошло с вами…

Где–то вдалеке слышатся шаги; затем женский голос плаксиво произносит:

— Стеф, что ты там делаешь? Все остынет!?

Стефан поспешно продолжает:

— Надеюсь, сейчас с вами уже все в порядке. Завтра зайду вас проведать. Целую.

Он вешает трубку. Иветта тоже кладет трубку на рычаг.

— Все в порядке?

Я приподнимаю палец.

— Несчастный парень; он такой милый. Жаль только, что в жены ему досталась настоящая мегера. Я о том парне, что вез Элизу нынче утром. Его зовут Стефан Мигуэн.

Поняв, что теперь уже она обращается к Жану Гийому, я вновь погружаюсь в свои размышления. Действительно ли мне хочется, чтобы Стефан завтра пришел? А Поль и Элен? Почему они не позвонили? Могли бы, по крайней мере, поинтересоваться, как я себя чувствую. Так — с головой уйдя в свои мысли — я сижу до самого десерта, вновь и вновь перебирая в уме все события последних дней — до тех пор, пока не раздается громкий хлопок: Гийом открыл бутылку шампанского. Иветта кудахчет, как курица, вино в бокалах тихо потрескивает; оказывается, я тоже заслужила право выпить бокал — это здорово, хорошо освежает; у входной двери раздается звонок.

Иветта идет открывать, а Гийом тем временем накладывает себе в тарелку вторую порцию фруктового салата.

Вот так сюрприз! Семейство Фанстанов решило нагрянуть к нам без всякого предупреждения, да еще в полном составе! Виржини бегом бросается ко мне, звонко целует меня в обе щеки. Иветта знакомит гостей с Жаном Гийомом, следует обмен всякого рода любезностями, предложение выпить — Поль тоже принес шампанское — и т. д. и т. п.; постепенно мне становится ясно, что все это было задумано заранее. Они, конечно же, предупредили Иветту, что явятся к десерту, а Иветта ничего мне не сказала, желая устроить для меня приятный сюрприз. Элен ласково обнимает меня и спрашивает, все ли в порядке. Мать Поля обнимает Иветту и спрашивает меня, все ли в порядке. Поль никого не обнимает, но тоже спрашивает, все ли у меня в порядке. К счастью, Гийом раздает им бокалы с шампанским и — произнеся тост за мое здоровье — они наконец умолкают, дабы выпить.

Оказывается, вернуться из мертвых иногда бывает не так уж и плохо: все живо начинают интересоваться тобой.

Обе бутылки шампанского выпиты; Иветта разливает кофе. Поль садится рядом со мной.

— Я заходил проведать Стефа; вся голова у него забинтована и вид ужасно смешной. Бедняга никак не может прийти в себя, не понимая, как такое могло случиться.

Тут в наш разговор вклинивается Элен:

— Я тоже не понимаю, как Стеф, на редкость сильный парень, мог до такой степени глупо дать кому–то себя оглушить! Вот уж никогда бы не подумала, что с ним может случиться что–то подобное.

Я тоже.

Вновь звучит голос Поля:

— А вы, месье Гийом, не заметили там кого–нибудь подозрительного?

— Как я уже сказал полицейскому, инспектору Машену, дождь лил как из ведра, поэтому я надвинул капюшон на голову как можно глубже и бежал, глядя исключительно себе под ноги, так что… даже если мимо меня кто–то и проскользнул, то, учитывая, что мокрая трава приглушает звук шагов… Единственное, что я могу сказать точно, так это то, что увидел вдруг опрокинутую инвалидную коляску и мадемуазель под водой. Из пруда торчали только ее ноги, а сама она уже пускала пузыри. Я бросился вперед и схватил ее за щиколотки. К счастью, она оказалась совсем легонькой!

— Должно быть, вы и в самом деле чуть–чуть разминулись с преступником, — замечает Поль.

— Он вполне мог спрятаться где–нибудь в кустах, подождать, пока я уеду, и спокойно улизнуть.

— Может быть, поговорим о чем–нибудь другом? — предлагает Элен. — Элизе, наверное, не так уж приятно выслушивать всю эту историю еще раз! Кстати, Элиза, все очень волновались за вас, спрашивали у меня, как вы себя чувствуете; я их успокоила как могла. Клод собирается завтра зайти проведать вас.

— Кто хочет фруктового салата? — произносит Иветта. Маленькая ладошка ложится на мою руку и — среди всеобщего шума, которым было встречено предложение Иветты — я слышу, как детский голосок нашептывает мне на ухо:

— Предупреждала же я тебя, что нужно быть поосторожнее. Смерть все заметила и на тебя рассердилась. И еще, знаешь, я думаю, что скоро будет наказан еще один ребенок.

Наказан?

— Матье Гольбер — мы учимся с ним в одной школе, вечно он поднимает шум из–за какой–нибудь ерунды, а Смерть считает, что он очень хорошенький. Это — дурной знак. Лично я, когда Смерть говорит, что я — хорошенькая, всегда прячусь куда–нибудь подальше: я то знаю, к чему это ведет. И жду, пока у нее пройдет, понимаешь?.. Ой, я тоже хочу фруктового салата!

Нет, подожди, Виржини; постой! Что за имя она мне назвала? Матье, Матье Гольбер; да, я помню этого мальчика, его мать — владелица парикмахерского салона; они часто ходили в кино; очень миленький малыш с огромными синими глазами. Что же мне делать? Нужно предупредить Иссэра. Если только Виржини и на сей раз не солгала… Ох, не знаю, что и думать; эта девчонка — сплошные странности!

Чья–то рука опускается мне на плечо, и я — внутренне, конечно — подскакиваю от неожиданности. Широкая, крепкая ладонь. Поль. Он ничего не говорит. Лишь слегка пожимает мне плечо. Большим пальцем руки нежно касается моего затылка. Это длится всего лишь несколько секунд, затем он убирает руку. У меня такое ощущение, будто я покраснела. Однако окружающие как ни в чем не бывало продолжают болтать. Значит, нынче ночью ко мне являлся он. Надо же — нынче ночью! А у меня такое впечатление, будто все это было много недель назад. Похоже, за последние сутки мне довелось пережить больше, чем за все предыдущие десять месяцев.

Они ушли. Я лежу в постели и чувствую, что скоро усну. В голове у меня проносятся образы — Виржини, Поль, Стефан, Элен, Иссэр, Жан Гийом… Люди, которых я могу лишь воображать себе, сама придумывая им лица, фигуры, движения — нечто вроде цветных фотороботов. Если вдруг в один прекрасный день я прозрею, то наверняка буду несколько ошарашена, увидев их настоящие лица. Матье Гольбер. Непременно нужно что–то предпринять, чтобы спасти его…

5

Дождь льет, не переставая. Сильный, веселый летний дождь — неугомонный, словно молоденькая собака. Иветта дождя, вообще–то, терпеть не может, но в данный момент она слишком занята для того, чтобы хоть сколько–нибудь обратить на него внимание. Иветта обдумывает меню завтрашнего ужина, устраиваемого ею в честь месье Жана Гийома, ибо он вновь приглашен.

После вчерашнего взрыва насилия сегодня вновь воцарилось спокойствие. Томительное спокойствие, в котором мне чудится скрытое коварство. Такое ощущение, будто я нахожусь в центре циклона. Проснулась я с мыслью о Матье Гольбере. И все то время, пока Иветта проделывала со мной обычные утренние процедуры, я беспрестанно думала о том, что же я могу сделать; но так ничего и не придумала. У входной двери кто–то звонит. Я чувствую себя актрисой какого–то бульварного театра, исполняющей роль в пьесе, где все прочие персонажи только и делают, что входят и выходят. Из прихожей доносится изумленное восклицание Иветты:

— О, Боже! Как вас всего бинтами–то обмотали! Рана все еще болит?

Голос Стефана:

— Нет, нет; все в порядке… Элиза дома?

«Нет; как всегда в это время, она отправилась заниматься в танцевальную студию», — мысленно отвечаю ему я.

— К вам месье Мигуэн, мадемуазель.

Тяжелыми шагами он подходит ко мне. Я сижу в домашнем платье, волосы стянуты где–то сзади, на носу — черные очки. Стефан замирает, стоя передо мной. Мне слышно, как он дышит. Иветта уже удалилась на кухню. Так что мы остались втроем — он, я и дождь.

— Элиза…

Странный какой–то у него стал голос — немного надтреснутый, звучащий почти по–детски.

— Я и в самом деле страшно огорчен. Если бы я только слышал, как тот тип подкрадывается ко мне… Вы, наверное, были так напуганы…

Он берет мою руку, сжимает ее в своих огромных лапах — я представляю их красноватыми, густо поросшими волосами. Мелькает мысль о том, что, вполне возможно, эти самые лапы удавили четверых детишек, и в желудке у меня тут же становится как–то худо.

— Вы, должно быть, думаете, что я немного чокнутый…

Я приподнимаю палец.

— Я и сам не знаю, что со мной такое творится. Я… С тех пор, как познакомился с вами, я только о вас и думаю.

Между прочим, этот тип совсем меня не знает: он ни разу не слышал моего голоса, понятия не имеет о том, какого рода мысли могут таиться у меня в голове; он что — влюбился в этакую тряпичную куклу?

— Вы выглядите такой нежной.

Я? Да я сущая ведьма. Злобная, сварливая, визгливая мегера; Бенуа всегда говорил, что хуже характера, чем у меня, во всем Северном полушарии не сыщешь.

— Я люблю ваше лицо, Элиза, очертания ваших губ, затылка, ваши плечи… Я — несчастный человек; совершенно не понимаю, что со мной творится, и живу словно в каком–то кошмарном сне. Он переводит дыхание. — Вряд ли я могу надеяться на то, что вы разделяете мои чувства…

Мой палец остается недвижим. Напрасно он так старается, упражняясь в красноречии — я и пальцем не шевельну.

— … Но я хочу, чтобы вы знали: я — ваш друг. Настоящий друг. И никому не позволю причинить вам ни малейшего зла.

Ну разумеется… Как вчера, к примеру…

— Катрин пришла! — сия весьма прозаическая фраза, произнесенная Иветтой, избавляет меня от дальнейших излияний.

Стефан поспешно выпрямляется.

— Пока, Элиза. И не забывайте о том, что я вам сказал. О, привет, Кати!

— Стеф! Вот это да! Да вас здорово покалечили…

— Пустяки, скоро пройдет.

— И вы все–таки придете в воскресенье на турнир?

— Обязательно; а сейчас убегаю: очень спешу, уже опаздываю; до свидания.

Турнир? Ах да, он же играет в теннис. Я не знала, что они с моей Екатериной Великой знакомы. Она опускает спинку коляски, приводя ее в горизонтальное положение, и начинает разминать мне колени.

— Я не знала, что Мигуэн — друг Элизы, — громко, чтобы было слышно на кухне, произносит она.

— Нас с ним познакомили Поль и Элен Фанстаны. На редкость славный парень.

— А что с ним такое случилось?

— Как? Вы разве не в курсе?

Далее следует едва слышный шепот. Во время которого, надо полагать, Катрин вводят в курс вчерашних событий. Она так увлечена рассказом, что даже перестала выворачивать мне коленные чашечки, в силу чего у меня появилась возможность вновь спокойно уйти в свои мысли.

Любопытно, к примеру: как так получается, что в отсутствие Виржини никогда никаких ужасов не случается? Нет, Боже упаси: я вовсе не собираюсь приписывать несчастному ребенку какие–то дьявольские наклонности; но что может связывать ее — а такая связь явно существует — с этой самой «Лесной Смертью»? Хватит ли у ребенка сил для того, чтобы убить другого ребенка? Стоп. Не туда меня понесло. Ни одного семилетнего маньяка–убийцы наш мир еще не породил. Но что же тогда неладно с Виржини? Ведь что–то точно неладно, я это хорошо чувствую. Она никогда не говорит напрямую. Слишком умна, всегда настороже, а голос ее звучит слишком уж спокойно. Конечно, скажете вы, принимая во внимание то, что она видела… или не видела — лично я ни в чем уже не уверена. Ой, эта идиотка Катрин, похоже, решила во что бы то ни стало вывихнуть мне левое плечо. Непременно нужно будет как–нибудь привлечь к себе внимание Иветты и попытаться дать ей понять, что я хочу поговорить с Иссэром. Как только Катрин уйдет, сразу же этим и займусь.

Катрин ушла, но Иветте сейчас явно не до меня; в преддверии визита месье Гийома она надраивает весь дом так, словно к нам намерен явиться президент французской республики. Время от времени — когда я слышу, что она где–то поблизости, — я приподнимаю палец, но все без толку: Иветта, наверное, в данный момент способна видеть лишь пыль. Хуже всего то, что она поставила мне кассету, принесенную нам Элен из городской библиотеки — пардон, медиатеки, — и теперь я вынуждена слушать, как чей–то голос восторженно читает Бальзака. Конечно же, сделано это из самых лучших побуждений; но, во–первых, я терпеть не могу, когда мне читают вслух, а во вторых, эту книгу я читала много раз и знаю ее чуть ли не наизусть. Однако… не могу же я всю жизнь только и делать, что ныть да себя жалеть.

Ну вот! Конец первой части. Сейчас она подойдет, чтобы перевернуть кассету. Я слышу ее шаги — скорее: палец, палец, палец.

— Да, да; я поняла, уже бегу.

Нет, Иветта, нет — я опять, как сумасшедшая, принимаюсь поднимать и опускать палец.

— О–ля–ля, одну минуточку; до чего же вы нетерпеливы, иногда вы становитесь почти невыносимы!

О, черт!

Опять Бальзак — да на полную мощность; наверное, я прекрасно слышала бы каждое слово даже сидя в самом отдаленном уголке сада. А Иветта, что–то ворча себе под нос, опять куда–то исчезает. Что ж, остается лишь ждать более подходящего момента.

Внезапно я просыпаюсь. Оказывается, я уснула, убаюканная восторженным голосом чтеца. Где же Иветта? Я внимательно вслушиваюсь в окружающий меня мир, пытаясь выяснить ее местонахождение. Ага, в саду. С кем–то разговаривает. Узнаю голос Элен, она говорит: «До свидания». Иветта наконец возвращается.

— Вам везет: Элен принесла целую кучу кассет.

Просто класс. Не иначе как полное собрание сочинений — триста шестьдесят шесть томов.

— Хотите послушать одну из них прямосейчас?

Мой палец остается недвижим.

— Хотите пить?

Палец по–прежнему недвижим.

— Может быть, есть хотите?

Палец словно прирос к ручке кресла.

— Или вам надо пописать?

Никакой реакции.

— Вы хотели повидаться с Элен?

Палец недвижим. Я чувствую, что Иветта уже начинает нервничать.

— С кем–нибудь другим?

Я приподнимаю палец.

— С Виржини?

Палец остается недвижим.

— Это как–то связано со вчерашним несчастным случаем?

Я приподнимаю палец.

— Значит, вы хотите поговорить с полицией?

Я приподнимаю палец. Иветта, ты просто умница. Как только мне станет получше, я прибавлю тебе жалованье, я сделаю тебя своей наследницей, я…

— Вы хотите, чтобы я пригласила этого длинного зануду–комиссара?

Я приподнимаю палец.

— Хорошо, раз уж вам это может доставить удовольствие.

Она направляется к телефону. Прекрасно. Все идет как надо. Я вполне могу держать ситуацию под контролем.

— Комиссар в Париже, вернется только в понедельник. Ох, совсем забыла: у меня же кролик в духовке!

Она поспешно бросается в кухню — звук такой, будто проскакал целый полк всадников. Остается лишь надеяться, что Иссэр вернется не слишком поздно; либо на то, что Виржини просто сочинила очередную небылицу.

Звонят в дверь. Наверное, мне стоило бы нанять еще и горничную — исключительно для того, чтобы она открывала дверь и как в театре — трижды стучала палкой.

На сей раз явилась Клод Мондини. Целует меня в обе щеки — очень быстро: чмок, чмок; от нее пахнет туалетной водой с ароматом жимолости.

— Бедная моя Элиза! Какое счастье, что все так хорошо закончилось! Я всегда говорила, что этот лес — опасное место. И запрещаю детям там играть. Жан–Ми тоже шлет вам привет и поцелуи. Ой, у вас чем–то так вкусно пахнет. Что у вас там в духовке, Иветта?

— Кролик в горчичном соусе.

— Наверное, просто божественное блюдо! Ну а теперь, бедняжка моя Элиза, надеюсь, у вас все в порядке?

Я приподнимаю палец.

— К сожалению, не могу посидеть с вами подольше: нужно еще заняться подготовкой к прогулке на каноэ, которую мы устраиваем в воскресенье для ребятишек из Турбьер. Я знаю, что вам нелегко живется, Элиза, но если бы вы только видели этих несчастных малышей… их детство проходит в столь удручающем окружении… Ладно; чмокаю вас в щечку и убегаю… Иветта, если вам понадобится какая–нибудь помощь, вы нам непременно позвоните, хорошо?

— Да, конечно, спасибо.

— До свидания, Элиза, до встречи!

Она уходит, оставив после себя лишь легкий весенний аромат жимолости. Я остаюсь сидеть в некотором ошеломлении: интересно, сколько она здесь пробыла — три минуты или четыре? Тем не менее я чувствую некоторое облегчение, ибо в глубине души основательно побаивалась, как бы она не убедила Иветту в необходимости возить меня по воскресеньям к утренней мессе — чтобы я «тоже имела доступ к духовным ценностям».

По воскресеньям мы с Бенуа обычно валялись в постели до одиннадцати, болтая о всяких пустяках… Мне очень тебя не хватает, Бенуа.

Пять дней полного спокойствия. Просто великолепно. Никто меня не лапает, не колет иголкой, не пытается убить. Два часа Бальзака в день, превосходная погода, сочная клубника, вдобавок Рэйбо расхваливает меня на все лады. Ибо похоже, что вслед за указательным пальцем вся моя левая рука начинает понемногу оживать. Господи Боже мой, если бы только это оказалось действительно так! Если бы она вновь обрела способность двигаться, я бы научилась писать левой рукой, могла бы помахать ею в знак приветствия или прощания — и вообще подавать уйму разных знаков: два пальца в виде буквы «V» — победа; кружочек из пальцев — полный ноль по всем позициям; большой палец вниз — знак недовольства, а вверх — о'кей, все в порядке; я могла бы скрестить пальцы, отгоняя дурную судьбу, и вообще — делать все, что человек может делать рукой! Теперь я целыми днями упражняюсь, как безумная. Я овладею этой проклятой рукой, более того: вот так — кусочек за кусочком — я заставлю работать все свое тело; клянусь — заставлю, причем до такой степени, что в один прекрасный день смогу встать и вырубить эту осточертевшую мне кассету!

Должно быть, сам Всевышний услышал меня, ибо вдруг воцарилась–таки тишина. Ах да: наверное, уже час дня и Иветта хочет послушать новости. Бу–бубу, сначала — новости из–за рубежа… новый план по борьбе с терроризмом… возмущение фермеров… премьер–министр… война тут, война — там… наводнение на Юго–Востоке — до этого, помнится, там была засуха… первый сдвиг в расследовании убийства Микаэля Массне — полиция разыскивает некоего свидетеля… Что?

— Элиза, вы слышали? — восклицает Иветта; последняя новость явно повергла ее в состояние крайнего возбуждения.

Я приподнимаю палец.

— Сейчас позвоню Элен. Может быть, она знает чуть больше, чем они сказали.

Я вся обращаюсь в слух, но новости на этом и заканчиваются. Теперь передают прогноз погоды: солнечным дням скоро придет конец, синоптики предсказывают довольно холодную осень и раннюю зиму — конец развлечениям, первое сентября уже на носу. Иветта возвращается:

— Она тоже слышала новости, но совершенно не в курсе, о чем именно идет речь. Похоже, сообщение не на шутку взволновало ее. Вообще–то комиссар мог бы лично ей рассказать и подробнее: как–никак ее это касается самым непосредственным образом… Тем более что, работая на полставки, она не может целыми днями не сводить глаз с Виржини.

Первый сдвиг… Мне не терпится поговорить с Иссэром. Бедная Элен! Она ведет себя всегда так сдержанно, что люди частенько забывают о том, какую страшную драму ей довелось пережить. Ни она, ни Поль никогда даже не упоминают о Рено; Иветта как–то сказала мне, что все его вещи они отдали какой–то католической благотворительной организации. Кажется, только в столовой у них висит его фотография. Симпатичный такой темноволосый мальчонка с голубыми глазами, весело оттопыренными (по словам Иветты) ушами и веснушками на носу. Он совсем не похож на Виржини — та, как выяснилось, действительно блондинка, однако с подстриженными каре волосами и карими глазами. Иветта говорит, что девочка просто восхитительна — «ну прямо куколка»; я же, однако, подозреваю ее в некоторой предвзятости.

Не переставая проклинать всякого рода убийц, нынешние времена, налоги, сетовать на сокращение продолжительности жизни и поистине преступное безразличие ко всему перечисленному со стороны Всевышнего, Иветта убирает со стола. Затем возвращается ко мне и объявляет, что день сегодня слишком хорош для того, чтобы сидеть взаперти. Она уже позвонила Элен и предложила вместе со мной взять на прогулку Виржини. Элен согласилась — у Иветты даже возникло впечатление, что та будет рада на какое–то время остаться одна.

Виржини весело скачет рядом с моей коляской. Иветта предпочла и носа не совать в Видальский «лес», так что прогуливаемся мы по площади возле торгового центра. Насколько я помню, там много скамеек и целая куча уличных торговцев сандвичами. Мимо нас со свистом проносится молодежь на роликовых коньках и прочих приспособлениях для быстрой езды — то бишь на досках. Где–то чуть поодаль слышатся равномерные удары по мячу. Визг и писк явно перевозбужденных детей — тут я вспоминаю, что в центре площади расположен большой квадратный бассейн, украшенный причудливо изогнутыми металлическими трубками фонтана, куда малышня вечно бросает все, что более или менее способно плыть.

Фонтан работает — слышен негромкий шелест водяных струй. Мы останавливаемся. Иветта облегченно вздыхает — судя по всему, она опустилась на скамью.

— Виржини, не уходи далеко!

— Нет, я только поиграю у бассейна.

На какой–то момент воцаряется полный покой; мы обе сидим: я — вслушиваясь в живые звуки окружающего мира, Иветта — явно погрузившись в какие–то свои мечты. Тонкий голосок Виржини внезапно вырывает меня из оцепенения:

— Можно мы с ним сходим купить «Малабар»?

— Конфетами очень легко испортить себе зубы.

— Это вовсе никакие не конфеты, а жвачка.

— Все равно. Кстати, как тебя зовут, малыш? Или ты язык проглотил?

— Мама всегда покупает мне жвачку. А его зовут Матье.

Нет, этого не может быть!

— Ладно, вот тебе пять франков, да смотри не потеряй. А где твоя мама, Матье?

— Вон там, в парикмахерской.

— Его мама — парикмахер. А сюда он пришел со своим старшим братом, — поясняет Виржини.

— Ах так! Ну хорошо; ступайте за своей жвачкой, но смотрите не задерживайтесь и ни с кем посторонним не разговаривайте!

Надо же: это он, Матье Гольбер. И что такое Виржини задумала? О Господи! Неужели она… поставляет жертвы убийце? Нет, просто бред какой–то; такие мысли надо от себя гнать. А что моя Иветта — она хотя бы приглядывает за ними? Почему их так долго нет — разве это нормально? До моего слуха доносится шелест бумаги, и я понимаю, чем сейчас занята Иветта: она мирно читает газету. Ох, неподходящее же ты времечко выбрала для того, чтобы читать, Иветта!

— Не понимаю, почему такой, соблазнительного вида мужчина — принц Альберт — до сих пор не женился…

Иветта! Да плюнь ты на этого принца! Посмотри–ка лучше, где там наши малыши!

— До чего же они надоели со своим спортом; просто невероятно: в какую газету ни загляни — сплошной спорт, страница за страницей…

Иветта, милая, ну пожалуйста, оторвись же ты от своей газеты да поищи глазами малышей!

— Я купила целых пять жвачек!

Виржини! Слава Богу!

— Вот увидишь: если и дальше будешь поглощать конфеты в таком количестве, у тебя все зубы испортятся.

— Наш дантист — очень милый человек.

— Все равно это неразумно. Дантист стоит бешеных денег. Кстати, куда подевался твой дружок?

— Пошел к своему старшему брату. Им пора домой.

— Вот как? Послушай, может, посидишь немного с нами? Могу дать тебе посмотреть комиксы, если хочешь.

— Да, с удовольствием.

Помимо моей воли меня вдруг охватывает какая–то глухая тревога. Появление Матье — именно здесь и сейчас — начинает мне казаться довольно–таки странным совпадением. А его внезапное исчезновение — еще более странным.

— Я вам не помешаю? — вежливо спрашивает дамский голос с заметным северным акцентом.

— Нет, ну что вы. Садитесь. Подвинься немного, Виржини.

Теперь Виржини сидит почти вплотную с моим креслом. Иветта и подсевшая к нам дама принимаются болтать о каких–то пустяках.

— Элиза, ты слышишь меня? — внезапно шепчет Виржини.

Я приподнимаю палец.

— Я боюсь за Матье.

Я тоже.

— По–моему, он сейчас умрет.

О, нет, нет! Ох, если бы я могла схватить эту девчонку да встряхнуть как следует, заставить ее выдать все свои тайны…

— Я ведь видела ее, Смерть. Там, неподалеку от стоянки.

Мне становится жутко — такое ощущение, словно в желудок мне влили расплавленного свинца. Будь оно проклято, мое идиотское лицо, неспособное выразить ни малейших эмоций, будь проклят мой дурацкий рот, неспособный кричать! Должно быть, вид у меня все–таки становится несколько странным, ибо Иветта внезапно прерывает свою болтовню:

— У вас такой беспокойный вид… Что–то не так?

Я приподнимаю палец. Все не так.

— Хотите вернуться домой?

Мой палец остается недвижим.

— Хотите еще немного прогуляться?

Да, пожалуй, лучше прогуляться: может быть, мы случайно наткнемся на Матье. Я приподнимаю палец.

— Ну что ж, — смирившись, вздыхает Иветта, — тогда поехали. До свидания, — расстроенно бросает она своей недавней собеседнице; представляю, как та, должно быть, ошарашенно уставилась сейчас на меня.

Коляска трогается с места. Виржини тихонько напевает. Проходит какое–то время прежде чем я осознаю, что именно она напевает. «Жил–был маленький кораблик». Виржини как раз дошла до того момента, когда юнга вот–вот погибнет, и мне это кажется очень дурным предзнаменованием.

Так мы «гуляем» еще некоторое время; у Иветты явно испортилось настроение: коляску она толкает очень небрежно, рывками. Какие–то ребятишки заговаривают с Виржини; должно быть, мы совсем близко от фонтана — шелест водяных струй слышен теперь куда сильнее. Я уже начинаю убеждать себя в том, что просто–напросто во мне взыграл избыток воображения. Вдруг раздается голос Иветты:

— Виржини! Поди–ка сюда на минутку!

— Что?

— Это что за парень, с которым ты только что разговаривала? Тот, высокий, в красной каскетке?

— Какой еще высокий парень?

— Эй, молодой человек! — кричит Иветта. — Да, вы! В красной каскетке!

Наклонившись ко мне, она шепчет мне на ухо:

— Кто знает, может, это — один из тех, которые пичкают детвору наркотиками…

При других обстоятельствах мне, наверное, стало бы очень смешно.

— Ну вот он я, и что?

— Чего вы хотели от этой девочки?

— Я всего лишь хотел узнать, не видела ли Виржини Матье, моего младшего брата…

Я чувствую, что на нас вот–вот обрушится настоящее несчастье.

— Но он же все это время был с вами! — удивляется Иветта.

— Да нет; они вместе пошли покупать жвачку, а теперь он куда–то запропастился. Не знаю, где можно болтаться столько времени, но попадись мне сейчас этот балбес…

— Послушайте, мне бы не хотелось вас пугать, но Виржини он сказал, что пошел к вам.

— Он так и сказал, Виржини?

— Да; он еще добавил, что иначе вы будете очень ругаться.

— Вот черт… Проклятье, если я только его отловлю…

— Месье полицейский! — что есть мочи вопит Иветта. — Месье полицейский!

— Да нет, вряд ли стоит поднимать панику: наверняка он сейчас дурака валяет где–нибудь в закоулке!

— Что тут происходит? — спрашивает мужской голос с ярко выраженным парижским акцентом.

Должно бьть, полицейский.

Но тут раздается жуткий крик. Где–то совсем рядом, за нашими спинами. Такой громкий, что того и гляди барабанные перепонки лопнут.

— Это еще что такое? — восклицает окончательно сбитая с толку Иветта.

Сердце у меня в груди бьется, как бешеное. Еще один крик — не менее жуткий. Вопит какая–то женщина. Резкий звук полицейского свистка, топот бегущих ног.

— Виржини, стой на месте!

Шум собравшейся толпы, удивленные восклицания.

— Нет; ты останешься здесь, и сейчас же возьмешь меня за руку! — громоподобным голосом произносит Иветта.

Вокруг нас то и дело раздаются чьи–то голоса; такое ощущение, будто я попала в водоворот голосов и буквально тону в каком–то море звуков. Свистки, сирена скорой помощи, сирена полицейской машины и мое собственное сердце — похоже, оно бьется уже где–то в висках.

— Освободите проход! Ну же, расступитесь, пожалуйста!

— Что случилось?

— Я знаю об этом не больше вашего. Ну отойдите же наконец, пропустите меня.

Испуганные перешептывания:

— Похоже, нашли труп.

— Вон там, на стоянке.

— Одна женщина на него буквально наткнулась.

— Да какой там труп — это же ребенок.

— Простите, месье, вам известно, что там такое случилось? — явно вне себя от охватившего ее беспокойства спрашивает Иветта.

— На стоянке нашли труп ребенка.

— О, Господи! А вы не знаете… уже известно, кто он?

— Да нет, не думаю.

Внезапно в толпе раздается душераздирающий вопль. Все тотчас умолкают. На сей раз звучит голос подростка — полный ужаса:

— Матье! Нет! Матье! Нет, черт возьми!

Совсем рядом со мной раздаются какие–то странные, тихие, шмыгающие звуки, и я понимаю, что это Виржини — она плачет.

— Ну, ну, не плачь, моя дорогая! Господи, до чего все это ужасно! Ох; Элиза, вы слышали?

Я приподнимаю палец. Слышала; да так хорошо, что, по–моему, меня сейчас наизнанку вывернет. Этого не может быть; это — сон; или — галлюцинация. Не может быть, чтобы Матье умер.

— Его брата сажают в полицейскую машину, — комментирует происходящее Иветта. — Ох, бедный парень, бедный парень…

Какой–то мужской голос измученно кричит:

— Да разойдитесь же вы, Боже мой; говорят вам: не на что тут смотреть! Позвольте пройти.

Вокруг стоит такой шум и гам, царит такая оживленная толкотня, что впору подумать, будто мы попали на ярмарочное представление. Я воображаю себе тело убитого — совсем маленькое тело, брошенное на носилки… Виржини по–прежнему тихо плачет.

— Нужно рассказать им то, что нам известно, — решительно заявляет Иветта.

Моя коляска трогается с места. Мы то и дело натыкаемся на людей. Иветта все время извиняется, Виржини уже рыдает в голос. Иветта упрямо движется вперед; не реагируя на сыплющиеся на нее со всех сторон оскорбления и насмешки, она толкает мою коляску, волоча за собой рыдающую Виржини.

— Месье полицейский, месье полицейский!

— В чем дело? Я занят.

— Малышка совсем недавно играла с ним.

— С кем это — с ним?

— Ну… с жертвой!

— Откуда вам известно, о ком идет речь?

— Говорю же я вам: мы с ним знакомы. Его зовут Матье. Вон его старший брат сидит в вашей машине.

— Пройдемте–ка со мной. Расступитесь, пожалуйста, пропустите эту даму. Нет, месье, ваша помощь не понадобится, пропустите нас, да поскорее…

Мы продвигаемся вперед.

— Эта дама говорит, что малышка совсем недавно играла с погибшим.

Молодой, но очень по–мужски звучащий голос:

— Вот как? Минуточку; отойдемте–ка в сторонку. Ну, малышка, как тебя зовут?

— Вир… жи… ни.

— Почему ты плачешь?

Виржини — явно с трудом — произносит:

— Мама…

— Наверное, у нее шок, — вмешивается Иветта.

— Ты совсем недавно играла с Матье?

— Они вместе отправились купить себе конфет, а вернулась она уже одна. С тех пор ни его брат, ни мы его не видели, — вместо Виржини отвечает Иветта.

— Значит, вы пошли покупать конфеты?

— Нет, жвачку… — всхлипывая, с трудом произносит Виржини.

— И куда потом направился Матье? Он разговаривал с кем–нибудь из посторонних?

— Я не знаю. Он сказал, что пойдет к брату.

— Ты не видела, чтобы он еще с кем–то разговаривал? Я имею в виду — с кем–то из взрослых?

— Нет.

Мерзкая маленькая лгунья. Ты ведь видела убийцу и сама мне об этом сказала; ты видела его, но теперь ничего не говоришь. Но почему, почему?

— Ладно, слушай… Если что–нибудь вспомнишь, скажешь об этом маме.

— Это не моя мама, это — няня Элизы.

— Я — компаньонка мадемуазель Андриоли, — обиженно уточняет Иветта.

— А мадемуазель Андриоли — это вы? — спрашивает меня инспектор.

— Она — жертва очень тяжелого несчастного случая, так что ответить вам она не в состоянии.

— Ах вот как? Простите. Хорошо. Сейчас я запишу ваши фамилии и адреса.

— Иветта Ользински, улица Карм, дом 2; это в Буасси. Мадемуазель Элиза Андриоли — живет там же. Малышку зовут Виржини Фанстан, ее адрес — проспект Шарля де Голля, 14, это в Меризье.

— О'кей. Вот моя визитная карточка. Я — инспектор Гассен. Флоран Гассен. Вам нужно будет прийти в участок, чтобы оформить официальные показания.

— Мы хорошо знакомы с комиссаром Иссэром.

— Да? Он в Париже. Простите, мне пора. Ты хорошо меня поняла, Виржини? Если что–нибудь вспомнишь, непременно попроси вызвать меня. Это очень важно…

Виржини молча шмыгает носом. Инспектор Гассен уходит. Иветта, толкая мою коляску, тихонько шепчет:

— Это ужасно: они погрузили тело на носилки в пластиковом мешке, совсем как по телевизору показывают; надеюсь, Виржини этого не видела.

Наше возвращение домой выглядит весьма печально. Иветта молча толкает мою коляску. Мне грустно, ужасно грустно, и я совершенно растеряна. Ведь подумать только: наверное, Матье вполне можно было спасти, если бы Виржини решилась рассказать о том, что знает… Но как она плакала! Несчастная девчонка, должно быть, совсем уже потеряла голову. Только что я была страшно зла на нее. А теперь не знаю что и думать: мне ее жаль. Матье убили. Она сказала мне, что его убьют — и его убили. Может, она просто–напросто обладает даром предвиденья?

В гостиной холодно. К вечеру воздух заметно — и почти по–осеннему — посвежел. Иветта проводила Виржини домой; затем принялась гладить белье, как всегда болтая со мной при этом:

— Несчастные Фанстаны: для них это такой страшный удар. Должно быть, только о том и думают, что убийца Рено бродит где–то совсем рядом. А Виржини — она же так и плакала, не переставая ни на минуту, когда я оставила ее там! Просто чудовищно. По–моему, было бы куда лучше, если бы в такую минуту Поль остался дома, но ему срочно потребовалось встретиться с каким–то клиентом — или что–то в этом роде. А возвращаясь, я случайно повстречала Стефана Мигуэна. С него уже сняли бинты. Велел непременно передать вам привет. Он очень спешил на строительную площадку.

Ах да, он ведь — владелец строительного предприятия. Насколько я помню, с Полем они познакомились вроде бы в банке. Да, точно: он — клиент того банка, в котором работает Поль, и тот — в качестве заместителя директора — сам лично занимался его счетами. А потом уже они обнаружили, что оба — страстные любители бега трусцой. И теперь у них общая тайная мечта: принять участие в Нью–Йоркском марафоне. Поэтому они буквально помешались на своих тренировках. Лично я в свое время не очень–то любила бегать, особенно по асфальту. Ну вот! Иветта включила новости… Все время — одно и то же… Ах нет, на сей раз — не совсем…

«В одном из парижских пригородов совершено чудовищное убийство. Девятилетний мальчик, Матье Гольбер, был найден задушенным на автостоянке возле торгового центра сегодня, во второй половине дня. Это жуткое преступление — наверняка дело рук все того же, очевидно, психически ненормального убийцы, что два месяца назад задушил восьмилетнего Микаэля Массне. Все население Буасси–ле–Коломб охвачено ужасом. Наш специальный корреспондент, Мишель Фалькон, находится сейчас там. Слушаем вас, Мишель…

— Здравствуйте. У микрофона Мишель Фалькон. Сейчас в Буасси–ле–Коломб, где менее чем за три месяца были убиты двое детей, царит подавленное настроение. Тот факт, что данное преступление лишь подтверждает ранее выдвинутую гипотезу, согласно которой два последних убийства самым непосредственным образом связаны с совершенными ранее и до сих пор нераскрытыми аналогичными преступлениями, вряд ли способен сколько–нибудь успокоить проживающих в этом районе мирных граждан. Население Буасси–ле–Коломб повергнуто в состояние, близкое к панике; кое кто поговаривает о необходимости формирования добровольческих отрядов самообороны. Дивизионный комиссар Иссэр, на котором лежит ответственность за расследование данных преступлений, решительно отказывается от каких–либо комментариев, однако утверждает, что в деле все более четко просматривается некий вполне определенный след».

Далее передают краткий перечень предыдущих убийств — наверняка в этот момент на экране показывают фотографии погибших мальчиков. Потом — опрос населения: какой–то пенсионер, домохозяйка, владелец гаража высказывают свое мнение. Потом — крики, рыдания, звук захлопнувшейся двери, и — мужской голос: «Оставьте нас в покое». Это, конечно же, семья убитого Матье, «которая, судя по всему, все еще находится под воздействием шока от случившегося несчастья, а потому явно не в состоянии принять нашу съемочную группу».

Звонит телефон. Иветта, бормоча себе под нос проклятия, поднимается с места. Диктор рассказывает уже о парусных гонках в Средиземном море.

— Алло? Ах, это вы, Жан. Добрый вечер. Да, это ужасно, не правда ли? Мы обе страшно взволнованы. Нет, что вы, не беспокойтесь. Спасибо, очень мило с вашей стороны… Да, конечно — завтра, как и договаривались. Хуже всего то, что мы сами там были, возле торгового центра… Да, и представьте себе: Виржини играла с этим самым малышом как раз перед тем, как он пропал!.. Да…

Довольно трудно одновременно слушать разговор Иветты с Жаном Гийомом и новости. Опять звонок — на сей раз во входную дверь. Определенно, это уже слишком. Иветта извиняется, вешает трубку и бежит открывать.

— Мадемуазель Андриоли дома?

Иссэр! Должно быть, бросив все, примчался из Парижа.

— Проходите. Мы как раз ужинаем.

— Простите, что помешал. Приятного аппетита. Добрый вечер, мадемуазель.

Я приподнимаю палец.

— Я вернулся сразу же, как только узнал о том, что здесь произошло. Если позволите, я хотел бы поговорить с мадемуазель Андриоли наедине.

Алле–гоп! Он тут же выкатывает меня в вестибюль: чувствую запах мастики, с помощью которой Иветта утречком надраивала здесь пол; и — с места в карьер — произносит:

— Странное совпадение, не так ли? Я имею в виду тот факт, что вы с малышкой Виржини оказались практически на месте преступления. А известно ли вам, что подобные цепочки совпадений мне совсем не нравятся? Что же до Матье Гольбера, то на сей раз убийца вскрыл своей жертве грудную клетку и вырезал сердце. Уже после того, как ребенок умер, разумеется.

Разумеется. Интересно: вырвет меня сейчас или нет?

— Тело лежало между двумя машинами. Чтобы орудовать вот так: среди бела дня, на достаточно оживленной автостоянке, убийца должен обладать изрядной долей легкомыслия — либо он просто был в бессознательном состоянии; правда, если присесть на корточки между машинами, то в видеокамеры не попадешь — я сам это проверил… Маловероятно, чтобы преступник скрылся бегом с места убийства, засунув сердце жертвы себе в карман. Знаете, что я по этому поводу думаю? Что он и приехал, и уехал на машине. А с автоматическими стоянками у нас вечная беда: тамошний служащий, как правило, почти не обращает внимания ни на водителей, ни на сами машины; однако раз на раз не приходится. Как видите, я с вами совершенно откровенен. Виржини что–нибудь известно?

Мне просто дурно уже от этого типа. Говорит с бешеной скоростью, единым духом обрушивает на меня целую кучу информации — да он буквально оглушил меня. Известно ли что–нибудь Виржини? Понятия не имею. Однако — так, на всякий случай — приподнимаю палец.

— Она видела, как кто–то уводил Матье?

Приподнимаю палец, но только наполовину. То бишь — в полусогнутом виде.

— Она видела кого–то из знакомых ей людей?

Я приподнимаю палец.

— Кого именно? Вы знаете этого человека?

Палец мой остается недвижим. Я вздыхаю.

— Любое преступление имеет вполне определенный мотив. Будьте внимательны: ни о каком разумном мотиве, доступном нашему сознанию, в данном случае и речи быть не может. Нет, тут кроется некий мотив сугубо личного характера. К примеру, убийца решил собрать коллекцию ушей. Или же непременно отправлять на тот свет любого субъекта ростом метр восемьдесят два, обутого в желтые мокасины. Или — как тот, всем известный английский преступник — душить своих любовников, когда они уснут, чтобы потом смотреть телевизор, лежа рядом с трупом. Вы понимаете, что я имею в виду? Если мы примемся искать убийцу, исходя из того, что им движет некий «разумный» мотив, мы пустимся по ложному следу. Но если мы вообразим, что он действует наугад — просто из удовольствия кого–нибудь убить, — это тоже будет грубой ошибкой. Ибо если бы в его действиях отсутствовала всякая логика, то жертвы у нас были бы совсем разными. Такое встречается крайне редко. В девяносто девяти процентах случаев убийца–психопат уничтожает людей одного и того же типа. Он упорно преследует лишь ему известную цель и чувствует себя удовлетворенным, лишь убивая людей вполне определенного типа, причем одним и тем же способом. Однако я, должно быть, основательно поднадоел вам своими речами. Вообще–то я направлялся к Фанстанам, а к вам завернул так, на всякий случай. С вами всегда очень приятно побеседовать. Ну что ж, мне пора, милая мадемуазель Андриоли. И прошу вас: постарайтесь поменьше переутомляться; по–моему, последнее время ваша жизнь приобрела уж слишком бурный характер.

Предатель! Он вновь закатывает мое кресло в гостиную и исчезает с такой скоростью, что Иветта даже не успевает попрощаться с ним. Совершенно невероятный тип. Убийца спокойненько себе разгуливает где–то у нас под боком, а комиссар полиции с физиономией клоуна тем временем читает мне лекции о психологии преступников. Иветта, ворча, раскладывает еду по тарелкам.

А я вновь думаю о Матье. Несчастный малыш. По телу у меня пробегают мурашки. В больнице, когда я поняла, что Бенуа мертв, мне все время хотелось волком выть. И еще очень долго потом я не могла поверить в то, что он никогда больше со мной не заговорит, не рассмешит меня чем–нибудь — что его вообще не будет больше рядом. Наверное, матери Матье нынче вечером тоже хочется волком выть. А Элен — всегда спокойная, улыбчивая Элен — как она, должно быть, боится за Виржини! Хотя Виржини, вообще–то, — девочка. А все жертвы на данный момент — исключительно мужского пола. Наверное, убийцу почему–то тянет именно на маленьких мальчиков. «Он чувствует себя удовлетворенным, лишь убивая вполне определенного типа людей», как сказал этот «Бонзо» — клоун. Очень хотелось бы выбросить все это из головы. Но — не могу; не могу взять и вот так просто сказать себе: «Забудем об этом». Ну если бы я хотя бы не слышала голоса Матье, если бы для меня это было всего лишь некое имя, произнесенное диктором с экрана телевизора. Я так в свое время радовалась знакомству с Фанстанами, а теперь вся эта гадость и путаница…

6

Сегодня утром хоронят Матье Гольбера. На похороны отправились все: Мондини, Кэнсоны, Мигуэны. Полчаса назад ушли Иветта и Поль. Элен отказалась участвовать в церемонии. Я слышу, как она листает какой–то иллюстрированный журнал — листает так нервно, словно сидит в приемной врача. Когда Иветта узнала о том, что Элен не хочет идти на похороны, ее осенила блестящая мысль: предложить ей прийти к нам, дабы составить мне компанию, а самой таким образом получить возможность пойти на кладбище. «Это поможет Элен избавиться от тех черных мыслей, что неизменно будут мучить ее, останься она дома в полном одиночестве», — пояснила Иветта. Виржини со своими куклами играет в саду. В данный момент она устроила одной из них весьма основательную порку: «Вот тебе, противная, вот тебе; ты как следует этого заслужила» — и так далее: шлеп, шлеп, шлеп; не знаю уж, с кем именно девочка таким образом сводит счеты, но делает она это явно от всей души.

Похоже, сегодня на редкость хорошая погода: небо чистое, ни ветерка. Я представляю себе, как под ярким солнцем вдоль пожелтевших уже полей медленно движется мрачная похоронная процессия. Но никак не могу представить, что Бенуа тоже лежит в могиле, на этом самом кладбище. Основано оно было в одном симпатичном, заросшем зеленью местечке, насколько я помню, в 1976 году — так что среди прочих кладбищ его до сих пор можно считать почти новехоньким. Надо же: я лишена возможности даже сходить на могилу Бенуа. Иветта сказала мне, что Рено тоже там похоронен. Поэтому я хорошо понимаю, что Элен просто не в силах идти на похороны совсем еще маленького мальчика, которого закопают чуть ли не бок о бок с сыном ее мужа. Интересно: а пошел ли на похороны убийца? В фильмах такое нередко случается.

Элен со мной почти не разговаривает. Лишь пара фраз о погоде, о том, который час; спичка чиркает о коробок — по комнате разливается запах табачного дыма. Шелест слишком быстро переворачиваемых страниц. И ее дыхание — частое. Что–то чересчур уж частое.

— Хуже всего бывает, когда думаешь о том, что его положили в этот маленький ящик. О том, что твой ребенок лежит теперь в ящике. Как… как какая–то почтовая посылка. В совсем маленьком… ну… вроде ящика из–под вина, например. Забавно, а?

Элен явно нехорошо. Я с трудом сглатываю слюну. Голос у нее дрожит. Лишь бы только ей не вздумалось сейчас заплакать. Я ведь и раньше совершенно терялась при виде плачущих людей.

— А Полю, видите ли, захотелось пойти на похороны. Непонятно зачем: мы совсем не знаем этих людей; но нет, он решил непременно там быть — из солидарности, понимаете ли. Красивое слово — «солидарность». Но ведь это не вернет им их сына. Я была против того, чтобы он туда пошел, но если ему что–то втемяшится в голову… Мне совсем не хотелось оставаться в одиночестве, в такой–то день. Простите меня, Элиза; наверное, я уже надоела вам своей болтовней.

Да нет, это вовсе не так, Элен; как же мне вам объяснить? Как сказать о том, что я хорошо понимаю ваше состояние? Проклятое мое тело — наотрез отказывается мне служить. Слава Богу — явилась Виржини.

— Можно попить воды? Мама? Мама, что с тобой?

— Ерунда, дорогая; ничего страшного. Иди попей на кухне.

— Это из–за Матье ты стала печальная?

— Да, мне немного грустно.

— Но ведь с Матье ничего страшного не произошло: он наверняка доволен, что попал прямиком в рай.

— Да, конечно. Ну, беги же на кухню и попей.

Девочка убегает — легко и быстро.

— До чего же я распускаюсь, когда на меня такое находит. Просто смешно. Счастье еще, что Поля здесь нет — он терпеть не может моих нервных припадков.

И это наш славный Поль, который определенно производит впечатление просто–таки образцово терпеливого человека. Теперь я лучше понимаю, почему Элен кажется обычно такой грустной и отрешенной. Виржини вихрем вылетает из кухни и с дикими воплями бросается в сад. Похоже, смерть ее маленького приятеля вовсе никак на ней не отразилась. Выглядит это довольно странно, если вспомнить, как отчаянно плакала она в тот день, когда он погиб. Наверное, ей каким–то непостижимым образом удалось затолкать все мысли о происшедшем в самый дальний уголок своего сознания и запретить себе вспоминать об этом.

Интересно, который теперь час? Элен снова делает вид, будто читает журнал. Атмосфера в доме какая–то нездоровая; я напряжена до предела: нервы — точно струны у скрипки.

— Мне ни в коем случае не следовало в тот день разрешать Рено играть в саду. Ведь это неизбежно должно было случиться. Неизбежно.

Судя по всему, у нее сейчас начнется истерика; и что же мне делать в такой ситуации?

На всякий случай я приподнимаю палец.

— Heт, Элиза, я знаю, что все произошло по моей вине, я прекрасно это знаю; вам вряд ли удастся убедить меня в обратном.

Я вновь приподнимаю палец.

— Я знала, что это случится, знала; я все чувствовала и ничего не сделала, чтобы это предотвратить, ничего. Его нашла Виржини. Она позвала меня; он лежал на животе, а вокруг — столько крови! Я подхватила Виржини на руки и бросилась к дому — вызвать «скорую помощь». Я не хотела, чтобы Виржини опять его увидела, поэтому вернулась туда и прикрыла его махровым полотенцем — оно почти тут же стало совсем красным… ненавижу красное. Никогда ничего красного не ношу.

Интонации ее голоса постепенно приобретают явно нездоровый оттенок. У садовой калитки раздается звонок. Уфф.

— Добрый день, Виржини; все в порядке, дорогая моя?

Иветта. Наконец она входит в гостиную.

— Ну как, Элен, все в порядке? Мы не слишком задержались? Поль ждет вас в машине, он куда–то очень спешит. Да что с вами, Элен?

— Уже иду. Просто искала в сумке носовой платок: что–то насморк на меня напал.

— Насморк? Должно быть, это сенная лихорадка: такая жара на улице.

— Наверное. Ну что ж, пора мне бежать. До свидания, Элиза, до свидания, Иветта; до скорого. Виржини, мы уходим!

— До свидания.

— До свидания, кроха!

Дверь за ними закрывается.

— О–ля–ля, до чего же это было чудовищно! — восклицает Иветта, принимаясь накрывать на стол. — Если бы вы только видели! Мать хотела броситься в могилу, на гроб — пришлось удерживать ее силой. Поль страшно побледнел. Клод Мондини разрыдалась; ее муж едва не сделал то же самое. Что же до Кэнсонов, то они, похоже, явились туда исключительно для того, чтобы покрасоваться. На Бетти была шляпа с вуалеткой — смех, да и только; а Манюель напялил белый костюм. Мы вроде бы не в Китае живем, чтобы на похороны–то в белом ходить! Иссэра там не было, зато пришел этот молодой инспектор — Флоран Гассен; симпатичный парень, и вид у него очень серьезный — немножко похож на Патрика Брюеля, представляете?

Еще один красавец–мужчина на мою голову. Может, хватит — я и так уже не знаю, что с ними делать!

— Стефан тоже там был, с женой. Вот уж эту дамочку приятной особой никак не назовешь! А у него здоровенный синяк в пол–лица, причем ужас какой распухший. Куда я подевала эту масленку? А, вот она! К тому же жара была такая, что у всех пот буквально ручьями струился. Кюре — молоденький такой, говорил не то с южным акцентом, не то еще с каким — короче, никто ничего толком и понять не смог; а что до последних слов утешения, так я уже что угодно готова была отдать, лишь бы оказаться подальше оттуда. Как только официальная церемония закончилась, Поль кивнул мне, и мы быстренько уехали.

Да, похороны, похоже, выглядели и в самом деле совершенно чудовищно. Любопытно: неужели Поль даже не остановился возле могилы сына? Иветта открыла кран на кухне. Теперь голос ее доносится издалека:

— Жан не захотел пойти туда. Он считает это нездоровым явлением.

Жан? Ах да: Жан Гийом. Значит, они уже чуть ли не на «ты»… А насчет «нездорового явления» я с ним вполне согласна. Похороны… Наверное, идеальным случаем были бы похороны без покойника; но, увы, такое случается крайне редко.

— Вот; все готово!

Иветта подкатывает мое кресло к столу. Я чувствую запах… Ну–ка, подумаем… Кукурузное пюре? Точно. Значит, мои органы чувств постепенно восстанавливают свою способность восприятия окружающего. Я изо всех сил стараюсь жевать. Внезапно чувствую чью–то руку на своем запястье и тут же замираю.

— Надеюсь, полиция скоро отловит этого монстра; вещи творятся и в самом деле слишком ужасные. Представьте себе, у меня даже аппетит пропал от этого зрелища.

Проглотить прожеванное мне стоит несколько большего труда, чем обычно. Однако лично я проголодалась весьма основательно. Может быть, это и звучит совершенно чудовищно, но аппетита я отнюдь не утратила. Увы — Иветта уже яростно убирает со стола. Может, она предложит мне что–то на десерт? Нет — никакого тебе десерта. Я слышу, как она наливает себе кофе. Аромат кофе дразнит мое обоняние, хороший крепкий кофе — хоть бы ложечку… Но, конечно же, права на кофе я лишена. Сижу себе в своей коляске, как куль с песком, а в животе урчит от голода. Остаток дня проходит в весьма гнетущей атмосфере — Иветта «потрясена до глубины души». От нечего делать вновь и вновь прокручиваю в голове пленку происшедших за последние месяцы событий:

1) Я встречаю Виржини; девочка утверждает, что ей многое известно о совершенных в округе убийствах детей.

