Сьюзен Янг

Программа. Идентификация

Suzanne Young

The Program

© Suzanne Young, 2013

© Перевод. О.А. Мышакова, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Линн и Ричу, которые всегда приходят мне на помощь,

и светлой памяти моей бабушки Джозефины Парзич

Часть первая

Мучительное оцепенение

Глава 1

Воздух в классе казался стерильным – пахло отбеливателем и краской от стен. Вот бы учительница открыла окно и впустила свежий воздух… Но мы на третьем этаже, поэтому оконные рамы заделаны наглухо – вдруг кому-нибудь придет в голову выброситься.

Я смотрела на листок, лежавший передо мной на парте, когда Кендра Филлипс, обернувшись, сверкнула фиолетовыми контактными линзами:

– Еще не все?

Я улыбнулась, предварительно убедившись, что миссис Портмен пишет на доске и не смотрит на нас.

– Еще слишком рано для психоанализа, – шепнула я. – Честно, лучше на физике сидеть.

– Чашка кофе, сдобренная «Быстрой смертью», помогла бы тебе сфокусироваться на боли.

У меня вытянулось лицо. От одного упоминания о яде забилось сердце. Я выдержала пустой взгляд Кендры – убийственную апатию не скрывали даже фиолетовые линзы. Вокруг глаз черные круги от бессонницы, лицо осунулось. Такая втянет в неприятности, однако я не могла отвести взгляд.

Я знаю Кендру много лет, хотя подругами мы не были, особенно теперь, когда почти месяц я подмечаю в ней симптомы депрессии. Я ее сторонилась, но сегодня в Кендре появилось что-то отчаянное, чего нельзя не заметить. Например, как ее трясет, хотя она и сидит неподвижно.

– Боже, Слоун, не делай такой серьезный вид, – Кендра дернула костлявым плечом. – Я пошутила. Кстати, – добавляет она, будто вспомнив, зачем обернулась. – Угадай, кого я вчера видела в Центре здоровья? – Она подалась вперед: – Лейси Клэмат!

Я онемела. Я и не подозревала, что Лейси вернулась.

Щелкнув замком, открылась дверь. Я подняла голову и замерла. День только что стал значительно хуже.

В дверях стояли два хендлера[1] в белоснежных халатах, гладко причесанные, и вглядывались в лица учеников, кого-то высматривая. Когда они двинулись вдоль парт, я сжалась.

Кендра повернулась как ужаленная и выпрямилась на стуле, напряженная, как струна.

– Только не меня, – бормотала она, молитвенно сложив руки. – Пожалуйста, только бы не меня.

Стоя у доски, миссис Портмен как ни в чем не бывало начала урок, будто людям в белых халатах так и полагается вваливаться в класс во время объяснения кинетической теории вещества. У нас уже второй раз гости за неделю.

Хендлеры разделились и пошли по рядам. Они приближались – шаги по линолеуму звучали все громче. Я отвернулась, предпочитая смотреть на осенний листопад за окном. Стоял октябрь, но лето медлило уходить, балуя нас неожиданным орегонским солнышком. Я мечтала оказаться где угодно, только не здесь.

Шаги остановились рядом, но я не подала виду. От хендлеров несло антисептиком – так пахнет от спиртовых салфеток или пластыря. Я не смела шевельнуться.

– Кендра Филлипс, – прозвучал мягкий голос. – Пройдемте, пожалуйста, с нами.

Я едва сдержала возглас, рвавшийся с губ, – облегчение, смешанное с сочувствием. Я не глядела на Кендру, боясь привлечь к себе внимание. Ох, хоть бы меня не заметили!

– Не пойду, – возразила Кендра дрожащим голосом. – Я не больна.

– Мисс Филлипс, – снова заговорил кто-то. На этот раз я невольно повернула голову. Темноволосый, наклонившись, взял Кендру за локоть, чтобы вывести ее в проход. Но Кендра ударила его, вырвав руку, и схватилась за парту.

Мужчины попытались скрутить ее вдвоем. Кендра вырывалась и кричала. Росту в ней едва пять футов, но она отчаянно сопротивлялась – такого еще не было. Я чувствовала, как ослабевает напряжение в классе: мы все надеялись на быстрый финал. Надеялись прожить еще день на свободе.

– Я не больна! – орала Кендра, вырвавшись от хендлеров.

Миссис Портмен наконец замолчала, с болью глядя на происходящее. Демонстративное спокойствие исчезало на глазах. Рядом со мной заплакала девочка. Очень хотелось попросить ее заткнуться, но я сочла, что лучше сидеть тихо. Каждый отдувается за себя.

Темноволосый хендлер схватил Кендру поперек туловища и поднял в воздух. Она бешено брыкалась, выкрикивая непристойности, с уголков губ стекала слюна. Лицо Кендры покраснело и исказилось от ярости, и я увидела, что болезнь зашла очень далеко. Прежней Кендры не стало в день гибели ее сестры.

У меня защипало глаза, но я прогнала ненужные мысли, затолкав в дальний уголок сознания. Пусть ждут, пока я не останусь одна, чтобы никто не видел.

Хендлер зажал Кендре рот – теперь до нас доносились лишь заглушенные, невнятные звуки, – и, шепча ей на ухо что-то успокаивающее, полувел-полунес ее, брыкающуюся, к выходу. Его напарник поспешил распахнуть дверь.

Вдруг державший Кендру мужчина вскрикнул и выпустил ее, тряся кистью, будто от укуса. Кендра вскочила и дернулась бежать, но хендлер оказался проворнее и нанес ей прямой удар в лицо, от которого ее отбросило к самой кафедре, где стоял учительский стол. Миссис Портмен беззвучно ахнула, когда Кендра грохнулась почти у ее ног, и попятилась.

Верхняя губа у Кендры была рассечена, кровь заливала серый свитер и белый пол. Она не успела даже сообразить, что произошло, когда хендлер поймал ее за щиколотку и поволок к выходу, как неандерталец добычу. Кендра кричала, пытаясь за что-нибудь схватиться, но лишь оставляла за собой на полу кровавый след.

Уже в дверях отыскав меня взглядом, она протянула ко мне окровавленную руку:

– Слоун!

Я замерла.

Хендлер остановился и коротко глянул на меня. Я видела этого человека впервые в жизни, но от взгляда меня всю повело. Я опустила глаза.

Я не поднимала головы, пока не щелкнул замок закрывшейся двери. В коридоре крики Кендры быстро стихли – видимо, ее вырубили тайзером[2] или вкололи успокоительное. Я была только рада, что все закончилось.

В классе кое-где слышались всхлипывания, но в основном царила тишина. Пол у учительского стола был исписан алыми мазками.

– Слоун! – обратилась ко мне учительница. Я подскочила от неожиданности. – Где твоя сегодняшняя оценка психологического состояния?

Миссис Портмен подошла к шкафчику, где хранятся ведро и швабра. Только неестественно высокий голос учительницы выдавал какую-то реакцию на то, что Кендру только что избили и выволокли из класса.

Сглотнув пересохшим горлом, я потянулась в школьный рюкзак за ручкой. Когда учительница плеснула отбеливателя на пол – мы буквально задыхались от запаха, – я начала вписывать ответы в аккуратные овалы.

«За вчерашний день у вас возникало чувство одиночества или уныния?»

Я смотрела на ослепительно белый лист – такие ожидают нас на парте каждое утро. Мне захотелось скомкать его, швырнуть через весь класс и заорать, чтобы все очнулись и как-то среагировали на то, что произошло с Кендрой минуту назад. Глубоко вздохнув, я написала: «Нет».

Это неправда – сейчас всем одиноко и плохо. Порой я забываю, что можно чувствовать себя как-то иначе. Но я знаю порядок и отчетливо представляю, во что мне обойдется откровенность. Следующий вопрос.

Я быстро вписала правильные ответы, помедлив, как всегда, перед последним.

«Были ли в вашей семье или среди знакомых случаи самоубийства?»

«Да».

Признавать это день за днем невыносимо, но это единственный вопрос, на который я вынуждена отвечать правду, потому что ответ им известен.

Подписавшись внизу, я дрожащей рукой взяла листок и понесла к столу миссис Портмен, остановившись перед кафедрой на мокром полу, где только что была кровь Кендры. Я старалась не смотреть вниз, ожидая, когда учительница уберет в шкаф чистящие средства.

– Извините, – повторила я, когда она подошла взять у меня анкету. На рукаве ее бледно-розовой блузки я заметила маленькое пятнышко крови, но говорить не стала.

Миссис Портмен просмотрела ответы, кивнула и убрала листок в журнал посещаемости. Я вернулась за парту. В ушах звенело от напряженного молчания. Я ловила звуки в коридоре, ожидая приближающиеся шаги, но спустя долгую минуту учительница откашлялась и снова начала рассказывать о свойствах трения. Я с облегчением закрыла глаза.

Суицид среди подростков еще четыре года назад объявили национальной эпидемией – руки на себя накладывал каждый третий. Самоубийства были всегда, но вдруг без видимых причин мои сверстники начали один за другим выбрасываться с верхних этажей и полосовать запястья. То, что уровень самоубийств среди взрослых не вырос ни на процент, лишь добавляло мистики.

Ходили разные слухи – от порченой вакцины детских прививок до пестицидов в пище. Люди хватались за любое объяснение. Победила теория, что переизбыток антидепрессантов изменил химические процессы организма у нашего поколения, многократно усилив склонность к депрессии.

Я уже не знаю, во что верить, но к этой байке сразу же отнеслась недоверчиво. Однако психологи утверждают, что самоубийства контагиозны[3], так что ответ на сакраментальный нравоучительный вопрос: «Если твои друзья начнут с моста прыгать, ты что, тоже сиганешь?», похоже, положительный.

Чтобы купировать вспышку самоубийств, в нашем школьном округе внедрили пилотную версию Программы – новой превентивной философии. В пяти школах теперь ведется мониторинг с целью выявить изменения в настроении или поведении. При обнаружении угрозы применяется изоляция. Подростка со склонностью к суициду теперь не отправляют к психологу – вызывают хендлеров.

Они приходят и уводят с собой.

Кендры Филлипс не будет минимум полтора месяца – шесть недель она проведет в специальном центре, где специалисты Программы будут копаться в ее голове и стирать воспоминания. Ее будут насильно пичкать таблетками и психотерапией, пока она не забудет, кто она есть, после чего сплавят в маленькую частную школу для других таких же выпотрошенных и продержат до выпуска.

Как Лейси.

В кармане завибрировал телефон, и я медленно выдохнула. Можно было не смотреть, кто звонит: Джеймс хочет встретиться. Соломинка, необходимая, чтобы высидеть до конца урока, – сознание, что меня ждет Джеймс. Что он всегда меня ждет.

Когда сорок минут спустя мы чинно, по одному вышли из класса, в коридоре стоял темноволосый хендлер, провожая нас взглядом. Он вроде бы задержал его на мне, но я сделала вид, что не заметила, и, не поднимая головы, быстро пошла к спортзалу.

Оглянувшись через плечо, не идет ли кто за мной, я свернула в ослепительно белый коридор, заканчивавшийся двойными металлическими дверями. Сейчас почти невозможно надеяться, что о твоем подозрительном поведении не доложат куда следует даже родители. Хуже того, они-то первыми и донесут.

Именно отец Лейси позвонил в Программу с сообщением, что его дочь нездорова. Поэтому мы с Джеймсом и Миллером из кожи вон лезем, чтобы вести себя как ни в чем не бывало. Улыбки и непринужденные ответы считаются признаком уравновешенности и душевного здоровья. Я не рискну показывать родителям что-то большее. Не сейчас.

Но когда мне исполнится восемнадцать, Программа до меня не дотянется. Я стану совершеннолетней, и меня нельзя будет принудительно лечить. Формально риск заболеть не уменьшается, но Программа все-таки подчиняется государственному законодательству. Юридически я буду взрослой и, как взрослая, при желании смогу реализовать дарованное мне богом право себя кокнуть.

Если только эпидемия не охватит и совершеннолетних. Тогда неизвестно, что могут придумать.

Подойдя к дверям спортзала, я взялась за холодный металлический прут, служивший ручкой, и юркнула внутрь. Уже несколько лет занятия здесь не проводятся: Программа первым делом запретила физкультуру, заявив, что физическая нагрузка и спортивный азарт – непомерный стресс для нашего хрупкого поколения. Зал приспособили под склад – в углу составлены старые парты и стопки ставших ненужными учебников.

– Тебя кто-нибудь видел?

Вздрогнув, я заметила Джеймса в тесном пространстве под сложенными трибунами. Наше заветное место. Броня бесстрастия на мне сделалась тоньше.

– Нет, – прошептала я. Джеймс протянул руку, и я пробралась к нему в темноте, встав рядом. – Сегодня ужасный день, – еле слышно сказала я, обдавая дыханием его щеку.

– Как всегда.

Мы с Джеймсом вместе более двух лет – с того месяца, как мне исполнилось пятнадцать, но знаю я его всю жизнь. Он был лучшим другом моего брата Брэйди, пока тот не покончил с собой.

От этой мысли перехватило дыхание, будто я тонула в воспоминаниях. Отодвинувшись от Джеймса, я ударилась затылком об угол деревянной скамейки над нами. Вздрогнув от боли, я схватилась за затылок, но не заплакала. Мне страшно плакать в школе.

– Дай посмотрю, – сказал Джеймс, осторожно потирая ушибленное место. – Ничего, кудри самортизировали, – улыбнулся он и погладил мои темные волосы, покровительственно задержав руку на шее. Когда я не улыбнулась в ответ, он привлек меня к себе. – Иди сюда, – обессиленно прошептал он, обнимая меня.

Я обхватила его руками, отпуская из памяти Брэйди и то, как хендлеры вытаскивали Лейси из дома. Моя ладонь скользнула под рукав футболки, на выпуклый бицепс, где Джеймс набивал татуировки.

Программа сделала нас безымянными, лишила нас права скорбеть, сделав скорбь симптомом депрессии, за который полагается стационар, и Джеймс придумал способ несмываемыми чернилами вести счет тем, кого мы потеряли, начиная с Брэйди.

– У меня плохие мысли, – призналась я.

– А ты перестань думать, – просто сказал он.

Я посмотрела на него. Мне было по-прежнему тяжело. Трудно что-то разглядеть в полумраке, но глаза у Джеймса голубые, чистого, яркого оттенка, да и взгляд магнетический. Он вообще красив, Джеймс.

– Лучше поцелуй меня, – пробормотал он, и я приникла к его губам, позволяя целовать себя так, как умел только Джеймс. Мгновение, пропитанное печалью и надеждой. Связь, полная тайн и обещания вечности.

Брата не стало два года назад, и наша жизнь изменилась буквально за ночь. Мы не знаем, почему Брэйди покончил с собой, оставив нас безутешными. С другой стороны, причин эпидемии тоже никто не знает, даже Программа.

Загремел звонок на урок, но ни Джеймс, ни я не дрогнули. Его язык тронул мой. Джеймс прижал меня крепче и целовал настойчивее. Встречаться не запрещается, но мы на всякий случай не афишируем наш роман. Программа соглашается, что формирование здоровых дружеских и любовных отношений делает нас эмоционально крепче, но если любовь вдруг оказывается несчастной, подростков заставляют забыть о ней. Программа способна стереть из памяти все, что угодно.

– Я стащил у отца ключи от машины, – прошептал Джеймс мне в губы. – Давай после школы поедем на реку купаться нагишом?

– Может, сам разденешься, а я с берега посмотрю?

– Договорились.

Я засмеялась. Джеймс снова стиснул меня в объятиях и отпустил, притворяясь, что приглаживает мне волосы, но запутывая их еще больше.

– Иди лучше в класс, – сказал он наконец. – Передай Миллеру, что он приглашен посмотреть, как я плаваю голышом.

Я поцеловала кончики пальцев и помахала Джеймсу на прощание. Он улыбнулся.

Он всегда знает, что сказать, чтобы стало легче. Без него мне бы не пережить смерти Брэйди, я это точно знаю.

Самоубийства – штука заразная.

Глава 2

Войдя в класс на экономику, я сказала учителю, что задержалась на психотерапии, и отдала одно из поддельных направлений, которые мы с Джеймсом и Миллером заготовили несколько недель назад. Когда Программа начала мониторить нашу школу, я с удивлением узнала, что мой бойфренд не только талантливый лжец, но и мастер подделок – незаменимое в последнее время искусство.

Мистер Рокко мельком взглянул на направление и показал мне садиться назад. Я опаздываю уже пятый раз за месяц, но, к счастью, мне не задают вопросов. Я научилась делать хорошую мину, да и в глазах учителей мое стремление говорить с психотерапевтом означает стремление остаться здоровой.

– Привет, красотка, – шепнул Миллер с соседней парты, когда я присела. – Терапевтическая сессия с Джеймсом прошла результативно?

Миллер не смотрел на меня – его взгляд был направлен куда-то под парту. Учитель писал маркером на белой доске.

Мы с Миллером дружим с начала прошлого года и посещаем практически одни и те же занятия. Он высокий и крепкий. Будь у нас в школе футбольная команда, быть бы Миллеру звездой.

– Ага, – отозвалась я. – На этот раз мы совершили настоящий прорыв.

– Надо думать.

Он улыбнулся, но не поднял глаза, рисуя каракули в тетради, лежавшей на коленях. С бьющимся сердцем я тихо сообщила:

– Лейси вернулась.

Миллер с силой вдавливал грифель в тетрадь, прорывая бумагу.

– Откуда известно?

Я решила не замечать его внезапной бледности.

– Кендра Филлипс успела сказать, прежде чем за ней пришли и… – я понизила голос, – … увели.

Несмотря на свою невозмутимость, Миллер бросил на меня взгляд – об этом он явно слышал впервые. Карие глаза сузились – решает, верить ли новости о возвращении Лейси, что ли? Но через секунду он кивнул и вернулся к своему рисованию. Миллер лишний раз слова не скажет.

От его молчания меня чуть не прорвало. Расставив пальцы, я прижала ладони к прохладной парте, силясь справиться с эмоциями. На пальце у меня пластмассовое кольцо с сердечком – подарок Джеймса после первого поцелуя. Это случилось за несколько месяцев до гибели брата. Лейси и Миллер часто шутили, что это мне вместо бриллиантов и ничего большего я не дождусь. На это Джеймс со смехом отвечал – он знает, чего я на самом деле хочу, и это не блестящие камушки.

То было в другой жизни, когда нам казалось, что мы продержимся. Я закрыла глаза, сдерживая слезы.

– Я, пожалуй… – Миллер замолчал, не решаясь продолжать. Когда я посмотрела на него, он прикусил губу. – Я, пожалуй, съезжу к ней в Самптер.

– Миллер, – начала я, но он отмахнулся.

– Я должен проверить, вспомнит она меня или нет. Я не смогу ни о чем думать, пока не узнаю наверняка.

Я долго смотрела на него. В глазах Миллера читалась боль. Мне его не отговорить – он слишком любит Лейси.

– Будь осторожен, – едва слышно сказала я.

– Буду.

От страха было трудно дышать. Я боялась, что Миллера поймают в альтернативной школе и прямо оттуда заберут в Программу. Несколько недель с вылеченными можно общаться только в Центре здоровья, всякому смельчаку светит изоляция или даже арест, а кому охота превратиться в покорного болванчика?

Миллер молчал до конца урока, но со звонком кивнул. Искать свидания с Лейси опасно, но если она осталась прежней, ей захочется, чтобы Миллер рискнул.

– Увидимся в столовой. – Он тронул меня за плечо и пошел к двери.

– Пока.

Вынув телефон, я написала Джеймсу: «Миллер задумал большую глупость» – и ждала, сидя за партой. Ученики по одному медленно выходили в коридор. Когда на экране высветилось ответное сообщение, у меня перехватило дыхание.

«Я тоже».

«Не надо», – в панике написала я. Мне страшно, что моего бойфренда и лучшего приятеля увезут в лечебницу, и я останусь одна, как в пустыне, в этом вывернутом мире.

Но в ответ я получила только: «Я люблю тебя, Слоун».

В обед мы с Джеймсом наблюдали за Миллером в очереди. Его движения были вялы, апатичны. Узнав о Лейси, он стал сам не свой, и я прокляла себя за то. Лучше бы новость сообщил Джеймс.

Они с Миллером решили, что после уроков мы поедем в Самптер-Хай и дождемся, когда выйдет Лейси, иначе разговор ограничится буквально парой слов: в Центре здоровья Лейси будут охранять еще недели три. Миллер надеялся, что при надлежащем отвлекающем маневре на школьной парковке ему удастся поговорить с Лейси достаточно долго, чтобы она его вспомнила. Он надеялся ее вернуть.

Джеймс положил подбородок на сложенные ладони. Он вел себя вполне непринужденно, но не сводил глаз с Миллера.

– В Самптере мы будем отвлекать внимание, – сказал он.

– А если не получится?

Уголки рта Джеймса поползли вверх. Он перевел взгляд с Миллера в очереди на меня.

– Разве я не умею заставить забыть обо всем?

– Джеймс, мне тоже не хватает Лейси, но я не хочу, чтобы что-нибудь…

Он сжал мою руку.

– Да, риск есть, но вдруг она каким-то чудом осталась собой? Миллер должен попытаться, Слоун. Я бы для тебя это сделал.

– А я для тебя, – машинально ответила я. Джеймс помрачнел.

– Не говори так, – резко сказал он. – Даже не думай о таком. – Он отпустил мою руку. – Я покончу с собой, меня даже не довезут до Программы.

Глаза у меня защипало от слез – я знала, что это не пустая угроза. Джеймс не старался меня утешить – бессмысленно. Он не может обещать, что не убьет себя. Никто не может этого обещать.

Полтора месяца назад, когда забрали Лейси, я с большим трудом не ушла в депрессию, которая нас будто поджидает. Депрессия заранее уверена, что у меня ничего не получится и проще опустить руки. Джеймс убеждал меня и Миллера, что Лейси ушла навсегда, будто умерла, и велел нам скорбеть, но втайне. Однако она вернулась, и я не знаю, что чувствовать.

Джеймс молчал, пока Миллер не опустился на свободный стул – еда на подносе подпрыгнула. В столовой было шумно, но тише, чем обычно. Новость о «переводе» Кендры уже разлетелась, все ходят взвинченные.

У выхода из столовой я заметила темноволосого хендлера, который не скрываясь меня разглядывал. Я опустила взгляд на недоеденный гамбургер. Кендра выкрикнула мое имя, когда ее тащили из класса. Она привлекла ко мне внимание хендлеров. Нельзя говорить об этом Джеймсу.

Джеймс уткнулся подбородком мне в плечо и погладил мои пальцы.

– Извини, – пробормотал он. – Я козел. Ты меня простишь?

Я поглядела на него, не поворачивая головы, – светлые волосы курчавятся у шеи, голубые глаза широко распахнуты, взгляд устремлен на меня.

– Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – прошептала я, надеясь, что Миллер не услышит, думая в этот момент о Лейси.

Джеймс обнял меня за талию и развернул к себе, уперевшись лбом в мой лоб и не обращая внимания, что на нас все смотрят. Его дыхание теплом обдавало мои губы.

– Я тоже не хочу, чтобы со мной что-нибудь случилось, – сказал он. – Я буду очень осторожен.

Я закрыла глаза, позволяя теплу его тела прогнать холодный страх в груди.

– Обещаешь?

Он так долго не отвечал, что я уже не ждала ответа, поддавшись мрачным мыслям, что Джеймса у меня могут в любой момент отнять, да и саму меня могут отправить в Программу и навсегда изменить.

Но Джеймс зарылся лицом в мои волосы и крепко прижал к себе. Я забыла, что вокруг люди, забыла даже о Миллере. Мне нужно было это услышать. Джеймс знал, что мне нужно это услышать. Губы шевельнулись у моего уха, и, к громадному облегчению, до меня донеслось тихое:

– Обещаю.

Самптер-Хай походила скорее на больницу, чем на школу. Каменный фасад выкрашен белым, большие прямоугольные окна заделаны наглухо. Перед школой круглая площадка, чтобы подъехавшие автомобили могли высадить пассажира. Мы с Миллером сидели в его джипе на парковке за школой и молча смотрели на вход.

Джеймс планировал уехать с нами, отметившись на последнем уроке, но у нас с Миллером была самоподготовка, и мы улизнули пораньше, воспользовавшись поддельными направлениями. До конца занятий в Самптере осталось всего десять минут, и во мне – и в Миллере – росла тревога перед встречей с Лейси. Я искоса поглядывала на Миллера, который сидел, надвинув кепку на глаза, сжимая руль так, что костяшки пальцев были белые. Я вдруг испугалась, что он не совладает с собой. Зря мы сюда приехали.

– У вас хоть план есть? – спросила я. – Джеймс мне ничего не говорит.

Миллер будто не слышал, глядя через лобовое стекло.

– Ты знала, что Лейси натуральная блондинка? – спросил он вдруг. – Она вечно красилась в этот красный цвет, вот я и думал, что она крашеная шатенка, пока не увидел старую фотографию. Дурак я, что не сразу понял, да? Мог бы и понять.

Я помню, как в первом классе Лейси ходила с золотистыми хвостиками. Миллер, можно сказать, нашел, из-за чего сокрушаться, но я видела, что он искренне себя корит, будто эта мелочь, знай он ее, могла спасти Лейси от Программы.

– Она любила тебя, – прошептала я, хотя говорить это сейчас было почти жестоко. – У вас все было по-настоящему.

Миллер улыбнулся, но в улыбке сквозила боль.

– Если не помнить, то ничего как бы и не было. А если она не вспомнит… – Не договорив, он снова уставился на огромное здание.

Я думала о Лейси, которую мы знали до Программы, с кроваво-красными волосами, в облегающих черных платьях. Она была стихийна и неудержима, вроде природного катаклизма, но и харизматична. До самой Программы Лейси вела себя не как все, а мы помалкивали в надежде, что само пройдет. Мы ее подвели.

Хендлеры ждали Лейси у нее дома. Тем вечером мы ее подвезли – Джеймс еще пошутил насчет незнакомой машины на подъездной аллее, сказав, что поздновато хозяева гостей принимают: может, они свингеры? Лейси улыбнулась, но не засмеялась. Я еще подумала, что она устала. Надо было спросить, все ли у нее в порядке.

Но я не спросила. Лейси чмокнула Миллера в щеку, выбралась из машины и направилась к дому. Не успели мы отъехать, как послышался крик Лейси. Мы выскочили из машины, но тут открылась входная дверь дома.

Мне никогда не забыть увиденного. Лейси вели двое мужчин в белых халатах, а она билась и кричала, что убьет их. Вырвавшись, она, сидя на дорожке, ползком попятилась к дому. Когда ее тащили к машине, Лейси громко звала мать, и по щекам текли черные слезы – не выдержала тушь. Она умоляла хендлеров ее отпустить.

Миллер двинулся туда, но Джеймс его перехватил и, удерживая локтем за шею, прошептал:

– Слишком поздно.

Я метнула на него яростный взгляд, но на лице Джеймса читались опустошенность и страх. Джеймс взглянул на меня и велел садиться в машину.

Он затолкал нас с Миллером на заднее сиденье, сел за руль и нажал на газ. Миллер вцепился в мою рубашку у самого ворота, когда мы проезжали мимо. Последнее, что мы видели, – один из хендлеров применил тайзер, и Лейси забилась на земле, как умирающая рыба.

Вспоминая все это, я попыталась разогнуть пальцы Миллера, сведенные на руле. Когда мне это наконец удалось, он повернулся ко мне.

– Слоун, у меня есть хоть один шанс? – спросил он почти безнадежно. – Хоть один шанс, что она меня вспомнит?

У меня перехватило горло. Я сжала губы и приказала себе не плакать. Шансов нет – Программа свое дело знает. Программа эффективна. Но я не могла сказать это Миллеру и пожала плечами.

– Кто его знает, – ответила я, прогоняя ощущение огромной утраты. – Но даже если нет, вы всегда сможете снова познакомиться, когда ее отпустят из-под наблюдения, и начать все заново.

После излечения Лейси дозволят жить без вмешательства Программы – по крайней мере, так написано в информационных буклетах, но я ни разу не видела, чтобы вылеченные вернулись к прежней жизни или захотели это сделать. Им стерли массу воспоминаний; былые отношения для них потеряли ценность. По-моему, вернувшиеся вообще боятся своего прошлого.

Миллер усмехнулся при мысли о новой, выпотрошенной Лейси. Ему хочется, чтобы она его вспомнила и все стало как раньше. Они с Джеймсом сходятся в том, что Программа хуже смерти.

Лейси раньше тоже держалась такого мнения. Родители обратились в Программу, обнаружив в ее комнате пузырек «Быстрой смерти». Она планировала покончить с собой и купила наркоту у какого-то укурка. Миллер корил себя за то, что не знал, а мы с Джеймсом спорили, поступил бы он так же вслед за Лейси или нет.

Когда Лейси увезли, Миллер залезал в ее комнату, зная, что воспоминания о нем будут стерты, что нас всех сотрут из ее жизни. Из комнаты пропали все фотографии, даже одежда и личные вещи. Программа копает глубоко. Миллеру достался лишь блокнот, который Лейси забыла на заднем сиденье джипа, и он хранил его как святыню, считая, что в нем осталась частица прежней Лейси.

Как-то днем у реки мы листали страницы, исписанные почерком Лейси, смеясь над карикатурами на учителей на полях и отмечая постепенную перемену: математические задачи сменились черными спиралями, выведенными с нажимом. Болезнь поразила психику Лейси – жутко было видеть, как стремительно развивалась депрессия. Все произошло за какие-то две недели.

Ненавижу Программу за то, что она с нами делает, но твердо знаю, что не хочу умирать. И не хочу, чтобы умер кто-нибудь из нас. Как бы там ни было, в нашем школьном округе самая высокая выживаемость по стране, поэтому в каком-то извращенном, нездоровом смысле Программа действительно полезна. Даже если вылеченным остается выхолощенная полужизнь.

Джеймс подъехал с моей стороны на помятой отцовской «Хонде». При виде меня он улыбнулся – слишком широко, слишком стандартно. Миллеру он кивнул.

– Взволнованный вид у твоего дружка, – пробормотал Миллер, глядя, как Джеймс проехал вперед и остановился. – Плохой знак. Он ведь непрошибаемый.

Я промолчала, зная, что это неправда, просто Джеймс открывается только мне. Для остальных он – наша скала, оплот и столп.

Миллер выбрался из джипа, и на несколько секунд я осталась одна под теплым солнышком, гревшим через ветровое стекло. В школе послышался звонок, и у меня перехватило дыхание.

Выбравшись на парковку, я направилась к Джеймсу и Миллеру, занятым разговором. Через плечо я поглядывала на вход. Вылеченные и их хендлеры начали выходить на парковку. В Самптере всего около двухсот учащихся, но их число растет с каждой неделей: уже пять школ фильтруют свой контингент через стационары Программы. Специалисты утверждают, что сразу после выписки мозг излеченного напоминает швейцарский сыр – память усеяна дырами, поэтому им нужно постоянное наблюдение и спокойная обстановка. Вылеченные остаются в Самптере до выпускных экзаменов, что заставляет сильно усомниться в «дальнейшей жизни без вмешательства Программы».

Вначале после выписки подростков возвращали в прежние школы – для нового старта, но когда начались тотальные срывы (в результате гиперстимуляции нарушалась функция мозга, и у выписанных буквально ехала крыша), открыли Самптер и к каждому излеченному приставили временную няньку в белом халате с тайзером.

Однако бояться следовало не только хендлеров; сразу после выписки подростки, не сознавая того, представляют для себя опасность: они могут нечаянно спровоцировать вас на общение, а за подобное приставание могут «закрыть» уже вас. Поэтому вылеченных все сторонятся как зачумленных.

Так было до сегодняшнего дня.

Увидев меня, Джеймс ободряюще улыбнулся. Пора. Миллер надвинул кепку на лицо, прижал к уху телефон и куда-то рассеянно побрел, делая вид, что увлечен разговором. Сердце у меня забилось, когда мимо шли ученики Самптера. Некоторых я знала раньше.

Кроме школы, вылеченные почти нигде не бывали, и несколько месяцев назад у нас открылся Центр здоровья – ради создания «безопасной среды», где могли бы общаться излеченные и нормальные. По мнению Программы, ассимиляция крайне важна для полного восстановления, да вот только ассимиляция проходит на их условиях – под пристальным наблюдением и в стенах Центра здоровья. По сути, продолжение лечения. Наших заставляют туда ходить минимум три часа в семестр (для зачета), зато вылеченные туда рвутся – видимо, не зная ничего лучшего.

Джеймс бывал в Центре здоровья по поддельным пропускам и называл его не иначе как пропагандой Программы и научной выставкой с излеченными в качестве основных экспонатов. Мне кажется, Центр здоровья открыли, чтобы показать: вылечившиеся не какие-нибудь уроды и прекрасно общаются со здоровыми. Но никакая реклама с улыбающимися детьми, гоняющими в футбол, не прогонит ужас, живущий в наших душах.

В этой четверти я еще не набрала три зачетных часа, но слышала, что в Центр здоровья вылеченные приходят в сопровождении хендлеров. Одно это демонстрирует, насколько они изменились. Их полностью перезагрузили эмоционально и социально.

Джеймс, видимо, почувствовал мою тревогу. Он нашел мою руку и переплел пальцы, но тут же отпустил.

– Что бы ни случилось, подыгрывай, – попросил он.

– Ободрил, нечего сказать.

– Легенда такая – мы на экскурсии.

Я подняла взгляд.

– Что?!

– Ну, чтобы привлечь всеобщее внимание, я бы согласился и на пощечину в порыве ревности, но здесь косо смотрят на проявления агрессии.

– Джеймс, я все равно не…

– Что вы здесь делаете? – перебил меня низкий густой голос. Я подскочила от неожиданности, но Джеймс сразу овладел собой и повернулся к хендлеру боком. Кое-кто из вылеченных остановился, расширив глаза с невинным любопытством. Мне их было очень жаль. Я увидела Дану Сандерс, не помнившую, что больше года встречалась с моим братом.

Я молчала, предоставив говорить Джеймсу.

– Школьный проект, – гладко соврал он, сунув руку в карман. – Доктор Раерсон сказал, мы можем понаблюдать с парковки, насколько излечившиеся уравновешенны. Он очень гордится успехами Программы в модификации поведения. – Джеймс вынул бумагу, подписанную «Доктор Раерсон». Наверняка такого не существует, но обнаружить подлог на месте невозможно.

Хендлер взял бумагу. У меня кровь шумела в ушах. За одним из парней я увидела Лейси и непроизвольно напряглась.

Лейси Клэмат, моя лучшая подруга, шла через парковку, прижав учебники к груди. Ее волосы, сейчас совсем светлые, были собраны в хвост. На Лейси джинсы, балетки и кардиган с коротким рукавом, который в талии застегивается на одну пуговицу. Она была так не похожа на себя, что мне захотелось закричать. Это… это не моя подруга!

– Нам хватит и пяти минут, – заверил Джеймс. – Может, позволите взять несколько интервью?

Я почувствовала прикосновение к руке и перевела взгляд на Джеймса, улыбавшегося мне, будто и я участвовала в разговоре.

– Ну что, – сказал он хендлеру, – вы не возражаете, если мы немного пообщаемся?

Джеймс сейчас казался самым спокойным человеком в мире, но ногти его глубоко впились мне повыше локтя: он тоже заметил Лейси.

– Нет, – покачал головой хендлер. – Общаться можете в Центре здоровья. Здесь частная школа, и любое официальное заявление должно исходить от…

За его спиной я увидела Миллера. Он шел прямо на Лейси. Она резко вскинула голову, когда он что-то сказал, подойдя вплотную.

– Вынужден попросить вас уехать, – сказал помощник мне и Джеймсу. – Немедленно.

В портативную рацию он назвал код, которого я не знала.

– А что, если мы не будем с ними заговаривать? – быстро спросила я, выгадывая время. На парковку вышел второй хендлер. Я испугалась, что он идет за Лейси и Миллером, но, заметив нас, изменил направление. Здесь действительно не полагалось находиться посторонним, и риск вдруг показался мне неоправданно высоким.

– Нет, – отрезал хендлер. – И повторять не буду – уходите.

Страх пронзил меня ледяной иглой, я растерялась, но Миллер протолкался через собравшуюся толпу, не поднимая головы.

– Поехали, – бросил он на ходу и пошел к джипу.

– Это еще кто? – спросил хендлер.

– Наш водитель, – ответил Джеймс и взял меня за руку. – Ладно, спасибо за помощь. – Он попятился, кивая хендлерам. Через несколько шагов мы повернулись и пошли быстро, но не суетясь. У самого джипа Джеймс чуть повернул голову: – Не оборачивайся. Не смотри на них.

Миллер ждал у машины – козырек бейсболки опущен чуть не до подбородка. Ему не хотелось, чтобы в нем узнали бывшего бойфренда Лейси. Мы не знаем, снабжают ли хендлеров такой информацией, но лучше не испытывать судьбу. Надеюсь, нас не вычислят.

Парковка пустела на глазах. Хендлер, с которым мы говорили, ушел, но другой остался с Лейси. Он усадил ее на пассажирское сиденье, громко захлопнул дверцу и обошел машину, с подозрением поглядывая на нас.

За стеклом было видно, как Лейси задержала на нас взгляд, лишенный всякого выражения. Хендлер, сев за руль, что-то спросил, но Лейси покачала головой.

Я с горечью отвернулась. Лейси теперь никого не знает. Даже меня.

Никто из нас не произнес ни слова, когда машина с новой Лейси выехала на дорогу. Она уже скрылась из виду, когда Миллер прислонился к капоту с непонятным выражением лица.

– Ну? – спросил Джеймс.

Миллер поднял голову. Карие глаза казались стеклянными.

– Ничего, – ответил он. – Она абсолютно ничего не помнит.

Джеймс с трудом сглотнул и произнес:

– Мне очень жаль. Я думал, может…

Миллер шумно выдохнул.

– Знаешь, приятель, я совершенно не готов сейчас об этом говорить.

Джеймс кивнул. Они стояли с безучастным видом. Не вынеся тишины, я встала между ними. Я не хотела смириться с состоянием Лейси, но чувствовала себя растерянной и беспомощной.

– И что теперь? – спросила я Миллера.

– Теперь, – сказал он, взглянув на меня, – мы поедем купаться и сделаем вид, что ничего этого не было.

– Вряд ли…

– Я заеду домой взять плавки, – перебил Миллер, отвернувшись. – У реки встретимся.

Джеймс метнул на меня испуганный взгляд, будто попросив не оставлять Миллера одного. Я уже держалась из последних сил, но, когда Миллер обходил джип, сказала:

– Я с тобой. А Джеймс подождет у реки.

– Как раз успею раздеться, – подтрунивал Джеймс. – Может, даже найду кого-нибудь натереть мне спинку лосьоном.

– Удачи, – засмеялся Миллер и сел за руль. Я снова оглянулась на Джеймса, стоявшего со своей фирменной улыбкой, широкой и самоуверенной, но не настоящей. Иногда мне кажется, его улыбка не бывает искренней.

Джеймс прекрасно умеет скрывать боль, прятать истинные чувства. Он знает, как не попасть в Программу. Он убережет нас обоих.

Он обещал.

Глава 3

– Ну, ты упаковалась, – крикнул Джеймс, подплывая ко мне. Я сидела на траве. От ослепительной солнечной ряби на воде его глаза казались ярко-голубыми. Они-то и не дали мне ответить что-нибудь самоуверенное. Глаза у него изумительные, привлекающие внимание, и мне нравится, как он на меня смотрит.

Будто прочитав мои мысли, Джеймс встал из воды и встряхнул головой.

– Пойдем плавать, – сказал он мне. Догола раздеваться он все же не стал – остался в черных трусах, обтягивающих в паху. Я ухмыльнулась, глядя, как вода сбегает по нему струйками. Джеймс пошел ко мне.

– Чувак, ты бы прикрылся, – сказал Миллер, появляясь на берегу в плавках и с двумя полотенцами через плечо. Одно он кинул в Джеймса.

Джеймс подмигнул мне, будто я упускаю отличную возможность. Наверное, он прав, но я все равно бы не пошла в реку. Я, видите ли, не умею плавать.

Джеймс вытер волосы сине-белым полосатым полотенцем.

– Извини, если тебя смущают мои физические данные, – сказал он Миллеру. – Домой заехать не успел.

– Или не захотел, потому что увел машину у предка, – добавил Миллер.

Джеймс улыбнулся.

– Ну, или так.

– Поесть кто-нибудь захватил? – спросила я, приподнимаясь на локтях, и поглядела через плечо на Миллера, щурясь от солнца. Миллер был бледен. Значит, по-прежнему думает о Лейси. Раньше она ездила с нами на реку. Она была одной из нас.

– Энергетический батончик, – Миллер покопался в кармане и бросил мне. Разглядев обертку, я застонала:

– Ненавижу арахисовое масло!

Миллер покрутил головой:

– Не было времени готовить тебе лазанью, принцесса. В следующий раз буду внимательнее.

– Рада слышать.

Джеймс расстелил полотенце на траве и улегся на живот, глядя, как я разрываю обертку батончика.

– А я люблю арахисовое масло, – беспечно сообщил он. Я засмеялась и подала ему батончик. Прежде чем откусить, Джеймс сузил глаза и выставил подбородок.

– Что? – спросила я.

– Поцелуй меня, – прошептал он.

– Нет.

В нескольких футах Миллер стелил полотенце и разминался, готовясь идти плавать.

– Да, – одними губами сказал Джеймс.

Я покачала головой, не желая смущать Миллера. Раньше такой проблемы не возникало – они с Лейси половину вылазки на реку проводили на заднем сиденье джипа, но сейчас мне кажется бестактным целоваться в его присутствии. Все равно что сыпать соль на рану.

Брови Джеймса сошлись на переносице. Улегшись щекой на сложенные руки, он помрачнел. Я погладила его кончиками пальцев, обводя имена на предплечье: Брэйди, Ханна, Эндрю, Бетани, Триш.

И это только те, кто умер. В список не вошли те, кого забрали в Программу. Например, Лейси.

– Вода холодная? – спросил Миллер, глядя на реку.

– Еще какая, – отозвался Джеймс, не отводя от меня глаз. – Но зато бодрит.

Миллер кивнул и пошел к воде. Как только он отплыл, я прижалась щекой к плечу Джеймса, совсем близко к лицу. У меня было тяжело на сердце. Былая уверенность испарилась почти бесследно.

– Скажи мне, что все будет хорошо, – серьезно попросила я.

Джеймс не колеблясь заверил:

– Все будет хорошо, Слоун. Все будет прекрасно.

Он произнес это без искренности или горячности, но ему можно верить. Джеймс ни разу меня не подводил.

Я потянулась к нему и поцеловала.

От реки донесся громкий всплеск. Мы обернулись. Я затаила дыхание – река мгновенно сгладила всякий след своим медленным течением. Джеймс рядом тоже замер, глядя на воду. И только когда Миллер с воплем разбил водную гладь, возмущаясь, что вода ледяная, мы с Джеймсом снова улеглись, с облегчением выдохнув, что он все-таки всплыл сделать вдох.

Домой я ехала с Джеймсом, прижавшись виском к окну и глядя на дорогу. Он выбрал длинную дорогу, петлявшую между ферм и холмов. Вокруг так живописно, мирно. На минуту почти можно поверить, что мы живем в красивом, безмятежном мире.

– Как считаешь, Лейси когда-нибудь к нам вернется? – спросила я.

– Да, – Джеймс включил радио и менял каналы, пока не нашел какую-то отвратительную попсу с прилипчивым мотивом. – Хочешь куда-нибудь поехать на выходные? – спросил он как ни в чем не бывало. – Может, поставим палатку на берегу?

Я покосилась на него.

– Не надо так делать, – сказала я. – Не надо менять тему.

Джеймс не повернул головы, но подбородок у него напрягся.

– Приходится.

– Я хочу поговорить об этом.

Он помолчал и заговорил снова:

– Я одолжу палатку у Миллера, у него получше. Сам он с нами ехать не хочет. Ну, оно и к лучшему – у нас будет сплошная романтика. – Он силился улыбнуться, но избегал моего взгляда.

– Мне ее не хватает, – сказала я, заплакав. Лицо больно свело.

Джеймс быстро заморгал, будто удерживая слезы.

– Я даже куплю эти отвратительные сосиски, которые ты любишь. Как они называются?

– Килбаса[4].

– Фу. Пожарю эту килбасу на гриле, и зефир пожарим, а если будешь умницей, я захвачу шоколада и сладких крекеров.

– Не могу, – прошептала я, чувствуя себя разбитой на тысячу острых, зазубренных осколков. – Слишком больно. Не могу больше, Джеймс!

Он вздрогнул и нажал на тормоз, остановившись на обочине почти заброшенной дороги. Я уже тряслась, давясь рыданиями, когда он отстегнул ремень безопасности, сгреб меня в охапку и прижал к себе, гладя по волосам.

– Поплачь, – сказал он срывающимся голосом.

И я заплакала. Уткнувшись в его футболку, я проклинала Программу и весь мир. Я кричала на Брэйди и моих друзей, называя их трусами за то, что бросили нас. Я не понимаю, почему они разрушили нам жизнь, так ужасно распорядившись своей. Я кричала, пока слова не слились в неразборчивое бормотание, прерываемое вскриками. Словами не опишешь горечь утраты.