2) Правдивость ее рассказа подтверждается последующим обнаружением трупа Микаэля Массне.

3) Я знакомлюсь с ее родителями, Полем и Элен Фанстан, и их друзьями: Стефаном и Софи Мигуэн, Манюэлем и Бетти Кэнсон, Жан–Мишелем и Клод Мондини.

4) Кто–то непонятно почему пытается меня убить!

5) Виржини предсказывает близкую смерть Матье.

6) Матье убит.

И что же из этого следует?

Виржини явно находится в центре событий. Но я–то тут при чем?

Разве я могу сыграть хоть какую–то роль в этом чудовищном спектакле, будучи более чем инвалидом — почти ничем?

Похоже, погода переменилась: дело явно идет к дождю. Небо сейчас, наверное, весьма основательно смахивает на состояние моей души — такое же неспокойное, раздраженное и… замершее в нерешительности.

Уже за полдень. Сижу в гостиной и слушаю «Козу господина Сегена». Не подумайте, пожалуйста, что я внезапно впала в детство; просто пришла Виржини — она и принесла кассеты.

— В «Парке Юрского периода» тоже используют козу как приманку, — внезапно сообщает мне она.

«А в Буасси–ле–Коломб в качестве козы, похоже, используют меня», — ответила бы я ей, наверное, если бы могла.

— Волков нельзя винить в том, что они убивают баранов. Им ведь тоже нужно что–то есть.

Что правда, то правда. Более того — я чувствую, к чему ты клонишь, продолжай.

— А иногда то же самое происходит и с людьми. Они делают какие–то вещи потому только, что так нужно. Даже если это — очень плохие вещи.

Виржини, ангел мой, ты пытаешься решить эту проблему самостоятельно, а я, к сожалению, ничем не могу тебе помочь: во–первых — потому, что не в состоянии говорить, а во–вторых — я и не знаю даже, что сказать тебе на это.

— Ну да, она прекрасно все слышит.

Что? Я не совсем поняла, о чем речь. «Ну да, она прекрасно все слышит»? Кто слышит? Я? А с кем же она тогда разговаривает? С Иветтой? Но Иветта как раз и оставила Виржини здесь посидеть со мной, чтобы сбегать в аптеку. Уходя, она даже закрыла все окна и проследила, чтобы девочка заперла дверь изнутри.

— Да нет, честное слово: она все слышит, но говорить не может совсем.

Что еще за игру она затеяла? Пленка с записью «Козы господина Сегена» останавливается. Судя по звукам, Виржини, должно быть, вставляет другую кассету. Ага — Чайковский, «Петя и волк».[16] Теперь — из–за музыки — мне приходигся напрягать слух, пытаясь понять, что же происходит в гостиной.

— Она очень милая. Не надо ее обижать!

Виржини? Виржини, дорогая моя, что ты там такое плетешь? Я приподнимаю палец.

— Не волнуйся, Элиза, я ему все объяснила.

Объяснила что? И кому? Чувствую, что нервы у меня постепенно начинают напрягаться. А вдруг это вовсе не игра? Вдруг она и в самом деле с кем–то разговаривает?

— Он считает, что ты очень хорошенькая.

О, нет! Я изо всех сил прислушиваюсь, пытаясь уловить постороннее движение или хотя бы дыхание в этой комнате, но проклятая музыка заглушает все.

— Он часто ко мне заходит. Ему ведь там страшно, понимаешь?..

Но кто? Кто, черт побери?

— Стой! Я же сказала, что ты не должен ее трогать!

Нет, это не игра. Девчонка вовсе не играет невесть во что. Она и в самом деле с кем–то разговаривает. С кем–то, кто стоит сейчас здесь, в гостиной, и разглядывает меня. Этот кто–то все время молчит. Да еще считает меня хорошенькой. И хочет прикоснуться ко мне. Стоп! Я чувствую, как по бокам у меня заструился холодный пот. Неужели она — сейчас, здесь — разговаривает с «ним», то бишь с убийцей? Эта мысль вызывает у меня такой гнев, что, кажется, меня того и гляди на кусочки разворвет от злости. Ну, говори же, мерзавка ты этакая, говори!

— Мама не хочет, чтобы я с ним разговаривала. Она считает, что это плохо.

Что? Так значит, и Элен с ним знакома? Справа от меня едва слышно скрипнул паркет… что это? Что еще за звуки? Кто–то тихонько подходит ко мне?

— Но я–то знаю, что ему просто страшно там — одному, да еще в темноте. Поэтому и позволяю ему иногда приходить ко мне.

Я действительно слышала чей–то вздох или мне почудилось? Я слышала вздох, причем где–то совсем рядом со мной? Виржини, умоляю тебя: прекрати все это.

Уведи его отсюда — вон, на улицу! Я много раз подряд приподнимаю палец.

— Значит, ты тоже не веришь мне? Никто мне не верит, но это правда: Рено здесь, он пришел повидаться со мной.

Рено? Ничего не понимаю. Рено? Неужели… Господи, неужели она и вправду считает, что ее брат сейчас здесь?

— Ему страшно лежать в гробу, поэтому он и приходит навестить меня, когда я остаюсь одна. А с тобой я все равно что одна — ты ведь ничего не видишь.

Так; она всерьез верит в то, что покойный брат время от времени к ней приходит. Иссэр оказался прав: у девочки явно не все в порядке с психикой. Несчастная малышка, как бы мне хотелось обнять тебя сейчас покрепче и… Я испытываю колоссальное облегчение. Да, конечно: омерзительно с моей стороны радоваться тому, что ребенок болен, но, откровенно говоря, это куда лучше, нежели присутствие убийцы в гостиной. Тело мое сразу же делается словно ватным: реакция на перенапряжение.

— Он говорит, что если бы знал заранее, как это все будет потом, то ни за что бы не позволил убить себя.

Тоненький детский голосок звучит очень спокойно. А я думаю о том, каким же она воображает себе его, своего умершего брата. На манер тех классических зомби, что показывают в кино? Не слишком приятный образ — лично я предпочла бы даже не вспоминать ни о чем подобном; я ведь тоже в свое время не раз смотрела фильмы ужасов, так что и мне не так уж сложно «увидеть» его: полусгнивший, он стоит рядом с моим креслом, улыбаясь этакой, навеки замершей, широченной улыбкой — словно уголки рта к ушам пришиты…

— Виржини! Ну–ка, убавь звук, да немедленно! Иначе оглохнешь от такой музыки! Пришлось задержаться: там было столько народу!

О! Если бы я не утратила способности подскакивать от неожиданности, то, наверное, подскочила бы так, что стукнулась головой о потолок. Иветта! Мой штатный ангел–хранитель! Она направляется прямо к нам: четко слышны ее шаги по паркету.

— Я ведь велела тебе ни в коем случае не открывать дверь.

Почему она говорит об этом? Дверь никто и не открывал.

— Виржини, сейчас же отложи эту книгу и изволь ответить на мой вопрос, — продолжает Иветта. — Почему ты открыла входную дверь?

— Я забыла в саду своего Билу.

Билу — одна из ее игрушек. Любопытно: я совсем не помню, чтобы слышала, как она выходит. Она отлучилась лишь однажды — чтобы сходить в туалет. Или девочка просто воспользовалась этим предлогом, чтобы тихонько проскользнуть в сад? И кого–то впустить в дом? Но ведь призракам–то двери вовсе не нужны. Значит, это вполне мог быть и не призрак. Ну что я такое плету? Судя по всему, у меня тоже «крыша поехала». Да, это вполне мог быть некто вполне реальный, из плоти и крови, и Виржини ему открыла дверь… О–о–о, дело совсем дрянь! Элиза Андриоли на грани кровоизлияния в мозг — алло, алло, доктор Рэйбо, вашу пациентку (причем самую терпеливую) следует немедленно поместить в какое–нибудь очень спокойное специализированное заведение — и как можно дальше от Буасси–ле–Коломб.

— Ладно, идем перекусим; полдник. А вам, Элиза, я приготовлю травяной отвар.

Виржини встает и послушно следует за Иветтой. Однако, прежде чем уйти, быстро шепчет мне на ухо:

— Я не могла не открыть ему дверь. Он ведь еще не умеет проходить сквозь стены. Это, знаешь ли, совсем непросто…

Ну разумеется, если он не научился еще проходить сквозь стены… Она уходит. А я остаюсь — с таким ощущением, словно в голове у меня белка в колесе крутится: кррак–кррак — это что еще за бардак? Крраккррак… Нужно попытаться хоть что–то понять.

Травяной отвар слишком горячий — что–то вроде липового цвета; не хочу я никакого отвара, хочу кальвадоса — хорошую порцию кальвадоса, разжигающего огонь в желудке. А травяной отвар вызывает у меня лишь отвращение. Однако я прилежно его проглатываю. Виржини что–то рисует — слышно, как движутся по бумаге карандаши.

— Что это ты рисуешь, куколка моя? Огородное пугало?

Голос Иветты полон материнской заботы, однако звучит он несколько озадаченно.

— Нет, это просто мальчик!

— Какой–то странный у тебя получается мальчик. Прямой, как палка, руки — в стороны, да еще и совсем зеленый…

— Такой, какой он есть!

— О–ля–ля, вряд ли стоит так сердиться! Мне вообще–то все равно; это я так, исключительно для тебя сказала… Еще немного отвара?

Мой палец остается недвижим.

— Ну и ладно. Виржини, ты поможешь мне вымыть посуду?

— Конечно!

Много бы я готова была отдать за то, чтобы взглянуть на этот рисунок: прямой как палка и совсем зеленый мальчик! Боюсь, что сознание Виржини со дня на день запросто способно перекочевать в мир иной. Смерть брата, да плюс еще все эти недавние события… А Иссэр, похоже, решил сидеть, сложа руки!

Звонок в дверь.

Явился Флоран Гассен — тот молодой инспектор. От него пахнет кожей, табаком и туалетной водой. Я представляю его себе в куртке типа «пилот» и вылинявших джинсах.

— Надеюсь, что не слишком побеспокоил вас своим приходом… Дело вот в чем. Комиссар Иссэр просил меня зайти к вам. Он хотел бы уточнить кое–какие детали относительно совершенного на вас не так давно нападения.

Я приподнимаю палец. Должно быть, инспектор чувствует себя немного неловко, ибо все время переминается с ноги на ногу. Мне слышно, как потрескивает паркет.

— Знал ли кто–нибудь о том, что вас повезут именно такой дорогой — через лес?

Мой палец остается недвижим. Зачем спрашивать это у меня? Или он уже задавал те же самые вопросы Стефану?

— Может быть, отправляясь к Фанстанам и возвращаясь от них, вы всегда выбираете этот маршрут?

Ты, красавчик мой, по всей вероятности, имеешь в виду, что его выбирают те, кому на долю выпало толкать мою дурацкую коляску? В таком случае, пожалуй, да. Приподнимаю палец.

— Вы полностью потеряли сознание?

Я вновь приподнимаю палец.

— А когда пришли в себя, рядом с вами был Жан Гийом?

Приподнимаю палец. Господи, какое занудство!

— В тот момент, когда ваша коляска покатилась вниз, дождь уже шел?

Я опять приподнимаю палец. Ну при чем тут дождь?

— Отлично, благодарю вас.

Звук захлопнувшегося блокнота. Тут в гостиной возникает Иветта:

— Хотите чего–нибудь выпить?

— Гм… Нет, спасибо; я очень спешу. Кстати, ходят слухи, что Стефан Мигуэн и его жена надумали развестись — это правда?

— Мне лично об этом ничего не известно! Я не имею привычки выслушивать всякие сплетни, — почти с королевским достоинством отвечает Иветта. — Вы закончили?

— Да, я уже ухожу. Похоже, его жена ревнива до безумия. По крайней мере, люди так говорят. Ну что ж, до свидания, мадам.

Если я правильно поняла, эту мегеру Софи готовы заподозрить в том, что она, оглушив собственного мужа, сбросила меня в пруд — из ревности… А почему бы нет? При нынешнем положении дел любая версия может пригодиться.

— А он очень мил, этот инспектор, — в очередной раз приводя в порядок что–то в комнате, произносит Иветта. — Совсем не похож на своего начальника — тот не слишком–то хорошо воспитан… Но я не совсем поняла, чего он пытался добиться этими своими вопросами. В конце концов… Виржини, кроха моя, тебе пора домой. Собирайся — сейчас папа за тобой приедет.

Звонок у входной двери. Папа уже здесь.

— Здравствуйте, Иветта; здравствуйте, Лиз. На улице здорово похолодало. Виржини, ты уже собралась?

— Заходите, Поль. И простите — мне срочно нужно бежать на кухню, там кастрюля на огне…

Иветта исчезает.

— Папа, хочешь, покажу тебе свой рисунок?

— Да, но только побыстрей. Все в порядке, Лиз?

Я приподнимаю палец. Голос у Поля довольно усталый.

Быстрые легкие шажки Виржини.

— Вот, смотри.

Резкий звук пощечины. Что происходит?

— Опять ты за старое, прекрати это, слышишь, Виржини? Забудь об этом навсегда!

Произносит он это негромко и как–то глухо — должно быть, не на шутку взбешен. Звук разрываемой на куски бумаги. Виржини тихо хнычет.

— Все, нам пора, идем. До свидания, Лиз. До свидания, Иветта.

Тепла в его голосе не больше, чем в хорошей морозильной камере. Я просто ошеломлена. Поль — всегда такой невозмутимый и спокойный… Нельзя, конечно, сбрасывать со счетов тот факт, что Виржини сунула ему под нос портрет, на котором изображен Рено в виде зомби… И тем не менее, несчастная девчонка нисколько не виновата в том, что получила столь серьезную душевную травму. Чего, похоже, в упор не понимают в этой семейке. Скоро ее начнут бить за то, что ей снятся кошмарные сны. Я–то хорошо знаю, что это такое — кошмар: мне довелось испытать это на себе. Как будто и без того у меня мало неприятностей, как будто я и так недостаточно несчастна… Нет; жалеть себя нельзя — ни в коем случае. И подумать только: я не имею возможности даже в стельку напиться, чтобы все это забыть.

Расследование зашло в очередной тупик. Погода какая–то мрачная. Я тоже. Холодно, дождь все время моросит. Иветта уже принялась убирать летние вещи и доставать зимние. Только что — после очередного сеанса массажа–болтовни — ушла наша Екатерина Великая. Она сообщила нам, что чета Мигуэнов и в самом деле собирается развестись. Об этом она узнала от самого Стефана на теннисном корте. А еще, похоже, у Поля с Элен тоже не все гладко. Может, виной тому погода? Вчера Элен заходила повидаться со мной, и у меня создалось такое впечатление, будто она все время плачет. Единственная пара, у которой, судя по моим ощущениям, все в порядке, — это Жан Гийом с Иветтой. Вчера, к примеру, они вместе отправились в кино — именно поэтому Элен и приходила посидеть со мной. Они смотрели последний фильм Клинта Иствуда. Я всегда так любила кино. Черт побери. Чертова жизнь, чертова смерть, чертов мир.

7

Веселая прогулка на машине за город. Воскресенье. Поль повез нас в Эссон — «конец лета — это так красиво». Меня устроили на переднем сиденье, пристегнув ремнем безопасности. На заднем сиденье — Элен с Виржини. Иветта, воспользовавшись случаем, решила «навестить двоюродную сестру» — разумется, на пару с Жаном Гийомом. Стекло слегка опущено; я чувствую запахи сельской местности, аромат мокрой травы. Спутники мои дружно молчат. Лишь Поль время от времени произносит какую–нибудь фразу — типа: «Ты заметила церковь? Она просто великолепна»; или: «Видела эту старую ферму? Потрясающее здание»; на что Элен неизменно отвечает: «Да, это очень красиво». Виржини читает «Клуб Пятерых», ни на кого и ни на что не обращая внимания.

— Вам не холодно, Элиза? — осведомляется Поль; он, как всегда, очень предупредителен.

Палец мой остается недвижим. Ибо я просто подыхаю от жары: Иветта нарядила меня так, словно мы отправляемся на Северный полюс.

— Как ты думаешь, ей не холодно? — спрашивает Поль, обращаясь к жене.

— Если бы ей было холодно, она непременно ответила бы тебе, разве не так? — несколько раздраженно замечает Элен.

На семейном горизонте явно сгущаются тучи — предвестники грядущей ссоры. Машина резко сворачивает влево; я опрокидываюсь на дверцу.

— Мог бы и поосторожнее! Только сумасшедшие вытворяют такое, сидя за рулем! — вдруг срывается на крик Элен.

Ну вот: началось!

— Ох, прекрати! Как будто с тобой такого никогда не бывало! Ты что — не видела, что он чуть не прижался к нам?

— Ну разумеется: у тебя всегда на все есть вполне разумное оправдание!

О, Господи! Я уже почти совсем свалилась набок.

— До чего же ты бываешь смешна, когда тебя вот так разбирает.

— Зато ты умеешь быть на редкость неискренним! Я прекрасно знала, что все к тому и идет: ты начал злиться, когда мы еще только садились в машину!

— Что?! Это ты начала злиться: молчишь весь день, словно воды в рот набрала!

— А что ты хочешь от меня услышать? Что я впадаю в восторг от каждой кучи старых камней на обочине? Извини, но на свете существуют куда более приятные способы времяпровождения, нежели езда по грязным дорогам под дождем — развлечение, достойное разве что пары стариков.

— Ну конечно! Тебе всегда все нужно представить в самом черном свете! Вот проклятье!

Машина резко тормозит; меня бросает вперед. Громко хлопает дверца.

— Куда это папа пошел?

— В кустики, пописать.

— Я тоже хочу!

Хлопает еще одна дверца.

— Мерзкий идиот, — тихо произносит Элен у меня за спиной.

Я совсем уже сползла куда–то вправо, но никому до этого и дела нет. Жаль, ибо если и дальше мы двинемся вот так, меня наверняка вырвет. Передняя дверца напротив меня открывается.

— Надеюсь, месье наконец успокоился?

— Слушай, кончай все это, о'кей? Сейчас не самое подходящее время для подобных разговоров, Элен; замолчи, хорошо?

— Это почему же?

— Счастье твое, что ты — женщина; иногда бывают такие моменты, что я…

— Помнится, совсем недавно ты выступал вот так гораздо реже, а? Когда я была тебе нужна!

— Ну ты!..

Звук пощечины. Определенно, Поль последнее время весьма склонен давать волю рукам.

— Да как ты смеешь?!. Совсем, что ли, голову потерял?

Хлопает дверца машины. Какие–то вопли.

— Мама, папа, прекратите сейчас же! Хватит вам!

Мне бы очень хотелось сейчас получить возможность поднять голову. И вообще я предпочла бы оказаться сию же секунду где–нибудь в другом месте. Ненавижу такого рода ситуации. Хлоп–хлоп–хлоп — все вернулись в машину. Мертвая тишина. Поль включает радио, и кабину тут же заполняют звуки музыки — Бетховен. Мы трогаемся с места — слишком резко, пожалуй. И едем. Я болтаюсь из стороны в сторону, словно мешок с овсом, подвешенный на гвоздь. Да, прогулка что надо. Интересно, а что она имела в виду, так добив его этим своим «когда я тебе была нужна»? Ох, не мое это, разумеется, дело, но я, собственно, почти ничего не знаю о них. Не понимаю даже, с какой стати моя персона оказалась способна их так заинтересовать. Ведь я, в конечном счете, представляю собой компанию далеко не из самых приятных — нечто вроде испанского придорожного трактира, где каждый ест то, что принес с собой. Словом… Виржини, похоже, вновь уткнулась в книжку. Если вдобавок ко всему прочему ее родители еще и ссорятся то и дело вот так, вряд ли это пойдет ей на пользу. Теперь я понимаю, почему она воображает себе, что брат ее все еще «жив». Бр–р.

Музыка обрывается, уступая место передаче новостей. Бу–бу–бу — все одно и то же. «Полиция ищет возможных свидетелей: в связи с расследованием чудовищного убийства в Буасси–ле–Коломб, жертвой которого стал Микаэль Массне, восьмилетний ребенок, полиция просит немедленно откликнуться тех, кто, возможно, видел 28 мая, в субботу, около 13 часов на шоссе Д–91 в районе Ла Фюретьер белый или светло–бежевый «ситроен«-универсал… Сараево: сербская артиллерия…»

Поль переключает приемник на другую программу, теперь звучит рок–музыка.

— Универсал — это как у нас?

— Да.

— И у нас тоже машина белая, — продолжает Виржини.

— Спасибо; но нас там не было, — ворчливо замечает Поль.

— Таких машин, как у нас, полным–полно, — поясняет Элен. — У месье Гийома, к примеру, — тоже белый универсал.

В голове у меня начинают вертеться разные мысли. Иссэр говорил, что никаких зацепок у них нет. А выходит, что это не совсем так. Белый или светло–бежевый автомобиль. Как у Фанстанов или Жана Гийома. Тут есть над чем призадуматься. В конце концов именно Жан Гийом почему–то оказался у пруда в тот самый момент, когда я пошла ко дну. А ведь быстрее всех туда мог попасть лишь тот, кто и столкнул меня в воду? Нет, я какой–то вздор несу: бедняга Жан вовсе не тянет на убийцу. И потом: если это был он, то с чего бы вдруг ему меня спасать? Чтобы втереться в доверие, дабы получить возможность держать под контролем Виржини… Нет, нет, нет — хватит, абсурд сплошной получается.

Поль явно по–прежнему взвинчен: ведет машину так, что меня то и дело бросает из стороны в сторону — автородео, да и только. Желудок мой протестует изо всех сил. Наконец машина тормозит и останавливается.

— Надо же, сколько болванов решило, оказывается, прогуляться на природе, — бормочет Поль, закуривая сигарету.

— Почему мы остановились?

— Потому что твоего папу угораздило попасть в пробку… От этого дыма я просто задыхаюсь…

— Можешь просто–напросто опустить стекло.

Да, милая атмосфера царит в семейке Фанстанов. Долго еще я буду вспоминать эту прогулку. Очень медленно, но мы все же продвигаемся вперед; в машине царит гробовое молчание. Затем Элен вдруг громко восклицает:

— О, смотри–ка — Стеф! Вон там… В белом «ситроене».

— У него не «ситроен», а БМВ.

— Говорю же тебе: это он. Уж Стефа–то я ни с кем не спутаю!

— Да, пожалуй. Прости, но я нигде не вижу никакого «ситроена».

— Разумеется: он только что свернул вправо. Там, наверное, можно срезать путь. Стеф прекрасно знает местные дороги. И не настолько глуп, чтобы часами торчать в этой проклятой пробке.

Поль включает приемник погромче — мощные децибелы ударяют в барабанные перепонки. Наконец пробка рассасывается, и мы снова едем. Воображаю себе сотни семей, которыми набиты движущиеся друг за другом машины: все они отчаянно ссорятся под звуки орущего радио, то и дело перекрываемые автомобильными гудками. Бр–р.

Приехали! Все выходят! Иветта помогает Полю извлечь меня из машины и усадить в коляску.

— Ну как, хорошо прогулялись? — спрашивает Иветта.

— Очень хорошо, просто отлично. А теперь извините, у нас еще куча дел. До завтра! — произносит Поль и быстро уезжает, увозя с собой свое семейство.

— Ну и дела: видок у него такой, словно он репей проглотил, — удивляется Иветта, вкатывая мою коляску в дом.

Репей? Куда там — целую горсть репьев; и, по–моему, это только начало: Элен, похоже, завелась не на шутку!

Дождь, дождь, бесконечный дождь. Честно говоря, я люблю вслушиваться в его мерный шум — хоть какое–то занятие. Однако прочий мир только и делает, что ругается да проклинает все на свете. И в первую очередь — Иветта, которую замучил ревматизм.

Аромат кофе. Иветта садится рядом со мной, разворачивает газету. Дождь за окном явно усиливается.

— Вы только послушайте, что я вам сейчас прочту! «Неожиданный поворот в расследовании убийств, совершенных орудующим в Буасси–ле–Коломб садистом. Вчера в жандармский участок Сен–Кантена позвонил не пожелавший себя назвать человек и посоветовал служителям закона заглянуть в сарай в Вильморенском лесу на пересечении аллей Ж–7 и С–9. В этом сарае, где обычно хранятся инструменты, необходимые лесникам для поддержания порядка в зеленой зоне, полиция обнаружила запачканную кровью мужскую одежду. Остается лишь ждать информации о результатах проведенного сегодня ночью анализа». Вы что–нибудь поняли, Лиз? С чего вдруг убийце вздумалось прятать эту одежду в сарае вместо того, чтобы спокойно сжечь ее или утопить в реке? Чепуха какая–то.

Я совершенно с тобой согласна, Иветта. Тем не менее причина тому, безусловно, есть. Что ж, подождем результатов анализа.

Звонит телефон. Иветта с трудом поднимается с места.

— Алло? А, здравствуйте, Стефан. Да, она здесь. Да, да, сейчас я передам ей трубку. Это Стефан, он хочет поговорить с вами.

Довольно быстро трубка оказывается у моего уха.

— Алло, Лиз?

Поскольку я, естественно, ничего на это ответить не могу, он продолжает:

— Я хотел вам сказать… Не верьте тому, что вам будут обо мне говорить. Послушайте, я не могу вам сейчас всего объяснить, но у меня, оказывается, есть враги, и мне придется срочно уехать. Так что целую… Я… я люблю вас, Лиз. Прощайте.

И все — он повесил трубку.

— Он повесил трубку? — осведомляется Иветта, честнейшим образом все это время державшаяся на некотором расстоянии, дабы не подслушивать наш разговор.

Я приподнимаю палец.

— Все в порядке?

Я опять приподнимаю палец. Хотя все явно не в порядке — что он такое имел в виду? Я определенно ничего не понимаю. А мысль о том, что этот чокнутый еще и влюблен в меня, кажется мне малоутешительной.

Сегодня ночью я плохо спала. Внезапно поднялся ветер — сильный, порывистый — словно черти разгулялись. Так что всю ночь я вновь и вновь прокручивала в голове известные мне факты, а в результате лишь схлопотала хорошую мигрень.

Ну как сказать «у меня болит голова», если только и умеешь что приподнимать палец? Да никак. А значит, никакого тебе аспирина. Значит — глухая боль во лбу, шум дождя за окном и завывания ветра; все это здорово сгодилось бы для какого–нибудь фильма ужасов. Хлопает входная дверь.

— Ну и погодка! Я промокла насквозь! Сейчас приготовлю нам обеим хороший горячий травяной отвар.

Фу, гадость какая.

— Хороший, крепкий отвар вербены… Это придаст нам сил.

Фу, гадость. Умоляю: рюмку кальвадоса!

— Специально купила газету, чтобы узнать, нет ли чего новенького. По телевизору никаких подробностей век не дождешься.

А вот это неплохо! Я вся обращаюсь в слух.

— Так, воду на огонь поставила. Ну–ка, посмотрим… Где же мои очки?

Уверена — они, как всегда, висят у тебя на груди, на шнурочке.

— Совсем сдурела! Вот же они, у меня на груди.

Значит, я оказалась права. Иветта принимается просматривать газету:

— Наводнения… Боснийские сербы… Матч Франция–Болгария… План Вижипирата… Реконструкция собора… А, вот! «Неужели Микаэль Массне был убит в том самом сарае? Не исключено, что дело обстояло именно так. Ибо результаты срочно проведенных анализов свидетельствуют о том, что найденная в сарае одежда (см. вчерашний выпуск нашей газеты) запятнана кровью малыша Массне. Что же до самой одежды (серый шерстяной свитер, джинсы и черные кожаные перчатки), то она принадлежит мужчине с очень крупными кистями рук, ростом примерно метр восемьдесят пять, носящему одежду сорок шестого размера. «Все, что я могу вам сказать, — заявил комиссар Иссэр, — так это то, что следствие, сдвинувшись с мертвой точки, сделало поистине гигантский шаг“». Ну вот, — продолжает Иветта, — теперь они действительно имеют шанс его поймать. Тем более что на свитере наверняка найдут его волосы: сейчас их лаборатории оборудованы такой аппаратурой, что по одному–единственному волоску можно узнать целую кучу вещей — возраст, цвет кожи; да мало ли что еще; о, надеюсь, они быстро его сцапают. Рост метр восемьдесят пять — это примерно как выглядит? Почти как месье Стефан. Да. Намного выше Жана и даже на добрых полголовы выше Поля. Сейчас прочитаем, что они там дальше пишут. «Помогут ли эти новые сведения пролить наконец свет на тайну чудовищных убийств, совершенных в Буасси–ле–Коломб за последние несколько лет и до сих пор остающихся безнаказанными? Напомним: 11 июня 1991 года — Виктор Лежандр. 13 августа 1992 года — Шарль–Эрик Гальяно. 15 апреля 1993–го — Рено Фанстан. 28 мая 1995–го — Микаэль Массне. А 22 июля преступнику удалось коварно выманить из–под бдительной опеки любящих родственников последнюю свою жертву — Матье Гольбера. Чудовищная серия преступлений, положить конец которым у следствия теперь появилась реальная надежда». В завтрашнем номере, надо думать, они дадут еще какие–нибудь подробности. Сейчас позвоню Элен — узнать, не приходили ли к ним полицейские.

Иветта поспешно бросается к телефону. Бедная Элен! Все эти новые преступления и поднявшийся вокруг них шум, должно быть, вынуждают ее вновь и вновь переживать гибель Рено. Нечто вроде бесконечно повторяющегося кошмарного сна. И с родителями других жертв наверняка происходит то же самое. А хуже всего то, что человек, совершивший все эти преступления, действительно существует. Ведь за без конца повторяемым словом «садист» скрывается некое вполне реальное существо: оно разговаривает с людьми, ест, шутит, работает — как ни в чем не бывало. Человеческое существо, способное задушить ребенка и вырвать у него глаза или сердце! Ну зачем Иссэр рассказал мне об этом? Я прекрасно обошлась бы и без таких подробностей!

— К ним сегодня заходил инспектор Гассен. Попросил зайти в участок завтра утром взглянуть на найденную одежду — вдруг они ее опознают. Вообще к следователю — мадам Бланшар — вызвали родителей всех жертв. А еще инспектор попросил Фанстанов назвать имена всех их друзей, подходящих под описание преступника, приведенное в газете. Им пришлось назвать Стефана. Элен, похоже, вконец вымотана. Сказала, что ей хотелось бы, чтобы все поскорее кончилось. Следует заметить, что я хорошо понимаю ее.

Пять убийств в течение пяти лет: Виктор, Шарль–Эрик, Рено, Микаэль, Матье. Тела четверых чудовищно изуродованы. До последнего времени интервалы между убийствами были довольно длинными. С 93–го по 95–й — ни единой жертвы, и вдруг… Что же такое произошло за последние шесть месяцев? Убийца словно с цепи сорвался. Почему? Неужели из–за моего знакомства с Виржини? Да, Виржини определенно являет собой нечто вроде ключа к этой тайне, знать бы только, в какую замочную скважину вставить этот ключ. А еще эта одежда, брошенная в сарае… Убийца непременно должен был подумать о том, что ее там довольно скоро найдут. И кто звонил в жандармерию? Ведь тот пресловутый телефонный звонок был, между прочим, анонимным… Так кто же все–таки звонил? Некий свидетель, видевший, как убийца входил в сарай? Или кто–то случайно обнаруживший эту одежду и не пожелавший оказаться впутанным в расследование уголовного дела? Как все–таки гнусно не иметь возможности задавать вопросы. Мне не терпится дождаться завтрашнего вечера, чтобы узнать, что же потребовалось следователю от несчастных родителей.

Этот день никогда, наверное, не кончится! Я буквально извелась уже от нетерпения. Даже дождь сегодня почему–то не идет. Явился Жан Гийом: принес Иветте пару прекрасных форелей, выловленных им самолично; теперь они на пару играют в белот. Слышно, как они смеются. Иветта мне как–то сказала, что Жан похож на ее двоюродного брата Леона. Леона я помню, он работал водителем грузовика — этакая гора мускулов с поистине великолепной физиономией типичного француза образца 1900 года. Он неизменно присутствует на всех фотографиях из семейного альбома Иветты — вплоть до того времени, когда он погиб в автокатастрофе где–то под Льежем. Я всегда подозревала Иветту в том, что она питала определенного рода слабость к своему двоюродному брату Леону — непревзойденному шутнику. Я знаю, что Жан Гийом небольшого роста — Иветта сама сказала. Итак: мысленно приклеиваем голову знаменитого Леона к невысокому квадратному туловищу штангиста и — дело в шляпе. Все это время я напряженно прислушиваюсь в надежде на то, что позвонит Элен.

Иветта:

— Который час?

Жан Гийом:

— Четыре…

— Если они не вернутся вовремя, мне нужно будет забрать Виржини из школы.

— Не хотел бы я оказаться на их месте. Интересно, с чего вдруг их всех вызвали к следователю… Комиссар ничего не говорил вам по этому поводу?

— Да мы его даже и не видели! Внимание: иду с козырной карты!

— А этот парень, Мигуэн, похоже, рискует схлопотать большие неприятности. Высокий, крепкий, вместо рук — просто кувалды какие–то; к тому же именно он вез Элизу, когда ее сбросили в пруд…

— Стефан? Вы что — шутите? Почему именно Стефан? К тому же он отнюдь не со всеми убитыми детьми был знаком…

— Человек, занятый в строительном бизнесе, где только не бывает. Мне, например, сказали, что именно он занимался строительством дома Гольберов. Хотите — верьте, хотите — нет, а слухи по городу всякие сейчас ползут. Ну вот, так и есть — вы опять выиграли!

— По радио говорили, что ищут белый или светло–бежевый «ситроен» — универсал, а у Стефана — темно–синий БМВ.

— Да я знаю; однако сменить машину совсем несложно.

Обратный кадр: «О, смотри–ка — Стеф! Вон там… В белом «ситроене“! — У него не «ситроен“, а БМВ». Стефан, который вдруг сообщает мне по телефону, что у него есть враги, и о нем непременно будут говорить какие–то вещи, которым я не должна верить. Стефан… О котором я с самого первого дня знакомства так и не составила себе четкого представления. Психологи в таких случаях говорят: «Доверьтесь вашей интуиции». Я доверяюсь, доверяюсь — и понимаю, что уже никому и ничему доверять не в силах.

Иветта отправилась за Виржини. Жан опускается на диванчик возле моего кресла. Вздыхает.

— Гадость вся эта история, куда ни круги… А как вы, Элиза — в порядке?

Я приподнимаю палец.

— Слушайте, вчера, проходя мимо лавки Ромеро, я сразу же вспомнил о вас.

Ромеро торгует всякой техникой для машин «скорой помощи», медицинских пунктов, инвалидов и т. п.

— У них там продается электрическое кресло. Теперь, когда вы научились двигать пальцем, вы, наверное, вполне смогли бы разъезжать на нем самостоятельно — там только кнопки переключателя немножко переделать придется. Хотите, я расскажу о нем Иветте, чтобы она переговорила на этот счет с вашим дядюшкой?

Электрическое кресло? Но я же буду натыкаться в нем на все подряд! Хотя если научиться им пользоваться в пределах дома… Господи, да это же… Это будет… настоящая революция в моей жизни!

Я приподнимаю палец.

— Вот и правильно. Вряд ли стоит в ожидании выздоровления так и сидеть день за днем, словно тряпичная кукла… Уверен: не так уж трудно смастерить кучу всяких штуковин, которые здорово облегчат вам жизнь.

Милый мой, дорогой Жан Гийом с лицом двоюродного брата Леона! И у меня еще, помнится, на какой–то момент мелькнула мысль о том, что ты вполне можешь быть убийцей! Давай же, старина, действуй, да поскорее! Переделывай, мастери — вытащи меня из этого бесконечного черного туннеля, где я вот–вот сгнию заживо!

Виржини сидит перед телевизором. С экрана доносятся чьи–то пронзительные вопли, крики, грохот и шум: межзвездные войны. «Нам никак нельзя их упустить. — Но, капитан, мы не можем увеличить степень плавления нейтроглицерона:[17] в противном случае нас разнесет на куски!»

Пуфф — явно вселенского масштаба взрыв; на кухне Жан помогает Иветте чистить форель. Интересно, который час?

Звонок в дверь. Ну наконец–то!

— Иду, иду! А, здравствуйте, Элен; здравствуйте, Поль! Заходите; Виржини смотрит «Звездные войны». Ну и что там с вами делали? Хотите чего–нибудь выпить?

— С удовольствием выпил бы пива, если у вас найдется. Я буквально умираю от жажды, — отвечает Поль.

— Это тянулось так долго, невыносимо долго… хотя следователь произвела на нас весьма приятное впечатление… Мне только стакан воды, пожалуйста, — говорит Элен.

— Садитесь, я сейчас. Жан на кухне возится с форелью: принес нам пару великолепных рыбин.

— Добрый вечер, Элиза.

— Привет, Лиз.

Я приподнимаю палец.

Они садятся. Поль вздыхает. Кто–то из них нервно трещит суставами пальцев.

— Вот и я. Надеюсь, пиво достаточно холодное. Ну, рассказывайте!

Я мгновенно превращаюсь в одно большое–пребольшое ухо. Поль, должно быть, отхлебывает пива — слышно, как он глотает — затем отвечает на вопрос Иветты:

— Следователь… в самое ближайшее время… намерена произвести… гм… эксгумацию. Она полагает, что, поскольку раньше никому и в голову не приходило усмотреть какую–либо связь между убийствами, необходимо вновь провести подробнейшее обследование трупов. Никто, конечно, особой радости по этому поводу не выказал, но что тут поделаешь?

— Эксгумацию? О… Значит, они, вероятно…

— Они полагают, — перебивает ее Элен, — что Микаэль был убит возле реки, а убийца потом переоделся в сарае. Ведь в это время года туда практически никто не заглядывает.

— Но… но как же тогда об этом кто–то узнал? — весьма кстати спрашивает Иветта.

— Этот «кто–то» просто видел его. И теперь боится за свою шкуру, а потому не хочет выдавать себя, — произносит Поль, допивая пиво.

Виржини? Да нет: полицейские вполне способны отличить детский голос от взрослого… Значит, убийцу видел кто–то еще?

— Это вполне мог быть какой–нибудь бродяга: сунулся туда в надежде обрести себе пристанище, да наткнулся на окровавленную одежду, — перекрывая треск и шипение жарящейся рыбы, кричит из кухни Жан Гийом.

— Бродяга ни за что не стал бы звонить в полицию, — усталым голосом возражает Элен.

Короче, опять полный тупик. Вот если бы этот засранец Иссэр явился ко мне сейчас — ведь раньше, когда мне этого и не хотелось вовсе, только и делал что прибегал невесть зачем…

Эксгумация… От одного лишь слова мороз по коже пробегает. Раннее серенькое утро, выкопанные из влажной земли гробы, разлагающиеся трупы — лохмотья одежды, пряди волос, полусгнившие лица, где уже, поблескивая, проступают голые кости… Стоп, Элиза: о таких вещах думать не следует. И ты не будешь больше об этом думать.

— Как все ужасно. Надеюсь, что они его скоро поймают, — вздыхает Иветта.

— Жаль, что они не поймали его раньше, — сквозь зубы произносит Поль. — Ладно, нам пора, у меня за это время накопилась куча работы…

— Да, конечно; понимаю… А на когда это назначено? То есть… Я имею в виду…

— Эксгумацию? Она состоится послезавтра утром, — отвечает Элен. — Ну, Виржини, ты, надеюсь, идешь с нами, мы ведь уходим…

— Уже? Но я же еще не досмотрела…

— Ну–ка поторапливайся, да без разговоров!

— До свидания, Элиза, до свидания, Иветта, до свидания, дядюшка Жан.

Вот и пойми — с чего вдруг ей вздумалось так называть Жана Гийома: «дядюшка Жан». Все прощаются. Лишь мешок с картошкой — то бишь я — спокойно остается на месте, предаваясь размышлениям.

Во всей этой истории постоянно концы с концами не сходятся. Ни одна деталь головоломки не подходит к другой. Словно кто–то постоянно — и очень ловко — все путает. Как будто некто, прекрасно знающий, что являет собой картинка головоломки в целом, режет детали на кусочки, чтобы никто и никогда не смог поставить их на надлежащее место.

— Бедняга Поль! Не хотелось бы мне оказаться на его месте. Знать, что послезавтра выкопают из земли твоего погибшего мальчишку… — доносится из кухни голос Жана.

— Ох, не надо об этом: меня от таких мыслей просто трясти начинает. Нет, вы представляете себе, Элиза?

Я приподнимаю палец.

— Что ни говори, а есть люди, на долю которых выпадает горя куда больше, чем положено простому смертному на этой грешной земле, — продолжает Иветта.

Уж я–то с этим совершенно согласна.

— У бедняги совсем замученное лицо, — замечает Гийом. — Временами оно меняется так, словно он в один миг лет на десять состарился.

Невольно я начинаю думать о том, а что бы я испытала, если бы мне сказали, что послезавтра откопают из могилы Бенуа. Бенуа, которого я никогда не видела мертвым; Бенуа, на похоронах которого меня не было… Бенуа, навсегда оставшегося в моей памяти безмятежно улыбающимся на фоне ирландского неба, по которому вечно бегут облака. Бенуа, превратившегося теперь, наверное, в самый обычный скелет, над которым хорошо потрудились могильные черви. Нет, это слишком несправедливо; подчас мне хочется взять да и раздавить этот мир в руках, словно стакан — так, чтобы кровь из ладоней хлынула.

— А Элизе можно есть форель?

— Сейчас растолку ей кусочек пополам с картошкой…

Отлично — совсем как корм для свиней. Похоже, нынче вечером настроение у меня более чем отвратительное!

Ну вот — я получила–таки ее! Новую электрическую инвалидную коляску! И уже восседаю на ней, словно императрица на троне. Вчера утром Иветта позвонила моему дядюшке, а днем это чудо было доставлено нам из магазина. Жан тут же принялся за работу, и с нынешнего утра она принадлежит мне! Коляска, способная передвигаться по моей воле, без всякой посторонней помощи. И — чудо из чудес — мне не надо теперь ничего ни у кого просить, чтобы сдвинуться с места, просто нажимаю кнопку указательным пальцем левой руки. Жан собрал все четыре кнопочки вместе, разместив их в виде креста: вперед, назад, направо, налево. В данный момент мне доступны лишь две из них: вперед и назад — направо и налево пока не получается. Рэйбо, с которым, естественно, не преминули проконсультироваться по этому поводу, счел, что наше приобретение может лишь способствовать восстановлению двигательных функций моей руки, и от души пожелал мне упорства в освоении нового кресла. Такое впечатление, будто я стараюсь только для того, чтобы угодить ему! Ну да ладно… Катаюсь взад–вперед по гостиной (Иветта освободила мне достаточно места для этого занятия, расставив всю мебель вдоль стен) и должна вам признаться: после долгих месяцев полной зависимости от окружающих, вновь обретенная способность передвигаться самостоятельно — пусть даже всего на каких–нибудь три метра в пределах гостиной — кажется просто чудом из чудес.

А между тем, пока я тут развлекаюсь со своей новой игрушкой, полицейские проводят эксгумацию трупов погибших мальчишек. В присутствии их родителей — по одному человеку от каждой семьи. От Фанстанов, я полагаю, туда отправился Поль. Да и от прочих семей явились скорее всего отцы умерших. Тесный кружок мужчин — с сухими глазами, с комом в горле — стоят сейчас на холодном ветру и смотрят, как могильщики раскидывают лопатами землю. Паршиво, что ни говори. Иветта утверждает, что сегодня стоит на редкость хорошая погода. Она распахнула окна — оттуда тянет влажной осенней землей. Кажется, я где–то слышала, что люди, вскрывающие гробы, надевают специальные маски — как у хирургов — не столько из–за запаха, сколько из–за ядовитых трупных испарений. Ведь в гробах происходят определенные химические процессы. Иногда некоторые из них даже взрываются. Господи, ну зачем я все время позволяю себе впадать в такого рода мысли! Вперед–назад, назад–вперед; не хочу думать ни о каком кладбище, не хочу воображать себе эти сморщенные, искореженные детские тела; вперед–назад.

— В конце концов вы проделаете посреди гостиной пару хорошеньких бороздок!

Да, моя добрейшая Иветта; вперед, назад — бороздки, траншеи, рвы, могилы… стоп!

Звонит телефон.

— Алло? А, здравствуйте, Катрин. Простите? Нет, нет — ничего страшного, придете завтра; да, понимаю… Ну раз уж вам надо к дантисту… Что?.. Да что вы говорите?.. Но это просто невозможно!.. А вы откуда узнали? А… А он, что он говорит по этому поводу?.. Что? Просто безумие какое–то!.. Но почему?.. И все–таки это недостаточно веская причина… Да, да, понимаю, спасибо, что предупредили; до завтра… Элиза, это просто ужасно: жена Стефана… Она… покончила с собой! Катрин была в больнице как раз в тот момент, когда ее туда привезли…

Что? Да что же это творится?

— Проглотила целую кучу каких–то снотворных; пришла горничная и обнаружила ее лежащей на полу… Она умерла, Элиза!

Умерла? Жена Стефа? Покончила жизнь самоубийством? Но почему, черт возьми?..

— Катрин считает, что все из–за того, что он хотел уйти от нее. Как бы там ни было, но убивать себя только поэтому… И представляете: никто не знает, где он сейчас, его не смогли отыскать… Представляете: его жена умерла, а он даже не знает об этом? Пытались до него дозвониться — у него телефон есть в машине, но никто не берет трубку. О–ля–ля, воистину ужасные вещи творятся вокруг нас; представить себе не могу, что такое происходит, знаю только одно: этому конца и края не видно!

Да уж точно! Софи мертва! А я–то всегда считала, что снотворными по–настоящему отравиться невозможно. И где же Стеф? У меня такое чувство, что его в ближайшем времени ждут неприятности, причем довольно крупные. Что же означал его последний телефонный звонок — «враги» и все прочее… Словно он предвидел то, что случится потом… Стеф, которого видят за рулем невесть откуда у него взявшегося белого «ситроена»… Стеф, жена которого умирает так кстати… Стеф, который утверждает, будто влюблен в меня. Тип, способный влюбиться в этакий куль с песком, никак не может быть совершенно нормальным человеком. Опять звонит телефон. Так и есть: не будет этому цирку ни конца, ни края.

— Алло? Здравствуйте, Элен… Да, я уже слышала; Катрин мне все рассказала; ужас какой–то… Что вы говорите?.. Но я не понимаю, почему… Ах да, конечно… А сами–то вы как?.. Да, представляю себе… Но вы прекрасно знаете, что всегда можете зайти к нам, когда чувствуете себя одиноко… Так что заходите на чашечку кофе… Договорились, до встречи. Это Элен. К ней заходил инспектор Гассен. Спрашивал, не знает ли она, где Стефан. Они разыскивают его. Она сказала, что понятия не имеет — наверняка на какой–нибудь из своих строительных площадок. Похоже, она в сильной депрессии: они были довольно близкими подругами с бедняжкой Софи, и узнать такое, да еще именно сегодня утром… Поль — на эксгумации, Виржини — в школе; Элен сидит сейчас дома совершенно одна, поэтому я предложила ей зайти к нам на чашечку кофе. Она согласилась — на работу ей сегодня не нужно. Все это и в самом деле отвратительно!

Звонок в дверь.

— Ну и дела… Кому теперь мы понадобились?

Иветта идет открывать.

— А! Здравствуйте, инспектор; заходите. Его здесь нет!

— Новости, как я вижу, распространяются со скоростью света. Простите меня… Здравствуйте, мадам.

Это, вне всяких сомнений, адресовано мне. Я приподнимаю палец.

— Значит, вам уже известно, что мадам Мигуэн скончалась?

— Да, мы только что узнали об этом от Катрин Римье, массажистки Элизы.

— В настоящий момент мы разыскиваем месье Мигуэна. Вы случайно не знаете, где его можно найти?

— Месье Мигуэн не имеет привычки ставить нас в известность о своих планах на день: это всего лишь обычное знакомство…

— Знаю; но мне необходимо опросить всех на этот счет.

— В любом случае, рано или поздно, он вернется домой. Зачем же брать на себя заведомо лишние хлопоты, разыскивая его?

— Простите, что побеспокоил вас по такому ничтожному поводу… До свидания, мадам.

Слышно, как за инспектором закрывается входная дверь. Действительно: зачем брать на себя заведомо лишние хлопоты? Да еще посылать на поиски пропавшего вдовца сотрудника в ранге инспектора… Такую работу поручают обычно простым полицейским… Определенно, я была права: для Стефана дело принимает дурной оборот…

— Интересно, с чего вдруг полиция так засуетилась из–за какой–то ерунды, — замечает Иветта. — Сварю–ка я кофе.

Вперед–назад; если бы я только могла сдвинуть этот проклятый палец хоть на миллиметр в сторону, если бы только… Я чувствую, как он весь напрягся и дрожит — когда–нибудь у меня это получится!

— Знаете, о чем я думаю, Элиза? О том, что она, должно быть, приняла их ночью, эти таблетки — иначе горничная непременно поспела бы вовремя, когда было еще не поздно. Наверное, она наглоталась их, пока он спал. Ужасно, правда: он спокойно спал себе рядом с женой, а она тем временем умирала!

И, проснувшись, он даже не заметил, в каком она состоянии? Решил, что ей вздумалось поваляться в постели подольше, и тихонько, на цыпочках удалился? А почему бы и нет? Но тогда каким же образом она оказалась на полу? Результат последнего проблеска сознания? Все это можно будет узнать лишь в том случае, если его удастся отыскать. Ибо лично у меня такое впечатление, что малыш Стефан просто–напросто смылся куда подальше. И все же странно… Мне и в голову бы никогда не пришло отнести Софи к категории женщин, способных покончить жизнь самоубийством. С ее–то характером… Впрочем, все мы вот так иногда ошибаемся в людях.

Пришла Элен. Пьем кофе. То есть — они пьют. А меня поят неким великолепно действующим на пищеварение травяным отваром. С жадностью вдыхаю восхитительный аромат кофе. До смерти хочется хорошего крепкого сладкого кофе; мысленно проклиная Иветту, глотаю пресловутый отвар — слишком горячий и совершенно безвкусный.

У Элен слегка дрожит голос — такое с ней бывает лишь в самые худшие дни. Судя по всему, она очень намучилась за последнее время. Иногда я думаю о том, что для нее все это вполне может обернуться тяжелейшей нервной депрессией. Ибо день ото дня она, по–моему, становится все грустнее и печальнее.

— Они до сих пор так и не отыскали Стефана. Побывали на всех строительных площадках — никто его и мельком не видел. Как на ваш взгляд — разве это нормально? И самоубийство Софи… Да, конечно, они со Стефом давно уже разлюбили друг друга — но почему бы им тихо–мирно не развестись? Я знакома с ней уже пять лет; она очень помогла мне, когда… в общем, когда Рено… Стоит мне только подумать о том, что они сейчас делают с Рено… Поль из–за всего этого просто с ума сходит, он стал совершенно невыносимым…

Раздаются тихие всхлипывания. Иветта произносит какие–то слова, пытаясь утешить Элен. Похоже, иногда стоит только радоваться тому, что ничего не видишь.

— А у Виржини очередной кризисный период! Не лучший момент она для этого выбрала. Да, я понимаю, что ее вины тут нет, но просто уже даже не знаю, как вести себя с ней; она настолько замкнута в себе… Изображает послушного ребенка, но делает лишь то, что взбредет в голову ей самой. Оценки из школы приносит все хуже и хуже, но наотрез отказывается поговорить об этом. Иногда вообще создается впечатление, будто она пребывает в каком–то ином мире и просто–напросто не слышит, что ей говорят. Ни в чем не противоречит, улыбается, но ощущение такое, словно внутри у нее совершенно пусто. Я ходила с ней к школьному психологу; он говорит, что это — нормальное явление: девочка получила слишком тяжелую для ее возраста душевную травму, вдобавок убийства Микаэля и Матье заставили ее как бы вновь пережить гибель брата… лишь время способно залечить такие раны. Но я не могу сидеть и ждать, сложа руки; я вообще не могу больше ждать; вечно все тебе велят ждать, говорят, что со временем все пройдет, все будет хорошо — но ведь это чистейшей воды ложь. Ничего не проходит, нисколько не становится лучше, а наоборот: того и гляди станет еще хуже!

— Не надо так говорить, Элен. Просто вы очень устали, вам слишком тяжело переживать то, что сейчас происходит, но вот увидите… в один прекрасный день все это вам покажется очень и очень далеким. И вы снова обретете веру в будущее…

По–моему, ты слишком уж разволновалась, Иветта… Ну да ладно: ты ведь исходишь из самых лучших побуждений. И вообще: что еще ей можно сказать? Да, дочь у вас совсем чокнулась, муж вас явно терпеть уже не в силах, ваша лучшая подруга предпочла отправиться в мир иной, а ее муж, вполне вероятно — и есть тот самый тип, что убил вашего пасынка; «а в остальном, прекрасная маркиза»?..

— Да, вы, наверное, правы… Поживем — увидим, — без всякого энтузиазма в голосе отвечает Элен. — А как вы, Элиза, у вас–то хоть все в порядке?

Я приподнимаю палец.

— У Элизы новая электрическая коляска.

— Ах, ну конечно же! Я даже не заметила. Простите, но сейчас я в таком состоянии…

Да плевать ей в данный момент и на мою коляску, и на меня саму!

— Электрическая. Ее можно катать, как обыкновенную, но вдобавок Элиза может передвигаться в ней совершенно самостоятельно.

— Но это же потрясающе! Покажите–ка!

Впервые в жизни слышу, чтобы это слово — «потрясающе» — было произнесено таким убитым голосом. Ладно; как бы там ни было, но я прилежно демонстрирую возможности своей новой коляски: вперед — назад…

— О! Элиза! Просто гениально! Вы ведь теперь сможете делать самостоятельно кучу самых разных вещей!

Да, конечно: кататься от стенки к стенке.