Минут через двадцать я тихо всхлипывала, обессилев и цепляясь за футболку Джеймса. Он ни разу не разжал объятий, ни разу не перебил. Когда я выплакалась, он поцеловал меня в макушку.

– Легче? – тихо спросил он.

Я кивнула и села прямо. Лицо опухло от слез. Джеймс стянул футболку, скомкал и принялся вытирать мне глаза и нос. Окинув меня взглядом, поправил волосы и подтер размазанную тушь. Привел меня в порядок, как всегда, а закончив, бросил футболку на заднее сиденье, уставился на руль и глубоко вздохнул. Я тоже вздохнула.

– Все будет хорошо, Слоун.

Я кивнула.

– Скажи это.

– Все будет хорошо, – повторила я, глядя на него. Джеймс улыбнулся, взял мою руку и поцеловал.

– Мы все переживем, – заверил он, глядя на дорогу. Будто убеждал не меня, а себя.

Когда машина тронулась, я со страхом взглянула в зеркало. Глаза покраснели, но не очень заметно. Нам придется поездить еще немного, пока это не пройдет. Нельзя, чтобы родители заметили, что я плакала.

– Джеймс Мерфи, – сказала я, глядя, как солнце садится за горизонт. – Я тебя безумно люблю.

– Знаю, – серьезно ответил он. – Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Есть только ты и я, Слоун. Только мы. И так будет всегда.

Мать стояла на крыльце, когда Джеймс остановил отцовскую машину у нашего дома. Она выдохнула, прижав ладонь к груди, будто уже считала меня мертвой, потому что я вернулась на два часа позже и не позвонила. Мне не хотелось выходить из машины и вообще разговаривать с матерью.

– Слушай, – легко начал Джеймс. – Скажи ей, что я пытался учить тебя плавать. Она оценит.

– Да? Может, лучше наплести, что ты пытался меня раздеть на заднем сиденье машины?

Он пожал плечами:

– Ну, если она настолько любопытна…

Я засмеялась и быстро поцеловала его в губы. Мне никогда не научиться плавать. Не только из-за животного страха, с которым я теперь живу, но еще и потому, что в детстве плавать учился мой брат, а я ходила на балет. И чем дальше, тем сильнее боюсь заходить в воду. Жаль, что я не училась вместе с Брэйди, – быть может, смогла бы его спасти.

Я отодвинулась от Джеймса и сразу погрустнела.

– Спокойной ночи, Слоун, – прошептал он.

Я кивнула, уже скучая по нему, и выбралась из машины.

– Почему это Джеймс без рубашки? – первым делом спросила мать. Я широко улыбнулась.

– Он меня плавать учил, – отозвалась я, поднимаясь на крыльцо и глядя себе под ноги.

– А, ну, это дело, – уступила мать. – Но вообще-то, дочка, я волнуюсь. Звонили из школы, сказали, что ты отпросилась на психотерапию, но когда ты не вернулась домой вовремя…

Мне хотелось, чтобы она от меня отстала – Программа с нас и так глаз не спускает. Меня подмывало крикнуть, что я не выдержу такого давления. Однако резкость только ухудшит дело, поэтому я весело улыбалась.

– Прости, что я не позвонила, – отозвалась я. – После терапии меня встретил Джеймс, и мы решили поехать на реку. Такой прекрасный денек!

Мать посмотрела в небо, будто проверяя погоду, и снисходительно потрепала меня по плечу.

– Ты права, – согласилась она. – Тебе надо развлекаться. Это очень хорошо – быть счастливой. – Она помрачнела. – Просто когда твой брат… Что, если ты… – Голос пресекся, и она не договорила.

– Все будет хорошо, – заученно сказала я. Столько раз я говорила матери эти слова – и столько раз слышала их от Джеймса… – Все будет просто замечательно.

На этом я открыла дверь и вошла в дом.

Глава 4

– Ну что, как школа? – спросил отец, когда я пригвоздила вилкой к тарелке свиную отбивную. Я посмотрела на него, давно усвоив порядок разговоров за ужином. У родителей измученные лица. Отец и мать смотрят на меня так, будто я их последняя надежда.

– Хорошо.

Мать улыбнулась, ободряюще глядя на отца. Обычно после этого разговор сворачивает на последние новости: на северо-западе самый высокий уровень самоубийств в стране – может, виной тому дождливый климат? Волна подростковых самоубийств захлестнула другие страны, там пристально изучают полезный опыт с целью внедрения Программы. А на закуску моя любимая тема: очередной ученый или врач заявляет, что лекарство найдено – фармацевтические компании, потерявшие огромные деньги после запрета антидепрессантов, никак не успокоятся.

Но сегодня я слишком подавлена, чтобы играть роль и поддерживать разговор. Возвращение Лейси, выпотрошенной, с промытыми мозгами, заставляет ненавидеть жизнь и еще больше скучать по подруге.

До знакомства с Миллером Лейси гуляла со всякой швалью, говоря, что плохие парни – ее любимый аромат. Как правило, они были старше, Программа им не грозила. Помню одного из них, Дрейка. Ему было двадцать, и он ездил на «Камаро», а нам было по шестнадцать. Лейси однажды пришла ко мне домой в темных очках, и мы быстро поднялись в мою комнату, пока мать ее не заметила. Лейси сняла очки, показав синяк под глазом и руку в ссадинах до самого плеча, и призналась, что Дрейк вытолкнул ее из машины на полной скорости.

Вспоминая, как она плакала, боясь, что узнают родители, я гадаю, что еще утаивала Лейси, хорошо ли я ее на самом деле знала. Синяк и царапины было не скрыть, поэтому мы сделали вид, что Лейси упала с нашего крыльца. Я позвала родителей посмотреть, как она ушиблась. Состряпали алиби, так сказать. О Дрейке Лейси больше никому не рассказывала, но я сказала Джеймсу, и он здорово его отделал.

Я солгала ради Лейси и обманывала себя, когда она заболела. Может, будь я хорошей подругой, она бы не попала в Программу. Может, мы все больны?

– Слоун, ты ничего не ешь, – голос матери отвлек меня от мыслей. – У тебя все в порядке?

Вздрогнув, я подняла взгляд.

– Лейси вернулась, – сказала я дрогнувшим голосом. В папиных глазах мелькнула тревога. На секунду мне показалось, что родители все понимают и им можно сказать правду о Программе, превращающей людей в пустые оболочки.

– Что-то скоро, – без всякой радости отметила мать. – Посмотрим, посмотрим.

Сдержавшись, я уставилась в тарелку на заколотую у самой кости свиную отбивную, истекавшую яблочным соусом.

– Отчего же, шесть недель прошло, – пробормотала я.

– Вот и я говорю, – согласилась мать. – Мы и глазом моргнуть не успели.

Я напомнила себе, как Программа обрабатывает родителей: еженедельные группы поддержки для тех, чьи дети покончили с собой, возможность воспользоваться новейшими методами лечения. Программа научилась добираться до нас и дома. Она найдет где угодно.

– Как она выглядит? – спросила мать. – Ты видела ее в Центре здоровья?

Я глубоко вонзила ногти в обтянутое джинсами бедро.

– Да, – солгала я. – Она снова блондинка. Она… совершенно другая.

– Готова поспорить, так ей гораздо лучше, – возразила мать. – Вылеченные всегда выглядят такими здоровыми, да, Дон?

Отец промолчал. Я чувствовала на себе его взгляд. Видимо, он оценивал мою реакцию, мысленно сверяясь со списком симптомов «Нет ли депрессии у вашего ребенка», который распространяет Программа. Не зная, хватит ли у меня сил сдержаться, я подняла на него взгляд и улыбнулась.

– Она действительно прекрасно выглядит, – ответила я. – Может, скоро будет с нами гулять.

– Дайте ей толком выздороветь. – Мать широко улыбнулась, будто чем-то гордясь. – Вот есть же добрый человек, придумал Программу. Сколько жизней она спасла!

У меня свело под ложечкой, и я поспешно встала, не желая плакать, раз уже столько выдержала.

– Сегодня посуду мою я, – сказала я, хватая тарелку. – И у меня большое домашнее задание.

Я выбежала в кухню, когда от слез уже щипало глаза. Нужно что-то сделать, прежде чем я разрыдаюсь перед родителями. Возле телефона в гостиной у нас лежит памятка Программы, которую выдали каждой семье, когда наша школа начала участвовать в эксперименте. Для меня эта памятка – как угроза, напоминающая, что будет, если я сорвусь. Поэтому я никогда не срываюсь.

На кухне я огляделась, задержав взгляд на газовой плите. Подойдя, я включила конфорку: сразу ожили оранжевые и голубые язычки пламени. Я умру, если не дам волю слезам. Нестерпимая печаль прорвется из груди наружу и убьет меня.

Повернув руку нежной стороной вниз, я поднесла ее к огню. Боль от ожога оказалась пронзительной – я закричала и отшатнулась, машинально прикрыв обожженное место ладонью. Тело среагировало, будто я вся оказалась в огне.

Я решила, что мне это нравится. Мне приятна боль, способная отвлечь.

Слезы покатились по щекам – эмоциональная разрядка стала облегчением, – и я упала на кафельный пол. Вбежали родители. Я сразу выставила руку с красным ожогом, уже наливавшимся пузырями.

– Я обожглась, – всхлипывала я. – Забирала сковородку и нечаянно прикоснулась к плите, а конфорка, видимо, горела…

Мать ахнула и поспешно повернула краник на плите.

– Дональд, – сказала она. – Я же велела тебе поставить кастрюли в раковину!

Он извинился и опустился рядом со мной на колени:

– Дай я посмотрю, детка.

Родители хлопотали вокруг меня, не мешая мне плакать от случайного болезненного ожога. Они не догадывались, что я плакала о Лейси, о Брэйди, а больше всего о себе.

– Не надо было начинать в машине, – вздохнул Джеймс. В его голосе я уловила нотки беспокойства. Я лежала, уютно свернувшись в кровати. Руку перевязали, от тайленола клонило в сон. – Проблема в том, что, начав, можно не справиться с собой. Нельзя было позволять тебе плакать.

– Мне требовалось выплакаться, – возразила я. – Не всем разрешают делать памятные тату.

– Да, мне разрешают. Сильно обожглась?

– До пузырей.

– Черт, – в трубке послышался шорох. Я представила, как Джеймс с силой растирает лицо. – Сейчас приеду.

– Не надо, – сказала я. – Уже поздно, мне скоро по-любому спать ложиться. Завтра будешь со мной нежнее.

– Завтра я тебе ноги вырву.

Я улыбнулась:

– Правда? Так-таки и вырвешь?

– Ложись, действительно, спать, Слоун, – сказал Джеймс, не поддержав шутку. – Я заеду за тобой пораньше. И пожалуйста, не делай больше глупостей.

Пообещав ничего не делать, я положила трубку. Уже не имея сил плакать, укрылась одеялом с головой. Засыпая, я думала о брате. Ощущение громадной вины тяготит до сих пор. Иногда бывает так больно, что я притворяюсь, будто у меня никогда не было брата, в надежде, что станет легче. Но тут же в памяти всплывают его шутки, улыбка, его жизнь, и мне ясно, чту потеряли мои родители и почему они надо мной трясутся. Иногда спрашиваю себя, как я бы поступала на их месте, и не знаю ответа.

Ощутив легкое прикосновение к щеке, я сразу открыла глаза. Джеймс стоял у кровати с обеспокоенным видом.

– Так мы в школу опоздаем, – заметил он. – Твоя мама в конце концов отправила меня тебя будить.

Я растерянно взглянула на будильник: уже девятый час. Приподнявшись на локтях, я огляделась, ничего не понимая. Джеймс присел на край кровати.

– Дай посмотреть, что с рукой, – сказал он и, не дожидаясь согласия, оттянул повязку. Я вздрогнула. – Я крайне недоволен, – сообщил Джеймс, осматривая ожог. – Мне твоя кожа больше нравится без шрамов.

Он поглядел мне в глаза, нагнулся и поцеловал над ожогом, где кожа совсем нежная, после чего улегся ко мне под одеяло, хотя родители могли войти в любую секунду.

– Я понимаю, это нелегко, – прошептал он мне в ухо. Мне стало щекотно. – Но надо держаться. – Взяв мою вьющуюся прядь, он принялся наматывать ее на палец и снова разматывать. – Каждое утро я думаю, что сегодня все и случится – я заболею, за мной придут хендлеры и потащат в Программу. И мне не хочется вставать с кровати. Но я встаю, потому что не могу оставить тебя одну.

При мысли, что нас могут разлучить, я взяла Джеймса за руку, переплетя пальцы.

– Чтобы не забрали, приходится притворяться, – сказал он с горечью. – Без тебя мне не справиться. Брэйди просил нас заботиться друг о друге, я не хочу подвести его еще раз.

– Я устала притворяться.

– Я тоже, – вздохнул он. – Я тоже.

Он поднял наши сплетенные руки и поцеловал мне запястье, после чего принялся целовать мне шею.

– Давай прогуляем, – пробормотал он между поцелуями. – Скажем, что у тебя встреча с психотерапевтом, и поедем на реку. Будем загорать до вечера.

Я улыбнулась:

– Разве вчера мы не этим занимались?

– С удовольствием отдохну еще денек.

Джеймс обнял меня за бедро и притянул к себе, целуя уже ключицы.

– Хватит, – сказала я, хотя мне вовсе не хотелось его останавливать: я была не прочь ответить на его пыл. Но прежде чем мы зашли слишком далеко, Джеймс со вздохом отодвинулся.

– Ты права, не годится пользоваться твоим состоянием. – Он сел и откинул одеяло, открыв мою пижаму. – Надень, что ли, юбку. При виде твоих ног у меня всегда поднимается настроение. – Сверкнув мне широкой улыбкой, он встал. У двери Джеймс на секунду замялся – выдержка ему едва не изменила, но, не оглядываясь, кивнул и спустился вниз.

Глава 5

На парковке перед школой я уже открыла дверь, когда Джеймс схватил меня за руку.

– Слушай, – серьезно начал он. – Мне надо тебе кое-что сказать.

Сердце у меня пропустило удар.

– Что?

– Я у тебя дома не стал говорить… Ночью Миллер влез в комнату Лейси. Он думает, что сегодня за ним придут. Остальное он тебе сам расскажет. С ним все нормально – живой.

Я согнулась, вцепившись в приборную доску, пытаясь отдышаться.

– С ним точно все в порядке? – спросила я, искоса глядя на Джеймса. Он кивнул, но лицо у него было таким, что легче мне не стало.

– А ты как считаешь, за ним придут?

– Надеюсь, что нет.

Я прикрыла глаза и бессильно откинула голову.

– Зачем он это сделал? – простонала я. – Почему нельзя было просто подождать?

– Не знаю, – отозвался Джеймс. – Но сегодня надо уйти пораньше, после обеда. В школе лучше не высовываться.

– А сам сплел историю про школьный проект в Самптере!

– Это другое дело, я хотел помочь Миллеру.

– Это было глупо. Мог и получше придумать. Если его заберут, то по нашей вине.

– Знаю! – взорвался Джеймс. – Или ты думаешь, я не понимаю?

Мы смотрели друг на друга. На его лице проступило бешенство. Джеймс назначил себя ответственным за смерть Брэйди, за нашу с Миллером безопасность – иначе он не может, так уж он устроен, и порой у меня хватает глупости верить, что ему действительно по силам нас защитить.

– Я знаю все, что ты думаешь, – пробормотала я, борясь с отчаянием.

Лицо Джеймса смягчилось.

– Иди сюда, – сказал он. Сперва я не двинулась – от угрозы, нависшей над Миллером, салон «Хонды» и весь мир сделались удушающе крохотными. – Слоун, ты мне нужна, – напряженным голосом добавил Джеймс.

Услышав мольбу, я отбросила все сомнения и прильнула к нему, крепко стиснув. Он вздрогнул, но тут же сам сжал меня в объятиях. Как только мне исполнится восемнадцать, мы уедем из города и начнем жизнь заново. Надо ждать. Сейчас еще рано. «Эмбер алерт»[5] отыщет нас в два счета. Нам не спрятаться. Никому еще не удавалось.

Мы посидели, обнявшись, и рука Джеймса скользнула под самый край подола моей юбки. Его дыхание стало глубже, напряженнее.

– Мои губы устали от разговоров, – прошептал он мне на ухо. – Поцелуй меня так, чтобы я обо всем забыл.

Я немного отстранилась и увидела в глазах Джеймса печаль, смешанную с желанием. Я прошептала, что люблю его, а потом перебралась к нему на колени и поцеловала так, будто это последний поцелуй в нашей жизни.

На уроке экономики я смотрела на Миллера, сидевшего с опущенной головой и что-то рисовавшего в тетради под партой. Я наблюдала за ним, соображая, есть ли какие-то симптомы, за которые могут забрать. Внешне Миллер был в полном порядке.

– Ну? – прошептала я, когда учитель обходил ряды, собирая наши тесты. – Что там было у Лейси?

Карандаш Миллера замер.

– Я влез в окно, когда заснули родители. Попытался объяснить, что не причиню вреда, но она начала плакать. – Он покачал головой. – Она решила, что я пришел ее убить. Кто знает, что в Программе обо мне наговорили.

Я прижала ладонь ко лбу. Да, это называется влипнуть по-крупному. Этого достаточно, чтобы Миллера забрали.

– Она позвала родителей?

– Нет, – сказал Миллер. – Велела мне убираться. Даже когда рассказал, кто я, она меня выгнала. – Его голос звучал чересчур ровно. – Видимо, я все-таки надеялся, что в ней до сих пор что-то теплится. – Он поднял на меня неподвижные глаза: – Как считаешь, может она меня еще любить?

– Да, – ответила я. – Но тебя же могли арестовать и отправить неизвестно куда. И что тогда? Как я без тебя?

– Я должен был попытаться. Ты бы Джеймса не оставила?

Я помолчала.

– Да, я бы его не оставила.

Миллер кивнул, явно жалея, что привел такое сравнение, и снова принялся что-то чертить в тетради.

– Ты и дальше попыток не оставишь? – спросила я.

– А смысл? Она совершенно изменилась. Я даже не уверен, что она снова меня полюбит.

Я сдерживаю слезы.

– Мне очень жаль.

– Да, – сказал он. – Но надо жить дальше, как говорит мать.

Мамаша Миллера недолюбливала Лейси и надеялась, что сыночек рано или поздно выберет себе кого-нибудь более жизнерадостного. Но в нашей жизни мало чему можно радоваться. Те, кто радуется, обычно уже побывали в Программе.

– Миллер, не…

– Слоун Барстоу! – громко сказал мистер Рокко и гневно посмотрел на меня в наступившей тишине. Миллер, не поднимая головы, продолжал водить петли в тетради под партой. Слава богу, он вроде спокоен. Если мы стиснем зубы и перетерпим этот раз, то выживем. А через несколько месяцев, когда Лейси уже будет ходить без хендлера, убедим ее гулять с нами, как прежде.

– Мы с Джеймсом решили сбежать после обеда, – прошептала я, когда учитель отвернулся. – Ты с нами?

– Черт, еще бы! Или ты думаешь, я сюда учиться хожу?

Я улыбнулась – на секунду Миллер снова стал самим собой. Прежде чем написать Джеймсу эсэмэс о том, что все в силе, я рассмотрела наконец, что Миллер чертит большую черную спираль на всю страницу. Я отвернулась к доске, притворившись, что ничего не видела. В кармане завибрировал мобильный.

Я украдкой вынула его и прочитала сообщение: «Держи Миллера поближе, сегодня на территории полно хендлеров».

– Миллер, – прошептала я. – Джеймс пишет, что на территории школы хендлеров больше обычного. Как думаешь, это за тобой?

Миллер облизал нижнюю губу, будто раздумывая, и кивнул:

– Не исключено. Давайте тогда смоемся до ленча. Ко мне домой поедем.

Я написала Джеймсу, радуясь возможности уйти. Меньше всего мне снова хотелось видеть, как уводят моего лучшего друга.

Я сидела рядом с Миллером на его диване, обитом тканью в цветочек, а Джеймс копался в холодильнике на кухне. Миллер грыз ноготь большого пальца, затем перешел к указательному. Я обратила внимание, что ногти обкусаны почти до мяса, а под краями запеклась кровь, и шлепнула его по руке. Миллер послушно опустил руку на колени.

– Я видел ее сегодня по дороге в школу, – сказал Миллер, глядя в большое окно.

– Лейси?

– Ну. Ехал в Самптер и видел ее на парковке. Она болтала с Эваном Фрименом и… смеялась. – Он снова принялся грызть ноготь. Я не стала его останавливать – положила голову на плечо и устремила взгляд в окно.

Несколько месяцев после выписки вылеченным рекомендуется воздерживаться от любовных связей, но разрешено заводить друзей, особенно среди успешно прошедших Программу. Видимо, хендлеры считают – если подростки дочиста выскоблены изнутри, они не смогут плохо повлиять друг на друга. До Миллера Лейси недели две встречалась с Эваном Фрименом, но бросила его, заявив, что он чересчур активно совал язык ей в глотку.

От новости, что Лейси разговаривала с Фрименом и смеялась, не сознавая, что они уже знакомы, меня замутило. Это стало таким неприятным открытием, что я еле сдержалась.

– Как думаешь, что с ней там делали? – пробормотала я, не уверенная, хочу ли услышать ответ.

– Разобрали на части, – отозвался Миллер, выплюнув кусочек ногтя. – Открыли голову, все вынули и сложили счастливый пазл. Она уже как бы не настоящая.

– Этого мы не знаем, – сказала я. – Может, в души она прежняя, просто не помнит.

– А если она никогда не вспомнит? – повернулся ко мне Миллер. По его щеке катилась слеза. – Ты правда думаешь, что прошлое можно вернуть? Она же пустая, Слоун. Ходячий мертвец…

Мне не хотелось в это верить. Я уже два года вижу вылеченных, и хотя ни разу не говорила с ними больше, чем в очереди в молле, убеждена, что они по-прежнему люди. Просто чересчур лощеные какие-то, будто все у них прекрасно. Им промыли мозги, но они не зомби. Этого не может быть.

– Лучше бы она умерла, – прошептал Миллер. Я выпрямилась и гневно посмотрела на него.

– Не смей так говорить, – велела я. – Она не умерла. Через некоторое время попробуем еще раз. Может, умом она тебя и не узнает, но сердцем – обязательно.

Он покачал головой, не глядя мне в глаза.

– Нет, я умываю руки. Я ее отпускаю, как психолог и советовал.

Когда Лейси забрали в Программу, нас – меня, Джемса и Миллера, помимо обычной анкеты с самооценкой, приговорили к двум неделям ежедневной интенсивной терапии. У нас выспрашивали всякие мелочи якобы для лечения Лейси, но мне все время казалось, что речь идет о том, не инфицированы ли и мы тоже. К счастью, мы оказались здоровыми.

Мне хотелось попросить Миллера не торопиться, выждать и снова попробовать ее завоевать, но в каком-то смысле он прав. Судя по тому, как Лейси выглядит и держится, она уже другой человек и прежней не станет.

Я помню историю их знакомства. Я привела Миллера за наш стол в надежде познакомить с Лейси, которая стояла в очереди – дело происходило в столовой – и спорила с работницей кафетерия. Лейси в своем нелепом платье с черно-белыми полосами походила на Битлджуса, но на лице Миллера проступило щенячье умиление. Он с ходу сказал нам с Джеймсом, что именно такую девушку он и ищет, – чтобы мать бесилась от одного ее вида.

Я пихнула Миллера в плечо, а Джеймс лишь рассмеялся.

– Смотри не пожалей, – с усмешкой сказал он Миллеру. – Эта «черная вдова» таких, как ты, на завтрак ест.

Но Миллер лишь ухмыльнулся, будто эта мысль его позабавила. Покорить сердце Лейси оказалось нелегко, но когда они наконец стали парой, то узнали счастье. Они были так счастливы…

– Мне очень жаль, – тихо произнесла я. Миллер кивнул и вдруг повернулся меня обнять. Я ласково положила ему ладонь на шею, а Миллер стиснул меня так сильно, что затрещали кости. Я не приговаривала, что все будет хорошо, потому что не надеялась на благополучный исход.

В гостиную вошел Джеймс, жуя яблоко, поглядел на нас, наклонив голову, будто оценивая ситуацию, откусил от яблока, подошел и обнял нас обоих.

– Можно и мне немножко ласки? – попросил он дурацким тоном, какой появлялся, когда Джеймс старался не дать нам захандрить. Чтобы прогнать тоскливую атмосферу, он звонко поцеловал Миллера в щеку. Засмеявшись, я отпихнула Джеймса. Миллер молча встал. У Джеймса вытянулось лицо. Он возмущенно поглядел на меня в том смысле, что я не должна была позволять Миллеру распускаться. Я не чувствовала за собой вины и лишь пожала плечами.

Оглядевшись и соображая, что предпринять, Джеймс подошел к каминной полке и взял недавно появившуюся фотографию.

– Приятель, – сказал он Миллеру, – твоя маман здесь просто убойная красотка!

– Иди к черту, – отозвался Миллер, стоя в дверном проеме и снова принимаясь грызть ноготь. Этот обмен репликами повторялся всякий раз, как Джеймс видел мать Миллера, которая действительно была очень красива. Она растила Миллера одна. Блондинка, предпочитающая мини-юбки, она питала слабость к моему нахальному бойфренду, повторяя, что Джеймс еще «разобьет множество сердец». Ну уж нет. Приложу все усилия, чтобы это счастье обошло его стороной.

– Я что говорю, – продолжал Джеймс, подходя к дивану и плюхаясь рядом. – Не будь у меня вот этой, – он показал на меня большим пальцем, – быть бы мне твоим отчимом.

Я со смехом шлепнула его по бедру:

– Эй!

Подмигнув мне, Джеймс повернулся к Миллеру:

– И учил бы тебя, растяпу, играть в мяч на заднем дворе. Годится?

– Я не против, – серьезно ответил Миллер. – Я тогда заберу себе Слоун. Мне все равно теперь нужна новая подруга.

Джеймс осекся. Миллер ввел в шутливую перепалку новый поворот, только прозвучало это безрадостно. Он тяжелым взглядом посмотрел на меня, на Джеймса и отвернулся.

– Пойду сделаю бутерброд, – сказал он, идя на кухню.

Джеймс с приоткрытым ртом смотрел ему вслед. Щеки у него слегка порозовели.

– По-моему, он серьезно, – сказал он с недоумением. – С чего ему такое говорить? – Он посмотрел на меня, наморщив лоб. – Ты ему нравишься?

Я покачала головой.

– Нет, – честно ответила я. Нас насторожила полная нелогичность заявления Миллера. Это совершенно не в его характере. Вот и один из признаков, которые нас учили подмечать. – Как думаешь, надо с ним об этом поговорить?

Джеймс потер ладонью губы, размышляя.

– Нет, – сказал он наконец. – Не будем окончательно добивать парня.

Мы долго молчали. Было слышно, как открылась и закрылась дверца холодильника. Джеймс посмотрел на меня.

– Я не разрешаю тебе встречаться с Миллером.

– Заткнись.

– Уговор: ты не гуляешь с ним, а я – с его мамашей.

– Джеймс! – Я замахнулась, но он поймал мою руку и перетянул меня к себе на колени, не давая встать. Джеймс умеет все поправить, и я невольно засмеялась, стараясь вырваться из его хватки. Миллер вошел с бутербродом в руках и остановился в дверях, по-прежнему бесстрастный.

Я перестала вырываться, но Джеймс не отпускал и кивнул Миллеру.

– Значит, так: Слоун моя, ясно? – Он не искал ссоры, а будто спрашивал из любопытства. – Я ее люблю и не отпущу даже ради тебя, понимаешь?

Интересно, когда он успел забыть свое предложение не расстраивать Миллера окончательно?

Миллер откусил от сандвича с индейкой.

– Все может быть, – невозмутимо произнес он. – Сам знаешь, все меняется, хотим мы того или нет.

И вышел в коридор. Мы слышали, как он медленно поднимается в свою комнату.

Джеймс отпустил меня, но я осталась сидеть, пораженная до глубины души. Миллер в меня не влюблен, это я точно знаю, он просто притворяется. Играет роль. Мы и раньше видели, как кто-то нарочно бесит своего дружка или подругу или борется с депрессией, поставив себе задачу переспать со всеми подряд. Мой брат тоже притворялся, а мы делали вид, что не замечаем… Я повернулась к Джеймсу. Лицо напряглось от волнения.

– Слушай, может, мне…

– Нет, – сказал Джеймс. – Я сам пойду. – Он поцеловал меня в макушку и пошел наверх в комнату Миллера. Основам дружеского вмешательства нас учат с седьмого класса. – Это может затянуться, – предупредил он.

Я кивнула, и Джеймс пошел пробовать вернуть к нам Миллера.

В тесной, оформленной петушками кухне Миллера я приготовила куриный бульон с лапшой, съела его с крекерами и вымыла кастрюлю. Устав ждать, я решила посидеть на лестнице, прислонившись затылком к стене и прислушиваясь к звукам наверху.

Спустя сорок пять минут Джеймс вышел на лестницу и улыбнулся, давая понять, что все улажено. Мимо него прошел Миллер, и я спустилась в холл. Поравнявшись со мной, Миллер замедлил шаг.

– Джеймс говорит, ты никогда мной не увлечешься, потому что он лучше целуется, – начал Миллер. – Я сказал ему, что это еще надо проверить, и тогда он саданул мне под дых так, что чуть не вырвало.

Я встревоженно поглядела на Джеймса, но он только пожал плечами.

– Ничего, – Миллер коснулся моей руки, – я заслужил. Извини, я вел себя как засранец. – Его губы изогнулись в улыбке. – Не обижайся, Слоун, но меня вовсе не так уж к тебе тянет.

Я округлила глаза и спросила Джеймса, медленно сходившего по ступеням:

– Ты что, правда его ударил?

– Это моя метода дружеского вмешательства. Сама же видишь – подействовало.

Джеймс уверен, что если нас долго развлекать, мы забудем, как все чудовищно и запутанно. Пока ему это удается, но будет ли так всегда? Сможет ли он рассмешить нас сквозь слезы? Я смотрела на Джеймса, зная, как сильно завишу от него, ведь только он умеет сделать так, чтобы все казалось нормальным. При виде моего серьезного лица его улыбка погасла, и вместо того, чтобы отшутиться, он вдруг уставился в пол.

– Хотите, кино посмотрим? – спросил Миллер, немного оживившись впервые за целый день. – Матери до четырех не будет.

– Твоя мама… – начал Джеймс.

– Заткнись, – одновременно сказали мы с Миллером. Джеймс засмеялся и наконец поднял глаза с самым очаровательным видом. Все было хорошо. Все нормально.

И мы пошли в гостиную проводить время, как и в другие дни. Правда, я то и дело поглядывала в окно, ожидая увидеть людей в белых халатах.

Глава 6

Два дня Миллер был как Миллер… или почти. На уроках он если не рисовал в тетради, то смотрел в окно. Видимо, Лейси его не выдала, потому что за ним не пришли. По территории шлялся только один хендлер – тот, неприятный, который сверлил меня взглядом. Я не говорила о нем Джеймсу или Миллеру, не желая, чтобы они затеяли драку и заработали неприятности; я просто не смотрела на него, стараясь не слишком психовать.

– Миллер, – начал Джеймс, когда мы вместе гуляли в пятницу. – Ты точно не хочешь поехать с нами и пожить в палатке? Там так классно, тихо…

– Не, друг, – отозвался Миллер, вынимая из рюкзака бейсболку и поправляя козырек. – Дома отдохну, у меня видеоигры новые. Может, схожу в Центр здоровья.

– Обязательно сходи, – сказала я. – Чего одному-то…

Посмотрев на меня, Миллер нацепил бейсболку на макушку и улыбку на лицо.

– Всего-то сутки, Слоун. Все будет о’кей. Да знаю я, что такое ездить с вами на реку, – он сделал неопределенный жест. – Без обид, но мне сейчас тяжело смотреть на ваши нежности.

Джеймс засмеялся и обнял меня сзади за талию, уткнувшись подбородком в волосы.

– Неправда, – возразил он. – Мы всегда дожидаемся, когда ты заснешь.

Засмеявшись, я его оттолкнула. Миллер так и не согласился поехать с нами, обещая составить компанию в следующие выходные. Мне не хотелось его оставлять, но я больше не могла находиться в городе. Меня тянуло в лес, где нет никакой Программы, поэтому мы попрощались с Миллером, сели в машину отца Джеймса и поехали к берегу.

В детстве мы ездили туда вдвоем с Брэйди. Брат у меня был опытным туристом, поэтому родители стали нас отпускать, когда мне было двенадцать, а ему тринадцать. Правда, несколько раз приезжали и проверяли, как мы там. Когда мне исполнилось пятнадцать, нас наконец стали отпускать одних, если с нами ехал Джеймс.

В первую ночь я сидела у костра и смотрела, как Джеймс ставит палатку, а Брэйди в стороне рубит дрова. Джеймсу тогда только исполнилось шестнадцать. Тыльной стороной ладони он откидывал со лба отросшие светлые волосы. Совсем мальчишка, без рубашки, вспотевший, высокий, начинавший обрастать мускулами. И в какой-то момент он случайно взглянул на меня и поразился, что я сижу и смотрю на него.

Он широко улыбнулся:

– Мерки снимаешь, Слоун?

Должно быть, я сильно покраснела, потому что Джеймс сразу же извинился. Но я все равно поднялась и пошла глазеть на океан. Джеймс был прав, я его разглядывала. До этого мне и в голову не приходило, что Джеймс мне больше чем друг и приятель брата. У меня тогда даже был бойфренд, Лиэм. Правда, особой симпатии не было – так, отношения из разряда «мы ходим на одни и те же уроки, поэтому давай встречаться», но если бы я сразу отшила Лиэма, Лейси бы меня не поняла. На протяжении двух месяцев нашего «романа» я даже не позволила взять себя за руку – тут любой покрутит пальцем у виска, но при этом я пялилась на Джеймса Мерфи.

Я села на песчаном откосе, поставив локти на колени. У Джеймса отбоя не было от девчонок, правда, ничего серьезного из этого не выходило. При мысли о том, что Джеймс встречается с другими, у меня сжалось под ложечкой. Я громко застонала, не понимая, как можно быть такой дурой.

– Господи, Слоун, – услышала я. – Я же пошутил.

Я выпрямилась, не решаясь оглянуться. Но я знала Джеймса и не сомневалась, что он не отвяжется, пока не выспросит, в чем дело. Разумеется, он уже стоял рядом.

– Ты в порядке? – спросил он. По голосу нельзя было понять, смущен он или, напротив, уверен, что я его разглядывала.

Я кивнула. Джеймс засмеялся, бросил колышек от палатки на песок и уселся рядом, задев меня при этом. Он был тяжелее, и я упала на бок, едва успев выставить руки. Другого я бы пихнула в ответ, но Джеймса мне трогать не хотелось. Мне надо было разобраться, как изгнать эту слабость. Мы дружили втроем, были компанией, и мне не хотелось все испортить.

– Черт, – сказал он с ноткой удовольствия. – Ты и вправду меня разглядывала.

– Ничего подобного, – возмутилась я, обернувшись, но Джеймс прочитал правду на моем лице. Непринужденная улыбка растаяла на его губах.

– Слоун, ты что, не надо, – заныл он. – И не начинай. Так не может… Мы не можем… – Он замолчал. В голубых глазах сквозила жалость ко мне. Поэтому я сделала единственное, что мне оставалось: врезала ему в грудь, так что он задохнулся, встала и ушла.

Сейчас, два года спустя, мы снова приехали на то место, и я опять смотрю, как Джеймс ставит палатку, вот только брат мой уже лежит в земле. Джеймс коротко подстрижен, но машинально старается откинуть волосы со лба. В какой-то момент он смотрит на меня, но не улыбается, как тогда. В его глазах усталость, потому что приходится ставить палатку одному. Он сжимает губы, на лице появляется выражение «Мне его тоже не хватает», и я отвожу взгляд.

Команда распалась, но виной тому не я, а Брэйди.

Потрескивают дрова в костре, жар волнами накатывает на мои ноги в тяжелых ботинках. Солнце село несколько часов назад. За целый день ни я, ни Джеймс почти ничего не сказали. Как хорошо, что нам не обязательно что-нибудь говорить.

Джеймс похлопал меня по ноге прутом. Я отобрала прут, глядя перед собой.

– Зефир? – предложил он, держа лакомство двумя пальцами.

Янтарное солнце подсвечивало его черты, выделяя волевой подбородок и делая волосы золотыми. Я улыбнулась.

– Ты красивый, – заметила я.

– Голый я тоже красивый, – добавил он. – Этого ты не сказала.

– Забыла.

– Забыла? – разыграв обиду, он откусил от зефира, бросив остаток в костер. Затем сразу же упал со стула, пополз к моему и стащил меня в грязь.

– Джеймс, – начала я, смеясь. Но его губы, сладкие и липкие, закрыли мне рот. Он уложил меня на спину и коленом раздвинул мне ноги, целуя в шею. – Джеймс, – пробормотала я, на этот раз с желанием в голосе.

Мне очень нравятся такие моменты, потому что пока мы катаемся по земле и пламя обдает нас жаром, пока Джеймс стягивает с меня одежду, я не думаю ни о чем ином. Можно упиваться ощущениями. Можно представить, что на свете только мы и больше никого.

Потом Джеймс, тяжело дыша, лежал рядом, гордый собой, а я смотрела на звездное небо. Я лежала долго – Джеймс уже натянул футболку и подобрал упаковку, чтобы выбросить. Вернувшись, он присел рядом и положил мою голову к себе на колени. Мы вместе смотрели на звезды.

– Брэйди тоже там сияет, – сказал он. – Далеко, там, где ему не больно. – Голос Джеймса изменился, он замолчал и шмыгнул носом – по щекам катились слезы. Его замечательная выдержка исчезала в такие моменты. Сейчас его чувства были обнажены, и он не мог их скрыть.

– Он тебя очень любил, – я прильнула к Джеймсу. – Что бы он ни сделал, ты был его лучшим другом.

Джеймс посмотрел на меня, вытирая щеки.

– Нет, ты.

Он смотрел на меня, и я видела перед собой обычного человека, такого же ранимого, как и я.

– Я была ему только сестрой. А ты был ближе брата, неразлейвода.

– Значит, фиговая из меня половинка, раз Брэйди мертв, а я здесь.

Я села и повернула к себе лицо Джеймса.

– Ты здесь ради меня. Мне без тебя не выжить – ни тогда, ни теперь. Не забывай, нам нельзя друг без друга.

Он тяжело вздохнул и встряхнул головой, будто прогоняя мрачные мысли. Услышав, что он мне нужен, что я не могу без него жить, он забудет о депрессии. Всегда так было.

И когда он стал больше походить на себя, я снова поцеловала его, взяла за руку и повела в палатку спать.

– Ей-богу, нам нужно чаще выезжать на природу, – сообщил Джеймс, когда мы ехали по шоссе. Я улыбнулась, поглядывая на него.

– Да, было весело.

– Надеюсь, твоя память полностью восстановилась, – улыбнулся он.

– Цела, невредима и заполнена исключительно ракурсами твоего обнаженного торса.

– Только торса? – приподнял он бровь.

– Боже, да замолчи уже!

– Не стесняйся, я образцовый экземпляр. – Джеймс улыбался во весь рот, когда в кармане моих джинсов завибрировал телефон. Я достала его и взглянула на номер.

– Миллер, – сказала я и нажала «ответить». – Привет.

– Слоун… – Миллер будто осип от слез. Мне стало худо, я ухватилась за Джеймса.

– Что случилось? Что происходит? – с бьющимся сердцем спросила я.

– За мной пришли, – всхлипнул он. – Меня забирают в Программу.

Только не это!

– Миллер, ты где? – Я посмотрела на Джеймса. Он вертел головой от меня к дороге и обратно. Стрелка на спидометре миновала цифру «восемьдесят».

– Дома, – отчаянно зарыдал тот. – Но уже слишком поздно. Я не мог не увидеть ее снова.

– Включи громкую связь, – попросил Джеймс. Костяшки пальцев побелели на руле. Я нажала кнопку, и рыдания Миллера заполнили машину. Я тоже едва не заплакала, но справилась с собой.

В жизни я редко вижу слезы других – сейчас уже редко. Джеймс порой плачет, но нечасто. Плачут только те, кто не выдерживает. Я ни разу не видела, чтобы Брэйди плакал, а я была с ним, когда он умер.

– Миллер, – начал Джеймс. – Не делай глупостей, мы уже едем.

– Не могу больше, – бормотал Миллер. – Не могу. Я шел за Лейси до Центра здоровья, попытался ее поцеловать, напомнить, но она дала мне пощечину и заявила на меня. Я не успел убежать. Мать сегодня проболталась, что за мной приедут из Программы. Но я не стану их ждать. Я не позволю меня забрать.

– Миллер! – закричал Джеймс так громко, что я вздрогнула. – Что ты надумал?

Слезы потекли по его щекам, и он нажал на педаль акселератора. Мы летели больше ста миль в час.

– «Быстрая смерть», – выговорил Миллер. – Жаль, что Лейси мне не сказала. Могли бы еще тогда уйти вместе. Ее бы не выпотрошили, мы были бы вместе…

– Вы не сможете быть вместе, если ты сдохнешь, – крикнул Джеймс, ударив кулаком по рулю. Я плакала, ожидая, что Джеймс сейчас все поправит и остановит. – Миллер, – продолжал он. – Не делай этого, парень. Пожалуйста!

Миллер всхлипнул.

– Слишком поздно, – произнес он как бы издалека. – Я ее выпил десять минут назад, просто не мог уйти, не попрощавшись. – Он помолчал. – Я вас обоих очень люблю. – И в телефоне стало тихо.

Я задохнулась. Эмоции было не сдержать. Джеймс ударил по тормозам, свернув на полосу безопасности, схватил телефон, упавший на сиденье, и набрал 911.

Прикрыв лицо и сотрясаясь от рыданий, он закричал в трубку:

– Мой друг принял «Быструю смерть»…

На этом я, кажется, потеряла сознание, потому что больше ничего не слышала.

Глава 7

У самого дома Миллера мы разминулись с отъезжавшей «Скорой». Суеты и сирен не было, и мы поняли – слишком поздно. Мы долго сидели, глядя на белый дом с черными ставнями. Джеймс не держал меня за руку, а я не тянулась к нему. Мы просто сидели молча.

Солнце село, в гостиной включился свет. Через большое окно цельного стекла мы увидели мать Миллера, съежившуюся на диване. Другая женщина говорила с ней, расхаживая по комнате. Мы с Джеймсом уже бывали в домах, которые посетила смерть. Это тяжело. Особенно когда мы и так скомпрометированы по уши.

– Через три месяца Миллеру исполнилось бы восемнадцать, – хрипло сказал Джеймс, не заботясь о том, чтобы прочистить горло. – Он бы уже не боялся Программы и не сделал этого.

Мы часто задавались вопросом, стали бы мы совершать самоубийства в отсутствие Программы. Может, это она нас провоцирует?

– Наверное, теперь это уже не имеет значения, – сказала я, с дрожью глядя на дом Миллера. Моего Миллера, моего приятеля. Мы познакомились, когда он играл с бунзеновской горелкой и нечаянно поджег мою домашнюю работу. Вместо того чтобы закричать и уронить горелку, он схватил мою колу и залил пламя. После чего оглянулся и спросил разрешения купить мне другую банку.

Он ездил с нами на реку, прогуливал школу, он нас любил. Он был такой хороший парень и классный друг, что я просто не могла… не могла…

– Слоун, – сказал Джеймс, дернув меня за руку. Я раскачивалась, ударяясь лбом в стекло, не в силах справиться с воспоминаниями, сожалением, болью. Я была бы рада перестать стонать – не отдавая себе отчета в том, что говорю, но не могла справиться с собой. Я ни с чем не могла справиться.

И тогда Джеймс дал мне пощечину. С размаху. Я задохнулась и разом очнулась от истерики. Щеку жгло. Обычно Джеймс говорил со мной, прижимая к себе. Сейчас его глаза опухли и покраснели от слез, щеки были мокрыми и в пятнах. Я никогда не видела его таким и ошеломленно коснулась горящей щеки.

От судорожных вздохов Джеймс дергался всем телом. Я перестала плакать, только голова болела там, где я билась лбом о стекло. Джеймс молчал, не отрывая взгляда от крыльца, где зажегся свет. Вдруг он длинно всхлипнул. Я потянулась к нему, но Джеймс отпрянул к дверце.

Он медленно нашарил ручку и открыл дверь, выпав спиной на дорогу.

– Что с тобой? – выговорила я. Джеймс кое-как поднялся, с ужасом глядя на дом, повернулся и побежал, звонко стуча подошвами по тротуару. Я распахнула дверцу и закричала ему вслед: – Джеймс!

Однако он свернул за угол и пропал из виду.

Сперва я не могла двинуться с места, очень хорошо сознавая все, что происходит вокруг. Оранжевая дымка в закатном небе. Деревья, покачивающиеся от ветра. Я даже подумала зайти в дом к Миллеру и попроситься в последний раз полежать на его кровати, на минуту став к нему ближе… Нет, за это точно заберут в Программу.

Миллер. Я уже никогда не пойду с ним на реку. Мы никогда не пойдем в столовую на ленч. Ему никогда не исполнится восемнадцать. О господи… Миллер.

Я заморгала, но слез не было. Глаза пересохли и чесались. Я коснулась щеки, которую все еще жгло. Странно, что Джеймс ничего не сказал – например, что у меня истерика. Он не обнял меня и не предложил выплакаться, не сказал, что все наладится.

Он ничего не сказал.

Вдруг сердце взорвалось волнением. Я закричала и не умолкала все время, пока обегала машину и садилась за руль. Машина резко рванула с места. Надо найти Джеймса. Я схватила телефон с центральной консоли и набрала номер, едва попадая по кнопкам дрожащими пальцами.

Долго шли гудки, потом включился автоответчик: «Это Джеймс. Поговори со мной, детка». Я сбросила звонок и набрала снова, сворачивая на ту улицу, по которой убежал Джеймс. Улица пуста. Начали зажигаться уличные фонари. Где же он? С ним обязательно должно быть все в порядке. Он должен мне сказать, что с ним все в порядке.

Я нажимала на педаль акселератора, бешено вертя головой. Джеймс живет всего в нескольких кварталах, может, он дома? Я его найду, обниму и не отпущу.

Задев колесом бордюр – машину тряхнуло, – я затормозила у его дома и бросилась к крыльцу, даже не захлопнув дверцу. Ворвавшись в дом, я закричала, зовя Джеймса, но никто не ответил. Его отца дома нет. Я соображала, какой сегодня день и не на свидании ли он.

– Джеймс! – кричала я. – Джеймс!

Тишина. Я побежала по лестнице, подвернув ногу и сильно ударившись голенью о ступеньку. Чертыхнувшись, кое-как полезла вверх. Я должна его найти.

Ворвавшись в его комнату, я замерла на месте.

Мой Джеймс сидел на полу у окна без рубашки, в одних джинсах. Он поднял на меня красные, опухшие глаза. Рот был вялый, безвольно приоткрытый. Его трудно было узнать. Я судорожно втянула воздух, когда он опустил карманный нож. Кровь обильно текла по руке, пропитывая джинсы на коленях.

– Нужно было добавить его имя, – через силу выговорил он. – Некогда было возиться с тушью.

Я опустилась на колени и поползла к нему, шокированная, перепуганная, безутешная. Имя Миллера было неровно вырезано на предплечье. Кровь была повсюду.

Джеймс выпустил нож, который со стуком упал на ковер, и заморгал, будто только что меня заметив.

– Слоун, – сказал он мягко. – Что ты здесь делаешь, малышка?

Я обняла его, прижав его голову к своей груди. По моей руке струйками текла теплая кровь. Джеймс сидел безучастно, словно в глубокой апатии… или как мертвец. Нет, сегодня я не буду больше плакать.

Грозящая всем зараза проникла и в Джеймса.

– Все будет хорошо, – ровно произнесла я, отводя со лба его светлые, слипшиеся от пота волосы. В моем голосе слышалась ложь. – Все будет хорошо, Джеймс.

К счастью, порезы были неглубокие. Я помогла промыть руку и скрыть повязку под рубашкой с длинным рукавом. В лекарствах его отца я нашла какое-то успокоительное, а комнату привела в относительный порядок. Долго пыталась оттереть ковер, но в конце концов просто передвинула кресло, закрыв пятно. Нож я выбросила в мусорное ведро. Надо бы спрятать все ножи в доме, но тогда его отец заподозрит неладное.

Джеймс смотрел в потолок, дрожа даже под одеялом. Я легла рядом. Взглянув на часы, я увидела, что скоро вернется его отец. Я крепко обнимала Джеймса, пока не подействовали таблетки, а когда он заснул, тихо поднялась с кровати. Хоть бы его отец еще не слышал о Миллере. Надеюсь, он вернется со свидания и сразу пойдет спать, а утром уйдет на работу до того, как Джеймс проснется.

Тогда зайду я и помогу Джеймсу собраться в школу. Ему нужно время, нужна я, чтобы не сорваться, но потом с ним все будет хорошо. Через пять месяцев ему исполнится восемнадцать, его уже не заберут в Программу.

Я буду беречь его, как он берег меня после смерти Брэйди, потому что в тот день на реке, когда мой брат покончил с собой, я едва не отправилась следом.

Глава 8

Разницы у нас с братом было всего одиннадцать месяцев, однако мы никогда не ссорились. Брэйди был моим лучшим другом (лучшей подругой была Лейси). Мой брат дружил с Джеймсом, но от меня никогда не отгораживался.

Несколько недель до его самоубийства мы с Джеймсом тайно встречались. Оставаясь у нас ночевать, он приходил в мою комнату в три утра и тихо целовал, пока все спали, а когда меня не было дома, оставлял записки под подушкой. Мы совсем потеряли голову, влюбившись друг в друга до безумия.

Мы не говорили Брэйди – не потому, что оберегали тайну, просто не желали осложнений. Узнав о нас с Джеймсом, родители перекрыли бы беспрепятственное общение, и тогда прощай ночевки Джеймса у нас и вылазки на природу.

Брэйди, напротив, как раз расставался с Даной. Она жаловалась Джеймсу, что Брэйди ведет себя странно холодно. Джеймс пожал плечами, но все же пробовал поговорить с моим братом. Однако Брэйди попросил не раздувать из мухи слона – дескать, у Даны просто плохо пахнет изо рта.

Брат считал своей миссией научить меня плавать и всегда приезжал на давно облюбованный пятачок у реки. Течение там не сильное – практически купальня, разве что глубокая. Но в тот день он неожиданно повез меня и Джеймса на новое место.

– Там очень красиво, – объяснял он, сидя за рулем. – Можно сказать, идеально.

Джеймс фыркнул на заднем сиденье.

– Ну, это если только мне удастся увидеть твою сестру в бикини.

Брэйди улыбнулся, взглянув в зеркало темными глазами, но не сказал Джеймсу придержать язык. Он не торопясь вел машину, будто в его распоряжении было все время на свете. Я посмотрела на Джеймса, но он только пожал плечами. Помню, я подумала, может, признаться брату в наших отношениях? Мне казалось, он обо всем догадался, но Джеймс считал, что Брэйди просто нервничает перед выпускными.

Нам так и не представилось возможности ему сказать.

Я уже была в купальнике, когда Брэйди подошел на край обрыва и долго глядел на пенившуюся, бурлящую воду. На его губах играла легкая улыбка.

– Здесь же нельзя плавать! – закричал ему Джеймс, разлегшись на полотенце в траве, далеко от берега. – Надо было ехать на обычное место.

Брэйди оглянулся. Солнце бликами играло на черных волосах, бледная кожа казалась желтоватой и блестящей.

– Я не хотел навсегда его испортить, – отозвался он.

Джеймс приподнял брови:

– Что испортить?

– Старое место. Сможете и дальше туда ездить. Глядишь, так ты и научишь Слоун плавать. – Он встретился со мной взглядом и улыбнулся: – Тебя-то она послушает.

Я осеклась:

– Что это ты…

Ледяная болезненная дрожь пробежала по телу. У меня словно пелена с глаз упала. Одновременно я увидела, что Джеймс сорвался с полотенца.

Брат стоял на краю двадцатифутового обрыва. Я в первый раз заметила темные круги под глазами и остекленевший взгляд. Я ни о чем не догадывалась, не замечала явных признаков.

– Берегите друг друга, – шепотом сказал мне Брэйди, будто великую тайну. В следующую секунду он широко раскинул руки и упал со скалы спиной вперед.

Мой крик разорвал воздух. Я оглянулась – Джеймс был еще далеко. Плавать я не умела, но разбежалась и прыгнула с обрыва за братом. Как только я шлепнулась в воду, в нос попала вода, и я подавилась, бешено махая руками. «Брэйди!» – пыталась я кричать, но вода заливала рот.

За спиной послышался новый громкий всплеск. По-моему, Джеймс даже не заметил меня, минуя облако брызг. Он плавал не хуже Брэйди. Я ухватилась за бревно и смотрела.

Течение было стремительным – ноги сносило далеко в сторону. Брэйди неподвижно лежал на воде вниз лицом. Я снова закричала, указывая на него. Вода подхватила тело и ударила о камни раз, другой. Руки Джеймса так и мелькали, но Брэйди отнесло уже далеко.

Я содрогалась от плача, корчась на том бревне. Тело Брэйди ударилось о новую скалу и задержалось; Джеймс успел доплыть. Течением его бросило на камень, он вскрикнул, но все же вытащил Брэйди на берег и начал делать искусственное дыхание.

Он бешено молотил его по груди и старался вдохнуть воздух в легкие. Но я видела, что у Брэйди сломана шея – голова неестественно свесилась в сторону, глаза смотрели в никуда.

Мой брат, мой лучший друг, был мертв.

Помню спасительное онемение чувств. Джеймс плакал и звал на помощь. Поднявшись на ноги, он прикрыл глаза ладонью, ища меня. И тогда я отпустила бревно и позволила увлечь себя ледяной воде.

Я хотела утонуть – это оказалось вовсе не так уж сложно. Сильное течение не давало всплыть, и я надеялась потерять сознание, чтобы не видеть все время последний взгляд моего мертвого брата. Знала, что не выдержу дальнейшее, – не смогу взглянуть в глаза родителям, не смогу жить без Брэйди.

Но Джеймс подхватил меня согнутой рукой под шею, вытащил на берег и уложил на спину. Я кашляла, меня даже рвало. Уши залило водой, но я видела над собой Джеймса, бившего меня по щекам, чтобы я не отключалась. Когда я наконец открыла глаза, он побежал к полотенцу, где остался телефон.

Джеймс спас меня, но Брэйди спасти не смог. Его бы никто не спас. Нам оставалось выполнить последнюю волю брата – беречь друг друга. Иногда чувство вины нестерпимо давило на нас, выживших, но мы хранили это в тайне. Ведь у нас остались только мы.

В понедельник утром я приехала пораньше. Я держала рубашку, а Джеймс медленно продевал забинтованную руку в рукав. Обычно в наших отношениях константой был он, но теперь в нем что-то сломалось, поддалось болезни. И, как в тот день на реке, мне хотелось опустить руки и отдаться потоку.

– Я принесла «Поп-тартс», – сказала я, расчесывая ему волосы на пробор. Джеймс смотрел в окно.

– Когда похороны? – едва слышно спросил он.

Горло перехватило. Уходя в субботу, я затолкала эмоции поглубже, действуя как автомат, делая все необходимое, чтобы мы остались живы – и вместе. Дома родители сказали, что звонила мать Миллера.

– Похорон устраивать не будут, – ответила я. – В Программе сочли, что это может спровоцировать всплеск самоубийств, поэтому проводить Миллера позволили только матери.

Мне вдруг отчетливо вспомнилось улыбающееся лицо Миллера, но я справилась с собой. Сейчас не время предаваться скорби.

Джеймс сжал губы. Его глаза повлажнели.

– Это моя вина, – сказал он. – Я опоздал, как с Брэйди. Нельзя было оставлять его одного.

Я обняла Джеймса.

– Миллер был нездоров. Мы ничего не могли сделать.

Он повернулся ко мне, не размыкая моих объятий.

– А Брэйди? Я был там и не смог его спасти.

Сердце у меня заныло, но я не могла позволить себе думать о Брэйди – предстояло ехать в школу.

– Я тоже не смогла. Этого уже не изменишь. Соберись, пожалуйста. Так надо.

Джеймс коснулся моей щеки. Я потерлась лицом о его ладонь.

– Не могу, – пробормотал он.

Я посмотрела в голубые глаза, в которых плескался страх, и прижалась лбом к его лбу.

– На этот раз тебя спасу я, – прошептала я. – Спасу нас обоих.

Джеймс обнял меня, зарывшись лицом в шею. Я гладила его по спине, стараясь успокоить. Я никогда не была сильной – ведь столько всего в мире мне неподвластно, но сейчас я должна быть сильной. Больше нам надеяться не на кого.

Глава 9

«За вчерашний день у вас возникало чувство одиночества или уныния?»

Нет.

«Изменилось ли качество сна?»

Нет. После смерти Миллера я еще не спала.

«Были ли в вашей семье или среди знакомых случаи самоубийства?»

Вписав «нет», я долго смотрела на затемненный овал, желая, чтобы это было правдой. Чтобы я могла хоть когда-нибудь вписать чертово «нет». Часто заморгав, я тщательно стерла ответ и с холодом в душе написала «да».

После часа интенсивной психотерапии, призванной помочь нам справиться с «потерей», я нашла Джеймса у моего шкафчика и проводила на урок, надеясь, что он сойдет за нормального хотя бы пятьдесят минут. Придя на экономику, первым, кого я увидела, был тот самый хендлер, который в последнее время за мной следил.

При виде пустой парты, где раньше сидел Миллер, в груди возникло ощущение бездонной пустоты. Но в углу, не сводя с меня глаз и улыбаясь уголками губ, стоял хендлер.

Сердце у меня забилось. Я села, не глядя на него. Неужели меня сейчас заберут? Господи, не позволяй им меня забрать.

Со звонком в класс вошел мистер Рокко, неловко поглядев на парту Миллера и на хендлера. Урок начался. Я сжимала руки под партой, чтобы сохранить самообладание. Это пытка – стараться воспринимать материал, сидеть как ни в чем не бывало. Я мечтала, чтобы телефон завибрировал; это значило бы, что с Джеймсом все хорошо. Но сотовый молчал.

Над верхней губой выступили капельки пота. Я едва могла усидеть на месте – надо было узнать, как там Джеймс. Когда наконец раздался звонок, я вскочила, проворно запихнула учебник в рюкзак и быстро направилась к двери. И тут кто-то схватил меня повыше локтя.

Резко обернувшись, я оказалась лицом к лицу с хендлером и судорожно втянула воздух. Ноги подкашивались. Меня забирают. Нет. Нет. Нет! Неужели это происходит со мной.

Помощник отпустил мою руку и сочувственно улыбнулся.

– Слоун Барстоу. – Хриплый голос как наждаком прошелся по издерганным нервам. – Сочувствую вашей потере. У меня к вам несколько вопросов, если позволите.

Глаза у него большие, темные, кожа оливково-смуглая. Ему лет двадцать или даже меньше, но я не видела в нем искреннего сочувствия. Зато видела нечто другое, отчего сжалось все внутри. Ему хотелось меня увести.

– Я сегодня уже была на терапии, – сказала я, отступая на шаг.

Он засмеялся.

– Речь не о терапии. Следуйте за мной.

Он прошел вперед, и меня снова поразил медицинский запах, исходящий от хендлеров. Неужели у него с собой какие-то лекарства, которыми он может меня усыпить? Иногда это делают, когда уводят кого-то в Программу. Или он применит тайзер, который у него за поясом?

Я почувствовала, как в кармане завибрировал мобильный, но не решилась ответить. Джеймсу нельзя волноваться. Но что, если пришли и за ним? Сейчас он беседы по душам не выдержит.

После самоубийства ученика нас всякий раз отправляют к консультантам проверить, в порядке ли мы, а тех, кто не справляется с потерей, водят еще и на беседу. Но это редко поручают хендлерам. Мне было неуютно – этот тип следит за мной с того дня, как забрали Кендру, но выхода не было, и я пошла за ним в учительскую.

Там нам выделили маленькую, тускло освещенную комнату, где стояли два стула лицом друг к другу. Мне было очень неприятно оставаться наедине с этим человеком, но директор и учителя не вмешиваются в действия представителей Программы. Когда я вошла, они старательно смотрели в другую сторону.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал хендлер, закрывая дверь и опуская жалюзи. Я очень боялась, но знала, что это нельзя показывать. Глубоко вздохнув, я опустилась на стул.

– В этом разговоре нет необходимости, – заверила я, стараясь говорить как нормальная, психически уравновешенная девушка. – Я едва знала Миллера.

Хендлер улыбнулся и сел напротив. Его колени, обтянутые белыми брюками, почти касались моих. Я едва не отодвинулась.

– Неужели? – переспросил он. – А Лейси Клэмат или, скажем, вашего брата – их вы хорошо знали?

Видимо, я побледнела, когда он упомянул Брэйди, потому что он наклонил голову, как бы извиняясь.

– Мисс Барстоу, нам стало известно, что вы находитесь в группе высокого риска. Вы только что пережили огромную утрату, и я намерен оценить ваше состояние.

Он лжет. Он хочет меня забрать. Им на нас наплевать, это только кажется, что их деятельность что-то меняет. Пальцы ног непроизвольно поджались в туфлях, когда помощник цепким взглядом прошелся по мне. Кожа покрылась мурашками.

– Начнем с Миллера. Вы были за городом, когда он совершил самоубийство путем отравления?

Было нестерпимо слышать, как об этом говорят медицинскими терминами.

– Да.

– А Лейси была вашей лучшей подругой, но вы не догадывались о ее состоянии, пока ее не отправили в Программу? Вы не пытались скрыть это от нас?

– Нет, я понятия не имела.

Я начинала понимать, куда он клонит.

– А сейчас вы что-нибудь скрываете?

– Нет. – Не изменившись в лице, я смотрела в глаза этому типу, представив, что я робот, лишенный эмоций. А заодно и жизни.

– У вас есть бойфренд, Слоун? – Хендлер улыбнулся краем рта, будто пытаясь флиртовать.

– Да.

– Джеймс Мерфи?

О боже.

– Угу.

– Как он перенес случившееся?

– Нормально. Джеймс сильный.

– А вы тоже сильная? – спросил он, наклонив голову набок.

– Да.

Хендлер кивнул.

– Это наша единственная надежда сохранить вас в добром здравии, Слоун. Вы же это знаете?

Я не ответила, соображая, что отвечал бы на эти вопросы Джеймс. Они же с первого взгляда поймут, что он болен.

– В Программе открыт прием для тех, кто приходит сам. Вдруг вы почувствуете, что не можете справиться с собой, или вам будет нужно с кем-то поговорить…

Он потрепал меня по бедру, и я подскочила. Фамильярность застала меня врасплох.

Помощник встал и обошел меня, будто хотел выйти из кабинета, но остановился за моей спиной и положил руку на плечо, крепко сжав пальцы.

– Всего хорошего, Слоун. Что-то мне подсказывает, что скоро мы с вами увидимся.

На этом он вышел, оставив меня одну в затемненной комнате.

Я почти побежала на ленч, смертельно боясь, что Джеймса не окажется в столовой, и еле удержалась на ногах от облегчения, увидев его за столом с картонным стаканом апельсинового сока.

– Слава богу, с тобой все в порядке. – Я буквально упала ему на колени и крепко обняла. Джеймс не обнял меня в ответ, но и не оттолкнул. Я зарылась лицом ему в шею.

– Да, – тихо ответил он. – Я в порядке.

Я отстранилась и пристально поглядела на него, стараясь определить, насколько сильной оказалась психотравма. Джеймс был бледен, рот у него был вялый, с опущенными уголками, будто он забыл, как улыбаться. Я провела пальцами по его щеке, и он прикрыл глаза.

– Я так волновалась, – прошептала я.

Он не шевельнулся, и я обняла его снова, крепко-крепко, как он раньше обнимал меня. Джеймс сидел неподвижно. Я разжала руки, и он снова начал есть маленькими кусочками, рассеянно обводя взглядом столовую.

– С тобой беседовали? – спросил я.

Он отрицательно покачал головой.

– А меня забрали прямо после урока, – сообщила я.

Джеймс посмотрел на меня.

– Зачем?

– Спрашивали о Миллере и о тебе.

Джеймс не отреагировал, уткнувшись в тарелку. Мне его страшно не хватало, хотя он и сидел передо мной. Он уже не был собой прежним.

– Со мной никто не говорил, – сказал он. – Я вообще сегодня хендлеров не видел.

Тут бы нехорошим предчувствиям меня и отпустить, но они только усилились. Зачем же беседовали со мной? Либо действительно оценивали мое состояние, либо собирали доказательства на Джеймса.

– Я хочу выбраться за город, – сказала я. – Ты как, сможешь? Я хочу снова пожить в палатке.

Джеймс медленно жевал.

– Попробую.

Пустота в его голосе ранила больнее всего. Я боялась, что не выдержу долго.

– Неужели ты не хочешь со мной поехать? – тихо спросила я.

Он кивнул:

– Конечно, хочу, малышка.

Я выдохнула и опустила голову на плечо Джеймса. Под столом его рука нашла мою, и мне стало легче от этого слабого пробуждения жизни. Мое внимание привлекло движение в углу: там стоял темноволосый хендлер, наблюдая за мной со своей улыбочкой.

Глава 10

Остаток недели прошел примерно так же: я вела себя как абсолютно здоровая, особенно когда этот тип за нами наблюдал. Хендлер присутствовал в классе на уроках, таскался в столовую и следил, следил с постоянной усмешкой на лице. Будто ждал, когда я сорвусь.

Джеймса на беседу не вызывали, и я не знала, как это понимать. Неужели хендлеру показалось, что у меня депрессия выражена сильнее? Или они уже решили забрать Джеймса?

В пятницу я буквально вытащила Джеймса из школы. Целый день можно не притворяться – огромное облегчение. Как ни странно, мне не хотелось плакать. Я почти убедила себя, что Миллер не был нашим лучшим другом. Только так я могла справиться со случившимся.

В машину я все уложила заранее, чтобы сразу после уроков ехать за город. Джеймс молча сидел на пассажирском сиденье, глядя в окно. Родители недоверчиво отнеслись к нашей затее поехать за город так скоро после смерти Миллера. Может, даже что-то заподозрили. Они выспрашивали, почему Джеймс перестал у нас бывать. Я ответила – засел за уроки. Видимо, это и вызвало у них подозрения. В доме Джеймса я просто поселилась, игриво шепча ему на ушко, когда дома был его отец. Но я шептала ему держаться. Укладывая его спать вечером, говорила, что люблю и не позволю случиться плохому. Джеймс не отвечал. Я боялась никогда больше не услышать этих слов от него.

Джеймс сидел, уставившись на кострище, пока я ставила палатку, ворча и воюя с колышками. Я то и дело поглядывала на него, но он ни разу не поднял взгляда. Установив палатку и совершенно вымотавшись, я вытащила из машины свой спальный мешок, бросив Джеймсу второй.

– Спальный мешок сам неси, – пошутила я. – А то свалил на меня все дела.

Он не ответил, но поднялся и прошел мимо меня к палатке. Мы разложили мешки, и все это время Джеймс отсутствующим взглядом смотрел куда-то в пространство.

– Эй, – сказала я, откидывая ему волосы со лба. – Ты разве не хочешь полежать немного?

Он поднял на меня взгляд, но лишь на мгновение. Кивнув, он опустился на свой мешок на колени, а потом растянулся на спине. Прикусив губу, я улеглась рядом, прижавшись к Джеймсу так, как он любил: забросив ногу ему на бедро и уткнувшись лицом в шею.

Положив руку ему на грудь, я слушала дыхание. Джеймс лежал неподвижно.

– Я скучаю по тебе, – прошептала я. – Мне одиноко без тебя, Джеймс. Я стараюсь быть сильной, но не знаю, сколько еще продержусь. Ты должен ко мне вернуться. Я не смогу одна. – Мои глаза стали влажными. Джеймс не шевелился. Господи, я всего лишь хочу, чтобы он стал прежним. Хочу слышать его смех, саркастические замечания, сделанные с притворным самомнением. – Я люблю тебя, – прошептала я, и в палатке стало тихо.

Я теряю его, как остальных. Я шмыгнула носом, удерживая навернувшиеся слезы, и заговорила, как с прежним Джеймсом:

– Я тебя не отпущу, ясно? Я не сдамся. Даже не думай обзавестись другой подружкой, – улыбнулась я, притворяясь, что он рассмеялся. – Да, сейчас все плохо, но постепенно ведь наладится. Ты не Брэйди, ты не бросишь меня на берегу мучиться вопросом – почему? Ты сильнее этого. Я знаю, что сильнее.

Моя ладонь скользнула под рубашку и остановилась над сердцем. Кожа была теплой, знакомой. Сердце билось медленно и ровно.

– Пожалуй, надо тебя взбодрить, – весело сказала я. – С помощью физических упражнений. – Я приподнялась на локте, заглянув в прекрасное лицо Джеймса. Он по-прежнему смотрел в некую точку за пределами палатки. – Эй, – прошептала я.

Джеймс повел глазами. Его взгляд показался мне рассеянным, подавленным.

У нас много общих воспоминаний, но отчего-то я знала, что разговор о его играх в маленькой лиге или о том разе, когда он глубоко порезал ногу об острый камень, не вырвет его из апатии. Я провела ладонью по его груди и животу, остановившись у пояса джинсов. Когда я сунула руку за пояс, веки Джеймса затрепетали, и он коротко вздохнул – правда, совсем слабо.

Думать требовалось быстро, учитывая, что я не взяла презервативов и сомневалась, что Джеймс озаботился их захватить. Но другой возможности не представится. Не в этом мире. Я хотела Джеймса. Хотела, чтобы он забыл свою скорбь.

– Я люблю тебя, – сказала я. Глаза Джеймса остались закрытыми. Я прильнула к нему и нежно поцеловала в губы, почти оборвав поцелуй, когда он не ответил. Я начала целовать его шею, грудь, расстегнула пуговицу и целовала его живот, опускаясь все ниже. И только ощутив его руку в моих волосах и услышав, как он беззвучно шепчет мое имя, я поняла, что вернула его, пусть и ненадолго.

– Хочешь, я костер разведу? – спросила я. Мы лежали, тесно прижавшись. Джеймс потерся щекой о мою спину.

– Нет, – тихо ответил он, не отпуская меня. – Я хочу лежать с тобой.

Я улыбнулась и поняла, что это первая настоящая улыбка после смерти Миллера. От этой мысли мне стало не по себе.

– Миллер хотел бы, чтобы с тобой все было в порядке, – прошептала я.

Джеймс разжал руки.

– Я болен, Слоун, – сказал он. Я повернулась к нему. Голубые глаза налиты кровью, на подбородке колючая щетина.

– Не говори так, – попросила я.

– Я собираюсь покончить с собой.

В груди у меня что-то сжалось. Я схватила Джеймса и с силой прижала к себе.

– Не смей! – крикнула я. – Клянусь богом, Джеймс! – Меня так трясло, что слова выходили сбивчивые и невнятные. – Не оставляй меня, – всхлипнула я. – Не оставляй меня одну, пожалуйста!

Постепенно Джеймс снова обнял меня и прижал к груди, гладя по волосам.

– Слоун, – сказал он, – я не хочу в Программу, не могу забыть тебя и Брэйди.

Я отстранилась и поглядела на него:

– А если умрешь, типа, будешь помнить? Ты обещал мне, Джеймс! Обещал раз и навсегда!

Слезы катились у меня по щекам. Я ждала, когда он вытрет мне лицо и скажет, что все будет хорошо.

Его руки напряглись, будто Джеймс цеплялся за меня, но он молчал.

– Ну, продержись еще немного, – шептала я. – Скажи, что продержишься!

Я ощутила на коже тепло его дыхания:

– Постараюсь.

Мы лежали в палатке до темноты, выходя только поесть энергетических батончиков и выпить воды, а потом – чтобы воспользоваться туалетом. Я не спала всю ночь, боясь того, что принесет завтрашний день, и гадая, станет ли мой любимый когда-нибудь прежним.

На восходе я с надеждой посмотрела на Джеймса. Он лежал на спине, глядя в никуда; мне стало ясно, он пропал. И я тоже.

Глава 11

После смерти Миллера прошло две недели и два дня, а Джеймс по-прежнему был сам не свой. Я бодрилась из последних сил, притворяясь, что все в порядке. Я делала за Джеймса домашние задания, вырывала из тетрадей страницы с черными спиралями и вписывала математические логарифмы. Я водила Джеймса на его уроки, проверяла, не пытается ли он купить пузырек «Быстрой смерти», и тщательно следила, не заметил ли кто перемену.

Заметили, конечно. Другие ученики отводили глаза, когда мы шли мимо, не желая прослыть нашими друзьями и потенциально подвести себя под изоляцию. Я знала, что время истекает, и лезла из кожи вон. Поэтому стала громче смеяться, страстно целовать Джеймса в коридоре, хотя он и не отвечал. Я начала забывать, каким он был раньше. Начала забывать нас прежних.

Почти через месяц после смерти Миллера наше расписание изменилось до конца четверти, и Джеймс каким-то чудом – или оттого, что учеников, взглянем правде в лицо, становилось все меньше и меньше, – оказался в моей группе на математике. После Миллера покончили с собой еще двое. Хендлеров стало больше, а тот, кто следил за мной, просто прописался в нашей школе.

На уроке он зашел в класс с напарником и остановился, разглядывая нас. Рядом со мной неподвижно сидел Джеймс, глядя в стол. Он не достал тетрадь.

– Джеймс, – прошептала я, надеясь не привлекать к нам внимания. – Пожалуйста.

Он не реагировал.

Послышались шаги. Я поняла, что это значит, по приглушенным ахам в классе. Глаза щипало от слез, но я не плакала, лишь смотрела на моего бойфренда. Я знала, что сейчас будет.

– Я люблю тебя, – тихонько сказала я Джеймсу. – Ты вернешься ко мне.

Мои слова прозвучали не громче дыхания. Краем глаза я увидела, как люди в белых халатах окружили его и подняли со стула.

Меня чуть не вырвало, но я схватилась за парту и удержала слезы. Вокруг все сидели, опустив головы, не желая выдавать своих чувств. Мой Джеймс. Мой Джеймс.

Хендлеры повели его к дверям, но вдруг Джеймс обернулся, уставившись на меня расширенными голубыми глазами. Он начал вырываться, отбиваясь от хендлеров. Я изменилась в лице, готовая разрыдаться.

– Слоун! – закричал он, падая на колени. Его снова схватили. – Подождите! – яростно сказал он, но они не слушали. Его тащили спиной вперед, и темноволосый хендлер многозначительно посмотрел на меня, намекая не отвечать.

Я силилась улыбнуться и сделать хоть что-нибудь, чтобы Джеймс знал – он все вынесет, а когда вернется, я буду его ждать. Поцеловав кончики пальцев, я помахала ему рукой. Он замер, и хендлеры беспрепятственно подхватили его и поставили на ноги.

Джеймс закрыл глаза и уже не сопротивлялся, когда его вывели в коридор.

Кое-кто из одноклассников смотрел на меня. Учитель не сводил с меня взгляда. Все ждали моей реакции. Стану ли я следующей? Не вбегут ли сейчас обратно хендлеры? Но я ничего не сделала. Внутри я умирала, разрывалась на части и истекала кровью. Я зашла так далеко, что уже не надеялась вернуться, но все равно открыла тетрадь и занесла над ней карандаш, показывая, что готова записывать.

Я ждала, размеренно дыша. Помолчав, учитель снова начал объяснять математическую концепцию. Я слышала, как скрипнули стулья, когда все повернулись к доске и стали слушать.

Я не вытерла лицо, когда одна слеза, которую мне не удалось сдержать, с тихим щелчком упала на тетрадный лист. Я закрыла глаза.

Джеймсу совершенно не давалась математика. Брэйди его учил, но без успеха. Мой бойфренд был безнадежен.

Помню, однажды, пока они делали домашнее задание, Брэйди позвал меня в кухню. Они с Джеймсом сидели за столом, разложив перед собой книги. Прошел уже месяц после вылазки на природу, когда Джеймс заметил, что я на него засматриваюсь. С тех пор я его старательно избегала, притворяясь, что ничего не изменилось, хоть и ловила на себе странные взгляды. Джеймс словно решал, стоит со мной заговорить или нет, и всякий раз заговаривал. Я не отвечала. Я и так уже достаточно сглупила.

– Слоун, – позвал Брэйди. – Проверь.

Я вошла в кухню, покосившись на Джеймса, который пил свою газировку и меня в упор не видел.

– Что? – спросила я у брата, заметно нервничая.

Брэйди показал пальцем на задачу – математическая формула с примером.

– Какой ответ? – спросил брат, с улыбкой глядя на Джеймса, который по-прежнему старательно меня не замечал.

Я с трудом сглотнула и прищурилась, решая уравнение в уме.

– Икс равен восьми, – сказала я. – А что?

Брэйди засмеялся. Джеймс с улыбкой покачал головой, достал из кармана пятидолларовую купюру и шлепнул ее на открытую тетрадь моего брата.

Брэйди торжествующе взял деньги.

– Я говорил, что она умнее тебя!

– А я и не спорил, – отозвался Джеймс, бросив на меня взгляд. – Я знаю, что твоя сестра умнее. Она и красивее меня, хотя тут можно поспорить. Я просто хотел, чтобы ты ее сюда позвал, а она меня снова разглядывала. Каприз обошелся мне в пять баксов.

И не дав мне сообразить, что к чему, Джеймс уже листал учебник, чуть улыбаясь. Брэйди подал мне пять долларов.

– Заслужила, – сказал он. – За то, что терпишь его трепотню.

Брэйди говорил со смехом, будто Джеймс меня просто дразнил. Лицо у меня горело от смущения и унижения.

Я скомкала купюру и швырнула Джеймсу, попав в щеку. Он удивленно посмотрел на меня. Брэйди хохотнул.

– Мне не нужны твои деньги, – огрызнулась я, развернулась и пошла наверх, к себе в комнату.

– Тогда чего тебе нужно, Слоун? – со скрытым вызовом спросил Джеймс. Я на секунду остановилась на ступеньках, но не обернулась и ушла к себе в комнату.

Сейчас Джеймс не придет меня искать, чтобы извиниться, как в тот раз. Джеймс теперь в Программе. Джеймса, которого я знала, больше нет.

– Слоун, милая? – послышался голос матери за дверью моей комнаты. Неподвижно лежа на кровати, я ответила через силу:

– Да?

– Пора ужинать. Сойдешь к столу? Я тебя уже три раза звала.

Звала? Надо же.

– Да, конечно.

Я медленно встала и оглядела себя в поисках следов крови или слез на одежде, способных выдать мою боль. Но на розовой футболке и джинсах ничего такого не было. До тошноты обыкновенная одежда. Я пошла вниз.

Родители сидели за столом с приятными улыбками, словно приклеенными к губам. Я попыталась улыбнуться, но у меня не получилось. Папин лоб пошел морщинами.

– Сегодня твои любимые спагетти с тефтельками, – сказала мать.

Я знала, что домашний соус готовить полдня, поэтому поблагодарила и присела за стол, вспоминая, какое снотворное есть в нашей аптечке. Без снотворного мне сегодня не заснуть.

– Звонил отец Джеймса, – мягко сообщила мать. – Сказал, что его сегодня забрали в Программу.

Под ложечкой у меня свело, и я взяла стакан с водой. Кубики льда позвякивали, потому что у меня дрожала рука.

– Теперь его спасут, – говорила мать. – Слава богу, что есть Программа! А мы и не знали, что он болен.

Зато я знала, что он ушел, а по возвращении мне уже не быть частью его жизни. Память ему вычистят полностью.

– Слоун, – негромко сказал отец, – мама с тобой говорит.

Видимо, на моем лице проступило бешенство, потому что папа выпрямился на стуле.

– Что ты хочешь от меня услышать? – спросила я, едва контролируя собственный голос. – Неужели существует подходящий ответ?

– Можешь сказать, ты рада, что он поправится и не навредит себе.

– Его забрали, – взорвалась я. – Пришли в класс и выволокли его в коридор. Чему тут радоваться?

– Слоун, – ошеломленно начала мать, – значит, ты знала, что он болен? Ты же не пыталась это скрыть? Он же мог… – Она в ужасе замолчала.

Их упрямая слепота поражала – взрослые действительно предпочитают забывать о своих проблемах. Существует же поговорка, что неведение – благо. Программа крадет наши воспоминания, перезагружает личность, и мы выходим оттуда как новенькие, не зная обид и разочарований. Но кто мы без нашего прошлого?

– Джеймс скорее умер бы, чем согласился попасть в Программу, – выпалила я, взяв вилку. – И теперь я знаю почему.

Мать бросила салфетку на стол.

– Он получит помощь, Слоун, и это важнее всего. Будь у нас в свое время такая возможность, Брэйди…

– Ты что, совсем дура? – заорала я, не в силах сдерживаться. – Ты искренне веришь, что Брэйди согласился бы стереть свою память? Никому этого не надо. Никто не хочет быть бесчувственным! Они же убивают нас!

– Нет! – крикнула она в ответ. – Это вы себя убиваете, а они вас спасают!

– Отбирая все, ради чего стоит жить?

– Это ты из-за Джеймса? Деточка, но когда он вернется…

Я швырнула вилку через всю комнату, попав в стену.

– Не только из-за Джеймса! Они заберут часть меня, заберут Брэйди. Я не узнаю своих друзей, не буду помнить, почему любила ездить на реку. Между прочим, потому, что Джеймс меня там в первый раз поцеловал, ясно? Там признался мне в любви! А теперь у него все это заберут, и он меня не вспомнит. Он даже не будет знать, кто он!

– Если вам суждено быть вместе, значит, вы снова полюбите друг друга.

Я презрительно фыркнула.

– Ненавижу тебя, – сказала я, заплакав.

Я уже говорила это матери после смерти брата. Она пригрозила отправить меня в Программу, и я больше не решалась это повторять. Я смотрела на нее, чувствуя, как эмоции закручиваются в черную спираль.

– Хотя это я, пожалуй, беру назад, – печально улыбнулась я. – Себя я ненавижу больше.

На этом я побежала в гараж, брать мамину машину. Мне требовалось уехать подальше – от нее и от всего остального.

Глава 12

Я выехала из городка длинной дорогой, которую всегда выбирал Джеймс. Я не трогала радио и не выключила печь. По спине сбегали струйки пота. В машине было жарко и тяжело дышалось, но мне было все равно. Я сбросила скорость у фермы, где никого не было, кроме коров. И меня.

Свернув к обочине, я поставила машину на паркинг и уставилась на собственную руку с пурпурным колечком, подарок Джеймса. Через несколько секунд я разрыдалась, крича, пока не сорвала голос. Я почти задыхалась, когда мне в голову пришла одна мысль, поразив своей очевидностью. Вдруг я сразу успокоилась. Ушла боль, наступило умиротворение. Я рассеянно вытерла лицо и села прямо, снова завела мотор.

Я знаю, что делать. То, что сделал бы Джеймс, если бы я позволила. Мне не скрыть отчаяния. За мной тоже придут, и достаточно скоро. Возможно, уже назначен день. Меня уведут, залезут в душу, в память, сотрут воспоминания о Джеймсе, Миллере и даже о Брэйди. Они заберут все, что делает меня мной, и пустую отправят обратно.

Я почти улыбалась, выжимая на шоссе намного больше разрешенного, не заботясь о том, что могу разбиться. Почти надеясь, что разобьюсь. Но и если нет, ничего.

Потому что я еду к реке. Поплавать.

Я не поехала на наше обычное место. Я отправилась туда, где умер мой брат, и подошла к краю обрыва, глядя на пенящуюся реку. Было начало шестого, солнце стояло еще высоко. Я поехала в своей удручающе нормальной одежде, но сейчас мне отчего-то хотелось надеть что-то более знаковое – старый свитер Джеймса или футболку Брэйди. Мы так никуда и не отдали его футболки.

Я подняла руку и снова посмотрела на пурпурное сердечко. Джеймс подарил его мне целую вечность назад. В другой жизни. Это не метафора – тогда в нашей жизни был Миллер. Я заплакала.

Прижимая кольцо к губам, я думала, где сейчас Джеймс. Мы ничего не знали о Программе и что конкретно она делает с людьми. Несколько месяцев назад в новостях промелькнуло репортерское расследование, но его скоро заслонила статистика участившихся самоубийств. Любые нарушения, выявленные журналистами – связанные пациенты, превышение дозы сильных транквилизаторов, – отбрасывались, важен был лишь результат. Ни один из прошедших Программу не умер, все доучились до выпускного и дожили до восемнадцати лет, после чего исчезли с радара подростковой статистики.

Опустив руку, я посмотрела на сильное течение подо мной. Обрыв высокий, футов двадцать. Река здесь достаточно глубокая, о дно не разобьешься, но меня затянет под воду и унесет, как Брэйди тогда. Как и он, я не стану сопротивляться и позволю мраку меня забрать.

Закрыв глаза, я мысленно попросила прощения у родителей и у всех, кого подведу, и упала вперед.

Ветер хлестнул по лицу, от ощущения падения защекотало под ложечкой. Я резко вдохнула, ударившись о воду. Внезапный холод объял меня, заливая рот. Я раскинула руки, опускаясь все глубже и радуясь этому. Было темно и очень холодно. Вдруг я ужасно испугалась и забилась в воде, стараясь за что-то схватиться. Я пыталась вдохнуть, но вместо этого наглоталась воды. От рвотных спазмов скрутило тело. Господи, я же тону! Давление в груди росло, и я вдруг поняла, что не хочу умирать. Я не хочу здесь умирать!

Течением меня ударило о большой камень, наполовину выбросив из воды. Я ухватилась за валун, и меня долго рвало речной водой. Я испугалась, что потеряю сознание и погибну. Горло саднило, легкие болели. Рука онемела – кажется, она была сломана. Я старалась ровно дышать, пусть горло и перехватывало. Адреналин не позволял отключиться, подавлял страх, какого я еще не знала в жизни. Беспомощность, которой я еще не испытывала и никогда не захочу испытать снова. Я начала всхлипывать.

Река неслась мимо. Ноги затягивало в поток, но я держалась, слушая собственное неглубокое дыхание. Глаза покраснели и болели, и я смотрела вокруг, часто моргая. Зелень листьев, серые скалы, блеск заходящего солнца на воде.

Я положила голову на сломанную руку. Одежда липла к телу, а я смотрела на пурпурное сердечко-кольцо. В отличие от многих я не могу убить себя. Может, в последние мгновения они тоже передумали, но под рукой не оказалось спасительного валуна? Я начала плакать при мысли о Брэйди: я должна была добраться до него быстрее. Может, он хотел жить. Может, это моя вина, что он умер.

Плача, я цеплялась за камень, пока голова не опустела и тело не обессилело. Ощутив пустоту, я собралась с силами и перелезла через валун, на четвереньках выбравшись на берег. Ноги онемели от ледяной воды, я едва ощущала землю под ногами. Рука начала пульсировать болью, одна из туфель осталась в реке. Уже стемнело, когда я вернулась к машине. Я оставляла ключ в зажигании и, заведя мотор, переключила печку на медленный обогрев.

Глядя в ветровое стекло, я представляла, как Джеймс вернется из Программы. Некоторое время меня к нему не подпустят, но рано или поздно мы встретимся. Джеймс не такой, как другие. Он умный, изобретательный. Что, если им не удастся стереть ему память? Что, если он вернется и вспомнит меня? Будь я на его месте, ну, то есть если бы меня забрали в Программу, я бы все сделала, чтобы его не забыть. Я бы нашла способ. Значит, и Джеймс не растеряется. Я должна в него верить.

Отец сидел на крыльце, когда я подъехала к дому. Вскочив, он бегом подбежал к машине. Я выключила мотор и подождала, пока папа справится с дверью.

– Слоун! – начал он, но замолчал, увидев меня. – Что случилось?

Я медленно перевела взгляд на папино лицо.

– Я пыталась научиться плавать, – пожала я плечами. Руку пронзила острая боль. Я вздрогнула.

– Ты что-то повредила? – Папа наклонился ко мне, но я отшатнулась.

– Не трогай, – сказала я. – По-моему, я руку сломала. Течение было слишком сильным, и…

– Хелен! – крикнул отец через плечо. – Пойдем, детка, – сказал он мне, осторожно поддерживая меня под здоровую руку и помогая выйти.

– Где ты была? – в панике закричала мать, выбегая из дома. В свете лампочки над крыльцом она показалась мне очень бледной. Ее руки быстро ощупали меня, откидывая назад мокрые волосы. Она проворно осмотрела царапины на моей щеке.

– Я хотела научиться плавать. – Я посмотрела в ее усталые глаза. Я плохо вела себя в последнее время и думала этим загладить вину. Мать всегда хотела, чтобы я хорошо плавала, но мне было жутко страшно заходить в воду. А после гибели брата вообще поклялась никогда не учиться плавать. Сейчас я надеялась, что от спасительной лжи матери станет легче. – Извини, – добавила я, опуская взгляд.

– О Слоун, – обняла меня мать. – Ну разве так можно! Я очень волновалась, чуть в полицию не заявила о твоем исчезновении…

Я замерла.

– Ты звонила в полицию?

Меня охватил страх при мысли, что она воспользовалась номером из брошюры, лежащей у телефона. Что моя родная мать сдаст меня в Программу.

– Нет, – ответила она. – Твой отец сказал, ты вернешься, ты просто поехала… проветриться, – выговорила она, будто не помня значения слова. Я посмотрела на отца, который упорно глядел в пол. Неужели он догадывается, куда я ездила?

– Это была случайность, – сказала я матери, стараясь говорить как можно спокойнее. – Я подумала, здорово будет научиться плавать и удивить Джеймса, когда он вернется. Но меня унесло течением. В другой раз буду осторожнее.