— А все Жан Гийом: увидел эту коляску в витрине у Ромеро, да тут же и сообразил, как ее можно переделать для нашей Элизы.

— А вы, Иветта, похоже, питаете определенного рода интерес к месье Гийому, — несколько вымученно пытается пошутить Элен.

— Он довольно симпатичный человек, этого нельзя не признать; к тому же в хозяйстве мужчина всегда сгодится. Еще немного кофе?

— Нет, спасибо! Я и без того уже достаточно взвинчена. Поль не звонил?

— Поль? Нет…

— Ну да, конечно: он сказал, что перезвонит домой; но, поскольку я ушла оттуда, то подумала, что он, может быть, звонил сюда — как раз пока я к вам добиралась…

— Наверное, у него много работы…

— Да, работой его сейчас просто–таки завалили. Я позвонила ему, чтобы сказать, что Софи… У него была какая–то деловая встреча, вдобавок и полиция уже успела туда явиться — этот молоденький инспектор, Гассен; в итоге Полю оставалось лишь сказать мне, что он перезвонит чуть позже… А сегодня, оказывается, на редкость хорошая погода!

— Хотите, прогуляемся немножко?

— Почему бы и нет? А потом я зайду в школу за Виржини.

— Ну, тогда я только сбегаю за пледом для Элизы.

Значит, мне вновь предстоит подыхать от жары.

Элен теперь где–то совсем рядом со мной — я чувствую аромат ее духов.

— Стефан не убивал своей жены, — быстро шепчет она мне на ухо.

Тем лучше; но мне вообще–то и в голову до сих пор не приходило, что…

— Вы ведь знаете всю правду, не так ли?

Какую еще «всю правду»? О чем это она?

— Ну что, идем? — внезапно произносит словно из–под земли возникшая Иветта, закутывая мне ноги пледом, — ей–богу, он весит сто кило, не меньше.

«Всю правду»… Хотела бы я ее знать, эту правду… На улице тепло, воздух вкусно пахнет осенью; Элен, должно быть, думает о Рено, которого сейчас разделывают на части в провонявшей формалином комнате, о Софи, лежащей в больничном морге. «Стефан не убивал своей жены»… Значит что — ее убили? Убийство, замаскированное под самоубийство? Нет, хватит; хватит думать, размышлять, измышлять! Радуйся неожиданно выпавшей на твою долю прогулке, девочка моя, и не думай ни о чем!

Правда… Почему, интересно, я непременно должна ее знать? А Элен — она что, ее знает? Или Элен просто думает, будто Виржини что–то знает? И что Виржини рассказала мне это? Хватит, Элиза; прекрати же, наконец, иначе с ума сойдешь. Ладно, прекращаю.

Стефана до сих пор так и не отыскали. Хотя прошло уже три дня. Похороны Софи назначены на завтра. Поль, конечно же, хочет пойти на кладбище, а Элен — нет. Инспектор Гассен считает, что Софи, возможно, наложила на себя руки по той простой причине, что муж ушел от нее. То бишь ее бросил. Сбежал — в полном смысле этого слова — причем раз и навсегда. Он снял деньги со всех банковских счетов, привел все свои дела в порядок и — алле–гоп! — отправился невесть куда начинать жизнь заново. Своего рода «предумышленный» отъезд. Интересно, откликнется ли он на адресованное ему обращение полицейских по радио с просьбой немедленно с ними связаться. По–моему, ему абсолютно все равно, что там могло случиться с его женой. К тому же им решительно не в чем его обвинить: если ей и вздумалось покончить жизнь самоубийством, то вряд ли он сколько–нибудь в этом виноват. Однако мне почему–то кажется, что смерть жены — лишь предлог: им непременно нужно задать ему и какие–то другие вопросы. А вот еще одна гипотеза: как бы вы поступили, внезапно обнаружив, что ваш муж — убийца? Ну, скажем, узнали бы в описанной журналистами одежде принадлежащие ему вещи? Интересно, из–за этого можно покончить жизнь самоубийством?

Звонок в дверь. Иветта поспешно бросается открывать.

— О, здравствуйте…

В голосе ее звучиг явное разочарование.

— Здравствуйте, мадам Ользински. Мадемуазель Андриоли, я полагаю, дома?

— Где же еще ей быть? Она в гостиной. Как туда пройти вы знаете.

— Да, спасибо.

Иссэр! Спокойные шаги по паркету. Пытаюсь представить себе, как он одет. В безупречно сидящий на нем костюм–тройку? Пахнет от него одеколоном.

— Здравствуйте, мадемуазель.

Я приподнимаю палец.

— Проходя мимо, решил нанести вам визит. Только не беспокойтесь: я ни о чем не намерен вас расспрашивать. Хочу, знаете ли, просто сообщить вам кое–какую информацию. Ибо убежден в том, что вы некоторым образом принимаете участие во всей этой печальной истории. В ходе лабораторного исследования на вороте найденного в сарае свитера обнаружено несколько волосков. Светлых. Принадлежат они Стефану Мигуэну. Был проведен сравнительный анализ с волосами, снятыми с расчески у него дома. Вот об этом–то я и намерен был вам сообщить.

Значит, это правда?

— Кроме того, похоже, и с кончиной мадам Мигуэн дело обстоит не так уж и ясно. По–моему, не исключено, что ее насильно заставили наглотаться этих таблеток. Подтверждением тому может служить обнаруженный у нее на нижней челюсти синяк; хотя, конечно, он мог образоваться и от удара об пол — в тот момент, когда она упала с постели. Мне говорили, что месье Мигуэн проявлял к вам немалый интерес.

Пауза. Я жду. Он тем временем, должно быть, наблюдает за мной. Затем продолжает:

— А еще я слышал, будто его видели за рулем белого «ситроена».

Поль и Элен! Только они могли сказать ему об этом!

— Вообще мне наговорили о нем столько всего, что я вынужден выписать ордер на его арест. Поэтому в том случае, если вы способны хотя бы предположить, где именно он может находиться в данный момент, я буду очень признателен, если вы сочтете возможным сообщить мне об этом. Ибо таким образом всем нам удастся выиграть массу времени.

Опять он за свое! Этот тип определенно считает, будто весь город только тем и занят, что бегает откровенничать со мной! Если бы я знала, где сейчас Стефан, то первая сообщила бы ему об этом. Во всяком случае, попыталась бы как–нибудь растолковать.

— Вам известно что–либо о его местонахождении?

Мой палец остается недвижим.

— Как вы полагаете: малышка Виржини может быть привязана к месье Мигуэну до такой степени, чтобы хранить в тайне то, что, возможно, она о нем знает?

Виржини? Привязана к Стефану? Да еще до такой степени, что он у нее на глазах убивает ее брата, а она об этом никому и слова не говорит? Нет, совершенно исключено; разве что… разве что… Господи, ну конечно же! Разве что в том случае, если Стефан — любовник Элен! Тогда, разумеется, Виржини вряд ли посмела бы рассказать об этом кому бы то ни было! Но Элен любит Поля. И с чего бы, черт побери, ей вдруг ложиться в постель со Стефаном? А Стефан любит меня. Фу, ерунда какая–то…

— Вы понимаете, что Стефану Мигуэну будет предъявлено обвинение в убийстве малыша Массне?

Я приподнимаю палец.

— Как вы полагаете — это преступление и в самом деле совершил он?

Но что такое навоображал обо мне этот инспектор? Что я ему — Дельфийский оракул? И вообще: с каких это пор полицейских так заботит мнение всяких паралитиков?

Да, кстати, каково же все–таки мое мнение на сей счет? Вряд ли я решусь поднять палец в данном случае. Ибо прекрасно осознаю, что не могу поверить в то, будто Стефан убивал детей. Да, я способна думать об этом, но поверить — нет.

— Спасибо. Мне очень важно было узнать, что подсказывают вам ваши чувства. Я, мадемуазель Андриоли, знаете ли, очень склонен доверять вашим суждениям — хотя вы, надо полагать, придерживаетесь на сей счет противоположного мнения.

Вот уж чего никак не ожидала услышать! Я ведь и слова ему не сказала, но он, видите ли, очень склонен доверять моим суждениям! Ну прямо как во сне! Этот фараон тоже явно, что называется, «не в себе»! Вокруг меня — одни чокнутые. Не исключено, что я каким–то образом оказалась в сумасшедшем доме — просто никто не потрудился сообщить мне об этом.

— На том позвольте откланяться. Будьте здоровы.

Само очарование. Спасибо, и вам всего хорошего.

Следующий, пожалуйста! Наша психушка всегда открыта для посетителей! Неспешные шаги по паркету — инспектор удаляется. Уверена, что обувь он носит исключительно высшего качества — сшитую на заказ.

— Он ушел? — надменным тоном спрашивает Иветта.

Я приподнимаю палец.

— Ну и высокомерный же тип! — добавляет она, прежде чем опять исчезнуть в кухне.

Вперед — назад: я размышляю. Никогда в жизни мне не приходилось так много думать. Прежде все было очень просто. Я — как, впрочем, и все — сетовала на свою жизнь; но стоит лишь подумать о том, насколько это было легко по сравнению с тем, что выпало на мою долю сейчас… Вперед — назад… Может, взять да и въехать в стену со всего размаху? «Полностью парализованная женщина в электрической инвалидной коляске пробивает стену собственной гостиной, врезавшись в нее на скорости 250 километров в час, вдребезги разбив себе при этом голову!» Вперед — назад; внимание, дамы и господа: вы наблюдаете великие гонки в Буасси–ле–Коломб с участием несравненной Элизы Андриоли. Бурные аплодисменты! К счастью, никто не знает, о чем я думаю в данный момент, иначе бы мне стало очень стыдно. Мой покойный отец всю жизнь пытался понять, как я могу смеяться над всем подряд — даже когда ситуация складывалась не самым лучшим для меня образом. Наверное — дар природы. Правда, есть на сей счет и еще одна гипотеза: просто я полная идиотка. Ладно, попробуем подумать серьезно; куда же все–таки скрылся Стефан? Почему он сбежал? Почему он заранее решил сбежать — ведь он снял все деньги со счетов и т. д.? А главное — неужели он настолько глуп, чтобы бросить испачканный в крови Микаэля свитер в каком–то сарае? Конечно, он отнюдь не Эйнштейн, но все же…

8

Еще одни похороны. Но на сей раз на них буду присутствовать и я. Поскольку погода стоит хорошая, Иветта решила взять меня с собой. И мы спокойненько отправились пешком. Поль с Элен предлагали подбросить нас на своей машине, но Иветта предпочла прогуляться. Сказала, что уже совсем скоро наступит зима, поэтому таким теплым денечком нужно непременно воспользоваться. Вот мы и пользуемся.

Когда дорога прямая и на ней никого нет, Иветта позволяет мне нажать на заветную кнопочку, и я качусь сама по себе. Р–р–р, поехали! Хуже всего то, что этот процесс приводит меня в неописуемый восторг. Шорох шин по асфальту, шум листвы, теплые лучи солнца на руках — так приятно, что я почти забываю о цели нашей прогулки.

На подъезде к кладбищу Иветта вновь берет бразды правления в свои руки, сказав мне коротко: «Приехали». Конец буколической интермедии.

— На кладбище целая толпа народу собралась, — тихонько говорит Иветта.

Чуть ли не весь город явился, слухи, как известно, разносятся быстро. Поскольку родственников у Софи нет, похоронами занимается мэр. Этот добрейший Фербе — за которого я, между прочим, не голосовала — мечется из стороны в сторону, пожимает руки, проверяет, в порядке ли букеты цветов… Надо сказать, работенки у него хоть отбавляй — если он и в самом деле рассчитывает в самый последний момент поправить дела нашего городишки…

Похоже, здесь присутствует и инспектор Гассен — с двумя полицейскими. Несомненно, в надежде на то, что вдовец хоть на похороны–то явится. Поль по секрету сообщил нам, что жилище родителей Стефана — престарелой четы фермеров, проживающих в департаменте Эр, — находится под постоянным наблюдением полиции.

— Здравствуйте; все в порядке? — шепчет нам Элен. — Поль вон там, с Фербе. Ни родители Микаэля, ни родители Матье не пришли. Они были знакомы с Софи, но учитывая то, какие разговоры ходят теперь о Стефане…

Наконец священник приступает к исполнению своих обязанностей. Откуда ни возьмись вдруг принимается дуть ветер. Этакий типично осенний ветерок — не сильный, но пронизывающий до костей. Я чувствую, как он обдает мне холодом затылок, щеки. И впервые искренне благодарна Иветте за то, что она укутала меня, словно младенца. Голос священника едва слышно, да и звучит он как–то вяло и неубедительно. Ветер, пожалуй, поднялся весьма кстати: иначе, наверное, все бы попросту уснули.

Земля с глухим звуком падает на уже опущенный в могилу гроб. Шарканье ног, покашливание, люди быстро молча проходят мимо свежей могилы, затем постепенно оживляются, возвращаясь к своим делам; ну вот, все кончено: Софи Мигуэн обрела себе вечный покой.

Звучный, жизнерадостный голос мэра.

— А! Наша Элиза! Ну, как дела? Выглядите вы просто прекрасно!

Уж тут ты явно перехватил, милейший Фербе; прости, но если ты надеешься таким образом завоевать мой голос на следующих выборах…

— Мадемуазель Андриоли достигла немалых успехов в деле выздоровления…

Надо же: Рэйбо! Причем его явно распирает от гордости за «свое детище».

Естественно, оба тут же забывают обо мне, оживленно заговорив на другую тему. Ну и прекрасно. Я вслушиваюсь в суетливую болтовню живых, только что опустивших в землю покойника. Имя Стефана буквально с языков не сходит — каждому не терпится высказать свою версию его исчезновения. Добрая тысяча гипотез: тут тебе и некая любовница, и финансовая катастрофа, постигшая его предприятие, и убийства детей, и наркотики — так они, пожалуй, скоро придут к выводу о том, что он вообще — глава мафии и член террористической группы. Кто–то трогает меня за плечо.

— Мадемуазель Андриоли, я — Флоран Гассен. Попрежнему никаких новостей от нашего друга?

Палец мой остается недвижим. Определенно, эта тема стала у них чем–то вроде навязчивой идеи.

— Жаль. Простите за беспокойство.

Толпа начинает понемногу рассеиваться: холодный и резкий ветер отнюдь не способствует долгому общению. Иветта берется за ручку моей коляски.

— Бедняжка Софи… И подумать только: совсем недавно, в понедельник, мы с ней встретились случайно в мясном отделе… она покупала эскалопы. А теперь… Господин мэр пригласил Поля с Элен на обед; я сказала им, что мы возвращаемся домой. Ветер такой холодный… Ну, поехали.

Коляска трогается с места. Стефан так и не появился; хотя кто–то, может быть, и ждал, что он — со всклоченной головой, весь в поту — вдруг выскочит невесть откуда, вопя во все горло: «Софи!», дабы дать им ключ к разгадке всех тайн.

Поль с Элен обедают у Фербе; жизнь продолжается. Жизнь всегда продолжается. Для тех, кто остался жить.

По дороге домой Иветта ведет себя на удивление молчаливо.

Тем лучше: это позволит мне спокойно обдумать самые свежие новости. А для начала — небольшое резюме.

Кто–то в округе убивает детей. Предположительно убийца разъезжает на белом «ситроене» с кузовом «универсал». В лесу, в сарае для инструментов, находят свитер, выпачканный в крови одной из его поистине невинных жертв. На вороте свитера — волосы Стефана Мигуэна. Вышеупомянутый Стефан Мигуэн был однажды замечен за рулем белого «ситроена». И он же, предварительно сняв деньги со всех своих банковских счетов и ликвидировав все свои деловые предприятия, внезапно исчезает — причем в ту самую ночь, когда его жена кончает жизнь самоубийством. Обвиняемый заслуживает пожизненного заключения!

Теперь — слово адвокату:

Ваша Честь, я прошу вас все же принять во внимание следующие факты:

а) О местонахождении сарая, в котором была спрятана окровавленная одежда, полиции стало известно из анонимного телефонного звонка. Ну а если кто–то просто подбросил ее туда? А заодно позаботился и о том, чтобы на вороте свитера оказались волосы Стефана Мигуэна?

б) Малышка Виржини Фанстан утверждает, что невольно стала свидетельницей одного — или даже нескольких — убийств. Однако она никогда не упоминала в этой связи имени Стефана Мигуэна — хотя, судя по всему, не испытывает к нему какой–то особой привязанности.

в) И наконец: неужели Стефан Мигуэн настолько глуп, чтобы вот так бежать, заранее зная, что это навлечет на него все возможные подозрения?

Требую полного оправдания за отсутствием доказательств вины.

Ваше мнение, господа присяжные? Виновен или не виновен? Ваш вердикт?

Я так увлеклась разыгравшимся у меня в голове судебным процессом, что даже не заметила, как мы вернулись домой. Ясно одно: у адвоката есть лишь один шанс на успех — каким–то образом заставить Виржини выложить все, что она знает. Все; времени для колебаний больше нет, я должна сообщить это Иссэру.

Тут невольно возникает еще один вопрос: если бы Стефан и в самом деле был убийцей, а Виржини знала бы об этом — оставил бы он ее в живых или нет? Хороший вопрос; похоже, я начинаю уже гордиться своими успехами на этом поприще. Но вот как все объяснить комиссару? Языком пчел, что ли — вырисовывая на паркете круги и восьмерки при помощи своего дурацкого кресла? Вот если бы Бенуа был жив… если бы только… На меня мигом накатывает великая хандра, в горле появляется какой–то противный ком, и я чувствую, как мои губы начинают дрожать. Я плачу. Такого со мной со времени того несчастного случая ни разу еще не случалось. Надо полагать, что это — улучшение; мускулы мои, наверное, начинают потихоньку оживать. Я плачу. Черт возьми, я даже чувствую, как слезы сбегают по щекам и попадают в рот. Мне трудно дышать: грудь сдавило; я просто задыхаюсь. Реву, как белуга, из–за всей этой идиотской путаницы — и при этом просто счастлива, что реву. Да, бывают в жизни моменты, когда человеку хватает совсем немногого.

— Элиза? Господи, что это с вами?

Иветта — чистым платком она вытирает мне слезы.

— Вы из–за похорон так расстроились? Постарайтесь дышать поглубже — сразу станет легче. Вот увидите: вы непременно выкарабкаетесь, я уверена в этом; и не стоит плакать…

Иветта что–то нежно лепечет мне на ухо, но я ее не слушаю: я сейчас очень далеко, далеко–далеко, вместе с Бенуа — в тех временах, которых уже не воротишь; я чувствую, как слезы текут рекой, а река эта устремляется к морю — вечно теплому морю воспоминаний…

Сейчас я дома совсем одна. «Прогуливаюсь» по комнате: вперед — назад. И чувствую себя очень спокойной. Все тревоги и беды выплеснулись наружу вместе со вчерашними слезами. А наш маленький городок тем временем буквально кипит от самого разного свойства чувств. Цепочка происшедших у нас трагических событий сделала свое дело: теперь мы известны на всю страну — о нас постоянно упоминают по телевизору, о нас пишут в определенного сорта газетах. Ничего не слышно лишь о бригаде по расследованию убийств; такое впечатление, будто полицейские и жандармы тут и вовсе ни при чем.

Известно только, что молоденький инспектор Гассен не на шутку разобижен. Ибо появление Иссэра в наших краях ему, оказывается, всегда было не по нутру. Элен он сказал, что вовсе не склонен думать, будто такого рода спущенный свыше «десант» способен разобраться во всех тонкостях подобных дел. Что же до самого Иссэра, то… без комментариев.

Последние известия я прослушала с полным безразличием.

Фото Стефана периодически демонстрируют по всем каналам телевидения. Его объявили в розыск. Однако на данный момент Стефу явно удалось от них ускользнуть.

Результаты эксгумации тел погибших детишек лишь подтвердили версию о том, что все они являются жертвами одного и того же убийцы. Ничего, что могло бы свидетельствовать против Стефана, или, наоборот — оправдать его, обнаружено не было.

Отец Матье Гольбера набил морду какому–то журналисту, жаждавшему во что бы то ни стало взять у него интервью, и растоптал его фотокамеру.

Но важнее всего, пожалуй, то, что результаты вскрытия тела Софи Мигуэн позволяют основательно усомниться в том, что снотворные были приняты ею добровольно. Вероятнее всего ей какое–то время силой удерживали рот открытым, и просто вынудили ее их проглотить. Это мне стало известно от Элен, а она узнала об этом от очаровательного инспектора Гассена.

На улице холодно. Идет дождь. Иветта уехала в универсам за покупками — точнее, Жан Гийом повез ее туда на своей машине. Звук дождя за окнами похож на беспрестанные удары сотен теннисных мячиков. Звонит телефон. Иветта включила автоответчик — она так делает всегда, отлучаясь из дому. Я замираю, чтобы лучше слышать.

— Здравствуйте; к сожалению, в настоящий момент мы не можем ответить вам; если хотите, после звукового сигнала запишите свое сообщение…

— Элиза? Слушайте, у меня совсем мало времени.

Стефан!

— Ваша жизнь в опасности, Элиза, это очень серьезно; вам нужно немедленно уехать из города; мне некогда объяснять вам все в подробностях, но поверьте мне на слово — здесь задействован чудовищно хитрый замысел; все, мне пора вешать трубку, я люблю вас, прощайте… я… нет, отпусти меня, нет, нет!

Резкий удар, что–то стукается о стенку телефонной кабины — и все. Чье–то учащенное дыхание. Затем — короткие гудки.

Да что же это такое, черт побери! Может, я просто уснула и видела сон? Но этот сдавленный крик, а потом — тишина… Неужели все это означает, что Стефана только что… прямо там? В тот самый момент, когда он разговаривал со мной? Снаружи внезапно доносится какой–то звук; я вздрагиваю — нервы напряжены до предела. «Ваша жизнь в опасности… уезжайте из города…» А ведь кто–то потом повесил трубку… Нервно разъезжая по комнате из угла в угол, я мысленно повторяю сказанное Стефаном. Дождь вовсю барабанит по крыше. Что же означает этот телефонный звонок? Как все–таки омерзительно, когда не можешь ни с кем ни о чем поговорить! Господи! Да ведь его слова записаны на пленку — это уже как–никак, а улика. Причем свидетельствующая в пользу Стефана! Если, конечно, все это не было весьма ловко разыгранной сценкой… Но куда же запропастилась Иветта? Нужно, чтобы она как можно скорее вернулась, прослушала эту проклятую пленку и вызвала полицию! Замирая от нетерпения, я прислушиваюсь к малейшему звуку, доносящемуся снаружи. Время уподобилось для меня плохо закрытому крану: минуты похожи на капли воды — ведут себя так же безнадежно неторопливо, хоть и размеренно.

Ну вот! Гравий на ведущей к дому дорожке заскрипел под чьими–то шагами! Я уже собираюсь двинуться к входной двери, но дверь почему–то не открывается. Я хорошо слышу, как кто–то вертит ручку снаружи, но — без толку. Не хватало еще, чтобы Иветту угораздило потерять ключи. Шаги — кто–то идет вдоль стены, за которой расположена столовая. Шаги замирают. Почему она не окликнет меня? Она непременно должна меня окликнуть, объяснить мне все. Я, между прочим, живой человек, а не какая–нибудь тряпичная кукла! Разве что: там — вовсе не Иветта… а тот, кто знает, что Стефан мне звонил…

Снова шаги. Кто–то упорно бродит вокруг дома под дождем. И, наверное, смотрит на меня через окна. Да, точно: я собственной шкурой чувствую, как чье–то лицо почти прижимается к оконному стеклу. Я ощущаю себя так, словно совсем голая; откатываюсь подальше, к самому сундуку — глупо, конечно: как будто у меня есть возможность спрятаться от этого невидимого взгляда; взгляда, который представляется мне совсем холодным — в нем светится только спокойный интерес охотника, уверенного, что очередная жертва уже у него в руках… Стефан! Ну позвони еще раз! Скажи, что это — всего лишь глупая игра, кошмарная дурацкая шутка; ну позвони же, Стефан!

Снаружи снова доносится скрип шагов по гравию… Мысль о том, что эти глаза, которых я не вижу, на меня смотрят, просто невыносима. Мне страшно. Холодный, покалывающий страх проникает в кровь, пронизывает меня до самых костей.

Интересно, эта проклятая дверь и в самом деле как следует заперта?

Кто–то снова во все стороны вертит дверную ручку. У меня пересохло в горле. Чьи–то пальцы скребутся в окно, скользят по стеклу — я хорошо представляю их себе: длинные, скрюченные нетерпеливые пальцы…

Затем вдруг — полная тишина. Неужели «он» ушел?

Ох! Такого я вовсе не ожидала. Звон разбитого стекла о паркет — как раз напротив меня. Сейчас «он» просунет руку в дыру и откроет шпингалет. Я буквально каменею от ужаса; горло пронзает внезапная боль — так сильно мне хочется закричать; кто разбил окно в моем доме? Кто хочет влезть сюда? Уходите, убирайтесь, кто бы вы ни были; оставьте меня в покое! Сжальтесь!

Кто–то уже проник в гостиную. Битое стекло тихо поскрипывает под его осторожными шагами. Я вновь откатываюсь в своем кресле назад, подальше от него; до моих ушей доносится приглушенный смешок. Виржини? Кто–то проходит совсем рядом со мной. Если бы я могла протянуть руку или хотя бы видеть… Я сжимаюсь в комок в своей коляске, ожидая удара, булавочного укола или чего–нибудь похуже…

Какой–то металлический звук.

Внезапно в комнате раздается голос — лишь через пару секунд до меня доходит, что это включили автоответчик.

Снова шаги; теперь они приближаются ко мне. Нет, не хочу… Хуже всего это неумолимое молчание; просто непереносимо… А вдруг он сейчас воткнет в меня нож — прямо в мое тело, в невидящие глаза, в рот, неспособный даже кричать… Он может сделать со мной все что угодно; я…

Автомобильный гудок. Совсем рядом. Три коротких, хорошо мне знакомых гудка. Жан Гийом! Поспешные шаги — бегом — к окну; потом — по гравию. Слышно, как снаружи, за домом, захлопывается дверца машины. Я испытываю такое облегчение, что, похоже, со мной вот–вот случится обморок.

— Это что еще такое? Вы видели, Жан? В гостиной разбито окно…

— Ну–ка, что там… Сейчас посмотрим. Ничего удивительного — вот! Этим самым камнем его и разбили… Счастье еще, что он не угодил бедняжке Элизе прямо в лицо!

— Опять эти мерзкие маленькие хулиганы, что вечно ошиваются возле вокзала…

— Я сегодня же заменю вам стекло, иначе весь пол зальет, при таком–то дожде.

— Как вы, Элиза? Наверное, очень испугались…

Да уж, струхнула я не на шутку. Чувствую себя теперь примерно так же, как сдувшийся, похожий на резиновую тряпочку воздушный шарик. Иветта что–то убирает, на все лады проклиная расплодившихся в округе хулиганов. Я пытаюсь наладить дыхание, как–то справиться с довольно мерзким ощущением, будто мне не хватает воздуха. Жан Гийом возится с разбитым окном. Внезапно до меня наконец доходит, ради чего недавний таинственный гость ввалился в мой дом: чтобы стереть с пленки запись звонка Стефана. Но если у него хватило времени на то, чтобы… что–то сделать со Стефаном, а потом прибежать сюда, значит, Стефан, когда звонил, был где–то совсем рядом. Или же они действовали на пару. Что там такое Стефан говорил? «Чудовищно хитрый замысел». Да уж, похоже, так оно и есть. Но меня–то зачем во все это вмешивать?

Как бы там ни было, но я опять — единственный свидетель.

Вот уже два дня я очень внимательно слушаю передачи новостей — буквально каждую секунду ожидая сообщения о том, что обнаружено тело Стефана Мигуэна; однако ничего подобного: о нем по–прежнему никаких известий. Дождь льет, не переставая; нервы у всех на взводе, люди, похоже, взвинчены до предела. За слишком короткий отрезок времени произошло слишком много всего; а теперь каждый — в тревоге и нетерпении — ожидает развязки. Виржини к нам почти не заходит больше: родители записали ее на вечерние занятия, чтобы она наверстала упущенное. Подчас, когда я прислушиваюсь к разговорам Элен с Иветтой, мне кажется, что у Элен несколько заплетается язык. Может, она принялась пить? Поль, судя по всему, по уши завален работой, домой возвращается поздно, уезжает на работу слишком рано и при этом постоянно пребывает в дурном расположении духа. Даже Жан Гийом с Иветтой умудрились поссориться из–за рецепта приготовления петуха в вине — поклонник Иветты ушел, даже не выпив кофе, что–то сердито ворча себе под нос. Выглядит это довольно смешно, однако как нельзя лучше отражает настроение, охватившее, надо полагать, весь город: крайнее раздражение и постоянное ожидание невесть чего, что вот–вот обрушится на наши головы. Почему до сих пор не отыскали Стефана? Или ему просто вздумалось устроить мне этакую веселенькую шутку? Ничего себе шутка… Способный на такие «шутки» парень вполне заслуживает смирительной рубашки, причем немедленно.

Вот так — вымученно и натянуто — мы сейчас и живем.

Между тем Екатерина Великая считает, что мне стало намного лучше. Она обнаружила у меня в мышцах некое напряжение и подрагивание — в результате чего Рэйбо незамедлительно назначил мне новое обследование. Больница. Запах формалина, эфира, запах лекарств. Меня долго катят по холодным коридорам, где эхом отдаются вечно живущие в любых медицинских учреждениях металлические звуки. Затем меня укладывают на стол, втыкают мне в тело какие–то иголки, к груди и вискам прикрепляют электроды. Прослушивают легкие, усаживают меня и резиновым молотком стучат по суставам — звук такой, словно кто–то то и дело произносит: «гм… гм…», явно пребывая в сомнении. На это уходит весь день. Под занавес — томограф. Ну вот: результаты обследования будут немедленно положены на стол профессора Комбре, который в настоящее время пребывает в Соединенных Штатах, на конгрессе. Меня одевают, вновь усаживают в мою бесценную коляску, и мы уезжаем.

— Ну что? — спрашивает приехавший за нами Жан Гийом.

— По мнению здешнего заведующего, есть вполне определенное улучшение. Теперь нужно ждать, что скажет профессор — решится он предложить нам операцию или нет.

Жан Гийом понижает голос, чтобы я не услышала, но я, тем не менее, все прекрасно слышу:

— А если операция пройдет успешно, насколько это облегчит ей жизнь?

— Они и сами этого толком не знают; возможно, она снова станет видеть, а еще у нее восстановится двигательная способность верхних конечностей…

Душу мою охватывают весьма противоречивые чувства: безграничное отчаяние и поистине яростная надежда. Отчаяние — от сознания того, что до конца дней своих мне предстоит разъезжать на этой коляске; надежда — от перспективы вновь увидеть мир и обрести способность хоть чуть–чуть двигаться.

Теперь остается только ждать.

9

Вот невезение! Иветта поскользнулась на мокром тротуаре и вывихнула ногу — причем именно ту, которую ее угораздило подвернуть этим летом.

Я уже воображала себе, как меня определяют в какое–нибудь насквозь простерилизованное заведение, предназначенное для таких вот мешков с картошкой, как вдруг Элен с Полем любезно предложили приютить меня на то время, пока Иветта будет лечиться. «На это уйдет недели две», — сказал врач.

И вот — Иветта переехала к своей двоюродной сестре. А меня устроили в одной из комнат в доме Фанстанов. О том, что касается ухода за мной, Элен получила от Иветты подробнейшие инструкции. Так что у меня есть все шансы выжить.

Пребывание в этом доме поневоле заставляет меня вспомнить ту «восхитительную» ночь после вечеринки, когда некий мужчина изволил тискать меня на диване. Остается лишь надеяться, что развлекался таким образом отнюдь не Поль — ибо в противном случае я, надо думать, угодила прямиком в волчье логово.

Сейчас ночь. Меня уложили спать. Постель довольно узкая. Тяжелая перина давит мне на ноги. Я уверена, что нахожусь в комнате Рено. Здесь пахнет пылью и вечным мраком. Представляю себе, как на меня сейчас пристально смотрят своими пустыми глазами выстроенные на этажерке игрушки. Нужно как–то постараться уснуть. Когда впервые ночуешь в чужом доме, уснуть всегда нелегко. Элиза, девочка моя, расслабься. Две недели — это же совсем недолго. Ну что может случиться за две недели — парочка убийств, несколько самоубийств, одно изнасилование — и только–то?

Интересно — сейчас полнолуние? И я лежу на детской кроватке, окутанной нежным светом луны? Как в каком–нибудь фильме ужасов?

Нет, я непременно должна расслабиться. Должна думать об операции. Должна мобилизовать все свои силы, чтобы вырваться из этого небытия. Сконцентрироваться на этом. И уснуть. «Ночь всегда беременна; кто знает, что она родит на рассвете?» — так говорят персы. Аминь.

Жизнь понемножку налаживается. Довольно любопытно оказаться вдруг почти что членом этой семейки. Утром Элен встает в семь пятнадцать, будит Поля, готовит завтрак, будит Виржини. Поль чуть ли не бегом носится по квартире, постоянно при этом ворча: он, якобы, сегодня непременно опоздает на работу. Виржини еле двигается, чем, естественно, навлекает на себя родительский гнев. В восемь десять Поль с Виржини уходят. В восемь пятнадцать Элен уже у меня. Умывание, судно, одевание. Потом она обычно отвозит мою коляску в гостиную и включает телевизор, а сама хлопочет по хозяйству. Я лениво слушаю утренние передачи. В одиннадцать Элен делает перерыв, чтобы выпить чашку кофе. И — сама себе поверить не могу — здесь я тоже имею право на кофе, просто гениально! Впервые за столь долгое время ощутив упоительный вкус кофе на губах, я просто расцеловать была готова нашу бедняжку Элен!

Пока мы пьем кофе, она со мной болтает: сообщает о том, какие слухи ходят в городе, насколько продвинулось следствие; высказывает свое беспокойство за Виржини или жалуется на поведение Поля. Поскольку заведомо ясно, что противоречить ей в чем–либо я не в состоянии, она чувствует себя со мной в полной безопасности. Хорошенькие же вещи я от нее узнаю. Ощущение такое, будто передо мной вдруг открывается совсем иной, доселе неведомый мне мир. Я, словно какой–то исследователь на подводной лодке, опускаюсь в глубины мозга самой обычной домохозяйки. Настоящий Везувий. Неужели и я в свое время испытывала по отношению к Бенуа такие же приступы запоздалого гнева, питала те же невысказанные подозрения и была так же переполнена злобой? Что–то я такого не припомню.

В половине второго мы отправляемся в библиотеку. Элен отвозит меня туда и устраивает где–нибудь в уголке. Я слушаю шелест переворачиваемых страниц, скрип паркета под чьими–то шагами, шуточки, которыми перебрасываются подростки. Без пятнадцати шесть мы отправляемся домой, попутно забирая Виржини из школы. Затем — приход Екатерины Великой, царицы всех калек: массаж, выкручивание суставов, натирание маслом — час, посвященный борьбе против образования пролежней. В семь или семь тридцать — когда как — возвращается с работы Поль. Обед — в восемь. Виржини ложится спать в девять. Ничего не скажешь: просто–таки образцово–показательный распорядок дня.

И я тоже вскоре оказываюсь в постели — в комнате покойника, в его маленькой узкой кроватке. Виржини оказалась настолько «любезна», что подтвердила мои подозрения: да, меня поместили в комнате ее брата. Она еще и описала мне эту комнату во всех подробностях. На стене рядом с кроватью — плакат с изображением черепашек–ниндзя; на противоположной стене, над маленьким письменным столом — плакат с изображением знаменитого баскетболиста Мэджика Джонсона. На столе — книги из «Розовой библиотеки», тетради, мешочек с шариками и коробки с незаконченными моделями конструктора.

Под кроватью — большой выдвижной ящик, набитый игрушками. Виржини никогда к ним даже не прикасается. «Мальчишечьи игрушки», — с некоторым оттенком презрения в голосе поясняет она. Единственная вещь, которую она отсюда взяла, — игровой компьютер «Нинтендо». И теперь часами напролет играет на нем в своей комнате, нападая на воображаемых врагов и побеждая их одного за другим.

А еще Виржини рассказала мне об отметинах на стене — в том месте, где измеряли рост ее брата. Обычные карандашные черточки, последняя из них — на высоте метр тридцать от пола: других уже никогда не будет.

Спать в этой комнате мне совсем не нравится. Призраков я не боюсь, однако не совсем приятно осознавать, что ты лежишь в кроватке умершего ребенка, да еще в окружении некогда любимых им вещей… К счастью, последнее время я все–таки сплю — глубоким, тяжелым сном; не хотелось бы мне вдруг проснуться здесь посреди ночи.

Просто невероятно, до чего же быстро люди забывают о моем присутствии. Разговаривают между собой так, словно меня и вовсе не существует. Я слышала, что точно так же — достаточно быстро — во время кинорепортажей люди забывают о том, что их снимают на пленку, что на них постоянно направлена камера. Ну, я–то, конечно, не камера, однако за постоянно включенный магнитофон вполне могу сойти. Сижу себе тихонько и слушаю. Нынче утром, к примеру, в доме разразилась настоящая гроза — впору вести стереофоническую запись с помощью оптической дорожки.

Элен:

— Хватит, слышишь; мне надоели твои вечные упреки.

Поль:

— А мне, по–твоему, что — не надоело? Или ты думаешь, что это меня забавляет? Ведь он был моим сыном — это хотя бы ты понимаешь?

— Есть еще, между прочим, и Виржини; но нет — тебе на нее наплевать, хотя она жива и очень даже нуждается в твоем внимании!

— Проблема вовсе не в этом; проблема в том, что ты явно начинаешь сдавать — да возьми же себя в руки, черт побери! — рычит Поль.

— Тебе легко так говорить: тебя вечно нет дома и тебе наплевать на все; если в один прекрасный момент мы вдруг вовсе исчезнем, то ты этого даже не заметишь!

Звон стекла — разбилась какая–то посудина.

Поль:

— Черт возьми! Дай–ка мне метлу.

— Ты и сам прекрасно можешь ее взять.

— Папа, мы опаздываем.

— Ступай в гостиную, Виржини, и собери свой портфель.

— Но я уже собрала его, папа…

— Прекрасно; тогда идем.

— Поль! Нам непременно нужно поговорить!

— Не сейчас.

— Но когда? Скажи мне: когда?

— Ты должна извинить меня, Элен: я действительно уже опаздываю. Виржини! Не забудь пуловер!

— Значит, ты и в самом деле не понимаешь, что я уже до ручки дошла? Поль! Поль!

Дверь за Полем и Виржини захлопывается.

Я невольно съеживаюсь, лежа в постели. Из кухни доносятся какие–то яростные удары, что–то падает. Нечто стеклянное? Двери в доме то и дело хлопают со страшной силой: там, внизу, явно идет уборка, но такая, словно ею занимается полк солдат. Потом — совершенно внезапно — полная тишина. Похоже, Элен плачет. До моих ушей доносятся какие–то обрывки фраз. «Мальчик мой… Мой маленький… Ну почему они отобрали его у меня?.. Ничего не понимают…». Вновь — довольно надолго — воцаряется тишина. Затем в коридоре раздаются шаги — она идет ко мне.

— Доброе утро, Элиза, надеюсь, вы хорошо выспались?

Голос ее звучит четко, почти язвительно. Не дожидаясь ответа, она приподнимает меня, чтобы подсунуть судно. Затем пересаживает меня в кресло и, ни слова больше не говоря, катит в ванную. Обтирает мне влажной рукавичкой лицо, шею, туловище; натягивает на меня майку.

— Ну вот. Теперь можно и позавтракать.

Кухня. Меня явно провозят по разбитому стеклу. Пахнет кофе и чем–то горелым. Элен подносит чашку к моим губам, но так резко, что кофе — чуть ли не кипящий — выплескивается мне на подбородок.

— Ох, простите, нынче утром я немножко разнервничалась…

Как же, знаю; тем не менее, мне от этого не легче: меня весьма основательно ошпарили. Элен принимается вытирать с меня пролитый кофе, да так яростно, что сия забота причиняет мне боль куда сильнее, чем сам ожог. Надеюсь, ее хотя бы не угораздит воткнуть мне ложку в глаз вместо рта.

Нет, все в порядке. Я прилежно пережевываю ненавистную мне кашу из витаминизированных злаковых культур. Еще глоток кофе — на этот раз вполне удачный.

— Мы с Полем немножко поссорились…

Это еще — мягко выражаясь… Очередная ложка мерзкой каши во рту. Когда я думаю о всей той несчастной малышне, которую пичкают подобной гадостью каждое утро…

— Поль считает, что Стефан убил свою жену. А я уверена, что нет. Стефан не способен на такое. Да, он не любил Софи, но он ее не убивал. Я–то знаю, кто на самом деле в этом виноват.

Интересные новости. Послушаем, что последует дальше.

— Ее любовник. Софи давно уже изменяла Стефану. Однажды я зашла к ней как раз в тот момент, когда она разговаривала с кем–то по телефону. И услышала следующее: «Он вернется только завтра, так что встретимся на нашем обычном месте…» Тут она несколько смутилась, заметив меня, и — совсем уже другим тоном — добавила: «Хорошо, я перезвоню вам позже»; и сразу же повесила трубку. Я никогда никому не говорила об этом, ведь это не мое дело, правда? Но, между прочим, я уверена в том, что убил ее именно тот тип, с которым она тогда разговаривала по телефону. А вовсе не Стефан. Наверное, они поссорились, или, допустим, он был женат, а она взялась угрожать, что все расскажет его жене — в общем, что–то в этом роде. Софи обладала довольно злобным характером; у всех от нее были одни неприятности.

Элен умолкает на некоторое время, задумчиво начищая какую–то посудину в раковине. Самый момент обдумать полученную информацию. Выходит, Софи изменяла Стефану. А почему бы нет? И Софи убита своим любовником. Опять же — вполне возможно, не так ли? В конечном счете я, похоже, давно уже считаю, что в этом городе возможно все. Скажи мне кто–нибудь, будто мясник торгует мясом убиенных детей, или что во главе торговой сети «белым товаром» — то бишь женщинами — стоит полиция, я, наверное, вполне могу оказаться способной поверить и такому. Значит, с Софи свел счеты ее любовник… а что — обычное дело… Элен убирает посуду — слышно, как позвякивают столовые приборы.

— Я много думала о том, с кем же именно она говорила тогда по телефону, но мне так и не удалось этого узнать. Она ни разу ничем себя не выдала. Когда мы собирались всей компанией, я внимательно наблюдала за тем, как она разговаривает с каждым из мужчин, однако все мои попытки вычислить его оказались безрезультатными. Наверное, он нездешний.

У меня, между прочим, есть идея получше. Вдруг любовник Софи и есть убийца малышей? А Софи как–нибудь случайно об этом узнала? Ну разве не подходящий мотив для ее устранения — тем более что в этом случае можно попытаться все свалить на беднягу Стефана? Да, но зачем тогда убивать и самого Стефана — я ведь буквально шкурой чувствую, что его тоже отправили на тот свет? О, я точно это знаю, я абсолютно уверена в этом! Тело «покончившего жизнь самоубийством» Стефана вот–вот где–нибудь обнаружат — а вместе с ним и письмо, в котором он «во всем сознается»! Дело тогда будет закрыто, и настоящий убийца сможет жить припеваючи. Единственным препятствием у него на пути останутся лишь Виржини и… я. Но почему же, черт побери, он до сих пор и пальцем не тронул Виржини? Откуда такая уверенность в том, что она его не выдаст? Поневоле возвращаюсь к своему первоначальному — и единственно возможному — выводу: Виржини хорошо знает его и очень любит. Так выходит, и он тоже любит ее! Да, конечно же: любит, лишь поэтому и не причинил ей до сих пор ни малейшего зла! Если бы только я могла все эти свои рассуждения… прекрасно; я вполне могу довести их до конца, ибо вывод напрашивается сам собой: единственное, кроме матери, существо, которое Виржини любит больше всех на свете, это…

Поль?

Поль — любовник Софи? Поль — убийца восьмилетних мальчиков? Поль — близкий друг Стефана, а, стало быть, он всегда в курсе всех его дел… Столь переменчивый, как выяснилось, в своих настроениях Поль… И вдобавок он разъезжает на белом универсале…

Возможно ли это?

— А теперь я думаю о том, что, может быть, следовало рассказать об этом полиции; позвонить и все рассказать, — говорит вдруг Элен. — Как вы думаете, я должна это сделать?

Я приподнимаю палец. Да, я думаю, тебе следует сделать это. И как можно скорее.

— Однажды я сказала Полю о том, что у Софи, похоже, есть любовник. Он страшно рассердился, обвинил меня в том, будто я вечно за всеми шпионю и постепенно превращаюсь в сварливую мегеру. В мегеру. Наверное, так оно и есть. У меня такое ощущение, словно я беспрестанно злюсь. Все время чем–то недовольна. Все время злюсь. И не знаю, как с этим справиться. Рэйбо прописал мне транквилизаторы. Сначала вроде помогло, а теперь мне постоянно требуется увеличивать дозу, иначе я просто не могу уснуть. Но если мне даже и удается уснуть, то просыпаюсь я совершенно отупевшей. А Виржини… Виржини — это такое бремя, такая ответственность… Подчас мне страшно хочется изменить свою жизнь — как в сказке: в один миг, с помощью волшебной палочки — и оказаться где–нибудь далеко–далеко от всех, совсем в другом мире, причем совершенно одинокой.

Ну, это я познала на собственной шкуре. Когда в свое время оказалась вдруг в совсем ином мире, далеко–далеко от всех, и совершенно одинокой; настолько одинокой, Элен, что тебе этого даже не представить — и уверяю тебя: положение отнюдь не из завидных. Я, наверное, поменяла бы его охотно даже на твою жизнь — да, предпочла бы пережить смерть ребенка, терпеть измены мужа, — чем пребывать в таком вот состоянии: лишенная собственного тела, лишенная чувств.

— Ладно; нужно хоть немного привести в порядок дом, к тому же у меня накопилась целая тонна неглаженого белья.

Тяжело вздохнув, Элен отвозит меня в гостиную. Затем включает пылесос. По телевизору идет научно–популярная передача о море; я добросовестно слушаю рассказ какого–то ученого о миграции медуз, размышляя при этом о Поле, Стефане, об убитых детях… и об их изуродованных телах. Какой смысл был их так жутко калечить? Отрезать руки, снимать скальп, вырвать сердце, глаза — зачем все это? Чтобы глаза никогда больше не смогли увидеть убийцу, а руки — коснуться его? Чтобы их бьющиеся сердца, их волосы — такие мягкие и красивые — не влекли его больше к себе?

Элен выключает пылесос, и в комнате четко звучит голос ведущего передачи новостей: «… экстренное сообщение. Полиция только что обнаружила тело Стефана Мигуэна, одного из свидетелей, разыскиваемых в ходе расследования серии убийств, совершенных в Буасси–ле–Коломб. По полученным, нами сведениям, Стефан Мигуэн, припарковав свою машину на площадке для отдыха в Этрэ — шоссе А–12, — выстрелом в голову покончил с собой. Найденное рядом с ним — на сиденье водителя — письмо, по всей вероятности, содержит в себе объяснение подобного поступка, тем более что полиция объявила Мигуэна в розыск отнюдь не без веских на то причин…»

— Что он такое говорит? Стефан?

Элен подбегает к телевизору, делает звук погромче, но — слишком поздно: уже вовсю идет реклама.

— Я ничего не перепутала? Стефан мертв?

Я приподнимаю палец.

— Он покончил с собой?

Я вновь приподнимаю палец. Все произошло в точности так, как я и предполагала. И разумеется, рядом с трупом лежало письмо. Бедняга Стефан. Он говорил мне о каком–то чудовищно хитром замысле. И оказался абсолютно прав.

— Но это же, наверное, означает… Что он и был убийцей!.. О… Нужно немедленно позвонить Полю.

Конечно же! Хотя, по–моему, он уже в курсе. Поскольку моя версия, похоже, оборачивается истиной. А если это так, то твой муж — не кто иной, как убийца и Стефана, и Рено! Но разве может человек убить своего собственного ребенка? В Англии, правда, арестовали совсем недавно одну супружескую пару, подозреваемую в убийстве собственной дочери, но все–таки… Поль… И тем не менее кто–то же сделал это. Все вокруг выглядят совершенно невинно, но ведь один из них…

— Алло; будьте добры, я хотела бы поговорить с месье Фанстаном… да, жена… Алло, Поль, ты слышал новости? Они нашли Стефана — мертвым; он покончил с собой… Что? Только что по телевизору об этом сообщили… он оставил какое–то письмо… Пустил себе пулю в лоб; ну да, я вполне в этом уверена; говорю же тебе; по телевизору передавали; ладно, хорошо, считай, что я уже успокоилась; да, хорошо, понимаю, пока… Поль?

Судя по всему, он уже повесил трубку.

— Поль попытается разузнать подробности. У него там сейчас какая–то деловая встреча, он перезвонит попозже.

Отличное все же оправдание — эти бесконечные деловые встречи. Благодаря им так легко отделаться от неприятного телефонного разговора. Внезапно я осознаю, что вполне хладнокровно рассматриваю в данный момент гипотезу, согласно которой муж моей лучшей подруги — просто чудовище. И тем не менее продолжаю думать об этом. Пожалуй, всему виной — мое вынужденное одиночество. Постоянно мусолю в голове какие–то свои мысли о том мире, которого видеть мне больше не дано — вот, наверное, и стала совсем бесчувственной. Элен, продолжая хлопотать по хозяйству где–то у меня за спиной, беспрестанно что–то бормочет. Смерть малыша Массне, потом — Гольбера, самоубийство Софи, а теперь пришел черед Стефана. Четыре насильственных смерти меньше чем за полгода… Я уверена, что Стефана могли убить лишь в тот момент, когда он мне звонил. Убийца вошел в кабину и оглушил его. Потом затащил тело в машину, выстрелил ему в голову и ловко замаскировал убийство под самоубийство. А как же письмо? Ведь эксперты непременно установят, действительно ли оно написано Стефаном. Если да — в таком случае мне останется лишь признать себя побежденной.

Звонит телефон.

— Алло! Да! Ну и…? Кто?.. Прости, в трубке что–то трещит, я плохо слышу… Это ужасно… Знаю, но все равно… Представить себе, что Стефан… О, Поль, неужели ты не понимаешь, что… да, хорошо; пока.

Она медленно опускает трубку на рычаг.

— Звонил Поль. Он разговаривал с Гиомаром, каким–то начальником из жандармерии. Они хорошо знакомы — у того счет в банке, где работает Поль… Тело Стефана нашли сегодня, около восьми утра, на четвертой площадке для отдыха. Он выстрелил себе в голову из своего карабина. И оставил письмо, в котором просит простить его за то, что он сделал с детьми… безумие какое–то!

Голос у нее вдруг срывается — похоже, дело принимает дурной оборот. Я слышу, как она поспешно бросается вон из комнаты — наверняка для того, чтобы поплакать. Стефан с пулей в голове… Выпущенной из его же карабина. Выходит, он все это время таскал его с собой? Ибо в противном случае его мог взять лишь тот, кто имел доступ в его квартиру, а значит — любовник Софи? Все сходится в одной точке. Либо Стефан действительно виновен и сам над собой свершил акт правосудия, либо все подстроено убийцей с целью отвести от себя какие бы то ни было подозрения. А в этом случае опять приходит на ум только Поль — хоть он и был его лучшим другом… Так или иначе — в самом ближайшем будущем все прояснится.

В дневных новостях дают довольно длинный репортаж по интересующему нас вопросу. Краткая биография Стефана, пересказ истории с самоубийством его жены, перечисление цепочки совершенных убийств, найденный в сарае свитер, двухнедельной давности приказ о розыске, интервью с Гиомаром… В какой–то момент репортаж перекрывает крик Элен:

— Ничего себе! Видеть это тело на носилках, знать, что там, под простыней, лежит Стефан… да еще эта окровавленная машина… Они не должны были показывать такого…

Она умолкает, услышав голос инспектора Гассена. «… Ничего не могу вам на данный момент сказать по этому поводу. — Письмо, найденное возле тела Стефана Мигуэна, содержит в себе какие–либо признания? — К сожалению, ничего не могу вам ответить на этот вопрос. — Но следствие по делу закончено? — Послушайте: у нас действительно были определенные основания подозревать Мигуэна; на настоящий момент все выглядит так, что, вполне вероятно, наши подозрения подтвердятся; однако прежде, чем высказаться по этому вопросу со всей уверенностью, нам необходимо получить результаты экспертизы… Простите, но меня ждут дела…»

Ну вот: все как и следовало ожидать! Великолепный номер! Браво, Лесная Смерть! Однако возникает вопрос: как же теперь вы намерены изворачиваться, дабы утолять свою жажду крови? Ведь если Стефана Мигуэна официально провозгласят виновным в убийствах детей, он не сможет и дальше убивать их, ибо он теперь мертв… Да, действительно: даже я об этом до сих пор как–то не думала. Он что, решил на том закончить свою карьеру, наш славный убийца? Тихонько удалиться на покой, свалив всю вину на другого? Увы: такого рода маньяки крайне редко способны сами остановиться.

— Ох, совсем забыла о времени; а мы, оказывается, уже опаздываем…

Элен убирает посуду, выключает телевизор, и вот мы уже на пути в библиотеку: я — со своими вечно бегущими по кругу мыслями, и она — со своей вечной тоской и тревогой.

В библиотеке все только и говорят, что о Стефане. Большинство посетителей абсолютно уверены в том, что он действительно был убийцей; эту тему обсуждают на все лады.

— Надо же: всегда такой приятный с виду человек…

— Ну кто бы мог подумать… А он ведь еще и детским футбольным клубом занимался…

— Такой веселый, все время шутил…

— С ума сойти можно: пятерых на тот свет отправил!