– Надо везти тебя в больницу, – перебил папа. Мать встревоженно посмотрела на него, будто он хотел меня украсть.

– Мы сами съездим, – сказала я. – Я знаю, как ты ненавидишь больницы.

Я улыбнулась, чтобы ей стало легче. Или это я опять делала хорошую мину при плохой игре – видишь, мама, я здорова? Мне было неловко за свою вспышку за ужином, меня поддерживало обещание Джеймса вернуться. Шесть недель я как-нибудь выдержу. Джеймс вернется, и мы будем вместе. Мы победим Программу.

Мать снова обняла меня, и я вздрогнула от боли в руке.

– Ох, прости, – засуетилась она. – Я так рада, что с тобой все в порядке. Не могу… Не могу еще и тебя потерять.

У меня заныло сердце. Я вспомнила, как много недель мать плакала после смерти Брэйди, как запил отец, и как они кричали друг на друга. Я утешала мать, как могла, но вскоре горе от потери брата захватило меня почти целиком, и единственным человеком, которому я могла довериться, стал Джеймс.

– Со мной все в порядке, мам, – сказала я непринужденно, удивляясь, как легко лгать. – Не стоит волноваться.

Она с явным облегчением кивнула. Я обошла машину – папа уже сел за руль, подняла здоровую руку и помахала на прощание. Отец задом выехал с дорожки, ободряюще улыбнувшись матери, но как только мы выехали на улицу, папа искоса поглядел на меня.

– Слоун, – негромко начал он. – Я знаю, что ты не плавать пробовала. И я хочу знать, намерена ты это совершить или нет. Надо мне звонить в Программу, чтобы твоя мать не потеряла последнего ребенка?

– Папа…

– Не лги мне, – сказал он устало и совсем без гнева. – Мне нужна правда. Лжи я сейчас не вынесу.

– Я ничего не стану с собой делать, пап. Я… не смогла.

Он смотрел на дорогу. Мы уже подъезжали к больнице.

– Спасибо.

Я смотрела на папу, вспоминая, каким веселым он был, когда мы с Брэйди были детьми. Как он водил моего брата на фильмы для взрослых, хотя тот еще учился в средней школе, а мне в утешение покупал мороженое. После смерти Брэйди отец сильно сдал и постарел. Трагедию он пережил с трудом, и порой мне казалось, что меня он едва замечает. Разве что проверяет иногда, дышу я или нет.

В приемном покое я рассказала историю о попытке научиться плавать, стараясь лгать как можно правдоподобнее. Перелом оказался без осложнений, и врачи сказали, что мне повезло. Повезло.

Мне наложили гипс, и мы поехали домой. Папа молчал всю дорогу. Я боялась, что он никогда не заговорит со мной снова.

Глава 13

Я ждала. Дни летели. На обеде я сидела одна, лицом к двери, не обращая внимания на темноволосого хендлера. Про руку в гипсе я всем объясняла, что это был несчастный случай. Мне верили. Правда, подозрительно поглядывали, но и только. Ведь я улыбалась и выглядела собранной и уравновешенной; будь я больна, вела бы себя иначе. Я всех обманывала.

Я проводила больше времени с родителями, молча кивая, когда они говорили о Программе или комментировали последние новости. В Лондоне всплеск самоубийств, там запустили собственную версию Программы, показавшую великолепные результаты. Значит, Америка все же придумала лечение!

Это заставило меня задуматься о будущем – какие люди будут вокруг через двадцать лет? Те, кто никогда не был подростком, потому что их воспоминания начисто стерты? Будут ли они наивными – или опустошенными?

Я напомнила себе, что с Джеймсом все будет в порядке. Он вернется прежним. Нужно в это верить.

После школы я решила пойти в Центр здоровья набрать баллов для зачета и всем доказать. Пусть убедятся, что я совершенно здорова, психически стабильна и неравнодушна к общественной жизни. А я буду ждать Джеймса. Рано или поздно он там покажется.

Центр здоровья у нас действительно в самом центре города, в бывшем помещении ассоциации молодых христиан. Кирпичное здание довольно старое, но табличка с названием яркая и жизнеутверждающая, с намеком на рай внутри. Программа гордится своими исцеленными и ростом числа добровольно обратившихся за помощью. Центр здоровья – прекрасная реклама. Приходите увидеть результаты! Посмотрите, до какой новизны вас можно отполировать!

Я остановилась у входа – мне не хотелось внутрь. Я боюсь этих здоровых людей, которые смотрят куда-то мимо меня. Но больше идти некуда. Надо быть сильной.

– Нужно зарегистрироваться, – сообщила женщина на ресепшене в холле. В просторном помещении стоял оживленный гул, будто ничто за этими стенами присутствующих не касалось и не могло испортить настроения. Стены, кстати, были ярко-голубыми и зелеными – бодрящие, энергичные цвета. Я едва не улыбнулась по-настоящему. – Мисс! – окликнула меня женщина, показав на клипборд и ручку на шнуре. – Запишитесь, чтобы получить зачетные баллы.

Написав на листке свое имя и адрес, я оглядела комнату. Некоторые лица были мне знакомы – и среди вылеченных, и среди нормальных, но никого из них я близко не знала. И тут я увидела Лейси. Сидя на диване, она резалась в видеоигру с Эваном Фрименом. В углу стоял хендлер, но не темноволосый, которого я боялась, а какой-то блондин, и молча наблюдал за Лейси.

Я хотела подойти и представиться, но что-то меня удержало. Умом я понимала, что Лейси меня не помнит; однако надеялась, что Джеймс не забудет. Если подтвердится, что Лейси меня не знает… что тогда? Я цеплялась за маловероятное предположение, за сомнительную возможность, и это единственное, что удержало меня от общения с Лейси. С каждым днем моя решимость понемногу слабеет, но я держусь ради Джеймса.

Знает ли Лейси, что Миллер мертв? Скучает ли она по нему, по всем нам в глубине души? Программа отбирает эмоции, или они остаются, только без источника?

В другой части комнаты за круглым столом компания девчонок – среди них и Кендра Филлипс – хихикали и пили диетическую колу. Я подошла к ним, поглядывая на хендлера, который, кажется, обратил на меня внимание, и присела.

Они любезно улыбнулись – ни одна из них меня не помнила – и продолжали болтать о мальчиках, одежде и прочей невообразимой чепухе, которой мне и в голову не приходило интересоваться. Но я уже стала довольно хорошей актрисой: смеялась в нужные моменты и округляла глаза, когда требовалось. Мне было очень больно, но заплакала я только в машине, когда после Центра здоровья длинной дорогой поехала за город. Некому было утирать мне слезы и говорить, что все будет хорошо.

Три недели прошли по схеме смех-плач-смех-плач. Внутри у меня все онемело, и это было неприятно, но иначе не выжить. Когда наконец сняли гипс, я с облегчением взглянула на свою бледную кожу: Джеймс мог разволноваться, увидев меня с загипсованной рукой. Надеюсь, он скоро вернется. Очень надеюсь, что он поторопится.

Дни шли медленно.

Сидя за столом, я красила ногти отвратительным розовым лаком, а девчонки трещали о Эване Фримене, у которого с Лейси роман. Я не реагировала, притворившись, что мне нет дела до обоих. В это время открылась дверь Центра здоровья – негромко звякнули колокольчики, подвешенные наверху.

Я сосредоточенно докрашивала ноготь на безымянном пальце, поглядывая на кольцо с пурпурным сердечком, и уже собиралась заняться следующим ногтем, когда вокруг вдруг стало очень тихо. Вот и все. Это пришли за мной.

Сразу обессилев, я подняла глаза, не сомневаясь, что рядом стоит хендлер и сейчас меня поведут в Программу, но от увиденного пол начал уходить у меня из-под ног. В комнате действительно были хендлеры в своих жестких белых халатах, но они пришли не одни. Между ними стоял Джеймс. Он был наголо обрит и одет в рубашку-поло с коротким рукавом. Даже со своего места я видела свежие белые следы на его предплечье. Татуировки удалили, шрамы, составлявшие фамилию Миллера, тщательно зашили.

Взгляд Джеймса с умеренным любопытством блуждал по комнате. Обычно Джеймс смотрел не так. Его взгляд даже не задержался на мне.

Вернулся. Мой Джеймс вернулся! Это единственная причина, почему я не умерла. Вот миг, ради которого я жила.

Джеймс.

Его подвели к стулу у торговых автоматов, где уже сидели двое вылеченных, играя в карты. Видимо, ему впервые после выписки позволили пообщаться – в Центре здоровья, под присмотром. Джеймс сидел, не говоря ни слова соседям за столом.

На меня хендлеры не смотрели, якобы не зная о наших отношениях. Правда не знают или не хотят привлекать ко мне внимание Джеймса? В любом случае оставалось только радоваться, что среди них нет темноволосого хендлера.

Я смотрела на своего бойфренда. Он казался меньше, будто похудел за последнее время. Мне не понравилось, что его прекрасные золотистые волосы безжалостно сбриты, но они же отрастут.

Мне мучительно хотелось дотронуться до него.

Я с бьющимся сердцем следила за его медленными движениями, дрожа от прилива адреналина. Девочки за столом заговорили тише, будто почуяв некую перемену. Я ждала удобного момента, чтобы подойти к Джеймсу. Я не позволю держать нас на расстоянии. Подойду так, чтоб он меня увидел. С ним все будет хорошо. Он выжил и вернулся. Теперь мы всегда будем вместе.

Джеймс вдруг отодвинул карты и встал, что-то негромко сказав хендлерам, вроде бы что хочет уйти. В моей груди плеснулась паника: нет, он не должен уходить сейчас!

Джеймс направился к дверям. Я вскочила, едва не уронив на пол колу. Он шел между двумя хендлерами. Надо найти способ привлечь его внимание. Если он меня увидит, то сразу вспомнит и спросит, что это я его пасу, уж не запала ли на него, и рассмеется. Он вспомнит, я знаю.

Я думала, что бы Джеймс сделал на моем месте. Он учинил бы что-нибудь безрассудное, дерзкое. Я стянула пластмассовое колечко с пурпурным сердцем и с размаху запустила через всю комнату, метя в бритый затылок. Джеймс остановился, потирая ушибленное место. Хендлеры, ничего не заметив, по-прежнему шли к двери. Кольцо, отскочив, приземлилось у стойки ресепшена.

Джеймс медленно обернулся, ища, кто в него что-то бросил. Я, не скрываясь, стояла посреди комнаты, всем видом давая понять, что это сделала я. Голубые глаза скользнули по мне, и мне показалось, что сейчас он меня узнает. Я поцеловала кончики пальцев и помахала рукой. Подождала.

Джеймс секунду смотрел на меня, потом потер затылок, будто там до сих пор болело. Затем, без улыбки, без реакции, повернулся и вышел из Центра здоровья.

Под ложечкой скрутился узел, который затягивался все туже. Я надеялась, что Джеймс вот-вот бросится назад и признает меня, но когда этого не произошло, сердце словно остановилось. Пустота, бездонная и черная, поглотила меня целиком. По щеке скатилась слеза, и я не стала ее вытирать. К чему? Зачем теперь вообще все?

Когда я наконец вздохнула, это вышло так хрипло и болезненно, что в комнате стало тихо. Все смотрели, как я нетвердыми шагами иду к кольцу на полу, такому яркому и оптимистичному на линолеумных плитках. Уголок сердечка откололся.

– Деточка… – начала женщина на ресепшене напряженным, обеспокоенным голосом. Я знала – надо взять себя в руки и ответить. Я должна ответить. Но я вышла вон, желая, чтобы этот день поскорее закончился.

Впервые Джеймс поцеловал меня у реки в тот раз, когда Брэйди изменил нам ради своей Даны. Джеймс все равно меня позвал, и я, хоть и волновалась, поехала. Уже почти три месяца мои чувства к нему изменились – я начала его замечать.

Я сидела на берегу, перебирая камушки, а Джеймс уплыл к маленькой лодочной пристани и прыгал с нее в воду, делая обратное сальто. Солнце играло на его коже. Когда он вернулся на берег, его трясло от холода.

– Согрей меня, Слоун, – шутливо попросил он, опускаясь на полотенце. С него падали капли, от тела веяло холодом.

– Ты весь мокрый, – засмеялась я, отбиваясь. Тогда Джеймс повалил меня на спину и вытер лицо подолом моей футболки.

– Теперь и ты мокрая, – заявил он. Я со смехом вытянула футболку у него из рук. Я лежала на спине, а он смотрел сверху, опираясь на локоть и улыбаясь от уха до уха. – Почти поплавала, – добавил он и встряхнул мокрыми волосами, осыпав меня капельками воды.

Я заслонилась руками. Джеймс смотрел на меня, и его улыбка таяла. Он рассматривал меня почти с любопытством. Я наморщила лоб:

– Что-нибудь не так?

– Можно тебя поцеловать?

По телу пробежала дрожь, щеки запылали. Я не знала, что ответить, поэтому молча кивнула. Джеймс снова улыбнулся, хотя заметно нервничал. Он наклонился и замер, когда его губы коснулись моих. Я ужасно боялась того, что сейчас будет. Мой первый поцелуй.

– Наверно, это большая ошибка, – пробормотал он, зарываясь пальцами в мои волосы и подхватывая ладонью под затылок.

– Знаю.

И его губы, горячие и мягкие, прижались к моим. Руки сами обняли его и притянули ближе. Джеймс целовал меня уже страстно, касаясь моего языка своим. Это было самое потрясающее ощущение в мире, вроде выхода из тела. Мы целовались целую вечность… вернее, пока солнце не начало клониться к закату.

Джеймс упал на спину, глядя в небо.

– Ну, Слоун… Вот черт побери…

Я засмеялась, трогая губы. Припухли, но в общем ничего. Только щиплет.

– А что, прикольно, – сказала я.

Джеймс повернулся и посмотрел на меня.

– Знаешь, теперь я не смогу удержаться и буду и дальше тебя целовать, – сказал он. – Всю жизнь всякий раз, как увижу тебя, буду целовать.

Я улыбнулась:

– Ну, целая жизнь – это долго. Наверняка тебе попадутся и другие губы.

Едва произнеся это, я прокляла себя. Но Джеймс только покачал головой.

– Не-е, – сказал он, снова наклоняясь надо мной. – Я хочу только эти.

Может, поэтому я сейчас приехала к реке и сидела на берегу, глядя на воду. Тогда Джеймс говорил искренне, но эта часть жизни закончилась. Он стал другим, и мои губы уже не принадлежат ему.

В тот день он меня покорил. Мне он и раньше нравился, но с того дня я перестала его избегать. Мы проводили вместе каждую минуту, которую удавалось улучить втайне от всех. До сих пор гадаю, изменилось бы что-нибудь, признайся мы Брэйди? Но здравый смысл подсказывает, что Брэйди сознательно играл роль третьего лишнего, дожидаясь, когда у нас все наладится.

Спустя две недели после смерти Брэйди Джеймс признался мне в любви и поклялся, что никогда меня не оставит и спасет нас обоих. Он обещал.

Обещал.

Родители спросили о Джеймсе. Я ответила, что он прекрасно выглядит, и улыбнулась, пошутив, что теперь он, наверное, начнет понимать математику. Получилось так фальшиво, что мать и отец встревоженно переглянулись. Я извинилась и ушла в свою комнату. Лежа на кровати, я думала, как бы так устроить, чтобы из нее не вылезать. Но что хорошего это даст? За мной придут хендлеры и увезут в Программу.

Утром я натянула джинсы и, не глядя, разные носки. Чистить зубы и причесываться я не стала. Глядя на овсянку в тарелке, я не хотела есть. Не хотела кормить это тело. Мысль умереть с голоду показалась такой приятной, что тайком от матери я вылила овсянку в раковину и ушла.

Школу я прогуляла. Невыносимо было даже думать о встрече с психотерапевтом. Опять придется слушать о «хорошей стороне» Программы, лгать о том, что я чувствую теперь, когда Джеймс вернулся. Больше не пойду в Центр здоровья. Не хочу видеть Джеймса с промытыми мозгами. Через несколько недель он начнет общаться, может, даже улыбаться кому-то. Что я буду делать, если он подарит пластмассовое кольцо с сердечком другой девушке?

Джеймс меня не узнал – ничто в его душе не шевельнулось, будто меня и не было вовсе. У нас было столько тайн, а теперь они остались только мне. Эта ноша слишком тяжела для меня.

Я остановила машину возле заброшенной фермы и вынула тетрадь записать свои мысли. Мне не с кем было поделиться. Я никому не могла довериться. Я настолько одинока, словно уже умерла, просто еще в сознании. Через сорок пять минут я написала столько, что слова начали терять свое значение.

Поцелуй, смерть, любовь, потеря… Слова налетали друг на друга. Страница была мокрой от слез. Меня охватило желание зачеркнуть написанное. Я нажимала все сильнее, описывая большие круги. Стержень прорвал все страницы и уперся в картонную обложку, но я продолжала давить, и обложка не выдержала – стержень уперся в обтянутое джинсами колено. Я с силой нажала, скуля от боли. Мне было все равно. Мне уже было все равно.

Мне хотелось умереть.

Глава 14

Сидя за рулем, я кусала губу, терзая плоть, вздрагивая, когда лицо дергала боль. Губы шелушились от многодневного плача в машине, но я не обращала внимания. Волосы у меня были грязные и нечесаны. На это мне тоже было наплевать.

Прошло четыре дня после возвращения Джеймса. Я сидела на уроках, но не разговаривала и не поднимала глаза. Родители задавали вопросы – я отвечала туманно. Они обеспокоены, но мне все равно. Все потеряло смысл, да и никогда ничего не значило.

Иногда я проезжала мимо дома Джеймса. Однажды я увидела его у окна гостиной – он глядел в никуда. Я чуть не вломилась к нему, но не знала, что сказать. Как убедить человека, что у вас с ним страстная любовь, если он тебя не знает? Как я перенесу отсутствие реакции с его стороны?

Подъехав к дому после нового приступа слез, я решила со всем покончить. Прекратить страх и боль. Меня сжигала ярость, сильная, как никогда, но под гневом таилась печаль, которую я сама с трудом понимала.

Я выключила мотор, выбралась из машины и медленно, словно во сне, направилась к дому. Спутанные волосы падали на лоб, закрывая глаза. Я их не откидывала. Наоборот, нарочно оставляла. Так спокойнее, будто меня не видно.

Я открыла дверь. В доме было тихо.

– Я пришла, – сказала я и, не дожидаясь ответа, пошла наверх. Сзади раздался шорох.

– Слоун, – каким-то сдавленным голосом сказала мать. Я остановилась и оглянулась. Мать плотно завернулась в кардиган, обхватив себя руками. В расширенных карих глазах плескалась тревога. Я чуть не заверила, что все в порядке, но мне не хотелось лгать.

– Я пришла, – повторила я и уже хотела идти к себе, когда из гостиной вышел отец. Нос у него покраснел, будто папа плакал.

– Детка, – обратился он ко мне, – спустись к нам.

Голос его звучал мягко, но иначе, чем обычно. Мне показалось, что в нем слышится… вина?

Первой мыслью было, что Джеймс покончил с собой, и меня охватило опустошение, смешанное с облегчением. Но тут за спиной отца открылась дверь, и двое в белых халатах вышли в холл. Я вдруг не смогла вдохнуть.

– Что они здесь делают? – спросила я. По телу пробежали мурашки. Темноволосый хендлер в нашем доме. Он пришел за мной!

У матери задрожали губы.

– Мы беспокоились, Слоун. С возвращения Джеймса ты сама не своя. После Брэйди мы не можем рисковать. Если бы ты только…

– Что вы наделали? – прошептала я.

Отец зажмурился. Я видела, что ему не хочется так поступать. Он не хочет меня отдавать. Я посмотрела на мать, надеясь, что она это прекратит.

– Мама, что ты наделала?

Но я так боялась, что едва могла дышать. Хендлеры прошли холл и, нарочито топая, начали подниматься по лестнице ко мне. Еще раз посмотрев на родителей, предавших меня, я бросилась к себе в комнату.

Они меня не заберут. Они меня не заберут!

Влетев в комнату, я захлопнула дверь, повернув ключ. Выпрыгнуть в окно я побоялась – еще получу какую-нибудь травму и не смогу убежать. Я панически огляделась, замечая памятные вещи. Наша с Брэйди и Джеймсом фотография. Хендлеры ее заберут. Они возьмут все.

Кто-то подергал ручку и постучал. Затем забарабанил кулаком. Мне не убежать. Мысль потерять все невыносима. Я не могу им отдать все. Я схватила с зеркала фотографию Брэйди и Джеймса. Снимались у реки – Джеймс, как обычно, без рубашки, улыбаясь, обнимает Брэйди за плечи. Брат смеется, будто Джеймс отмочил что-то комичное. Не помню, о чем тогда шел разговор.

В дверь барабанили все громче. Мать начала кричать, умоляя меня открыть и ничего с собой не делать.

Я стянула с пальца кольцо с немного отбитым сердечком и страстно поцеловала. Я люблю тебя, Джеймс, думала я. Мы всегда будем вместе, как ты и обещал.

Я приподняла матрац, шаря в поисках прорези, которую сделала несколько лет назад – прятать записки Джеймса. За дверью мать говорила хендлерам, что у нее есть ключ, и в эту секунду я нащупала прореху и сунула в нее фотографию и кольцо. Отпустив матрац, я накрыла его простыней. Когда меня увезут, комнату вычистят, но туда не заглянут. Надеюсь.

После Программы я найду тайник, разыщу Джеймса и спрошу его об этой фотографии. Может, тогда мы вспомним, кто мы есть и что значили друг для друга.

Я вдруг увидела в ящике ножницы, удивившись, что не заметила их раньше. У меня мелькнула мысль пробиться с боем. Заколоть хендлеров – особенно того, кто шпионил за мной с самого начала, оттолкнуть родителей и убежать. Не позволить им забрать у меня мою жизнь.

Я схватила ножницы и сжала в кулаке.

В замке повернулся ключ, дверь распахнулась. Мать с трудом сглотнула, увидев у меня в руке ножницы. Папа окликнул меня – в его голосе звучал ужас.

Я попятилась к окну, сжимая ножницы. Лицо горело, губы были мокрые. По-моему, у меня текла слюна. Меня переполняла ярость, и я буквально зарычала на вошедших.

– Мисс Барстоу, – сказал, войдя, темноволосый хендлер. – Положите ножницы.

Он мельком взглянул на другого, и они разделились, обходя комнату с разных сторон. Окружая меня.

– Нет, – у меня вырвалось животное рычание. Папа заплакал. Даже в гневе я не могла его ненавидеть. Смерть Брэйди его сломила, второй раз ему не выдержать.

– Мисс Барстоу, – повторил хендлер, хватаясь за что-то у себя на поясе. Я вдруг вспомнила, что у него должен быть тайзер.

Я поняла, что все кончено. Прежняя жизнь закончилась. Я встретилась глазами с матерью и выдавила горькую улыбку.

– Я тебя никогда не прощу, – негромко произнесла я и – просто потому, что наступила последняя минута моих настоящих чувств, – сжала ножницы в руке и полоснула по запястью.

Боль отбросила меня спиной на стену – такого я не ожидала. Закрыв глаза, я почувствовала, как меня крепко схватили повыше локтей. Игла проколола кожу, и через несколько секунд волна накрыла меня, сомкнувшись над головой, и я провалилась в темноту.

– Эй!

Я слышала голос, но от усталости не могла поднять веки. Попробовала снова и снова не смогла. Послышался тихий смех.

– Есть здесь кто?

Я ощутила прикосновение к руке, щипок – и сразу прилив адреналина. Глаза широко распахнулись, я прерывисто-глубоко вздохнула. Руки были вытянуты вдоль тела и вроде бы привязаны.

– Ну, вот и ты, – сказал кто-то. – Добро пожаловать в Программу.

Часть вторая

Программа

Глава 1

Я медленно повела глазами – все расплывалось. Рядом – чересчур близко – сидел темноволосый хендлер и улыбался.

– Я уже боялся, что вколол тебе слишком много торазина. Ты пролежала в отключке несколько часов.

Он потянулся убрать пряди с моего лица. Я резко, с отвращением отвернулась.

– Не прикасайтесь ко мне, – прошипела я. – Не смейте ко мне прикасаться.

Он засмеялся.

– Мисс Барстоу, я знаю, вы расстроены, и по-понимаю, что нездоровы… – Он нагнулся ближе и прошептал на ухо: – Но это не извиняет плохие манеры.

Я зажмурилась. Наверное, мне полагалось бояться или грустить, но меня переполнял гнев. Они изменили Джеймса, Лейси. Собираются изменить и меня.

– А теперь, – продолжал хендлер, – пойду скажу врачу, что ты очнулась. – Он снова тронул мои волосы. – Мы с тобой еще увидимся, Слоун.

Меня свело от отвращения, когда он произнес мое имя. Я попыталась повернуться на бок, спиной к хендлеру, но руки оказались обмотаны кожаными ремнями, пристегнутыми к кровати. Шевельнувшись, у меня заболело запястье, и я вспомнила, как порезала себя перед тем, как меня взяли.

Я стиснула зубы, пережидая удаляющиеся шаги. Затем открыла глаза и огляделась.

Комната была монотонно белой – гладкие стены без единого цветного пятна. У кровати стул. Все чистое и пахнет, будто протерто спиртом. Я ждала с бьющимся сердцем, не зная, что меня ждет. А это больно, когда лезут в голову?

Я лежала на спине, и скорбь понемногу начала просачиваться в сознание. Родители меня предали. Я их ненавижу, хотя и знаю – не за что. Они ведь думали, что спасают меня, когда обрекли на полужизнь. Я потеряю все.

Скатившаяся слеза защекотала щеку, и я прокляла себя за то, что не сдержалась. Я вытерла щеку о подушку и шмыгнула носом, глядя в потолок. Было тихо – так тихо, что единственным звуком, нарушавшим тишину, было мое дыхание. Интересно, способна ли тишина свести с ума?

С тихим щелчком открылась дверь. Я замерла, не понимая, хочу ли смотреть, кто пришел.

– Добрый вечер. – Я услышала звучный низкий голос – спокойный, с легчайшим британским акцентом. Почти приятный. Я зажмурилась. – Я доктор Фрэнсис.

Колесики стула заскрипели, когда он опустился на сиденье.

Я боялась шевельнуться, но теплые руки коснулись моего предплечья, и я отшатнулась. Секунду спустя я поняла, что врач расстегивает удерживающие меня ремни, и посмотрела на его пальцы, старавшиеся меня освободить.

– Извините, – сказал он. – Это предосторожность, которую приходится применять ко всем поступившим пациентам.

– Не хочу быть пациентом, – возразила я.

Доктор Фрэнсис помолчал, изучающе вглядываясь в мое лицо зелеными глазами. Каштановые волосы коротко острижены, чисто выбрит.

– Слоун, – мягко сказал он. – Я понимаю, вы испуганы, но мы всего лишь хотим помочь. Вы этого не видите, но вы больны. Вы даже совершили попытку самоубийства.

– Нет. Я протестовала, когда меня забирали.

О прыжке в реку я говорить не стала.

– Мы не сделаем вам больно, – врач встал и обошел кровать, чтобы расстегнуть второй ремень. – Мы только уберем болезнь, Слоун, вот и все.

– Я видела «излеченных», – сказала я, сузив глаза. – Я видела, что вы убираете.

Когда меня отвязали, я села на кровати, растирая запястья и удивляясь тому, что вовсе не чувствую себя беззащитной. Увидев на себе больничную одежду, я вздрогнула, представив, что переодевал меня темноволосый хендлер.

Доктор Фрэнсис озабоченно свел брови:

– Все, кто поступает в Программу, очень больны.

– Я не об этом, – сказала я. – У нас должен быть выбор.

– Разве можно принять правильное решение, если разум замутнен болезнью? Это инфекция, Слоун, поведенческая зараза, и мы – единственное лекарство. – Врач замолчал, словно спохватившись, как холодно это прозвучало. – Извините. Сперва вам нужно освоиться. Я попрошу медсестру к вам зайти.

Кивнув, он вышел.

Меня еще трясло от укола хендлера, но я невольно задумалась: что, если доктор прав? Может, я больна и не осознаю этого? Я снова легла, глядя на бинт на запястье и вспоминая, какое отчаяние мной овладело.

Но еще я хорошо помнила выражение лица хендлера, пришедшего за мной, и хищный взгляд. Он ждал возможности привезти меня сюда.

Нет, Программа не лекарство. Это гибель для меня.

– А здесь у нас комната досуга, – говорила медсестра. Вид у нее доброй бабушки, она даже носит вязаный свитер поверх медицинского костюма, но, по-моему, это делается нарочно, чтобы меня обмануть. Я крепче обхватила себя руками – голова все еще кружилась – и, шаркая, потащилась за медсестрой в большую комнату.

Я была одета в лимонно-желтую больничную пижаму, желтый халат и солнечного цвета тапки-носки. Я бы предпочла что-то более депрессивное – скажем, черное, но, видимо, поэтому меня и одели в желтое.

Обстановка в комнате досуга отнюдь не казалась располагающей. В отличие от Центра здоровья, здесь не было ярких цветов. Все белоснежное и бесстрастное, как черно-белое кино, с мазками желтого. Здесь около двадцати человек. Программа принимает пациентов от тринадцати до семнадцати, но большинство показались мне старше. Никаких столов для пинг-понга и шахматных досок, зато у стены телевизор, а перед ним диван. Несколько столов и стульев поставлены у окон (которые, уверена, не открываются), выходящих на лужайку. Два компьютера с табличками «Интернета нет». Единственное, что привлекло мое внимание, – игра в карты за столом в углу.

Игроков было трое, один жевал хлебную палочку, будто сигару. Их реплики заставили затосковать по Джеймсу и Брэйди. Мы тоже вот так играли в карты.

– Какой это корпус? – спросила я, борясь с дурнотой. Программа размещается в трех зданиях. Мне захотелось выяснить, сюда ли привозили Джеймса.

– Спрингфилд, – ответила медсестра. – В Роузбурге и Тайгарде мест почти не осталось. Мы можем одновременно принять всего сорок пациентов, поэтому у нас тут плотненько. – Медсестра улыбнулась и тронула меня за плечо. – До ужина примерно час. Не хочешь с кем-нибудь подружиться? Это полезно для выздоровления.

Я метнула на нее такой ненавидящий взгляд, что она попятилась. Друзья? Мне вот-вот сотрут воспоминания о друзьях. Кивнув, медсестра оставила меня в комнате досуга. Сходство с доброй бабушкой сразу исчезло, когда она пошла по другим делам.

Может, и остальное здесь фальшивое. Нам внушают ложное ощущение покоя, которого не существует. Это Программа. Я знаю, как она коварна.

Парень с хлебной палочкой-сигарой громко засмеялся, бросив карты на стол. Я поразилась, услышав смех в этих стенах, и во все глаза уставилась на человека, способного смеяться в этом жутком заведении.

Он поднял взгляд и тоже заметил меня. Его улыбка немного пригасла. Он кивнул в знак приветствия. Я отвернулась.

Подойдя к окну, я присела на стул, подтянув колени к подбородку, и обхватила себя руками. Сколько человек пытались выпрыгнуть из этих окон, прежде чем их решили заделать наглухо?

Я никогда не любила высоты. Когда мы были детьми, родители возили нас в парк развлечений, и Брэйди уговорил меня покататься на колесе обозрения. Мне было лет восемь-девять, и на самом верху кабинка остановилась. Застряла. Сперва Брэйди шутил и раскачивал ее взад-вперед, но потом я расплакалась.

– Не нужно бояться высоты, Слоун, – покровительственно сказал он, обняв меня и оглядывая парк. – От фобий надо избавляться. Они лишь увеличивают вероятность, что именно так ты и умрешь. Ты как бы ставишь себе цель. Это называется накликать беду.

Я вытерла щеки.

– Что?

– Я в книжке вычитал. Если будешь и дальше бояться высоты, однажды свалишься откуда-нибудь повыше.

Я вцепилась в перила, учащенно дыша. Брэйди засмеялся.

– Не сегодня, а когда-нибудь. Это как с рекой: боишься плавать – значит, когда-нибудь упадешь в нее и утонешь. Подсознание приведет тебя к такому исходу.

И теперь я молчала, глядя на лужайку у корпуса. Я не утонула в реке, хоть и попыталась. Утонул мой брат. Может, это моя вина? Ведь брат знал о моем страхе…

– У тебя вид, будто обидели твою любимую собачку.

Вздрогнув, я обернулась. Рядом стоял парень из-за карточного стола.

– Что? – спросила я, опуская ноги на пол.

– Ах нет, – улыбнулся он, – ей просто стерли память. – Длинные крашеные черные волосы торчат как попало, но ему даже идет. Под глазами темные круги. На шее, под подбородком, неровный шрам. С трудом сглотнув, я посмотрела в пристальные темные глаза.

– Я не в настроении шутить. Может, в другой раз.

Я отвернулась к окну, надеясь, что он уйдет, и я укроюсь в воспоминаниях о Джеймсе.

– О-кеееей, – сказал парень, отступая на шаг. – Тогда до скорого, красотка. – Уходя, он покачал головой, словно удивляясь, что я не поддержала разговор. Но я не собираюсь заводить здесь друзей. Меня интересует, как отсюда выбраться.

Глава 2

На следующее утро медсестра пришла рано – и опять с теплой улыбкой на лице. Сон был тяжелым – несомненно, из-за лекарств, которые мне дали вечером.

– Пора к психотерапевту, – сообщила она, помогая мне вылезти из кровати, поддерживая под руку. Я чувствовала себя оглушенной и нетвердо стояла на ногах. – Доктор Уоррен тебе понравится, вот увидишь. Замечательный специалист.

Я зашла в туалет, а потом медсестра собрала мне волосы в хвост. Я не сопротивлялась – к рукам словно привесили мешки с песком. Она натянула мне тапки-носки и застегнула халат.

– Ну вот, дорогая, – сказала она. – Пойдем. Мы же не хотим опоздать.

Медленно моргая, я шла за ней по коридору. Там никого не было, кроме темноволосого хендлера, прислонившегося к стене, скрестив руки на груди. Он наклонил голову:

– Доброе утро, мисс Барстоу.

Я не ответила, крепче вцепившись в руку медсестры. Хендлер вечно рядом, вечно следит за мной. Да что же мне от него не избавиться?

– Который час? – спросила я медсестру хриплым со сна голосом.

– У тебя первый сеанс сегодня. Сейчас шесть, – ответила она.

По-моему, шесть утра рановато для того, чтобы обнажать душу, но, может, в это время я особенно уязвима? Я сжала зубы, борясь со страхом, когда мы остановились перед деревянной дверью. Что за ней? Я не знала, что со мной будут делать.

Медсестра открыла дверь – я затаила дыхание – и провела меня в маленький кабинет, белый и чистый. Перед большим деревянным столом – удобное на вид кресло. Из-за стола с улыбкой поднялась женщина.

– Доброе утро, Слоун, – сказала она. Голос у нее был глубокий, а тон – не терпящий возражений и одновременно покровительственный.

– Доброе, – пробормотала я, удивившись, насколько обычным оказался кабинет. Я ожидала чего-то куда более страшного – электрошокового кресла, например.

– Спасибо, Келл, – сказала доктор Уоррен медсестре и предложила мне присесть. Плюхнувшись в большое темно-бордовое кресло, я заметила на столе замечательного специалиста стакан воды и красную таблетку. Сомневаюсь, что это для нее.

Я перевела взгляд на доктора Уоррен. Она сложила губы в сочувственную улыбку.

– Ты злишься, – сказала она.

– Вы так думаете?

– Отчего?

Вопрос показался настолько нелепым, что я даже не знала, что ответить, и молча глядела на врача. Она носит тонкие очки в металлической оправе, темные вьющиеся волосы изящно падают на плечи. Даже макияж безупречен, будто она не врач, а актриса на сцене.

– Я не хочу здесь находиться, – выдавила я.

– Ты пыталась убить себя, Слоун.

– Потому что там были хендлеры, – огрызнулась я. – Я решила, раз пришли за мной, получайте спектакль.

Доктор Уоррен разочарованно кивнула и посмотрела на таблетку:

– Тебе надо принять лекарство, прежде чем мы начнем.

– А если я не приму?

Она наклонила голову набок.

– Значит, не примешь. Это не уловка, Слоун. Я хочу помочь, но ты на взводе.

– Я просто зла. Я хочу жить моей жизнью. Хочу домой.

– И вернешься, – подалась вперед врач. – Вернешься. – Она говорила так искренне и горячо, что моим первым побуждением было поверить. Человек не в состоянии изображать подобную заботу – по крайней мере, не должен уметь. – Пожалуйста, – показала она на лекарство. – Тебе станет комфортнее. Я лишь хочу поговорить.

Мне хотелось домой, в свою кровать. Я не желала психотерапии. Но если таблетка ослабит печаль, стеснившую мне грудь, может, стоит ее принять, чтобы выдержать разговор. Кивнув, я взяла маленькую красную таблетку и проглотила.

Доктор Уоррен поправила очки и улыбнулась. После приема таблетки прошло двадцать минут, и, должна сказать, тело чувствует себя просто великолепно. Ноги перекинуты через подлокотник, голова покоится на мягкой спинке. Мышцы после многодневного напряжения расслабились до вялости.

– Я знаю, что отсутствие Джеймса для тебя главный источник боли, – начинает доктор Уоррен. – Может, тебе станет легче, если мы поговорим о нем?

– С какой стати мне с вами разговаривать? – сонно спросила я, глядя мимо врача на солнце, сиявшее за большими окнами. – Вам же нет до нас никакого дела.

– Отчего же, я здесь, чтобы тебе помочь, Слоун. Я посвятила жизнь тому, чтобы остановить эпидемию.

– Ну-ну.

– Мне бы очень хотелось узнать, как вы с Джеймсом познакомились, – настаивала она.

– Он был лучшим другом… – я замолчала, вновь охваченная эмоциями, – … моего брата.

– Который покончил с собой?

Я кивнула. В меня просачивалось тепло, унося с собой боль. Охватывавшее меня бесчувствие было сравнимо с блаженством.

– Ты винишь себя в смерти Брэйди?

Я отшатнулась, услышав имя брата. Меня встревожил сам факт, что она вообще знает его имя. Я не хотела говорить о Брэйди, однако будто со стороны услышала свой ответ:

– Конечно.

– Почему? – Доктор Уоррен поставила локти на стол.

– Я была там, – попыталась я подобрать слова. – Если бы я умела плавать…

– Джеймс тоже чувствовал вину?

– Да. – Я помнила, сколько ночей Джеймс плакал мне в колени, говоря, что он подвел Брэйди и меня. Я попыталась прогнать воспоминание, но оно упрямо возвращалось, и я ничего не могла поделать, как не могла не отвечать на вопросы Уоррен. Что-то заставляло меня откровенничать, выворачивать наизнанку опустошенную, ноющую душу.

– Значит, вы взяли вину на себя, – заключила она, – тяжело перенося потерю. Уверена, от этого между вами возникла тесная эмоциональная связь, и вы с Джеймсом начали встречаться.

– Нет. Встречаться мы начали раньше.

Доктор Уоррен подалась вперед:

– Расскажи мне об этом.

В голове мелькнула мысль промолчать, но меня переполняли эмоции. Мне не хватало Джеймса, хотелось вспомнить, каким он был раньше. Впервые за столько времени я могла выплакаться, облегчить сердце. Я закрыла глаза, опустила голову на мягкую спинку кресла и рассказала, как впервые поняла, что неравнодушна к Джеймсу.

– Позволь подытожить, – сказала доктор Уоррен, дослушав мой рассказ. – Сперва Джеймс от отношений уклонялся?

– Ну, да, пассивно-агрессивно. Мы оба любили Брэйди и не хотели его огорчать.

– И как же из этого вырос роман?

– Ну, со временем, – ответила я, взглянув на нее. – В первый день все пошло наперекосяк, у реки тоже. Я думала, все мои чувства к нему остыли. Затем однажды ночью мы втроем забрались в палатку – Брэйди с одной стороны, Джеймс с другой. Палатка была большая, Брэйди немного отодвинулся, но Джеймс лежал рядом, почти касаясь меня локтем. Я слышала наше дыхание, пыталась закрыть глаза, но все тело покалывало. Я чувствовала на себе его взгляд. В горле пересохло. Я пожалела, что еще не сплю. И тут его рука задела мою – легонько, так что пришлось гадать, было или не было. Я вздохнула и повернулась на бок, встретившись с ним взглядом, – улыбнулась я. – В его голубых глазах было такое смятение, что я решила – он хочет меня поцеловать.

– Поцеловал? – спросила доктор Уоррен.

Я покачала головой.

– Нет. Выругался и выбрался из палатки, прихватив спальный мешок и рюкзак. Расстегнул молнию на двери и вышел. В результате спал в машине.

Доктор Уоррен свела брови:

– Почему он это сделал? Ты расстроилась?

– Ну, спала я плохо, мучаясь от чувства вины и неловкости. Позже он объяснял, что когда он меня коснулся и я на него посмотрела, у него встал, – засмеялась я.

– Так он романтик? – улыбнулась доктор Уоррен.

– Таким его мама родила. Своим признанием он хотел сделать мне комплимент. А тогда он твердо решил меня недолюбливать и ушел спать в машину. Надеялся, что я не замечу… Я и не заметила, к сожалению, и потом несколько недель мучилась странной неловкостью, будто сделала что-то дурное.

На столе запищал таймер. Доктор Уоррен снова улыбнулась.

– Было очень интересно, Слоун. Надеюсь, завтра я услышу еще.

Я кивнула, прилично себя чувствуя впервые за много недель. Разговор действительно помог, будто я побыла рядом с прежним Джеймсом, которого мне отчаянно не хватало. Это покажется наивным, но на секунду я поверила, что все наладится и доктор Уоррен действительно поможет.

– Подожди, – она подала мне бумажный стаканчик с желтой таблеткой. – Прими лекарство, Слоун.

– Но…

– Чтобы закрепить ощущения, – улыбнулась она. Мне уже не хотелось возвращаться к привычной подавленности и унынию, поэтому я проглотила таблетку и вышла.

В коридоре меня вдруг накрыла волна дурноты. Я схватилась за холодную кафельную стену, чтобы не упасть. Меня пронзило страхом. Боже, что это за таблетка? Я тронула лоб, пытаясь вспомнить сессию у психотерапевта, но словно провалилась куда-то. Меня шатнуло вбок.

Чья-то рука поддержала меня под локоть.

– Позвольте проводить вас в палату, мисс Барстоу.

Подняв голову, я увидела темноволосого хендлера со зловещей улыбкой на губах. Я вырвала руку.

– Оставьте меня в покое!

– Хватит, хватит, – сказал он, поддразнивая. – Не надо упрямиться. Не хочу снова тебя привязывать.

Я не позволю себя запугать. Программа меня не получит. Размахнувшись, я врезала ему кулаком в челюсть. Выругавшись, он тут же завернул мне руку за спину и прижал к стене. Почувствовав легкий укол – опять седатив, я засмеялась.

– Мне все равно, сколько лекарств вы со своими докторами в меня вольете, – сказала я. – Вам не забрать моих воспоминаний.

Хендлер навис надо мной, обдавая ухо горячим дыханием.

– Дура, – прошептал он. – Мы их уже забрали.

На этом я отключилась.

Глава 3

Уже третий день я занимаю кресло у окна. Небо затянуто облаками, и я рада. Горькой радостью, вроде «если мне плохо, пусть и другим будет не лучше». Мысли то и дело возвращались к Джеймсу, но я спохватывалась и напоминала себе, что он меня уже не знает.

– Шутка типа не бей лежачего не прокатит?

Я не повернула голову, продолжая глядеть в окно. Пусть думает, что я впала в кататонию.

– Ты всегда такая злая? – не отставал парень.

– Да, – машинально ответила я, желая, чтобы он ушел. Чтобы они все отстали.

– Прелестно. Но я все равно кое-что тебе принес и приглашаю на вечернюю партию в карты. Свои рога и вилы не бери. – Он положил передо мной большую хлебную палочку. Я смотрела на нее, не поднимая взгляда на парня. – На очень эксклюзивную партию в карты, – добавил он.

В его голосе слышалась улыбка. Я взяла хлебную палочку, оглядела со всех сторон и откусила. Ничего не сказав, я вернулась к созерцанию потемневшего неба. Надеюсь, скоро пойдет дождь.

– Спасибо – пожалуйста, – обескураженно произнес парень. – Может, увидимся.

Я подождала, пока он отойдет, и обернулась. Он сидел на диване с рыжей девчонкой и заливисто хохотал, будто мы не в Программе вовсе, а на вечеринке у одноклассника в цокольном этаже.

Хлебная палочка оказалась очень сухой, я боялась подавиться. В этот момент парень поглядел на меня через плечо. В его темных глазах была тревога. Я отвернулась.

– Когда вы с Джеймсом начали встречаться? – спросила доктор Уоррен. Я разглядывала ее, отмечая, как от таблетки начинает расплываться в глазах. Сегодня она собрала волосы в пучок; макияж и брючный костюм прекрасно сочетались. Она совершенство. И при этом фальшивка.