— Да просто сексуальный маньяк… Его жена не раз жаловалась, что он требует от нее в постели довольно–таки необычных вещей…

— Мне всегда казалось, что в нем есть нечто странное…

— По гороскопу он был Львом, родившимся в час, когда правит созвездие Рыб: двойственная натура, обреченная на душевный раскол…

Они пытаются шептаться по поводу Элен, но получается у них это плохо: от избытка эмоций голоса невольно звучат громче, чем им хочется; уж больно волнующая тема разговора — настоящий убийца, который жил здесь, среди них, в этом городе, к тому же не абы кто, а всем известный предприниматель… Коллега Элен предлагает ей уйти домой, обещая подменить ее на всю оставшуюся часть дня, но Элен отказывается. Просто говорит, что лучше пойдет разбирать архив, а Марианна — так зовут коллегу — пусть займется читателями.

Я же остаюсь в своем углу и продолжаю слушать все это. Думаю о том, как, должно быть, разволновалась сейчас бедняжка Иветта. И о том, что будет с Виржини, когда она узнает о случившемся.

Элен приготовила фрикадельки с картофельным пюре, очень быстро. Виржини — судя по всему, она еще не в курсе происшедшего — играет у себя в комнате. Поль смотрит по телевизору местные новости. Когда он вернулся с работы, Элен тут же бросилась к нему. Похоже, он обнял ее, ибо какое–то время они молчали. Потом он сказал: «Пожалуй, мне стоит пропустить стаканчик; чувствую себя вконец измотанным». Слышно было, как булькает виски, как падают в стакан кусочки льда. Затем — мягкий звук: его тяжелое тело опустилось на диван.

— Ну как, Лиз, можете вы себе такое представить? Вот уж никак не ожидал… Просто невероятно…

Подчас я чуть ли не рада бываю своей неспособности говорить. Ибо она дает мне возможность оставаться бесстрастной. По телевизору идет тот же репортаж, что и днем. Элен хлопочет на кухне.

— Виржини! Пора ужинать!

— Ты рассказала ей? — тихонько спрашивает Поль.

— Нет, храбрости не хватило.

— Нужно все–таки сказать ей об этом.

— Но Поль, если только она узнает, в чем обвиняют Стефана…

— Нельзя скрывать правду от детей.

— О чем это вы тут шепчетесь? А, папа?

Виржини уже тут как тут — прибежала вприпрыжку из своей комнаты.

— Послушай, дорогая, мы должны сообщить тебе кое–что про Стефана.

— Он вернулся?

— Не совсем так. Он… с ним произошел несчастный случай, — произносит Поль тем особым мягким голосом, которым имеет обыкновение разговаривать с дочерью, именно этот голос и пленил меня в самом начале нашего знакомства.

— Он в больнице?

— Он умер, дорогая: теперь он уже на небесах.

— Вместе с Рено? В таком случае, ему здорово повезло!

Воцаряется тишина: родители явно озадачены реакцией ребенка. Когда же наконец они решатся признать тот простой факт, что девочке крайне необходима помощь специалиста–психолога?

— И что за несчастный случай с ним произошел?

— Дорожная авария.

— А ребята в школе говорят, будто это он убивал детей…

— Что? — изумляется Элен.

— Да, но я–то знаю, что это — неправда, поэтому мне наплевать на их болтовню. А что у нас на ужин?

— Пюре с фрикадельками, — машинально отвечает Элен.

— Классно!

И все мы принимаемся лениво жевать фрикадельки — за исключением Виржини, которая отсутствием аппетита явно не страдает.

После ужина она подбирается ко мне, чтобы пожелать спокойной ночи, и тихонько шепчет:

— Сегодня вечером я позову Рено, чтобы узнать, встречался ли он уже со Стефаном. А то, может быть, ему нужно помочь вознестись на небеса… Спокойной ночи!

Если в один прекрасный день я вновь обрету способность двигаться, то первым делом схвачу эту девчонку покрепче и буду трясти ее до тех пор, пока не вытрясу из нее всю правду.

Интересно, который час? Почему–то я вдруг проснулась. Но кажется, сейчас еще отнюдь не утро. Уж слишком тихо вокруг. Что же могло меня разбудить? Я внимательно вслушиваюсь в окружающую тишину.

— Элиза!

Сердце мое на мгновение замирает, однако почти тут же я осознаю, что голос принадлежит Виржини.

— Элиза, если ты проснулась, то подними палец.

Я поднимаю палец.

— Рено говорит, что Стефана убила Лесная Смерть. Чтобы наказать его за то, что он вмешивался в ее дела. Ты меня слышишь?

Я вновь приподнимаю палец.

— Рено сейчас здесь, со мной. Он говорит, что ты очень хорошенькая. А еще говорит, что если бы ты была мертвой, то из тебя получилась бы очень хорошенькая покойница.

Я тут же представляю себе склонившуюся надо мной Виржини, замерший у нее за спиной призрак умершего брата, сама же она — очень бледная, в белой ночной сорочке, сжимает в руках огромный нож, намереваясь вонзить мне его прямо в сердце, приговаривая при этом: «очень хорошенькая покойница»… Нет, эта девчонка определенно сведет меня с ума — вот уже и мурашки по телу побежали.

— Рено проголодался, ему очень хочется того шоколадного торта, что приготовила мама. Сейчас я отведу его к холодильнику.

Вот–вот: уведи его поскорее, убирайся отсюда!

— Все будут говорить, будто детей убивал Стефан, но это неправда. Рено знает это, и ты тоже; только мы трое и знаем об этом. По–моему, это очень даже хорошо, потому что Рено — мертвый, я — живая, а ты — и не совсем мертвая, и не совсем живая; нечто среднее… Ну ладно, мы пошли. Я только хочу сказать тебе еще одну вещь… Не надо бояться умереть: Рено говорит, что это не так уж и плохо…

Спасибо, я просто в восторге. Легкие, почти неслышные детские шаги удаляются. Пытаюсь дышать поглубже. Несчастная девчонка разгуливает ночью по дому в бредовом состоянии. Что ж. Забудем эту ночную интермедию. Нужно немедленно уснуть, иначе все эти мысли опять меня одолеют.

— Виржини, это ты?

Голос Элен.

— Я ходила пописать, мама.

— Быстро ложись в постель!

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, дорогая. Это Виржини, — добавляет она тихонько.

— Не нравится мне, что она вот так бродит по ночам… — замечает Поль.

Оба они говорят шепотом, но в ночной тишине до меня отчетливо доносится каждое слово.

— Элен…

— Что?

— Элен, нам нужно поговорить.

— Сейчас слишком поздно для разговоров…

— Элен, ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что Стефан умер?

— Что это на тебя вдруг нашло? Черт, издеваешься ты надо мной, что ли?

— Потише, пожалуйста, иначе Элизу разбудишь.

— Наплевать, мне уже порядком надоело, что она тут болтается; уверен, что она все время за нами шпионит.

— Однако этим летом ты не очень–то был похож на человека, которому она сколько–нибудь надоела…

— Да ты просто дура!

— Ну почему? Или ты хочешь сказать, что на самом деле она тебе не нравится? И полагаешь, будто я в упор не замечала твоих маленьких хитростей — когда ты, к примеру, нежно поглаживал ее затылок или еще что–нибудь в том же духе?

Значит, это был он! Теперь–то я совершенно уверена: тогда, на диване, это был он, грязный извращенец!

— Ради всего святого, Элен: неужели мы не можем поговорить серьезно?

— Мы уже говорим, разве не так?

— Ох, ну ладно; считай, что я вообще ничего не говорил, забудь об этом.

Должно быть, они закрыли дверь, потому что мне ничего больше не слышно. О чем же хотел поговорить с женой наш порочный Поль? Во всяком случае ясно одно: как женщина я ему уже больше не интересна. Конец всем «дружески» ласковым прикосновениям и любезным словам. Чувствую себя этакой навязавшейся в гости престарелой тетушкой: все ждут не дождутся, когда же она наконец изволит свалить из этого дома.

Остается лишь лежать да считать баранов.

10

— Доброе утро, Элиза, надеюсь вы хорошо выспались?

Я резко просыпаюсь. Заснула я, кажется, на три тысячи двести пятьдесят пятом баране, поэтому чувствую себя так, словно только что свалилась с луны.

— Погода сегодня просто чудесная. Прекрасный осенний денек, — продолжает Элен, открывая ставни.

Не понимаю, зачем она попусту тратит время, открывая и закрывая их, — ведь для меня от этого ничего не меняется.

Звонок в дверь.

— Ох, там кто–то пришел. Я скоро вернусь.

Надеюсь, что очень скоро: страшно хочется писать.

Снизу доносится мужской голос, и я невольно прислушиваюсь. Флоран Гассен. Интересно.

— Искренне сожалею, что пришлось побеспокоить вас в такую рань, но мне крайне необходимо задать несколько вопросов — и вам, и вашему мужу.

— Муж уже уехал: прежде, чем отправиться в банк, он отвозит в школу Виржини.

— Вот как; ну что ж. Послушайте, это вовсе не официальный визит; просто мне хотелось бы знать, не доходили ли до вас слухи о том, будто Софи Мигуэн изменяла мужу…

— Хотите кофе?

— Гм… Нет, спасибо.

— Садитесь, прошу вас. И извините, ради Бога: мне нужно отлучиться на минутку; я скоро вернусь.

— Гм… Да, пожалуйста.

Элен вихрем влетает в мою комнату.

— Вот наконец и судно. Пришел инспектор Гассен, и я не знаю, как мне быть: он хочет, чтобы я ему сказала, известно ли мне, что у Софи… Как по–вашему, мне следует ему все рассказать?

Я приподнимаю палец. Элен извлекает из–под меня судно.

— Я скоро вернусь.

Она возвращается в гостиную.

— Ну вот, теперь я полностью в вашем распоряжении.

— Так что… насчет Софи Мигуэн… — произносит инспектор; он явно не на шутку смущен.

— Да, разговоры об этом мне и в самом деле доводилось слышать…

— И они соответствовали действительности?

— Думаю, да. Я сама однажды слышала, как, разговаривая по телефону с каким–то мужчиной, она назначила ему свидание…

— Вам известно, с кем именно она говорила?

— Нет. Но даже если бы мне это и было известно, я не сказала бы вам об этом. Софи умерла, Стефан — тоже; вряд ли есть какой–то смысл теперь ворошить их грязное белье.

— А вам не кажется, что есть смысл установить один простой факт: виновен Стефан Мигуэн или нет?

— Не понимаю, при чем тут Софи.

— Следователь не совсем уверена в том, что смерть Мигуэна действительно была самоубийством. Она хотела бы внести абсолютную ясность в вопрос о том, не идет ли здесь речь об убийстве с целью свалить ответственность за всю серию совершенных убийств.

А эта мадам — следователь — отнюдь не дура; нам явно повезло, что дело ведет она!

— Но ведь Стефан оставил письмо?

— Да, и по–моему, оно является бесспорным фактом. Того же мнения придерживаются эксперты. Письмо отпечатано на машинке — на той самой машинке, которой он пользовался для деловой переписки; значит, оно было отпечатано еще до его отъезда, к тому же и подпись его сомнений не вызывает.

Отпечатано на машинке! Да это же все в корне меняет! Как будто такой человек, как Стефан, способен долго и старательно печатать целую исповедь! Нет, так поступил бы разве что какой–нибудь интеллектуал. Стефан же, насколько я его знаю, просто снял бы колпачок со своей ручки с золотым пером и — с прилежанием школьника — написал бы несколько строк на двойном листочке тетрадки в клетку…

— Почему вы рассказываете мне об этом?

— Потому что мне кажется, что это касается вас самым непосредственным образом. Все же ваш приемный сын… то есть, я хочу сказать… простите, но…

— Рено мертв, инспектор; ничто не в силах вернуть его нам. Я очень устала от всех этих историй, и мне хочется лишь одного: покоя.

— Но путь к покою лежит через познание истины, мадам; вы сможете успокоиться лишь тогда, когда узнаете всю правду…

— Да что вы в этом понимаете? Знание подчас куда больнее полного неведения — особенно, если правда оказывается просто невыносимой. А та правда, которую преподносите мне вы, действительно непереносима.

— В таком случае вы можете придерживаться версии следователя, хотя не думаю, чтобы она подтвердилась.

— Вы закончили? У меня еще много работы.

Голос Гассена звучит смущенно… Он молод, огорчен, а потому говорит как–то сбивчиво:

— Хорошо, я ухожу. Искренне огорчен, что так расстроил вас…

— До свидания, инспектор.

— До свидания, мадам, я…

Громко хлопает дверь. Какой–то шум внизу.

— Паршивый идиот! Все вокруг — идиоты паршивые! Оставьте же меня наконец в покое, черт подери! Да провалились бы вы сквозь землю, к чертям собачьим!

Элен вопит не своим голосом, стуча кулаками по мебели. А я — без всякой надежды на помощь — лежу на этой дурацкой кровати словно рыба, выброшенная из воды. Еще некоторое время она так и бушует там, внизу, затем воцаряется тишина. Должно быть, она наконец выдохлась. Гнев быстро истощает силы человека, горе — тоже. Мне в свое время было очень тяжело — когда я наконец поняла, в каком положении оказалась — именно оттого, что не могла я ни кричать, ни выть, ни плакать; не могла рвать на себе волосы, расцарапать щеки до крови, колотить кулаками по чему ни попадя; я не могла дать выход своим эмоциям, не могла даже напиться с горя; я оказалась как бы запертой в своем собственном мозгу, неумолимо и беспрестанно терзавшем меня — и терзающим до сих пор — какими–то мыслями и образами, от которых мне, может быть, хотелось бы и избавиться…

Грохот внизу прекратился. В воцарившейся наконец тишине до меня доносится лишь какой–то приглушенный вой — бесконечный и очень горестный; я представляю себе, как Элен, обхватив голову руками, тихо воет от горя, похожая при этом одновременно и на раненое животное, и на беззащитного ребенка. Невозможно остаться равнодушным, оказавшись вдруг невольным свидетелем прорвавшегося вот так наружу чужого горя. Я сглатываю слюну. Вой внизу не прекращается, наоборот: становится все громче, пронзительнее и — вдруг резко переходит в хриплые рыдания; те глухие, внезапные рыдания, что застревают в горле, буквально раздирая его на части; потом — тишина.

Шаги. Отворяется какая–то дверь. Звук бегущей из крана воды. Звук воды прекращается. Шаги в направлении моей комнаты.

— Он ушел. Они уверены, что Стефан виновен во всем. Только следователь еще немного сомневается. Ну и гадость же все это. Вспоминаю, с какими мыслями семь лет назад мы решили перебраться сюда. Покой, сельская местность, красивая жизнь… Сплошной идиотизм.

Некоторое время она молчит — похоже, размышляя о чем–то, потом продолжает:

— Знаете, я много думала о том, чем будет заниматься мой сын, когда вырастет. Не знаю почему, но, в результате, я всегда видела его за штурвалом парусника — с развевающимися на ветру волосами…

Она говорит: «мой сын» — значит, действительно была привязана к этому ребенку как к родному.

— … И в то же время где–то глубоко в душе у меня таилось предчувствие — жуткое предчувствие грядущего несчастья. Может быть, просто потому, что он был мальчиком. Мальчики намного слабее девочек, поэтому и умирают они чаще. А вообще я всегда боялась за него, боялась так, словно знала, что нечто злое — очень злое — постоянно наблюдает за ним, спрятавшись в темном углу. И это оказалось правдой. Его отобрали у меня.

Теперь уже она дышит заметно ровнее. Наверное, понемногу успокаивается.

— В один прекрасный день вдруг понимаешь: твоя жизнь — сплошные развалины, в которых ты совершенно запуталась. Но что тут поделаешь? Никто не властен над своей судьбой, ведь так? Вот вы, например: разве вы могли когда–нибудь хотя бы представить себе, что с вами такое случится? Этот город приносит несчастье — вот в чем вся беда. Нужно уехать отсюда. А Поль говорит, что это невозможно. Боится что где–то в другом месте уже не сумеет получить такой хорошей работы. Хоть душу Дьяволу продаст, лишь бы зарплаты своей не потерять. Ничего–то он не понимает. Решил, что в глубине души я ненавижу его. Пожалуй, так оно и есть: с некоторых пор я действительно его ненавижу. Так ведь часто случается, правда? Человек думает, будто очень любит кого–то, и вдруг осознает, что просто ненавидит его. Интересно, который час? Ужас, как быстро бежит время, когда впадаешь в отчаяние. Ну–ка, пора нам с вами одеваться.

Теперь — неумело одевая меня — она тихонько напевает какую–то мелодию; напевает так быстро и нервно, что я не в состоянии ее распознать. Должно быть, в силу своей неподвижности я кажусь ужасно тяжелой. Предпринимаю попытки хоть на миг стать полегче. Это жалкое пение — несчастная попытка изобразить веселость — удается ей плохо; бедняга Элен явно сдает, что называется, на глазах. Ну вот — я одета. Теперь мы едем в столовую.

Завтрак проходит в довольно угрюмой обстановке; остатки вчерашнего пюре и рыбные палочки. К счастью, я не слишком голодна. Элен совсем не разговаривает со мной — по–прежнему напевает уже порядком надоевший мне мотивчик, запихивая мне ложку с едой в рот. Я чувствую, как она взвинчена, напряжена, и меня никак не оставляет ощущение, будто она вот–вот сделает мне больно. Стараюсь жевать как можно быстрее, чтобы поскорей покончить с этой тяжелой работенкой. Никакого сыра, никакого десерта — кофе. Черный, крепкий, вкусный, но слишком горячий. Я обжигаю рот, не имея возможности даже выразить свой протест по этому поводу. Алле–гоп — и мы уже едем в библиотеку.

Мне очень не терпится, чтобы Иветта поскорее выздоровела, и я смогла наконец вернуться домой. Особенно после того, как услышала, что Поль считает, будто я за ними шпионю. Внезапно моя коляска замирает на месте. Что еще такое?

— Элен! Я как раз собиралась вам позвонить!

Ну надо же: мисс Совершенство, то бишь Клод Мондини собственной персоной; очень быстро и тихо она добавляет:

— Сегодня утром ко мне заходил инспектор, дабы узнать у меня подробности личной жизни Софи… Я, конечно же, сказала ему, что абсолютно не в курсе этих подробностей. Ведь каждый вправе жить так, как ему нравится, правда? Но обвинять Стефана в подобных вещах!.. Я сегодня ночью вообще не могла уснуть, так что Жан–Ми был вынужден заставить меня принять снотворное. Нет, это просто ужасно!

Затем она наконец перестает шептать и произносит вполне нормальным голосом:

— Значит, и о Лиз теперь заботитесь вы?

— Иветта подвернула ногу…

— Ах да, действительно; совсем забыла из–за всех этих событий, к тому же в воскресенье для подростков приют Сен–Жана устраивает игру с поисками сокровищ — обязательно нужно сходить, это будет просто превосходно; послушайте: если хотите, я могу немного покатать Элизу на свежем воздухе в качестве прогулки, а потом доставить ее к вам в библиотеку?

— Почему бы нет? Как вы смотрите на то, чтобы немножко прогуляться, Лиз?

С этой несносной болтуньей? Нет, спасибо. Я и не подумаю поднимать палец.

— Наверное, она уснула. Слушайте, я все–таки оставлю ее вам. Спасибо, и пока, мне пора бежать: уже опаздываю, — произносит Элен.

На по–о–о–о–о–мощь!

— Элиза? Эй, Элиза, это я — Клод; вы меня слышите?

Смирившись со своей участью, приподнимаю палец.

— Сейчас мы с вами устроим себе веселенькую прогулку! Благо дождя сегодня нет. К тому же мне непременно нужно пройтись, уж очень нервная я стала последнее время… А у Элен и вовсе изможденный вид, она буквально лет на десять состарилась. Жан–Ми вчера вечером встретил Поля, так тот очень обеспокоен ее состоянием: боится, как бы у нее не началась самая настоящая депрессия… Просто в голове не укладывается: Стефан был их лучшим другом и сделал такое… с несчастным малышом Рено… и с остальными тоже… И надо же: я ведь не раз видела его за рулем той самой проклятой белой машины, но у меня и в мыслях никогда не было что–либо заподозрить… Полиция говорит, что обычно этой машиной пользовался его бригадир, когда ездил на строительные площадки. И все считали совершенно естественным, что он тоже ездит на ней. На стройплощадках всегда столько грязи — не мыть же ему было свой БМВ каждый день… А еще инспектор сказал мне, что их эксперты сейчас тщательнейшим образом осматривают этот «ситроен». Особенно багажник… Жан–Ми не хочет разговаривать со мной на эту тему: считает, что я слишком впечатлительна — но какой смысл закрывать глаза на неприятные вещи, коль скоро они все равно существуют. Да еще бедняжка Софи… из–за нее мне даже пришлось солгать.

Тут — театр, да и только! Она вдруг переходит на шепот:

— Да, вам я, конечно же, могу признаться: я знала, что у нее есть связь на стороне.

Значит, я оказалась права! Я опять оказалась права! Но, черт возьми, поведайте же мне скорее подробности!

— Однажды я видела ее — она сидела в своей машине. В том лесу, что за Ля Фютэ. Сама я туда приехала в поисках подходящей местности для велосипедных гонок в вербное воскресенье. Это было где–то часа в три или четыре дня. Сначала я заметила только машину, припаркованную за небольшой рощей, и тут же подумала о том, что напоролась на парочку влюбленных. Поэтому, естественно, постаралась вести себя потише, дабы не испортить им настроения. А потом вдруг заметила, что это — машина Софи. Ничего дурного мне и в голову тогда не пришло, однако все это выглядело несколько странным — у меня, знаете ли, даже мурашки по коже побежали… Солнце било прямо в стекла, так что внутри ничего не было видно. Естественно, мне вроде бы следовало подойти и поздороваться с ней… но что–то удерживало меня — наверное, так называемое «шестое чувство», у меня ведь страшно развита интуиция; и представьте себе: в этот самый момент дверца с правой стороны машины отворяется, выходит он, на ходу приглаживая волосы рукой, и отправляется к ближайшему дереву, чтобы справить малую нужду, — по–моему, это так вульгарно! И вообще: что он мог там делать, запершись посреди леса в машине с Софи? Именно в таких случаях поневоле приходишь к определенным выводам, нисколько не желая опорочить ближнего своего, правда? Поэтому я, разумеется, затихла, как мышь под метлой. Он вернулся в машину, та почти сразу же тронулась с места; они проехали совсем рядом со мной, так меня и не заметив: я присела на корточки в густых зарослях крапивы — представляете, как эта крапива искусала меня; короче, я видела их, и вполне отчетливо! Блаженно улыбающуюся Софи и его — с чисто животным удовлетворением на лице… Никогда не думала, что он на такое способен.

Кто «он», черт побери?

— Я ничего не стала говорить Жан–Ми, чтобы не огорчить его, но устроила все так, что постепенно мы стали встречаться с ними все реже и реже. Я же вовсе не обязана становиться сообщницей того, что они творят. И подумать только: Софи и Маню — безумие какое–то…

Маню? Она сказала: «Маню»? Но он–то тут при чем? Ведь это должен быть вовсе не Маню, а Поль! Да ты, наверное, ошиблась!

— Кстати говоря, наша бедняжка Бетти вполне могла бы уделять мужу побольше внимания — вместо того, чтобы пытаться заполнить свою духовную пустоту пророщенной пшеницей. А он — с этой черной бородой и пронзительным взглядом — всегда казался мне похожим на какого–нибудь Распутина… Брр… Однако я все болтаю и болтаю — наверное, надоела вам уже до смерти…

Ничего подобного: в кои–то веки ты говоришь именно о том, что меня действительно волнует; ну же, продолжай!

Но нет: теперь она рассказывает мне о деревьях, о том, как с них падают листья, о грядущей зиме и о том, что, судя по кожице лука, эта зима будет довольно суровой; о войне в Югославии, о голодающих народах Африки, о тех трудностях, с которыми ей приходится сталкиваться, собирая одежду и медикаменты для нуждающихся семей, о людском бесчувствии и равнодушии, а я тем временем беспрестанно повторяю про себя: «Маню и Софи, Софи и Маню» — словно некую мантру, способную привести меня к Откровению. После такого вот «веселенького» денечка, естественно, хочется покоя, и мне не терпится поскорее вернуться домой — тем более, что Поль, как выяснилось, считает меня шпионкой. Теперь он уже не жаждет потискать меня втихаря среди ночи — прошли те времена. Или у нашего дорогого Поля появились другие, более увлекательные занятия? К счастью, вчера вечером звонила Иветта: она уже совсем выздоровела и послезавтра заедет за мной на машине — разумеется, в сопровождении Жана Гийома. А здесь обстановка по–прежнему накаляется; Поль и Элен ссорятся чуть ли не беспрестанно. Она без конца принимает транквилизаторы, а он после этого кричит на нее. И все время твердит ей о том, что она нуждается в помощи врача. В данный момент мою коляску припарковали в столовой. Виржини — как ни в чем не бывало — смотрит телевизор.

— Виржини! Будь добра, убавь громкость! — рычит Поль.

Виржини включает звук еще громче. Дело явно идет к очередной семейной сцене.

— Ты что, не слышишь? Сделай потише этот проклятый звук, и немедленно!

Никакой реакции. Пингвин продолжает орать не своим голосом на Бэтмэна.

— Да черт возьми! Издеваешься ты надо мной, что ли?

— Ой, отпусти меня! Мама! Мама!

Шлеп–шлеп — возвратно–поступательное движение, причем с немалым приложением силы — Виржини в ответ на это издает жуткий вой, подобный звуку пожарной сирены. Немедленное вмешательство Элен — она явно вне себя от возмущения:

— Отпусти ее сейчас же, негодяй ты этакий; и впредь не смей к ней даже прикасаться, ты не имеешь никаких прав по отношению к ней!

— Будь повнимательнее к тому, что ты говоришь, Элен!

Ситуация осложняется. Должно быть, он отпустил–таки Виржини, ибо теперь откуда–то из угла доносится лишь тихое шмыганье носом.

— Я говорю то, что хочу, и тебе меня не запугать!

— Прошу тебя: прекрати все это!

Я «вижу», как они стоят сейчас друг напротив друга словно пара петухов перед дракой: смертельно бледные, с раздувшимися ноздрями, плотно сжатыми губами — как и всякая супружеская пара, охваченная гневом друг на друга. Затем Поль вдруг решает выйти из боя:

— О, к черту все; я ухожу.

— Поль! Ты куда?

— Тебе–то какая разница? Займись лучше своей дочерью.

Громко хлопает дверь.

— Мама!

— Да, дорогая, мама тут, с тобой…

— А когда мы будем ужинать?

— Сходи на кухню, там есть пицца.

— А можно я буду есть и смотреть «Бэтмэна»?

— Да, если хочешь; только постарайся ничего не испачкать.

Военные действия на сегодня закончены: временная передышка. Виржини — со своей пиццей — все еще хлюпая носом, вновь устраивается перед телевизором. Я ощущаю какое–то движение у себя за спиной. Это Элен — она берется за кресло и отвозит меня в кухню.

— Хотите немного пива?

Я приподнимаю палец. Разумеется, еще бы — глоток хорошего холодного пива…

Слышно, как она открывает банку, как булькает пиво, наполняя стакан; у меня уже слюнки текут — ну совсем как в баре. Наконец–то. Этого глотка доброго, хорошо охлажденного пива я ждала целый год… Элен дает мне еще немного выпить, затем наливает и себе.

— Поль прав, я принимаю слишком много таблеток. Но ведь все из–за того, что я не могу уснуть. И нет больше сил часами ворочаться в постели с боку на бок, думая обо всем этом. У меня создается впечатление, будто мой брак, что называется, «выдохся». А вам, должно быть, кажется, что оба мы просто рехнулись…

Мой палец остается недвижим.

— Знаете, я сейчас скажу вам одну вещь, которой я никогда никому не говорила. — Она понижает голос почти до шепота. — Поль Виржини — не отец.

Тут я просто каким–то чудом не подавилась очередной порцией пива.

— Когда мы с ним познакомились, Виржини была младенцем. Он женился на мне, удочерил ее и обещал заботиться о ней, как о родной. Он сдержал свое слово. Я прекрасно знаю, что сама во всем виновата: постоянно срываюсь — как сегодня, например… Виржини не знает, что он ей не отец, я никогда не говорила ей об этом. Как бы там ни было, но того, другого отца, она никогда не увидит. Еще немного пива?

Я приподнимаю палец. И мы снова пьем.

— Теперь кажется, что все было так давно… это уже — в прошлом. Я была очень молода. И очень глупа. Знаете, детство на мою долю выпало довольно тяжелое. О, совсем не то, что вы, наверное, подумали: я выросла во вполне обеспеченной семье, но отец мой, скажем так: отнюдь не страдал избытком нежности к своему семейству. А мать… она всегда молчала, потому что боялась его. И пила — чтобы хоть как–то забыться. Тридцать лет подряд он ее бил. Когда отец умер, это, казалось бы, должно было принести ей настоящее облегчение, но она пережила его совсем ненадолго. Умерла от рака полгода спустя. Настоящая мелодрама! Остается лишь заметить, что хорошую взбучку получала, как правило, не только она. (В голосе Элен звучит несколько саркастическая горечь.) Никогда не забуду своего, исполненного достоинства, отца — он, между прочим, был врачом; и нас с матерью — всегда бледных, в красивых платьях, под которыми скрывалась масса синяков… Почему я вдруг взялась рассказывать вам об этом? Ах да, чтобы объяснить, что когда я познакомилась с Тони… Если бы я только могла предвидеть, что за этим последует… Опять голова разболелась: всякий раз, когда я завожу речь о своих родителях или о Тони, у меня сразу же начинает болеть голова. Да и вообще время уже позднее, пора мне укладывать Виржини в постель. Еще немного пива?

Я приподнимаю палец. И — почти машинально — глотаю пенистую жидкость. Так значит, Поль — не родной отец Виржини. Да, но разве это что–то меняет? Ровным счетом ничего. А Тони… Что же он сделал такого, чтобы она упоминала о нем теперь лишь подобным образом? Может быть, он ее бил? И где он теперь? В тюрьме? Нет, хватит; я, похоже, уже романы сочинять принялась. Любопытно: а они действительно уверены в том, что Виржини ничего не знает? Ребятне подобного возраста известно подчас куда больше, чем предполагают взрослые. Как бы там ни было, мое пребывание здесь оказалось далеко не бесполезным. За это время я получила столько информации, что хватит, наверное, на целую неделю размышлений. Стоит только представить эту «благопристойную» буржуазную семейку с папашей–садистом, как меня охватывает глубочайшее омерзение… Элен возвращается минут через десять:

— Ну вот, дело сделано. По телевизору передают какой–то репортаж из Колумбии, хотите послушать?

Я приподнимаю палец. Почему бы нет? Это позволит мне немножко отвлечься, переключиться на что–то другое. Что ж, поехали — послушаем про знаменитый зеленый ад, наркокартели и вершины прекрасных гор, хотя я все же предпочла бы прослушать полный репортаж о том человеке, что является настоящим отцом Виржини!

— Добрый день! О, да вы прекрасно выглядите! Здравствуйте, Элен! Все было нормально? Не слишком много работы мы на вас взвалили?

Иветта! Моя Иветта! Ох, с каким удовольствием я расцеловала бы ее сейчас!

— Нет, что вы; никаких проблем. А как ваша нога? — спрашивает Элен.

— В полном порядке; до чего все же глупо было с моей стороны ее подвернуть…

— Как поживает месье Гийом?

— Он ждет нас в машине; вы же знаете, каковы эти мужчины: вечно они куда–то спешат…

— Вот как… Ну что ж, тогда не будем заставлять его ждать; вещи Элизы уже собраны.

— У вас очень усталый вид, Элен. Вы действительно не слишком перетрудились из–за нас?

— Нет, нет; просто последнее время я плохо сплю… Я провожу вас.

Меня выкатывают из дома; я очень довольна тем, что возвращаюсь к себе, но все же мне немного жаль покидать жилище этой «веселенькой» семейки, ибо, судя по всему, Элен почти созрела для того, чтобы поведать мне некие весьма интересные подробности своей жизни.

Меня грузят в машину, кресло кладут сзади.

— Здравствуйте, Элиза!

Жизнерадостный голос Жана Гийома. Моя правая ладонь вдруг оказывается в его руках: он дружески пожимает ее.

— Вы, как всегда, просто неотразимы!

Смех, обмен любезностями, до свидания, до скорой встречи, созвонимся. Машина трогается с места. Иветта тотчас принимается во всех подробностях расписывать мне свое пребывание у двоюродной сестры: ничего примечательного, пустая болтовня.

Сильно похолодало, пора включать отопление. Иветта прочищает батареи, проверяет котел, браня при этом небеса и столь ранние заморозки. Переодевает меня — снимает хлопчатобумажную футболку и натягивает вместо нее шерстяной свитер. Я рассеянно слушаю сводку погоды, и вдруг осознаю, что говорит диктор: «Завтра, 13 октября…» 13 октября! Значит, прошел уже год! Целый год! Завтра исполнится ровно год с того момента, когда я коснулась стеклянной двери банка в Белфасте, год с того момента, как Бенуа… Год с тех пор, как я превратилась в этакий полутруп… Да как же это? Неужели время способно бежать с такой скоростью? Ведь ощущаю я себя так, словно только что вышла из комы. Но нет — были же эти убитые малыши, мои новые знакомства; просто лето промчалось как–то слишком уж быстро… и мой мозг работал не переставая, будто какая–то турбина. А теперь мне пора научиться двигаться! Я должна двигаться, я этого хочу; если мне удалось начать шевелить этим проклятым пальцем, значит, я способна и на большее. Целый год! Хватит! Хватит мне думать — с завтрашнего дня буду не думать, а действовать!

Похоже, дело идет на лад. Екатерина Великая пребывает в полном изумлении.

— Знаете что, мадам Иветта? У меня такое ощущение, будто ее мускулы время от времени напрягаются… нет, ей–богу, как будто она делает это намеренно. Идите–ка сюда, сами убедитесь.

Если бы ты только знала, чего мне это стоит, сколько сил уходит на то, чтобы напрячь эти разнесчастные мускулы — да у меня того и гляди вены лопнут!

— Потрогайте — здесь и вот здесь; обязательно расскажу об этом Рэйбо; лично я уверена в том, что в данном случае речь может идти только о самом настоящем улучшении состояния, причем довольно значительном!

Предпринятые усилия вконец измотали меня. Пот буквально ручьями катится по всему телу. Однако Катрин и не думает его вытирать. Вместо этого она громко объявляет:

— Они обнаружили следы крови в багажнике машины Стефана…

— Да что вы говорите?

— Да! Сегодня утром об этом сообщили по радио. Кровь группы AB — точно такая же была у малыша Массне.

— Тогда он, выходит, убил Микаэля в сарае, а уже оттуда отвез к реке? — взволнованно спрашивает Иветга.

— Вот уж не знаю; по радио сказали только про кровь. Расследование–то не закончено. А еще там обнаружили пятна крови группы 0 — как у Матье Гольбера, но, похоже, что и у самого Стефана кровь была той же группы; так что лично мне кажется, что выглядит все это несколько запутанно…

Что ж, поразмыслим немного. Если — я подчеркиваю: если Стефан невиновен, это означает, что убийца мог пользоваться его машиной. А это, в свою очередь, означает, что он достаточно близко был с ним знаком, чтобы попросить у него машину на время — но под каким предлогом? Тут я поневоле вновь возвращаюсь к вопросу о том, кто же все–таки был любовником Софи. Поль или Маню? Или все мужское население нашей деревеньки — почему бы нет?

— Ну же, Элиза, еще чуть–чуть — сделайте над собой усилие, напрягитесь…

Фу, опять я ушла с головой в свои мысли и совсем забыла о теле. Хорошо ей говорить: «напрягитесь» — мне и так уже кажется, будто я превратилась в металлический карниз для занавесок.

Наконец эта пытка заканчивается. Я получаю возможность отдышаться — на что уходит довольно много времени. Иветта включила отопление — слышно, как вода побежала по трубам. Если я считаю, что любовник Софи — убийца, то почему же им не может быть Маню? Да потому, что если это — Маню, с какой стати Виржини стала бы хранить его имя в тайне? Вот если это — Поль, тогда понятно: она ведь считает его своим отцом; но разве может она питать хоть какую–то привязанность к Маню? Остается лишь предположить, что между Виржини и Маню существует некая порочного характера связь. Полный идиотизм. Так можно что угодно навоображать. И тем не менее в нашем городе существует некто, способный убивать детей и уродовать их тела, сохраняя при этом вид вполне добропорядочного гражданина. А такого даже я вообразить не способна, ибо это куда хуже самой безумной из моих фантазий. Бенуа, помнится, говорил: «На свете чего только не существует; случиться может все, что угодно — стоит лишь раскрыть любую газету, и ты в этом убедишься».

В свое время я прочитала целую кучу детективных романов, так что, надо полагать, из меня получился бы неплохой детектив–любитель. Причем в одной из самых последних прочитанных мной книг — еще в ту эпоху, когда я никоим образом не смогла бы претендовать на победу в конкурсе «Мисс Человекообразное растение» — речь шла как раз о расследовании агентами ФБР серии убийств, совершенных маньяком. Там еще было написано, что, хотя все убийцы такого рода совершают преступления под воздействием внезапно возникающего у них непреодолимого желания, тем не менее в целом их можно разделить на две категории: одни прекрасно понимают, что творят, более того — испытывают немалое удовольствие, успешно водя за нос полицию и прочих сограждан; другие же, совершив очередное злодеяние, начисто забывают о нем — так что могут вполне искренне клясться в своей невиновности. Ибо убийства совершает их второе «я», о существовании которого они даже не подозревают. Следовательно, если исходить из предположения, что Стефан пал жертвой настоящего убийцы, замыслившего некий вполне конкретный план, то наш убийца — из тех, кто прекрасно отдает себе отчет в своих действиях. А значит, в данном случае речь идет не просто о больном человеке, но о некоем извращенце, который еще и получает немало удовольствия, наблюдая, как все мы путаемся, теряясь в догадках. Об извращенце, способном наслаждаться моим страхом. И почему бы не об извращенце, имеющем самую непосредственную власть над Виржини?

Мне вдруг становится стыдно за свои мысли.

Но…

Кто–то звонит у входной двери.

— Здравствуйте, господин комиссар. Проходите. Мы только что вернулись в свое жилище.

Я улавливаю в голосе Иветты едва заметные нотки неодобрения. Бедняга Иссэр ей и в самом деле несимпатичен. Что же до меня самой, то я очень рада его появлению.

— Здравствуйте, мадемуазель.

Я приподнимаю палец.

— Пойду на кухню, — бросает Иветта, удаляясь.

— Прошу принять мои извинения за то, что не известил вас заранее о своем намерении нанести вам визит, однако обстоятельства дела…

Следует небольшая пауза.

— Вы, разумеется, в курсе последних подробностей расследования.

Я приподнимаю палец.

— И знаете, что в машине Стефана Мигуэна обнаружены следы крови.

Я опять приподнимаю палец.

— Результаты экспертизы, похоже, свидетельствуют о том, что более старые пятна — это кровь Микаэля Массне, а более свежие — Матье Гольбера. Кроме того, служащий стоянки возле торгового центра с полной уверенностью подтвердил, что он видел, как большая белая машина выезжала со стоянки примерно в то самое время, когда было совершено убийство Матье Гольбера. Теперь уже никто не сомневается в том, что убийца — Стефан Мигуэн. Хотя возможен и другой вариант: кто–то воспользовался его машиной, а точнее говоря — машиной, принадлежащей строительной компании, — без его ведома. Впрочем, сделать это мог лишь тот, кто достаточно близко знаком с Мигуэном. Ибо у всех работников строительной компании — безупречное алиби. Поэтому я вынужден задать вам один вопрос: у Софи Мигуэн был любовник?

Я приподнимаю палец.

— Вам известно его имя?

Я опять приподнимаю палец — но на сей раз в полусогнутом виде.

— Хорошо. Сейчас я назову вам несколько имен. А вы приподнимите палец, услышав то, которое вам кажется наиболее подходящим. Жером Леклерк. Жан–Мишель Мондини. Люк Бурдо. Кристиан Маран. Манюэль Кэнсон.

Я приподнимаю палец.

— Ну и ну. Определенно, от вас не ускользает никакая информация. Я ни разу еще не потратил времени зря, нанося вам свои визиты. Да вы просто мисс Марпл наших полулесных дебрей; я почти уже уподобился лисице из известной вам басни, ибо уверен, что рано или поздно пресловутый кусок сыра окажется во рту именно у вас — если уже не оказался! Вся беда в том, что в момент убийства Манюэль Кэнсон был достаточно далеко от этих мест. А именно — в Париже, на стажировке. Так что весь день он провел на совещании в обществе еще двадцати пяти представителей высшего руководства своей компании. Я потратил немало времени, проверяя алиби всех лиц, имеющих хоть какое–то отношение к семейству Фанстанов, алиби Виржини и даже ваше. Ибо уверен, что виновник убийств вращается именно в этом достаточно узком кругу. И единственными людьми, действительно имевшими возможность совершить убийства, являются Жан–Мишель Мондини, Поль Фанстан и Жан Гийом. Вот и вся тройка претендентов, если можно так выразиться. Разумеется, не забывая и о покойном Стефане Мигуэне. Выглядите вы сейчас несколько озадаченной, и я прекрасно вас понимаю. Не слишком–то приятно размышлять о том, что кто–то из близких вам людей психически болен да к тому же еще и опасен. Впрочем, следствие по этому делу будет закрыто в самое ближайшее время. Мы просто вынуждены признать Мигуэна виновным, так как все факты свидетельствуют против него. Однако меня подобный результат отнюдь не удовлетворяет. И я хочу, чтобы вы об этом знали. Ибо искренне убежден в том, что, поступая подобным образом, мы оставляем резвиться на свободе самое настоящее чудовище, действительно совершившее все эти преступления. И мне лично, — продолжает он своим хорошо поставленным голосом, — было бы намного спокойнее, если бы вы уехали куда–нибудь на зиму. Допустим, к вашему дядюшке. Хотя, разумеется, это вам самой решать. Что ж, очень приятно было с вами пообщаться. А теперь мне пора.

Несколько странное, пожалуй, представление о человеческом общении; ну да ладно, вряд ли стоит привередничать.

— До свидания, до скорой встречи. До свидания, мадам, — бросает он в сторону кухни, не получив оттуда, впрочем, никакого ответа.

Слышно лишь, как за инспектором закрывается дверь. Я остаюсь одна; в голове у меня вертятся три только что названных имени. Жан–Ми, Поль, Жан Гийом. Один из них — убийца. И он по–прежнему на свободе. Поль! Все свидетельствует против него!

Если бы я только не была прикована к этому креслу, если бы я по–прежнему была сама собой, то покопалась бы как следует в их прошлом, ибо уверена: разгадка кроется именно там. Не может человек просто так — ни с того ни с сего — стать маньяком–убийцей.

Жан–Мишель Мондини — смех, да и только. Но, между прочим, именно его жена рассказала мне о любовной связи Софи с Манюэлем. А вдруг она солгала? Вдруг на самом деле это был Жан–Ми?

— Вы не забыли о своих упражнениях? — спрашивает Иветта, отвлекая меня от моих размышлений.

Екатерина Великая составила мне целый комплекс упражнений — я должна проделывать их три раза в день по полчаса. Мне следует полностью сконцентрировать мысли на своем теле — постепенно, кусочек за кусочком, — а потом попытаться ощутить его; представить себе пальцы на ногах, ступни, икры, бедра и т. д. и на каждом этапе постараться почувствовать, как кровь бежит по венам; «увидеть» свои мышцы, кожу, мысленно посылая приказ: «Шевелись, двигайся». Ну–ка, попробуем.

11

Жан Гийом с Иветтой пьют кофе и смотрят концерт, который передают по первому каналу. Я слышу, как Жан Гийом то и дело смеется над шуточками какого–то пародиста. У него славный, добрый смех. Вряд ли психопаты–маньяки способны так смеяться. Интересно, они с Иветтой держатся сейчас за руки? Или вообще сидят в обнимку? А может, и вовсе любовью занимаются? Они все что угодно могут вытворять прямо у меня под носом — ведь я их не вижу. Иветта и Жан Гийом, яростно слившиеся в объятиях прямо на столе, посреди грязных тарелок, время от времени искоса поглядывают на некую видимость человеческого существа, покоящуюся совсем рядом в своей инвалидной коляске… Нет — моя Иветта на такое не способна. Она непременно позаботилась бы о том, чтобы сначала отвезти меня в мою комнату, в этом я уверена. Я рассеянно слушаю доносящиеся с экрана телевизора шутки; за пародистом выступает какая–то певичка — поет она на английском, причем страшно пронзительно, испуская звуки не менее противные, чем скрип мела по школьной доске.

— Еще стаканчик? — спрашивает Гийом.

— Нет, спасибо, мне, пожалуй, хватит, — решительно протестует Иветта; она вообще очень мало пьет.

— А вы, Элиза? Хотите глоточек красненького?

Я приподнимаю палец. Еще бы — уж я–то артачиться не намерена.

Чувствую прикосновение стакана к губам, и вино — красное, совершенно восхитительное — проникает в рот, лаская десны, язык, нёбо; после долгих месяцев воздержания от спиртного оно опьяняет, наверное, нисколько не меньше, чем хорошая доза ЛСД. Внезапно раздается звонок у входной двери — очень властный. Гийом вздрагивает от неожиданности — вино потоком устремляется ко мне в рот, я судорожно глотаю, задыхаюсь; вот черт — подавилась–таки; сейчас совсем задохнусь, черти бы меня драли; изо всех сил стараюсь наладить дыхание — уф! Наконец откашливаюсь. И вдыхаю полной грудью.

Звонок раздается снова. Вокруг меня — мертвая тишина. Что это с ними? Почему они не идут открывать дверь? Я опять откашливаюсь — вместе с кашлем из моих бронхов выходит попавшее туда вино. Ну что за дела? В дверь опять звонят. Пошевеливайтесь же, черт побери, этот резкий звук жутко действует мне на нервы.

— Элиза…

Голос Иветты — он звучит так мягко, словно она намеревается сообщить мне о том, что кто–то умер.

— Ваша рука…

При чем тут моя рука?

Моя рука. Оказывается, я поднесла ее к лицу. Я подняла руку. Я подняла–таки эту проклятую левую руку! Вот так вдруг — взяла и подняла, даже сама того не заметив. В дверь по–прежнему отчаянно звонят.

— Иду–иду! — кричит Иветта.

И бегом бросается открывать.

Я смогла поднять руку.

— Попробуйте–ка еще разок, — звучит рядом со мной добрый, вселяющий уверенность голос Гийома.

Я замираю в нерешительности. А вдруг это движение было чисто рефлекторного характера? Нечто вроде мышечного спазма? Ну же, оставь свои страхи, подними ее!

Чувствую, как по запястью пробегает дрожь, изо всех сил стараюсь представить себе самолет на взлетной полосе, и — гоп! — готово; она поднимается; не торопясь, но поднимается — милая моя, хорошая левая рука; поднимается аж сантиметров на десять прежде чем снова закостенеть.

— Попытайтесь пошевелить пальцами, — шепчет Гийом.

Пошевелить пальцами? Я сглатываю слюну. Какието голоса у входа в комнату — я их просто не слышу. Я полностью сконцентрировалась на своей руке. На сухожилиях, нервах, маленьких, хорошеньких фалангах пальцев. Потом — очень резко — командую: «Ну–ка, сожмитесь!» Но они и не думают сжиматься.

— Попробуйте еще!

Я стараюсь успокоиться. Наладить дыхание. Потом опять пытаюсь сжать их. Безрезультатно. Лишь легкая боль в среднем пальце. Ну и ладно, подумаешь; раскисать по этому случаю я вовсе не намерена. Моя рука приподнялась — просто невероятно. А с пальцами разберемся потом.

— Я уверен, что очень скоро у вас и это получится, — шепчет Гийом.

Внезапно до моего сознания доходит, что Иветта с кем–то разговаривает — причем этот кто–то говорит очень громко.

— Мне непременно нужно ее отыскать, понимаете?

Я узнаю голос Поля — встревоженный, полный едва сдерживаемого гнева.

— Но я понятия не имею, где она сейчас, — возмущенно отвечает Иветта.

— Что случилось? — поднимаясь с места, спрашивает Гийом.

— Поль с Элен поссорились, и она ушла неизвестно куда, хлопнув дверью.

— Не беспокойтесь понапрасну, она скоро вернется; такое в любой семье иногда случается, — подходя к ним, уверенно произносит Жан Гийом.

— Мне непременно нужно найти ее: она была так взвинчена, да и вообще последнее время с нервами у нее совсем плохо — боюсь, как бы она…

Внезапно он умолкает на полуслове.

— Даже так? — удивляется Гийом.

— Она явно в депрессии, и я сильно обеспокоен за нее, — произносит Поль.

В голове у меня мелькает жуткая мысль: может, он и ее решил отправить на тот свет? «У моей жены была сильная депрессия… в результате чего она бросилась с моста…» Я поднимаю руку.

— В чем дело, Элиза? Вы хотите нам что–то сказать? — спрашивает Гийом.

— Элизе удалось научиться поднимать уже всю руку, — гордо сообщает Иветта.

— Потрясающе, — машинально произносит Поль, которому явно наплевать на мои достижения.

Затем его внезапно осеняет:

— Лиз, может быть, вам известно, где сейчас Элен?

Судя по тону, он готов схватить меня и трясти, как грушу, добиваясь ответа. Однако благодаря своей слегка ожившей руке я обладаю теперь совершенно гениальной возможностью: сказать «нет», едва заметное, но все же — «нет»: слегка покачивая запястьем справа налево.

— Вот черт… Послушайте, если она вам позвонит, скажите ей, что я очень сожалею о том, что произошло, и жду ее дома. А если вдруг зайдет, предложите ей посидеть у вас и сразу же позвоните мне. Пойду домой — Виржини там совсем одна.

И он уходит — так же стремительно, как и пришел.

— Ну и дела! — в один голос восклицают Жан Гийом с Иветтой.

— Элиза, это же просто чудесно! — почти тут же добавляет Иветта.

— Бедняга Элен, — замечает Гийом.

— Надеюсь, она не наделает каких–нибудь глупостей. Я давно уже заметила, что с ней последнее время не все в порядке. Выглядит ужасно. Под глазами — огромные круги.

— Жить с ним, надо полагать — не сахар. Обычно мужчинам свойственно проявлять солидарность по отношению друг к другу, но в данном случае…

— Зато хотя бы у нас все хорошо. Ох, Элиза, дорогая моя, я так рада! Теперь–то уж профессор Комбре наверняка захочет сделать вам операцию!

Твои бы слова да Богу в уши, Иветта. Если б могла, непременно скрестила бы сейчас пальцы на всякий случай. Однако мысль о том, что Элен в данную минуту бродит в одиночестве по пустынным улицам, несколько омрачает мою радость. Мне было бы куда спокойнее, если бы кто–нибудь отправился ее поискать. Словно прочитав мои мысли, Гийом вдруг объявляет:

— Проедусь–ка я немножко по округе — глядишь и отыщу Элен… Так будет спокойнее: в этой жизни всякое может случиться. Я скоро вернусь.

— Да, вы абсолютно правы; хорошая мысль. Езжайте, а я вас подожду.

Жан Гийом уходит. Иветта включает телевизор погромче — как обычно, когда она чем–то озабочена и не имеет охоты болтать. Сидя в полном молчании, мы слушаем, как ведущий эстрадной программы отпускает довольно плоские шутки. Я знаю, что концерт закончится в 22.30. Значит, стрелки часов еще не доползли до этой отметки. Развлекаюсь тем, что поднимаю и опускаю руку — просто так, для себя. Люди быстро привыкают к чудесам. Так быстро, что я почти уже забыла о том, что всего лишь каких–нибудь четверть часа назад эта проклятая рука совершенно меня не слушалась. Вверх–вниз. Вверх–вниз. Движение отзывается болью по всей руке, но даже это мне нравится. Ощущать боль оттого, что двигаешься — приятно. Приятно отгонять от себя ужасный призрак пролежней и струпьев. Поэтому я беспрестанно еще и приказываю пальцам: «Сгибайтесь; да сгибайтесь же вы, болваны несчастные!» Наверное, им не очень–то нравится, когда их оскорбляют. Ладно; тогда попробуем иначе: «Ну, хорошие мои, постарайтесь же хоть чуть–чуть порадовать свою мамочку…» Как же — плевать они на меня хотели, сволочи неблагодарные; забыли уже те времена, когда я их нежно намыливала, смывая с них грязь, старательно покрывала ногти красным лаком, как погружала их в теплое море, в горячий песок… да, конечно: стирку, мытье посуды, ледяную воду, снег, грязь и всякий мусор тоже со счетов не сбросишь — я хорошо понимаю: они имеют полное право на забастовку! Чувствую себя очень веселой и глупой; ни дать ни взять — полная идиотка: по логике вещей мне сейчас следует беспокоиться об Элен, а я хочу смеяться от радости. Хлопает входная дверь.

— Без толку. На улицах вообще никого нет. Дождь льет как из ведра; в такую погоду хороший хозяин и собаку за дверь не выставит.

— Не трудно представить: вон как вы промокли! Сейчас приготовлю травяной отвар.

С экрана телевизора раздаются оглушительные вопли рекламы. Кто–то убавляет звук. Звонит телефон. Иветта снимает трубку.

— Алло? Ах так; очень хорошо, рада за вас. Спокойной ночи.

Она вешает трубку.

— Это Поль: Элен только что вернулась, — поясняет она. — Мне сразу стало как–то спокойнее.

Мне тоже.

— Ну что ж, значит, все прекрасно, — подводит итог Жан Гийом. — Травяной отвар у вас просто великолепный…

Сегодня утром, едва успев проснуться, первым делом вспомнила о своей руке. А вдруг она опять откажется подниматься? Тут же — с бешено бьющимся сердцем — пытаюсь ее приподнять. И чудо повторяется вновь. Если бы могла — наверное, сплясала бы от радости. Боль в среднем пальце ощущается все отчетливее — такое впечатление, будто он начинает потихоньку сгибаться. Когда появилась Иветта, я вовсю наслаждалась достижениями своей — можно, пожалуй, сказать: «новой» — руки.

— Скоро зайдет Рэйбо. Мне удалось отловить его буквально на лету: он как раз собирался ехать в больницу.

Затем она как–то странно откашливается.

— Нынче ночью произошел несчастный случай.

Я ощущаю спазм в желудке.

— Сын Каброля. Жорис.

Жорис Каброль. Я вспомнила его сразу же. Паренек лет двенадцати, слишком маленький для своего возраста. Страстный любитель детективных фильмов. Он частенько бывал у меня в кинотеатре — иногда один, а иногда — с отцом. Его мать уже довольно давно сбежала от семьи с каким–то коммивояжером.

— Упал на железнодорожном пути. И на него наехал поезд, — продолжает Иветта.

«Какой ужас!» — мелькнуло у меня в голове. Но уже секунду спустя я подумала: «Но как такое могло случиться?» Однако Иветта уже принялась расписывать мне все в подробностях:

— Вчера вечером он ходил в кино… Вы, наверное, помните, что его отец работает санитаром — три раза в неделю он дежурит в больнице по ночам. Так что вчера мальчик остался один и пошел смотреть очередной фильм со Сталлоне; а когда возвращался, ему почему–то вдруг взбрело в голову пройти через сортировочную станцию и направиться вдоль железнодорожных путей. Может, он шел прямо по рельсам и потерял равновесие? Как бы там ни было, десятичасовой экспресс шел на полной скорости, когда Жорис вдруг возник перед самым локомотивом. Машинист даже на тормоз нажать не успел; несчастный мальчишка погиб мгновенно! Об этом только что сообщили по радио. Определенно, несчастьям в нашем городе конца и края не видно! Пойду вылью это; скоро вернусь.

Она вышла, а я осталась лежать, чувствуя себя так, словно внезапно и вовсе окаменела.

Чудовище вновь взялось за работу — в этом я уверена. Слишком уж все очевидно. Опять ребенок — на сей раз словно бы случайно изуродованный поездом так, что никто никогда не узнает, какие страдания ему пришлось пережить до этого. Ребенок, ростом намного меньше своих сверстников; убийца вполне мог ошибиться, решив, что он гораздо младше — то бишь принять его за восьмилетнего, ведь, как известно, наш монстр предпочитает мальчиков именно такого возраста. И — опять же как бы случайно — Поль вчера вечером «вынужден» был скитаться по городу. И Жан Гийом — тоже. С какой великой поспешностью оба они бросились разыскивать Элен! Как бы узнать, в котором часу Поль вернулся домой? Ну–ка прикинем: к нам он явился где–то в половине десятого. Гийом вернулся в половине одиннадцатого — как раз в тот момент по телевизору закончился концерт и пустили рекламу. Так что оба они в десять вечера вполне могли быть на вокзале — на машине туда можно добраться минут за пять, если не меньше. Но ни один из них не мог знать, что Жорису вздумается бродить по железнодорожным путям. Разве что… разве что убийца сначала на малой скорости проехал мимо кинотеатра, выбрал в толпе выходящих оттуда зрителей свою будущую жертву, а потом тихонько последовал за ней, выжидая наиболее подходящий момент.

Гийом вернулся промокшим чуть ли не насквозь. Почему? — у него, вроде бы, не было никакой необходимости выходить из машины. А Поль — интересно бы знать: тот тоже промок? Определенно я напала на след и, по–моему, очень близка к разгадке!

Возвращается Иветта; пока она приводит меня в порядок, я по–прежнему продолжаю размышлять.

Звонок в дверь. Явно Рэйбо. Торжественная демонстрация движущейся руки. Искренние поздравления. Рэйбо ощупывает мне пальцы, ладонь, чуть ли не вывихнув мне при этом большой палец.

— Хорошо; просто прекрасно; я очень вами доволен…

Спасибо, шеф!

— Сегодня же поговорю об этом с Комбре. На мой взгляд, это хорошее предзнаменование. Я, конечно, не пророк, но коль скоро частичное восстановление двигательных способностей произошло самопроизвольно… Теперь нужно заставить работать эти пальчики: уверен, они почти готовы уже начать сгибаться! Думаю, можно будет назначить курс электростимуляции… Посмотрим, что у нас получится дальше…

Он сосредоточенно пишет — ручка скрипит по бумаге. Иветта радостно пожимает мне плечо. А я — точь в точь как хорошо выдрессированная собака, способная хоть сто раз подряд с неубывающим восторгом приносить хозяину брошенный мячик — все еще поднимаю и опускаю руку. Интересно: а что такое на самом деле Рэйбо? Может, и он способен убивать детей? А потом вонзать скальпель в их мертвую плоть? Жуткие видения — изуродованные детские трупы — вновь встают у меня перед глазами; сделав над собой усилие, я мысленно задергиваю большой черный занавес, избавляясь от этих, поистине невыносимых, образов, и все свое внимание переключаю на собственные пальцы. Вот так. Дурные мысли уходят прочь.

— Хорошо; о любых изменениях немедленно сообщайте мне. До встречи, — произносит в этот момент Рэйбо.

И уходит.

— Я так счастлива! — говорит Иветта, целуя меня в щеку.

У меня же в голове совсем другое: скорей бы дождаться передачи новостей.

Время еле ползет. Каждую секунду я жду, что вот–вот появится Иссэр, Элен или хоть кто–нибудь еще, но ничего подобного не происходит. Наконец — новости. «Поистине чудовищный несчастный случай… тело смогли опознать лишь благодаря браслету с гравировкой… убитый горем отец… Но что же могло привести Жориса в это, пользующееся дурной славой, местечко, совершенно безлюдное в столь поздний час, да еще в проливной дождь? Машинист поезда пребывает в состоянии, близком к шоку… движение на железной дороге было перекрыто в течение двух часов… А теперь — о погоде: наконец–то грядут солнечные дни!»

Мы едим, пребывая в весьма мрачном настроении. Телячья печень с зеленым горошком. Для меня — в тщательно растолченном и перемешанном виде. Потрясающее лакомство. Я теперь очень хорошо понимаю тех малышей, что воротят нос от еды.

Жорис Каброль. Шестая маленькая жертва безумного убийцы. Да неужели никто даже не подозревает об этом? Или это я начинаю впадать в бредовое состояние?

— Немного солнышка нам совсем не помешает, — бормочет Иветта, убирая со стола.

А вдруг Поль вернулся домой раньше десяти? Ответить на этот вопрос могла бы только Виржини, но никому и в голову не придет задать его ей. А я не в состоянии о чем бы то ни было ее расспрашивать. И почему я в свое время не выбрала себе профессию полицейского? Дивизионный комиссар Элиза Андриоли. Суперспециалист. Интересно, что бы сказал на это Бенуа? Стоило только этому имени — Бенуа — мелькнуть у меня в голове, как из глаз вдруг фонтаном брызнули слезы. И тут же потоками побежали по щекам.

— Что такое? Бедная моя Элиза! Да, я понимаю: это очень тяжело, — успокаивает меня Иветта, промокая мне лицо бумажным носовым платком.

Конечно, со стороны все это выглядит просто смешным, но глупый, бессмысленный рев приносит мне огромное облегчение. И я реву, как белуга — оплакиваю саму себя, Бенуа, то, что с нами случилось — не переставая при этом поднимать и опускать свою несчастную руку. Такое ощущение, будто мне четыре года от роду, и я демонстрирую классический детский номер под названием «птички полетели».

Наконец я перестаю плакать и принимаюсь усиленно сморкаться. Иветта едва успевает вытирать мне нос — на это уходит аж три бумажных платка. А убийца тем временем спокойненько разгуливает на свободе.

В дверь звонят. Иветта бросается открывать. Я пытаюсь придать себе хоть сколько–нибудь сносный вид. Входит Элен, а с ней — Виржини.

— Привет, Лиз! Я получила за диктант девять из десяти.

Я поднимаю руку.

— Ох, вот это класс! Ты видела, мама: она уже может двигать рукой! Ну–ка сделай так еще раз!

Я с удовольствием повинуюсь. Элен подходит поближе:

— Просто гениально! Очень рада за вас, Лиз. Хоть у кого–то в этом городе дела идут на лад.

Ощущение такое, будто что–то упало и разбилось.

— Хотите чего–нибудь выпить? Фруктового сока? Пива? — спрашивает Иветта, стараясь как–то разрядить атмосферу.

— Пива! — радостно вопит Виржини.

— Еще чего! — обрывает ее Элен. — Фруктовый сок — Виржини, а мне — стакан пива.

Иветта в сопровождении весело щебечущей Виржини выходит на кухню. Элен поворачивается ко мне:

— Вы уже в курсе? Я имею в виду несчастный случай с маленьким Жорисом?

Моя рука взлетает в воздух.

— На этом городе лежит какое–то проклятие. Я не шучу, Лиз; здесь творится что–то совершенно ненормальное. Все эти несчастья, происходящие одно за другим… когда я думаю о них, у меня мороз по коже пробегает. Как вам известно, я уже испытала в своей жизни нечто подобное и никогда… никогда даже представить себе не могла, что мне предстоит еще раз пережить такое. Похоже, злой рок преследует меня. Конечно, если только…

Она склоняется надо мной, прижавшись почти вплотную; я чувствую, как она вся дрожит, ощущаю ее влажную кожу, ее губы возле самого моего уха?

— Если только Тони…

Опять этот таинственный Тони! Вероятно, в комнату входит Иветта, ибо Элен вдруг быстро отстраняется от меня.

— Свежее холодное пиво! Один стакан! И великолепный грейпфрутовый сок для Виржини и для вас, Элиза.

Разумеется я, как и Элен, с удовольствием выпила бы пива, однако придется мне глотать сок. К счастью, грейпфрутовый меня вполне устраивает. В отличие от виноградного, которым пичкала меня Иветта по утрам и вечерам — «он способствует восстановлению сил, Элиза» — до тех пор, пока я не принялась всякий раз его выплевывать.

Виржини забирается ко мне на колени.

— Ты что такое творишь? Прекрати сейчас же! — возмущается Элен.

Я дважды приподнимаю руку, тем самым пытаясь дать ей понять, что мне это не причиняет ни малейших неудобств.

— Она вам не мешает?

Я вновь приподнимаю руку.

— Скоро ты сможешь шевелить и руками, и ногами, и всем–всем–всем! — говорит мне Виржини. — И мы пойдем гулять все вместе: ты, я и Рено, — последнее она добавляет, перейдя на шепот. — А еще — Жорис. Все думают, что он попал под поезд, но я–то знаю правду. Лесная Смерть столкнула его под колеса. Бух — и он уже там.

Ну что она может об этом знать? Она ведь дома сидела. Однако если убийца — Поль, а она видела, как он выходил из дому, она могла просто–напросто догадаться… Да, моя версия, похоже, становится все более и более правдоподобной.

— Ну какая же я дура! Забыла у булочника свою «Теленеделю»! — внезапно восклицает Иветта. — Элен, вы можете задержаться у нас еще на пять минут?

— Никаких проблем.

— Подожди, я с тобой! — кричит Виржини, спрыгивая на пол.

Едва за ними успевает закрыться дверь, как Элен вновь подходит ко мне почти вплотную. От нее пахнет пивом, и у меня вдруг мелькает подозрение: похоже, у нас она сегодня выпила отнюдь не первый стакан.

— О существовании Тони — отца Виржини, ее настоящего отца — не знает никто… Мы с ним не были женаты, и малышку он не удочерял. Тони заперт в психиатрической лечебнице. Он очень опасен для окружающих. Однажды он сломал мне руку. Вы можете себе такое представить? Всего лишь потому, что я осмелилась оказать ему сопротивление. Именно поэтому я совершенно не переношу, когда Поль повышает голос или ведет себя со мной грубо. Мне слишком хорошо известно, к чему это в конце концов приводит. Я видела, как отец нещадно колотил мать, бил ее ногами в живот, да и меня тоже… и все из–за сущих пустяков, из–за каких–то глупостей… он привязывал меня к ножке своего письменного стола, и стоило мне издать хоть какой–то звук… Иногда в результате мне даже было больно ходить, но никто и не подозревал ни о чем подобном: ни в коллеже, ни во время уроков фортепьяно… Мой отец был тяжелобольным человеком, его следовало навсегда запереть в психиатрической клинике; у Тони тоже было не в порядке с головой. Психиатр потом объяснил мне, что это вполне нормальное явление: женщины, на долю которых выпало тяжелое детство, довольно часто связывают потом свою судьбу с мужчинами, похожими на их отцов — с алкоголиками и грубиянами. А после, когда мне уже казалось, что я вырвалась–таки из этого кошмара навсегда, случилось несчастье с Рено — и все началось сначала. Надо мной висит какое–то проклятие, Лиз; у меня нет больше сил терпеть что бы то ни было, а Поль меняется буквально на глазах. Он стал очень злым, много пьет, я уже начинаю бояться его…

И вполне возможно, что ты абсолютно права… Кстати, а этот Тони — почему же его все–таки заперли в психушку? Сломать человеку руку… Брр… Да, не слишком нежный ей попался парень. Вся жизнь несчастной Элен — сплошная мелодрама. Впечатляет до такой степени, что я почти уже забыла о своей собственной участи…

— Если он хоть пальцем тронет Виржини, я вызову полицию. На днях вечером я так ему и сказала: и речи быть не может о том, чтобы весь этот кошмар повторился снова. Больше я такого не потерплю.

Мне хочется крикнуть ей: «Да расскажи мне о Тони наконец!»

— Иногда мне в голову приходят самые разные мысли. Я никому не могу довериться, но подчас я думаю о том… что, может быть, Тони… но это совершенно исключено: он в Марселе, его никогда не выпустят из лечебницы — он ведь в отделении особо опасных больных, понимаете? Но если вдруг… он сбежал оттуда? И явился сюда, чтобы отобрать у меня свою дочь? Он в свое время сказал, что непременно убьет меня, если отыщет; что убьет всех, кто осмелится встать у него на пути.

Чем дальше, тем лучше. Мало нам было убивающего детей маньяка, так теперь еще на горизонте вырисовывается психически больной экс–супруг.

— Именно за это его и заперли навсегда в лечебницу. За убийство. А теперь…

— А вот и мы! Надеюсь, мы не слишком надолго запропастились?

Напротив, Иветта: вы слишком рано пришли! Элен уже поднялась с места:

— Нет, что вы; мы тут поболтали немножко. А теперь нам с Виржини пора: мы ведь решили заглянуть сюда буквально на минутку, просто проведать вас. Ну что, Виржини, идем? Спасибо за угощение, Иветта. До завтра.

— До завтра! И приятного вам вечера.

— Будем надеяться! — саркастическим тоном бросает Элен, ступая за порог.

— Все в порядке? — спрашивает у меня Иветта.

Я приподнимаю руку. Голова моя работает вовсю, старушка Иветта, ибо у нас, представь себе, появился новый персонаж — некий Тони; и он, похоже, не совсем здоров. Ведь кого Виржини могла бы защищать даже больше, чем Поля, а? Своего настоящего папу! Так что вот он вам и готовенький убийца, преподнесенный прямо–таки на блюде! Однако пока я тут столь блестяще делаю выводы, могильщики копают яму, в которую людям предстоит опустить еще один труп ребенка — тело Жориса. В жизни все выглядит куда менее забавно, чем в романах.

А исходя из собственного опыта я бы даже сказала, что жизнь эта подчас — сущее дерьмо.

Так может быть, я предпочла бы умереть? Ну уж нет, должна вам признаться. Даже если жизнь — штука довольно дрянная, печальная, жестокая и несправедливая, я все–таки предпочитаю ее прожить.

Ладно; пофилософствовали с четверть часа и хватит. Вернемся, как говорится, к нашим баранам. Элен, между прочим, упомянула об убийстве! Стало быть, настоящий отец Виржини оказался в психиатрической клинике из–за совершенного им убийства! А вдруг он сбежал оттуда, и Виржини узнала его… это стало бы объяснением всему: и причинам, по которым она скрывает убийцу, и ее… Но какого черта Иссэр даже не подумал о такой возможности? Да знает ли он вообще о существовании Тони? Минутку, девочка моя: каким же образом Виржини могла узнать отца, которого не видела с тех пор, как лежала в пеленках? Да и как он сам смог бы ее найти? Ведь Элен, надо полагать, не извещала его всякий раз, когда переезжала куда–нибудь, сообщая свой новый адрес…

Ладно; допустим все же, что он как–то сумел его раздобыть… Нет, лучше так: представим себе, что он сбежал из клиники и явился сюда совершенно случайно. Поселился здесь, как и все прочие люди, а потом вновь почувствовал непреодолимое желание убивать и принялся за детишек. В один прекрасный день он попадается на глаза Виржини и… Heт; никуда не годится: она никак не может узнать его. Разве что он каким–то образом умудрился узнать ее… Да; не исключено, что, будучи еще в клинике, он окольными путями навел справки, получил ее фотографию — короче, что–то в этом роде. А потом, встретив ее на улице, рассказал ей, кто он, и Виржини после этого уже не могла выдать его — вот так! Остается лишь написать слово «конец» и заняться поисками издателя.

Мне совсем не трудно выдвигать какие угодно теории: ведь для меня эти люди — всего лишь голоса да мною же выдуманные лица–фотороботы; я никогда не видела, как они улыбаются, как смотрят на тебя; не знаю, как они движутся, жестикулируют, какая у них кожа…

Если мне удастся–таки полностью овладеть рукой, я смогу задавать вопросы… смогу писать. И подумать только: были времена, когда необходимость нацарапать пару открыток казалась мне чуть ли не каторжной работой! Теперь я, наверное, тысячами рада была бы их писать — даже если при этом мне пришлось бы наклеивать такое же количество марок, предварительно еще и облизывая их языком.

Иветта закончила уборку в кухне: я слышу, как она роется в буфете.

— Ну и где же оно, это обещанное солнце? У меня страшно болит спина; из–за бесконечных дождей опять ревматизм разыгрался… Что–то Катрин запаздывает…

Вот черт — еще и Катрин; увлекшись своими умозаключениями, совсем забыла о ней! В ту же минуту раздается звонок в дверь.

— Простите, я немного опоздала.

— Да, я только что сказала об этом Элизе…

— По дороге случайно столкнулась с Элен Фанстан, вот мы и заболтались немножко; сами знаете, как это бывает… — продолжает она, перемещая меня на массажный стол. — Ну, дела у нас, похоже, идут все лучше и лучше? Теперь мы уже и рукой шевелим? Очень хорошо!

В тот день, когда я по–настоящему овладею этой рукой, моя дорогая, клянусь: первым делом я как следует врежу тебе по физиономии — с присущей мне «деликатностью», решаю я про себя.

— Выглядит она что–то совсем плохо — я имею в виду мадам Фанстан, — сотрясает воздух зычный голос Катрин; остается лишь предположить, что Иветта в данный момент находится в соседней комнате. — У меня даже, знаете, мелькнула мысль о том, не слишком ли она увлеклась спиртными напитками…

— Элен? — возмущенно восклицает Иветта.

— Да, да, — пивом от нее несло, как из бочки!

— Полчаса назад она действительно выпила пива — у нас, один–единственный стакан, — с явным облегчением поясняет Иветта.

— Тем не менее вид у нее был довольно–таки странный. Если тому виной не выпивка, то наверняка — наркотики. Знаете, в наши времена все возможно… В любом случае она наговорила мне целую кучу каких–то несусветностей. По поводу своего мужа. Он, якобы, очень нервный, подчас ведет себя так, что это не на шутку пугает ее, что ему непременно нужно бы обратиться к доктору… А по–моему, ей самой к доктору пора… Поль Фанстан — отличный парень, всегда такой приветливый, улыбчивый… Хотя судьба к ним обоим оказалась не слишком–то добра… Кстати, вы смотрели новости — про малыша Жориса? Какой ужас!

Она переворачивает меня — точно блин на сковородке — и со всей своей недюжинной силой принимается мять мне спину. Справедливости ради следует отметить, что старания ее не проходят даром: я чувствую себя так, словно все мое тело разом охватывает очень болезненный спазм — хороший признак. Пальцы Катрин решительно и жестко вонзаются в мою вялую плоть, а ее пронзительный голос ни на секунду не умолкает:

— Нет, вы можете себе вообразить, во что превращается человек, по которому проехал поезд? А его отец еще вынужден был отправиться на опознание тела! Сейчас определенно все у всех плохо! У Карбонеля — сплошные увольнения, где–то совсем рядом с нами разгуливает на свободе псих–убийца, все везде разладилось и идет наперекосяк… Совсем как у бедняги Стефана в свое время… А он ведь был по–настоящему классным парнем, наш Стефан. Наверное, даже чересчур милым. Другой на его месте, наверное, повнимательнее пригляделся бы к своей жене. Не люблю злословить, но стоит лишь подумать о том, что… Пожалуй, самоубийство — лучшее из всего, что она сделала за всю свою жизнь!

— Катрин! Как можно говорить такое! — возмущается Иветта.

— Успокойтесь; я знаю, что говорю. В любом случае Стефан Мигуэн не мог натворить того, в чем его обвиняют; нет, это совершенно исключено — его просто подставили.

Ну надо же: «великие умы», похоже, и в самом деле сходятся! Коль скоро наша Екатерина Великая придерживается того же мнения, что и я, мне непременно нужно будет еще раз все обдумать самым основательным образом — и как можно скорее.

— Причем подставил его один из любовников Софи; уж в этом я нисколько не сомневаюсь!

— Вряд ли стоит придавать такое большое значение тем сплетням, что сейчас в ходу, — возражает Иветта.

— Но это вовсе не пустые сплетни! Я своими собственными глазами видела ее в Сен–Кантене, в блинной, с Манюэлем Кэнсоном.

Опять Маню! Да уберите же как–нибудь со сцены этого несчастного Маню, он путает мне все карты! Куда проще бы все оказалось, если бы ее любовником был Поль!

А Катрин уже переходит к моим пальцам: сгибание, растягивание — приходит время продемонстрировать ей свои достижения.

— Вот черт! — с почти детской непосредственностью изумляется она. — Никогда бы не поверила, что вам когда–нибудь удастся это сделать! Значит, теперь пора разрабатывать фаланги, ну–ка…

Ощущение такое, будто внутрь мускулов просунули обжигающе горячую проволоку: каждое движение отдается жгучей болью в запястье.

— Ну же: сжимаем — разжимаем! Раз–два! Раз–два!

Горячая проволока превращается в настоящий фитиль: вся моя рука — сплошная боль: восхитительная, живая боль. Живая.

Ну вот; моим пыткам приходит конец. Екатерина Великая собирает свои причиндалы, забрасывает меня назад в кресло, вытирает мне пот с лица.

— Она пропотела как следует, а это лишний раз доказывает, что дела идут на лад! — напоследок сообщает Иветте Катрин. — Ну, я пошла! До завтра!

Я остаюсь одна. Развлекаюсь, катая кресло по комнате; теперь это у меня получается куда лучше, чем прежде. Ибо я могу поднять руку и со всей силы нажать на кнопку — просто гениально. Кресло буквально бросается — то вперед, то назад.

Слышу, как у меня за спиной грустно вздыхает Иветта — и тут же чувствую себя чем–то вроде ребенка лет четырех от роду. Вокруг меня все рушится, гибнут целые семьи, а я вроде как расту, постепенно выкарабкиваясь из мрака. Да, я явно не вписываюсь в царящую вокруг меня атмосферу, но разве я виновата в этом? Неужели из–за всеобщих неурядиц я должна наложить себе запрет на радость и надежду?

12

Малыша Жориса похоронили. Очередная жертва отошла в мир иной. Еще один маленький гроб опустили в землю. При одной мысли об этом мне делается худо. И никто ничего даже не заподозрил!

На улице страшный ветер. Ощущение такое, будто там разрезвился какой–то гигант, шутки ради раскачивая деревья. Шум мокрых листьев кажется мне зловещим. Иветта ушла за покупками, предварительно поставив мне кассету с записью «Человека–зверя» Золя. Я очень люблю Золя и вполне довольна — невзирая на то, что в сложившихся обстоятельствах название книги звучит несколько удручающе. Кассета — подарок Гийома. Он принес ее на днях вечером. Я обрадовалась подарку. Хотя в голове у меня невольно мелькнула мысль о том, что он, вполне возможно, и есть убийца, а, стало быть, кассету с таким названием преподнес мне исключительно для того, чтобы надо мной поиздеваться. Но что такое вдруг? Надо же: запись оборвалась, причем на середине фразы! До чего же подобные вещи меня нервируют! Я ведь ничего не могу сделать сама, придется ждать возвращения Иветты. А, похоже, кто–то пришел! Нет, ошиблась. И что же такое вытворяет теперь магнитофон? Издает какие–то непонятные звуки. Гадкая машина. Ага: запись пошла снова.

«Это не было ни развлечением, ни игрой; это было необходимостью — ужасной необходимостью; их нужно было убивать, нужно было прижимать к себе крепко–крепко — до тех пор, пока они не перестанут дергаться, до тех пор, пока не угомонятся…»

Странно: что–то не припоминаю я такого у Золя…

«… внимательно вглядываться в толпу, чтобы выбрать в ней подходящие жертвы… представлять себе их маленькие нежные тела — такие нежные — тесно прижатыми к моему сердцу; слышать, как они кричат — в тот самый момент, когда жизнь покидает их, и они превращаются в жалкую кучку тряпья, делаясь совершенно неподвижными; как такое возможно, как может человек умереть? Быть теплым, гибким — и вдруг стать холодным и негнущимся? Неужели люди на самом деле умирают?..»

Что все это значит?

«… Как узнать, что происходит с ними на самом деле? А только так — устроившись здесь, в тихом, спокойном местечке, жить, как все, болтать с людьми о нескончаемых дождях или о хорошей погоде, исправно платить членские взносы в муниципальный клуб, регулярно подстригать газон возле своего дома и улыбаться, глядя на себя в зеркало, — улыбаться запятнанной кровью улыбкой, перебирая свои сокровища; бесценные сокровища, изъятые у маленьких моих ангелочков… Моих маленьких доноров…»

Господи! Да это же другая кассета! И голос совсем другой. Хрипловатый, глухой, ненастоящий какой–то; да — какой–то электронный голос; а то, о чем он вещает… Нет, это совершенно невозможно; и тем не менее…

«… Люди, конечно, скажут, что это — садизм, что мною движет ненависть; нет, я любила их всех. Хотела любить, держать в руках, крепко обнимая и прижимая к себе, но они почему–то всякий раз не хотят этого: отбиваются, пытаясь вырваться; они не понимают, что я–то как раз хочу помочь им обрести мир и покой…»

Нет! Я не желаю больше слушать! Кто сунул такую гадость в мой магнитофон?

«… Никто меня не понимает. Приходится все время прятаться. Прилежно катить коляску с этой несчастной Элизой Андриоли, думая о том, как сладостно было бы всадить ей в брюшную полость скальпель, погрузить в открытую рану руки, заранее зная, что она не сможет ни отбиваться, ни кричать; а потом — не торопясь, глядя, как рот ее постепенно наполняется кровью — вырвать ей сердце и увидеть, как она умрет — экая ирония, вот так: глядя слепыми глазами прямо в лицо своему убийце… Я ненавижу тебя, Элиза. Тех, других, я не ненавидела, нет, я любила их, любила так сильно; но тебя — тебя я ненавижу…»

Да остановите же кто–нибудь эту мерзость!

А кто вообще поставил кассету? Кто выключил Золя, чтобы заставить меня выслушать все это? Леденящая душу мысль пронзает мой мозг: он здесь, он здесь, где–то совсем рядом со мной, слушает собственные речи и беззвучно смеется — я уверена в этом; слушает, глядя на меня и сжимая в руках свой скальпель.

«… Да, именно так и нужно сделать — убить ее, освободиться от этого совершенно бесполезного создания; причинить ей страшные муки, как следует наказать ее за все…»

Но за что? Что я такого сделала? Голос на кассете умолк. Теперь я слышу лишь чье–то дыхание. На пленке или — в комнате? Не знаю; я не в силах уже ничего понимать, меня охватил жуткий страх, я… ну вот — опять… опять этот электронный голос…

«Привет. — Злавствуйте».

О нет; только не это, я не хочу этого слышать.

«Что ты тут делаешь? — Ежевику собилаю, для мамы. — Если хочешь, я тебе помогу… А знаешь, ты очень хорошенький… — Мне пола домой… — Подожди немного… побудь со мной… — Нет, мне надо идти, я и так уже слишком долго гуляю… — Иди ко мне! Я преподнесу тебе один маленький сюрприз. — Нет! — Подойди же ко мне, кому говорят — подойди! — Нет! А–а–а! А–а–а!»

Детский крик жутко звенит у меня в ушах; я больше не могу, не могу, остановите же это наконец! Пленка останавливается. Этот негодяй все записывал на магнитофон! Записывал все совершенные им убийства, а вечерами, должно быть, прокручивал записи у себя дома, дабы вновь пережить полученное им наслаждение! Это просто чудовище, его нужно убить, и… и в данный момент он находится здесь…

Чья–то рука ложится мне на предплечье. Теплая. Настоящая. Все это — отнюдь не сон; мое немое тело кричит от ужаса, да так, что создается впечатление, будто мои голосовые связки вот–вот порвутся; чья–то рука сжимает мне горло, затем я чувствую прикосновение еще чего–то — чего–то холодного, скальпель, Господи, это же — скальпель; он вонзается в мою плоть, мне больно; пожалуйста, кто–нибудь, помогите; скальпель опять вонзается в мое тело — я ощущаю нечто вроде ожога; пожалуйста, помогите, умоляю вас, помогите! Нет, какой негодяй — собрался живьем разрезать меня на кусочки; да я тебя убью, сволочь! Получи, негодяй, вот тебе — прямо в морду…

— Мадемуазель Андриоли? Вы дома?

Иссэр! Скорее же! Скорей!

— У вас открыта дверь, и никто не откликается, вот я и взял на себя смелость войти…

Да замолчи же ты и пошевеливайся, скорей сюда!

— А, вот вы где… Я хотел побеседовать с вами по поводу… Но что случилось?

Иссэр! Он здесь! Этот псих — здесь; должно быть, спрятался где–нибудь в уголке; будь осторожен — он вооружен! Почему я не могу говорить, черт возьми!

— Сейчас я вызову «скорую». Все будет хорошо.

Нет, ошибаешься, все будет совсем плохо: сначала он убьет тебя, потом — меня; разрежет меня на кусочки, а я и пикнуть даже не сумею — вот что он сейчас с нами сделает, как прежде — с детьми… Я чувствую, что по щекам у меня уже катятся слезы — слезы ярости и страха.

— Не плачьте, теперь все будет хорошо, вот–вот приедет «скорая». Вам известно, кто с вами это сделал?

Мой палец остается недвижим. Как же сказать ему о том, что убийца все еще здесь… если, конечно, он не спрятался за дверью и не улизнул в тот самый момент, когда Иссэр переключил все свое внимание на меня… Если бы только…

Внезапно я ощущаю, что по руке у меня медленно стекает что–то теплое.

— Постарайтесь поменьше шевелиться. Отвечая на вопросы, вам достаточно будет только чуть–чуть приподнять палец. Вы сидели тут одна?

Я приподнимаю палец.

Кассета. Он непременно должен прослушать ее. Невзирая на боль, я поднимаю руку и пытаюсь ткнуть пальцем в сторону магнитофона.

— Тихо, вам нельзя шевелиться… Что вы имеете в виду? Что–то из мебели?

Я опускаю руку.

— Нет, мебель тут явно ни при чем. Стена? Ваза? Картина? Стереосистема?

Я приподнимаю палец.

— Что–то там, внутри?

Я приподнимаю палец.

Слышно, как он подходит к магнитофону, осматривает его.

— Внутри пусто, здесь только кассета с записью «Человека–зверя», но она лежит возле магнитофона.

Значит, этот негодяй вынул ее еще до прихода Иссэра! Где–то вдали, постепенно нарастая, раздается звук сирены «скорой помощи»; меня охватывает слабость, мне холодно. Иссэр дружески обнимает меня одной рукой за плечи; от него пахнет одеколоном.

— Вот и «скорая» приехала. Они быстро приведут вас в порядок, не унывайте…

И с чего бы мне вдруг, спрашивается, унывать?

Шум шагов, какие–то голоса; меня кладут на носилки, поднимают и несут; немного кружится голова и очень холодно — неужели я потеряла много крови? Захлопываются дверцы машины, мне что–то говорят, потом делают укол. В ушах у меня звучит спокойный голос Иссэра: «Не унывайте…»

Просыпаюсь я уже на кровати. В лежачем положении. Вокруг довольно тихо, лишь слева от меня раздается какой–то тихий гул. Пахнет цветами. На миг в голове проносится жуткая мысль о том, что я лежу в гробу, в траурном зале для прощания с умершими; затем я окончательно прихожу в себя. Должно быть, это — больница. Правая рука почему–то кажется мне очень тяжелой. Вытянутая вдоль тела, она лежит поверх одеяла. Левая согнута в локте и покоится у меня на груди. Только бы она не утратила своей способности двигаться… Я пытаюсь ее приподнять — получается, однако это движение тут же чудовищной болью отдается во всем теле. Слышно, как открывается дверь.

— Тихо, тихо, не шевелитесь! Вам только что наложили швы!

Голос женский, не слишком молоденький — ей, пожалуй, где–то около сорока; разумеется — медсестра.

— На правой руке у вас был десятисантиметровый порез, довольно глубокий; на левом предплечье — множественные порезы, полученные вами, судя по всему, в тот самый момент, когда вы его ударили.

Ударила? Я кого–то ударила?

— А с бедром и вовсе почти порядок: рана совсем неглубокая, так что и беспокоиться не о чем. У вас даже шрамов не останется.

Неужели я смогла ударить его? В палату входит кто–то еще.

— Ну и напугали же вы нас!

Инспектор Гассен. Он устраивается где–то совсем рядом: я чувствую запах чего–то кожаного.

— Ну так что же все–таки произошло?

Он что — вообразил, что коль скоро я драться научилась, то и говорить уже могу? Однако инспектор тут же продолжает?

— Ваша Иветта упала в обморок, когда ей сообщили о происшедшем. Она возвращалась с покупками и вдруг увидела отъезжавшую от дома «скорую»… Теперь уже все в порядке — она здесь, ждет, когда ей разрешат повидаться с вами. А еще пришли ваши друзья — чета Фанстанов. А что касается расследования случившегося, то оно идет своим чередом. Эксперты из нашей лаборатории исследовали чуть ли не каждый сантиметр вашей гостиной. Результаты будут известны завтра. Этот тип говорил вам что–нибудь?

Можно сказать, что и говорил — да вот как объяснить?

Я приподнимаю руку.

— И сказал, чего он хочет?

Я опять приподнимаю руку.

— Он хотел… он пытался совершить над вами насилие как над женщиной?

Моя рука остается неподвижной. Внезапно до меня доходит, что все случившееся он считает самым банальным нападением, ни в коей мере не связанным с убийствами детей. Может быть, даже и сам Иссэр не понял, в чем тут дело. В результате они дружно сочтут это за работу какого–то неизвестного любителя нападать на одиноких женщин — только и всего. Как бы там ни было, но я все равно не смогу дать им прослушать ту кассету, на которой он записал… Стоит мне лишь подумать о ней, как в желудке начинаются какие–то спазмы. Что? Что он такое сказал?

— … позволить вам наконец отдохнуть. Я непременно загляну к вам еще раз завтра.

А Иссэр? Он–то куда подевался? Я хочу, чтобы пришел он: лишь он один способен понять во всем этом хоть что–то!

Но Гассен, разумеется, спокойненько уходит, так и не услышав моей беззвучной просьбы.

— Элиза! Малышка моя!

Иветта! Я знаю, что она плачет.

— О Господи, до чего же я испугалась! Думала, что и вам уже конец пришел!

Я тоже, Иветта.

— И все по моей вине: хоть и была уверена, что как следует заперла дверь на ключ, да, видно, совсем уже старая стала, — лепечет она, то и дело шмыгая носом.

Да он все равно бы влез в наш дом. Бедная Иветта! Мне страшно хочется обнять ее и утешить.

— Счастье еще, что вы снова научились орудовать хоть одной рукой. Явись он на неделю раньше — непременно бы вас убил. Полиция нашла этот проклятый нож на полу; должно быть, вы так хорошо съездили ему по морде, что он даже выронил его…

Медсестра, помнится, тоже сказала, что я его ударила. Да, теперь смутно припоминаю: меня буквально захлестнул гнев, и возникло такое ощущение, будто я кого–то бью изо всех сил…

— Полиция надеется, что вы тоже сумели поранить его до крови. Они взяли образцы крови везде, где она была, все обсыпали специальным порошком, чтобы найти отпечатки пальцев — ну прямо как в кино. Поль с Элен тоже пришли навестить вас, но медсестра не хочет их пускать. Говорит, что вы нуждаетесь в отдыхе — из–за перенесенного шока: давление у вас сильно упало, вы были совсем бледной… Ох, до чего же я рада, что в конечном счете все оказалось не так уж и страшно…

В порыве чувств она склоняется надо мной и звонко целует меня в обе щеки. Неужели я плачу? Не исключено: щеки у меня почему–то мокрые.

— А теперь — отдохните как следует; я зайду завтра утром! — произносит Иветта, уходя.

Я втягиваю носом воздух. Цветы, должно быть, принесла она. Или Фанстаны? А может быть — Гийом? Гийом… Ведь это он принес мне кассету с записью Золя. Может, в нее был просто вклеен тот кусок… Нет, ерунда: ведь Иссэр видел ее. Впрочем, это ни о чем не говорит — видеть–то видел, да не прослушал… Черт, опять меня разобрало: снова все эти мысли — как белка в колесе. Боль в руке потихоньку отпускает. Значит, они нашли на полу нож — тем лучше; искренне надеюсь, что мне удалось сломать этому мерзавцу нос, надеюсь, что я сделала ему очень больно — как и он мне; о, если бы я только могла, я бы его просто… Как бы там ни было, но в качестве терапевтического средства испуг, похоже, имеет колоссальный успех! Если при каждой попытке меня убить будет восстанавливаться хоть одна из утраченных мною способностей, я определенно потребую, чтобы глухими ночами меня прогуливали в самых опасных местах.

Он приготовил эту запись специально для меня — значит, ему было нужно, чтобы я непременно ее прослушала. Он хотел напугать меня до смерти — значит, он очень любит пугать свои жертвы. Подобная жестокость и одна только мысль о том, что он записал все свои убийства на пленку… да неужели человеческое существо способно на такое? Наверное, вы скажете мне на это, что нацисты, между прочим, спокойно снимали на кинопленку свои злодеяния в концлагерях… Быть может, единожды преодолев какой–то определенный барьер, человек становится способен на что угодно… Наверное, он изменил свой голос с помощью одного из тех приспособлений, которые можно теперь заказать по почте; в свое время я видела, как их рекламировали по телевизору: какой–то парень, радостно улыбаясь, говорил по телефону, приставив к трубке этакую маленькую штучку: «Удивите ваших друзей, использовав модификатор голоса, — узнать вас не сможет даже родная мама». Я еще тогда подумала, что такого рода изобретения способны осчастливить разве что каких–нибудь телефонных маньяков — любителей запугивать мирных граждан.

Хочется спать. Должно быть, мне вкололи снотворное. Похоже, я уже засыпаю. Уж здесь–то я — в полной безопасности. Здесь ничего дурного со мной не произойдет. Ведь это — больница.

— Элиза! Проснитесь же наконец, Элиза!

У–у–у, что еще такое?

— Слушайте меня внимательно!

Внезапно я осознаю, что действительно проснулась на все сто процентов. Это — Иссэр. Склонившись надо мной, он крепко держит меня за плечи.

— У меня мало времени. Проведенные в лаборатории анализы оказались безрезультатными: в вашей гостиной обнаружены лишь отпечатки пальцев Иветты, Гийома и четы Фанстанов. А на ноже — вообще никаких отпечатков… Кстати говоря, это был очень остро отточенный «Лагиоль».[18] Вся обнаруженная кровь — ваша. Напавший на вас человек наверняка был в перчатках.

Как и вы в данный момент. Сквозь тонкую ткань больничной рубашки я четко ощущаю грубую кожу ваших перчаток.

— Мы в полном тупике. Никто не желает даже допустить мысль о том, что нападение на вас имеет непосредственную связь с убийством детишек. Все предпочитают придерживаться той версии, согласно которой предыдущие преступления были совершены Стефаном Мигуэном. А следовательно, подлинный убийца может спокойно творить все, что ему вздумается. Легально я уже не могу разыскивать его. Так уж сложились обстоятельства. Поэтому слушайте меня внимательно: теперь я буду действовать иначе, однако не стоит беспокоиться по данному поводу — обещаю вам, что буду постоянно за вами присматривать.

Но что он такое плетет? В партизаны решил податься, что ли, спрятавшись в местных кустах?

— И вы и я точно знаем одно: это очень близкий вам человек. Вам и Виржини. И он совсем рядом — я знаю это; я чувствую, что напал на его след и буквально на пятки ему наступаю; поэтому–то он и впадает в такую ярость, теряя над собой контроль: ему страшно. Я просто ощущаю уже запах его страха.

Так; похоже, и у этого уже, как говорится, «крыша поехала»… Опомнитесь, Иссэр, вы же просто воплощение логики!

— Знаете, почему любая тайна всегда всплывает наружу? Да потому, что не бывает замочной скважины, к которой нет ключа, как и не бывает ключа, к которому не нашлось бы замочной скважины. А чтобы придумать какую–нибудь загадку, совершенно необходимо иметь разгадку к ней, иначе весь смысл теряется. Достаточно знать это — и любой страх сразу же улетучится.

Из того, что он говорит, я не понимаю ровным счетом ничего.

— Вам известна легенда об Изиде и Озирисе?

Изида и Озирис? Древний Египет времен фараонов? И я должна еще что–то помнить — вот так, едва успев проснуться?

Иссэр поднимается с места.

— Пока, Элиза.

Легкий сквозняк пробегает по палате — и все. Комиссар растворился в воздухе. Наверное, он превратился в летучую мышь и теперь парит в предрассветном небе. Интересно, который час? Вокруг так тихо.

Внезапно отворяется дверь. Звук шагов. Я замираю, затаив дыхание. Кто–то склоняется надо мной, поправляет простыни; я поднимаю руку.

— А, да вы проснулись? Это никуда не годится, нужно спать: сейчас еще только три часа ночи! И не беспокойтесь ни о чем, я заглядываю сюда каждый час.

Медсестра почти бесшумно уходит.

Три часа ночи. Иссэр в моей больничной палате — в три часа ночи. Может, у меня слуховые галлюцинации? При этом он называет меня просто по имени и несет какую–то околесицу. Может, он наркоман? Или мое поистине роковое очарование лишает рассудка всех мужчин подряд? Изида и Озирис… Насколько я помню, Озирис был убит и расчленен, а Изида пыталась вновь его воссоздать, разыскивая разбросанные чуть ли не по всему свету части его тела, дабы потом вернуть его к жизни. Что–то не усматриваю никакой связи с убийствами, совершенными здесь, в Буасси–ле–Коломб, да еще в нашем–то двадцатом веке… Силы Небесные! А куски! Глаза, волосы, кисти рук, сердце… но кого же он хочет воссоздать? Рено? Поль лишился рассудка после убийства Рено и теперь пытается собрать его по частям? Но первое убийство случилось еще до гибели Рено! Нет, эта египетская история, определенно, все только еще больше запутывает.

И при чем тут я? На меня–то ему зачем нападать? Какая может существовать связь между мной и убитыми детьми? Или здесь орудуют два убийцы? Два маньяка в одном городе, да еще таком маленьком?

«Нужно спать» — хорошо ей так говорить, этой славной женщине: не к ней же среди ночи являются полностью свихнувшиеся комиссары полиции, вдобавок в тот момент, когда и суток еще не прошло с тех пор, как ее кромсали ножом… Вместо того чтобы так вот «шутить», ей бы следовало вколоть мне какой–нибудь хорошенький укольчик, от которого сразу же засыпают… засыпают, не чувствуя больше ничего… Когда я была маленькой и мне никак не удавалось уснуть, я представляла себе резиновый мячик: как он прыгает по коридору, потом — вниз по лестнице; я мысленно провожала его взглядом и невольно пускалась вслед за ним, постепенно соскальзывая в сон… сон…

Страшно болит голова. Я лежу в постели; сиделка только что умыла меня, подсунула под меня судно, сменила повязки. Она сказала, что на улице пасмурно и очень холодно. Раны мои, похоже, зарубцовываются совсем неплохо. Этот негодяй раскроил мне всю правую руку и правое бедро — неплохо раскроил: раны в добрый сантиметр глубиной. А на левом предплечье — том самом, которым я с размаху ударила его в лицо, — лишь небольшие царапины: тут он меня толком поранить просто не успел. Вообще–то боли в конечностях я совсем не испытываю: наверное, мне дают успокоительные средства.

Интересно: какого дьявола Иссэр вдруг ворвался ко мне в палату посреди ночи? Это здорово напоминает тот телефонный звонок Стефана — когда он внезапно объявил, что вынужден сбежать. Медсестра спрашивает, не включить ли телевизор; я поднимаю руку — хочется отвлечься от своих мыслей. Она долго переключает каналы — до тех пор, пока я не делаю выбор: научно–популярная передача, предназначенная для молодежи. Так, по меньшей мере, я получу хотя бы шанс узнать об этом мире что–то новое. С полчаса я внимательнейшим образом слушаю передачу, затем дверь в палату отворяется.

— Элиза! Ну, как у вас дела?

Иветта. Я поднимаю руку. Тут — откуда–то из–за ее спины — раздается еще один голос:

— Здравствуйте, Элиза.

Элен.

— Тебе уже лучше?

Виржини.

— Потише, Виржини, Лиз еще очень слаба.

Поль. Они пришли сюда — все трое. Паршивцы поганые. Господи, ну почему я вдруг награждаю их такими эпитетами? Понятия не имею: само собой как–то получилось.

— До чего же вы нас напугали! — говорит Элен.

— Тебе очень больно? — спрашивает Виржини.

— Довольно милая палата, здесь очень спокойно, — произносит Поль; по всей вероятности, он сейчас неловко переминается с ноги на ногу — так почему–то делают все мужчины, навещая кого–нибудь в больнице.

Я поднимаю руку — на всякий случай, дабы успокоить всех сразу.

— Я сказала инспектору Гассену, будто абсолютно уверена в том, что заперла дверь на ключ, а потом вспомнила, что меня в этот момент отвлек звук упавшей с дерева ветки… Вы же знаете, как дурно действует на меня такой сумасшедший ветер, — виноватым голосом замечает Иветта.

— А комиссар умер, — внезапно объявляет Виржини.

На какой–то миг у меня перестает биться сердце в груди.

— Виржини! — разгневанно одергивает ее Поль.

Иссэр мертв?

— Он скончался от сердечного приступа, вчера, около девяти вечера, в своей парижской квартире, — разбивая повисшую в палате напряженную тишину, поясняет Элен. — Об этом сегодня утром нам сообщил инспектор Гассен. Впрочем, с комиссаром мы встречались не так уж и часто — раза два или, может быть, три…

Все мое тело — с головы до пят — мгновенно леденеет. Если комиссар Иссэр скончался вчера около девяти вечера в своей парижской квартире, то кто же разговаривал здесь со мной в три часа ночи? Или мне все это приснилось?

— Следует заметить, что он вообще–то выглядел не очень здоровым человеком… — добавляет Поль. — К тому же было очевидно, что он слишком много пьет…

Иссэр? Но от него никогда не пахло спиртным… Интересно: что за люди сейчас со мной разговаривают? Они вполне реальны или так — очередная галлюцинация? Да и сама–то я — реальное существо? Моя рука судорожно сжимает простыню. Похоже, простыня вполне реальная. Моя рука. Она сжимает простыню. И я чувствую, как крепко сжата в ней эта простыня. Просто фантастика.

— Смотрите–ка: Элиза сумела сжать руку! — раздается ликующий голос Виржини.

— Нужно немедленно сообщить об этом Рэйбо. Сестра!

Иветта — в крайнем волнении — выбегает из палаты.

— Мне очень жаль комиссара, но в любом случае, по словам Гассена, работать ему оставалось совсем недолго. Через несколько месяцев он должен был уйти на пенсию. И, честно говоря, у меня сложилось такое впечатление, будто Гассена не совсем удовлетворяла его работа: похоже, он считает, что комиссар, как говорится, уже несколько «утратил хватку».

Иссэр? Тогда, выходит, ему было где–то под шестьдесят? И это с таким–то молодым голосом?

— Я велела медсестре как можно скорее сообщить о происшедшем доктору Рэйбо. Все эти ужасные истории совершенно выбивают всех нас из колеи, — тихо и грустно произносит Иветта. — Теперь еще и комиссар…

Такое впечатление, будто над нами нависло какое–то проклятие!

— Ну, вряд ли стоит сгущать краски; все образуется, иначе и быть не может; после полосы несчастий и злоключений всегда наступает некий поворотный момент, и все идет к лучшему, — заявляет Поль; в голосе у него явно звучат покровительственные нотки. — К тому же комиссар — совсем другое дело: в таком–то возрасте… Это вполне естественно — должно быть, работа вконец измотала его.

— И правда: усы у него были совсем желтые — он, наверное, к тому же еще и курил слишком много, — соглашается Иветта.

Но от него никогда не пахло табаком. Это совершенно невозможно. Они определенно говорят не об Иссэре, а о ком–то другом.

Я поднимаю руку.

— Да, Элиза? Вы хотите нам что–то сказать? — спрашивает Поль.

Я сжимаю и разжимаю кулак, размахивая при этом рукой. Я хочу карандаш! Бумагу и карандаш. Моя рука — непреклонная в своем движении, словно само правосудие — вдруг наталкивается на какие–то штуки, которые со страшным грохотом опрокидываются.

— Осторожнее! Лиз!

Звон разбитого стекла. Перешептывание посетителей: «Впала в нервное состояние… не следовало ей рассказывать о комиссаре… нужно позвать медсестру…»

Вот–вот: позовите ее, да поскорей! Черт возьми, но должна же я как–то понять, что такое происходит!

Появляется медсестра; что–то убирает, вытирает и делает мне укол.

— Вам нужно быть поосторожнее. Нельзя возбуждаться до такой степени.

В ее голосе я отчетливо слышу скрытую угрозу: «Иначе мы вынуждены будем вколоть вам хорошенькую дозу успокоительных».

— А теперь уходите; я полагаю, что ей необходимо побыть одной — она явно нуждается в отдыхе.

И они уходят — молча, словно на похоронах. Рука у меня болит. Я еще пару раз сжимаю и разжимаю кисть левой руки. Представляя себе, что сжимаю в ней шею того мерзавца, который искромсал меня ножом; на душе становится немножко легче. Если эта проклятая рука сумела бы удержать карандаш, я наконец обрела бы возможность по–настоящему общаться с людьми. Внезапно на меня накатывает усталость — наверняка укол подействовал… Чувствую, как невольно расслабляюсь, проваливаясь в сон…

Я просыпаюсь, снова засыпаю; мне снятся какие–то кошмары, от которых тело покрывается холодным потом; в результате, похоже, получаю дополнительную дозу транквилизаторов: судя по всему я уже дня два словно ватой окутана — все звуки доносятся до меня приглушенно, словно издалека. Смутно слышу, как чей–то голос произносит:

— Вам прислали посылку.

Посылку? Я не могу ее открыть, я слишком устала; интересно, который час? Ночь сейчас или день? Мне холодно. Мне жарко. Я хочу проснуться, пошевелить ногами, почесать пятку. Я хочу побегать! Чувствую себя абсолютно тупой. Хочется спать. Спать, и не видеть никаких снов. Спать.

Сегодня голова у меня более ясная. Я не сплю и веду себя очень спокойно: руку приподнимаю лишь в тех случаях, когда ко мне обращаются с вопросами, — и это, похоже, приносит положительный результат. Мне дают попить — много–много воды; меня усаживают в постели — с помощью подушек и специального ремня. Проделывают все необходимые процедуры против образования пролежней — к ним я давно привыкла и совершенно спокойно их терплю; по команде сжимаю и разжимаю ладонь, поднимаю руку. Меня ласково хвалят и наконец оставляют в покое. А я, собственно, тут же вновь погружаюсь в свои мрачные мысли.

Иссэр. Иссэр умер. Совершенно исключено. Ибо не мог он тут разговаривать со мной, будучи уже мертвым. В противном случае Виржини абсолютно права: мертвые бродят вокруг нас, внимательно за нами следя. И все умершие дети столпились сейчас возле моей постели, глядя на меня пустыми глазницами… И Бенуа — с перерезанным горлом… Он смеется надо мной; все они смеются… И Иссэр — длинный мертвец с длинными, как у пианиста, пальцами и мягким голосом. Нет, такое невозможно. Карандаш. Если бы только у меня был карандаш…

— Хотите, я открою ее?

Эта идиотка–медсестра напугала меня чуть ли не до смерти! Я ведь совсем отключилась от действительности, уйдя в свои мысли. Но о чем это она?

— Вам прислали посылку; хотите, я открою ее?

Значит, то был не сон? Посылка — мне? Какие–нибудь лакомства, присланные дядюшкой? Я поднимаю руку — в знак согласия.

— Секундочку… И почему они вечно лепят на посылки столько скотча…

Хруст разворачиваемой бумаги.