Я в Программе уже почти неделю. Принимаю таблетки, когда их предлагают, предпочитая спать, а не жить настоящей жизнью. Хотя я не доверяю доктору Уоррен – ни грамма, – но я беру таблетку со стола, когда вхожу. Во время психотерапии прошлое становится четче, будто таблетка помогает сфокусировать внутреннее зрение. А когда думаю о Джеймсе, я уже не одинока.

– Мне не хочется сегодня говорить, – сказала я, желая оставить свои мысли при себе.

Она вздохнула.

– Это можно понять. Но мне просто любопытно узнать о вас двоих. Ведь именно Джеймс настоящая причина твоего гнева.

– Вовсе нет, – живо ответила я. – Он единственный, кто мне не безразличен, остальное неважно.

– Но ты злишься.

– Потому что вы его забрали. Вы его изменили.

– Не я, Джеймс был в другом корпусе. Но у меня была возможность просмотреть его историю болезни. – Она понизила голос: – Там есть запись, что Джеймс пытался покончить с собой уже в Программе. Ты предпочла бы видеть его мертвым?

Ее слова резанули меня как ножом, я схватилась за сердце. Джеймс пытался себя убить? При одной мысли об этом из глаз покатились слезы.

– Нет, – прошептала я. – Этого я не хочу.

– Хорошо, Слоун, – похвалила врач, будто за правильный ответ. – Именно так и надо реагировать, когда кто-то хочет совершить самоубийство. Расскажи мне о Джеймсе. Вот увидишь, от этого тебе станет легче.

Всхлипнув, я закрыла рукой лицо, вспоминая, какими мы с Джеймсом были раньше.

– Я старалась его избегать, – начала я, расслабляясь. – Когда он приходил к Брэйди, я выходила из комнаты или делала вид, что не замечаю его. Несколько раз Джеймс спрашивал, все ли со мной в порядке, но я не могла смотреть ему в глаза после того, что случилось в палатке. Брэйди сказал, что я веду себя странно. – Тихо засмеявшись, я опустила локоть, вспомнив, какое лицо при этом сделал брат. – Через несколько недель Джеймс начал раздражаться и даже дал Брэйди пять баксов, чтобы тот вызвал меня в кухню. Я думала, он надо мной издевается, но когда, рассердившись, ушла в свою комнату, все изменилось.

– Каким образом? – спросила доктор Уоррен.

– Джеймс пошел за мной наверх, сказав Брэйди, что идет извиняться. Когда он постучал, я сперва не хотела его пускать, но он сказал волшебное слово «пожалуйста», – улыбнулась я, вспоминая его голос и мягкие, страстные слова, нашедшие путь к моему сердцу. Даже тогда я не могла ему противиться.

Я подождала, прежде чем рассказать доктору Уоррен остальное. Лекарство разливалось по жилам, наполняя меня спокойствием. Мне хотелось все рассказать, но сперва я решила воскресить тот момент для себя, ища уединения в Программе.

Открыв дверь, я увидела, что Джеймс прислонился к косяку с самым несчастным видом.

– Ты меня ненавидишь, – заявил он.

– Нет.

– Тогда почему игнорируешь?

Я опешила и выглянула в коридор, не слышит ли кто.

– А тебе что с того? – спросила я. – Ты уже сказал, что нельзя… – Я показала между нами. Щеки горели от смущения.

– Мало ли я глупостей говорю, Слоун. Почему ты запомнила именно эту?

Я опешила. Он что? Неужели он…

Джеймс распахнул дверь и вошел, прикрыв ее за собой. Я смотрела, не понимая, что он задумал.

– Понимаешь, в чем дело, – начал он. – Я не хочу тебя любить. – У меня упало сердце. – Я даже не хочу замечать, что ты красивая. Я хочу вымазать тебя грязью и насмехаться над твоими волосами. Я не должен мечтать тебя обнять. И, уж конечно, не должен сейчас думать о том, чтобы поцеловать тебя.

Я ахнула. Жаркая волна поднялась изнутри до корней волос, но я страшилась того, что сейчас случится и что это будет означать.

– Даже не думай меня целовать, – предупредила я, отступая на шаг. – Это все испортит.

– Знаю! – сказал он и, с явным раздражением оглядев мою комнату, спросил: – Что ты наделала?

– Я?!

– Господи, – продолжал Джеймс, не обращая внимания. – Ты хоть представляешь, скольких девушек я мог полюбить? А влюбился – страшно сказать – в младшую сестру своего друга!

Щекотка под ложечкой разрослась до эпических размеров.

– Я тебе нравлюсь?

Джеймс наморщил лоб, будто решив, что я дура.

– Да, Слоун.

– И ты был со мной груб, потому что…

Неожиданно лицо Джеймса разгладилось. Он засмеялся.

– Точно не знаю, но я пытался невзлюбить тебя после того, как в палатке у меня встал, так что…

– Что?

– Проехали. Слушать надо было. Целоваться мы не будем, – сказал он так, будто я это предлагала. – Может… Не знаю, может, если мы начнем встречаться, то обнаружим, что вовсе не так уж нравимся друг другу. Вдруг ты меня еще возненавидишь – я бываю таким козлом…

Я сдерживала улыбку.

– Джеймс, я знаю тебя со второго класса, куда нам лучше узнавать друг друга?

Некоторое время он обдумывал мои слова.

– Может, и так, – тихо сказал он. – Но я все равно хочу.

– Ого!

Он пожал плечами.

– Иди сюда.

Я невольно вытаращила глаза – он же сам сказал, что целоваться мы не будем!

– Не пойду.

Джеймс тогда обнял меня и прижал к себе, положив щеку мне на макушку. Я не знала, как поступить. Мы долго стояли неподвижно, и наконец я робко подняла руки и обняла Джеймса за талию.

– Черт бы все побрал, Слоун, – выдохнул он мне в волосы. – Так мы знаешь к чему придем?

– Знаю.

Стиснув меня в объятиях, он опустил руки и, не оглядываясь, вышел. Ошеломленная, я осталась одна посреди комнаты. Через секунду я зажала рот рукой и улыбнулась.

Я вздрогнула, когда зазвенел таймер, означавший конец сеанса терапии. Мне стало лучше. От воспоминаний о Джеймсе появились силы прожить еще день.

Я встала, но доктор Уоррен меня окликнула. Я обернулась: она с улыбкой протягивала картонную чашечку с желтой таблеткой.

– Ты забыла свое лекарство.

Я еще не вышла из нирваны после первой таблетки, но меня вдруг кольнуло подозрение. Я посмотрела на лекарство, силясь понять, что на самом деле происходит.

– А что это? – спросила я, прищурясь.

– Я же тебе говорила – успокоительное.

– Тогда не нужно. Красная еще действует.

– Прими таблетку, Слоун, – сказала доктор Уоррен, не изменившись в лице.

Сердце часто забилось. Я отступила на шаг:

– Нет.

Доктор Уоррен сняла очки, положила на стол и сплела пальцы.

– Это важно для твоего выздоровления. Прими лекарство, или его тебе введут внутривенно, а это всегда неприятно.

– Вы меня принуждаете? – спросила я. Зная ситуацию с самого начала и отдавая себе отчет, что я в Программе против моей воли, вдруг мне стало не по себе при мысли, что меня снова привяжут к кровати. У меня началась паника.

– Это лекарство, – терпеливо повторила доктор Уоррен. – Думай о нем как об антибиотике. Нам надо вывести вирус, очистить твой организм. Прими таблетку и отправляйся куда хочешь.

Я подумала заспорить и силой вырваться из кабинета, но за дверью ждали только ослепительно белые коридоры Программы. Бросив ненавидящий взгляд на доктора Уоррен, я взяла желтую таблетку, проглотила и вышла.

Глава 4

Медсестра Келл пришла за мной перед обедом, пояснив, что доктор Уоррен отказала мне в просьбе питаться в палате. Она помогла мне одеться, потому что я плохо соображала после сеанса терапии. По-моему, ясной головы у меня не было ни разу после того, как я попала в Программу.

По дороге в столовую медсестра Келл поддерживала меня под руку. На ходу я немного очнулась и попыталась вспомнить, что было вчера. Все сливалось в мутное пятно.

– Не тащите меня, – попросила я. – Слишком быстро.

Медсестра забеспокоилась:

– О господи, обязательно скажу доктору Фрэнсису. Может, он изменит тебе дозу лекарств.

– Ага, – отозвалась я, отбирая свою руку. Я уже могла стоять. – Не сомневаюсь. – Отвернувшись, я пошла в очередь, глядя на разнообразные тарелки на подносах. Есть мне не хотелось. И говорить не хотелось. Зато очень хотелось взять такой поднос и швырнуть его об пол. Но я понимала, что так я быстрее домой не попаду.

Взяв еду, я потащилась к угловому столику. Домой хочу. Просто хочу домой.

– Есть будешь или голодать решила?

Парень из комнаты досуга – тот самый, что принес мне хлебную палочку – стоял у моего стола.

– В смысле – голодать?

Он пожал плечами:

– Здесь это не редкость.

Оглядевшись, я заметила, что некоторые пациенты только ковыряют еду пластиковыми ложками. Логично, подумала я. Если нет воли жить, к чему есть?

– Ну, кто же устоит при таком меню? – пробормотала я, глядя в тарелку. В густой подливе плавали кусочки мяса и картошки, а с краю лежала брокколи и апельсиновое желе.

Парень засмеялся:

– Так ты юморная? Слава богу. Не против, если я присяду?

Мне было все равно. Я пожала плечами. Парень вытянул стул напротив и шумно выдохнул.

– Я Релм[6], – представился он.

– Релм?

– Ну, Майк Релм, но все зовут меня просто Релм.

– Можно мне звать тебя Майк?

– Нет. – Я улыбнулась, но тут же посерьезнела. – Ну, разве что иногда, – сказал Релм, взяв со своего подноса булочку и макая в пюре. – Лицо у тебя не сломается, если ты улыбнешься.

Я отметила про себя, что прическа у него безумная, но в ней угадывался своеобразный стиль. Шрам на шее розовел на бледной коже, под глазами темные круги, будто он давно не видел солнца. Но в целом в нормальной обстановке он был бы довольно красив.

– Если я улыбнусь, они решат, что укатали меня.

Помолчав, Релм спросил:

– А чем это плохо? Ты хочешь здесь остаться?

– Нет. Но и не хочу, чтобы они победили.

– Ну, дорогая, решай, чего тебе больше хочется, если планируешь вернуться домой. – Он откусил от булки и принялся медленно жевать. – Как тебя зовут? Я пытался украсть твою карту, но меня поймали.

– Украсть?!

Он с гордостью кивнул.

– Я Слоун Барстоу, но ты можешь звать меня Слоун.

– А Барстоу можно?

– Нет.

– Ясно.

Больше Релм не говорил и ел обед молча. Я ковыряла ложкой в тарелке.

– Если есть больше, – сказал он, вытирая губы салфеткой, – это ослабит действие лекарств. Тебя, похоже, здорово накачивают. Держат под контролем.

– Учитывая, что я не могу вспомнить большие отрезки времени, ты, наверное, прав. – Я съела полную ложку уже остывшего картофельного пюре.

– Какого цвета таблетки тебе дают? – спросил он, подавшись вперед.

– Красную перед терапией и желтую в конце.

Он кивнул и отвел взгляд, теребя подол своей пижамы.

– А потом еще хендлер колет успокоительное, – продолжала я.

Релм недоверчиво вскинул голову:

– Что? Что ты имеешь в виду?

Я отпила молока и взглядом показала на темноволосого хендлера, который для разнообразия на меня сейчас не глядел.

– Вот тот, у дверей, – сказала я в чашку, – колет мне седативы.

– Что?! – воскликнул Релм. На него даже обернулись. – Эта сволочь? Что он тебе колет?

– Я точно не знаю, – ответила я. – Но меня вырубает на месте.

Релм наклонил голову и негромко спросил:

– Ты серьезно?

Я фыркнула.

– С чего бы мне тебе лгать? Производить впечатление сказками о злоключениях в Программе? Да, он вколол мне что-то в день поступления и второй раз в коридоре после терапии. Сегодня с утра я его не видела, теперь вот снова маячит.

– Слоун, – прошептал Релм с новым беспокойством в темных глазах. – Если он снова это сделает или хоть попытается, обязательно скажи доктору Уоррен.

– Я пыталась, но она…

– Скажи ей, что это я просил. Мне она поверит. – Оглянувшись, Релм заметил, что остальные, доев, ушли смотреть телевизор или играть в карты. – Мне пора, – сказал он с сожалением. – Приглашение на карточную партию в силе.

Я кивнула, на самом деле совершенно забыв о приглашении. Релм пробрался между столами так, чтобы пройти мимо темноволосого хендлера, и бросил на него убийственный взгляд. На секунду мне показалось, что сейчас начнется драка, но вместо этого хендлер, которого я боялась, оттолкнулся от стены и вышел.

Странно, что Релм имеет какое-то влияние, но, с другой стороны, может, они уже выясняли отношения? Он здорово разозлился, когда я сказала, что хендлер колет мне лекарства. Я решила держаться поближе к Релму, пока не научусь самостоятельно ориентироваться в Программе.

– Ты пришла! – сказал Релм, когда я остановилась у импровизированного карточного стола. Остальные игроки ели меня глазами, но я притворилась, что не замечаю. Релм отодвинул сидевшего рядом, взял свободный стул и поставил на освободившееся место.

– Там я сидел, – возмутился отодвинутый.

– Посидел – и хватит. – Релм собрал карты, хотя игра, по-моему, уже началась, и начал тасовать. Я присела, чувствуя на себе взгляды.

– Ее ты позвал, а меня? – Тишину прорезал девичий голос. Девочка с красными крашеными волосами подошла к столу, наставив на меня палец. – Ты же сказал, что не принимаешь новых игроков?

Релм наклонил голову, будто извиняясь. Сидящий рядом парень еле сдерживал смех.

– Дорогая Табита, – начал Релм. – Я лишь сказал, что у нас очень эксклюзивный клуб. Но обещаю, если Слоун уйдет, ты займешь ее место.

Табита смерила меня сердитым взглядом.

– О, я… – Я начала вставать, но Релм надавил мне на колено, заставив сесть. Я посмотрела на Табиту. Глаза у нее были злые.

– Ну и пожалуйста. Тоже мне, компания. Лузеры отстойные.

– Вот и поговорили, – сказал один из парней, когда она отошла.

– Не обращай внимания, – бросил Релм, раздавая карты. – Она всегда такая и пакостей строить не будет. Табита все забудет. Она вечно все забывает, поэтому мы и не берем ее играть. Хоть убей, не может запомнить правила.

Что-то в холодности этого заявления меня задело. Я едва не выскочила из-за стола. Заметив это, Релм посмотрел на меня.

– Это последствия попытки суицида. Она выпила «Быструю смерть», и хотя ее откачали, в мозгу уже произошли изменения. Однако она идет на поправку – уже запомнила мои слова, что с нами она играть не будет. Впрочем, ставлю двадцать баксов, что завтра она опять спросит, почему тебе можно играть, а ей нет.

– Хватит шептаться, – сказал парень рядом со мной. – Сдавай карты.

Релм улыбнулся ему, взял хлебную палочку и зажал губами.

– Пацаны, это Слоун. Руки прочь.

Все засмеялись, странно поглядывая на него. Мне показалось, что на меня случаем заявили права, но Релм тут же познакомил меня с Дереком и Шепом, с виду совершенно нормальными, хотя от Шепа сильно разило потом. Шепу пятнадцать, Дереку семнадцать, пробыли здесь около трех недель и надеются выйти через шесть. Из этого я заключила, что они почти в порядке, только Шеп рассеянно расчесывал бедро так сильно, что, уверена, под пижамой у него уже кровавые царапины.

Релм протянул мне хлебную палочку, но я покачала головой.

– Во что играем? – спросила я, когда все взяли карты. Релм улыбнулся:

– В «жулика», во что же еще.

Все засмеялись. Я вспомнила, как мы играли в карты с Джеймсом и Брэйди. Садились за кухонный стол, пока родителей не было, и играли. Иногда к нам присоединялась Лейси.

Джеймс играл прекрасно. Он был отличным актером: когда мы кричали «жулик», оказывалось, что он говорил правду. При этом воспоминании у меня задрожала рука с картами.

– Умеешь играть? – спросил Релм.

Я молча кивнула.

«Слоун жулик! – закричал бы сейчас Джеймс, шлепнув ладонью по столу. – Ты вообще врать не умеешь!» И они с Брэйди хохотали бы до истерики, а я, даже не показывая своих карт, молча взяла бы колоду. Дошло до того, что я уже не пыталась лгать – всякий раз Джеймс меня неизменно вычислял.

– Твоя очередь, – пихнул меня локтем Релм.

Я взглянула на карты и увидела, что пойти надо с десятки. У меня была десятка треф, но я положила на стол двойку бубен.

– Десятка, – сказала я.

После короткого молчания пошел Шеп:

– Валет.

Дерек был следующим, и игра продолжилась, а я все смотрела на свою десятку.

Некому теперь называть меня жуликом.

Глава 5

Утро понедельника, полторы недели в Программе. За столом доктор Уоррен с доброй улыбкой. Перед сеансом я попыталась съесть как можно больше, надеясь, что это ослабит действие таблетки, но тело уже цепенело, и я опустилась в кресло.

– У вас с Джеймсом была плотская близость? – спросила доктор Уоррен.

– Мы не катались на плотах, – засмеялась я.

– Я не об этом спрашиваю, Слоун.

Разумеется, я поняла вопрос, но это не ее дело. Я не доверяю доктору Уоррен.

– А что в этих таблетках? – спросила я.

Она вздохнула.

– Мы возвращаемся к этому на каждом сеансе. Ответ будет один и тот же: то, что помогает тебе расслабиться.

Я медленно покачала головой:

– Нет, там не только это. Таблетка заставляет меня говорить с вами, даже когда я не хочу.

Доктор Уоррен смотрела на меня долгую минуту, будто взвешивая ответ.

– Вернемся к Джеймсу, – сказала она. – Ты же хотела о нем поговорить?

Я вздрогнула при звуке его имени, остро почувствовав, как мне его не хватает. Комната стала прозрачной, воспоминания сделались ярче внешнего мира. Я на все готова, чтобы вернуться к нему.

– Да, – ответила я, не настаивая на своем вопросе. – У нас с Джеймсом была физическая близость. Он вообще достаточно зрелый.

– Это я поняла.

Мне не понравился ее тон. Можно подумать, без Джеймса я до сих пор оставалась бы девственницей, сидела дома с родителями и пекла печенье.

– Чтоб вы знали, на этом настояла я. Сам он согласился бы подождать… – Я подумала. – Словом, согласился бы подождать чуть дольше.

– Вы пользовались контрацептивами?

Я скривилась:

– Да, мама, мы всегда надевали презерватив. Не приводить же ребенка в этот перевернутый, изувеченный мир.

– Презервативы не всегда…

– Слушайте, – перебила я, – я знаю статистику, но неужели мне и сейчас нужно об этом волноваться?

Это прозвучало жестко, и доктор Уоррен отвела взгляд. Меня возмутило, какими красками она рисовала Джеймса, и захотелось поставить ее на место. Она в своей жизни может только мечтать о таком парне, как Джеймс.

– Давай поговорим о вашем первом поцелуе.

Фыркнув, я свернулась в кресле. Лекарство расслабило сведенные мышцы и сняло психологический зажим.

– Ты первая его поцеловала? – спросила доктор Уоррен, словно лучшая подруга.

– Нет, – ответила я. В ушах пульсировала кровь. – Я бы не решилась. Я была слишком скромной. Джеймс тогда кидался то в пламенную страсть, то в ледяное равнодушие. Я не знала, что и думать.

Доктор Уоррен откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. На ее губах снова появилась улыбка.

– Расскажи об этом, Слоун. Расскажи мне все.

Она права: я действительно хочу говорить о Джеймсе. И едва начинаю, я готова оставаться с ним всегда, пусть даже только мысленно.

– Он писал мне записки, – сказала я. – После признания в любви начал оставлять записки под подушкой. Писал письма. Сперва в них он словно кричал на меня. Писал, как ненавидит меня любить, но в следующей строчке объяснял – потому что постоянно по мне скучает. Я не знала, что и думать. Я ни разу не ответила, но письма продолжали приходить, словно он спорил с собой. Вскоре послания стали уже не такими сердитыми. Мягче. Он хвалил то, что я надевала в школу, писал, что мечтает меня поцеловать. – Я засмеялась. – Он много говорил о поцелуях. Предлагал сбежать с уроков и посмотреть кино.

Доктор Уоррен записала в карту:

– Судя по всему, Джеймс очень сложный человек.

– Вовсе нет, наоборот, он стремился к простоте и ясности, а наши с ним отношения… они-то все и усложнили.

– И сколько времени приходили письма?

– Целый месяц, почти каждый день. Через несколько недель я уже могла оставаться с ним в одной комнате. Мы шутили и снова смотрели друг другу в глаза. Брэйди сказал – он рад, что я перестала чудить, и мне показалось, что он все видит и понимает, замечая, как мы с Джеймсом смотрим друг на друга. Когда мы первый раз поцеловались, он сказал, что теперь всегда будет меня целовать. Я чувствовала себя особенной, любимой. Постоянно прокручивала в памяти ту минуту. Но потом мне показалось, что я слишком много прочла в простом поцелуе. Я очень боялась потерять Джеймса, а ведь он еще даже не был моим. Через неделю Джеймс заехал за нами – мы собирались на реку, но в последнюю минуту брат передумал – дескать, у него свидание, однако просил нас с Джеймсом не отказываться от поездки. Мы едва дождались, когда брат выйдет из комнаты, и побежали в машину, хотя я очень нервничала. О поцелуях Джеймс не говорил, писем больше не писал.

Он сел за руль, и мы ехали молча. У меня под футболкой и джинсами был надет купальник, хотя я не собиралась лезть в воду. Мы делали вид, что впереди у нас обычная суббота: на берегу Джеймс расстелил пляжное покрывало, вынул еду из рюкзака, разделся до плавок и пошел в воду, оставив меня на берегу.

– Но почему он держался так холодно, если вы уже целовались? – спросила доктор Уоррен.

Я встретилась с ней взглядом.

– При всей своей мужественности Джеймс боится быть брошенным. Когда ему было восемь лет, мать оставила его в машине на вокзале. – Я с трудом проглотила комок в горле. – Она так и не вернулась. Кто-то услышал детский плач и вызвал полицию. После такого Джеймс, по-моему, никому не доверял, кроме нас с Брэйди. – Я всхлипнула. – А Брэйди его тоже подвел.

Доктор Уоррен понимающе кивнула, но я ей не поверила. Никто не понимает Джеймса так, как я.

– И что случилось на реке? – негромко спросила она.

– Пока Джеймс плавал, – начала я, – я решила спрятать его одежду, чтобы шуткой прогнать неловкость и скованность, поднять настроение. Схватив его шорты, я вскочила, но из кармана что-то выпало на траву.

– И что же это было? – доктор Уоррен не сводила с меня глаз.

– Кольцо. Дурацкое пластмассовое кольцо с блестками. Я подняла его, недоумевая, зачем оно парню. Присев на одеяло, я рассматривала кольцо, завидуя той девушке, которой оно предназначалось. Тут на меня упали холодные капли – надо мной стоял Джеймс и вытирал полотенцем голову.

Я дала волю воспоминаниям перед чутким слухом доктора Уоррен. Слова вылетали без разрешения. Глазами души я снова видела пережитое и помнила каждую секунду.

«Что это у тебя? – спросил Джеймс. Увидев кольцо, он отбросил полотенце. – Ты роешься у меня в карманах, Слоун?» «Нет, я… – Я остановилась, ощутив ревность. – А чье это кольцо?» Джеймс засмеялся, присел рядом, прижавшись ко мне мокрым бедром, и выдернул у меня кольцо. «Нечего было совать нос в чужие дела», – пробормотал он. «Ты не скажешь, что ли?» Он посмотрел в сторону. «Это для тебя, балда, – сказал он. – Я купил его тебе».

Я глядела на него во все глаза, стараясь отгадать, правда это или нет, а он взял кольцо с моей ладони и надел мне на палец. Затем он подался вперед, оказавшись совсем близко.

«Теперь можно целоваться?» – спросил он.

Сидя перед доктором Уоррен, я прикрыла глаза, вспоминая, какими теплыми были губы Джеймса, как я ощутила кончик его языка и приоткрыла губы, позволяя ему проникнуть внутрь. Джеймс уложил меня на одеяло. Его рот искал мой, снова и снова, нежно, но настойчиво.

Больше я не увижу такой страсти от Джеймса. Мне никогда не стать прежней. Слезы заструились по щекам от тоски по Джеймсу – и по той, кем я была раньше. Мне очень хотелось, чтобы все стало как раньше, но вместо этого я медленно теряла последнее, становясь свидетелем собственной смерти.

Доктор Уоррен ничего не сказала, лишь подала мне желтую таблетку, которую я благодарно взяла, желая заснуть и почувствовать себя лучше.

Но не желая ничего забывать.

– Просыпайся, просыпайся, – прошептал мне кто-то на ухо.

Веки казались неподъемно тяжелыми. Повернувшись на голос, я ощутила щекой теплое дыхание.

– Вы слишком долго были в отключке, мисс Барстоу. Меня попросили вас разбудить.

Глаза распахнулись сами: темноволосый хендлер склонился над моей кроватью. Я попыталась его оттолкнуть, но он поймал меня за руки.

– Не надо драться, – успокаивал он меня. – Я не причиню тебе вреда. Я люблю послушание.

Я выдернула руку, нечаянно ударив себя по губам. Вздрогнув, я тронула губу: на пальце остался слабый кровавый след.

Хендлер прищелкнул языком.

– Надо осторожнее. – Он подошел к моему шкафу, вынул чистую пижаму и халат и положил на кровать. – Помочь одеться?

– Еще чего, – сказала я, садясь на кровати. – Между прочим, это сексуальное домогательство.

– А что это такое? – улыбнулся он.

Я не была уверена, что мурашки, бегущие по коже, – достаточная причина подавать заявление в полицию, но не возражала бы иметь такую возможность.

– Вон отсюда, или я позову медсестру.

Хендлер пожал плечами:

– Ну, если ты настаиваешь… – Он пошел к двери, но остановился, оглянувшись. – А ведь я могу тебе кое-что предложить.

– От вас мне ничего не надо.

– Даже воспоминаний?

Я промолчала, но отбросила одеяло и встала с кровати.

– Что вы имеете в виду?

Помощник просиял.

– Если я спасу тебе воспоминания и ты что-то вынесешь отсюда, этого будет достаточно?

Я подавила дурноту.

– Достаточно для чего?

Его глаза странно сузились, шаря по моему телу. Инстинктивно сложив руки на груди, я отступила.

– Чтобы быть друзьями, – сказал он тем же зловещим тоном.

– Уйдите вон! – не выдержала я, указав на дверь за его спиной.

Он кивнул, нисколько не расстроенный.

– Подумай, Слоун. Если решишься, ты знаешь, как меня найти.

– Да пошел ты!

Он открыл дверь и бросил, выходя:

– Подумай, сколько ты уже потеряла.

Я стояла и глядела на закрытую дверь. Что же утеряно? Я посмотрела на руку, но кольца не было. Пурпурное сердечко, которое носилось не снимая, дома, в матраце. Этого я не забуду. Джеймс дал его мне, когда… Я будто натолкнулась на стену. По телу волной пробежал страх. Он дал его мне, когда… О господи!

Я зажала рот, понимая, что воспоминание пропало. Попятившись, я наткнулась на кровать, судорожно думая обо всем, что еще помню. Кольцо. Как я получила кольцо?

В дверь постучали. Не сомневаясь, что это хендлер, я крикнула ему проваливать. Дверь открылась. На пороге стоял доктор Фрэнсис, нахмурив брови.

– Слоун, – осторожно начал он. – Роджер сказал, что не смог уговорить тебя выйти из палаты. Что-нибудь случилось?

Да уж, столько случилось, что не знаю, с чего и начать. Но я решила не закладывать Роджера за то, что он подонок. Пока еще не время. Вдруг он действительно сможет мне помочь. Кашлянув, я выпрямилась с деланым спокойствием. Посмотрим, назовет ли меня жуликом доктор Фрэнсис.

– Он меня разбудил, и я была в плохом настроении, – сказала я. – По-моему, мне дают чересчур сильные лекарства.

Доктор Фрэнсис сжал губы, будто обдумывая услышанное.

– Может, тебе просто надо к ним привыкнуть?

– Может быть, – с горечью отозвалась я. Врач кивнул и подошел ко мне.

– Сейчас время обеда. Кстати, персонал обеспокоен тем, что ты мало питаешься. Медсестра Келл сказала, что после поступления в стационар ты потеряла четыре фунта.

– Так у вас нет фастфуда, – нашлась я. – Принесите куриные наггетсы, я целую гору смолочу!

Врач засмеялся, обрадовавшись, что я способна отпускать хоть плохонькие шутки.

– Посмотрим, что можно сделать, – сказал он. – Я подберу тебе дозу лекарств. Мы хотим, чтобы тебе было комфортно. Трансформация – трудный процесс.

Я улыбнулась, стиснув зубы так, что они чудом не раскрошились. Трудная трансформация? Да, это в точку. Доктор Фрэнсис подождал, пока я зайду в ванную и переоденусь в чистую пижаму, плотно запахнувшись в халат. Я по-прежнему ломала голову, откуда у меня взялось кольцо, хотя и понимала, что воспоминания стерты. Я потеряла часть Джеймса, и это было так чудовищно, что мне пришлось смотреть в зеркало почти минуту, прежде чем я собралась с духом.

Идя за доктором по коридору, я мысленно твердила, вбивая в свой несчастный мозг: «Джеймс, Джеймс, Джеймс».

Глава 6

После захода в смотровую с доктором Фрэнсисом – обычный физический осмотр и анализ крови, чтобы убедиться, что я принимаю назначенные лекарства, меня отправили на ленч. Я села одна в угол, выпила сок и нехотя грызла яблоко, не взяв себе ничего более основательного. Слишком расстроившись из-за кольца. Выйдя из столовой в полупустую комнату досуга, я снова села у окна и уставилась во двор.

Я то и дело осторожно поглядывала на дверь, не появился ли Роджер. Условие этого слизняка в силе, и я не смогу отказаться, если есть возможность сохранить часть себя.

– Пст…

Я оглянулась и увидела в дверях Релма. Он что-то держал за спиной. Другие его не заметили. Я спохватилась, что улыбаюсь.

– Иди сюда, – сказал он одними губами.

Я не знала, идти или нет, но в комнате досуга было тихо и скучно, и я решила выяснить, что он затеял. Релм улыбнулся до ушей, когда я пошла за ним в коридор.

– Подожди, – сказал он, высунув голову из-за угла и глядя в направлении сестринского поста.

– Что там у тебя? – спросила я, пытаясь заглянуть ему между плечом и стеной.

– Эй-эй, дорогая, – осадил он меня взглядом. – Не подглядывать. – Он высунулся из-за угла и сделал странный жест рукой, будто подавая военный сигнал.

– Что? – не поняла я.

– Побежали! – Он бросился по коридору. Мы добежали до двери, ведущей на лестницу, и оказались на площадке. Релм мягко прикрыл дверь. Слегка шокированная, я остановилась.

– Успели, – выдохнул он.

– Что мы тут делаем?

– Прячемся. У меня контрабанда.

– А если нас найдут?

– Не найдут, до обхода еще двадцать минут. Садись, – он показал на ступеньки за моей спиной.

Я уже нарушила правила, придя сюда, поэтому уселась на бетон, скрестив ноги, и посмотрела на Релма.

– Ну, теперь-то ты мне покажешь, что прятал за спиной?

Он широко улыбнулся и вынул белый пакет с логотипом, который я узнаю из тысячи.

– Быть не может!

– Птичка на хвосте принесла, что ты хочешь куриные наггетсы.

– Релм! Как же тебе удалось…

– Ш-ш-ш… – Он взглянул на дверь. – В меню этого нет, увидят – отберут. Ты будешь наггетсы или нет?

Каждую субботу мы с братом умоляли родителей свозить нас в «Макдоналдс». Приходилось убирать свою комнату, мыть посуду и тому подобное. Но вскоре мы начали сачковать, зная, что родители все равно туда отведут – отец подсел на жареную картошку.

И сейчас я как никогда была рада нездоровой пище, от которой веяло домом. Если задуматься, это даже как-то удручающе.

Релм присел рядом, достал из пакета салфетку и расстелил на ступеньке. Потом вынул коробку «Макнаггетсов», откинул крышку и насыпал сверху немного картошки.

Я набросилась на курятину, хотя меня распирали вопросы.

– Как ты это достал? – Наггетсы немного остыли, но все равно были вкуснее протертого картофельного пюре, которым нас здесь пичкают.

– Есть один знакомый, у которого тоже есть знакомый, – улыбнулся Релм, положив в рот ломтик картошки.

– Релм, ты можешь вывести нас отсюда? – спросила я, охваченная вдруг мечтой о спасении. Релм только вытаращил глаза.

– Ты что, – сказал он. – Нет, конечно. Мои чары распространяются максимум на заколдованную дорогу к «МакАвто». Это не то же самое, что сбежать из тюрьмы. Я просто подумал… – Он опустил взгляд. – Черт, Слоун, я думал, это тебя подбодрит.

Мне стало ужасно стыдно за свою неблагодарность.

– Прости, – сказала я, тронув его за руку. – Очень вкусно и действительно меня подбодрило. – Я выдавила широкую, чересчур восторженную улыбку. – Видишь?

Релм мягко усмехнулся, и мы снова начали есть.

– А как ты узнал о куриных наггетсах? – спросила я, подбирая ноги под себя.

– Добрался наконец до твоей карты. Представь мое удивление, когда я читаю запись доктора Фрэнсиса, что ты о них мечтаешь. Ты правда ему это сказала?

– Да! – Я засмеялась и шлепнула его по плечу. – Тебе нельзя читать мою карту!

– Можно. Нехорошо – это да. Ты же на меня не настучишь? Или ты «крыса», Слоун? – Он с подозрением взглянул на меня.

– Я не собираюсь тебя продавать, но ты мне расскажешь, что вычитал.

Он напрягся и поскреб подбородок.

– М-м-м… ну, немного.

К горлу волной поднялась дурнота.

– Лжешь.

Релм посмотрел мне в глаза.

– Кто такой Джеймс?

От его мягкого голоса на глаза навернулись слезы. Как объяснить, кто для меня Джеймс?

– Он был для меня всем, – сказала я. – А теперь он никто. – Я закрыла глаза.

– Сочувствую, – произнес Релм, тронув меня за колено. – Не надо было мне заводить этот разговор.

Я шмыгнула носом и вытерла выступившие слезы.

– Да нет, просто у меня сегодня неудачный день. И…

– Я тебе говорил, что жизнь – дерьмо. Я тебе правда сочувствую.

– Не стóит, – прошептала я. – Джеймс мой парень, но… – Я замолчала, не желая признаваться, что Джеймс меня не помнит. Будто это доказывало, что я не так уж много для него значила.

– Он тоже побывал в Программе, – тихо сказал Релм. – Это есть в твоей карте.

Я кивнула.

– За мной пришли через неделю после его возвращения.

– Он тебя узнал? – с тревогой спросил Релм.

– Нет.

Сказать это – все равно что получить удар в грудь.

Релм не стал утешать – дескать, это ничего, а Джеймс меня обязательно вспомнит. Он указал на последний наггетс.

– Будешь?

Я уставилась на него.

– Довел меня до слез и еще на мой наггетс нацелился?

Он пожал плечами.

– Я только спросил, будешь или нет.

Я засмеялась, отодвигая коробку к Релму.

– Забирай, а то меня стошнит, я слишком быстро все уплела.

Он перестал жевать:

– Спасибо, Слоун, за излишнюю откровенность.

Однако он все равно доел наггетс, и мы принялись за картошку. Собирая салфетки жирными пальцами, я испытывала почти облегчение: в этом корпусе я чувствовала себя чересчур отмытой и асептической.

– Держи, – сказал Релм, подавая мне пакет. Приоткрыв дверь, он поглядел в щелку. – Никого.

Он жестом пригласил меня вперед. Незаметно выйдя в коридор, мы, хихикая, припустили бегом и почти вернулись в комнату досуга, когда из-за угла показалась медсестра Келл.

Релм выхватил у меня пакет «Макдоналдса» и швырнул его в пустую палату под кровать.

– Где вы были? – спросила Келл.

– Я показывал ей корпус, – ответил Релм, обнимая меня за плечи, будто лучшего друга. Я вдруг поняла, что он и есть мой лучший друг, по крайней мере, здесь. Секунду медсестра Келл сверлила нас взглядом, после чего кивнула на комнату досуга.

– Ну, ладно. Майкл, мальчики тебя искали, они собираются играть в карты.

Релм поблагодарил, и мы двинулись дальше, но Келл меня остановила.

– Это тебе, – сказала она, протягивая мне картонную чашку с ярко-желтой таблеткой.

– Зачем? Я прекрасно себя чувствую.

– Доктор велел, дорогая, – она подала мне чашку с водой, и я приняла таблетку, чувствуя, как во мне поднимается возмущение.

– Мне казалось, он уменьшит дозу лекарств, – резко сказала я. – Значит, я ошиблась?

– Возвращайся к друзьям, Слоун, – улыбнулась медсестра Келл и поправила мне волосы, небрежно упавшие на плечо. Оттолкнув ее руку, я пошла в комнату досуга.

– Куда тебя водили? – спросил Релм, когда я присела за стол. Карты на меня уже раздали, оставалось взять и посмотреть.

– Медсестра Келл подстраховалась, чтобы я оставалась послушной, – ответила я.

– Мне это нравится, – сказал Дерек, и они с Шепом захохотали. Релм озабоченно взглянул на меня.

– Эй! – раздался пронзительный голос. Сзади незаметно подошла Табита. Волосы были скручены в небрежный узел на макушке. – Релм, ты же сказал, что не принимаешь в игру четвертого!

Он вздохнул, но посмотрел на нее приветливо.

– Привет, Табита. Извини, но мест за столом не осталось.

– А почему вы ее взяли? Это нечестно! Релм, ты же обещал!

– В другой раз, ладно? – улыбнулся он. Табита с ненавистью посмотрела на меня, нехотя кивнула и неуверенной походкой отошла от стола.

На этот раз игроки обошлись без шуток: парни начали игру. Только вчера Табита уже заводила этот разговор и вот подошла снова. Значит, ее мозг действительно частично поврежден. Она выпила «Быструю смерть». Если бы Миллер выжил, то…

Глубокое горе, сковывающее горло, охватило меня при мысли о бедняге Миллере, одиноком и отчаявшемся, хоть мы и были рядом. Я его никогда не увижу.

Я ощутила легкое прикосновение к запястью.

– Ты плачешь, – прошептал Релм. Вздрогнув, я посмотрела на него. Он незаметно поглядывал вокруг, проверяя, не видят ли медсестры. Рукавом рубашки он вытер мне щеку и громко сказал «жулик!», ни к кому в особенности не обращаясь. Парни захохотали, перебирая карты, а я с благодарностью посмотрела на Релма. Мы вернулись к игре, но с каждой минутой реакция у меня замедлялась, и скоро они уже орали на меня, что я сбросила не ту карту. Сказав, что я пас, я поднялась.

Релм тоже встал.

– Ты неважно выглядишь.

– Я устала. Медсестра Келл дала мне таблетку, и…

– Погоди, это что, сейчас, в холле? Почему сейчас?

– Я не знаю.

Релм схватил меня за локоть и прижал к себе, пока меня не перестало шатать. Я не возражала. На меня накатила странная растерянность. Предстоящее возвращение в палату показалось невозможным.

– Пацаны, я сейчас, – сказал Релм, бросив карты. Ребята проворчали что-то неразборчивое. Релм осторожно убрал руки. – Можно проводить тебя домой? – в шутку спросил он.

Я не ответила, цепляясь за его локоть. В коридоре Релм обнял меня за плечи.

– Все нормально, – шепнул он. – Я доведу тебя до палаты.

Коридор передо мной кренился, но далеко впереди я вроде бы разглядела Роджера. Я попятилась, вцепившись в рубашку Релма.

– Не оставляй меня с ним, – умоляюще прошептала я.

– Ты о чем? – Релм посмотрел туда, где стоял Роджер, и замер. – Так. Было что-нибудь?

Роджер смотрел на нас, и вдруг я испугалась, что он придет, пока я слабая и не могу сопротивляться. Ноги подгибались.

– Просто уведи меня отсюда, – попросила я.

Релм быстро повел меня в обратную сторону, глянув на Роджера через плечо потемневшими глазами.

Когда я наконец оказалась в комнате, у меня целая минута ушла на то, чтобы понять – это чужая палата. Все было как в тумане.

– Где я? – спросила я.

– В моей комнате, – сказал Релм. – Надеюсь, ты не против. – Он то и дело выглядывал в дверь, будто стоял на стреме. Я поплелась к кровати. – Проснешься – я тебя в твою палату отведу. А то ты вот-вот отключишься.

Я не спорила. Улегшись на кровать, я со вздохом опустила голову на подушку. Глаза закрылись сами. Релм накрыл меня одеялом, заботливо подоткнув.

– Я вернусь попозже, – сказал он.

– М-м-м…

Он тихо засмеялся, и я ощутила легкое прикосновение ко лбу – должно быть, поцелуй. Он оставил меня отсыпаться после лекарства, и меня не беспокоило, что или кто будет меня ждать, когда я проснусь.

Глава 7

Я проснулась от криков в коридоре и резко села, сразу же пожалев об этом: мозг, по ощущениям, едва не вывалился из головы. В висках пульсировала боль. Я соображала, где я, оглядывая незнакомую палату.

– Майкл! – раздался крик медсестры Келл. – Отойди от него!

– Держись от нее подальше, или, клянусь богом, я тебе шею сверну!

Я ахнула – это был голос Релма. Я быстро слезла с кровати и пошла к двери, приоткрыв ее буквально на сантиметр. Релм прижал Роджера к стене, локтем под горло. Роджер молчал, но глядел задиристо.

– Майкл, – снова сказала Келл, на этот раз мягче. Она тронула Релма, и он неожиданно опустил руку, отчего Роджер сполз на пол. Несколько секунд я думала, что Релм его пнет, но он отступил, явно сдерживаясь.

Я приоткрыла дверь шире, и она скрипнула. Все трое посмотрели на меня. Медсестра Келл немедленно ощетинилась.

– Слоун, вернись в свою палату. – Она без церемоний взяла Релма за локоть. – А ты немедленно к доктору Уоррен.

Релм пожал плечами, глядя на меня почти виновато, и позволил себя увести. Сердце забилось, распираемое беспокойством. Что, если его переведут или накажут? Релм мой единственный друг, неужели и его у меня отнимут?

Я перевела глаза на Роджера, по-прежнему сидевшего на полу. Он подмигнул мне и, кое-как поднявшись, поковылял прочь.

Я ждала в столовой, не прикасаясь к еде. Релма все не приводили, и я уже паниковала. Я никому не сказала о случившемся, но Дерек и другие парни говорили, что Релм врезал хендлеру и теперь его переводят в другой корпус. Дрожащими пальцами я поднесла ко рту ложку виноградного желе.

– Можно к тебе? – спросила Табита, показывая на свободный стол напротив.

– Конечно.

У меня впервые появилась возможность ее разглядеть. Волосы у нее выкрашены в красный цвет, но корни темные. Кожа бледная, глаза светло-карие. Даже красива, если вам нравится стиль эмо. Немного напоминает Лейси – прежнюю Лейси.

– У тебя повязка, – заметила она, орудуя ложкой. – Ты что, вены резала?

– Типа того. Но я не пыталась покончить с собой, просто разозлилась.

Табита засмеялась.

– Ну да. А где Релм? – поинтересовалась она. Я поняла, что именно за этим она ко мне и подсела. – Он обещал, что сегодня я буду играть с ним в карты. – Она сделала паузу и улыбнулась: – Может, он и тебя позовет. Он классный. И красивый, скажи?

Я смотрела на Табиту, соображая, где у нее признаки повреждения мозга. Я не слышала, чтобы кто-то выжил после «Быстрой смерти». Лейси собиралась отравиться вместе с Миллером.

Стоп. Миллер. Что случилось с Миллером?

– Что ты так смотришь? По-твоему, он не красивый? – улыбнулась Табита. Я не ответила, не сводя глаз с подноса.

Что с Миллером-то случилось? Он вроде как был – и вдруг пропал.

– Боже мой, – выдавила я. – Я не помню!

– Ты чего? – испугалась Табита. – Позвать медсестру?

– Нет, – сразу ответила я, накрыв ее руку своей. – У меня забирают воспоминания, – прошептала я. – Стирают мою личность.

Табита быстро заморгала, будто очень хорошо меня понимая, но тут же ее глаза остекленели.

– Ты такого не говори, – прочирикала она. – Иначе мы обе загремим в другой корпус, и все начнется сначала.

Она резко встала и ушла, прихватив поднос. Моя рука заледенела на белой столешнице, я дрожала. Сперва кольцо, теперь Миллер. Что еще исчезло? Чего еще мне не найти? Что со мной происходит?