— Ну вот. Здесь у нас… что еще такое? Ага — мужские очки в толстой роговой оправе, пара черных кожаных перчаток, а это… желтые усы — накладные, разумеется, и еще какая–то непонятная штуковина — ах да, ну конечно: парик; парик из желтовато–седых волос. Довольно странная посылка, но вам, надо полагать, известно, что все это значит…

Да нет, малышка, — я понятия не имею о том, что все это значит. Как–то не посылали мне до сих пор подобных штук — я ведь не самый большой любитель розыгрышей. Может, просто какой–то клоун ошибся адресом, отправляя посылку? Клоун. Желтые усы. Черные перчатки. Иссэр! Боже мой, Иссэр был ненастоящим! Фальшивый комиссар целых четыре месяца совершенно безнаказанно шлялся по городу! Так вот, значит, почему он явился ко мне среди ночи сообщить о том, что исчезает! По той простой причине, что настоящий комиссар Иссэр умер! Лишив его тем самым возможности и дальше навещать меня время от времени. Но тогда… кто же он, этот фальшивый Иссэр? Как ему удавалось быть в курсе всех подробностей происходящего? И я–то ему зачем была так нужна?

— Ну — пока; я вас оставлю ненадолго.

Ладно, до скорого. В голову мне вдруг приходит одна — более чем неприятная — мысль. Иссэр явился именно в тот момент, когда этот гнусный тип кромсал меня ножом. Причем я не слышала, как Иссэр вошел в дом. А вдруг… вдруг именно он и развлекался все эти четыре месяца, играя со мной, словно кошка с мышью?

Но как предупредить остальных? Как растолковать им все это?

Однако если Иссэр — убийца, зачем ему тогда было являться ко мне среди ночи? И почему он не воспользовался столь подходящим случаем, чтобы меня убить?

Довольно, хватит — надоели мне эти бесконечные вопросы! Хотелось бы наконец получить на них ответы!

Я чувствую, как от бессилия, от сознания собственной неполноценности на глазах у меня выступают слезы. Пальцы левой руки яростно вцепляются в простыню.

— Ну, Элиза? Похоже, дела у нас с каждым днем идут все лучше и лучше!

Рэйбо.

— Но это просто великолепно! Никогда бы не поверил, что…

Тут он умолкает — якобы вдруг закашлявшись.

— Я договорился о консультации с нейрохирургом на следующей неделе. Слишком уж обольщаться, конечно, не стоит: не исключено, что ваш организм остановится на достигнутом, но ведь и это уже совсем неплохо, не так ли?

Потрясающе. Уверена, что ты был бы страшно рад подобному обороту событий.

— Ну что ж, а пока — отдыхайте как следует; я непременно загляну к вам еще и завтра.

Хоп — и его уже здесь нет: ушел.

— Здравствуйте.

Гассен!

— Я побеспокою вас совсем ненадолго. Полагаю, что относительно комиссара вы уже в курсе…

Я поднимаю руку. Если бы ты только знал, мальчик мой, до какой степени я в курсе!

— Может быть, вам знаком тот нож, который был обнаружен на месте преступления? Нож типа «Лагиоль» с желтой черепаховой ручкой и лезвием сантиметров десять длиной — довольно изящная штуковина; это не напоминает вам ни о чем?

Я замираю в раздумье. Нет. Вертится что–то в голове — что–то довольно смутное — но что? У дядюшки есть «Лагиоль», однако ручка у него — темного дерева. Но тот, о котором он говорит… Моя рука так и остается лежать на постели.

— Жаль. Это непременно вывело бы нас на владельца… Тот тип, что напал на вас, должно быть, следил за домом из сада; он видел, как мадам Ользински ушла, и решил воспользоваться ее отсутствием. Судя по всему, тот факт, что вы оказались способны поднять на него руку, явился для него полной неожиданностью, и он сбежал, даже не помышляя довести свой замысел до конца. Однако во всем этом есть один совершенно непонятный момент. Кто же вызвал «скорую»? Врачи и санитары утверждают, что когда они прибыли на место происшествия, с вами был какой–то мужчина: ростом примерно метр восемьдесят пять, очень худой, волосы и глаза — черные.

Иссэр! Настоящий! Безо всяких париков и усов!

— Этот человек сказал им, что останется в доме дожидаться полицию. Больше никто о нем даже ничего не слышал. Вам известно, о ком идет речь?

Да, конечно. Но как мне поступить в этой ситуации? Я поднимаю руку и слегка отвожу ее в сторону.

— Хм… Постойте–ка… Вы хотите мне что–то показать?

Я снова поднимаю руку.

— О'кей, но что именно? Оно находится здесь, в палате?

Я опять поднимаю руку и вновь отвожу ее в сторону.

— Ммм… Коробка — это там?

Я поднимаю руку. Душа моя просто ликует. Слышно, как инспектор проходит в другой конец палаты, роется в коробке.

— Черт побери! Это еще что за штуки! Можно подумать, будто… Вот дьявол, но это же совершенно невозможно…

Да нет, миленький мой, очень даже возможно. Слышно, как он что–то достает, затем раздается электронный сигнал — должно быть, радиотелефон.

— Алло, это Гассен. Позови–ка Мендозу, да поскорей. По какому еще маленькому делу отлучился?! Я его никуда не посылал… А… Ну, коли так, ладно — подожду.

Мы ждем в гробовой тишине; инспектор нервно барабанит пальцами по спинке кровати.

— Мендоза?.. Слушай, мне, честно говоря, на это наплевать: я тут кое–что похлеще нашел… Я сейчас в больнице, у Андриоли… Да, именно. Ну так вот: как ты помнишь, «скорую» вызвал некий неизвестный субъект. Слушай дальше: у нее тут лежит посылка, доставленная… погоди–ка, сейчас посмотрю, кем… «Срочные почтовые отправления, площадь Тьер, 25, Сент–Амбуаз»; а в посылке — парик, усы и очки в роговой оправе. И знаешь, что интересно? Это те самые очки, что носил наш шеф! И те же усы… да нет, мне совсем не до шуток. Ты сейчас быстренько пошлешь кого–нибудь в эти «Срочные почтовые отправления», понял?.. Нет, она никак не могла этого знать, она ведь слепая… Что? Да никто его толком не знал, комиссар полиции — это тебе не кинозвезда какая–нибудь. Тут было достаточно и весьма приблизительного сходства. О'кей, пока!

Прежде чем заговорить со мной, инспектор выдерживает паузу.

— Простите, мне необходимо было сообщить о находке своим коллегам. Посылку вам принесла медсестра?

Я поднимаю руку.

— Все же это просто невероятно! И надо было такому случиться именно со мной — со смеху помереть можно! Теперь я, разумеется, стану всеобщим посмешищем в участке; вы понимаете: это же не выдерживает никакой критики!

Он умолкает, затем — явно пребывая в крайней ярости, но сдерживая себя, — прочищает горло.

— Ну что ж, так или иначе, однако мне пора; коробку я забираю с собой. Непременно пришлю сюда полицейского — он будет охранять вашу палату: никогда нельзя заранее знать, что может случиться.

Ага — теперь, похоже, до него доходит наконец, что речь идет не о каком–то случайном нападении.

— Я буду сообщать вам о ходе расследования.

Инспектор выходит, слышно, как в коридоре он весьма сухим тоном что–то разъясняет медсестре.

Мог ли тот человек, что выдавал себя за Иссэра, убивать детей? Мне очень нравился его голос, интонации, которые в нем звучали. Так неужели же я не почувствовала бы ничего подозрительного?.. О нет, ни за что не стану больше предаваться подобным мыслям — этим можно заниматься до бесконечности. Теперь расследование наверняка сдвинется с мертвой точки и пойдет наконец как положено.

Высокий, темноволосый. Почти таким я его себе и представляла. Возможно, я не так уж сильно ошибаюсь, мысленно рисуя портреты людей по их голосам.

Больше ко мне нынче утром никто не приходит. Какое–то затишье. Я совершенно спокойна. И погружаюсь в мечты. Представляю себя на Карибских островах — лежу, растянувшись во весь рост на мягком, нежном песочке, ощущаю жаркие солнечные лучи на своей загорелой коже, слушаю, как волны лениво набегают на берег и откатываются прочь. Где–то вдали, посреди моря, маячит белый парус; ноздри ласкает запах жареного лангуста… О! Закажу–ка я себе стаканчик чего–нибудь стабилизирующего. Алле–гоп! В левой руке — как следует охлажденный стаканчик со смесью фруктовых соков, в правой — детективный роман; хорошо… Обжигающий полуденный зной; послеобеденный отдых — и все это далеко–далеко от серых предместий Парижа, где беспрестанно, словно муравьи, снуют туда–сюда полчища безумных человечков, в головах у которых таится тьма поистине ужасных вопросов и совершенно чудовищных ответов на них… Хочу навсегда остаться на Карибах!

Только вот беда: ничего из этого не выходит. Солнце вовсе не греет меня. Никакого плеска волн — я слышу лишь тихий звук какого–то аппарата, стоящего на ночном столике, а вместо охлажденного сока получаю немного теплой воды — в дополнение к трем таблеткам, которые мне приходится глотать каждые два часа.

Раз уж остаться на Карибах мне не дано, я вновь возвращаюсь к своим бесконечным размышлениям: а вдруг Жан Гийом принес мне кассету, куда уже был вклеен тот ужасный кусок? В таком случае убийца — он. Только никак не могу понять: при чем здесь я? Комиссар Иссэр был фальшивым комиссаром. Как же так вышло, что настоящий комиссар ни разу меня не посетил? По–видимому, с его точки зрения моя персона не представляла собой ни малейшего интереса для следствия. И только лже–Иссэр усматривал некую связь между мной, Виржини и убийствами. Тогда сам собой возникает вопрос: а зачем ему вообще понадобилось выдавать себя за Иссэра? Кто же он такой на самом деле, этот тип? Или — убийца собственной персоной, или… или кто? Какой–нибудь журналист, забредший в наши места в поисках сенсационного материала? Частный детектив, нанятый родственниками одной из жертв? Ясно одно: убийца никак не может быть одновременно и Жаном Гийомом и Иссэром. Вот если бы хоть кто–то удосужился прослушать ту проклятую кассету… Но с какой стати инспектору Гассену подозревать, что на ней может быть записано нечто совершенно ненормальное? Ведь убийца во всех своих действиях по отношению ко мне опирается на одну простую, но не подлежащую сомнениям истину: я никому не способна что–либо сообщить по собственной инициативе. А если вдруг ко мне вернется дар речи? Или я хотя бы научусь писать? Тогда он вынужден будет убить меня, ибо все те маленькие факты, о которых я могу поведать, непременно погубят его. Вывод прост: мне следует до предела сконцентрироваться и все свое время посвятить упражнениям по разработке двигательных способностей пальцев на левой руке.

13

Медсестра заканчивает меня расчесывать, приводя в порядок основательно спутавшиеся волосы. Несколько болезненная процедура. Затем она проверяет, все ли на мне в порядке, застегнут ли как следует жилет. Довольно симпатичная особа; зовут ее Ясмина — это она сообщила, меняя мне повязки. Так что теперь мне известно, что отец ее — родом из Алжира, а мать родилась во Франции, в департаменте Па–де–Кале. А еще я знаю, что она завалила экзамены на степень бакалавра из–за семейных неурядиц: ее мать — алкоголичка. Ясмина решила стать медсестрой — для того чтобы посвятить себя людям, попытаться им как–то помочь; однако платят здесь сущие гроши — местным профсоюзам следовало бы действовать поактивнее. Она — брюнетка с длинными вьющимися волосами; у нее есть приятель, его зовут Людовик — он тоже работает в больнице. Не знаю почему, но стоит только кому–либо остаться со мной наедине, как он тут же начинает откровенничать. Должно быть, я невольно напоминаю людям детство: вот так разговаривать можно, наверное, лишь одевая и причесывая любимую куклу…

— Ну вот; теперь вы красивее всех на свете! — объявляет Ясмина, усаживая меня в инвалидную коляску. — Уже десять — значит, они вот–вот придут. Надеюсь, к нам вы больше не попадете — разве что в глубокой старости!

Я тоже. Хотя мое недолгое пребывание в больнице было не таким уж и неприятным… во–первых, я отдохнула как следует, несмотря на все постоянно грызущие меня вопросы, во–вторых — сознание того, что у дверей постоянно дежурит полицейский, здорово успокаивает. Успокаивали меня здесь, правда, еще и транквилизаторами: меня ими теперь пичкают беспрестанно — ну что за мерзкое у них пристрастие к этому зелью — я вынуждена дрыхнуть три четверти суток!

Шаги в коридоре; дверь отворяется.

— А вы совсем неплохо выглядите! — восклицает Иветта, обнимая меня. — Поль ждет нас внизу. До свидания, мадемуазель, и спасибо за все!

— Не за что! До свидания, Элиза!

В знак прощания я поднимаю руку и трижды подряд сжимаю и разжимаю пальцы — что, по–моему, вполне может сойти за довольно сносное дружеское «до свидания».

Иветта берется за кресло и катит меня к лифту, по пути рассказывая последние новости. Я начинаю чувствовать себя чем–то вроде гоночного автомобиля, после короткого отдыха выруливающего на очередной этап соревнований.

— Ох, бедняжка моя, за это время столько всего случилось! Во–первых, инспектор Гассен обнаружил, что комиссар Иссэр не был настоящим комиссаром — вы можете себе такое представить? Все это время мы имели дело с каким–то самозванцем! Жан поменял в доме все замки, а я велела еще поставить задвижку на окно в ванной. В наше время уже нигде нельзя чувствовать себя в полной безопасности: это надо же — фальшивый комиссар! Не исключено даже, что именно он на вас и напал; или поубивал ни за что ни про что всех этих несчастных детишек! Инспектор Гассен сказал мне, что они уже вышли на след преступника: судя по всему, он оставил отпечаток пальца на кассете… и знаете, на какой? На той самой, которую принес вам Жан.

Лифт, чуть вздрогнув, останавливается, Иветта вывозит меня оттуда, и мы оказываемся в холле, среди людей: пахнет больницей, то и дело раздаются телефонные звонки. Отпечаток пальца. Лже–Иссэр оставил на кассете отпечаток пальца… Он что, был настолько взволнован? Или это фальшивый отпечаток, специально на ней оставленный? Тут возможно все что угодно. В любом случае ясно одно: сама кассета не содержит в себе ничего ненормального: Гассен наверняка прослушал ее.

— Здравствуйте, Лиз! Выглядите вы просто прекрасно!

Поль. Я приподнимаю руку. Меня грузят в машину, дверца захлопывается. Поехали.

Вот мы и дома.

Въезжаю я в свое жилище не без некоторой доли страха. Оно теперь кажется мне каким–то оскверненным и не слишком надежным. Словно стены его источают запах насилия и опасности. Иветта вкатывает мое кресло в гостиную и сразу же начинает суетиться по хозяйству. Поль опускается на диванчик рядом со мной.

— Ну вот. Теперь, надеюсь, все будет хорошо.

Он склоняется ко мне и произносит, понизив голос:

— Мы не знаем, как нам поступить. Следует ли рассказать полиции о настоящем отце Виржини? Ведь Элен говорила вам, что я — не родной отец девочки, не так ли?

Я приподнимаю руку. Совершенно внезапно — не знаю почему — мне становится противен его слишком уж мягкий голос, само его присутствие, хочется, чтобы он как можно скорее ушел.

— Этот тип был настоящим негодяем, кстати, вы еще не знаете самого главного: Элен мне призналась, что…

— Хотите чего–нибудь выпить, Поль?

— Нет, спасибо, Иветта, вы очень любезны, но мне пора: у меня назначена деловая встреча. Пока, Элиза. До свидания.

Просто невероятно, до чего же бесцеремонно ведут себя подчас люди по отношению ко мне. Выкладывают какие–то сведения — кстати, никогда не спрашивая на то позволения, — а затем вдруг обрывают свои речи на полуслове, будто разговаривали сами с собой; так поступают обычно лишь те, кто привык вести монологи в компании своей любимой собаки или кошки. Что же такое поведала ему Элен об отце Виржини? Должно быть, нечто не слишком приятное — судя по тому, каков был этот субъект…

Я остаюсь в гостиной одна, пытаясь убедить себя в том, что нужно хоть немного вздремнуть, но и часа не проходит, как у входной двери раздается решительный звонок. Ну конечно же, все как обычно: цирк Андриоли всегда открыт — и днем, и даже ночью, и для малышей, и для взрослых!

— Она в гостиной.

— Спасибо. Мне нужно с ней поговорить наедине.

Решительные шаги по направлению к гостиной.

— Здравствуйте. Мне необходимо с вами поговорить, это очень важно.

Гассен. За последних два дня этот тип, похоже, ощутил себя персоной весьма значительной. Я слышу, как он плотно прикрывает за собой дверь.

— Вы помните о той посылке, которую прислали в больницу?

Я могла бы забыть о ней, дорогой инспектор, разве что в том случае, если бы мне сделали лоботомию. Естественно, я поднимаю руку.

— Прекрасно. Инспектор Мендоза, мой коллега, навел справки в «Срочных отправлениях». Послал ее вам очень высокий и худой брюнет. То есть тот же человек, что вызвал вам в свое время «скорую помощь». Имя и адрес он, естественно, указал не свои: в документах на посылку значится адрес и имя Стефана Мигуэна.

О–ля–ля, вот это путаница. И при чем здесь несчастный Стефан?

— Из этого следует, что мы имеем дело с человеком, прекрасно осведомленным о происходящих здесь событиях; более того: в вашем случае речь идет явно не о каком–то банальном нападении… К счастью, он допустил оплошность, одну–единственную: оставил отпечаток большого пальца на аудиокассете, лежавшей возле вашей стереосистемы — «Человек–зверь». Мы запросили центральную картотеку и — получили грандиозный сюрприз! Знаете, кто выдавал себя за комиссара Иссэра? Кто послал вам посылку? И — вполне вероятно — сам же и напал на вас тут, а потом вызвал «скорую»?

Прежде чем продолжить, он пару секунд молчит, словно испытывая мое терпение.

— Некий Антуан Мерсье — или же просто Тони — тридцати восьми лет от роду, арестованный в 1988 году за убийство, признанный судом невменяемым и отправленный в психиатрическую лечебницу Сен–Шарль в Марселе.

Тони! Значит, Иссэр — это Тони! Хорошенькие новости!.. Любитель ломать беззащитным женщинам руки, переодевшийся полицейским! Тони, запертый в психушку за убийство!

— Погодите, я еще не все вам рассказал, — взволнованно продолжает Гассен. — Попробуйте–ка догадаться, кто он, этот Тони Мерсье! Тони Мерсье — родной отец Виржини; Элен Фанстан только что сообщила нам об этом. Он встречался с мадам Фанстан, начиная с 1986 года вплоть до своего ареста. А знаете, за что он был арестован?

Инспектор склоняется ко мне так, что я чувствую его слегка отдающее мятой дыхание.

— За убийство восьмилетнего ребенка, совершенное в том самом квартале, где он тогда жил. Полиция получила анонимное письмо, изобличающее его. Наши марсельские коллеги произвели обыск у него на квартире и обнаружили веревку, подобную той, с помощью которой был связан мальчик, а также волокна шерсти с его пуловера.

Я чувствую, что все тело у меня как–то вдруг обмякло. А Гассен с немалым энтузиазмом продолжает:

— Тони Мерсье прослыл к тому времени существом весьма неуравновешенным, а полицейское досье на него было уже достаточно увесистым: угоны машин, кражи со взломом и тому подобное. Нередко он ввязывался в драки, да и детство на его долю выпало несладкое: родители–алкоголики, лишенные родительских прав, приют, неоднократные побеги оттуда — вряд ли стоит излагать все в подробностях. Он был безработным, сильно пил, прошел несколько курсов лечения от алкоголизма, но безрезультатно. Всем было известно, что он постоянно избивал Элен, а как–то даже сломал ей руку… Короче, даже если он и не был виновен в убийстве, дальнейшая его судьба была предрешена. Адвокат настаивал на его невиновности, утверждая, что кто угодно мог подбросить в квартиру Мерсье фигурировавшие в деле улики, дабы свалить на него содеянное. Эксперты–медики объявили, что он неспособен отвечать за свои поступки. И его поместили в психиатрическую лечебницу. Но это еще не все: начиная с 1991 года Тони Мерсье получил право на краткосрочные отпуска и два года назад бежал из лечебницы!

Произнося последнюю фразу, Гассен едва не сорвался на крик — до такой степени нервы у него сейчас взвинчены. Хорошо понимаю его, беднягу: обнаружить, что подозреваемый в совершении убийства псих выдавал себя за твоего шефа и весело скакал по всему городу, проводя свое собственное расследование, да еще и оказался родным отцом девчонки, которой, похоже, известно довольно многое, — радости мало…

Тип, способный сломать руку собственной жене, конечно же, вполне мог спокойнейшим образом втыкать в меня иголки или кромсать мое тело ножом… Судя по всему, наша тайна близится к разгадке… Тони–Иссэр, по–моему, вполне тянет на роль виновника всех наших бед. Этим объясняется и упорное молчание Виржини: должно быть, он объяснил ей, что является ее настоящим отцом. Он–то и убил Мигуэна, чтобы все свалить на него! Но как же Элен не узнала его сразу же? А по той простой причине, что он никогда с ней и не встречался — к Фанстанам приходил настоящий Иссэр! А я прилежно выслушивала треп этого самозванца, в то время как сам он, надо полагать, со смеху в душе помирал, прикидывая, когда и как лучше отправить меня на тот свет… Я еще дешево отделалась.

Гассен внезапно хватает меня за руки?

— Я полагаю, что Тони Мерсье и есть тот самый преступник, что убивал детей. Сюда он явился в поисках дочери и той женщины, которую по–прежнему считает своей женой. Вся полученная нами информация свидетельствует о том, что в нем крайне развито чувство собственника, к тому же он нередко высказывал угрозы в адрес бывшей жены. Едва вырвавшись на свободу и поселившись здесь, он оказался не в силах противиться своим болезненным инстинктам и вновь принялся убивать детей. А для того чтобы иметь возможность постоянно быть в курсе событий, он стал переодеваться, выдавая себя за Иссэра. И подло разыгрывал вас, да и всех нас тоже. Этот человек страдает тяжелым психическим заболеванием, он очень опасен; поэтому я боюсь, что вас — равно как и Элен Фанстан — вполне может постигнуть самая незавидная участь. Я не хочу, чтобы вы и дальше оставались здесь. Будет куда лучше, если вы уедете к своему дядюшке. Мужа Элен я уже предупредил: он примет все необходимые меры. Поймите же: на данный момент я ничего не могу доказать; у меня нет еще даже официальных полномочий, позволяющих вести расследование, однако я абсолютно уверен в одном: вашей жизни грозит серьезная опасность!

Он встает. Уехать на время к дядюшке? А собственно, почему бы нет? Уехать подальше от всего этого. Не стать свидетельницей ареста этого несчастного Тони, не слышать ни рыданий Виржини, ни яростных воплей Элен, ни желчных комментариев происходящего.

— Вы согласны уехать?

Я поднимаю руку.

— Хорошо; сейчас же поговорю об этом с мадам Ользински. До свидания.

Он отправляется в кухню, на переговоры с Иветтой. Охвативший инспектора гнев, надо полагать, уляжется не скоро. Наверное, он чувствует себя страшно униженным из–за этой истории с поддельным комиссаром. И следует заметить, что… Иветта запирает за ним входную дверь на засов. Затем — почти бегом — проносится где–то у меня за спиной: наверняка бросилась проверять, как следует ли заперто на задвижку окно в ванной. А теперь что она такое делает? Ага — кому–то звонит. Десять против одного — моему дядюшке. Так и есть: выиграла. То, се, пятое, десятое — мы приезжаем завтра вечером. Затем она вновь набирает какой–то номер. Ну конечно: должна же она поговорить с Фанстанами.

— Алло; добрый вечер, это Иветта; простите, что беспокою вас… Да, он ушел с минуту назад… Просто ужас какой–то: ну кто бы мог подумать?.. И какая мука для вас, бедняжка моя! А как Виржини? Надеюсь, она ничего не знает… Да, конечно, так будет гораздо лучше… К свекрови?.. Вы абсолютно правы. До сих пор не могу поверить… Нет, я ничего не знала… Да, понимаю. Вряд ли кому–то может быть приятно рассказывать о подобных вещах… А как Поль?.. Да, он — мужчина надежный, вам с ним очень повезло… Ну, у нас–то все в порядке… Что вы говорите? Хорошо, тогда не стану больше отнимать у вас время; завтра перезвоню.

Тихий щелчок — Иветта опускает трубку.

— Я говорила с Элен. До чего все–таки ужасная история… Надо же: отец Виржини! Псих! Да еще сбежавший из психушки! И куда только, спрашивается, все мы катимся! Они собираются отправить Виржини к бабушке. Элен уезжать не хочет, решила остаться с Полем — вы же знаете, в каком она сейчас состоянии. Да, теперь я куда лучше ее понимаю: поневоле станешь слишком нервной, если отец твоего ребенка — убийца…

Это уж точно. Хорошо, что они решили отправить Виржини подальше отсюда. Я пребываю в полном ошеломлении. Вместо того чтобы радоваться — ведь вроде бы забрезжил свет в конце туннеля: Тони Мерсье наверняка скоро арестуют, — я чувствую себя подавленной. Слишком уж все это отвратительно.

Интересно, который час? Никак не могу заснуть. Если бы я могла двигаться, то, наверное, беспрестанно вертелась бы сейчас с боку на бок. А коль скоро делать этого я не в состоянии, приходится довольствоваться тем, на что способна: без конца сжимаю и разжимаю свою несчастную руку, причем довольно нервно. Иветта уложила меня в постель где–то около десяти вечера, а у меня такое ощущение, будто сейчас уже, по меньшей мере, два часа ночи. Однако уснуть я никак не могу.

Если Тони Мерсье давно уже здесь поселился, то он должен был сделать это под каким–то вполне определенным именем. Явился он сюда отнюдь не в виде лже–Иссэра. Сначала он, наверное, поселился здесь как и все прочие граждане, затем начал убивать, и только потом решился орудовать под личиной Иссэра.

Но зачем ему было убивать Мигуэна? Почему именно его, а не Поля? Будь я обезумевшим от ревности психически больным человеком я, наверное, подстроила бы все так, чтобы в убийствах обвинили мужа моей бывшей жены, а отнюдь не какого–то постороннего, да к тому же еще и довольно славного парня…

Исключая разве что следующие варианты: 1) У Стефана возникли какие–то подозрения на мой счет; или же 2) Стефан оказался любовником моей бывшей жены… То бишь Стефан оказался любовником Элен…

Да, тут, пожалуй, возникают совсем новые варианты…

Не исключена даже комбинация гипотез первой и второй.

И подумать только: я докатилась в свое время до того, что подозревала в содеянном мужа своей лучшей подруги и жениха своей преданной компаньонки! Поля Фанстана и Жана Гийома.

А Софи? Играет ли какую–то роль во всем этом труп Софи? Может, в данном случае имело место и в самом деле самоубийство? По самой что ни на есть банальной причине — из–за супружеской измены? Или она поссорилась с Маню? Или же Тони убил Софи, дабы умножить количество улик, свидетельствующих отнюдь не в пользу Стефана? Интересно: беглому сумасшедшему доступна подобная степень коварства? Ответ: да. Ибо в противном случае он вряд ли сумел бы столь мастерски выдавать себя за комиссара полиции.

С другой стороны, как сказал Гассен, даже в том случае, если бы он оказался ни в чем не виновен, у него — с его–то прошлым — нет ни малейшего шанса остаться на свободе.

А вдруг вовсе не он совершил то убийство в Марселе? Но тогда зачем ему приезжать именно сюда? Зачем выдавать себя за комиссара? Нет, куда ни крути, а убийца — он: другого хотя бы мало–мальски разумного объяснения случившемуся и быть не может. А я почему–то упорно ищу черную кошку в темной комнате, заранее зная, что ее там нет.

Но тем не менее: почему о нем не вспомнили сразу же, как только это началось? Ведь если приемная мать одной из жертв довольно долгое время состояла в интимной связи с убийцей, даже жила с ним под одной крышей… Нет, я определенно идиотка какая–то: они же ни о чем не знали; Элен никогда никому не рассказывала о Тони; кроме того, она искренне полагала, что он навсегда заперт в психиатрической лечебнице — у нее и в мыслях не было, что он мог оттуда сбежать; естественно, она не видела ни малейшего смысла в том, чтобы вновь выворачивать публично все это старое грязное белье.

— Погода сегодня просто превосходная! — объявляет Иветта, открывая ставни.

Не помню, удалось ли мне вообще сегодня уснуть: такое впечатление, будто я размышляла всю ночь напролет.

Иветта приступает к ритуалу приведения меня в божеский вид, затем кормит завтраком. Сегодня она довольно молчалива — тем лучше, ибо на душе у меня как–то мрачно. Иветта устраивает меня в гостиной, возле окна — чтобы я погрелась на бьющем сквозь стекла солнышке. Я и в самом деле ощущаю тепло на своем теле. Сама же она теперь, должно быть, хлопочет, собирая наши вещи в связи с предстоящим отъездом. Интересно: как скоро они поймают Иссэра? Если целых полгода он ловко водил их за нос, работенка, надо думать, им предстоит не из легких. Тем более что юному Гассену придется еще как–то убедить и следователя, и вышестоящее начальство в правильности своих весьма неординарных выводов…

Звонит телефон.

— В полдень Элен с Виржини зайдут попрощаться с нами, — сообщает Иветта, повесив трубку.

Если бы в тот майский день Иветта не оставила мое кресло под деревом на стоянке возле супермаркета, я никогда бы не познакомилась с Виржини, и обо всей этой истории знала бы лишь то, о чем сообщали в телевизионных новостях. А так я оказалась в самом водовороте событий, страстей и опасностей… Если бы… Если бы… Если бы да кабы. Прошлого уже не воротишь.

Иветта все время ворчит себе под нос: боится что–нибудь забыть, по сто раз подряд проверяет, все ли необходимое уложено в чемоданы.

Звонок в дверь. Приветствия. Детские ручонки обнимают меня за шею.

— А я уезжаю к бабуле!

— Вообще–то, сначала принято здороваться, Виржини.

— Здравствуй, я уезжаю к бабуле!

Я поднимаю руку, сжав пальцы в кулак. Виржини просовывает туда свой пальчик.

— Вот это класс! Мама, посмотри, она может держать меня за палец!

Если я могу удержать в руке ее палец, то, наверное, с таким же успехом смогу держать и карандаш? От Виржини пахнет яблочным шампунем; я представляю себе ее шелковистые, тщательно расчесанные волосы.

— Если хотите, мы можем подбросить вас в аэропорт, когда повезем Виржини к бабушке, это ведь почти по пути, — предлагает Элен.

— О, нам вовсе не хотелось бы причинять вам лишние хлопоты, — протестует Иветта.

— Собственно, сама идея принадлежит Полю… Мы можем заехать за вами к пяти.

— Право, я даже не знаю…

— Но не на такси же вам туда добираться. Это было бы просто глупо!

— Мы очень тронуты такой заботой о нас. Виржини, хочешь яблочного пирога?

— Ага!

— Да, спасибо, — усталым голосом поправляет ее Элен.

Иветта быстро удаляется, Элен следует за ней, что–то шепча ей на ходу. Что еще за секреты у них завелись?

— Теперь, когда комиссар умер, им ни за что не поймать Лесную Смерть, — шепчет мне тем временем Виржини. — А у бабушки ее не будет, поэтому я очень рада, что уезжаю туда. И Рено тоже. Он всегда любил бабушку. А ты знаешь, что было два комиссара? Настоящий и фальшивый? Маме об этом рассказал тот молодой полицейский. Он довольно милый: угостил меня клубничной жвачкой. А еще спрашивал, знала ли я этого поддельного комиссара. Глупее вопроса и не придумаешь. Конечно же, знала, ведь это был комиссар. Вообще он целую кучу разных вещей у меня спрашивал, обо всех — о родителях, о тебе, о Жане Гийоме, об Иветте, Стефане, обо всех тех детях; мне ужасно все это надоело, и я совсем не понимала, чего он от меня добивается своими вопросами. Можно подумать, будто я способна взять да и выложить ему все как есть! А Рено все это время стоял у него за спиной и строил мне всякие рожи — очень смешно у него получалось.

Представляю себе, как полуразложившийся Рено строит рожи. Да уж — «смешно».

— В конце концов я сказала ему, что устала. Он рассердился и заявил, что, если я скрываю какие–то вещи, меня могут отправить в тюрьму; но мне нечего скрывать: никаких вещей я ни у кого не воровала. К тому же теперь Лесная Смерть будет вести себя очень тихо, я уверена в этом.

— А вот и большой–пребольшой кусок пирога!

Виржини бросается к Иветте; та усаживает ее за стол. Интересно, почему вдруг именно теперь Лесная Смерть (ну и дурацкое все же имечко) будет вести себя очень тихо? Наверное, потому, что о существовании Тони Мерсье и его присутствии в городе стало известно, а значит, он вынужден будет прекратить свою хитрую игру. Да — тут все сходится.

— Нет, спасибо, я не хочу пирога, — произносит Элен.

Похоже, бедняга сильно нервничает. Внезапно она кладет руку мне на плечо и тихо шепчет:

— И подумать только: этот мерзавец все время был здесь, совсем рядом! Как будто мало того, что он натворил в свое время в Марселе… Когда я думаю о том, что он, должно быть, постоянно тайком подсматривал за нашей семьей, шпионил за Виржини… да, он, надо полагать, получил немало удовольствия! Надеюсь, уж теперь они схватят его очень быстро!

В голосе у нее звучит такая ненависть, что у меня даже мурашки по коже пробегают. Еще какое–то время Элен болтает с Иветтой, затем уходит вместе с Виржини. Пока, до встречи, привет.

— Бедняга Элен ужасно выглядит: ей–богу, краше в гроб кладут!

Выражение, конечно, не из приятных, однако лучше, наверное, и не скажешь…

— Разумеется, это совершенно невероятно, но иногда мне приходит в голову…

Некоторое время Иветта явно колеблется, но затем все–таки продолжает:

— Я наверняка неправа, но подчас у меня складывается такое впечатление, будто она пьет немножко больше пива, чем следовало бы. Да еще эти большие черные очки… Теперь ведь уже отнюдь не лето, а такие очки обычно надевают, пытаясь скрыть от окружающих тот факт, что выглядишь ты не лучшим образом… Одна из моих двоюродных сестер питала слабость к спиртным напиткам и, теряя равновесие, вечно падала — то на лестнице, то в душе; так вот она потом надевала именно такие очки — чтобы синяков под ними не было видно…

Хотелось бы мне знать, что тому виной: в самом деле злоупотребление спиртным или скорая на расправу рука Поля? Мне ведь уже приходилось слышать, как он отпускает ей пощечину. Может быть, те, кого в детстве часто били, и вправду подсознательно умудряются построить свою супружескую жизнь по образу и подобию родительской семьи — ведь ее первый муж, Тони, помимо того, что оказался убийцей, был еще и алкоголиком, нещадно колотившим ее? Ну прямо какой–то роман в духе Золя!

Нет, нельзя мне вспоминать ни Золя, ни «Человека–зверя», ни что бы то ни было в том же роде.

Когда чего–то ждешь, время тянется невероятно медленно. Это вгоняет в тоску и одновременно волнует. И действует на нервы. Вперед, назад, вправо, влево — с помощью своего кресла я выписываю на паркете самые невероятные фигуры, лишь иногда прерываясь для того, чтобы поднять руку и сжать в кулак. Ни дать ни взять — Долорес Ибаррури в инвалидном кресле. «Буасси–ле–Коломб: безобидного вида калека на самом деле оказалась опаснейшей террористкой». Вперед, назад — исполняем «Мазурку паралитиков».

Страшно надоело ждать. Хочется, чтобы время бежало быстрее; хочется, чтобы позвонил Гассен и сказал: «Все в порядке; мы его поймали».

Звонят.

— Все в порядке! Считайте, что он уже у нас в руках!

Черт побери! Гассен!

— Я получил ордер на арест Тони Мерсье. На всех дорогах — наши посты, вокзал и аэропорт мы предупредили. Теперь ему никак не уйти!

Все же лучше, чем совсем ничего.

— Знаете, я не один раз говорил Иссэру — настоящему, я имею в виду, — что следовало бы побольше обратить внимания на эту девочку, Виржини Фанстан. Но он и слушать ничего не хотел. Считал это сущей ерундой. Ну так вот: теперь я вполне уверен в том, что был прав: я же чувствовал, что тут существует некая связь; а сейчас мы имеем и неопровержимое доказательство тому — Мерсье оказался родным отцом Виржини. Черт возьми, до чего же обидно, что мы не раскопали этого еще тогда, когда смерть постигла малыша Рено! Если бы только Элен Фанстан сразу же рассказала нам об этом Мерсье! Теперь она говорит, что хотела перечеркнуть свое прошлое, была уверена в том, что он по–прежнему находится в лечебнице, что в глубине души полагала, будто ее просто преследует какой–то злой рок, нечто вроде проклятия… Нет, ну надо же! Вы можете себе такое представить?

Я хорошо знаю лишь одно: все всегда оказывается намного сложнее, чем выглядит на первый взгляд. Гассен вздыхает.

— Желаю вам хорошенько отдохнуть в гостях у дядюшки. А когда вы вернетесь, с этой историей будет уже покончено.

Однако он большой оптимист, наш юный инспектор. В знак прощания я поднимаю руку. Гассен — в обнимку со своим ордером на арест — удаляется со сцены. Интересно, с какой стати он решил прийти и сообщить мне все это. А вдруг со мной разговаривал сейчас не настоящий, а поддельный Гассен? В конечном счете подобную игру можно продолжать до бесконечности. И вдруг я сама — поддельная Элиза? А настоящая в данный момент резвится где–нибудь на лугу, собирая маргаритки…

Снаружи доносятся два коротких автомобильных гудка. Это, должно быть, Элен с Полем приехали!

— Сейчас, сейчас, — кричит Иветта в окно. — Где мои очки? И ваша шерстяная шаль? Ведь уверена была, что положила ее сюда…

Она вихрем проносится вокруг меня, выбегает вон; вернувшись, бросается на кухню, затем наконец хватается за мое кресло и вывозит его из дома.

— Простите, я немного задержалась, — произносит Элен, запихивая меня на сиденье в машину. — Кресло мы положим в багажник.

— Где же Поль?

— Он ждет нас в банке.

— А Виржини?

— В школе. Мы заберем ее по пути, — отвечает Элен.

Иветта устраивается сзади — я слышу, как, глубоко вздохнув, она тяжело опускается на сиденье. Элен тоже садится в машину, склоняется ко мне, пристегивая ремень безопасности. Затем включает зажигание. Шорох шин по гравию. В салоне царит гробовая тишина. Элен поворачивает ручку приемника — раздается оглушительный грохот рэпа, ненавижу рэп: никогда не удается разобрать слов — поневоле замотаешь головой, точно верблюд.

Машина останавливается. Элен выходит. Ах да, мы же должны были сначала заехать в банк! А Иветта по–прежнему молчит — и слова за всю дорогу не вымолвила! Может, уснула? Задняя дверца открывается.

— Здравствуйте, Лиз, — сквозь звуки рэпа доносится до меня голос Поля.

Дверца захлопывается. Потом открывается и захлопывается и передняя.

— Ну, поехали дальше, — произносит Элен, и машина трогается с места.

Едем мы что–то очень долго. И где же она находится, эта дурацкая школа? Наверное — та, которую построили совсем недавно возле шоссе. Все молчат. Вот если бы и рэп наконец умолк…

— Черт возьми! — не своим голосом кричит вдруг Элен.

Что случилось?

— Н–е–е–е–т!

Сердце у меня начинает колотиться на бешеной скорости, машина, напротив — резко тормозит, тут же ее куда–то заносит, меня бросает вперед, и, сильно ударившись обо что–то головой, я теряю сознание.

Дико болит голова. Такое ощущение, словно она вдвое увеличилась в объеме. Адская жажда. Во рту тоже как будто все распухло. Где я? Вроде бы сижу. Причем в своей инвалидной коляске, ибо мой палец привычно ложится на вмонтированную в ее ручку электрическую кнопку. Слышно, как где–то неподалеку капает из крана вода. Машина, в которой мы ехали, попала в аварию. Должно быть, авария оказалась не слишком серьезной, раз уж я не в больнице — уверена, что не в больнице: в противном случае я лежала бы в постели, да и пахло бы совсем иначе — антисептиками. Где же остальные? Я прислушиваюсь. Тишина. Боль в голове с каждой секундой становится все сильнее; наверное, у меня преогромная шишка где–то на затылке — там, где пульсирует, постепенно набирая силу, эта проклятая боль. Хоть бы воды кто–нибудь принес. Или просто поговорил со мной. Объяснил бы толком, что же такое произошло…

Здесь пахнет деревом. Такое впечатление, будто я нахожусь в деревянном доме. В каком–то шале? Но с чего вдруг? Дядюшка мой живет на вполне современной вилле, оборудованной и разукрашенной всем, чем только можно — ведь он как–никак строительным бизнесом занимается. К тому же у него в доме никогда не бывает так тихо.

Ну–ка, подумаем немножко. Мы ехали по шоссе, намереваясь забрать из школы Виржини. Потом попали в аварию. Вполне возможно, что нас подобрали и временно приютили у себя какие–то люди. На редкость молчаливые — ну, допустим, и вовсе немые. А может быть, только я и осталась в живых? Черт. Это просто невозможно.

Нажимаю пальцем на кнопку — кресло медленно движется вперед. Судя по звуку, пол здесь паркетный. Бум! Стена. Пускаю кресло назад, проходит секунды три и — бум! — другая стена. Крохотная комнатушка в три секунды шириной. И похоже, даже без мебели. Прихожая, что ли?

— Не волнуйтесь, все в порядке!

Господи! У меня волосы на голове дыбом встали, прежде чем я узнала голос Иветты.

— Элен скоро придет.

А Поль? Почему она ничего не говорит о нем? Почему вообще она не торопится объяснить мне все толком?

Что–то касается моих губ. Стакан. Вода. Спасибо, славная моя Иветта. Я пью очень долго, не в силах оторваться от стакана. Вкус у воды довольно мерзкий, но все равно мне становится намного лучше. Чувствую себя страшно усталой. Хочется, чтобы Иветта как можно скорее объяснила мне… Но проклятая боль в голове усиливается… усиливается, заставляя забыть обо всем…

Почему я ничего не вижу? Хочется открыть глаза. Я хлопаю веками, но совершенно напрасно: полная тьма. Хочется пить; меня по–прежнему терзает жажда. Ощущение такое, словно губы раздулись до невероятных размеров. Иветта, помнится, напоила меня водой. Иветта. Дорожная авария. А не вижу я ничего, потому что слепая. Просто на какой–то момент забыла об этом, — очнулась, пребывая мысленно в тех временах, когда все еще было в порядке. Поднимаю руку. Никто не откликается на мой молчаливый зов. Я попрежнему сижу. Очень болит затылок — он словно одеревенел. Наверное, какое–то время я спала. А сейчас страшно хочется оказаться в лежачем положении.

Я выпила воды и уснула. Но где же все остальные? Еще раз поднимаю руку. Ну не могли же они все исчезнуть!

— Все в порядке.

Опять Иветта — и все так же неожиданно. Со свету меня сжить решила, что ли? Ведь обычно–то ее за версту бывает слышно — она же ходит, как слон!

— Сейчас я приготовлю отличный пирог.

Да плевать мне на твой пирог! Где Поль и Элен? Расскажи же, наконец, что такое с нами случилось!

— Вашего дядюшку я предупредила.

Отлично, но — о чем? А тут еще эта проклятая головная боль, не утихающая ни на секунду, чем больше я нервничаю, тем сильнее она дает о себе знать: ощущение такое, будто вместо головы у меня — настоящий паровой котел, в который какой–то безумный кочегар без конца подбрасывает угля. Ну прямо человек–зверь: швыряет лопату за лопатой, хотя череп мой уже дымится от перегрева; ох, если бы я только владела обеими руками — поймала бы Иветту, сжала изо всех сил и трясла бы до тех пор, пока она не расскажет мне, где мы.

— Поль звонил.

Поль? Значит, он не здесь? Или она хочет сказать, что он звонил куда–то в другое место? Чтобы вызвать необходимую нам помощь? Иветта! Я поднимаю руку и много раз подряд сжимаю и разжимаю кулак. Ты что, не видишь уже привычного тебе знака?

— Поль звонил.

Поняла, я ведь не глухая. Ради всего святого, Иветта, постарайся же меня понять. Господи, может, она ранена и лежит у моих ног, бормоча в предсмертном бреду… но нет — голос–то у нее вполне нормальный: она нисколько не задыхается, говорит, как обычно.

Как обычно. Причем совершенно спокойно. А вдруг… нет, это невозможно, но все же… вдруг Иветта утратила рассудок? Эта довольно странная для нее манера произносить очень короткие фразы, да еще таким спокойным голосом — словно ничего и не случилось… Возможно, ей довелось испытать слишком сильный шок. В голове у меня тут же возникает сценарий катастрофы: Поль и Элен мертвы — или бьются в предсмертных судорогах — а Иветта, затащив меня в какую–то придорожную лачугу, что называется «съехала с катушек»: вообразила, что мы с ней — дома, и теперь «хлопочет по хозяйству»; стало быть, мы с ней здесь довольно скоро и окочуримся: я — прикованная к своему креслу, она — воображая, будто готовит пирог.

Однако на самом деле все не так — она вовсе не «хлопочет по хозяйству». Она вообще не шевелится. Если бы она хоть на миг пошевелилась, я бы непременно услышала это, тем более на паркетном полу.

Вопрос: где же тогда Иветта?

Качусь в своем кресле вперед — снова стена. Назад — стена. Вправо — стена. Влево — стена. Катаюсь крестнакрест — сплошные стены.

А где же Иветта? Я ни разу ее даже не коснулась. Равно как и не слышала каких–либо посторонних звуков. Я вообще слышу лишь гулкие и частые удары собственного сердца. Ну пошевелись же, Иветта; пожалуйста, пошевелись.

— Поль звонил.

Я буквально леденею с головы до ног. Точно: она сошла с ума. Но где же она? Ее голос звучит откуда–то справа. Качу кресло на голос. Никого.

— Поль…

Далее следует какой–то совершенно механического характера звук. Что еще за ерунда? Тридцать лет я знаю Иветту, однако подобных звуков она никогда не издавала. Черт возьми… Кажется, я начинаю понимать, что означают эти короткие фразы в полной тишине…

Это — не Иветта, это — магнитофон.

А значит, я попала–таки в лапы к нашему чудовищу…

Он похитил меня.

Спровоцировал автокатастрофу и похитил. А это означает, что Поль, Элен и Иветта мертвы — иначе бы они вызвали полицию.

Похоже, я совсем спятила. Да нет, не спятила… Ведь если я и в самом деле спятила, то где же они все, и почему Иветта, словно испорченная пластинка, все время повторяет одну и ту же фразу?

Мой дядюшка непременно забеспокоится, если мы не появимся у него. Станет повсюду звонить. Нас начнут разыскивать. И найдут. Всего лишь вопрос времени. Как в «Синей бороде».

Кому понадобился этот магнитофон? Зачем пытаться убедить меня в том, что Иветта — здесь? Чтобы я не беспокоилась? А тот стакан воды? Выпив ее, я тут же уснула — вне всяких сомнений, в воду что–то подсыпали, чтобы усыпить меня — но зачем? Почему бы не убить меня сразу же? Хотя, честно говоря, у меня нет ни малейшего желания узнать ответ на последний вопрос.

— Элиза?

Элен! Ее голос прозвучал так неожиданно, что с перепугу я ударилась рукой о стену — ужас, как больно. Элен!

Интересно, а она — настоящая?

— Элиза! Вы здесь! О, Господи, если бы вы только знали!

Настоящая — ибо она бросается ко мне и сжимает меня в объятиях.

— Поль… он…

Она рыдает так сильно, что можно подумать, будто она хохочет. Мне, по–моему, уже не надо ничего объяснять. Я нервно сглатываю.

— Он мертв…

Я пытаюсь поднять руку.

— У него насквозь пробит затылок… — на едином дыхании произносит она.

А Иветта? Что с моей Иветтой? Сердце у меня колотится, как сумасшедшее.

— Иветта — в коме. Когда я пришла в сознание, то увидела, что все вокруг в крови; а потом увидела вас и Тони: он тащил вас с собой — усадил в коляску и куда–то ее повез; я совсем растерялась…

Она на мгновение умолкает, переводя дыхание; я напряженно вслушиваюсь, ожидая продолжения. Значит, Иветта моя — в коматозном состоянии…

— Взглянув на Поля, я тут же поняла, что он мертв… Потом остановила на шоссе какую–то машину, попросила водителя вызвать «скорую помощь» и полицию, а сама побежала за вами, и вот я здесь — в том самом сарае.

В том самом сарае? Но это же совсем в другой стороне от школы… Ну что ж, как бы там ни было, хорошего в этом мало. Значит, я — в том самом сарае, где был убит Микаэль?

— Он только что вышел — минут десять назад, сел в белый «рено» восемнадцатой модели и куда–то уехал. Воспользовавшись этим, я и решилась пробраться сюда. Нам нужно уходить, и как можно скорее.

Тони Мерсье был здесь? Он похитил меня? Мне вдруг делается совсем худо; не хватало еще сознание потерять — в такой–то момент! Мне хотелось бы сказать Элен о том, что она страшно рисковала, пробираясь сюда, поблагодарить ее, но я не могу — остается лишь поднять руку и сжать ее в кулак. Я даже не в состоянии понять, как она могла ради меня бросить посреди дороги тело Поля. Поль мертв… А Иветта…

Снаружи доносится звук приближающейся машины.

Элен. Где же Элен? Должно быть, пошла взглянуть, кто там приехал…

Машина останавливается.

Шаги.

Кто–то входит в сарай.

Медленно подкрадывается ко мне.

Во рту у меня так пересохло, что возникает ощущение, будто там и вовсе все намертво слиплось.

Чья–то рука ложится мне на плечо.

— Не бойтесь, я с вами.

Волосы у меня на голове встают дыбом, ибо голос говорящего мне отлично знаком — это голос Иссэра, фальшивого Иссэра; голос Тони Мерсье; голос убийцы.

— Стой!

Голос Элен — громкий, но чуть дрожащий.

— Оставь ее, Тони. Отойди!

— Элен…

— Отойди, тебе говорят!

Он повинуется — слышно, как скрипит паркет у него под ногами. Должно быть, у Элен в руках какое–то оружие.

— Зачем ты сделал это, Тони? Зачем ты вернулся?

— Ты прекрасно знаешь, зачем. Мне нужно было увидеть Виржини.

— Да ты совсем с ума сошел! Сейчас я расскажу вам одну небольшую историю, Элиза. Жил–был на свете один молодой человек; у него был маленький сын. В восьмилетнем возрасте мальчика убили два накачавшихся наркотиками юных подонка. Отец так и не смог пережить этого: он потерял интерес ко всему окружающему, ушел от жены. А при виде маленьких мальчиков, сколько–нибудь похожих на его сына, начал испытывать непреодолимое желание их уничтожить. Его новая жена довольно быстро сообразила что с ним творится, и хотела от него уйти. Тогда он сломал ей руку. А потом реализовал свои мечты. И был приговорен судом к пожизненному заключению. Жена уехала в Париж, начала там новую жизнь, но ему удалось–таки бежать из психиатрической лечебницы, и он явился сюда, дабы продолжить свою «великую миссию»: убивать, убивать и убивать.

— Красивая история. Малость, пожалуй, грешит отсутствием реальных фактов, но в целом звучит впечатляюще… А Элиза? При чем здесь, по–твоему, она? — усталым голосом спрашивает Тони–Иссэр.

— Элиза? Вы, Элиза, не знаете одной маленькой детали; вы очень на меня похожи: тот же рост, та же фигура, тот же цвет волос — то бишь женщина вполне в его вкусе, один к одному. Вот он и выбрал вас объектом для вымещения своей злобы — в вас как бы воплощен мой образ, к тому же вы очень дружны с Виржини, а Виржини знала, что он тут вытворял!

— Лжешь! Она ничего не знает!

— Да нет, она, конечно же, знает все. И вообще: что ты о себе возомнил?

Элен вдруг рассмеялась — но как–то горько.

— В конце концов она — моя дочь…

— Элен, опусти пистолет.

— Ни за что! Я сейчас убью тебя, Тони; уничтожу — только так и следует поступать с опасными животными вроде тебя. Поэтому сейчас я тебя пристрелю.

Нет! Нет, Элен, не делай этого! У нас с тобой нет права вершить суд! Я поднимаю руку, неистово сжимая и разжимая кулак.

— Слишком поздно, Элиза. Другого решения тут быть не может.

Ну как же так: есть и другое решение. Нужно просто вызвать полицию. Даже если Мерсье и сумасшедший, он все равно имеет право, как и положено, предстать перед судом. А Элен уже готова выстрелить — судя по тому, как звучит ее голос. Что же делать?

Я слышу щелчок — щелчок взведенного курка. Страшно хочется крикнуть: «Нет!»

— Если ты нажмешь на спуск, то никогда больше не увидишь Виржини, — спокойным голосом замечает Тони.

— Что ты такое плетешь?

— Ты думала, я пришел сюда, никак не обезопасив себя при этом? Виржини сейчас находится в одном укромном местечке, из которого ей никак не выбраться самой. Если ты убьешь меня, она тоже умрет — от голода, холода и жажды. Ибо, кроме меня, никто не знает, что это за местечко. И кричать она не может — у нее кляп во рту.

— Лжешь! — кричит Элен не своим голосом.

— Я встретил ее у школы, когда уроки закончились. Сказал, что работаю вместе с Полем. Она мне поверила. И пошла со мной. Так что, если ты убьешь меня, она тоже умрет.

Вот негодяй! Посмел связать своего собственного ребенка, да еще и кляп ему в рот засунуть!

— Ну что ты раздумываешь; давай же — стреляй! — вызывающим тоном произносит Мерсье.

— Где она? — кричит Элен.

— Там, где ей холодно, страшно; там, где нет больше ни души. Устраивает тебя такой вариант?

— Мерзавец!

— Опусти пистолет.

— Ни за что!