Вдруг меня осенило, что надо делать, если хочу сохранить остальное. Оставив поднос на столе, я пошла к выходу. В дверях меня остановил пожилой хендлер:

– Ты куда?

– В туалет.

– Вон туалет, – он показал на дальнюю стену.

– Там нет тампонов, – нашлась я.

Он оглядел меня, словно по внешнему виду можно определить наличие менструации, и пропустил.

– Поторопись, – сказал он, жестом выпроваживая меня в коридор.

Я выбежала, не зная, где его искать. Слезы отчаяния жгли глаза. Надо быть сильной. Надо спастись.

Я увидела его возле кладовой и резко остановилась, поскользнувшись в моих тапках-носках. Внутри свело от отвращения. Он считал рулоны туалетной бумаги и записывал на клипборд. При виде меня он улыбнулся.

– Здравствуйте, мисс Барстоу. Я чем-нибудь могу вам помочь?

– Да, Роджер, – я едва не подавилась этим именем. – Думаю, можете.

Роджер запер кладовую и повел меня в палату, улыбаясь всю дорогу и даже бубня под нос мотивчик. Я через силу заставляла себя передвигать ноги, но другого выхода не видела. Программа не оставила мне выбора, кроме как спасать немногое оставшееся.

Роджер открыл дверь и отступил, пропуская меня. На меня пахнуло сильным запахом мяты; теперь меня будет тошнить при виде мятной жвачки. В палате я остановилась, не глядя на кровать.

Когда Роджер запер дверь, я скрестила руки на груди.

– Во-первых, скажите, что будет с Релмом.

Роджер засмеялся.

– С Майклом Релмом все будет замечательно. У него привычка вытворять такое, за что других наказывают.

Я наморщила лоб.

– Что это значит?

– Он скоро вернется. Надеюсь, ты меня не за этим позвала?

Он наклонил голову набок, будто и вправду любопытствуя. Я похолодела.

– Откуда мне знать, что вы вернете мне мои воспоминания?

– Я не могу вернуть утраченное, – сказал он почти с сожалением. – Но есть возможность сохранить отдельные воспоминания, блокировав их от антигенов.

– Каких антигенов?

– Желтая таблетка, которую ты принимаешь, отыскивает воспоминания, помеченные доктором Уоррен. Сперва ты пьешь красную – своего рода сыворотка правды. Пока ты говоришь, она действует как краска, прикрепляясь к воспоминаниям. А потом ты пьешь желтую, и она их стирает. Это, конечно, упрощенная схема. Скоро от тебя останется совсем мало, и воспоминания будет легче отследить.

Таблетки съедают мои воспоминания. А доктор Уоррен говорила, красная помогает мне расслабиться. О чем еще она лжет?

– Каким образом ты можешь помочь? – спросила я. – Что можешь сделать, чтобы меня… не стерли?

Роджер сунул руку в карман, достал маленький контейнер и двумя пальцами извлек фиолетовую горошину.

– Это может спасти воспоминание о чем-то одном. То, чего тебе очень не хочется потерять. С нее может поплохеть, но риск того стоит. Если проболтаешься доктору Уоррен, тебе сотрут память не избирательно, а полностью. Так что, если решишься, это должно остаться между нами.

Я взяла фиолетовую таблетку, не зная, можно ли ему верить. Что, если Роджер лжет, чтобы сделать со мной что-то гнусное?

– А чего ты хочешь взамен?

Он улыбнулся. Кожа вокруг глаз собралась в складки.

– Я не чудовище, Слоун, мне нужен лишь поцелуй. – Роджер помолчал. – На этот раз.

– То есть дальше будет требование секса? – делано ужаснулась я, хотя и знала, что этим кончится. Знала и все равно попросила помочь. Я просто надеялась на другой ответ.

– Конечно, нет, – ответил Роджер. – Один поцелуй. Маленькая симпатия. Легкая влюбленность способствует выздоровлению, Слоун, тебе на психотерапии не говорили? Хотя, похоже, это ты уже и сама выяснила.

Я понимала, что он говорит о Релме, но отвечать не стала. Он думает, что у нас с Релмом роман, но это невозможно, я же вернусь к Джеймсу.

Взяв таблетку у Роджера, я повертела ее в пальцах:

– Как она действует?

– Сосредотачиваешься на одном-единственном воспоминании, глотаешь таблетку и удерживаешь мысль, ни с чем не смешивая. Не пытайся удержать несколько воспоминаний, иначе в голове начнется путаница.

Я смотрела то на таблетку, то на хендлера. Во рту пересохло, а ладони отчего-то вспотели. Всего лишь поцелуй, но ощущение, будто как перед прыжком с моста. Мне противно даже подойти к Роджеру. Решимость начала слабеть.

– Что для тебя ценнее, Слоун? – тихо спросил он. – Ты дорожишь своим прошлым?

Две слезы покатились по щекам. Я думала о Джеймсе, Брэйди и Миллере. Эта частица меня в Программе не выживет. Может, фиолетовая таблетка повлияет на исход? Может, она меня спасет?

– Только поцелуй, – предупредила я.

Роджер засмеялся.

– Да, но я сам решу, сколько он продлится. И поцелуй должен быть настоящим, Слоун. Покажи мне страсть.

Я с силой потерла лицо, так что кожа начала саднить, опустила таблетку в карман халата и нетвердо шагнула вперед.

– Не заблуждайся, – прошептала я, глядя Роджеру прямо в глаза. – Я тебя ненавижу.

Он улыбнулся:

– Мне всегда нравились трудные задачи.

Он грубо схватил меня, щипнув повыше локтя, и дернул к себе. Другая рука по-змеиному обвила талию. Он приник ко мне ртом, мокрым, жадным. Я попыталась отвернуться, но Роджер лишь крепче сжал меня в объятиях, и я почувствовала его эрекцию.

Я всхлипнула и попыталась отодвинуться, когда его язык лизнул мои губы.

– Заставь меня поверить, – выдохнул он. – Иначе заберу таблетку.

Он снова меня поцеловал, и на этот раз я позволила его языку проникнуть мне в рот. Губы уже были вымазаны мятной слюной. Меня мутило. Я не могла больше выдержать ни секунды.

Слезы текли по щекам, когда его рука опустилась мне на ягодицу, и он прижал меня к себе. Другая рука превратилась в железный подголовник, пока он целовал шею.

– Какая ты вкусная, – промычал он мне в кожу.

Я пыталась представить, что это Джеймс, но ласки были слишком агрессивными. Джеймс никогда не прикасался ко мне подобным образом. Я уже плакала, когда Роджер снова наклонился меня поцеловать. Его рука скользнула под рубашку. Я взорвалась и двинула ему коленом в пах, не попав по яйцам, но врезав в бедро. Он вскрикнул и отскочил. Я стояла, тихо плача. Он холодно засмеялся.

– Да прекрати ты, Слоун. Что в этом плохого? Другие и не на такое соглашались.

– Убирайся, – выговорила я, прислоняясь к спинке кровати. – Вон! – закричала я.

Он вздрогнул и оглянулся на дверь.

– Ладно, ладно, – он выставил ладонь. – Только не забудь, все строго между нами. Если ты скажешь…

– Знаю! – Не в силах унять слезы, я с отвращением сплюнула его вкус прямо на линолеум. Роджер, кажется, удивился, что я настолько расстроена.

– Новая таблетка только за обнаженную кожу, – предупредил он. – И держи себя в руках, слезы меня не заводят.

На этом он повернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Глава 8

Когда слезы высохли, я лежала в кровати, накрывшись одеялом. Знаю, вскоре меня придут искать, не понимая, куда я пропала. Но я не могла вернуться в столовую, потому что меня до сих пор трясло.

Достав из кармана фиолетовую таблетку, я смотрела на нее. Возможно, она даже не поможет, но я должна попробовать. Надо бороться. Это мой последний шанс не все потерять.

Я положила таблетку в рот и проглотила, закашлявшись, но справившись с собой. Я знаю, что нужно запомнить – не романтику, не что-то заветное, а то, что станет ниточкой к ответам, которые я надеюсь получить, когда выйду отсюда. Со следующей таблеткой я оставлю себе четкое воспоминание о Джеймсе.

А пока я представила их с Брэйди фотографию и кольцо, которые спрятала в матраце. Тот день сотрут из памяти, мне потом и в голову не придет что-то искать. Таблетка – единственный способ.

Я сосредоточилась на фотографии: лицо Джеймса, его обнаженный торс, рука небрежно заброшена на плечи смеющегося Брэйди, а за ними катит свои волны река. Кольцо – пурпурное, блестящее, в форме сердца, которое мне подарил Джеймс, пусть я и не помню когда. Но я носила его не снимая, значит, оно должно что-то значить.

Все это в матраце. Эти вещи станут путеводной нитью, которая приведет нас друг к другу. Уцепившись за воспоминание, я закрыла глаза.

Прошло всего несколько минут, когда меня вдруг наполнила боль. Я закричала – в затылок будто ударили молотком. Успела свеситься с кровати – вырвало. Желудок скручивало, горло жгло огнем. Я сдавливала голову руками, словно сдерживая удары изнутри.

Комната кружилась. Зажмурившись, я опустила голову на подушку, стараясь дышать ровно и думать о кольце и фотографии, спрятанных дома в матраце. Казалось, нестерпимая боль никогда не закончится, но на самом деле прошло, должно быть, минут пять, и я смогла открыть глаза. Болел живот, и надо было подтереть лужу рвоты, прежде чем в палату зайдет медсестра Келл.

Я медленно поднялась, стараясь не наступать куда не надо, и подтерла пол туалетной бумагой, спустив ее в унитаз. Хриплое дыхание вырывалось неровными толчками, будто меня в любой момент снова могло вывернуть. Кислый вкус во рту перебивала неистребимая мята.

Я согнулась над унитазом, и меня снова вырвало.

Когда я пришла в уже полупустую столовую, вид у меня, должно быть, был совершенно больной. Глаза красные, будто с похмелья, сальные волосы стянуты в хвост. Но никто вроде ничего не заметил, и мне пришло в голову, что здесь лучше не прихорашиваться. Разумнее не привлекать внимания.

Я нашла свой поднос там, где оставила, и притворилась, что щиплю булку. Я выпила апельсиновый сок – что угодно, лишь бы убрать мерзкий вкус во рту. Табита пристально смотрела на меня из-за дальнего столика, но вскоре опустила взгляд.

Интересно, предлагал ли Роджер таблетку Табите? Мне хотелось спросить, но как о таком спросишь. А если не предлагал, тогда что? Табита меня заложит, и я здесь основательно застряну.

Мне не хватало Релма. Надеюсь, Роджер сказал правду и Релм скоро вернется. Что, если его мучают? Что, если они стирают меня из его памяти?

В дверях появилась медсестра Келл. Вскочив, я подошла к ней поговорить.

– Слоун, милая, – сказала она, явно польщенная моим вниманием. – Тебе лучше?

– Да. А… с Релмом все в порядке?

Она улыбнулась, снова став похожей на добрую бабушку.

– С Майклом Релмом все замечательно. Доктор Уоррен сейчас охлаждает его пыл. Боюсь, сегодня он не сможет ночевать в своей палате, но завтра снова будет с нами.

Я едва не разревелась.

– А он меня вспомнит? – тоненьким голосом спросила я.

Медсестра Келл только головой покрутила, будто я спросила несусветную глупость.

– Отчего же нет?

Я с облегчением выдохнула, хотя мне по-прежнему претили здешние порядки – все делают вид, будто ничего особенного не происходит, будто здесь и не стирают нашу личность.

– Спасибо, – выдавила я и вышла в коридор.

Карточную партию я пропустила. Сидя в палате, я раскладывала пасьянс – колоду одолжила медсестра Келл. Я прислушивалась к звукам в коридоре, надеясь уловить смех Релма. Меня бросало в пот при мысли, что Роджер пройдет мимо палаты или, того хуже, заглянет ко мне. Но все было тихо.

Заснула я легко, обойдясь без таблеток, которые приносит мне медсестра Келл. Рано утром на сеанс к Уоррен я пошла длинной дорогой, чтобы пройти мимо палаты Релма. Он еще не вернулся.

При моем появлении доктор Уоррен засияла, как медный грош.

– Слоун, – воскликнула она, – ты прекрасно выглядишь!

Я знала, что она лжет, потому что я не принимала душ и даже не взглянула в зеркало. Правда, я намочила горячей водой махровое полотенце и оттерла шею, где Роджер возил своими губами. Терла с такой силой, что на коже появилось раздражение. Доктор Уоррен заметила красное пятно на шее, но ничего не сказала.

– Прежде чем начать… – Она пододвинула мне чашку с красной таблеткой. Я покачала головой.

– Спасибо, мне не нужно.

Она улыбнулась.

– Ты примешь таблетку, Слоун. Мы уже много раз это обсуждали.

От Роджера я знаю, что красная таблетка помечает воспоминания, чтобы позже их проще было удалить. Я не хотела класть ее в рот, предпочла бы раздавить подошвой тапка.

– Да? – переспросила я. – Видимо, я не помню.

На щеках доктора Уоррен проступили желваки.

– Соблюдай порядок, если хочешь, чтобы тебя отпустили.

– Я не стану ее принимать, – отрезала я. Совет доктора Уоррен прозвучал скорее угрозой. Во мне росло возмущение.

– Последняя возможность, – предупредила она, глядя мне в глаза.

Я подалась вперед:

– Я не буду принимать чертову таблетку, ясно?

Не дрогнув, доктор Уоррен спокойно выпрямилась в кожаном кресле:

– Мэрилин!

Вошла крупная женщина в белой сестринской форме, держа наготове шприц. Не успела я сообразить, что происходит, как игла вонзилась мне в руку выше локтя.

– Что это? – заорала я, вскакивая с кресла.

– Успокойся, – сказала доктор Уоррен без малейшего раскаяния. – Это та же доза. Я тебе говорила – ты примешь лекарство так или иначе. Добровольно просто менее болезненно. – Она посмотрела на медсестру. – Приготовьте еще шприц для инъекции в конце сеанса.

Я беспомощно стояла, сжимая руку в месте укола. Оскорбленная, распираемая бешенством, я боялась сорваться.

– Сегодня, – начала доктор Уоррен, игнорируя мою ярость, – я хочу поговорить о Джеймсе после смерти Брэйди. О том, как между вами возникла созависимость.

– Не созависимость, а любовь, дура!

Уоррен, похоже, была совсем не против подождать, пока я стану послушной. Я уже чувствовала, как лекарство разливается по жилам. Меня качнуло. Скоро я буду выбалтывать свои секреты.

Осев в кресло – ноги и руки казались странно легкими, в голове возник туман, – я начала рассказывать.

– Мы с Джеймсом тайно встречались два месяца, – говорила я, пристроившись виском к обивке кресла. – Трудно было скрывать от Брэйди. Джеймс у нас часто ночевал, и каждую ночь в три утра он тихонько выходил из комнаты Брэйди и ложился ко мне на кровать. Мы целовались и шептались. Джеймс меня все время смешил. Я не старалась держать свои чувства в тайне, но Брэйди не принял бы наших отношений, да и родители тоже. Поэтому мы только лежали в объятиях друг друга и болтали о том, чтобы сбежать из Орегона.

– Вы занимались сексом? – спросила доктор Уоррен, что-то записывая в карту.

– Нет. Могли, конечно, но не занимались. – Я улыбнулась своим воспоминанием. – Зато много целовались и обнимались.

Я закрыла глаза, сразу оказавшись за много миль отсюда.

– После смерти Брэйди Джеймса терзало чувство вины. Мне было еще хуже. Умей я плавать, может, я бы его спасла. Родной брат готовился к самоубийству, а я ничего не замечала, потому что была влюблена. Первую неделю мы с Джеймсом сторонились друг друга. Я даже глядеть на него не могла.

– Отчего же все изменилось?

– После похорон мать все время плакала, а отец запил. На меня свалилось удвоенное внимание. Родители боялись, что у меня тоже депрессия, а я просто горевала по брату. Брэйди был моим лучшим другом, я мечтала, чтобы он вернулся… – Я с трудом сглотнула. – Но он не вернулся, и не прокатился со мной на колесе обозрения, и так и не научил меня плавать…

Доктор Уоррен подала бумажную салфетку, и я промокнула глаза. Надо же, я и не заметила, что плачу, не чувствовала слез на щеках. У меня все онемело.

– И вот однажды я застала мать в комнате Брэйди – она собирала его одежду. У меня началась истерика при мысли, что его вещи положат в ящик вроде того, в который положили самого Брэйди. Я крикнула матери, что ненавижу ее. – Я опустила голову. – Я не горжусь этим, но я уже задыхалась от эмоционального настроя родителей, а мне требовалось время самой справиться с горем. Они не давали мне скорбеть! На следующий день возле телефона появилась брошюрка Программы. Я поняла, что отныне придется плакать потихоньку, и решила поговорить с Джеймсом – ведь Брэйди завещал нам беречь друг друга.

В школе меня загрузили беседами, терапией, мониторингом. Я чувствовала себя настолько одинокой, что начала опасаться – неужели я и в самом деле заболеваю? Но на той неделе я увидела Джеймса у наших шкафчиков и вдруг поняла, что ужасно соскучилась. Увидев меня, он тут же потопал навстречу и схватил в охапку так, что затрещали кости. Мне хотелось плакать, но я не могла.

– Это здоровые виды демонстрации эмоций, – сказала доктор Уоррен. – Вы могли поговорить с психологами.

Я уставилась на нее – шутит она, что ли? Неужели не знает, какие меры принимаются, чтобы «защитить» нас?

– Считайте что угодно, – сказала я Уоррен. – Но хендлеры хватались за любой повод, лишь бы нас закрыть. Мы жили под постоянной угрозой.

Я отвернулась, вспомнив, с каким облегчением убедилась, что с Джеймсом все в порядке.

– В тот день и на следующий он подвез меня домой. Только вместе мы чувствовали себя нормальными. Уезжая подальше, чтобы выплакаться без посторонних глаз. Шли недели. Мы понемногу начали говорить о другом – о том, чтобы вместе уехать отсюда и больше не расставаться.

Со стесненным сердцем я вспомнила наш первый раз и свой страх. Мы ночевали у реки, лежа в обнимку на одеяле у жаркого костра. Я была влюблена в Джеймса. Закрыв глаза, я вспомнила, как Джеймс жарко поцеловал мне шею, нежно поглаживая мое тело. Вскоре он уже страстно целовал меня, желая больше, чем раньше.

Коленом он раздвинул мне ноги, а я стянула с него футболку, он остановился и сказал, задыхаясь: «Мы не должны…»

Веки были полуопущены, голубые глаза переполняла страсть. Я притянула его к себе и снова принялась целовать, расстегивая ремень. У Джеймса оказался с собой презерватив, то есть он понимал, что это может произойти. И мы воспользовались кондомом – и в тот раз, и потом.

Я открыла глаза и увидела, что доктор Уоррен ждет продолжения. Я не хотела говорить, но просто не могла остановиться. Чуть не плача, я понимала, что это значит. Она украдет и это воспоминание, и сознавать это было невыносимо.

– В ту ночь, когда у нас с Джеймсом впервые был секс, свою роль сыграли не только гормоны. Было отчаяние, печаль и немного боли, а потом вдруг стало прекрасно, и появилась надежда. Это было взаимное обещание беречь друг друга. Джеймс сказал, что любит меня и не допустит, чтобы со мной что-то случилось. – Я задохнулась. – Но я его не защитила. Я очень старалась, но это оказалось мне не по силам. За ним пришли и забрали. И теперь он меня уже не любит.

Я зарыдала, закрыв лицо руками. Больно быть живой. Мне не хотелось жить после такой потери.

– У меня ничего не осталось, – сказала я, не отнимая ладоней от лица. – Я совершенно одна.

– Это не так, – возразила доктор Уоррен. – Я не говорю, что Джеймс плохой, или Миллер, Брэйди, Лейси. Но именно из-за них ты здесь. Они были больны, Слоун, и заразили тебя. А теперь ты обязательно поправишься. Это как онкология – врачам необходимо удалить больные ткани.

Я глядела на нее с ненавистью, которую немного приглушила боль, бушевавшая в груди.

– Вот, – сказала она, протягивая мне желтую таблетку. – Прими. Это придаст тебе сил, и все будет как должно быть.

Я тут же вспомнила об отвратительном, слюнявом поцелуе Роджера и о том, что фиолетовая таблетка сохранит какие-то воспоминания. Посмотрев на доктора Уоррен, я сказала:

– Пошла ты к черту.

Тут же меня кто-то схватил, и я почувствовала укол в плечо.

Глава 9

– Слоун! – сказал кто-то громким шепотом.

Глаза распахнулись сами собой, и я закричала, увидев темную фигуру у своей кровати.

– Ш-ш-ш, – быстро сказал Релм, приложив палец к губам. Он оглянулся на дверь, и я замолчала.

– Напугал, на фиг, – прошептала я и приподнялась, чтобы получше его разглядеть в темной палате, которую освещал только лунный свет через не открывавшееся окно. – Что с глазом?

Под глазом у Релма был черный синяк, судя по виду, еще болезненный.

– Все нормально, – отмахнулся он. – Хотел проверить, как ты. Я не знал, что так резко исчезну. – Широко улыбаясь, он внимательно смотрел на меня, проверяя, все ли в порядке.

– Это было очень невежливо, – подхватила я, садясь и обнимая его за шею. Он рассмеялся и слегка меня обнял, будто стесняясь. – Мне было одиноко.

Релм пригладил мне волосы.

– Слоун… – Он помолчал. – Тебя ведь не обижали?

В его голосе слышалось беспокойство. Я подумала, что он говорит о Роджере, но я не могла сказать о таблетке. И о поцелуе.

– Нет, – солгала я. – Просто я боялась, что ты не вернешься.

Опустив руки, я легла в кровать, радуясь, что он рядом.

– Тебе надо спать, – прошептал Релм. – За завтраком увидимся.

Я кивнула, улыбнувшись:

– Может, дадут вафли.

Он засмеялся.

– Если не дадут, я для тебя достану.

Я улеглась на бок, и он поправил мне одеяло.

– Ты-то достанешь.

Я проводила его взглядом. Релм тихо прикрыл дверь. С меня словно спала огромная тяжесть. Я знала, что была расстроена, но не помнила, почему, и радовалась возвращению друга.

На следующее утро Релм ждал за столиком, свежий и бодрый в лимонно-желтой пижаме. Влажные волосы зачесаны назад, что делало его еще более юным и очень шло к черным глазам.

– Вафель нет, – сообщил он, словно ожидая моего разочарования. – Но я заполнил карточку предложений, завтра будут.

Я засмеялась и присела рядом, еще не взяв себе поднос с едой.

– Фингал тебе хендлер поставил? – спросила я. Релм невесело смотрел, как я его разглядываю.

– Локтем заехал, – признался он. – Но я этого Роджера чуть не задушил, так что счет примерно равный.

Я напряглась и отвернулась, с отвращением вспомнив, что позволила Роджеру себя трогать. Зато теперь я сохраню часть воспоминаний. По крайней мере, надеюсь на это.

– В чем дело? – спросил Релм.

– Ни в чем, – пробормотала я. – Есть хочу.

И я ушла в очередь за подносом.

Третья неделя на исходе, а я по-прежнему отказываюсь добровольно принимать таблетки. Лучше бы мне не знать действие этих таблеток, чтобы не устраивать противостояние каждый день. Но я знаю и каждый день устраиваю. Потому что хочу бороться.

После очередного сеанса психотерапии и новой инъекции я шла в палату, когда в коридоре появился он.

– Привет, Слоун, – сказал Роджер. – Извини, что давно не навещал. Много времени провожу в твоей новой школе.

От звука его голоса руки покрылись гусиной кожей.

– Оставь меня в покое, – заплетающимся языком сказала я.

– Не хочешь спросить почему?

Я повернулась к нему. Темные волосы падали ему на глаза.

– Нет.

– А тебе знакомо имя Джеймса Мерфи? – спросил он.

Я задохнулась и остановилась, схватившись за стену. Джеймс мой бойфренд, по крайней мере, был до Программы. Он дружил с Миллером, а до этого… Кем? Кем Джеймс был раньше?

Я потерла лоб основанием ладони. Не могу вспомнить.

– Похоже, Джеймс тот еще баламут. Неудивительно, что вы так долго были вместе. Вы же парочка бунтарей, – засмеялся Роджер. Мне захотелось выцарапать ему глаза.

– С ним все нормально? – спросила я.

Роджер кивнул:

– Абсолютно. Но он ходячая проблема. Вечно смывается от хендлеров, нервы нам мотает. Повезло, что ему скоро восемнадцать, иначе загремел бы сюда повторно.

С Джеймсом все в порядке. Я улыбнулась, прислонясь к стене.

– Знаешь, Слоун, – прошептал Роджер, подходя ко мне вплотную. – Через пару сеансов ты вообще забудешь Джеймса.

– Заткнись, – отрезала я, зажмурив глаза, когда его пальцы скользнули по моей голой руке.

– Я сказал тебе цену и думаю, что она справедлива. Что скажешь? – Он подался ближе, обдавая мне ухо пропахшим мятой дыханием. Палец прошелся по моей руке и скользнул вниз по рубашке, задев грудь.

Стены кренились – действовало лекарство, но я старалась держаться. Не хочу показаться слабой. Не хочу его поганых рук.

– Нет! – зарычала я.

– Хм… – сказал Роджер, подхватывая меня за талию. Голова сама собой склонилась ему на плечо. – Помочь тебе дойти до палаты, что ли…

Вырываясь, я едва не упала на пол, но сзади в коридоре послышался голос:

– Эй, Родж, – Релм стоял, сунув руки в карманы желтой пижамы. – Похоже, тебе сейчас понадобится помощь.

Не отвечая, Роджер опустил меня на пол и попятился.

– Я ничего плохого не делал, Майкл, – заверил он.

– Неужели? – спросил Релм, подходя к нам. Белый кафель пола приятно холодил щеку. Скосив глаза, я смотрела на Релма. – С другими девочками ты тоже ничего плохого не делал? – продолжал он. – Интересно, что скажет доктор Уоррен? – Мрачный как туча, Релм остановился надо мной. Я дотянулась до края его штанины, ухватилась за ткань и пыталась подняться.

– У тебя свои секреты, у меня свои, – сказал Роджер, сузив глаза, и попятился.

Релм взял меня за руку и потянул, помогая подняться.

– Идти можешь?

Я хотела ответить «да», но не могла удержаться на ногах. Релм нагнулся, одной рукой подхватил меня под колени и поднял. Я бессильно опустила голову ему на грудь. Он понес меня в палату. Роджер отходил по стеночке как можно дальше.

– Разговор не окончен, – предупредил его Релм и пинком открыл мою дверь. Я чувствовала, как он напряжен, и думала, что сделал бы со мной Роджер, если бы не появился Релм. Когда он уложил меня на кровать, я вцепилась в его пижаму и умоляла остаться и не уходить, пока он снова меня не обнял. Я забылась странным, тяжелым сном.

За ужином мы о произошедшем не говорили. По крайней мере, сначала. Релм донес мой поднос до стола, притом что Дерек и Шеп наперебой изощрялись в остротах, называя его подкаблучником. Я дрожала – меня вообще лихорадило. Видимо, реакция на лекарство.

– Можно к вам? – спросила Табита, остановившись у стола. Парни засмеялись, но Релм подвинулся.

– Конечно, Тэбби.

Я улыбнулась, видя, что он добр и умен. Как Джеймс, всегда умеет поднять настроение. Джеймс меня тоже смешил, хотя я не могу вспомнить последний раз.

– Вот, – сказал Релм, положив кусок кукурузного хлеба на мой поднос. – Тебе надо есть, Слоун. Ты же просто чахнешь.

– Может, я хочу зачахнуть!

– Не говори так, – яростно прошептал он. – Иначе тебя здесь закроют.

Я виновато кивнула, посчитав, что огорчила его, и взяла под столом за руку.

– Мне просто очень себя жаль, – тихо сказала я. – Мои воспоминания… Их осталось совсем мало…

Релм стиснул мне руку и не отпускал. Он глядел на меня, будто все понимая, и мы начали есть, слушая, что говорят остальные. Я кивнула, когда Дерек сказал – вот будет ему восемнадцать, и он уедет за границу.

Я была благодарна Релму за то, что он держал меня за руку. В этом не было ничего романтичного. То была рука помощи.

Глава 10

После оживленной партии в карты мы с Релмом пересели на диван посмотреть фильм в компании нескольких парней и девушек. Я прильнула к Релму. Медсестры ничего не сказали и не попытались нас рассадить. Можно было делать что хочешь, и это оказалось очень приятно. Впервые за долгое время я была сама себе хозяйка.

Когда медсестра Келл велела расходиться по палатам, Релм повел меня в другую сторону.

– Хочешь у меня посидеть? – спросил он, показав дальше по коридору. Я пожала плечами, держа его под руку.

В палату он пропустил меня первой и выглянул в коридор, прежде чем закрыть дверь.

– Прикольно потихоньку смыться, – сказал он.

– Еще бы. А мне казалось, ничто не перебьет действие таблеток, – засмеялась я. У Релма, однако, сделалось серьезное лицо. Он присел на кровать, а я в кресло, лицом к нему. Мне было неуютно – я знала, что сейчас он заведет разговор о Роджере.

– Слоун, я должен спросить… Он тебя изнасиловал?

– Что? – вздрогнула я. – Нет.

– А что тогда?

Я почувствовала, что отрицать бесполезно.

– Он предложил сделку.

– О боже…

– Всего лишь за поцелуй и… прикосновения, но я сразу врезала ему коленом, поэтому все ограничилось поцелуем. – Меня замутило, и я опустила голову, не желая, чтобы Релм видел мое лицо.

– А взамен?

– Он дал мне таблетку. Сказал, что она поможет сохранить воспоминания.

Релм выругался себе под нос и сильно потер лицо.

– Я его убью, – процедил он. – Я ему говорил оставить тебя в покое.

– Он и с другими это делал? – спросила я.

Релм кивнул, с болью глядя на меня:

– По-моему, это не вчера началось.

Я болезненно сморщилась, представив, как девушки терпели секс с этим уродом, и не понимала, как позволила ему дотронуться до меня. Я хотела сохранить что-то из прежней жизни и за это готова была вываляться в грязи. Разобиженная, я обхватила себя руками.

– Таблетка не поможет, – продолжал Релм. – Если воспоминание вырвано из контекста, оно не возвращается или остается непонятным. Не принимай ее.

Я вздрогнула, как от удара. Позволила Роджеру меня лапать, а теперь не получу обещанного? Все было зря? Я зря терпела?

– Не помогает? – напряженным голосом спросила я. Релм покачал головой. Мне показалось, что мир вокруг рушится. Пропала последняя надежда. Я все отдала за то, чтобы сохранить воспоминания. От меня ничего не останется.

– Отдай лучше мне эту таблетку, – сказал он.

– Не могу, – прошептала я. – Я ее уже приняла.

Лицо Релма исказилось от гнева.

– Идиотка! – закричал он. – Ты же в ящик могла сыграть!

Пораженная его резкостью, я опустила взгляд и встала, чтобы уйти, но Релм быстро схватил меня за руку.

– Слоун, извини, – сказал он. – Я не хотел тебя обидеть. Не уходи. Я просто разозлился. – Когда я снова посмотрела на него, он с облегчением выдохнул. – Извини, – повторил он, убирая руку. – Не будем больше об этом.

Идти мне было некуда, поэтому я снова опустилась в кресло.

– Проехали, – сказала я. Релм удивительно легко принимает Программу, с готовностью отдавая им свое прошлое. Но я, в отличие от него, не хочу меняться.

Релм подвинулся, похлопав по одеялу.

– Посидишь со мной? – спросил он. Я кивнула и перебралась на кровать. – Все будет хорошо, – тихо сказал он. – Уже почти все закончилось.

Я смотрела на него. Из меня словно вышел воздух.

– Мне что, ожидать, пока я останусь пустой оболочкой?

Он печально улыбнулся:

– Когда забудешь, уже не будет больно. Это единственное, что может нас спасти. – Он уперся лбом мне в лоб и прошептал: – Иначе нельзя. У тебя здесь огромная дыра, – он положил ладонь мне на грудь слева. Прикосновение вышло душевным и почти успокаивающим, без всякого романтического подтекста. К Релму я ничего такого не испытывала, но от его прикосновения почувствовала себя живой.

– Не знаю, выдержу ли я, – сказала я, закрывая глаза.

– Ты выдержала большее. Главное, что ты не умерла, правильно? – Отодвинувшись, он приподнял мое лицо под подбородок. – Теперь давай ты меня утешай, – пошутил он, прижав меня к груди и пристроившись на подушках. – Хорошо, что здесь есть ты, – продолжал он, играя моими волосами. – Не то пришлось бы мне обниматься с медсестрой Келл.

Я засмеялась, слушая его сердце и удивляясь, как быстро оно бьется.

– Нервничаешь? – спросила я.

– Я же в кровати с красивой девушкой! Это неконтролируемая реакция.

Я села. Релм передвинулся и улегся спиной на кровать. Опираясь на локоть, я рассматривала его лицо. Синяк под глазом стал бледнее, кожа выглядит более здоровой, чем во время нашего знакомства. Шрам на шее практически зажил. Интересно, давно ли он появился? Я провела указательным пальцем по припухлой розовой линии, и Релм встретился со мной взглядом.

– Еще болит? – спросила я.

Релм облизал губы, но ответил не сразу:

– Каждый день.

Я задержала палец под подбородком.

– Мой тоже.

Релм притянул меня к себе, и я не отстранилась. Мне так одиноко и плохо, что я уже не стану прежней, но рядом с кем-то можно ненадолго забыться. Релм ко мне добр, он мой друг.

Но когда он подался ко мне, внутри все сжалось, я отвернулась, и его губы скользнули по щеке.

– Не могу, – пробормотала я. Релм не мой бойфренд. Он не Джеймс.

Я закрыла глаза и уткнулась ему в грудь, обнимая и надеясь, что он меня не выгонит. Не хочу сейчас быть одна. Релм начал извиняться, но я его остановила.

– Дело не в тебе. Я… Я же с Джеймсом, – сказала я, соображая, не слишком ли жестоко это прозвучит. – Я люблю его.

Релм улегся иначе, но не отстранил меня – наоборот, обнял крепче.

– Я понимаю, – прошептал он.

– Я его найду, – говорила я, получалось, что себе. – Программа не сотрет Джеймса из моего сердца. Я знаю, что не сотрет.

– Ну, если вам суждено… – сказал Релм совсем как моя мать. В его словах угадывалась обида. Я не ответила, лежа в его объятиях и зная, что не должна этого позволять. Никто не прогонял меня в палату, и когда я начала засыпать, чувство вины отпустило, пусть и ненадолго.

По телу разливалось приятное онемение чувств.

Глава 11

Проснувшись, я огляделась: белые стены без единого пятнышка. Одна в кровати в своей палате. Заснув в комнате Релма, я проснулась в три утра и ушла к себе, чувствуя странное опустошение.

В столовой Релм ждал меня за столом с дурацкой широкой улыбкой на лице. Его друзья засвистели, когда я подошла в своей лимонно-желтой пижаме, держа на подносе тарелку с яичницей. Релм ткнул Шепа локтем в грудь:

– Вали отсюда, чувак.

Но его улыбка не потускнела.

– А в чем дело? – спросила я, присев рядом. Мне безразлично, что обо мне говорят, лишь бы не приставали. После Роджера, надеюсь, никто не под-катит.

Релм пожал плечами:

– Они якобы видели, как вчера вечером ко мне в комнату заходила девушка. Если они решили, что это ты и у нас все было, это не моя вина.

– А ты не отрицал?

– Не-а, и это тоже не моя вина. Надо маскироваться, если не хочешь, чтобы тебя узнавали. – Релм открыл для меня пакетик молока и снова начал рассеянно есть свою яичницу. Я смотрела на молоко, думая, что открыть пакет – очень любезный жест, пусть даже и несколько собственнический.

– Я вот что хотела спросить, – начала я. – Сколько вы здесь еще пробудете?

Релм помолчал, не поднимая глаз.

– Две недели. А ты на полторы дольше.

Во мне пробудилась паника.

– Полторы недели – это долго, – сказала я треснувшим голосом. Жутко оставаться здесь одной, да еще превратившись в незнакомку с моим лицом. И с Роджером, который уже порядком взбешен.

– Красота моя, – сказал Релм, – все будет замечательно.

– Не будет, – прошептала я. – Я все забуду. А Роджер? Что он сделает, когда у меня не будет сил сопротивляться?

Веселость Релма сразу пропала.

– Роджер больше к тебе не подойдет, обещаю. Я ему не позволю.

– Тебя здесь не будет.

Релм, сидя с каменно-серьезным лицом, посмотрел мне в глаза:

– Даю тебе слово, я ему не позволю. Я пойду на все, но тебя он в жизни больше не тронет.

Он говорил всерьез. Я опасалась за него, но Релм улыбнулся, отчего страх сразу прошел, и поцеловал меня в щеку. Поцелуй пахнул яичницей. После этого Релм снова вернулся к завтраку.

При осмотре доктор Фрэнсис сказал, что я набрала фунт. Он остался доволен и скорректировал мне дозу лекарств, сказав, что я иду к выздоровлению семимильными шагами и можно наконец уменьшить вводимые препараты. Я хотела ему верить, но не верила, ведь он работает в Программе.

После осмотра он проводил меня к доктору Уоррен. Ее лицо озарилось радостью от встречи со мной. Волосы она стянула в высокий девичий пони-тейл, а костюм сменила на цветную блузку.

– Хорошо выглядите, – пробормотала я. Она улыбнулась:

– Да вот, для разнообразия. Нам сегодня нужна Мэрилин? – Она пододвинула мне чашку с таблеткой.

– Угу.

Заметно напрягшись, доктор Уоррен махнула рукой. Вошла медсестра, крепко взяла меня за локоть и воткнула иглу. На этот раз я разболталась гораздо быстрее – видимо, вопреки обещаниям доктора Фрэнсиса дозу увеличили. Впрочем, у меня все равно осталось мало воспоминаний.

Я без сил опустилась в кресло.

– Что сегодня ковырять будете? – спросила я.

– Я только слушаю, Слоун, больше ничего не делаю.

– Врете.

Доктор Уоррен вздохнула.

– За что ты так любишь Джеймса? – спросила она. – Он напоминает тебе время, которое ты проводила с братом?

– За красоту, – засмеялась я, прислонившись виском к спинке кресла. Она просто ненормальная, если ждет от меня откровенности.

– Тебя заденет, если я скажу, что Джеймс тебя не любил?

Я возмущенно уставилась на нее.

– Что?!

– Я просмотрела его медкарту. Джеймс рассказал своему консультанту, что чувствовал себя обязанным заботиться о тебе. Он берег тебя, потому что ты была нездорова, и он не хотел, чтобы ты умерла, как твой брат.

Джеймс явно пытался меня выгородить, но все равно слова доктора Уоррен больно задели меня.

– Джеймс меня любил, – прошипела я. – И никакие нагромождения лжи этого не изменят.

– Откуда тебе это знать, Слоун? Когда ты поняла, что он тебя по-настоящему любит?

– Так я вам и сказала, – фыркнула я.

Доктор Уоррен кивнула и подняла палец, обращаясь к Мэрилин:

– Еще укол, пожалуйста.

Я только и успела почувствовать боль выше локтя, когда Мэрилин вколола мне новую дозу.

– Вы не имеете права, – сказала я, испугавшись передозировки.

– Слоун, мы будем делать все, что нужно, чтобы спасти твою жизнь и остановить эпидемию. Пожалуйста, помогай, иначе отправишься в процедурную.

Угроза меня здорово напугала. Что они со мной будут делать? Распилят череп, чтобы покопаться в мозгу? Потирая руку, я с ненавистью глядела на доктора Уоррен.

– Ладно, – сказала я. – Ладно.

Мэрилин вышла. Доктор Уоррен занесла ручку над моей картой, готовая записать то, что я скажу. Я подумала солгать, но меня окатило жаркой волной, и я сделалась слишком слабой для лжи.

– Джеймс уже встречался с девушками до меня, и немало, – начала я. – Когда мы объявили себя парой, они сплетничали, что это из-за смерти моего брата. Несли такую же фигню, как вы. Они не знали, что мы встречаемся уже некоторое время, а мне было неловко их поправлять, раз от Брэйди я это утаила. Со смерти брата прошло всего несколько недель, когда родители усадили меня и завели разговор. Оказывается, они за меня волновались, но я держусь молодцом, лучше, чем они сами. Однако их беспокоят наши с Джеймсом отношения: два человека, пережившие трагедию, не должны оставаться вместе, это повышает риск суицида. Я парировала, что тогда им самим надо разойтись. Мать дала мне пощечину. До сих пор помню, как жгло щеку. Да, я сказала ужасные слова, но не извинилась. И уже не извинюсь, потому что все забуду… Я выбежала из дому, села в машину и поехала прямо к Джеймсу домой. Был уже одиннадцатый час, и дверь открыл его отец, явно рассерженный.

Я до сих пор помню лицо мистера Мерфи, такое замкнутое. «Прости, Слоун, – сказал он, – в гости так поздно нельзя».

Он очень похож на Джеймса, только больше и тяжелее. И отстраненнее.

Он дал волю гневу: «Слушай, я говорил с Джеймсом… Я этого не одобряю, вашей дружбы. Ты хорошая девочка, Слоун, – мистер Мерфи взял меня за плечо. – Я любил твоего брата, но так вы не сможете оправиться – вы же постоянно напоминаете друг другу о трагедии! Поезжай домой, родители волнуются».

– Ну, ясно, они позвонили, – сказала я доктору Уоррен, – и предупредили, что я поехала к Джеймсу. – Я замолчала, вспоминая о том, как мы с Джеймсом поняли, что всегда будем вместе.

«Я люблю вашего сына, – сказала я мистеру Мерфи, сходя с крыльца. – Не из-за Брэйди, а просто люблю».

Не глядя на меня, он закрыл дверь, оставив одну. Я постояла, не зная, что делать, и пошла обратно к машине, когда сзади послышался тихий свист. Меня догонял Джеймс с рюкзаком на плече. Лицо его было бесстрастным.

«Пошли». Он повел меня к машине. Я села за руль. Судя по всему, Джеймс недавно плакал. «Джеймс, – начала я, – они сказали, что…» «Слоун, – перебил он, устремив на меня пристальный взгляд. – Они не заставят меня держаться от тебя в стороне». «И что будем делать?» – спросила я. Он кивнул вперед: «Поехали».

Доктор Уоррен двинулась за своим столом. Я посмотрела на нее. Она кивнула, приглашая меня вспоминать дальше.

– Мы сбежали, – сказала я. – Поехали в кэмпинг с юртами – такие круглые домики. Джеймс снял один до конца недели. Вопросов не возникло – он платил наличными и выглядел старше своих лет. И мы впервые словно оказались в маленьком собственном доме. С нашей собственной, отдельной жизнью.

Я снова улеглась на спинку кресла. По телу распространялось тепло. Я вспоминала, как мы с Джеймсом переставляли кровать и стол, обживаясь. Мы готовы были остаться там навсегда. Нашлась колода карт, и Джеймс подначил меня сыграть в покер на раздевание, правда, сам и проиграл.

– Ты нарочно проигрываешь? – смеясь, спрашивала я.

– Слоун, если на кону твоя нагота, я из кожи вон вылезу, чтобы выиграть. – Он посмотрел на мою футболку и джинсы. – Могла бы хоть носок снять, чтобы меня порадовать.

Я медленно стянула носок и бросила через комнату. Лицо Джеймса изменилось, шутливость пропала.

– Слоун, – прошептал он, кладя карты. – Я люблю тебя. Мне с тобой хорошо. – Он пододвинулся по полу, где лежали карты, почти вплотную ко мне и замер, пристально глядя мне в глаза. – Мне нравится, как ты смеешься, плачешь. Обожаю твою улыбку, – он коснулся моей щеки, и я невольно улыбнулась. – Хочу заставлять тебя стонать.

Затрепетав, я обняла его за шею.

– Малышка, – продолжал он. – Я проживу с тобой всю жизнь – или умру, не оставив попыток.

– Не говори о смерти, – пробормотала я, мягко целуя его в губы.

– Только тебе я могу доверять. Ты одна знаешь меня настоящего.

– Я знаю, что Джеймс меня любил, – плача, говорила я доктору Уоррен. – Так, как я, его никто не знал. Он всегда держался молодцом, у него была железная выдержка, но смерть Брэйди стала для него мукой. Он возненавидел отца, пытавшегося нас разлучить. Не мог простить мать, бросившую его ребенком. Со мной Джеймс снимал броню и становился собой, и таким я любила его больше всего. – Я вытерла лицо и гневно уставилась на доктора Уоррен. – Мы были вместе, потому что любили друг друга, и не ищите иной подоплеки.

Доктор Уоррен кивнула, ничего не записывая. У нее был такой вид, будто она меня понимает. А может, и притворялась, как всегда. Комната казалась наполненной поблескивающей жидкостью, предметы плавали, как во сне.

– Прими это, – она подала мне черную таблетку. Не желтую, как обычно. На секунду меня окрылила надежда: Уоррен все-таки решила мне помочь. Я улыбнулась, медленно взяла таблетку и с благодарностью проглотила. Доктор Уоррен с облегчением выдохнула и отложила ручку.

– Извини за все, что тебе пришлось выдержать, Слоун, – сказала она будто бы искренне. – У тебя есть несколько секунд попрощаться.

– С кем? – наморщила я лоб.

– С Джеймсом.

Пол уходил из-под кресла. Действие лекарства замедляло движения, но я вскочила на ноги. Нет. Нет. Нет! Я сунула палец в горло, вызывая рвоту. Доктор Уоррен приказала мне прекратить и вызвала медсестру. Избавиться, избавиться от проклятой таблетки, пока не стерлись последние воспоминания о Джеймсе!

Но едва меня вырвало, как рядом возникла Мэрилин с иглой наготове, чтобы все у меня отнять.

Глава 12

Плача, я возвращалась от доктора Уоррен. Она и не подумала меня успокоить. Наоборот, сказала, что в моем состоянии нормально поплакать. Я послала ее подальше и, придерживаясь за стенку, пошла в комнату досуга.

Джеймс, Джеймс, Джеймс. Я знала, что помню его последние минуты. Остановившись, я съехала спиной по стене на пол. Уткнувшись лицом в колени, я пыталась удержать ускользающие мысли.

Вот Джеймс широко улыбается и приглаживает пальцами мокрые волосы.

– Давай, Слоун, – зовет он меня из воды. Солнце бликами играет на его коже, когда он встает в полный рост. Я сижу на траве и отрицательно качаю головой.

Джеймс выходит из реки – с него капает вода – и падает на одеяло. Холодное от воды бедро прижимается к моим шортам.

– Однажды, – говорит он, щурясь и глядя на солнце, – я научу тебя плавать, и мы поедем на океан.

– Никогда.

– Никогда? – переспрашивает Джеймс, словно его позабавил мой ответ. Он обнимает меня и держит, не отпуская. Сквозь холодную после купания кожу изнутри пробивается жар. – Никогда-никогда?

Я хихикаю и качаю головой.

– А если я хочу свадьбу на пляже? – спрашивает он. – Все равно скажешь «нет»? – Он покусывает губу, наклоняясь ко мне ближе. – Откажешься за меня выйти?

Горячая волна пробегает по телу, и не только от близости, но и от сознания, как сильно я его люблю. Он – вторая половинка моего сердца.

– Я тебе никогда не откажу, – шепчу я.

Джеймс улыбается и мягко целует меня, ведя губами вниз по шее и обратно к губам.

– Есть только мы с тобой, – говорит он, – безумно любящие друг друга до конца дней.

Его слова эхом звучали в голове, когда я повалилась на бок в коридоре, утонув в захлестнувшей меня боли.

Я чувствовала чье-то присутствие, но тело точно свинцовое, нельзя пошевелиться. Я попробовала повернуться, но руки что-то держало. Резко открыла глаза. Надо мной возникло лицо. Я закричала, но рука зажала мне рот.

– Тс-с-с, мисс Барстоу, – шепнул Роджер. – Мы же не хотим привлекать к себе внимание.

Я забилась, выворачивая руки, и поняла, что он опять привязал меня к кровати. Я не совсем беспомощна – можно укусить его в ладонь и закричать. Но что потом? Меня начнут лечить заново и не отпустят, пока не убедятся, что я не помню ничего, чего помнить не следует.

Мотнув головой, я стряхнула его руку.

– Что тебе надо?

Он улыбнулся, пройдясь взглядом по моему телу под одеялом.

– Сейчас ты, пожалуй, чересчур взбудораженная, чтобы доверить тебе мои интимные части, – сказал он. – Поэтому сделку я не предлагаю.

Я нахмурилась.

– Тогда что?

– Я хочу, чтобы Майкла Релма отсюда вышвырнули. Но сперва я погляжу, как он будет корчиться.

Безнадежность ситуации обрушилась на меня, как дом.

– Что ты затеял?

Роджер пожал плечами:

– Майкл довольно некстати к тебе проникся… От такого зрелища он потеряет над собой контроль. – С тошнотворной улыбочкой Роджер наклонился ко мне и поцеловал в ключицу, предусмотрительно держась подальше от моих зубов. Он провел языком по моей коже. – Как жаль, – пробормотал он, целуя меня снова. – Можно было так позабавиться…

– Ну да! – зарычала я. – С удовольствием еще раз врежу тебе коленом!

Роджер отстранился, вглядываясь мне в лицо.

– Думаешь, ты победила? – спросил он, дыша мне мятой в лицо. – Пересилила Программу? – Он тихо засмеялся. – Слоун, – прошептал он, – ты ведь кого-то любила, помнишь?

Эти слова оказались больнее любой пощечины. Сердце заболело от острой тоски. Любила? Да, я любила. Кажется, это был…

Роджер отодвинулся с довольной ухмылкой.

– Мне пора, – сказал он. – Майкл сейчас выйдет с терапии. – Он пошел к дверям, но обернулся: – Чуть не забыл.

Он вынул из кармана шприц и воткнул мне в бедро, зажав мне рот, когда я вскрикнула. Через несколько минут у меня поплывет в глазах. Он откинул одеяло, развязал шнурок на поясе моих пижамных штанов и задрал футболку, будто я сопротивлялась.

Я бессильно уронила голову на подушку, а Роджер все смотрел, ожидая, пока я отключусь. Из уголков глаз слезы потекли по вискам.

– Извини, Слоун, что пришлось тебя привязать, – сказал он. – Но ты представляешь опасность для себя самой.

Он утешительно потрепал меня по плечу и вышел.

Меня осторожно похлопали по щеке.

– Слоун, красота моя, проснись!

Легонько пошлепали еще, и я открыла глаза.

– Слава богу, – пробормотал Релм, принимаясь за мои путы. – Что случилось?

– Роджер… – Я поперхнулась. Голос звучал хрипло. – Он…

Релм замер и уставился на меня.

– Роджер тебя…

Он часто задышал, прикрыв меня одеялом. На щеках проступил темный румянец.

– Нет, – заверила я, зная, что он думает о самом худшем. – Он тебя провоцирует. Хочет, чтобы тебя убрали.

Релм так сжал челюсти, что лицо стало жестким, угловатым. Он развязал вторую петлю и принялся растирать мое покрасневшее запястье, присев на край кровати.

– Слоун, – тихо начал он. – Я на несколько дней исчезну, но с тобой все будет в порядке. Я вернусь.

Я вытаращила глаза.

– Подожди… Что?

– Мне нужно, чтобы ты была сильной, – сказал Релм. – Продержись до моего возвращения. – Он встал, глядя на меня, будто не хотел уходить, и вышел, прикрыв за собой дверь.

Голова кружилась, но я кое-как слезла с кровати. Кафельный пол показался ледяным босым ступням. Нащупав дверную ручку, я приоткрыла дверь и увидела, что Релм идет к сестринскому посту, где Роджер пересмеивался с медсестрой. Я хотела закричать, чтобы Релм остановился, но не успела: он размахнулся и врезал Роджеру так, что тот перелетел через стол.

– Майкл! – завизжала медсестра. Релм перепрыгнул стол и схватил Роджера за шею, занеся над ним кулак.

– Какой рукой? – прорычал он.

Щека Роджера на глазах распухала от удара. Я прислонилась к дверному косяку – не держали ноги.

– Не делай этого, Майкл, – сказал Роджер. – Ты нас всех подставишь.

Релм снова с силой ударил его в лицо, и я вздрогнула, не сомневаясь, что он сломал ему нос. Медсестра кричала, требуя прекратить, но вмешаться не решалась, такой разъяренный был у Релма вид.

– Какой рукой ты ее трогал? – повысил он голос, нагнувшись к окровавленному лицу Роджера. Когда хендлер не ответил, Релм схватил его за правую руку и дернул за спину. Щелчок раздался на весь коридор.

Я пошла вперед, но упала на колени. Роджер взвыл, и Релм отпустил его. Ниже локтя рука торчала под неестественным углом. Тут прибежала охрана, и я испугалась за Релма.

Но вместо того чтобы применить тайзеры, охранники остановились. Один помог Роджеру встать, другой взял Релма за плечо, что-то ему шепнул и повел в другом направлении. Релм не вырывался и не сопротивлялся, держась неестественно спокойно для того, кто только что сломал руку хендлеру и его неизвестно куда уводят сотрудники Программы.

– Релм! – позвала я. В голосе прозвучал плач. Что они с ним сделают.

Он оглянулся – глаза расширились при виде меня, но ничего не сказал, коротко кивнув, будто мы о чем-то договорились.

И позволил охраннику себя увести.

Я ждала возвращения Релма. Когда я спросила медсестру Келл, она неодобрительно ответила, что ничего не знает. Без единственного друга я чувствовала себя одинокой и беззащитной. Роджер прав, Программу мне не победить.

На следующий день я увидела Роджера в коридоре в сопровождении охранника. Правая рука у него была в гипсе, на носу повязка, под глазом синяк, злорадно отметила я. В здоровой руке он нес коробку со своими вещами – значит, его карьера здесь закончилась. Меня не вызывали, стало быть, мое имя в этой истории не всплыло. Релм умудрился найти способ избавиться от Роджера.

Проходя мимо, хендлер замедлил шаг и взглянул на меня. В его глазах горела настоящая ненависть. Этот взгляд говорил: «Ничего еще не кончено».

Я отвернулась, не желая его узнавать, и в дверях одной из палат увидела Табиту. Поймав мой взгляд, она коротко кивнула – совсем как Релм, будто мы заключили секретный пакт, о котором я не знаю. Может, теперь, без Роджера, все будут спать спокойнее.

После этого день тянулся невыносимо медленно. Когда наконец наступило время обеда, за столом меня поджидали Дерек и Шеп.

– Привет, – поздоровались они, когда я присела.

– Привет, – отозвалась я. Раньше я как-то не говорила с ними без Релма. Они тоже сидели с потерянным видом. – Что, сегодня в карты? – спросила я, надеясь немного развеять тоску.

– Не, – ответил Шеп, отодвигая гамбургер. – Я дождусь Релма. – Его зеленые глаза были печальны, и мне захотелось взять его за руку, но я осталась сидеть неподвижно.

Я странно себя чувствовала – будто выпотрошенная. Слабая и опустошенная.

– Ты в курсе, почему он измордовал того хендлера? – спросил меня Дерек. Я кивнула, сразу занервничав от неминуемых расспросов. – Я слышал разговор медсестер, что Роджер толкал лекарства, и Релм его застукал. А хендлер пообещал устроить нам веселую жизнь, если Релм его выдаст. – Он надул грудь: – Я-то могу за себя постоять, стало быть, угрожали тебе. Тогда понятно, почему Релм вышел из себя.

Я пожала плечами, ковыряя салат.

– В любом случае, – продолжал Дерек, – Келл вроде думает, что Релма вернут. А Роджера уволили. Заставили подписать какое-то конфиденциальное соглашение и отпустили с миром. Да его в тюрьму надо!

– Они не станут рисковать Программой, – сказала я. – Не забывайте, нас здесь лечат.

Парни посмотрели на меня как на сумасшедшую. Может, я и правда сошла с ума, а пустота зияет на месте вырванного сердца? Встав, я оттолкнула поднос и пошла в комнату досуга. Сев на стул у окна, я пустым взглядом уставилась во двор.

Глава 13

Я пробыла в Программе четыре недели и восемь часов. Релм не вернулся, но во мне теплилась надежда. Я многого не помню, но меня не покидает ощущение, что раньше я была счастлива. И от этого верится, что я снова смогу стать счастливой.

Мы с Табитой стояли у комнаты досуга: она показывала мне свои ногти. В качестве награды за хорошее поведение ей позволили покрыть коротенькие ногти лаком, и теперь они неоново-розовые. Табита с восхищением шевелила пальцами.

– Очень красиво, – похвалила я, отметив про себя, что она начала причесываться.

– Спасибо, – отозвалась Табита. – Представляешь, меня через две недели выпишут! Может, даже прическу позволят сделать. Доктор Уоррен считает, что мне больше идет рыжий, а не красный. Ты бы что выбрала?

Я пожала плечами:

– Мне прежний цвет больше нравится.

Она чуть улыбнулась, будто мой комплимент действительно многое для нее значит. Заметив что-то за моей спиной, Табита не сдержала широкой улыбки.

– Слоун, – сказала она.

– Что?

– Красавчик вернулся!

Я обернулась как ужаленная и увидела Релма в свежей лимонно-желтой пижаме. С моих губ сорвался легкий вздох – тело отпускало затаенный страх. Я кинулась к нему, а он раскрыл объятия.

– Ты в порядке, – шептала я ему на ухо, когда он подхватил меня и поднял – ноги болтались в воздухе. От него пахло мылом и стиральным порошком, и я была так счастлива, что не могла его отпустить.

– В порядке, – подтвердил Релм. Опустив меня на пол, он помахал Табите. Она хихикнула и отошла.

Релм разглядывал мое лицо. Он казался бледнее, чем раньше.

– Что тут было, пока меня не было? – спросил он, взяв меня за плечи и нежно массируя.

– Роджера уволили.

Релм улыбнулся и снова меня обнял.

– Я же обещал, он от тебя отвяжется. – Релм уткнулся подбородком мне в макушку. – Ты никому не говорила о том, что он тебе предлагал? – прошептал он.

– Нет.

– Правильно.

– Мальчишки отказались играть без тебя в карты, – сказала я, желая сменить тему. – По-моему, они по тебе скучают.

– А ты?

Хотя мы обнимались и я была очень рада видеть Релма, вопрос показался мне странным.

– Конечно, – ответила я правду. Отодвинувшись, я заметила повязку у него на суставах пальцев. Перехватив мой взгляд, Релм поднял руку.

– Порезал о его зубы, – пожаловался он. – Два шва наложили.

– Поверь мне, с ним медики возились дольше.

Релм, похоже, остался этим вполне удовлетворен, потому что здоровой рукой повел в комнату досуга.

Партия в карты была в самом разгаре. У нас с Релмом из угла губ торчали хлебные палочки, над столом то и дело раздавалось «жулик». Все смеялись.

– Не может у тебя быть червей, – кричал Шеп на Дерека. – Все черви у меня, полная коллекция «сердечек». Жулик!

«Бриллиантов ты от него не дождешься, максимум это сердечко». Я моргнула, услышав в подсознании чужой голос, и будто воочию увидела кольцо с пурпурным сердцем с блестками, которое я почему-то засунула в матрац. Чье это кольцо?

– Слоун! – Релм толкнул меня коленом. – Ты чего?

Я помотала головой, глядя на Релма невидящими глазами. Внутри меня возникла странная тяга – что-то резко дернуло в самом сердце. Я по кому-то тосковала, точно знаю, но не могла представить себе лица или образа. Словно фантомная боль после аппендицита, хотя кишку уже вырезали. Я не знаю, что потеряла и где была. Я спрашиваю себя и не знаю, был ли у меня раньше бойфренд. Может, я девственница? Меня превратили в незнакомку для меня самой.

При этой мысли защипало глаза. Я хотела остаться собой, но уже не знала, кто я. Закрыв лицо руками, я разревелась. Релм пододвинулся ко мне на стуле и обнял.

– Ничего себе, – услышала я нервный голос Шепа. – Что это с тобой, Слоун?

– Все в порядке, – быстро сказал Релм, поглаживая меня по руке, пока я рыдала ему в плечо.

– Что-то не бросается в глаза, – заметил Шеп.

Я почувствовала, что Релм напрягся, но он шумно вздохнул.

– Она просто соскучилась, да, красота моя? – шутливо сказал он. – Это же ужас что такое – целых три дня тут с вами сидеть!

Они фыркнули, но напряжение разрядилось.

– Пойдем, – сказал Релм, помогая мне встать. Мне было ужасно неловко перед Шепом и Дереком, поэтому я уткнулась Релму в рубашку. – На сегодня хватит.

– Ну черт бы все побрал! – не сдержался Дерек и звучно врезал картами по столу. Релм, не отвечая, вывел меня в коридор и повернул к своей палате. Слезы уже унялись, и я немного успокоилась, хотя ощущение опустошения не ослабевало.

– Зайдешь ко мне? – спросил он. Я кивнула. Релм, улыбнувшись, приоткрыл дверь и впустил меня внутрь.

Я сидела на стуле у кровати Релма, занятого вторым пасьянсом. Шел уже двенадцатый час, но никто не зашел и не погнал меня в мою палату. После возвращения Релма прошло три дня, и ночь за ночью мне разрешали оставаться с ним. Это странно, я не знала, радоваться или тревожится, но это, безусловно, лучше, чем быть одной.

– Почему к нам не заходят? – спросила я.

– Ну как же это? – простонал Релм и отложил карты. – Как он мог не сойтись? Я же сам с собой играю!

– Меня ни разу не отправили в палату. Почему?

Релм потянулся, задрав руки высоко над головой.

– Может, нас считают красивой парочкой.

– Я серьезно!

– А я устал, – он окинул меня взглядом темных глаз. – Полежим?

Я посмотрела на дверь, соображая, не вернуться ли к себе, но, коснувшись ногами пола, ощутила ледяной холод даже сквозь тапки и решила остаться.

– Ладно уж, – сказала я с деланой неохотой. Он вытаращил глаза и поднял одеяло, под которое я забралась. Релм обнял меня и вздохнул, когда я прижалась к нему. Так у нас повелось с самого возвращения: он позволял мне оставаться и лежать в его объятиях. Это было чудесно.

– Неплохо, а? – сказал он. – Есть вещи и похуже.

– Мы в Программе, – напомнила я. – Не хочу думать, что бывает хуже, чем здесь.

Релм откинул мне пряди назад и щекотно провел пальцами по шее. Затем повел рукой вдоль позвоночника – легкое, как перышко, прикосновение поверх пижамы – и обратно к затылку.

– Ситуация всегда может ухудшиться. – Он взял мою руку и поцеловал шрам на запястье.

Я с трудом проглотила слюну. Его жест был добрым, даже сексуальным. Релм положил ладонь мне на крестец и прижал к себе, целуя предплечье с нежной внутренней стороны.

– Я мог бы любить тебя, Слоун, – прошептал он. – Тебе не обязательно быть одной.

«Ты же кого-то любила», – сказал мне Роджер. Что он имел в виду? Это было до Программы?

Релм почти коснулся губами моего рта, но остановился, глядя мне в глаза, будто спрашивая разрешения. Его чувства были так ясны и несомненны. Не знаю, что чувствовала в этот момент, помимо привычного одиночества, но я подалась вперед и поцеловала его.

Губы Релма были мягкими, но незнакомыми. Теплыми, но не обжигающими. Ладони нерешительно остановились на его щеках. Он тронул мой язык своим, и я ощутила, что во мне нет страсти, возмущения или обиды. Я не чувствовала любви или отвращения. Мне было… грустно.

Его рука скользнула ниже – Релм прижал к себе мое бедро. Мы могли заняться любовью хоть сейчас – никто не зайдет. Уложив меня спиной на постель, он лег между моих ног, покрывая шею поцелуями. Глаза закрылись, и я искала в себе другие чувства, кроме грусти, пока пальцы Релма запутывались в моих волосах, а он тихо говорил, какая я красивая.

Прохладная рука скользнула под рубашку, проведя по животу, остановившись у бюстгальтера. И тут я широко открыла глаза, охваченная внезапным чувством вины. Ощущение чего-то неправильного было настолько сильным, что я оттолкнула руку Релма и выбралась из-под него.

– Нет, – сказала я, слезая с кровати и поправляя пижаму. – Я не могу… не могу.

– Я позволил себе лишнее, – быстро сказал Релм, краснея. – Прости меня. Не уходи, пожалуйста.

Я покачала головой, пятясь.

– Сегодня я сплю у себя. Утром увидимся, ладно?

Не дожидаясь ответа, я с бьющимся сердцем быстро пошла по коридору к своей палате. Я не могла в себе разобраться. Не понимала себя. Меня мучила совесть, а я не знала почему.

Я прошла мимо сестринского поста. Молодая медсестра не спросила, почему я выхожу из комнаты Релма после отбоя или чем мы там занимались. Она лишь записала что-то в компьютер и проследила за мной. Оказавшись в палате, я легла на кровать и помолилась, чтобы сразу уснуть.

Глава 14

Утром я пропустила завтрак, не желая встречаться с Релмом. Мне было неловко, что я ушла в такой момент без всяких объяснений. Мне нравилось с ним целоваться – он хорошо целуется, но отчего-то я чувствовала, что вообще не должна к нему прикасаться.

Я сидела на кровати, подтянув ноги под себя. Глядела на дверь, подбивая себя выйти из комнаты. Мне необходимо увидеть Релма. Хоть бы он сделал вид, будто ничего не произошло. Он мой лучший друг и нравится мне даже больше, чем просто друг… Может, я просто дура?

Набравшись смелости, я пошла сперва в комнату досуга. Дерек заметил меня и кивнул. Они с Шепом смотрели телевизор.

– Вы Релма видели? – спросила я.

– Не, – отозвался Дерек, не отрываясь от экрана. – По-моему, у него сегодня ранний сеанс с доктором Уоррен.

Я скривилась. Мне сегодня тоже к ней, и я ужасно боюсь, хотя Уоррен и говорит, что у меня исключительный прогресс. У меня нет способа узнать, правда ли это, ведь себя прежнюю я не помню.

Я пошла в лечебное крыло, надеясь перехватить Релма на выходе. Дверь кабинета доктора Уоррен оказалась запертой. Видимо, он до сих пор там. Решив подождать, я прислонилась к стене, и тут до меня донесся разговор на повышенных тонах:

– Майкл, сексуальный контакт запрещается. Это незаконно, мы привлечем тебя к ответственности без малейших поблажек…

– Мы не спим друг с другом, – послышался голос Релма. Я зажала рот, испугавшись, что у него неприятности. – Говорю вам, я делаю только необходимое. Мы целовались, и все.

Я слушала с возрастающим беспокойством. Вряд ли им есть дело, что мы с Релмом вроде как гуляем, но, может, и есть. Что, если они наблюдали за нами с самого начала?

– Даже это перебор. А после потасовки с Роджером в твоих услугах тем более нет смысла. Извини, Майкл, но я перевожу тебя в другой корпус…

Нет! Я едва сдерживала панику, готовая ломиться в кабинет, но Релм снова заговорил:

– Отослав меня, вы поставите под удар ее выздоровление. Слоун и так думает, что меня выписывают на той неделе. Незачем создавать ситуацию, в которой она будет винить вас. Ее трансформация просто поразительна, вы не находите?

Руки закололо тоненькими иглами, кожа покрылась мурашками. Что он несет?

– Да, Слоун проделала большой путь, – задумчиво сказала доктор Уоррен. – Ладно, эту неделю можешь остаться, но предупреждаю – держи руки подальше. Не хватало, чтобы родители подали в суд на Программу.

– Вам не хуже моего известно, что физический контакт творит чудеса с выздоравливающими в плане укрепления доверия.

– Руки прочь, – повторила доктор Уоррен не допускающим возражений тоном и шумно выдохнула. – Майкл, ты абсолютно уверен, что лечение ей помогает? Есть ведь и другие варианты…

– Вы сможете выписать Слоун вовремя, – сказал Релм. – Мне лишь нужно убедиться, что стерты все воспоминания. Сейчас она очень уязвима.

Я застыла соляным столпом. Услышанное не укладывалось в голове. Релм вообще пациент или нет? Я… Я не знала, что и думать. Он меня подставляет?

– Прекрасно, – отозвалась доктор Уоррен. – Тогда на сегодня мы закончили.

– Почти, – понизив голос, сказал Релм.

Неожиданно дверь резко открылась – я едва успела прижаться к стене. Релм вышел, но через несколько шагов остановился. Я затаила дыхание.

– Не попадись, стоя тут, – пробормотал он, не поворачиваясь. – Иначе тебя отправят лечиться еще на шесть недель, а то и дольше.

Опустив голову, он быстро пошел по коридору.

Хотелось догнать его и спросить, что происходит, получить объяснения, но открывшаяся истина меня оглушила. Релм с ними сотрудничает. Он мой друг, мой единственный друг – но не настоящий. Он часть Программы.

Боже мой, Релм – подсадная утка! Я доверяла ему, а он передавал информацию доктору Уоррен – все, что я не обсуждала на терапии. Мои секреты.

Релм. Губы задрожали, кулаки сжались сами собой. Он… Он со мной шутки шутил? Релм не лучше, чем они.

Релм не сел со мной за обедом, а я не поднимала головы, когда он проходил мимо. Некоторые спрашивали, уж не поссорились ли мы, но я не отвечала, ковыряя курицу на подносе. Релм – подстава, фальшивка. Я могу разоблачить его перед всеми – это будет равносильно взрыву, но что потом? Нас снова прогонят через Программу. А Дерек и Шеп, они тоже участвуют в обмане?

Гнев пробивался через неестественное спокойствие от лекарств. Я поглядела туда, где сидел Релм с приятелями, встала – руки дрожали – и пошла на него. Идти оставалось всего два шага, когда Релм поднял на меня глаза и проворно вскочил.

– Привет, красавица, – сказал он с натянутой улыбкой, крепко взял меня за руку и повел в другую сторону.

– Не трогай меня, – прошипела я, вырывая руку.

Релм предупреждающе посмотрел мне в глаза и обернулся.

– Похоже, я переехал из собачьей конуры в передвижной туалет, – сказал он. За столом засмеялись. – Ребята, я к вам позже вернусь.

Я попятилась к двери. От слез щипало глаза. Заметив это, Релм проворно схватил меня в охапку и прижал к себе. Я вырывалась.

– Не показывай им слез, – тихо сказал он. – Я скажу тебе все, что хочешь, но если сочтут, что у тебя нервный срыв, ты здесь застрянешь. Ты же хочешь домой, Слоун.

Я вцепилась ему в предплечье, глубоко вонзив ногти. Он вздрогнул, но не отодвинулся. Я остановилась, понимая, что делаю ему больно, и чувствовала, что даже сейчас не желаю этого делать. Чего я хочу, так это услышать от него, что ошибаюсь, он настоящий и не предавал меня. Я всхлипнула и вытерла слезы о его рубашку, после чего выпрямилась.

– Мой парень такой гладкий, – со смехом сказал Дерек за моей спиной.

Релм жалобно поглядел на меня сверху вниз. Темные глаза казались виноватыми, но челюсти были сжаты, и я не знала, чему верить. Мне вдруг показалось, что я уже не знаю, что такое правда. Может, я все-таки сошла с ума?

Релм взял меня за руку и повел к дверям. Медсестра Келл проводила Релма обеспокоенным взглядом.

– Все в порядке, – сказал он и добавил вполголоса: – Вы можете прислать лекарства в ее палату прямо сейчас?

Она кивнула. Релм вывел меня в коридор, но свернул не к моей палате, а к своей. Он шел, глядя вперед, плотно взяв меня повыше кисти.

– Что происходит? – спросила я, соображая, не пора ли начинать бояться Релма, как раньше Роджера.

– Здесь они не подслушают, – пробормотал он, входя к себе. Захлопнув дверь, к которой я прижалась спиной, он наклонил голову к моему уху. – Я знаю, ты все слышала, – прошептал он. – Пожалуйста, поверь, я действительно твой друг.

– Я тебе не верю.

Он уперся руками в дверь по обе стороны моей головы. Кто-нибудь заглянет – решит, что у нас романтическая сцена.

– Я хендлер особого рода, внедренный в среду пациентов, – объяснил он. – Меня прикрепили к тебе, потому что ты оказалась… трудным случаем.

Я с болью убеждалась, что оправдались мои худшие страхи: единственный в мире друг, единственный, которого я помню, оказался подсадкой. Мной манипулировали, надо мной совершали насилие, отнимали прежнюю личность. Релм придвинулся ближе, обняв меня рукой за спину.

– Прости меня, Слоун, – сказал он едва слышно мне на ухо. – Клянусь, я только старался помочь. Не вмешайся я, они бы стали копать глубже. Знаешь, чем ты рисковала? Лоботомией!

У меня подкосились ноги, но Релм меня удержал.

– Сейчас нельзя проявлять слабость, – уговаривал он. – Они поймут – что-то не так.

Я посмотрела на шрам у него на шее.

– Не понимаю, – сказала я, превозмогая обиду. – Ты же один из нас!

– Я был в Программе в прошлом году, – Релм показал на шею, – в связи с досадным инцидентом с зазубренным ножом. Когда попал сюда, стало лучше. В середине лечения доктор Уоррен отвела меня в сторонку и спросила, что я планирую делать после выписки. Возвращаться мне было не к кому – родители давно умерли, друзей я не помнил, и доктор Уоррен предложила мне работу. Будущее в Программе. Помогать реабилитации пациентов. Я подписал контракт.

– И что ты с нами делаешь?

Он поморщился, будто зная, что мне не понравится ответ.

– Формирую здоровые отношения, восстанавливаю связи с окружающим миром, чтобы подростки не чувствовали себя оглушенными после выписки. У нас случались рецидивы и срывы; исследователи выяснили, что это результат психической травмы при повторной ассимиляции. Эмоции – как обнаженные нервные окончания; без подготовки это все равно что отправлять назад открытую проводку.

– И ты не притворялся моим другом? – с вызовом спросила я. – Не предавал меня, не рассказывал Уоррен, о чем мы говорили? То, чего я уже не помню?

– А как ты думала? – сказал он. – Лечение необходимо контролировать. Поверь мне, красавица, ты не захотела бы ходить с половиной воспоминаний. Так недолго и с ума сойти.

Я выдернула руки и оттолкнула его.

– А целоваться со мной – тоже часть реабилитации? – Мне было неловко это говорить, но я чувствовала себя обманутой, будто меня использовали.

Релм покачал головой:

– Нет. Этого я не должен был делать.

– Тогда зачем делал?

Релм опустил взгляд.

– Ты мне не безразлична. Я одинок. Если я не пациент, это не значит, что нахожусь в такой же изоляции, как и ты, – я здесь пять недель, Слоун. Хочу уйти и предлагаю тебе уйти со мной.

Я снова его оттолкнула – он налетел на спинку кровати. Релм не пытался защититься. При мысли, что ему ничто не мешает уйти в любой момент, а меня здесь держат насильно, я готова была его возненавидеть.

– А Роджер? – вспомнила я. – Он тоже в этом участвовал?

– Нет, – сказал Релм. – Раньше да, сейчас нет. Он не имел права делать то, что делал. Клянусь, я не знал…

– Знал. Какая теперь цена твоему слову?

– Не знал я, Слоун. Я бы на все пошел, чтобы тебя защитить.

– До или после того, как ты помог им стереть мою жизнь? Ты думаешь, я это прощу? Тебе кажется, я хоть когда-нибудь это переживу?

– Надеюсь, – сказал он. – Я… – Релм замолчал. Сейчас он казался еще бледнее обычного, словно на грани обморока. – У меня ничего не было. С тобой я впервые понял, что смогу построить жизнь заново. Когда я уйду отсюда, у меня будет шесть недель до возвращения в другой корпус Программы. Я связан двухлетним контрактом, который не могу нарушить, иначе мне сотрут начисто память. Я хочу спасти нас обоих. Может, когда тебя отпустят, мы останемся вместе?

Я засмеялась. Понимала, что это жестоко, но мне было все равно. Я хотела быть жестокой. Чтобы он понял, как больно мне сделал.

– Этому не бывать, – отрезала я. – Твой контракт может закончиться скорее, чем ты думаешь, потому что терапия на меня, похоже, не подействовала, Майкл.

Последнее слово вышло у меня каким-то рычанием.

Релм схватил меня за запястья и притянул к себе.

– Не говори так. Ты отсюда выйдешь, но не путем сопротивления. Так тебя не выпустят.

Я презрительно фыркнула.

– И что прикажешь делать? С тобой целоваться, пока не выпишут?

Он опустил руки.

– Нет. Я пойму, если ты не захочешь больше со мной говорить. Пожалуйста, поверь, это не было частью работы. Я целовал тебя, потому что хотел. Ты сильная и умная, ты вдохнула в меня желание жить, Слоун. – Он поглядел мне в глаза. – Но ты не должна никому рассказывать, потому что скомпрометируешь меня.

В дверь громко постучали. Мы вздрогнули. Я быстро вытерла лицо, взгляд Релма метался от меня к двери. Ручка повернулась, и медсестра Келл сунула голову в палату.

– Я принесла вам лекарства, дорогие мои, – сообщила она до тошноты сладким голосом. Плечи у нее были напряжены, и я поняла, что некоторое время ей пришлось нас искать.

– Выпей, – едва слышно сказал мне Релм, взяв чашку, протянутую ему медсестрой, и кивнув в знак признательности. Я взяла с подноса вторую чашку.

У меня так дрожали руки, что, уверена, медсестра Келл заметила. Я посмотрела в картонную чашку, но не взяла таблетку, с вызовом глядя на Релма. Выражение его лица стало умоляющим.

– Нет, – сказала я медсестре Келл. – Сегодня я обойдусь без этого.

Я поставила чашку на поднос и отошла как можно дальше, остановившись у тумбочки Релма. Меня трясло от гнева и ненависти. Я порву это проклятое заведение на части.

Я слышала, как Релм что-то шепчет медсестре, но не обернулась. Пусть оба катятся к чертям вместе с доктором Уоррен. Мне уже не хотелось даже домой – я их уничтожу.

– Ну хорошо, – сказала медсестра Келл с натянутой веселостью. – Остальные в комнате досуга, присоединяйтесь.

– Через секунду выйдем, – ответил Релм. Оглянувшись, я увидела, что он за мной наблюдает. На лбу проступили морщины. Медсестра Келл прикусила губу и вышла, оставив нас одних.

– Что в таблетке? – спросила я.

– То, что поможет тебе расслабиться, – подавленно ответил он.

– А в твоей, Майкл?

– Как обычно, сахарная пилюля.

Я в несколько шагов пересекла комнату и дала ему пощечину. У меня даже заболела ладонь. Он вздрогнул, схватил меня за плечи и ударил о стену так, что я задохнулась. На его лице выступил красный след. Релм громко сопел, еле сдерживаясь.

– Ну, ударь меня, – зарычала я. – Швырни на пол, заложи врачам! Все равно тебе с рук не сойдет. – Я подалась вперед и бросила ему в лицо: – Я всем расскажу.

Лицо Релма разгладилось, он опустил руки. Мы стояли друг против друга, тяжело дыша. Но вместо того чтобы повиниться, Релм вдруг поцеловал меня сильно, глубоко. Я пыталась отвернуться, но Релм был настойчивым и страстным. Мне этого так не хватало. Несмотря ни на что, это казалось настоящим. Мне нужно что-то настоящее после нагромождений лжи. Я перестала сопротивляться.

Но едва его язык коснулся моего, что-то острое вонзилось мне в бедро. Я вскрикнула и оттолкнула Релма. Он держал шприц. Прозрачная жидкость еще капала с иглы.

Его глаза повлажнели.

– Прости, – прошептал он. – Я не хочу, чтобы мне стерли память.

– Что ты сделал? – крикнула я в ужасе. – Релм, что ты сейчас сделал?

– У меня не было другого выхода. – Он протянул ко мне руку, но я ударила по ней и бросилась к двери.

– Не прикасайся ко мне! – закричала я, распахивая дверь. Я боялась, что он побежит за мной, поэтому спешила в свою палату. Но уже через несколько шагов меня накрыло действие укола. Ноги не слушались, и я не понимала, как теперь дойду до кровати.

Это походило на желтые таблетки, которыми кормила меня доктор Уоррен, только сильнее. Я вдруг подумала, что Программа меня уничтожит за то, что я выяснила правду о Релме. Что Релм меня убьет. На пороге я покачнулась и упала, ударившись коленом о белый кафельный пол.

Комната раскачивалась, и я на четвереньках поползла к кровати, как к безопасному убежищу.

– Слоун, – услышала я. Меня подхватили за талию и помогли встать. Я с трудом повернула голову и увидела Релма.

– Оставь меня в покое, – сказала я, пытаясь его оттолкнуть, но слова выходили неразборчивыми, и Релм повел меня к кровати.

– Прости, но это единственный выход. Клянусь, единственный.

– Что ты сделал? – спросила я заплетающимся языком, стремительно погружаясь в сон, будто на дно реки.

– Я не могу допустить, чтобы ты помнила, – пробормотал он, укладывая меня в кровать, ложась рядом и обнимая, несмотря на мое слабеющее сопротивление. Его голос отдалялся, обволакивая меня. – Иначе мне никогда не выйти отсюда.

– Я всем расскажу, – выговорила я, не имея сил открыть глаза. – Всем расскажу.

На этом Релма не стало. И меня тоже.

Глава 15

Открыв глаза, я прикрыла лицо согнутой в локте рукой, закрываясь от резкого света флуоресцентных ламп. Все тело затекло после тяжелого сна.

Когда в голове немного прояснилось, я взглянула на тумбочку. На часах было почти десять часов. В палате пахло свежими тостами, и у кровати стояла тележка с накрытым подносом. Должно быть, еда давно остыла. Почему меня никто не разбудил?

Я натянула халат, соображая, где все. Постояла у двери, прежде чем выглянуть в коридор. На посту молодая медсестра печатала что-то на компьютере, из комнаты досуга доносились звуки телевизора. Все казалось обычным, но… замешательство не проходило.

– А, проснулась!

Вздрогнув, я резко обернулась. Ко мне шла медсестра Келл с широкой улыбкой на лице.

– Ты сегодня плохо себя чувствовала, и мы решили тебя не будить. Принести тебе поесть, дорогая?

– Мне было плохо? – Я посмотрела в коридор. Мимо прошел Дерек, помахав мне в знак приветствия. – Я… – отбросив волосы назад, я попыталась вспомнить вчерашний день, но словно наткнулась на мысленную стену. – Какой сегодня день?

Медсестра Келл все улыбалась:

– Суббота. Солнышко наконец выглянуло, если тебе хочется выйти в садик.

– Что? – поразилась я. Меня еще ни разу не выпускали. Почему суббота? – Пятница, вы хотели сказать?

– Нет, милая. Вчера у тебя поднялась температура, пришлось дать тебе лекарство. Неудивительно, что ты не помнишь.

Мысли понеслись галопом, и я поняла – опять что-то сделали с моей памятью. Я старалась не измениться в лице, но медсестра Келл будто прочла мои мысли. Мне хотелось закричать. Ударить ее кулаком. Пусть раз и навсегда отстанут от моей головы. Что они забрали на этот раз? Они не имели права, это им не принадлежало!

– А где Релм? – спросила я.

– Играет в карты. – Она поправила мне волосы с самым заботливым выражением лица. – Ты иди с ним повидайся, а я тебе чистую одежду принесу, душ примешь. И постарайся сегодня не волноваться, тебе вредно.

Очень хотелось ударить ее по руке, но я лишь отвернулась и быстрым шагом пошла в комнату досуга. Когда я вошла, Релм поднял взгляд и улыбнулся, не выпуская изо рта сигары из хлебной палочки.

– Привет, красавица. Вот не знал, что ты вообще поднимешься!

– Мне надо с тобой поговорить, – сказала я, неловко переступив с ноги на ногу. Лицо Релма вытянулось, он вынул хлебную палочку и бросил карты на стол.

– Эй! – возмутился Шеп, но Релм уже шел ко мне. Он взял меня за плечо и наклонился ко мне.

– Что? Ты в порядке? – спросил он шепотом, глядя мне в глаза.

Я уткнулась лицом ему в грудь.

– Со мной опять что-то сделали, – сказала я. На мгновение Релм окаменел, но тут же обнял меня и принялся гладить по волосам.

– В смысле?

– Я не помню вчерашний день. Вообще не помню! Меня никогда не оставят в покое, – говорила я. По щекам текли слезы, пропитывая его рубашку.

– Слоун, ты вчера заболела. Почему ты решила, что с тобой что-то сделали?

– Знаю, и все. – Я обхватила Релма руками, не обращая внимания, что его приятели громко советовали нам найти свободную палату, а медсестры смотрят. Никто, однако, не потребовал, чтобы мы отошли друг от друга. Релм вытирал мне слезы большими пальцами.

– Хочешь погулять? – спросил он, чуть улыбнувшись. – Мне сказали, ты заслужила посидеть в саду.

– Чем?

– Хорошим поведением, – улыбнулся он. – Шучу. Тебя скоро выписывают. В таких случаях всем разрешают выходить на улицу.

– Но не тебе.

Релм отвел взгляд.

– Подожди, – сказала я. – Ты мог выходить на улицу все это время?

Он кивнул. Я фыркнула.

– Так почему не выходил? – спросила я. – Надо дышать свежим воздухом, а не сидеть здесь как привязанному.

– Тебя ждал, – пожал он плечами.

Улыбка раздвинула мои губы – я решила, что Релм просто прелесть. Как он заботится обо мне!

– Дурак, – сказала я. – Но за это я тебя и люблю.

Перспектива увидеть солнечный свет наполнила меня такой надеждой, что я побежала в палату переодеться в чистую пижаму. Я иду гулять!

– Как красиво! – восхитилась я, когда мы шли вдоль длинных клумб с цветами. Гравий поскрипывал под кроссовками. На солнце черные волосы Релма резко контрастировали с бледной кожей. Пожалуй, ему больше пошло бы быть блондином.

– Возьмемся за руки? – предложил он.

– Предпочитаю свободу, – рассеянно ответила я, разглядывая большую лужайку и соображая, можно ли отсюда удрать. Однако сразу за деревьями начинался высокий железный забор.

На ходу Релм швырял камушки носком кроссовка. Вид у него был подавленный.

– Что случилось? – спросила я.

Он вздрогнул и посмотрел на меня:

– Ничего. Вот думаю о том, что буду делать после выписки.

– Уже скоро.

Он кивнул:

– Ага. – Он остановился посреди дорожки и повернулся ко мне. – А ты что будешь делать, выйдя отсюда? Кого тебе первого захочется увидеть? – Релм улыбнулся своей замечательной улыбкой, при виде которой я чувствовала, что у нас общие секреты. На улице она отчего-то казалась не столь заразительной.

Я не знала, что отвечать. При мысли о доме вспоминались только родители. Выскакивали в памяти случайные лица, но это были одноклассники, а не друзья. Меня снова охватило одиночество, ноги подкосились. Релм схватил меня за локоть и удержал.

– Ты чего? – спросил он. – Что-нибудь вспомнила?

– Нет, – прошептала я. – В этом и проблема. Я уже ничего не помню.

Релм встретился со мной взглядом.

– А меня помнишь?

– Конечно. Но и тебя могут забрать из моей памяти.

– Не заберут.

Он опустил голову. Волосы он явно красил, и слишком темной краской. Опять фальшь.

– Откуда тебе знать? – спросила я.

У Релма в горле что-то пискнуло, но он тут же поднял взгляд и улыбнулся:

– Меня невозможно забыть, я слишком классный.

Я принужденно засмеялась. Шутка не разрядила напряжения. Мне не нравилось, как выглядит Релм при солнечном свете. И вокруг все слишком резкое и четкое… Я повернулась и пошла ко входу в больницу.

– Мне хочется вернуться, – пояснила я. Релм, удивленный, нагнал меня бегом.

– Слоун, – осторожно начал он, – ты на меня сердишься?

Я наморщила лоб:

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Я тебе будто разонравился…

Я подумала тогда взять его за руку, но не взяла, продолжая шагать в прежнем темпе. Релм немного отстал. Я не знала, как объяснить, что при свете дня он выглядит не так, как я ожидала. Сегодня все казалось иным – и Релм, и остальное. Отчего-то мне отчаянно, до боли хотелось домой. Я перехитрю Программу. Я отсюда вырвусь.

За ленчем Релм буквально не отходил от меня ни на шаг. Под резким светом флуоресцентных ламп он выглядел привычнее, но я чувствовала – что-то не так. Всякий раз, как он касался моего локтя или пытался взять за руку, я отодвигалась. Он больше не спрашивал о моих чувствах, но я читала вопрос в его глазах.

Я решила подольше постоять под душем. Медсестры разрешили, правда, одна из них вошла со мной в ванную. Должно быть, я простояла под душем минут тридцать: кожа на пальцах сморщилась, от горячей воды разморило. Сегодня все казалось неправильным – и новая свобода, и изменившиеся ощущения. Я едва не пропустила обед, но проголодалась и сошла в столовую.

В последний момент я решила сесть с Табитой, игнорируя Релма, который ждал за своим столом. Я не могла разобраться, почему упорно сторонюсь единственного настоящего друга.

– Вы с Релмом того, расстались, что ли? – спросила Табита, втыкая вилку в мягкий, отбитый стейк. Волосы у нее были черные и блестящие, длинные красные пряди исчезли. Она выглядела совсем иначе, но казалась здоровее. Даже кратковременная память, похоже, восстанавливалась.

– Мы и не гуляли, – отозвалась я, не поднимая взгляда.

– Ну да, конечно. Он ходил за тобой как щенок, а ты совсем не возражала. – Табита улыбнулась. – Можно тогда я за ним приударю?

Под ложечкой у меня свело – от ревности или неясного беспокойства, я не могла сказать.

– Валяй, но он уходит меньше чем через неделю. Короткий будет роман.

– О, мне нужен только секс.

Я засмеялась и подняла взгляд. Табита лукаво улыбнулась:

– Я знала, что это привлечет твое внимание.