Не уступай ему, Элен; он убьет нас обеих. А что, если я на полной скорости наеду на него своим креслом? Может быть, мне удастся сбить его с ног. Только нужно быть предельно внимательной, чтобы с абсолютной точностью определить его местонахождение по голосу.

— Я все равно убью тебя. Думаю, ты просто блефуешь, — внезапно заявляет Элен.

— Позвони в школу — сама убедишься.

— Здесь нет телефона.

— Лови.

Судя по звуку, он что–то ей бросил — наверняка радиотелефон: я слышу, как она нажимает на кнопочки.

— Алло; с вами говорит мадам Фанстан; я немного задерживаюсь и не смогу вовремя заехать за Виржини… Что? И вы отпустили ее? Да вы просто рехнулись!

Глухой удар — должно быть, она швырнула на пол телефон.

— О'кей, сволочь ты этакая; где она?

— Брось пистолет.

— Только не это. Знаешь, что я сейчас сделаю? Сначала я прострелю тебе обе ноги — я продырявлю их вдрызг; потом — обе руки…

— А потом ты вырвешь мне глаза?

— Слушай внимательно: если ты не скажешь мне, где Виржини, я выстрелю в Элизу, понял?

Что? Нет, но как же так…

До моих ушей доносится тяжелый вздох Тони; затем — усталым голосом — он произносит:

— Она в квартире Бенуа Дельмара.

Резкая, свинцовая тяжесть в желудке. Бенуа? В квартире моего Бенуа? Наверное, я постепенно лишаюсь рассудка. Ну при чем здесь Бенуа?

Кто–то решительно берется за мое кресло сзади.

— Спасибо, Тони, и прощай…

Оглушительный выстрел, запах пороха, болезненный стон, глухой звук рухнувшего на пол тела! Она выстрелила! Она все–таки выстрелила!

Меня весьма энергично катят к выходу; снаружи холодный дождь хлещет меня по щекам; коляска, подпрыгивая, быстро катится по колдобинам. Она выстрелила — убила она его, или он только ранен? И при чем тут Бенуа? Похоже, голова у меня вот–вот разорвется на мелкие кусочки! Ну откуда же у Тони–Иссэра могли оказаться ключи от квартиры Бенуа?

Негромкий щелчок — открывается дверца машины, ай! Она просто–таки швыряет меня на пол, хлоп — мое кресло оказывается рядом со мной, наполовину меня придавив; машина, словно взбесившийся зверь, резко срывается с места; наверное, Элен воспользовалась машиной Тони; Господи, а как же моя Иветта — вызвал ей кто–нибудь «скорую» или нет? Мерсье сейчас истекает кровью на полу сарая для садовых инструментов, Иветта лежит где–то посреди дороги, окровавленный труп Поля покоится на сиденье разбитой машины — для меня это уже слишком; такое ощущение, будто мне сделали укол адреналина: страшно кружится голова.

При чем тут Бенуа…

Машина резко тормозит. Дверца открывается, громыхает мое кресло, Элен — с весьма неожиданной для столь хрупкого создания силой — хватает меня в охапку и швыряет в кресло; я оказываюсь в крайне неудобной позе, все время куда–то соскальзываю, однако она, не замечая этого, уже быстро — и довольно резко — катит коляску, ни на секунду не переставая бормотать себе под нос: «Негодяй распоследний, все — негодяи, негодяи и воры»; я, как могу, стараюсь удержаться в коляске, ухватившись за нее здоровой рукой; мы проезжаем по какому–то коридору и оказываемся в лифте; рука Элен в нетерпении нервно похлопывает о стену кабины; я сжимаюсь в комок; если только с Виржини что–то случилось, это будет ужасно. Неужели может быть нечто еще ужаснее того, что уже произошло?

С легким шипением дверь лифта отползает в сторону. Коридор. Я узнаю его по запаху — это коридор, ведущий к квартире Бенуа. Никогда бы не поверила в такое. Надо же: узнать запах коридора. Сколько раз я проходила через него, весело смеясь. К горлу тут же подкатывает какой–то ком, и мне становится трудно дышать. Коляска останавливается. Звук поворачиваемых в замочных скважинах ключей. У нее есть ключи от квартиры Бенуа. Господи, но в силу какого волшебства они оказались у нее? Дверь — со зловещим скрипом — отворяется. Холодно. Запах давно непроветриваемого помещения.

— Виржини? Дорогая моя, ты здесь?

В ответ — ни звука. Бросив меня посреди гостиной, Элен мечется по комнатам. Квартира не так уж и велика: спальня, гостиная, кухня, ванная. А в спальне — большая–пребольшая кровать. У меня вдруг делается так худо в животе, что того и гляди вырвет. Здесь пахнет не только давно непроветриваемым помещением, но и чем–то еще. Причем пахнет совершенно отвратительно. Чем–то гниющим, разлагающимся. Протухшим мясом.

— Он солгал, ее здесь нет!

Что же способно так жутко вонять? В мозгу у меня проносится кошмарный образ: полусгнивший труп Бенуа на кровати. Но нет — Бенуа похоронили, об этом я знаю от Иветты. А вдруг… нет, это слишком ужасно, о таком и думать нельзя; но тем не менее… Дети… Те части тел, что были изъяты у трупов… вдруг убийца спрятал их здесь? В нежилой квартире, куда никто уже не приходит?

— Он солгал! — не своим голосом вопит Элен, швырнув при этом что–то о стену.

Звон разбитого стекла. Может быть, это та самая фотография, на которой Бенуа, улыбаясь, выходит из бассейна?

— Придется вернуться туда.

Нет, Элен: нужно просто вызвать полицию! Бах! Мне это мерещится, или входная дверь и в самом деле захлопнулась? И она бросила меня здесь? Стук каблуков удаляется по коридору. Я нажимаю на кнопку — кресло катится вперед; натыкаюсь на что–то твердое, поднимаю руку и нащупываю какую–то гладкую поверхность. Буфет? Черт побери, Элен, не бросай меня здесь!

Прислушиваюсь: ни звука. Она уехала. А я осталась одна в квартире Бенуа. Наедине с его призраком. Наедине с призраком нашей любви. Наедине с мерзким запахом протухшего мяса. Элен сейчас вернется в сарай и прикончит этого несчастного психа, а мне остается только ждать — здесь, в кромешной тьме, пропахшей пылью, где вдобавок еще и что–то разлагается, испуская жуткую вонь! Нет, Элен, ты просто не вправе так поступать.

Эту квартиру я знаю не хуже собственного дома. Так почему бы мне не попытаться открыть дверь? Если удастся перевалиться набок и повернуть ручку… Впрочем, сначала нужно сориентироваться. Еду вперед — натыкаюсь на журнальный столик; теперь назад — сундук; все отлично: теперь нужно повернуть направо; ну вот: я уже достала кончиками пальцев до деревянной поверхности двери; вслепую неловкой рукой шарю по гладкой поверхности и наконец натыкаюсь на ручку; она круглая; изо всех сил сжимаю ее в кулаке и пытаюсь повернуть. Ничего не получается. Делаю вторую попытку. Безрезультатно. Эта идиотка заперла дверь на ключ! А замок — слишком высоко, мне ни за что до него не дотянуться! Я не хочу оставаться здесь. Это ведь все равно что оказаться брошенной в холодную могилу Бенуа.

Я должна отсюда выбраться. Развернуть кресло к двери. Нажать на кнопку. А потом — со всего размаху бить в эту проклятую дверь; бить и бить — до тех пор, пока не всполошатся все жильцы этого дома. Бум! Ну же, выходите из своих квартир! Бум! Да я сейчас ее попросту выломаю, эту дверь!

И вдруг она отворяется — сама.

Желудок у меня как–то странно сжимается.

Элен? Глухой звук — как если бы кто–то опустился на диван. И вроде бы кто–то шевелится слева от меня? Я так разволновалась, что почти ничего не слышу, кроме собственного — тяжелого и частого — дыхания.

Нет, определенно меня хотят рассудка лишить. Я разворачиваю кресло и принимаюсь кругами ездить по комнате — кто же прячется здесь, в темноте? Натыкаюсь на стол. Немного отъезжаю назад. И тут я натыкаюсь рукой на ноги. Ноги. Чьи–то ноги в брюках. Кто–то сидит на диване. Это заставляет меня взвыть от ужаса, — в душе, разумеется. Отъезжаю еще чуть–чуть. Опять ноги. Но уже не в брюках. В чулках. Ибо пальцы мои явно скользят по нейлону. Нет. Этого просто не может быть. Еще немного проезжаю вдоль дивана — снова ноги. Но куда более тоненькие. И намного короче.

Все трое сидят на диване. И я мгновенно понимаю, кто именно — о да, я абсолютно уверена, что не ошибаюсь: Поль, Иветта и Виржини. Я хорошо представляю себе, как они сидят, уставившись на меня невидящим взглядом ставших вдруг пустыми глаз — взглядом мертвецов, обращенным в небытие; но каким же образом Элен умудрилась их не заметить?

Дыхание. Кто–то дышит. Я вновь подкатываю кресло к сидящим на диване. Приходится сделать над собой сверхчеловеческое усилие — чтобы поднять руку и вновь их коснуться. Вновь коснуться тех, кто там сидит. Людей, похожих на неодушевленные предметы. Первый абсолютно недвижим. И холоден как лед. Рубашка у него липкая. Пальцы мои касаются крохотного крокодильчика, вышитого на левой стороне груди. Поль. Это — Поль, и он мертв. Второй объект моего поиска тоже не подает признаков жизни, но кожа у него чуть теплая. Ощупываю рукой шерстяной жилет. Иветта. Без сознания. Третье сидящее на диване существо оказывается просто–таки горячим. Я протягиваю руку к его груди. Тут раздается веселый взрыв смеха и детский вопль:

— Браво, Элиза!

Я проваливаюсь во тьму.

14

— Элиза, нужно, чтобы ты развязала меня! Скорее!

Кто это говорит со мной? Где я? Не хочу; не хочу просыпаться, не хочу слышать этот пронзительный детский голос, что звучит где–то совсем рядом. Я не хочу снова оказаться здесь!

— Элиза! Развяжи меня, иначе мы обе очень скоро умрем. Рено говорит, что мешкать нам никак нельзя.

Ну и что? Помнится, мне в свое время казалось, что умереть было бы просто замечательно? Разве теперь я придерживаюсь другого мнения? Да что ж это со мной творится? Нашла время сводить счеты с ребенком! Не говоря уже о том, что несчастная девочка сидит на диване рядом с трупом Поля, да еще связанная, причем связанная своим родным отцом. Но почему в квартире Бенуа? Этот вопрос неотвязно преследует меня, словно зубная боль. Некогда думать о таких вещах. Цель номер один: выбраться отсюда. Если мне удастся освободить Виржини, она без труда сможет открыть дверь и, в свою очередь, освободить меня; только действовать следует как можно быстрее.

— Мне так спать хочется…

Вот уж чего мне совсем не хочется, так это — спать.

— И как же ты будешь развязывать меня?

Если бы я сама это знала… Подъезжаю вплотную, ощупываю ее ноги и натыкаюсь на прочный нейлоновый шнур, которым связаны щиколотки. Развязать узел мне явно не удастся: он, должно быть, совсем маленький и стянут достаточно туго, а пальцы мои не так уж хорошо меня слушаются. Я откатываюсь назад. Хорошо бы не наткнуться на огромное кожаное кресло, в котором Бенуа так любил уютно устраиваться с какой–нибудь книжкой. Если не ошибаюсь, кухня должна быть где–то слева, дверь в нее расположена сантиметрах в пятидесяти от дивана. Еду вперед.

— Элиза! Куда ты? Я же здесь!

Чтобы как–то успокоить ее, я приподнимаю руку. Ну вот. Теперь я должна находиться как раз напротив двери; еду вперед очень тихо; хорошо, еще немножко; ну вот: кресло мое натыкается на что–то — должно быть, это плита. Разворачиваю кресло, проезжаю вдоль посудомоечной машины — стоп. Сейчас я нахожусь рядом с кухонным столом. Сумею дотянуться до стены или нет? Да. Раньше там у Бенуа была специальная рейка, на которую он вешал ножи. Тут, к счастью, все на месте. Нащупываю круглую рукоятку. Сжимаю в руке. Вынимаю из отверстия. Я достала его! Большой нож для разделывания мяса. Большой нож, которым резал мясо Бенуа. Опускаю руку и — вся в поту — возвращаюсь в гостиную.

— По–моему, я сейчас сделаю «бай–бай».

Вот уж об этом и речи не может быть! Несмотря на все свое желание действовать как можно быстрее, я очень медленно подкатываюсь к дивану: не хватало еще по неосторожности со всего размаху всадить Виржини в ноги тридцатисантиметровое лезвие ножа. Журнальный столик, ноги Поля, ну вот — приехали. Теперь я касаюсь юбки Виржини.

— Что это ты надумала? Хочешь на кусочки меня искромсать, что ли?

Самое худшее заключается в том, что она, по–моему, отнюдь не шутит, задавая подобный вопрос. Изо всех сил сжав в кулаке рукоятку ножа, я опускаю руку, вплотную прислонив ее к креслу — так, чтобы лезвие торчало под прямым углом, острием вверх, надеясь, что Виржини наконец–таки поймет мои намерения. Я точно знаю, что лезвие повернуто режущей стороной в нужном направлении: на рукоятке есть специальные выемки для пальцев — ошибиться невозможно. Эргономическая рукоятка — так написано на ее пластиковой поверхности. Виржини то и дело зевает.

— Ты хочешь перерезать веревку?

Я приподнимаю руку и тут же привожу ее в прежнее положение.

— Но ты же ничего не видишь, ты только ноги мне сейчас изрежешь вместо веревки!

Именно поэтому ты должна действовать сама, Виржини; ну же, подумай–ка хорошенько.

Шаги в коридоре? Нет, ложная тревога. Зато Виржини, похоже, сумела–таки сообразить что к чему: я чувствую, как подошвы ее туфель касаются моей руки.

— Не шевелись, я сама ее перережу!

Занятие совершенно безопасное. Она опускает связанные щиколотки так, чтобы нож оказался между ними, и начинает взад–вперед двигать ногами. Мне остается лишь изо всех сил удерживать нож, чтобы, не дай бог, не уронить его. Оказывается, это так приятно — держать в руке нож; никогда бы не подумала, что это может придать столько уверенности в себе, так успокаивать — нож для разделывания мяса, зажатый в руке. Нейлоновый шнур наконец разлетается пополам.

— Ура! А теперь — руки…

Она поднимается с дивана, разворачивается ко мне спиной, садится на корточки и, ни на минуту не переставая отчаянно зевать, проделывает ту же процедуру, что и с ногами. Шнур вот–вот лопнет — готово: лопнул; так что пока у нас все идет нормально. Теперь нужно, чтобы ты открыла дверь, Виржини. Ну же, давай…

Чтобы помочь ей побыстрее меня понять, я откатываю свое кресло к самой двери. И слышу, как девочка ходит по комнате.

— Папа… Иветта… Элиза, тут еще папа с Иветтой, но они почему–то сидят совсем тихо, даже не шевелятся; здесь так темно, что я почти ничего не вижу… сейчас открою ставни…

Нет, только не это!

— Не получается: закрыты намертво. Папа… Папа, скажи же что–нибудь! Прекрати на меня так смотреть, скажи что–нибудь!

Мороз пробегает у меня по коже; я молю Бога о том, чтобы ей не вздумалось взобраться к нему на колени, зная, что она наверняка это сделает, а потом… Кто–то внизу вызвал лифт; слышно, как он спускается. Виржини, дорогая, умоляю тебя!

— Нужно вызвать доктора, папа сильно поранен, и Иветта тоже!

Она подбегает ко мне, я слышу, как ее проворные пальчики нащупывают замок; вот она уже отыскала его — но что такое вдруг, что такое она делает? Виржини! Ее уже нет рядом со мной. Виржини, где ты? Не время сейчас в прятки играть! Какие–то смутные звуки — и ничего больше. Стараюсь дышать как можно спокойнее, медленно считаю до двадцати. Какое–то движение справа от меня, в районе кресла. Ну что еще за игры? Когда человек лишен дара речи, самое худшее заключается в том, что он не может наорать на людей, не в состоянии ничего им приказать, облаять их как следует, наговорить гадостей… Именно этого мне сейчас не хватает больше всего: возможности на кого–то наорать, кого–то оскорбить, отругать. Какое–то движение воздуха справа от меня — ах! Дверь все же открывается и…

— Что вы здесь делаете? — спрашивает Жан Гийом, откатывая мою коляску, загородившую проход.

— Она ждала нас здесь, — отвечает Элен, закрывая дверь.

Ее рука ложится на спинку кресла — и вот уже неспешно закатывает меня назад, в комнату. Ничего не понимаю. Зачем Элен привела сюда Жана Гийома? И что такое с Виржини? Почему Элен ничего не говорит ей?

— Иветта! — внезапно взволнованным голосом восклицает Гийом. — Иветта!

— Она вас не слышит, — спокойно поясняет Элен.

— Нужно немедленно вытащить ее отсюда. И Поль — Господи Боже мой!

— Всем оставаться на местах, — поистине замогильным голосом приказывает вдруг Тони–Иссэр.

От неожиданности я цепенею. Каким образом он тут возник, словно из воздуха? И вообще: кто они все такие? Что им понадобилось здесь — в квартире Бенуа? А моя Иветта? Они, что же — так и оставят ее подыхать на этом проклятом диване? Несчастная моя голова, похоже, вот–вот разлетится на кусочки.

— Садитесь.

Смутное движение в комнате: кто–то тяжело опускается на диван — должно быть, Жан Гийом; Элен, наверное, села в одно из кресел. А Виржини? Почему все они дружно не замечают ее? Она все же, надо полагать, не прозрачная!

Я по–прежнему сжимаю в руке нож. Он плотно прижат к колесу моего кресла. Интересно бы знать: Иссэр стоит сейчас рядом со мной? Сам он, однако, тем временем разглагольствует:

— Прежде чем стрелять, Элен, тебе следовало бы проверить, заряжен ли пистолет боевыми патронами. Выходит, ты не знала, что Бенуа держал его заряженным исключительно только холостыми?

Опять Бенуа! Ну да: я прекрасно помню лежавшую у него в одном из ящиков ночного столика «Беретту» — мы еще чуть ли не поссорились по этому поводу. Я терпеть не могу, когда в доме хранят огнестрельное оружие, и он, желая меня успокоить, сказал, будто пистолет заряжен холостыми патронами — я, помнится, заявила, что в таком случае и вовсе не вижу ни малейшего смысла его здесь держать… Но с какой стати вообще у нее оказалась в руках «Беретта» Бенуа?

— Молчишь? — продолжает Тони; он явно чувствует себя, что называется, хозяином положения и очень этим доволен.

Я представляю себе, как он — с виду весьма элегантный — стоит сейчас перед нами, держа всех на мушке: сгорбившегося в уголке дивана Гийома, обезумевшую от ярости Элен, не способный уже ни на какое возмущение труп Поля, пребывающую в коматозном состоянии Иветту и меня — прикованную к инвалидному креслу калеку. Душераздирающее зрелище.

«Беретта» в ящике ночного столика, на котором стоял электронный будильник…

— Отпустите нас. Иветте срочно нужна медицинская помощь, — упрашивает Гийом.

… и — стеклянная плошка, в которую Бенуа клал свои наручные часы, а рядом…

— Я уже вызвал «скорую», — заявляет Тони. — Вы чувствуете, какой тут запах?

… свой карманный нож типа «Лагиоль» с желтой черепаховой ручкой!

— Вы просто отвратительны, — бормочет Гийом. — Неужели вы не видите, что Поль…

— Поль тут решительно ни при чем. Я имею в виду некие реликвии, что хранятся вон в том футляре.

— В футляре?

Голос Гийома звучит как–то сдавленно.

— Да, да — в том самом футляре черного дерева, который стоит на сундуке.

Я помню его: продолговатый футляр, внутри которого, на атласной подкладке, хранится японская сабля. Реликвии? Что он имеет в виду, говоря о каких–то «реликвиях»? Мне страшно даже подумать об этом.

— Элен, а ты не хочешь открыть этот футляр?

— Идиот несчастный.

— Элен всегда умела находить на редкость разумные возражения. Этот футляр, дорогой мой месье Гийом, хранит в себе память о совершенных убийствах: кисти рук, некогда принадлежавшие Микаэлю Массне, сердце Матье Гольбера, пенис Жориса Каброля…

— Жориса Каброля?

— Да: кастрировал его отнюдь не поезд… Я продолжу перечень: скальп Рено Фанстана и черные глаза Шарля–Эрика Гальяно — глаза, на сетчатке которых, возможно, все еще сохранился отпечаток искривленного в язвительной усмешке лица убийцы.

Гийом с трудом подавляет подступившую к горлу рвоту и тихо — почти шепотом — произносит:

— Замолчите!

— Вряд ли будет какой–то толк от того, что я замолчу, — возражает Тони, — ведь некоторые вещи существуют на свете, никуда от них не денешься — даже если речь идет о таком вот «подарочке». Вы никогда не замечали, что большая часть убийц имеет в своем поведении много общего с людьми, страстно увлекающимися магией? Они довольно часто изымают кусочки кожи или плоти своих жертв или уносят с собой хоть чуть–чуть пролитой ими крови.

Неужели карманным, ножом Бенуа вырезали чьи–то глаза?

— Вы лжете; такое невозможно, — слабо протестует Гийом; он явно пребывает в полной растерянности.

— Ну почему же? Возможно. Откройте футляр — сами убедитесь.

— Да вы просто сумасшедший!

— Может быть. Откройте же его!

Тишина. Негромкий щелчок. Затем — глухое восклицание.

— Господи! Мерзость какая! Элен, все эти штуки и в самом деле — там… Чудовище! Как вы могли такое натворить? Ох, до чего же мне хотелось бы убить вас сейчас собственными руками!

— Все мы в той или иной мере склонны верить в магические обряды, правда? Верить в то, что, уничтожая кого–то другого, мы можем продлить себе жизнь, отобрав у него ее частицу; или, как древняя богиня Изида, верить в то, что, собрав кусочки человеческих тел, можно воссоздать утраченное нами любимое существо…

Опять Изида!

— Это глупо! — обрывает его Элен.

— Вот как? Но даже если и глупо, это еще не значит, что подобных вещей не существует. Ритуал, с помощью которого можно добиться воскрешения любимого существа, подробно описан в «Пособии по сатанизму» Льюиса Ф. Гордона — вполне достойном уважения опусе, который можно найти в любой приличной библиотеке. Хотя, на самом деле, мало кто воспринимает эту книгу всерьез, разве что какая–нибудь жалкая кучка психически больных людей.

К чему он клонит? Хочет как–то оправдать себя?

«Лагиоль», которым так гордился Бенуа, вонзающийся в орбиты глаз маленького личика с посиневшими губами…

В действительности применение колдовских обрядов нередко имеет одно преимущество: это удобный способ скрыть подлинные мотивы, движущие существом, к ним прибегающим. Так, желание женщины приворожить своего возлюбленного есть не что иное как скрытое стремление к синкретичному разрушению и деспотизму, замаскированное под желание любить. Сам процесс колдовского обряда направлен исключительно на успешное достижение поставленной цели. И, поскольку характер он носит сугубо эгоистический, страдание другого — то бишь просто–напросто инструмента достижения цели — ему абсолютно безразлично. Почти так же ведут себя, как правило, так называемые «серийные» убийцы: для них другой человек — не более чем объект для достижения цели.

Избавь нас от этой лекции. И вообще: как он может спокойнейшим образом рассуждать в такой–то ситуации? Идиотский вопрос: как сумасшедший может быть сумасшедшим? Не слышно больше ни Гийома, ни Элен — ни один из них и слова не вымолвил; должно быть, совсем обалдели от его речей.

— И кто может сказать, где в действиях серийного убийцы пролегает граница между простым неосознанным стремлением пролить чужую кровь и магией — желанием восстановить утраченную им вселенную?

Давай, давай — говори дальше: теперь уже я куда лучше представляю себе, где ты: совсем рядом со мной — так что, подняв руку, я, наверное, смогу всадить тебе нож в бедро, и… да: он потеряет равновесие и даже если начнет стрелять, все равно это наш единственный шанс на спасение…

— В конечном счете, моя теория сводится к тому, что серийный убийца, сам того не понимая, всегда действует, как колдун; но в данном случае это не главное.

Считаю до трех и…

Раз, два, три.

Лезвие ножа легко, как в масло, входит в человеческую плоть; лицо мне обдает какими–то горячими брызгами; с криком, в котором звучит не только боль, но и безграничное удивление, Тони–Иссэр падает; одновременно раздается выстрел. Топот бегущих ног.

— Спокойно, не дергаться! — решительно произносит Элен.

Из чего я делаю вывод, что ей удалось–таки завладеть оружием; уфф!

— Ну зачем вы это сделали, Элиза? — где–то совсем рядом со мной тихо произносит Тони.

Я представляю себе, как он, оправившись от боли, лежит на полу, зажимая руками рану.

Зачем я это сделала? Да просто чтобы не сдохнуть в этом, насквозь провонявшем безумием и смертью жилище — вот зачем!

— Жан, свяжите–ка ему руки за спиной его же галстуком, — спокойно говорит Элен.

Гийом повинуется. Я сижу в своем кресле, по–прежнему сжимая нож в руке.

— Отдайте мне эту штуковину, Элиза, а то еще пораните кого–нибудь ненароком, — произносит Элен, хватаясь за рукоятку ножа.

Но у меня нет ни малейшего желания расставаться с ним, и я еще крепче сжимаю пальцы: мне нравится это ощущение — нож, зажатый в руке.

— Ну что же вы, Элиза; это выглядит уже почти смешно.

— Не отдавайте его, — изменившимся от боли голосом говорит Тони.

Определенно: более чокнутого психа на всем свете не сыщешь.

Я замираю в нерешительности. Он тихо шепчет:

— Элиза, вы помните, что я рассказывал вам по поводу сходства тайн с игрушками–головоломками?

Да что он ко мне прицепился со своими загадками?

— Виржини не знала, что я — ее отец.

Ну и что это меняет?

Это меняет все. Виржини ни за что не стала бы защищать совершенно незнакомого ей человека… В памяти у меня вдруг всплывает детский голосок — совсем недавняя фраза: «Папа весь изранен». Значит, Тони не лжет и, следовательно… как же я могла оказаться до такой степени глупой!

Я резко поднимаю руку, намереваясь защититься, но — слишком поздно: рукоятка пистолета резко обрушивается на мою голову, а голос Элен — как всегда, очень любезный — произносит:

— Ну и долго же до вас все доходит!

Оглушенная внезапным ударом, я выпускаю нож из руки. Слышно, как шумно, с присвистом дышит Гийом — такое ощущение, будто ему не хватает воздуха.

— Не стойте здесь, как вкопанный, Жан. Сядьте рядом с Иветтой и протяните–ка мне руки… вот так. Да будьте поосторожнее, не дергайтесь лишний раз: мне вовсе не хотелось бы, чтобы прекрасный лоб Иветты получил в качестве дополнения хорошенькую дырку — этакий третий глаз. Итак, все здесь? Не хватает лишь маленькой вишенки на вершину торта. Виржини, дорогая моя, где ты? Виржини?

При звуке ее голоса — голоса довольной хозяйки вполне благополучного дома, голоса, весело разливающегося по комнате, — у меня мороз пробегает по коже: внезапно я понимаю, до какой степени страшной может быть эта штука — безумие.

— Элен, я ничего не понимаю… Что все это значит? — ошеломленно спрашивает Гийом.

— Это значит, что ты сейчас же заткнешься и будешь сидеть тихо–тихо.

— Элен! Но этого не может быть! Скажите мне, что это — неправда!

— Их всех убила она! — произносит Тони, голос которого звучит где–то на уровне колеса моего кресла.

— Это правда? — недоверчиво переспрашивает Гийом.

— Ну что за глупый вопрос, мой дорогой Гийом. Кто же еще мог это сделать? Ваша ненаглядная Иветта, что ли?

— А Поль? Что случилось с Полем?

— Поль был слишком неучтив по отношению ко мне. Он не сумел по достоинству оценить содержимое футляра. Не понял, какую ценность имеет моя коллекция. Принялся кричать, говорить про меня совершенно ужасные вещи… А я не люблю, когда на меня кричат.

— А Стефан? При чем здесь оказался Стефан? — спрашивает Тони. — Он ведь никогда не делал тебе ничего плохого!

— Стефан? Начиная с определенного времени, он стал помехой. Хотел, чтобы я принадлежала только ему. Бедняжка Стефан. Как будто я вообще могу кому–то принадлежать… Элиза, вы когда–нибудь задумывались над тем, до чего же тупы бывают мужчины в своей самоуверенности? Вдобавок ко всему он начал бояться. Как только услышал, что полиция разыскивает белый «ситроен» — универсал, несчастный болван чуть ли не в панику ударился. Он ведь знал, что я частенько брала его машину. Вот и начал, если можно так выразиться, пытаться задавать всякие вопросы. Однако ему и в голову не приходило, что полицию по его следу пустила именно я. Да, это я позвонила жандармам, предварительно вымазав в крови его старые шмотки и бросив их в том лесном сарае, где я занималась Микаэлем. Мне нужно было найти виновного, чтобы — словно кость собакам — бросить его полиции, ну а в результате… гудбай, Стефан.

— А Софи? Разве Софи?.. — с трудом произносит вконец ошеломленный Гийом.

— Ну да; это — тоже моя работа, дорогой Гийом. Закройте рот, у вас и без того вид достаточно глупый. Софи слишком много знала. Она была в курсе истории с Бенуа.

В курсе чего? Я совсем уже растерялась и запуталась. Элен продолжает:

— Страшная болтунья, эта Софи. Закоренелая сплетница. Ну нельзя же было позволить ей таскаться по всей округе, направо и налево болтая вещи, очерняющие взятую мною на себя роль.

Роль. Она всего лишь играет роль. Интересно, а существует вообще настоящая Элен?

— Вдобавок проще всего было бы, если бы она покончила жизнь самоубийством, правда? — задорным тоном продолжает Элен.

— Не понимаю, — бормочет Гийом. — По–моему, я чего–то не понимаю… Послушайте, Элен, это же совершенно невозможно… Дети, Стефан, Софи, Поль — в общей сложности девять человек!

— Заткнись, дерьмо несчастное!

Жан Гийом тихо вскрикивает — наверное, она тоже ударила его тем же, чем меня — скорее всего, рукояткой пистолета. Я прекрасно могу представить себе, как она — небрежным жестом — выбивает ему часть зубов.

Звук чиркающей о коробок спички. Запах свечи. Что она делает? И как я могла позволить себе расстаться с ножом?! Кровь стекает мне на глаза — должно быть, ударив меня, она рассекла мне кожу на голове. Я не могу вытереть себе лицо, чувствую привкус крови на губах — металлический привкус крови; мне это противно, и вообще все происходящее бесконечно противно; я чувствую себя совершенно потерянной, запуганной до предела и скованной ужасом.

— Они не имели права отбирать у меня Макса.

Теперь еще и Макс. И кто же он такой, этот Макс?

— Я так любила его, — продолжает Элен, и в голосе у нее появляются уже явно мстительные нотки, — он был для меня всем. С его помощью я надеялась все исправить, забыть побои, страх, сменить страдание на любовь.

— И ты полагаешь, что зверски расправляясь с чужими детишками, успешно решала именно эту задачу — сменить страдание на любовь? — издевательски спрашивает Тони.

— Ну до чего же ты все–таки вульгарен! До сих пор не понимаю, что могло привлечь меня к такому существу, как ты — несчастному алкоголику, шизофренику, подонку. Что ты вообще понимаешь в любви? Мать никогда не заботилась о тебе, отец был почти бродягой… Что такое для тебя любовь, Тони? Больничная койка? Профессиональная улыбка вечно куда–то спешащей медсестры? Плошка горячего супа в холодную погоду? Ты изо всех сил цепляешься за свое существование в надежде, что в один прекрасный день все как–то устроится и наладится; но жить — означает страдать. Жить — это значит все время терпеть боль, бесконечную боль. Ты говоришь о том, что я убивала их, я же скажу иначе: я избавляла их от страданий, даровала им покой — сладостное отдохновение от холода этого мира. Как бы там ни было, я вовсе не требую от вас понимания. Мне плевать, понимают меня люди или нет. Я вольна делать все что хочу. И ваши дурацкие нормы нравственности и морали нисколько меня не касаются. Если бы они и в самом деле что–то значили, Макс был бы сейчас со мной… А с ним у меня все было бы иначе. Я смогла бы забыть насилие, горький вкус насилия, вкус страха во рту; однако этого не произошло, все обернулось совсем по–другому…

— Но кто такой этот Макс? — удивленно спрашивает Гийом.

— Ангел. Макс был ангелом. Ангелом–искупителем. Он умер для того, чтобы искупить страдания людей.

— Нечто вроде Христа, что ли? — продолжает допытываться Гийом; по–моему, он просто пытается заставить ее все время говорить, чтобы как–то оттянуть момент развязки.

— Ну, если вам доставляет удовольствие видеть все в подобном свете… — с заметной иронией в голосе произносит Элен. — Ладно, хватит о Максе, закроем эту тему. А теперь…

Она — словно в раздумье — на мгновение умолкает.

— А теперь? — хрипло повторяет за ней Гийом.

— Теперь мне пора уходить. Очень жаль, но вас, друзья мои дорогие, я не могу взять с собой.

В душе у меня всколыхнулась безумная надежда: она уходит? Она и в самом деле уходит?

— Но и оставить вас здесь вот так я тоже не могу… Однако не стоит расстраиваться: огонь дружбы соединит нас навеки.

Огонь дружбы? Спичка… Свеча… О, черт…

— Сейчас я возьму этот футляр — характер его содержимого наш Тони растолковал вам просто блистательно — и уйду. Ну вот; очень рада была знакомству с вами. Надеюсь, Элиза, мучиться вам предстоит очень сильно: я всегда ненавидела вас. Кстати, позвольте заметить, что прическа у вас совершенно ужасная.

Смешно. Она собирается всех нас тут сжечь живьем, и при этом не находит ничего лучше, чем сказать мне, что прическа у меня безобразная! Можно подумать, я сейчас заплачу от обиды!

— Никогда не понимала, что он в вас такого нашел.

Он? Что еще за «он»? Не собирается же она утверждать, будто…

— Наш дорогой и нежный Бенуа… Он решил во всем признаться вам сразу же после той поездки в Ирландию, но, увы, у него не хватило на это времени; так что последние мгновения его жизни достались–таки вам!

Признаться в чем? Не хочу больше ничего слышать. Бенуа не мог…

— Я стала его любовницей через несколько месяцев после того, как освободила душу Шарля–Эрика. Он хотел, чтобы я бросила Поля, и мы вместе куда–нибудь уехали. Но я не могла этого сделать: Рено вот–вот должно было исполниться восемь, он улыбался точно так же, как Макс, а волосы… они были такими мягкими, такими блестящими… Как вы понимаете, мне просто необходимо было им заняться… Поэтому я никак не могла уехать с Бенуа — несмотря на все его мольбы.

В душе у меня — полное смятение. Просто буря какая–то. Она убила Рено — убила сына своего мужа. Вдобавок Бенуа с ней… Бенуа обманывал меня, Бенуа мне лгал, Бенуа, мой Бенуа с этой…

— Не слушайте ее! Бенуа любил только вас, а от нее он не знал, как отделаться: вечно норовила присосаться к нему, точно пиявка, — небрежно бросает Тони.

— Заткнись!

Звук удара.

— Я просто счастлива оттого, что умереть вам предстоит вместе с Тони. Мне даже трудно понять, кого из вас я ненавижу больше — Тони с его лекциями или Элизу — само обаяние и очарование…

— Элен! Ты понимаешь хотя бы, что убила этих детей? Ни за что убила! Понимаешь, что они мертвы — их уже не воскресишь, теперь от них остались лишь жалкие кусочки ни на что уже не годной плоти, — четко, чуть ли не по слогам произносит Тони, — кусочки человеческих тел, способные лишь разлагаться и гнить!

— Ты огорчаешь меня, Тони, дорогой, очень огорчаешь: ты всегда так благоразумен… И ровным счетом ничего не понимаешь… (Тут в ее голосе начинают проскальзывать пронзительные нотки.) Ты вообще никогда ничего не понимал, они не умерли, слышишь, они просто обрели покой, они теперь со мной, во мне — навсегда, теперь они принадлежат только мне — мне, а не этому грязному, насквозь прогнившему миру!

— Они мертвы, Элен, понимаешь: мертвы, а мертвецы никому уже не могут принадлежать.

Элен переводит дыхание, и голос ее становится пугающе мягким.

— Бедняга Тони, боюсь, не поздоровится тебе сейчас.

Она подходит ближе, раздается звук удара, какой–то треск; Тони негромко и коротко вскрикивает, потом — еще раз.

— Тони, дорогой мой, полагаю, что я сломала тебе нос… Надеюсь, тебе не слишком трудно дышать? Хотя, как бы там ни было, у тебя скоро вовсе отпадет в этом необходимость.

Она смеется — да так, что более жуткого смеха мне никогда в жизни не приходилось слышать.

— А вы, Элиза, ничего не хотите сказать? Неужели и рта не раскроете даже в столь исторически важный момент?

Бенуа меня предал.

Сейчас я умру, сожженная заживо.

— Вы, конечно, слышали о том, как это происходит… Сначала человек умирает от удушья. Вспомните–ка Жанну д'Арк. Как–никак — национальная героиня. И подумать только: ее друг, Жиль де Рэ, был приговорен к смерти за убийства — убил больше полусотни детей. Забавная параллель, вам не кажется?

Очень забавная, просто уморительная. Элиза д'Арк и Элен де Рэ. Фильм получился бы просто грандиозный. Но это неправильно! Я все же не хочу погибнуть вот так!

— Виржини? Перестань прятаться, выходи, куколка моя. Маме пора уходить.

Где же она? Ей ни в коем случае нельзя обнаруживать себя. Элен свяжет ее и оставит вместе с нами гореть ясным пламенем — даже по голосу чувствуется, что она перешла уже в некое другое измерение, где нет места человеческим чувствам. Умоляю тебя, Виржини: сиди тихо, не вздумай выходить.

— Виржини! Мама сейчас рассердится, а ты хорошо знаешь, что бывает, когда мама сердится.

Я чувствую, как по щекам у меня катятся слезы. И слышу, как кто–то еще тихо плачет. Наверное, Жан Гийом. Иветта ведь так и не пришла в чувство. Пожалуй, ей повезло: умрет, даже не заметив этого.

— Ну что ж; тем хуже для тебя, Виржини: мама уходит. Ах, чуть не забыла свои кассеты. Вас позабавили мои записи, Элиза? Знаете, очень интересно было делать их — пользуясь таким маленьким карманным аппаратом… ну, из тех, что сами включаются на голос…

Она, должно быть, вертит в руках магнитофон, ибо затем раздается знакомый мужской голос: «Уже поздно; нам, пожалуй, пора. До свидания, Иветта; до свидания, Лиз; до свидания, Жан».

Голос Поля. Странно слышать, как говорит только что умерший человек. Тем более что сказанное им звучит столь уместно — принимая во внимание ситуацию, в которой мы оказались. Пленка на большой скорости прокручивается дальше — теперь наступает черед Иветты: «Как мило, что вы зашли. Звоните нам почаще, Элен».

— Непременно! — издевательским тоном произносит Элен. — Ну вот; сейчас огонь всех вас освободит от жизненных трудностей: Элизу — от инвалидной коляски, Тони — от психушки, Жана — от избытка холестерина в крови… Итак, до свидания… Нет, Жан, это никуда не годится: прекратите же плакать! Соберитесь с духом, проявите хоть немного храбрости! А мне пора; предстоит еще кое–какая работенка…

Тихое потрескивание огня. Никаких сомнений: так потрескивать может лишь разгорающееся пламя; запах чего–то горящего.

— Виржини! У тебя есть ровно десять секунд, чтобы выйти–таки из своего укрытия!

— Она подожгла оборки чехла на диване, — изменившимся из–за разбитого носа голосом сообщает мне Тони.

— Я же велела тебе молчать, грязная свинья!

Я чувствую, как нечто слегка касается меня на лету, — она бьет Тони ногой прямо в лицо. Голова несчастного ударяется о стену. Он сносит это без единого слова, но от стона удержаться не может. Треск пламени становится все сильнее; я уже чувствую его — оно настоящее: от него веет жаром; сейчас мы все тут умрем. НЕ ХОЧУ! Кулак мой плотно сжимается, рука взлетает наугад и с размаху утыкается во что–то мягкое — должно быть, прямо ей в живот; она невольно сгибается пополам, я нажимаю на кнопку «ВПЕРЕД», и кресло подскакивает, резко ударившись о ее ноги; она падает — я слышу, как она, взвизгнув от ярости, падает, как с грохотом обрушивается на пол опрокинутый столик; я продолжаю движение вперед, колеса моего кресла буксуют, наехав ей на лодыжки — и тут она внезапно испускает жуткий вопль.

— Господи, волосы… — шепчет Гийом.

Элен кричит. Сильный приток воздуха, запах паленого. Она вертится вокруг моего кресла.

У нее загорелись волосы.

— Немедленно назад! — кричит мне Тони.

Я откатываюсь назад — так что кресло с размаху довольно сильно стукается о стену.

И тут раздается нечто вроде глухого взрыва. Элен испускает вопль, похожий на крик разъяренного животного.

— Платье, — объявляет мне Тони; голос у него такой, словно он комментирует какой–то спортивный матч на Кубок мира. — У нее загорелось платье. Теперь она пылает вся, словно факел.

Образы буддийских жрецов, приносящих себя в жертву огню… Но нет — это здесь, совсем рядом, в двух шагах от меня; это воет женщина, настоящая женщина из плоти и крови; жар пламени охватывает нас со всех сторон, а в ноздри бьет запах — запах горящей человеческой плоти… Нужно что–то делать. Я подъезжаю к двери и принимаюсь отчаянно бить в нее своим креслом — ну есть же в этом доме хоть кто–то, способный откликнуться на шум! Мне просто не вынести этих криков!

— Эй там, хватит бузить, иначе мы вызовем полицию! — откуда–то снизу доносится раздраженный голос.

Ну давай же скорей! Вызови ее! Жар пламени растекается по комнате, огонь время от времени чуть касается меня, затем — все чаще, он уже обжигает местами; Элен с воем мечется по гостиной, натыкаясь на мебель; я чувствую ее, она налетает мне на руку — жжет страшно — я чувствую, как шипит, вздуваясь пузырями, ее кожа, я ощущаю ее отчаяние — ну вмешайтесь же хоть кто–нибудь!

Кто–то слегка трогает меня за ногу.

— Элиза, я подобрал нож, возьмите его, скорее! — тяжело дыша, произносит Тони.

Слегка приподнявшись, он кладет мне на колени нож. Моя рука вновь сжимает знакомую рукоятку.

— Негоже Элен бросать в таком состоянии. Держите нож прямо, я перережу галстук.

Да, он прав: может быть, ему удастся дотащить ее до ванной, открыть душ… Второй раз за какие–нибудь полчаса я опять, словно какой–то автомат, держу нож; Тони явно торопится, но галстук оказывается очень прочным — а эти крики, о, Господи, эти КРИКИ!

Наконец галстук распадается на две части; Тони встает, опираясь на спинку моего кресла, сдавленным голосом произносит: «Элен» — и я понимаю, что он пытается ее схватить.

— Элен! Не могу — слишком горячо! Нужно снять куртку.

Ну поторопись же! Крики Элен не прекращаются, меняясь лишь по своей интенсивности: они переходят в какой–то почти непереносимый визг — такого рода пронзительные звуки ассоциируются уже вообще с чем–то совершенно нечеловеческим; мне кажется, будто у меня вот–вот лопнут барабанные перепонки, я изо всех сил стискиваю зубы, рискуя в один миг превратить их в сплошное крошево; и при этом, словно безумная, все еще сжимаю в кулаке ручку ножа; интересно, сколько же все это длится? Две секунды? Три? Или три столетия? Крики парализуют меня, пламя лижет уже со всех сторон, мне очень хотелось бы подняться и завыть — я ведь тоже сгорю; волосы — вот уже загораются волосы, я судорожно поднимаю руку, призывая на помощь: помогите, помогите же мне; Элен по–прежнему вертится вокруг моего кресла, обжигая меня, она меня сожжет — она упала на меня, и я тоже начинаю гореть! Я горю!

Что–то на голове — мне прикрыли голову; с меня сбрасывают пылающее тело Элен, бьют меня какой–то тряпкой — курткой Тони, надо полагать, — она мгновенно тушит охватившее было меня пламя; все; я спасена, спасена…

В комнате тихо. Элен больше не кричит. И даже не шевелится.

— Она сама напоролась, когда упала, — едва слышно произносит Тони. — Слава Богу, сама.

Упала и напоролась? На меня, что ли?

— И что? — поспешно спрашивает Гийом.

— Мертва, — отвечает Тони. — Лезвие вошло прямо в сердце.

Лезвие? О, нет… Нож, зажатый у меня в кулаке — лезвием кверху. Я убила Элен. Я, Элиза Андриоли, убила человека. Этот самый нож, который я все еще держу в руке, вонзился в человеческую грудь. Лезвие в крови, и вся рука — тоже… Я вовсе не хотела сделать этого…

В воцарившейся тишине становится слышно, как потрескивает пламя.

— Нужно скорее сматываться отсюда! — говорит Гийом.

Тони кладет мне что–то на колени, затем открывает дверь, и я с наслаждением вдыхаю слегка отдающий запахом цемента воздух, потоками устремившийся из коридора в комнату; Тони выкатывает меня из квартиры, Жан Гийом тоже выходит — ноги Иветты слегка касаются моей щеки — и почти бегом бросается к лифту. С поистине чудесным шипением растворяются двери кабины. А там, сзади, вовсю уже бушует настоящий пожар. Внезапно в голове у меня проносится леденящий душу вопрос: а Виржини? Неужели она осталась в квартире? Обезумев от ужаса, я резко поднимаю руку.

— Она здесь, у меня на руках; она спит, — отвечает на мой немой вопрос Тони, заталкивая кресло в лифт.

Спит? В квартире такое творилось, а она спит?

— Я сделал ей укол гексобарбитала. Так что проснется она теперь лишь через несколько часов. Я не хотел, чтобы она стала свидетелем того, что должно было произойти. Гексобарбитал — очень эффективное средство. Мне его кололи шесть лет подряд. И я был таким спокойным! Она и вообще–то не должна была просыпаться в этой комнате, но в первый раз, боясь переборщить, я ввел ей слишком маленькую дозу. Я рылся в квартире Бенуа в поисках его охотничьего ружья…

А, вот, значит, чем Элен разбила мне до крови голову…

— … и как раз наткнулся на тот проклятый футляр с его жутким содержимым, когда она вдруг проснулась; но в тот момент я никак не мог изменить ситуацию: не хотел, чтобы вы догадались о моем присутствии в квартире. Ведь для того, чтобы Элен во всем созналась, мое появление должно было оказаться совершенно неожиданным. Я слышал, как Виржини с вашей помощью перерезала веревки, затем — пока она открывала дверь — тихонько подкрался сзади и сделал ей второй укол.

Только теперь я начинаю кое–что понимать. И угораздило же меня тогда вообразить, будто она затеяла игру в прятки… Да: большей дуры, чем я, наверное, на всем свете не сыщешь.

Но где же она была все это время? Как так получилось, что никто ее даже не заметил? Ох, должно быть, этот воистину невероятный человек и в самом деле обладает «шестым чувством», ибо отвечает он мне так, словно вопрос был задан вслух:

— Когда она потеряла сознание, я спрятал ее за большим кожаным креслом, что стоит возле стены. Ваша коляска постоянно загораживала его.

Ну конечно: все так просто, что проще и не придумаешь. И что может быть нормальнее, чем спокойненько уйти из горящей квартиры, где пламя пожирает тем временем два трупа?

Я даже и не заметила, что мы уже в лифте. Гийом с невероятной настойчивостью все время шепчет имя Иветты. Двери лифта раздвигаются. Ну вот мы и на улице. Идет дождь — мелкий холодный дождь. Восхитительно холодный. Внезапно я начинаю ощущать боль в обожженных местах. И одновременно слышу звук сирены — он стремительно приближается. Представляю себе, как мы сейчас выглядим, стоя под моросящим дождем возле этого дома: Тони с дочерью на руках, Гийом, прижимающий к себе Иветту, и я — вся в пузырях от ожогов. Да еще с какой–то непонятной штукой на коленях, которую положил туда Тони.

— Пойду вызову полицию, — произносит Тони своим странным, каким–то приглушенным голосом, — здесь на углу есть телефонная кабина.

— Пламя уже из окон наружу выбирается, — сообщает мне тем временем Гийом.

Затем — без всякого логического перехода — спрашивает:

— Как вы думаете: она выкарабкается?

Я догадываюсь, что он имеет в виду Иветту. Откуда же мне знать, если я не видела, насколько серьезны у нее раны.

— Если выкарабкается, я на ней женюсь.

Хорошо, когда есть возможность строить планы на будущее. Лично я ощущаю себя старой ненужной тряпкой, случайно забытой на стуле. У меня в этой жизни было только одно: воспоминания о Бенуа, а теперь… теперь нет даже этого: Бенуа мне изменял; целый кусок моей жизни оказался сплошной ложью. Бенуа мертв, я — совершенно одинока, каким–то чудом только что избежала страшной смерти в огне пожара, моя лучшая подруга развлекалась тем, что убивала детей, а Иветта, может быть, в скором времени умрет… мы стоим под дождем возле дома и слушаем, как бушует огонь в квартире Бенуа… Невероятно. «Скорая» уже совсем рядом — Тони не солгал: он действительно вызвал ее.

— Полиция вот–вот будет здесь, — возвращаясь, сообщает он. — Кто–то туда уже звонил.

Наверняка тот тип снизу. Еще несколько мгновений мы молча ждем, пока — оглушительно завывая сиреной — подъедет «скорая». А тем временем тело Элен горит там, наверху… Разве могла я вообразить, что квартира Бенуа в один прекрасный день превратится в погребальный костер для четы Фанстанов? Значит, с Элен он познакомился в девяносто третьем. Теперь я понимаю, почему мы тогда все время ссорились. А может быть, она просто–напросто рассчитывала использовать Бенуа в своих целях? Хотела свалить на него собственные злодеяния, как сделала это со Стефаном? И только потому, что Бенуа погиб, она и выбрала в качестве козла отпущения Стефана? Бенуа. Мой Бенуа вполне мог оказаться обвиненным в целой серии убийств! Мой лжец, предатель и изменник Бенуа. Негодяй.

«Скорая» тормозит, останавливаясь возле нас. Шум и гам. Все говорят одновременно. Из дома выскакивают люди — всеобщее смятение, сутолока.

— Где мы только вас не искали: адрес оказался записан неточно.

— Что случилось? Почему здесь «скорая»?

— Господи, пожар! Жак, там пожар!

— Где раненые?

— Черт, там, наверху, действительно вовсю горит! Вызови пожарных.

— Дамы и господа, отойдите, пожалуйста, в сторонку…

— В той квартире остались люди?

Вдалеке вновь раздаются звуки сирены.

— Да, два трупа.

— Черт возьми!

— Уверен, что именно они и устроили все это безобразие.

Я узнаю голос господина Шалье, пенсионера, когда–то служившего на почте — он живет на третьем этаже. Однако не думаю, чтобы и он оказался способен меня узнать — вот уж вряд ли.

— Малышка ранена?

— Нет, ей просто сделали укол гексобарбитала.

— О'кей, никаких проблем — мы заберем ее с собой. Носилки! А что с вашим носом?

— Все в порядке…

Резко тормозят еще какие–то машины, хлопают дверцы; вопли, крики, брань.

— Что еще за бордель? Мерсье, у меня на руках ордер на ваш арест. Положите ребенка на землю, иначе я живо вам дырок в черепе наделаю!

Гассен! Вне себя от ярости.

— Ошибаетесь, инспектор: он тут ни при чем, — говорит Жан Гийом. — Поосторожнее, санитар, она без сознания.

— Мы хорошо знаем свою работу, месье!

— Ни при чем? Вы что — издеваетесь надо мной? — рычит Гассен.

— Нет; поосторожнее, пожалуйста, это — моя жена… Нет, инспектор; виновата Элен Фанстан, она сама призналась нам во всем.

— Элен Фанстан? Вы хотите сказать, что Элен Фанстан совершила все эти убийства? А может, вообще — Золушка на пару со своей тетушкой? Нет, ты слышал, Мендоза? А не соизволите ли объяснить мне все это поподробнее?

— Куда вас ранило?

— Она не может ответить вам, она — немая.

— Она вся в ожогах. Скажи–ка им, чтобы вызвали ожоговую бригаду. А что это за футляр у нее на коленях?

Футляр? Значит, этот негодяй сунул мне на колени не что иное как проклятый футляр?

— Это для инспектора Гассена. Берите, инспектор, — произносит Тони голосом хозяина, предлагающего гостю коробку с конфетами, — да откройте–ка его.

— Если это какая–нибудь дурацкая шутка, Мерсье, то, клянусь вам, я… Черт побери! Ну вы и… Вы же знали, что там внутри!

Ну я–то хотя бы никогда не увижу содержимого злосчастного футляра. Но может быть, воображать его еще хуже? Маленькие скрюченные пальчики, студенистые глаза…

— Я полагал, что это вас заинтересует, — очень непринужденно произносит Тони.

— Где вы это нашли? — заметно изменившимся — теперь уже куда более серьезным — голосом спрашивает Гассен.

— Простите, инспектор, но всех их нужно срочно отвезти в больницу скорой помощи…

— Что будем делать с квартирой, шеф? Там, наверху, два трупа…

— Вы видели, какой у вас нос? У этого человека сломан нос, инспектор.

— В конце–то концов хоть кто–нибудь соизволит ответить на мой вопрос? — вопит Гассен.

— Через пять минут я вам все объясню, а сейчас… признайтесь–ка честно, инспектор: у вас не найдется чего–нибудь выпить? — спокойно произносит Тони.

15

Опять больница. Совершенно не представляю себе, который теперь час. Раны мои промыли, перевязали, дали мне легкое успокоительное. Гассен отобрал у меня нож. Мне было очень трудно разжать пальцы. Теперь уже я чувствую себя получше. Похоже, огонь основательно потрудился над моей прической. Зрелище, надо полагать, восхитительное. Забинтованная со всех сторон мумия с клочком торчащих на макушке волос.

Иветтой сейчас занимаются врачи. Перелом черепа. Ей собираются делать томографию. Остается лишь Богу молиться. Гийом ждет под дверью операционной — словно часовой, ходит взад–вперед по коридору. Виржини все еще спит, ее поместили в отдельную палату; остальные собрались в зале ожидания: Гассен, я, дежурный полицейский и Тони. Ему наложили шов на бедро — в добрый десяток стежков, — а затем занялись и сломанным носом. Наверное, у него теперь огромная повязка поперек лица. Лица, которого я никогда не видела. Когда он шевелится, слышно, как позвякивают наручники. На него навесили целую кучу обвинений — всякую ерунду типа «присвоения чужого имени», «подделки документов и их использования», «оскорбления полицейского при исполнении служебных обязанностей», «сокрытия улик» — не говоря уже о том, что над ним до сих пор висит вынесенный семь лет назад приговор суда о помещении в психиатрическую лечебницу.

— Как же вам удалось догадаться? — закуривая сигарету, спрашивает у него Гассен.

— Да ни о чем я не догадывался, — отвечает Тони. — Только в самом конце до меня начало постепенно доходить, что к чему. Видите ли, вся беда в том, что я понятия не имел, виновен ли я в убийстве, за которое осужден, или нет — ведь я действительно не знал, убил того ребенка я или кто–то другой.

— Как же так?

— Сейчас я объясню вам, как такое получилось. Дело было в 1988 году; я в те времена каждый день напивался до беспамятства; поэтому, когда за мной явились полицейские, я честно сам себе задал вопрос: неужели это сделал я? Элен говорила, что да, полицейские — тоже, психиатры придерживались такого же мнения; а что же я сам? Просто не знал, ничего не мог вспомнить. Однако боялся, что все же сотворил это, пребывая во вторичном состоянии.[19] Я ведь уже не раз черт знает что выделывал, а память напрочь отшибало. Драки. Какие–то безумные выходки. Половину своего отрочества я находился под наблюдением психиатров. И в определенной степени к этому привык. А потом, после того как попал в клинику и прошел курс дезинтоксикации, я начал размышлять. Произошло нечто совершенно непонятное, но — действительно я задушил того ребенка или нет — назад, в прошлое, уже не вернешься. Мне не хотелось до конца дней своих так и жить в лечебнице. Я хотел увидеть Элен, увидеть свою дочь — я боялся за нее. В ходе лечения я узнал о том, что люди, в детстве постоянно подвергавшиеся насилию, нередко имеют склонность проявлять насилие по отношению к другим. Я немало размышлял в этом плане о себе. У Элен детство тоже было достаточно тяжелым. Я знал, что у нее случаются иногда внезапные порывы к насилию. Виржини довольно часто плакала безо всяких на то видимых причин и успокаивалась лишь тогда, когда я брал ее на руки…

Дежурный полицейский покашливает. Тони прерывает свой рассказ, затем продолжает:

— Нередко мне приходилось видеть синяки на теле девочки; Элен в таких случаях говорила, что ребенок упал. А потом в один прекрасный день я пришел домой и увидел, что Элен пьет виски, а малышка кричит не своим голосом. Элен ничего не делала для того, чтобы успокоить ее — она просто смотрела на девочку, и вид у нее при этом был какой–то странный, как бы отсутствующий. Я подошел к ребенку и увидел, что в кожу малышки воткнута булавка, которой обычно скалывают пеленки. Элен повернулась ко мне и совершенно спокойно на меня посмотрела. «Ей больно», — вот и все, что она тогда сказала. Дрожащими руками я вытащил булавку, успокоил девочку, а потом — в полной ярости — вновь повернулся к Элен. Она принялась упрекать меня в том, что я из всякой ерунды делаю настоящую драму, обозвала меня истеричным пьянчужкой. Я никак не мог прийти в себя от изумления. Она спокойно смотрела, как ребенок мучается, а теперь меня же обвиняет в полной безответственности! Я не сумел удержаться от гнева: взял ее за плечи и встряхнул как следует; Элен начала меня оскорблять — целый поток грязных ругательств; она была вне себя. Мы подрались. В тот вечер я сломал ей руку. Потом она говорила мне, что сама не понимает, отчего вдруг на нее такое нашло — настоящий приступ безумия; а еще сказала, что после смерти Макса у нее иногда случаются помутнения сознания. Но ничего подобного она больше не делала — ни разу.

— Что еще за Макс?

Да, действительно: кто такой этот Макс?

— Ее сын. Ей было семнадцать, когда она его родила.

— Сын? Но ни о каком сыне и речи никогда не было!

— Разумеется: он ведь умер.

— Ну–ка поподробнее, а то я ничего не понимаю.

— Хорошо; тогда я расскажу вам все с самого начала. Когда мы с Элен познакомились — это было в 1986 году, — я проходил курс дезинтоксикации, а она только начинала приходить в себя после третьей попытки самоубийства. Мы вместе проходили лечение — сеансы групповой терапии; там я и узнал, что в семнадцать лет она неизвестно от кого родила ребенка, а два года назад он умер. Мальчику было тогда, наверное, лет восемь. Насколько я понял, он погиб в результате несчастного случая. Было заметно, что она никак не может справиться с постигшим ее горем. Она считала, что этот ребенок непременно бы все изменил в ее жизни: с ним она забыла бы все то зло, что довелось ей испытать в детстве. Но он умер.

— Просто невероятно! Эта информация не фигурирует ни в одном из досье! — возмущается Гассен.

— Наверное, вы просто не попросили у Элен ее семейную книжку?[20]

— Странно! Мы, представьте себе, внимательнейшим образом изучили все подробности жизни лиц, так или иначе имеющих отношение к убийствам.

— Тогда я вижу лишь одно возможное решение проблемы: ребенок не был зарегистрирован.

— Но каким образом такое возможно?..

— Она запросто могла родить его сама, без всякой посторонней помощи и постоянно держать при себе — так он принадлежал только ей одной. Это вполне в ее характере.

— А как же школа и все прочее?

И тут меня озаряет: если Элен родила в семнадцать лет и по каким–то соображениям не хотела, чтобы люди узнали об этом, ей оставалось лишь уговорить мать зарегистрировать ребенка как своего собственного… Ну конечно! Очевидно, ни одному из моих блистательных «собеседников» — мужчин такое и в голову прийти не может. Гассен принимается поспешно нажимать на кнопки радиотелефона.

— Привет, это я. Запроси в архиве досье Сиккарди… Да, именно. Внимательно просмотри его и отыщи там что–нибудь по поводу Макса Сиккарди. Если ничего не найдешь, позвони в Марсель, срочно… Да, и как только что–то будет, сразу же перезвони мне.

Инспектор раздраженно захлопывает радиотелефон.

— Так на чем мы с вами остановились?

— На том, как я познакомился с Элен. Мы быстро прониклись симпатией друг к другу. Оба мы были несчастны, оба имели за плечами тяжелое детство, поэтому каждый из нас воспринимал другого как очень близкого ему человека; потом Элен забеременела; она не хотела ребенка, но я настоял, чтобы она сохранила его: думал, что так будет лучше, что новый маленький человечек способен заменить в ее душе другого… Господи, если бы я мог предвидеть, как все обернется, если бы хоть тень догадки мелькнула тогда у меня в голове…

Гассен нервно покашливает.

— Продолжайте.

— Ну, родилась Виржини, и все у нас было почти хорошо — до того момента, пока Элен не познакомилась с Полем. Он в то время работал в Марселе.

— Что — он тоже?

— Клянусь вам: я тут нисколько не виноват. Жена Поля умерла от рака, и он один воспитывал двухлетнего сынишку, Рено. С Элен они познакомились в банке — он тогда служил простым кассиром.

Совсем молоденький, элегантный Поль влюбляется в юную, всегда печальную женщину, пытавшуюся покончить жизнь самоубийством… И надеется на то, что она поможет ему вырастить сына… Если бы он только знал…

— И что же за этим последовало?

— А вы как думаете? Элен сразу же — и не на шутку — им увлеклась. Нормальный, уравновешенный, серьезный мужчина. Она явно испытала удовольствие, сообщив мне, что они стали любовниками. Однако почему–то никак не могла принять окончательное решение, выбрав из нас двоих кого–то одного. Так наша совместная жизнь продолжалась — почти по–прежнему; почти — потому что я начал страшно напиваться: не мог я вынести того, что Элен спит с Полем и ведет себя подчас так, что жуть берет. Но я был без ума от нее!.. Для меня она стала чем–то вроде наркотика: она постоянно возвращала меня в прошлое — в привычную боль минувших лет.

Говорит он очень быстро и отрывисто — словно в голове у него теснится столько воспоминаний и образов, что на все не хватает слов.

— Она рассказала мне все свои секреты о полученных в детстве синяках и побоях; о том, каково это — ощущать себя почти вещью, с которой может случиться все что угодно, причем в любой момент: когда спишь, когда ешь — когда угодно на тебя может обрушиться внезапный удар — кулаком, ремнем; тебя могут отстегать, порезать, запереть в стенном шкафу наедине с твоим страхом, голодом и прямо под себя справленной малой нуждой… Вам приходилось когда–нибудь голодать много дней подряд?

— К сожалению, нет, — отвечает Гассен. — Так что же было дальше?

— Когда мной вплотную занялись фараоны, она меня бросила; я умолял ее мне помочь, сказал, что люблю ее — до нее у меня вообще никого не было в этой жизни; но она заявила, что между нами все кончено, что она меня больше не любит…

Вдохнув побольше воздуха, Тони продолжает:

— Она согласилась выйти замуж за Поля, тот удочерил Виржини, и они уехали: Поля перевели по работе куда–то в другое место. В своей, обитой со всех сторон мягкой тканью, палате я много размышлял обо всем этом. Глупо, наверное: я думал о том, что Элен способна плохо обращаться с Виржини, причинить ей боль, но мне и в голову никогда прийти не могло, что убить того ребенка в нашем квартале могла она. Когда меня стали иногда отпускать, я принялся разыскивать их, и мне это удалось, причем самым примитивным способом — с помощью телефонного справочника. Правда, сначала мне пришлось просмотреть телефонные справочники всех департаментов. Но я их нашел. А дальше все оказалось проще простого. Приехал сюда, нанялся на работу в одну из строительных бригад Стефана Мигуэна и вскоре узнал, что он с ней довольно близко знаком. Это было нечто — жить вот так, совсем рядом с ними… Иногда я видел Виржини в парке — с Полем Фанстаном. Она называла его папой… Нет, я вовсе не собирался вмешиваться в их жизнь — мне хотелось только видеть их время от времени. Это давало мне как бы иллюзию семьи. А на самом деле я, наверное, чувствовал себя страшно несчастным. И жутко ревновал.

Я хорошо представляю себе длинную печальную фигуру среди деревьев — он смотрит, как Виржини смеется, гуляя с другим мужчиной, которого считает своим отцом. Несчастный беглец, которому некуда больше податься, жадно глотающий случайно оброненные крошки чужого счастья…

— А потом я узнал, что Рено, сын Поля, убит. Попробуйте представить себе, до какой степени меня ошеломило это известие! Более того: выяснилось, что он был не первым ребенком, задушенным в здешних местах, — причем началось это как раз с того времени, когда меня стали отпускать из лечебницы! У меня возникает ощущение, будто я вновь погружаюсь в уже забытый кошмар. Но на сей раз я был абсолютно уверен в том, что не совершал этих преступлений! Или я действительно — настоящий стопроцентный сумасшедший, не способный отдавать себе отчет в своих действиях? Чтобы избавиться от терзавших меня вопросов, необходимо было выяснить правду.

Мимо нас, позвякивая, проезжает какая–то тележка; в зале гулким эхом отдаются чьи–то печальные голоса, с едва слышным шипением отворяются двери лифта. Тони продолжает:

— Вскоре я узнал, что Элен изменяет мужу с Бенуа Дельмаром, хотя всем было известно, что он — близкий друг, почти жених владелицы «Трианона».

Эти простые, спокойным тоном произнесенные слова больно ранят меня в глубине души.

— Инспектор Гассен, — раздается вдруг какой–то женский голос, — вас там просят на минутку.

Какой–то невнятный гул в конце коридора. Дежурный полицейский — он по–прежнему стоит возле нас — негромко откашливается.

— Вообще–то вы меня частенько видели в «Трианоне», Элиза, — негромко произносит Тони. — Кино я обожаю, к тому же у меня тогда была уйма свободного времени. А на вас я обратил внимание потому, что выглядели вы, на мой взгляд, довольно соблазнительно.

Хотите — верьте, хотите — нет, но я внезапно краснею — уж такая я, видно, дура. Мы только что пережили совершенно ненормальный денек, а я, понимаете ли, краснею оттого, что какой–то сбежавший из психушки тип сообщает мне, что я — в его вкусе. Точнее — была в его вкусе.

— Не знаю, почему она остановила свой выбор именно на Бенуа. Познакомились они на вечере, организованном «Лайонс Клубом».

На том самом вечере? Бенуа очень хотел затащить меня туда, сам он просто обязан был туда явиться, я же предпочла остаться дома — посмотреть по телевизору какой–то фильм. И подумать только: из–за такой ерунды ей удалось с ним познакомиться!

— Вернемся же к нашему расследованию, дорогой коллега, — иронически произносит Гассен, вновь садясь рядом с нами. — Вы рассказывали мне об Элен и Поле.

— Да; я решил разузнать, какой образ жизни они ведут, и принялся почти что шпионить за ними. Мне очень больно было заниматься этим. Видеть Элен совсем рядом с собой, знать, что она живет с Полем, что на своей хорошенькой вилле они вместе воспитывают моего ребенка… В то время как я приговорен судом к пожизненному заключению за убийство. Я начал ненавидеть Поля… Ведь я, собственно, ничего о нем не знал. Всегда любезный, приветливый — гладкий, словно отполированный морем камушек… Я полагал, что Поль, скорее всего, и есть тот самый убийца, по вине которого погибли дети. И не только здешние… Ведь там, в Марселе, я вполне мог оказаться жертвой обмана, будучи ловко подставлен правосудию настоящим убийцей! Кто же еще мог проникнуть ко мне в дом, не взломав дверей, чтобы подбросить улики? Кто еще мог ненавидеть меня до такой степени? И подумать только: я много размышлял на эту тему, но мне никогда и в голову бы не пришло заподозрить хоть в чем–то Элен! Я не способен был даже представить себе, что вообще какая–либо женщина может вытворять подобные вещи.

— Да, женщины довольно редко становятся убийцами, но, когда с ними такое случается, убивают они чаще всего детей, — тоном профессионала замечает Гассен. — А что Виржини — вы ведь и за ней наблюдали тоже?

— Выглядела она неплохо: сразу видно, что ее хорошо кормят и правильно воспитывают, но все–таки вид у нее был несколько странный — какой–то отсутствующий, что ли. Этакая куколка — всегда вежливая, хорошо причесанная, улыбающаяся… Мне сразу же пришла в голову мысль о том, что, если Поль действительно замешан в этой грязной истории, то и она, вполне возможно, располагает какими–то сведениями о совершенных убийствах. А потом нашли труп Микаэля. Мне не раз доводилось видеть этого парнишку. Я знал, что они были очень дружны с Виржини. А еще я знал, что Виржини познакомилась с Элизой — а ведь только с ней она, пожалуй, могла поделиться той весьма интересной информацией, которой, судя по всему, располагала. Так — сама собой — возникла необходимость что–то придумать, чтобы получить возможность ее расспросить, то бишь — начать собственное расследование.

— Именно тогда вы и решились, так сказать, «дублировать» Иссэра?

— Да. Так было намного удобнее, к тому же я знал, что Элиза не сможет догадаться о моем мошенничестве.

Да уж, конечно: несчастная, набитая опилками кукла в инвалидной коляске…

— Вот я и пошел на этот спектакль с переодеванием, пытаясь собрать улики против Поля. Я тогда был почти уверен в том, что убийца — он. До тех пор, пока в поле моего зрения не попал новый персонаж — Жан Гийом. Я навел справки и выяснил, что у него есть родственники в Ла Сиота, и они с женой ежегодно проводили там отпуск. В 1988 году — как раз в то время, когда произошло убийство, в котором обвинили меня — он был в Марселе… Это совпадение несколько ошеломило меня. Теперь я имел дело уже с двумя подозреваемыми.

— И что же потом?

— Потом… Я продолжал вести расследование, постоянно держа Элизу в курсе своих последних открытий…

Премного благодарна.

— Я подумал, что слишком уж, наверное, зациклился на личности Поля, и поэтому решил последовательно подвергнуть подозрению всех подряд; должен сознаться, что Стефан являл собой в этом отношении фигуру чрезвычайно привлекательную. Однако что–то все же смущало меня: почему Элизу сбросили в пруд? Ну какого черта Полю, Стефану, Гийому — или вообще неизвестно кому — понадобилось вдруг избавиться от вас? Кто же мог злиться на вас до такой степени? Или этот некто злился на Стефана, и все содеянное было направлено против него, а вас, если можно так выразиться, задело рикошетом? Я тогда совсем запутался. Дошел даже до того, что решил было, будто Гийом вас и утопил — чтобы получить возможность выступить в роли спасителя… А кроме того, разумеется, существовала более чем вероятная возможность причастности ко всему происшедшему Элен. Элен ревновала вас к Бенуа, Элен, несомненно, люто вас ненавидела… Однако тот факт, что Элен ненавидела вас и даже пыталась лишить вас жизни, вовсе не свидетельствовал о том, что она может быть каким–то образом причастна и к убийствам детей. Ну скажем, я просто не хотел даже рассматривать такую возможность; хотя мысль о ней то и дело возникала у меня в голове — я упорно отбрасывал ее, как нечто несуразное и глупое.

— Я вовсе не хочу подгонять вас, но все же нельзя ли чуть побыстрее? Ведь для начала достаточно обрисовать все в общих чертах, правда? — предлагает Гассен несколько чересчур уж любезным тоном.

— Простите, я и в самом деле слишком ударяюсь в подробности. Удивительно, до какой степени человек может увлечься копанием в собственной жизни…

— Когда вы начали всерьез подозревать Элен?

— Когда Элизу порезали ножом. Я пришел совершенно неожиданно и застал ее всю в крови, чуть ли не обезумевшую от ужаса. Нож валялся рядом, на полу. «Лагиоль» с желтой ручкой. В тот момент у меня была одна забота: как можно быстрее вызвать «скорую». Как только Элизу увезли, я тихонько улизнул оттуда. Моросило — шел мелкий, но упорный холодный дождь; я шагал под этим дождем до тех пор, пока не оказался у пруда. Нож сильно обеспокоил меня. Форма лезвия, его размеры — все совпадало с результатами экспертиз, проведенных после осмотра трупов. Значит, человек, напавший на Элизу, и убийца детей — одно и то же лицо. А по логике вещей это могла быть только Элен.

Гассен вздыхает. Наверное, он думает о том, что и сам вполне мог бы прийти к такому выводу.

— Ощущение было такое, словно мне на голову ушат холодной вода опрокинули, — продолжает Тони, — или будто вдруг очнулся после двадцатилетней пьянки. Я вспомнил о Максе, о его фотографии, которую Элен постоянно таскала с собой; о Максе, смерть которого сделала ее наполовину сумасшедшей. Вспомнил тот ее совершенно пустой взгляд, что ловил иногда на себе или на Виржини — ее «взгляд во тьму», я так его мысленно называл, потому что возникало ощущение, будто она видит перед собой лишь непроглядный мрак. Вспомнив и сопоставив все детали, я впервые всерьез подумал о том, что это и в самом деле может быть она. Возникшее подозрение было для меня воистину чудовищным — ведь в таком случае именно она вполне умышленно подвела меня под обвинение в Марселе; кроме того, это означало, что она не просто убийца, а порочное и дьявольски коварное существо. Необходимо было получить какие–то реальные доказательства, чтобы все окончательно выяснить.

— Не понимаю, — удивляется Гассен. — Вы были почти уверены в том, что ваша бывшая жена — убийца, и не сообщили об этом полиции? По–прежнему продолжали прятаться и ждать, когда она убьет еще одного ребенка?

— А что еще я, по–вашему, мог сделать? Заявиться в комиссариат, чтобы меня оттуда тотчас прямиком препроводили в психиатрическую клинику, навесив на меня вдобавок все совершенные в округе убийства? Чрезвычайно опасный преступник совершает побег, и — словно бы случайно — его находят именно в том самом месте, где каким–то маньяком один за другим убиты несколько ребятишек! Вы что — полагаете, будто в полиции меня бы встретили с цветами и почестями? Да еще поверили бы моим обвинениям в адрес всеми уважаемой мадам Фанстан? А кроме того, я страшно не хотел, чтобы это и в самом деле оказалась она. Нечто, затаившееся где–то глубоко в душе, все еще пыталось вернуть мне веру в ее невиновность… Все же она — мать моей дочери, понимаете?

— Продолжайте, — со вздохом произносит Гассен.

— Мысль о том, что это может быть она, буквально с ума меня сводила, но в то же время я чувствовал, что так оно и есть.

— И вы не боялись того, что в один прекрасный день она прикончит Виржини?

— Нет. Если я и боялся за Виржини, то по несколько иным причинам. Ведь все жертвы — исключительно мужского пола. Кем бы ни был убийца, его явно интересовали только мальчики восьмилетнего возраста. Сей факт навел меня на мысль о том, что, если это и в самом деле — Элен, то, может быть, она убивает детей, похожих на Макса. Но Макс был брюнетом с черными глазами, а если Шарль–Эрик и был брюнетом, то Микаэль — блондином; у Матье волосы были каштановые, хотя у Рено — черные — и так далее; глаза у них тоже были разного цвета. Я оказался так глуп, что никак не мог уловить тут вполне определенной последовательности.

— Последовательности?

— Черные волосы Рено, черные глаза Шарля–Эрика, руки Микаэля, сердце Матье, половые органы Жориса…

— Новый восьмилетний мальчик… — бормочет Гассен.

— Именно. Воображаемый мальчик.

Аккуратно упакованный в красивый футляр… скрюченные ручки, маленькое сердце, положенные на кусочек бархата глаза — вынутые из глазниц, они гораздо крупнее, чем выглядят на лице человека. Господи, спасибо тебе за то, что ты лишил меня возможности видеть все это!

— И что же дальше? — в нетерпении спрашивает Гассен.

— Дальше? Все части головоломки постепенно начали занимать свои места. Я был в полном отчаянии, жутко хотелось сбежать куда–нибудь подальше от всего этого, но в то же время я чувствовал себя обязанным остаться здесь, чтобы помочь уничтожить эту женщину — ту самую женщину, которую когда–то так сильно любил; женщину, явно страдающую очень опасным для людей психическим расстройством…

— A как в эту историю оказался замешан Мигуэн? — спрашивает Гассен, в голосе которого уже проскальзывают нотки раздражения и отчаяния.

— Стефан Мигуэн подозревал Элен в том, что она изменяет Полю. Он вообще довольно странно относился к ней. Стефан полагал, что именно поэтому она и позаимствовала у него как–то «ситроен». На самом деле она спала и со Стефаном. Половой акт был для нее лишь средством приобрести над мужчиной власть. Учитывая это, можно предположить, что переспать она успела со всеми парнями в округе. Хотя, скорее всего, она была абсолютно фригидна. Знаете, ведь отец насиловал ее много лет подряд. К тому же я уверен, что и отцом Макса был он.

Вот это да! Гассен, должно быть, поражен не меньше моего, ибо он молчит. Слышно только, как он нервно сглатывает — и все. Ну да! Конечно же! Такая сволочь, как ее отец, наверняка еще насиловал девчонку; в один прекрасный день выяснилось, что она беременна, и тогда, чтобы избежать скандала, они подстроили все так, что получалось, будто мать ребенка — мадам Сиккарди… Уверена, что не ошибаюсь.

— На чем бишь я остановился? — произносит Тони. — Ах, да: Стефан. Она сама призналась нам в том, что сделала все необходимое, чтобы виновным сочли его. И разумеется, она же оглушила его тогда в парке и столкнула Элизу в пруд. Она ненавидела вас — из–за Бенуа; ведь Бенуа предпочел вас ей. Он с ней порвал. Это он мне сам рассказал.

Он ему об этом сам рассказал?

— Да, я был знаком с Дельмаром. Как–то нам поручили подремонтировать одно здание. Коридоры, лифты и прочее. Именно в этом доме и жил ваш Бенуа, Элиза. Он спросил, не смог бы я, раз уж я и так здесь, заодно перекрасить стены и у него в квартире — за определенную плату, разумеется. Я согласился. На ночном столике у него стояла ваша фотография; я заговорил с ним о вас, мы быстро прониклись симпатией друг к другу, он предложил мне выпить пива и чисто по–мужски поделился секретами своей жизни. Он ведь не мог поговорить об этом ни с кем другим… Представляете, что бы началось, узнай кто–нибудь вдруг о его отношениях с Элен!

Да, я хорошо помню: Бенуа тогда целую неделю ночевал у меня, потому что в его квартире ужасно пахло краской; рассказывал он мне что–то и про маляра — «симпатяга–парень и совсем не дурак». Но видела ли я сама того маляра? Нет; наверное, нет.

Так значит, Бенуа с Элен порвал. Странное испытываешь ощущение, узнав одновременно, что твой парень обманывал тебя с другой, но — порвал с твоей соперницей. А если вспомнить о том, что это и послужило причиной… Ужасно горько понимать, что погиб он в тот самый момент, когда выбрал именно меня.

— Попробуйте только представить себе, какие чувства испытала Элен, когда Поль привел ее к вам в гости и она узнала вас. Попробуйте вообразить всю силу ее ненависти и — одновременно — чувства торжества, внезапно одержанной победы. Ведь вы, ее соперница, оказались вдруг поверженной и совершенно беззащитной! Должно быть, она вволю позабавилась, обманывая вас.

Позабавилась? По–моему, не самое подходящее слово в данном случае. Неужели она всего лишь забавлялась, желая мне зла, пугая меня чуть ли не до смерти, убивая детей? Не думаю. Наверное, ей было очень плохо, постоянно, все время — даже когда она веселилась, ей все равно было плохо. Невольно я вспоминаю ее жалобы на жизнь, внезапные перепады настроения, приступы тоски и отчаяния… Отдавала ли она себе отчет в том, что вытворяет? Я даже в этом не уверена. Зато почти уверена в том, что бывали моменты, когда она вполне искренне ощущала себя самой обычной домохозяйкой, которую просто преследует какое–то невезение. Никогда она мне не казалась торжествующей, нет; скорее, бесконечно несчастной. Даже в самый последний момент, когда она собралась всех нас убить, в голосе ее звучал все тот же душевный надлом… Что такое там говорит Тони?

— Не думаю, чтобы она была в состоянии владеть собой — это было сильнее ее: стоило ей увидеть мальчишку, чем–то похожего на Макса, как она тут же испытывала непреодолимое желание уничтожить его, прижав к себе изо всех сил…

— Вы были свидетелем каких–то из ее преступлений? — негромко спрашивает Гассен.

— Если бы я был свидетелем ее преступлений, у меня, надо полагать, вряд ли бы сохранились хоть какие–то сомнения относительно ее виновности… — парирует Тони.

Слышно, как Гассен — что–то чересчур уж поспешно — листает страницы своего блокнота.

— Она призналась вам в том, что убила Софи Мигуэн…

— Совершенно верно. Не знаю, было ли это частью задуманного ею плана, но бегство Стефана неплохо сыграло ей на руку…

Последний телефонный звонок Стефана… Он тогда уже понял, что стал жертвой какой–то чудовищной интриги. Если бы только он обратился в полицию!

— Кстати, по поводу Софи Мигуэн… Мне удалось–таки раскрыть ее тайну, — довольным голосом произносит Гассен. — Она состояла в довольно близких отношениях с Манюэлем Кэнсоном.

Тоже мне — тайна…

— Однако в основе этих близких отношений лежало вовсе не то, о чем вы сейчас думаете; нет, — продолжает он. — В действительности он всего лишь снабжал ее кокаином.

Маню — продавец наркотиков? Софи, набивающая себе ноздри подобной гадостью? А впрочем — почему бы нет? Меня уже ничем не удивишь — все резервы способности удивляться давно исчерпаны: скажи мне сейчас кто–нибудь, что совсем рядом произошел ядерный взрыв, я бы, пожалуй, и бровью не повела.

— Вот, значит, почему у нее всегда был такой возбужденный вид, — тихо произносит Тони.

— А Поль Фанстан? Какую он играл роль во всей этой истории?

— Роль мужа, — спокойно поясняет Тони. — Вы, надо полагать, понимаете, что я имею в виду: надежность, респектабельность, материальный достаток…

— Он мог быть ее сообщником?

— А вы сами встали бы на сторону женщины, которую подозреваете в том, что она убила вашего сына?

Гассен в ответ лишь бормочет нечто невнятное. Поль знал гораздо больше, чем ты думаешь, комиссар Иссэр, даже если и сам не подозревал о том, что знает это! Я невольно вспоминаю обрывки случайно услышанных разговоров. Внезапные вспышки гнева обычно такого спокойного Поля, его неожиданные нападки на Элен. Он относился к ней последнее время с явной неприязнью — потому, должно быть, что просто нутром, как говорится, чувствовал — а точнее: знал — чудовищную правду… Но предпочитал все же обманывать самого себя. В точности как и вы, дорогой мой Тони.

Скрип стула, шарканье подошв; от куртки дежурного полицейского сильно пахнет основательно промокшей шерстяной тканью.

— А вы никогда не боялись, что Элен заметит и узнает вас?

— Знаете, когда она видела меня в последний раз, я весил на десять кило больше, лицо у меня было одутловатым, а кроме того — борода и длинные каштановые волосы. Явившись сюда, я купил себе поляризованные очки, постригся очень коротко, выкрасил волосы в черный цвет и старался не попадаться ей на глаза — вот и все.

— Опасная игра.

— Нисколько не опаснее, чем разгуливать по городу, переодевшись комиссаром Иссэром. Если человек месяц за месяцем сидит взаперти без малейшей надежды когда–либо выбраться на свободу, вынужденный горстями глотать таблетки, разрушающие его организм, не говоря уже о смирительной рубашке, электрошоке и долгих часах психотерапии — причем выносит он все это отнюдь не за собственные грехи, понятие «опасность» становится для него весьма и весьма относительным.

Опять покашливание. Такое ощущение, будто мы находимся в туберкулезном санатории.

— Я так и не понял до сих пор, что за план она вынашивала в голове, заезжая за Элизой, чтобы подбросить ее в аэропорт.

— К этому моменту мое присутствие в городе уже ни для кого не было тайной. Я стал наиболее подходящей кандидатурой на роль преступника — лучше и не придумаешь; однако я уже следовал за ней по пятам, а в этом хорошего было мало. Вот у нее и возникла необходимость исчезнуть. Я думаю, она решила для начала избавиться от всех возможных свидетелей — в первую очередь, от Поля — и где–то в другом месте в очередной раз начать жизнь заново. Действовала она при этом, как мне кажется, отнюдь не повинуясь рассудку — скорее всего, ею опять овладело непреодолимое желание все разрушать.

Слышно, как чиркает спичка о коробок.

— Вы видели, как ее машина попала в аварию?

— К несчастью, нет. Во второй половине дня я зашел к Элизе — заперты и двери, и ставни. Тогда я двинулся к дому Фанстанов — картина та же, плюс отсутствие машины. В итоге я принялся наугад разъезжать по близлежащим шоссе, надеясь наткнуться на них хотя бы случайно. И точно — как раз на выходе из поворота в Велини я увидел на обочине врезавшуюся в дерево машину. В ней никого не было.

— Никого? — восклицает Гассен, в голосе которого звучит явное недоверие.

— Никого. Кровь на заднем сиденье. И следы колес на траве — я тотчас подумал об инвалидной коляске Элизы. Направившись по этим следам, я вскоре оказался возле того сарая в лесу. В окно я увидел Элизу. Она, похоже, была вне себя от ужаса: разъезжала, как сумасшедшая, от стенки к стенке. Элен стояла в дверном проеме и с усмешкой наблюдала за ней… От этого зрелища у меня мороз по коже пробежал. Затем Элен подошла к Элизе со стаканом воды в руках — та жадно выпила и почти тотчас уснула. Я видел, что вы живы, Элиза: ваша грудь мерно приподнималась и опускалась. Но я не знал, как мне поступить. Войти? Но чего бы я этим добился?

— Немедленного спасения жизни мадемуазель Андриоли, надо полагать, — желчно замечает Гассен.

— Да, но никак не ареста Элен. Необходимо было предпринять что–то такое, в результате чего она сама бы во всем созналась, причем при свидетелях, иначе никто никогда бы мне не поверил. Внезапно я вспомнил о Виржини. Посмотрел на часы: без пятнадцати пять; затем подумал о том, что коль скоро Элен всего лишь усыпила вас, Элиза, значит, в ее планы вовсе не входит убивать вас тотчас же.

Тем не менее, вы, наверное, несколько рисковали, поставив на карту мою голову, а, дорогой Тони?

— Я бросился в школу, забрал оттуда Виржини, представившись коллегой Поля; сказал, что родители попросили меня зайти за ней, поскольку их машина попала в аварию, а девочку нужно срочно отвезти к бабушке. Насчет поездки к бабушке учительница оказалась в курсе, и моя осведомленность в семейных проблемах Фанстанов убедила ее в том, что мне вполне можно доверить ребенка. Я посадил Виржини в машину. Разумеется, никак нельзя было допустить, чтобы она видела то, что произойдет дальше. Я всегда имел при себе шприц и ампулы гексобарбитала: уходя из лечебницы, я прихватил с собой целую кучу коробок с этим лекарством — на тот случай, если у меня начнутся приступы болезни… Короче, захватив Виржини врасплох, я быстренько сделал ей первый укол, связал ее и спрятал в багажнике. Потом вернулся к сараю, где вновь застал их обеих — и Элен, и Элизу. Не знаю, что именно замышляла Элен — возможно, просто намеревалась вволю поиздеваться над Элизой…

— Но где же были Поль с Иветтой?

— Уже в квартире Бенуа, надо полагать.

— Непостижимо.

Я рассуждаю в одиночку: раз Элен усыпила меня, то, наверное, для того, чтобы при помощи моей коляски перевезти в квартиру Бенуа тела Поля и Иветты. Нет — тогда ее непременно кто–нибудь бы заметил за этим занятием… Хотя… Если двигаться по прямой, то от поворота на Велини до дома Бенуа совсем близко — каких–нибудь триста метров… Да! Нужно только ехать по той аллее, что идет вдоль дорожки для игры в гольф. Однако все же трудно представить себе, что она дважды подряд проделала этот путь, постоянно рискуя наткнуться на кого–нибудь из гуляющих в парке.

И тут мне в голову приходит одна мысль. Правда, несколько, что называется, «притянутая за уши», но зато вполне способная объяснить, почему никто не видел, как машина Элен попала в аварию. Да потому, что никакой аварии и не было!

Когда она за нами заехала, в машине она была одна. Одна — по той простой причине, что Поль был уже мертв! И труп его уже сидел на диване в квартире Бенуа! Остановка возле банка? Элементарный обман. Я ведь слышала только, как хлопнула дверца машины и Поль меня поприветствовал. Это приветствие она когда угодно могла записать на свой карманный магнитофон.

Да, я уверена: все так и было. Под каким–то предлогом заманив Поля в квартиру Бенуа, она убила его. Потом заехала, чтобы забрать нас с Иветтой. О черт, Иветта! Она–то непременно увидела бы, что никакого Поля в машине не появилось… Хотя, нет; ну надо же быть такой дурой: Иветту она вырубила сразу же, еще возле нашего дома; тот самый странный вздох, который донесся до моих ушей, когда Иветта села в машину, означал, что Элен просто–напросто проломила ей голову. Отсюда и кровь на заднем сиденье. Затем она делает вид, будто заехала за Полем, изображает некое подобие аварии и оглушает меня, стукнув по голове. Вот и все хитрости. Когда мы с ней оказались в сарае, она усыпила меня, воспользовавшись моей коляской, отвезла Иветту к Бенуа, а затем вернулась — чтобы помучать меня немножко; но тут, к счастью, появился Тони Мерсье. И Элен вообразила, что более удобного случая убить двух зайцев сразу и не придумаешь — нисколько не колеблясь, она выстрелила в Тони. Затем отвезла меня к Бенуа, бросила там и отправилась за Жаном Гийомом. Только вот зачем, спрашивается?

— Ее жизнь вне опасности, — в этот самый момент произносит низкий — и чуть дрожащий — голос Гийома.

Иветта спасена!

— Ну хоть одна хорошая новость, — говорит Тони. — Присядьте–ка, старина, а то вид у вас что–то совсем уж бледный.

— Посмотрел бы я, как вы бы выглядели на моем месте. Врачи опасались, что у нее вполне может быть поврежден мозг…

Ох, нет: нашей семье и одного живого трупа с лихвой достаточно! Гийом буквально рухает на один из пластиковых стульев — они тут наверняка оранжевые; стул жалобно скрипит под тяжестью его тела.

— Вы в состоянии ответить на кое–какие вопросы? — осведомляется Гассен, которому явно не терпится закончить все это поскорее.

— Ну, если вам так важно что–то узнать…

— Почему вы пошли с Элен Фанстан в квартиру Бенуа Дельмара?

— Но я шел туда вовсе не с ней! Я же сантехник, меня вызвали туда проверить трубы в туалете: они вроде бы давали протечку. А когда я подъехал, то увидел, что она выходит из машины; вид у нее был очень взволнованный; я поприветствовал ее, спросил, с какой стати она оказалась возле этого дома — тем более что машина была не ее, а какая–то серая «хонда»…

— Она приехала на моей машине, — поясняет Тони.

— Элен в некоторой растерянности заморгала, затем бросилась ко мне и попросила меня пойти с ней: это очень срочно, Полю вдруг стало плохо, она даже боится, что он умер… Я тогда подумал, что они зашли в этот дом навестить кого–то из друзей; да и думать–то особенно мне было некогда: она бросилась бегом, я — за ней, мы поднялись на лифте, она открыла дверь, и тут — бац! — я буквально налетаю с размаху на Элизу, сидящую в своей коляске; стою дурак дураком, ничего ровным счетом не понимая, прохожу в комнату — Элен уже успела запереть за нами дверь; ставни закрыты, тьма тьмущая, и тут во мраке я вдруг вижу Поля и Иветту; он — мертв, это сразу понятно: весь в крови, глаза остекленело открыты; а Иветта — с закрытыми глазами, но едва дышит, и при этом у нее из ушей и из носа течет кровь… Мне едва плохо не стало… А что было дальше, вы уже знаете…

— Вернемся немножко назад, — тихо произносит Гассен, переворачивая страницы своего блокнота. — А скажите–ка, Мерсье, как вам удалось так быстро оказаться в квартире Бенуа Дельмара, не имея машины?

— Пешком: по той аллее, что идет вдоль дорожки для гольфа; таким образом можно значительно срезать путь — получается не больше трехсот метров. До тех пор, пока машина не отъехала от сарая, я прикидывался мертвым, потом встал и быстро пустился по этой самой аллее. Кстати, заметил попутно, что на ней дважды отпечатались следы колес — колес инвалидного кресла Элизы. Хотя Элизу Элен только что увезла вместе с креслом в моей машине. Оставалось лишь прийти к выводу, что Элен до этого успела воспользоваться коляской Элизы, так? Но кого же она могла на ней перевозить? Разумеется, того, чьей кровью было запачкано заднее сиденье ее машины.

Естественно, моя теория оказалась верной! Жаль только, что я не могу сообщить им об этом!

— У вас были ключи от квартиры Дельмара?

— Да, я сделал себе дубликаты, когда еще был занят ее ремонтом — так, на всякий случай…

— На удивление предусмотрительный субъект, — замечает Гассен, вновь листая свой блокнот.

— Да; если не хочешь вновь угодить в западню, приходится быть очень предусмотрительным.

— А можете вы мне объяснить, почему вы заявили Элен, что Виржини находится в квартире Дельмара, тогда как на самом деле она лежала в багажнике вашей машины?

— Обычный блеф. Первая попавшаяся в голову более или менее правдоподобная версия. К тому же, благодаря этому, я точно знал, куда именно отправилась Элен, прихватив с собой Элизу, после того как выстрелила в меня. Ей и в голову прийти не могло, что на самом деле Виржини лежит в багажнике той самой «хонды», на которой она отправилась к Бенуа!

Так вот почему, явившись в квартиру, Элен не нашла там Виржини… Лишь Поль с Иветтой бок о бок сидели на диване… Господи, ну и путаница!

— Который час? — спрашивает Гийом; судя по голосу, ему глубоко наплевать на процесс расследования.

— Двадцать два ноль–ноль, — произносит какой–то хриплый голос, принадлежащий, по всей вероятности, дежурному полицейскому.

— Итак, если я все правильно понял, вы, Мерсье, в свою очередь, тоже примчались в квартиру Дельмара, — несколько нервным тоном продолжает Гассен.

— Именно так. Я заметил «хонду» на стоянке; дождь лил как из ведра, поэтому вокруг не было ни души; я открыл багажник — ключ от него все это время оставался у меня — и вынул оттуда Виржини. А потом едва успел спрятаться за мусорными контейнерами: Элен вихрем вылетела из дома, вновь села за руль и рванула с места, как сумасшедшая — если, конечно, мне позволено употреблять такие сравнения…

— Ради Бога, пожалуйста. Что же было потом?

— Я все еще так и не придумал, как же мне поступить дальше. Наконец решил подняться в квартиру Бенуа; дверь я открыл совсем тихонько. И почти сразу же увидел.

— Что именно?

— Там было очень темно, но все же мне удалось разглядеть две человеческие фигуры, совершенно неподвижно сидящие на диване. Я подошел поближе и, когда глаза привыкли к темноте, узнал Поля — тот был явно мертв, и Иветту — живую, но без сознания. А еще там была Элиза в своей инвалидной коляске. Я усадил Виржини на диван рядом с Иветтой и решил дожидаться возвращения Элен. Уж на этот–то раз у меня были все шансы вывести ее на чистую воду!

— А как же девочка? Вы считали совершенно нормальным, что Виржини — ваша дочь — станет свидетелем этого?

— Нет, конечно; поэтому–то я и вколол ей гексобарбитал… Но она проснулась… в данном случае вряд ли стоит вдаваться в подробности. Короче, я вынужден был усыпить ее снова, а потом спрятал, как мог — за большим кожаным креслом, а сам притаился за дверью.

— Ну прямо роман, которому ни конца, ни края не видно; разве что Фантомаса только и не хватает… И именно в этот момент мадам Фанстан вошла вместе с вами в квартиру — так, Гийом?

— Да, — подтверждает Гийом. — Я сейчас с удовольствием выпил бы кофе.

— Любопытно, не правда ли? Вы всегда появляетесь вовремя, причем там, где вас вовсе не ждут… То — в Марселе, то — на берегу пруда, а теперь — на удивление кстати — вас вызвали чинить трубы в доме Дельмара! Кто именно вас вызвал?

— Да мне просто позвонили и попросили срочно явиться в дом Б, в квартиру месье Дельмара.

— Вы что — тоже надо мной издеваться вздумали? Или заранее сговорились об этом?

— Ничего подобного. К тому же я понятия не имел, что фамилия погибшего жениха Элизы — Дельмар.

— Тем не менее мне совершенно непонятно, для чего мадам Фанстан могло понадобиться вызвать вас туда… — произносит Гассен, как бы размышляя вслух.

— Естественно, ибо это я позвонил Гийому, — спокойно и мягко произносит Тони.

— Вы? — почти хором восклицают Гассен с Гийомом.

— Прежде чем подняться в квартиру Бенуа я дважды позвонил из телефонной кабины возле дома, — поясняет Тони. — Сначала — в «скорую», ибо имел все основания опасаться, что кто–то получил весьма серьезные ранения. Потом — чтобы вызвать Жана Гийома. Мне нужен был надежный свидетель, показания которого не вызовут ни малейших сомнений: я боялся, что свидетельские показания Элизы… вызовут массу трудностей в плане понимания, — тактично замечает он.

— Но из–за вас меня запросто могли убить! — возмущается Гийом.

— Вообще–то подобный оборот событий казался мне абсолютно невозможным. Я был вооружен и точно знал, что у Элен никакого оружия нет. Естественно, я никак не мог ожидать, что Элизе взбредет вдруг в голову вмешаться в это дело…

Да уж: идиотка, каких еще свет не видывал — взять да и всадить человеку нож в бедро! Во–первых, я запросто могла угодить ему прямиком в артерию, а во–вторых, едва не обрекла нас всех на верную смерть… Впредь, Элиза Андриоли, вам определенно следует быть поскромнее и не спешить брать на себя роль этакой супермыши — спасателя всех обиженных и угнетенных.

— Сестра, у вас не найдется аспирина? — спрашивает Гассен.

Но прежде чем медсестра успевает ответить, кто–то быстрым шагом подходит к нам.

— Есть новости? — хриплым голосом человека, выкурившего слишком много сигарет подряд, осведомляется Гассен.

— Тела Фанстанов только что доставили в морг. Не слишком приятное зрелище… вам доводилось когда–нибудь видеть сосиски, вовремя не снятые с мангала? — произносит какой–то человек, явно пребывающий в дурном настроении.

— Пожалуйста, без подробностей: у меня и так уже голова раскалывается. Что экспертиза?

— Результаты будут завтра утром. Куда прикажете определить этого негодяя Мерсье?

— Полегче, Мендоза; вряд ли стоит оскорблять свидетелей. Мерсье сейчас поедет с нами.

— С чего это ваш парень так ополчился на Мерсье? — спрашивает Гийом.

— А просто он у нас слишком самолюбив, наш Мендоза… так ведь, Мендоза? В данный момент он просто в ужасе пребывает, ибо у него есть все основания опасаться за собственную шкуру. Знаете, каким образом Мерсье удавалось постоянно быть в курсе самых мельчайших деталей расследования? Исключительно благодаря Мендозе.

— Да ладно вам, черт возьми! — восклицает Мендоза, уже удаляясь от нас. — Пойду лучше выпью кофе.

— Каждое утро они встречались в баре, чтобы обсудить последние спортивные новости… Так что вы, Мерсье, имели возможность досконально изучить все тонкости игры в футбол! — усмехается Гассен.

— Когда я понял, что Мендоза — полицейский, да еще занимается в числе других расследованием интересующего меня дела, я сделал все возможное, чтобы познакомиться с ним поближе! Впрочем, это оказалось совсем несложно. Достаточно лишь все время гладить его по шерстке.

— Только не вздумайте когда–нибудь сказать такое при нем, — советует Гассен. — Ну что ж; уже довольно поздно, нам пора.

Слышно, как открывается какая–то дверь.

— Ваша дочь проснулась, месье.

— Как же вы теперь ей все объясните? — взволнованно спрашивает Гийом.

— Не знаю. Скажу, что я — ее настоящий отец. А Поль и Элен погибли при пожаре.

— Но ведь она знала, что убийцей была Элен, я уверен в этом! — произносит Гассен, поднимаясь со стула.

— И что с того? Или вы намерены привлечь ее к суду за соучастие?

Он направляется к палате, где Виржини сейчас, наверное, тщетно пытается понять, что же произошло. Не хотела бы я оказаться на ее месте. Наверняка ей потребуется серьезное и довольно длительное лечение. Не могла она пройти через все это и нисколько не пострадать.

Вернувшийся Мендоза небрежно спрашивает:

— А с ней что делать?

Таким тоном человек может говорить разве что о заблудившейся собаке, из чего я прихожу к выводу, что речь идет обо мне.

— Я уже распорядился, чтобы известили ее дядюшку. Вы, мадемуазель, останетесь пока здесь: он либо сам приедет, либо сообщит нам, что с вами делать дальше.

Да, уж, конечно. Останусь я здесь или меня переведут в какое–то другое место — мне абсолютно все равно. Теперь мне есть о чем думать: огромный запас размышлений на много лет вперед. Только что закрылась дверь за Тони. Медсестра катит мое кресло в палату.

Где–то у меня за спиной раздается характерный гудок радиотелефона инспектора — в тиши больничного коридора он кажется непривычно громким.

— Слушаю… Что? Черт, могу себе представить… О'кей. Чао.

— Какие–то новости? — спрашивает Гийом, догоняя его.

— Да нет, не совсем: только что пришел телекс из Марселя. По поводу Максима Сиккарди… родился 3 июля 1976 года; отец — сорокавосьмилетний Рене Сиккарди, мать — тридцатидевятилетняя Жозетта Сиккарди!

Браво, Элиза: ты оказалась абсолютно права!

— Что? — бормочет так ничего и не понявший Гийом.

— У Элен был сын, которого официально зарегистрировали как ребенка ее родителей. Есть все основания полагать, что ее папаша, этот самый Рене, и в самом деле — его отец.

— Но это же чудовищно! — возмущается Гийом.

— Пожалуй… Но это еще не все: знаете, отчего умер ее сын? Его насмерть замучили в каком–то подвале два накачавшихся наркотиками подростка… Господи, в каком же мире мы живем… Вот и удивляйтесь после этого, что она вдруг свихнулась!

Последние слова я слышу уже довольно смутно: мы с медсестрой сворачиваем в другой коридор. На меня внезапно наваливается усталость. Тяжелая, непреодолимая усталость. Непреодолимая…

ЭПИЛОГ

Дождь льет, не переставая; его тяжелые капли, словно слезы, скатываются по оконным стеклам.

Я лежу в своей палате, в чистой удобной белой постели. Завтра, в восемь утра, профессор Комбре приступит к операции, которая решит мою дальнейшую участь! Дядюшка мой позаботился обо всем. Так что мне остается лишь ждать и надеяться. Но даже если операция не принесет никаких результатов, я все равно знаю, что впредь буду воспринимать свою жизнь отнюдь не с самой мрачной ее стороны.

Вскрытие останков Поля показало, что он скончался от множественных — около двух десятков — ранений, нанесенных ножом с очень тонким лезвием.

Их с Элен похоронили на прошлой неделе — на том самом участке, который Поль приобрел на местном кладбище после гибели Рено.

Все были несколько шокированы тем, что тело женщины, убившей собственного мужа и его ребенка, положили в могилу бок о бок с ними, однако официально они состояли в браке, к тому же на момент похорон не было вынесено решения суда, согласно которому Элен была бы признана виновной. Более того: это всех вполне устраивало, ибо в значительной мере сокращало расходы по похоронам. Гнусные подробности, о которых всегда забывают, хотя именно благодаря им люди быстро возвращаются к нормальной жизни с ее маленькими неприятностями и большими радостями — или наоборот.

Едва Иветта очнулась, выйдя из комы, как Жан Гийом предложил ей выйти за него замуж. И представьте себе: прежде чем снова потерять сознание, она успела ответить ему согласием.

Виржини сейчас находится в детской больнице, под наблюдением врачей. Внешне она ведет себя совершенно нормально, что несколько необычно для ребенка, перенесшего такого рода душевную травму. Как считает психиатр, слишком уж нормально.

«В кои–то веки в нашей семье хоть один нормальный человечек появился.» — сказал Тони.

Кстати, о Тони… Инспектор Мендоза с нетерпением дожидался, когда он — благодаря показаниям Жана Гийома — выйдет от следователя свободным, как воздух, — чтобы как следует набить ему морду. И они от души подрались — прямо на ступеньках дворца правосудия. Поговаривают, будто у Мендозы разбиты обе губы, а Тони теперь демонстративно разгуливает с отличнейшим фингалом под правым глазом.

Он и сейчас все еще отпускает шуточки по этому поводу — присаживаясь в изголовье моей кровати и пожимая мне руку.

Его большая рука обхватывает мою — маленькую, и наши пальцы переплетаются.

И что за черти меня тянут связываться с этим психом?

Не знаю, но никаких угрызений совести я при этом не испытываю. Я плыву по жизни, и прошлое оказалось уже где–то сзади, на стремительно удаляющемся от меня берегу, а вместе с ним и Бенуа — смутная, постепенно тающая в тумане фигура.

Я — живая, и я живу.

Живу.

И уже завтра утром узнаю, успешно ли прошла операция.

1996 г.

Примечания

1

Одно из самых живописных мест национального парка в Калифорнии.

2

Американская борьба.

3

Паэлья – испанское блюдо из рыбы, мяса, риса и овощей.

4

Мексиканский эмигрант в США.

5

П С П – фенциклидин, мощный наркотический препарат.

6

Нечто вроде металлического конструктора.

7

Копченая говядина.

8

Счастливого путешествия! (ит.)

9

Да здравствует праздник! (ит.)

10

Идите, идите сюда, детки (ит.).

11

Роршах Герман (1884 – 1922) – швейцарский психиатр

12

Танец.

13

Паралич четырех конечностей.

14

Базальтовое плато Антрим.

15

Лурд — старинный город во Франции, где расположен святой источник, по преданию способный излечивать даже самых тяжелых больных.

16

Неточность автора: симфоническая сказка «Петя и волк» написана Сергеем Прокофьевым.

17

Нейтроглицерон — несуществующее взрывчатое вещество.

18

«Лагиоль» — карманный нож с удлиненным лезвием и слегка согнутой ручкой.

19

Состояние, в котором человек не отдает себе отчета в происходящем.

20

Семейную книжку вручает мэр супругам при бракосочетании — в нее записываются все изменения в составе семьи

Content

Брижит Обер
Сумерки над Джексонвиллем. Лесной мрак

Сумерки над Джексонвиллем

Лесной мрак

Примечания