– Надеюсь, ты шутишь. – Я отправила в рот стручок зеленой фасоли. Табита завлекательно хлопала ресницами, а когда Релм отвернулся, принялась строить умильные рожицы ему в спину. В ней было что-то искреннее, и я почувствовала к Табите симпатию. – Слушай, хочешь с нами в карты сыграть?

Табита просияла:

– Серьезно? Зовешь в крутую компанию? – Несмотря на деланый сарказм, было видно, что она очень рада приглашению.

– Отныне ты член клуба, – сказала я, и мы торжественно чокнулись картонными стаканчиками с молоком.

Глава 16

– Слоун жулик, – сказал Релм, сидевший напротив.

Я улыбнулась:

– Неправда.

– Покажи, – недоверчиво прищурился Релм. Я посмотрела на смеющуюся Табиту, прикрывавшую рот ладошкой, на Шепа и Дерека, кричавших, чтобы я показала карты, вытаращила глаза и выложила карты на стол.

Релм сложил руки на груди.

– Три королевы, – сказала я.

– Невероятно! – восхитился Шеп, отодвигая свои карты к Релму. Тот взял карты, изучающе глядя на меня.

– Похоже, я не умею отгадывать, когда ты лжешь, – тихо сказал он.

– Похоже, не умеешь, – улыбнулась я.

– А я знала, что она говорит правду, – сказала Табита.

– Откуда ты могла знать? – заспорил Шеп.

Я улыбалась при следующей раздаче, чувствуя себя нормальной, пожалуй, впервые за все время в Программе. Дозу лекарств уменьшили, вес стабилизировался. Туман в голове, досаждавший с первого дня, рассеялся.

Сейчас все было настоящим. Релм искоса поглядывал на меня, склонив голову набок. Как и в саду, он казался невеселым, и я не знала почему. Ему бы радоваться, что его выписывают. Он должен быть счастлив, что уже почти дома.

Несколько дней Табита выигрывала каждый заход «жулика» и однажды даже меня застукала на лжи. В голову закрадывались мысли, что ни один из нас не должен здесь находиться. Мы нормальные. Никто не говорит о самоубийстве и не плачет. Вновь поступавшие пациенты были в ужасном раздрае – рыдали и дрались. Нас от них отделяет целый мир. Мне уже не верится, что я и сама была такой.

Я читала журнал в палате, когда в дверь постучали. Релм сунул голову в комнату.

– Привет, – тихо сказал он.

Я улыбнулась:

– Привет.

Релм вошел, прикрыв за собой дверь, присел на кровать, кусая губу.

– Я… – Он кашлянул. – Меня завтра выписывают, Слоун.

– Ясно, – сказала я со стесненным сердцем.

Мы долго смотрели друг на друга. Наконец я протянула руки, и Релм полез меня обнимать. Мы посидели обнявшись. Релм шмыгнул носом и вытер лицо.

– Впервые вижу тебя плачущим, – заметила я дрогнувшим голосом.

– Слоун, можно у тебя кое-что спросить? – начал Релм совсем тихо, будто не был уверен, говорить или нет.

– Конечно.

Он помолчал.

– Можно с тобой видеться, когда все это будет позади?

Вопрос показался мне странным – конечно, мы увидимся. Но в душу закралось сомнение – а что, если я не планирую разыскивать Релма? Меня будто отвращало от него. Когда я не сразу ответила, он кивнул. Слеза скатилась у него по носу.

– Пойду. Парни ждут. Они устраивают для меня прощальную вечеринку.

– Без меня? – возмутилась я, не желая, чтобы Релм уходил. Мне было неловко, будто я оказалась плохим товарищем.

– Прости, красавица, это мужская вечеринка.

Релм встал, но я схватила его за руку. Он стоял, глядя в пол, будто боялся повернуться ко мне. Я спустилась с кровати и обняла Релма, прижавшись щекой к груди.

– Я буду по тебе скучать, – сказала я. – Ужасно скучать.

Релм прижал меня к себе сильной рукой.

– Я тоже.

Когда он отодвинулся, я легонько поцеловала его в губы в надежде показать – он мне небезразличен. Но по печальной улыбке, появившейся на его губах, я поняла – не удалось. И я не стала его удерживать.

Медсестра разрешила нам прогуляться в последний раз, и мы вышли в сад. Погода была солнечная, и меня вновь восхитило, как прелестно выглядят цветы. Меньше чем через полчаса Релма увезут, и больше я его не увижу.

Я взяла его за руку, удивившись, какая она ледяная. Релм прижался ко мне плечом, и некоторое время мы шли молча.

– В понедельник выпишут Табиту, – начала я. – У нее новая стрижка, новая одежда. Шепу тоже подобрали новый стиль – надеюсь, вместе с новым дезодорантом. – Я искоса взглянула на Релма и отпустила руку. – А почему тебе ничего не изменили?

– Видимо, дальше улучшать некуда.

Я засмеялась.

– Доктор Уоррен говорит, легче вернуться обновленной. Может, она и права. Я подумываю выпрямить волосы.

Релм вдруг провел рукой по моим волосам, зарывшись в них пальцами.

– Не надо, – сказал он. – У тебя роскошные волосы. – Он пожал плечами: – И сама ты красивая.

Я покраснела и отстранилась, высвобождая волосы из его пальцев.

Релм пинал мелкие камушки на дорожке.

– Слоун, если бы все было иначе, и мы не были в Программе… Как ты думаешь, мы могли бы быть вместе?

По спине пробежали мурашки. Мне не очень хотелось отвечать. Релм подошел совсем близко и взял меня за плечи.

– Я могу позаботиться о тебе, – сказал он. – А когда тебя выпишут, я буду рядом.

– Не хочу, чтобы обо мне заботились. Я хочу научиться сама о себе заботиться. Я ведь даже не знаю, кто я.

– Зато я знаю, – печально сказал он. – И сделаю для тебя все, даже если ты не понимаешь почему. – Он смотрел на меня, пытаясь отгадать, питаю ли я к нему иные чувства, помимо дружеских.

Я соображала, как узнать, что влюбилась, – ведь я не знаю, каково быть влюбленной. Интересно, а раньше я любила? Любовь была взаимной или нет?

– Если ты отыщешь меня, Слоун, – сказал Релм, – я буду ждать.

У меня перехватило дыхание. Зажмурившись, я бросилась ему на грудь:

– Релм, спасибо тебе за все. Спасибо за…

– Майкл! – послышалось откуда-то сзади. Я выпрямилась. С другого конца лужайки махала медсестра Келл, рядом с ней стояла блондинка в темных очках. Релм напрягся, его руки опустились. Он посмотрел мне в глаза и поцеловал в лоб, прошептав на ухо:

– За тобой по-прежнему наблюдают, выискивают симптомы.

– Какие? – Меня охватил страх.

– Не забывай, я тебе помогу – всем, чем сумею.

Мне показалось безумием говорить кому-то в Программе «не забывай». Мы здесь специально для этого. Забывание нам удается лучше всего. У меня по щекам потекли слезы. Релм, пятясь, отошел на несколько шагов, беспомощно глядя на меня, потом повернулся – гравий заскрипел под кроссовками. Я смотрела, как Релм уходит из Программы и из моей жизни.

Дней через восемь я сидела в кабинете доктора Уоррен с подстриженными и выпрямленными волосами. Спутанная масса кудрей превратилась в гладкое каре до подбородка. Уоррен так и расцвела.

– Слоун, ты ослепительна, – сказала она. – Ты просто образцовый пациент.

Я кивнула как бы в знак благодарности, хотя и не помнила всех сеансов, а лишь несколько последних, когда воссоздавались мои воспоминания. Доктор Уоррен напоминала мне последовательность событий, потому что иногда в голове все путалось. Она рассказывала то, чего я не помнила, например, о моей семье.

– Тебе будет приятно узнать, что у пациентов Программы стопроцентный уровень выживаемости и ничтожный процент рецидивов, но необходимо соблюдать меры предосторожности. Первый месяц ты ходишь к врачу каждую неделю, затем раз в два месяца и завершающий визит – через три месяца. При необходимости тебе окажут психотерапевтическую и медикаментозную помощь, но этого не понадобится, если у тебя не проявятся симптомы. Первую неделю будешь принимать релаксант, который мы тебе выдадим, чтобы легче освоиться в новой школе. Пока нельзя будет сближаться с теми, кто не проходил Программу. Ты вылечилась, но три месяца остаешься в группе повышенного риска. После трех месяцев общайся с кем хочешь. – Ее рот скривился, и мне показалось, что на самом деле она так не считает. Но возвращение домой было совсем близко, поэтому я решила не докапываться и кивнула.

Доктор Уоррен сжала губы и подалась вперед:

– Мы хотим, чтобы ты жила, Слоун, полноценной счастливой жизнью. Мы дали тебе прекрасный шанс, убрав опасные, инфицированные воспоминания. Теперь все в твоих руках. Но помни, если ты снова заболеешь, тебя вернут сюда и оставят до восемнадцатилетия.

Я сглотнула пересохшим горлом, думая, что дня рождения ждать еще семь месяцев. Столько времени торчать в стационаре невыносимо, особенно без Релма.

– Я поняла, – сказала я.

– Хорошо. – Она с облегчением выпрямилась. – Первые недели при тебе будет специальный помощник – помогать в школе и сопровождать вне дома. Это необходимо, потому что сейчас твоя психика очень хрупка. Относись ко всему легко, Слоун, не перенапрягайся.

– Я постараюсь, – пообещала я, поглядывая на часы на стене. Вот-вот приедут родители. Я уезжаю. Правда уезжаю!

Доктор Уоррен встала, обошла стол и обняла меня. Мы неловко постояли секунду. Отпустив меня, Уоррен задержала руку на моем плече.

– В первое время, – сказала она почти шепотом, – ты можешь ощущать некоторую отстраненность, онемение чувств. Но это пройдет, интенсивность вернется.

Я смотрела ей в глаза, силясь разобраться в своих эмоциях. Я послушна и спокойна, но мне интересно, какие у меня чувства на самом деле.

В дверь постучали. На пороге стояла раскрасневшаяся медсестра Келл.

– Слоун, за тобой приехали родители, – сияя, сообщила она. – А мальчики просили передать тебе вот это, – она подала мне маленький сверток. Мои глаза повлажнели.

– Почему же они сами не передали? – спросила я. Дерек и Шеп еще оставались в Программе, но доктор Уоррен обещала, что они скоро отправятся домой.

Келл засмеялась.

– Сказали, ты, чего доброго, расплачешься.

Развернув бумагу, я улыбнулась: внутри оказалась колода карт, а на рубашке каждой карты было написано «жулик». Я обняла медсестру Келл:

– Передайте им спасибо от меня.

Происходящее казалось нереальным. Я оглядела кабинет, не в силах вспомнить, сколько времени я здесь провела. Не знаю, какой была раньше, но теперь мне хорошо. Программа действительно эффективна.

Попрощавшись с доктором Уоррен, я пошла за медсестрой Келл. За нами тащился хендлер с небольшой спортивной сумкой. Я не помню, во что была одета при поступлении, но Программа снабдила меня новыми нарядами, выбранными без меня. Сейчас на мне была желтая рубашка-поло с жестким воротником, от которого чесалась шея.

Коридоры были пусты, но из комнаты досуга доносились оживленные голоса – шла партия в карты. Наши места были заняты новоприбывшими. Когда мы вышли на лужайку, у ворот я увидела папину «Вольво». Отец вышел из машины. Мать торопливо выбралась и встала рядом с ним. Я остановилась, издали глядя на них.

– Удачи, Слоун, – сказала медсестра Келл, заправляя мне пряди за уши. – Не болей больше.

Я кивнула и посмотрела на хендлера. Тот разрешил мне идти. И тогда я побежала через лужайку. Отец бросился мне навстречу и подхватил на руки, плача. Вскоре и мать обняла нас обоих, и мы плакали втроем.

Я соскучилась по папиной улыбке и маминому смеху.

– Пап, – сказала я, выпрямляясь. – Сначала о главном – хочу мороженого. Я его столько недель не ела.

Папа засмеялся – в смехе звучала боль, будто он давно мечтал это сделать.

– Все что хочешь, дорогая. Мы счастливы, что ты дома.

Мать восхищенно трогала мои волосы.

– Как тебе идет! – говорила она, будто не видела меня несколько лет. – С новой прической ты просто красавица!

– Спасибо, мам! – Я снова обняла ее.

Отец взял у хендлера сумку и положил в багажник. Я обернулась и в последний раз посмотрела на стационар Программы.

Что-то привлекло мое внимание, и улыбка погасла. За окном сидела девушка, обхватив колени. Красивая блондинка, но одинокая и отчаявшаяся. Она ужасно напоминала мне… кого-то.

– Ну вот, – отец открыл заднюю дверь. Я отвернулась от больницы и забралась на сиденье. Запах салона напомнил мне те времена, когда мы с Брэйди спорили, какую радиостанцию включать. Теперь моего брата нет на свете, но мы смирились. Наша семья это пережила, сейчас нам всем уже лучше. Мне тоже лучше.

Сев в машину, родители обернулись и поглядели на меня, будто опасаясь, что я исчезну. Я улыбнулась. Я еду домой.

Часть третья

Хоть бы тебя не было

Глава 1

Первую ночь я спала плохо. В доме было чересчур тихо, а в голове, наоборот, слишком громко от теснившихся мыслей. Мне не хватало Релма и карточных партий с парнями. Мне не хватало свободы и ограничений больницы. Там я в каком-то смысле была самостоятельной.

Мы заехали за мороженым, а дома мать приготовила большой обед, без умолку выкладывая все, что я пропустила. Программу внедрили еще в трех штатах, Франция и Германия адаптируют собственные версии. Я не знала, как на это реагировать, поэтому молчала.

Утром, едва я открыла глаза, мать уже стояла у кровати с белой таблеткой, выписанной доктором Уоррен. Таблетка поможет мне выдержать длинный день, не напрягаясь. Я сидела за кухонным столом, а мать переворачивала на сковородке блины и напевала под нос песенку, которую я не могла вспомнить. Папа уже ушел на работу. Я сидела за маленьким круглым столом и смотрела на пустой стул, где раньше сидел Брэйди. Я почти ждала, что он вот-вот войдет в кухню и попросит глазированных хлопьев.

Но Брэйди мертв. Доктор Уоррен сказала, что его случайная смерть стала для меня психологической травмой, поэтому эти воспоминания пришлось стереть. Сейчас я даже не знаю, что произошло с моим братом. В памяти провал между его присутствием в жизни и уходом.

Ближе к концу терапии доктор Уоррен помогала мне последовательно выстроить воспоминания и заполняла пробелы. Она сказала, что наша семья была раздавлена смертью Брэйди, но раз меня вылечили, то с нами все в порядке. Я не помню время, когда с нами было не все в порядке, поэтому я только рада. Мне бы не хотелось лишиться семьи.

Мать, с лица которой не сходила улыбка, поставила передо мной тарелку с едой. Я поблагодарила, думая вовсе не о завтраке. Доктор Уоррен сказала, что в Самптер-Хай я никого не узнаю: школьные воспоминания в любом случае пришлось бы удалить как инфицированные.

Так что придется начинать все сначала. Новая жизнь, новая я.

На крыльце уже ждал Кевин, назначенный мне хендлер, вежливый и почти добрый. Я ожидала неловкости, но он взял у меня школьный рюкзак и открыл дверцу машины, и я приписала нехорошие предчувствия путанице в мыслях, о которой предупреждала доктор Уоррен.

На вид Кевин был всего на пару лет старше меня, но по дороге в Самптер мы разговаривали мало. В голове плавал туман, я не могла сосредоточиться – видимо, действовала таблетка.

Белое здание Самптера показалось мне огромным, даже устрашающим. Кевин остановил машину на парковке за школой и сообщил по рации, что я приехала. Ученики шли мимо нас ко входу. Некоторые смеялись, другие шли одни, а я гадала, знала ли я их раньше. С ощущением дежавю я отвернулась, чувствуя себя неуютно.

– Тебе нехорошо? – спросил Кевин, внимательно глядя на меня. Его светлые брови сошлись на переносице. Я не знала, кому можно доверять и что тут настоящее, но, кроме Кевина, рядом никого не было.

– Мне тревожно, – сказала я. – Будто я… вот-вот рассыплюсь.

Лицо Кевина не изменилось.

– Это нормально. Ощущение исчезнет через пару недель. Сейчас твоя психика осваивается и восстанавливается. В результате лечения возникли промежутки между воспоминаниями, они-то и вызывают чувство опустошения. Но они вскоре заполнятся. Лекарство, которое ты принимаешь, облегчает переход к новому состоянию.

Его слова меня не успокоили, вызвав легкую грусть, но в груди будто плеснулась теплая волна.

– Ух ты. – Я схватилась за сердце.

– Это ингибитор, – сказал Кевин. – Подавляет страх. Прими-ка еще таблетку, прежде чем идти в класс.

Он достал из бардачка коробку, двумя пальцами вынул белую таблетку и протянул мне. Взяв таблетку, я молча рассматривала ее. Кевин подал мне бутылку воды.

– Значит, это ощущение уйдет? – переспросила я. Во мне боролись противоположные чувства, и я не знала, какие из эмоций мои, а какие вызваны лекарством.

– Да, – ответил Кевин. – Постепенно приспособишься.

Я снова посмотрела на других учеников, ощущая странную пустоту, зато они выглядят нормальными, даже счастливыми. Рано или поздно я тоже стану как они, когда рассеется проклятый туман. Не думая больше, я проглотила таблетку и покорно пошла за Кевином.

– Вот твое расписание, – сказал Кевин. – Тебе будет нелегко нагнать пропущенное, но учителя уже изменили учебный план, чтобы ликвидировать твое отставание. Я буду водить тебя из кабинета в кабинет и оставаться на уроках. – Кевин внимательно посмотрел на меня.

– Я немного растерялась, – призналась я, глубоко вздохнув. Сразу подействовала белая таблетка: мышцы расслабились, и меня затопило ощущение комфорта и довольства.

– Ты отлично держишься, – потрепал меня по плечу Кевин.

Я улыбнулась. Кевина вроде бы искренне заботило мое выздоровление, и это ободряло. Мне действительно требовалась поддержка.

Я пошла на первый урок. В классе было почти пусто. Сидевшая впереди блондинка поздоровалась. Я ответила улыбкой. Этот маленький эпизод подтвердил, что я хотя бы выгляжу нормально, пусть и мало что помню из прежней жизни.

– Я буду у той стены, если что, – предупредил Кевин, когда я присела за парту, и отошел к книжному шкафу. Оглядевшись, я обратила внимание на красочные плакаты на стенах. В прежней школе стены были белые. А еще здесь пахло ванилью. Ароматерапия? Держат нас в расслабленном состоянии?

На каждой парте лежал листок. Входя, ученики вяло бросали рюкзаки на пол и заполняли анкеты, передавая их на учительский стол. Я достала отточенный карандаш и посмотрела на типовой ежедневный самоанализ. Вопросы показались смутно знакомыми.

«За вчерашний день у вас возникало чувство одиночества или уныния?»

«Нет».

Я быстро заполнила остальные овалы, задержавшись на последнем.

«Были ли в вашей семье или среди знакомых случаи самоубийства?»

«Нет».

Помедлив, я взяла листок с ощущением, будто сделала что-то неправильно, и проглядела ответы, но не нашла ошибки. В класс вошла учительница, кивнув классу. При виде меня она улыбнулась.

– Слоун, – сказала она, – очень рада наконец с тобой познакомиться!

Все с любопытством обернулись. Переполняемая иррациональным счастьем, я подошла положить свой листок на стопку других. Учительница отчего-то взяла именно мою анкету и бегло просмотрела.

– Умница, – улыбнулась она и, отвернувшись к доске, начала писать.

Кевин привел меня в столовую и сам выбрал мне еду, сказав, что нужно поддерживать стабильный вес, притом что один из побочных эффектов лечения – снижение аппетита. После его слов я сообразила, что он прав: я уже забыла, когда в последний раз мне хотелось есть.

За столиком я сидела одна, посматривая вокруг. Кевин прислонился к стене, молча оглядывая кафетерий. Здесь были еще трое хендлеров, приглядывавших за своими подопечными. Доктор Уоррен предупреждала, что несколько недель помощник будет следовать за мной тенью и еще шесть недель наблюдать. Сейчас шел второй день после выписки.

– Можно к тебе?

Я вздрогнула. У стола остановилась та самая красивая блондинка, которую я видела на первом уроке.

– Конечно, – ответила я, но девушка уже уселась напротив.

– Я Лейси, – сказала она хрипловатым контральто звезды черно-белого кино и вытянула упаковку апельсиновых кексов из бумажного пакета. Я посмотрела на свою тарелку с большим бифштексом. – Тебя же Слоун зовут?

Видимо, у меня сделался удивленный вид, потому что девушка пожала плечами.

– Ты же новенькая, – пояснила она. – Мы ко всем вылеченным присматриваемся, когда они входят. Оцениваем, да или нет.

– Что – да или нет? – не поняла я.

– Помнят или нет. Рано или поздно один из нас что-нибудь вспомнит, и тогда вся система полетит к чертям. Я вообще анархистка, – широко улыбнулась девушка. Мне она понравилась неуемным темпераментом и бьющим через край жизнелюбием.

Лейси посмотрела на моего хендлера.

– Скоро за тобой перестанут ходить, – кивнула она на Кевина. – Если не облажаешься.

– В смысле? – Мне и в голову не приходило, что я могу все испортить или каковы будут последствия срыва – я же вылечилась. Но слушала с интересом, потому что Лейси тоже побывала в Программе и успешно адаптировалась после излечения. Может, она знает то, чего не знаю я.

– Я вернулась пятнадцать недель назад. – Она понизила голос и заправила за ухо светлую прядь. – Мне до сих пор не хватает воспоминаний, которые забрала Программа. Сперва было все равно, я радовалась, что вообще выжила, но сейчас начала задумываться. Представляешь, говорят, будто я хотела себя убить! – Лейси понизила голос до шепота, словно испугавшись. – Абсолютно невозможно. Я же… я самая уравновешенная среди всех моих знакомых. Тебе тоже говорили, что ты пыталась покончить с собой?

Я посмотрела на запястье. Бледная ниточка шрама еще оставалась.

– Сказали, что я сделала это.

– Ого!

Мы помолчали, упиваясь нашей общей тайной. Лейси пододвинула мне один из кексов.

– Намек номер один, – сказала она, откусывая от своего. – Бери ленч из дома и собирай его сама. Здесь в еду добавляют седативы.

Ощущение полного комфорта было подпорчено подозрениями Лейси. Я пожалела, что принимала белые таблетки; с ясной головой я бы поняла, паранойя у нее или нет. Я взяла апельсиновый кекс и разломила пополам, чтобы сперва вылизать белый крем. Остаток перемены мы держались нейтральных тем вроде учителей или музыки.

Прозвенел звонок. Лейси собрала обертки и сунула в пакет. Я не прикоснулась к еде на подносе, но не чувствовала себя голодной. Когда Кевин оторвался от стены и направился ко мне, Лейси заговорщически улыбнулась.

– Вечером заставь его отвезти тебя в Центр здоровья, – шепнула она. – Я там буду, захочешь – встретимся.

– Правда? – Я невольно улыбнулась. У меня появилась подруга, в обществе которой мне легче дышится. Это же нормально, если у человека друзья.

– В семь часов.

– Извините, – начал Кевин, подойдя. – Слоун, нам пора. – Он взял поднос, неодобрительно взглянув на меня при виде нетронутого обеда. Поддержав меня под локоть, он галантно помог мне подняться со стула. – Мисс Клэмат, – вежливо сказал он Лейси.

Она помахала с самым двусмысленным видом. Кевин с усмешкой покрутил головой, будто привыкнув к ее штучкам. Не успела я попрощаться, как Лейси вымелась из кафетерия и скрылась из виду. Кевин отпустил мой локоть.

– Я рад, что ты заводишь подруг, – сказал он. – Это очень полезно для полного выздоровления.

– А что такое Центр здоровья? – спросила я. – Можно мне туда сходить вечером?

– Центр здоровья был создан Программой для реабилитации после стационара. Там у тебя будет возможность пообщаться, в том числе с теми, кто не побывал в Программе, в спокойной обстановке и под профессиональным наблюдением. Если хочешь посмотреть, я думаю, это можно. Только не перенапрягайся – гиперстимуляция вредит восстановлению. Кстати… – Кевин достал из кармана коробочку и вынул белую таблетку. – Вот. А то ты с утра без лекарства, у тебя может начаться нервозность.

Я подумала, что будет, если не подчинюсь. Сочтут ли мой отказ срывом на вторые сутки после стационара? Я огляделась. Неужели другие исцеленные тоже ничего не понимали в первые дни? Вокруг все подхватывали рюкзаки и, бросив мусор в урну, шли на урок.

Поэтому я проглотила таблетку.

Глава 2

Хендлер высадил меня у дома, пообещав вернуться в полседьмого. Я сразу села за домашнее задание. Я чувствовала, что знаю ответы, но некоторые вопросы сбивали с толку, особенно по математике. Часть правил словно стерлись, я знала ответ лишь частично. В конце концов я не выдержала и с сердцем захлопнула учебник.

Я не удивилась, что специальный выпуск «Дэйтлайн» посвящен Программе: эта тема стала основной на телевидении. Даже MTV, всегда делавший упор на трэшевые реалити-шоу, крутил теперь бодренькие истории подростков, спасенных Программой. Может, Программа теперь спонсор телевидения, вяло подумала я.

На экране ведущий «Дэйтлайн» вошел в корпус стационара – того самого, где я лечилась. Я выпрямилась с бьющимся сердцем. В углу экрана куда-то метнулась медсестра Келл, и тут же коридор наполнился охранниками.

– Сюда нельзя, – сказал один, отводя камеру рукой. – Выйдите из здания.

Журналист продолжал спорить, но тут резко выключился звук. Экран стал черным. Я ждала, не зная, что случилось. Появился ведущий шоу, уже за столом, и покачал головой:

– Когда президента Программы Артура Причарда попросили прокомментировать ситуацию, он заявил: «Эффективность лечения по-прежнему стопроцентная, зависит от сохранения тайны наших пациентов. Любое вторжение способно поставить под угрозу частную жизнь несовершеннолетних, поэтому на сегодняшний день мы не можем комментировать лечение или разрешить свободный доступ в наши стационары».

Я выключила телевизор, пытаясь представить, что творилось в корпусе, когда туда пытались проникнуть журналисты. Крутились ли поблизости Шеп и Дерек? Мне наш корпус всегда казался абсолютно изолированным. Может быть, что-то начало меняться?

На секунду я испугалась. Если Программу закроют и измененными останемся только мы, что с нами будет? Мы превратимся в изгоев? Значит, с нами что-то не то? Мной овладела паника, но внутри плеснулась теплая волна, и я глубоко вздохнула. Страх отступил; я закрыла глаза и положила голову на диванную подушку.

Сидеть в знакомой гостиной было приятно, но меня не покидало ощущение, что я должна делать что-то совсем иное. Все вокруг было реальным и в то же время нет. Я с облегчением вздохнула, когда мать вернулась домой с продуктами, и помогла ей разбирать сумки, радуясь, что есть чем отвлечься.

– Ну что, как первый день в школе? – спросил за ужином папа. Его глаза блестели, он улыбался, жуя стейк. Родители смотрели на меня как на чудо, которого уже и не чаяли видеть, и ловили каждое слово.

– Хорошо, – отозвалась я. – Сперва немного боялась, но потом даже подружилась с девочкой.

Мама просияла и положила вилку и нож.

– Уже нашла подружку?

Они с отцом восторженно переглянулись. Видимо, раньше я была законченным лузером, раз родители сочли одну подружку сказочным успехом.

– Да, Лейси, – сказала я. – Мы вместе обедали.

Мать замолчала и сунула в рот большой кусок мяса. Я ждала вопросов, но она молчала. Я смотрела в тарелку. Возле стакана лежала белая таблетка. Мне не нравился туман в мыслях, поэтому я решила ее не пить.

– Сегодня мы с Лейси встречаемся в Центре здоровья, – тихо добавила я, отпив воды. – Хендлер сказал, что общение способствует выздоровлению.

– Согласен, – чересчур оживленно сказал отец. Меня кольнуло чувство… отставания. Будто я что-то упускаю. Родители вели себя странно. Или это я странная?

Я бы с радостью ушла к себе в комнату, но мать снова затараторила о Программе. Оказывается, в Великобритании из исцеленных уже набрали целый учебный класс. Она говорила с такой гордостью, будто прошедшие Программу автоматически становились элитой. Я кивала, напряженно пытаясь вспомнить жизнь до Программы, но в голове крутились только обрывки старых воспоминаний: как папа возил нас с Брэйди в кафе-мороженое или как мама шила костюмы для хэллоуина. От этой круговерти начало ломить виски, и я оставила попытки покопаться в памяти, испугавшись, что наврежу себе.

Доктор Уоррен самым серьезным образом предупреждала о бережном отношении к новообретенному здоровью, потому что гиперстимуляция способна нарушить мою реконструированную психику. С ее слов я знаю, что это может привести к психическому расстройству и неизлечимому психозу.

Но что, если она лгала?…

– Слоун, – перебила мои мысли мать, – ты ничего не ешь.

Перехватив ее обеспокоенный взгляд, я извинилась и отрезала кусочек стейка. Я едва смогла его проглотить, особенно ощутив несомненный меловой привкус. В памяти всплыли слова Лейси: «По-моему, нам в еду добавляют седативы».

Мать заговорила снова, а я вытерла рот салфеткой, незаметно выплюнув в нее стейк. Может, это паранойя, может, я теряю разум, но вместо того, чтобы сказать об этом, я спросила, можно ли мне подняться к себе и начать собираться для вечерней поездки.

У родителей сделался разочарованный вид, но мать тут же взяла себя в руки и напомнила мне убрать за собой тарелку.

– И не забудь принять таблетку, – добавила она, когда я пошла в кухню. Я быстро схватила таблетку и положила в рот.

Войдя в кухню, я выплюнула ее в раковину, сгребла туда же еду с тарелки, включила измельчитель и размолола все в труху.

Стоя перед зеркалом, я рассматривала себя. Прежняя одежда из шкафа исчезла, но появились вешалки новой, с ярлыками. Мне показалось странным, что родители избавились от моего гардероба. Неужели они решили, что старая футболка способна отправить меня в эмоциональный ступор? Или я одевалась в черное с ног до головы и густо подводила глаза? Не помню. Сейчас я выбрала розовую блузку на пуговичках, чересчур жесткую, на мой взгляд, и юбку цвета хаки. Я выглядела… до ужаса заурядно.

Взяв с зеркала щетку, я пригладила волосы, заправив пряди с одной стороны за ухо. Уже почти полседьмого, скоро подъедет Кевин. Во мне понемногу росло беспокойство. Что там, в Центре здоровья? Что подумают обо мне люди, не прошедшие Программу?

Я ведь отличаюсь от них.

Глубоко дыша, я присела на край кровати, стараясь успокоиться. Я уже жалела, что выбросила таблетку: ингибитор страха сейчас был бы кстати. Но напомнила себе, что хочу разобраться в происходящем и не сумею это сделать, если буду накачана лекарствами до полного отупения.

В дверь позвонили. Я еще раз взглянула в зеркало.

– Кто ты? – пробормотала я, ожидая внутреннего ответа. Но память молчала.

Не знаю, чего я ожидала от Центра здоровья, но точно не этого. Я думала, обстановка будет как в стационаре – стерильная и холодная, но здесь было людно, все болтали и смеялись. Я попыталась расслабиться, но Лейси нигде не было видно. Во мне плеснулась тревога, но я не подала виду. Не хватало, чтобы Кевин догадался, что таблетка отправилась в раковину.

– С чего начнем? – спросил он, жестом приглашая меня не стесняться. – Вон у настольного футбола есть свободные места.

– С удовольствием, – сказала я, опустив взгляд. Меня явно заметили, и от этого стало невероятно неловко. Похоже, к этому я еще не готова.

Мы с Кевином пробирались через толпу, и он бережно придерживал меня за локоть. Некоторые говорили мне «привет». У самого стола с футболом я услышала громкий смех и оглянулась, заметив на диване белокурый затылок и «конский хвост».

– Спасибо, – сказала я Кевину, осторожно отбирая руку. – Я пойду туда, – я показала на диван. Кевин кивнул и, к моему облегчению, отошел к стене, где стоял еще один хендлер, дав мне немного свободы.

– Вот и ты! – громко обрадовалась Лейси, вскакивая здороваться. На диване сидели два незнакомых парня. Я вежливо кивнула. Боже, ну почему я так нервничаю?

– Привет, – сказала я. Лейси оглядела меня с ног до головы и первым делом расстегнула две верхние пуговки на моей блузке.

– Слоун, это Эван, – с улыбкой показала она на брюнета. – А это Лиэм. Представляешь, – зашептала она мне на ухо, – Лиэм вообще в Программе не был, но у него нет депрессии, не бойся.

Я поглядела на рыжего кареглазого Лиэма, разглядывавшего меня с усмешкой. Мне стало неуютно.

– Присаживайся, Слоун, – сказал он, похлопав по дивану рядом с собой. – Приятно… познакомиться.

Я метнула взгляд на Лейси, но она уже уселась на колени Эвана, оживленно болтая, будто все абсолютно нормально и мы уже не первый раз сидим компанией. Я оглянулась, рассматривая комнату.

Помещение небольшое, но здесь весело – яркие цвета, смех, увлеченные игрой подростки. Большинство одеты вроде меня – аккуратно и довольно формально. Другие – в удобной одежде – озираются с квадратными глазами. Это те, что не были в Программе. Я встретилась взглядом с Кевином. Он кивнул, будто подтверждая, что в первый раз растеряться нормально, и я немного успокоилась.

Я вздрогнула, когда бедро Лиэма коснулось моего. В голове вихрем поднялись разные воспоминания; некоторые повторялись и становились ярче. Помню, как мы с братом жили в палатке у реки – вдвоем. Я чувствовала, что было что-то еще, но не успела толком подумать – Лиэм прижался ко мне плечом.

– Ты сколько пробыла в Программе? – спросил он.

Я почти оскорбилась – нехорошо, не принято сразу после знакомства лезть в душу, но списала ощущения на свою обостренную чувствительность.

– Шесть недель.

– И что с тобой делали? В мозгах копались?

А вот теперь я обиделась по-настоящему. Лиэм, должно быть, это заметил, потому что поспешил извиниться, с опаской посматривая на моего хендлера.

– Я не это хотел сказать, – заговорил он. – Просто я дружу с Эваном, а до Программы его не знал, вот мне и любопытно, насколько ты изменилась.

– Ну, я-то это как определю, а, Лиэм? – бросила я. Словечко «любопытно» заставило почувствовать себя обезьяной в зоопарке. Я встала и пошла прочь.

– Погоди, – сказала Лейси. – Ты куда?

Идти было некуда – я сейчас взвинчена и беспричинно расстроена. Кевин у стены болтал с другим хендлером, и я решила воспользоваться шансом.

– Здесь душно, – сказала я. – Пойду воздухом подышу.

Я сразу смешалась с толпой, чтобы Кевин не успел меня остановить. Не годится, чтобы он видел меня в таком состоянии, – сразу поймет, что я не пила таблетку. У меня была всего минута, чтобы собраться, а потом я попрошу Кевина отвезти меня домой. Мне просто нужно спокойно подумать.

Я выскользнула за дверь, в деревянное патио. Никого не увидев, я подошла к перилам и выдохнула, закрыв глаза. Впервые после возвращения домой я задыхалась от эмоций. Доктор Уоррен предупреждала об опасности гиперстимуляции. Тело словно взбунтовалось против меня. Я прижала ко лбу основание ладони, заставляя себя успокоиться. Никакой угрозы нет, это нормализуются беспорядочные после лечения эмоции. Эх, надо было принять белую таблетку…

За спиной открылась дверь. Я обернулась как ужаленная, ожидая увидеть Кевина, но это был Лиэм. Я замерла.

– Извини, – пожал он плечами. – Лейси сказала, ты рассердилась, и погнала меня извиняться.

Я смотрела на него, не понимая, как признание в том, что его погнали извиняться, доказывает искренность раскаяния.

– Ничего, – сказала я из вежливости.

Лиэм криво улыбнулся.

– Знаешь, я боялся, что ты теперь какая-нибудь зомби.

Я схватилась за перила.

– Что ты имеешь в виду?

Лиэм меня что, знал? Мы раньше дружили, а теперь я стою как дура и ничего не помню?

– Слушай, не психуй, ты мне проблем наделаешь!

Воровато оглядевшись, он отступил на шаг. По щеке у меня покатилась слеза.

– Перестань, – испугался он, указывая на слезу. – Что с тобой творится, черт? Если тебя такую увидят, нас обоих в Программу отправят!

– Не понимаю, – сказала я, вытирая лицо. – Ты со мной знаком, что ли?

– Нет, глупая ты! – огрызнулся он, пятясь к двери. – Не говори никому, что я сделал. И не подходи ко мне! Я уже сказал Эвану, что второй раз он меня сюда не затащит!

Я всем телом вздрагивала от поднимавшихся рыданий, когда от дальней стены патио кто-то отделился. Я впервые заметила, что там кто-то был. Подойдя, незнакомый парень прислонился плечом к стене у самой двери.

– Ты же не хотел хамить, – сказал он, смерив Лиэма взглядом. – А может, у тебя депрессия или что похуже?

– Не лезь, Джеймс. – Лиэм с опаской поглядывал на дверь, на пути к которой теперь стоял этот парень.

Тот приподнял бровь, услышав свое имя, но ничего не сказал и достал телефон, прокручивая пальцем список номеров.

– Пошлю-ка я им анонимное сообщение, – сказал он. – Предупрежу о твоем состоянии.

Лиэм побелел.

– Чувак, не надо, ты что! Я не болен. Нельзя же вот так…

– Отчего же нельзя? – с улыбкой спросил Джеймс. – Смотри – можно!

– Слушай, – в голосе Лиэма впервые зазвучало настоящее раскаяние, – ну проходили мы это уже! Я неприятностей не хочу, забирай ты ее себе на здоровье. – Лиэм развел руки, будто с готовностью отдавая меня незнакомому парню.

Я фыркнула, давая понять, что я не его девушка, чтобы мной распоряжаться.

– Я не сказал, что хочу ее. – Джеймс не отходил от стены. – Я всего лишь сделал тебе замечание.

Несколько секунд Лиэм недоверчиво смотрел то на меня, то на парня.

– А, ну да, – тихо сказал он. – Ты же тоже ни черта не помнишь.

И он почти в панике побежал к двери.

Джеймс с трудом сглотнул, но не показал вида, что его задели слова Лиэма. Не дожидаясь дальнейших угроз, Лиэм юркнул в дверь, не оглядываясь.

С бьющимся сердцем я повернулась поблагодарить Джеймса за то, что вступился за меня. Но он оттолкнулся от стены и тоже направился к двери.

– Спасибо, – сказала я ему вслед. Он на секунду остановился, уже взявшись за ручку, но не обернулся.

– Старайся не плакать, – проговорил он. – Если начнешь… – Он не закончил и тяжело вздохнул, но тут же открыл дверь и ушел, оставив меня в сгустившихся сумерках.

Глава 3

Немного успокоившись, я вернулась в Центр здоровья. Здесь было слишком громко, слишком оживленно. Диван опустел – Лиэм и Эван ушли. Кевин у стены тихо говорил с Лейси. Увидев меня, он сразу выпрямился и пошел ко мне.

Я сказала, что готова ехать, попрощалась с Лейси и пошла к выходу. Задыхаясь от толпы, стараясь не думать о том, что случилось в патио. В прежней жизни я, видимо, насолила этому Лиэму, раз он с такой злостью обозвал меня дурой.

Я проходила мимо парня из патио, Джеймса, но он не подал виду, что знает меня. Я хотела снова его поблагодарить, но Кевин меня уже нагнал и повел к выходу.

На парковке Кевин остановился у своего минивэна.

– Слоун, – сказал он тихо и встревоженно. – Тебе нехорошо?

Губы сами собой раскрылись для ответа. Я не хотела лгать, но боялась сказать правду. Возникла пауза. Кевин наморщил лоб.

– Слушай, – сказал он, – мне нельзя тебе это говорить, но так ты, наверное, станешь больше мне доверять. – Он помолчал, решая, как поступить. – Меня прикрепили к тебе по особой причине.

Вздрогнув, я подняла взгляд:

– По какой?

Кевин покачал головой:

– Ты что, не приняла таблетку? Откуда страх у тебя на лице?

– Что значит – особая причина? – повторила я.

– Майкл Релм просил за тобой присмотреть.

Я покачнулась.

– Релм? Но почему ты его послушался? Он же пациент, а ты…

– Я знаю Майкла довольно давно, – быстро сказал Кевин. – И он попросил об этом как об услуге. Он надеется, что когда ты поправишься, я смогу устроить вам свидание. – Кевин огляделся, будто боясь, что нас подслушают. До меня вдруг дошло, что он нарушает правила, а за это могут арестовать.

Он не ошибся – я действительно стала ему больше доверять.

– Спасибо, что сказал, – тихо отозвалась я. – Я рада буду увидеться с Релмом. Но он говорил, что придется подождать.

– Придется, – подтвердил Кевин, открывая пассажирскую дверцу. – Но через несколько недель ты будешь здорова. Только не… – он снова огляделся, – не выкинь какую-нибудь глупость. И что бы ни сделала, никому не рассказывай, иначе всех подведешь.

– Хорошо, – мне вдруг стало спокойнее. Зная, что Релм обо мне заботится, я почувствовала себя спокойнее. Мне его не хватало. Я не стану срываться, рискуя возможностью повидаться.

Мы сели в минивэн. Кевин завел мотор и оглянулся через плечо, выезжая задним ходом.

– Кевин, – попросила я. – Давай больше не будем сюда приезжать. Как-то тут противно.

Он улыбнулся и согласился, и мы уехали.

Утром Лейси ждала меня у класса. Кевин остановился у дверей, пока мы говорили. Лейси с извиняющимся видом пожала плечами.

– Я не знаю, что вчера произошло, – тихо говорила она. – Лиэм так ломанулся из Центра, что я решила – он повел себя как козел, и ты его послала. На него иногда находит.

– Ты тут ни при чем, – заверила я. – Его просто не научили себя вести.

Лейси кивнула и отступила к стене – мимо нас в класс прошли ученики.

– После Программы нелегко, – тихо сказала она. – Другие знают о нас больше, чем мы сами. Некому довериться. Одного этого хватит, чтобы… – Она замолчала и посмотрела на Кевина. – Ладно, пошли в класс.

Я пропустила Лейси вперед. Кевин занял свое место у дальней стены. Я оглядела класс: все казались довольными и расслабленными. Сегодня я снова не приняла таблетку, и туман в голове медленно рассеивался. Лейси оглянулась и сложила губы в улыбку. Она, в отличие от остальных, не накачана лекарствами. Неужели здесь только у нас с ней ясное сознание?

Заполняя анкету ежедневной самооценки, я солгала на первом же вопросе, потому что у меня было и чувство тревоги, и потрясение. Но я им никогда об этом не скажу.

На третьем уроке доска оказалась исписана математическими примерами. Присев, я вынула тетрадь и принялась строчить, надеясь разобраться хотя бы в одном. Математика превратилась для меня в огромный стресс. Я углубилась в вычисления, когда рядом скрипнул стул.

Я подняла голову и увидела Джеймса. При дневном свете он выглядел иначе – или это отсутствие лекарства позволяло четче воспринимать образы?

Светлый ежик волос, клетчатая рубашка с коротким рукавом и на пуговицах. Будто и не его рубашка. Она ему не подходит и не скрывает белых шрамов на бицепсе. Я видела, как Джеймс поглядывает на меня краем глаза, но он не повернул головы, а лег на парту и достал телефон – писать сообщения или играть, не знаю.

Во мне боролись странные, будоражащие эмоции. Мне хотелось прошептать «спасибо», но я уже благодарила его. Казалось, я должна что-то сказать, но тут вошла учительница и велела доставать учебники.

Я оставила пока примеры с доски и открыла учебник на нужной странице. Покосившись на Джеймса, я увидела, что он увлеченно набирает что-то в телефоне.

– Мистер Мерфи, – сказала учительница. – Вы не возражаете? – Она приподняла бровь.

Джеймс подчинился не сразу, и я испуганно обернулась к Кевину, ожидая, что парня сейчас выгонят из класса. Но Джеймс, ничего не сказав, опустил телефон в карман и открыл учебник на названной странице.

Миссис Кавалиер начала объяснять материал. Я старалась не глядеть вправо. Когда урок закончился, Джеймс первым оказался у дверей.

В столовой мне помахала Лейси, приглашая за свой столик. Кевин разрешил. Он больше не предлагал мне белых таблеток, и во мне зарождалась робкая уверенность, что больше они мне не понадобятся. Может, достаточно просто моего послушания? Дома таблетки регулярно отправлялись в измельчитель.

Сев напротив Лейси, я открыла бумажный пакет со своим завтраком. В отсутствие лекарств ко мне вернулся аппетит. Я стала есть сандвич, а Лейси достала свои кексы и пододвинула один мне.

– Эван сегодня со мной расстался, – непринужденно сообщила она. – Дескать, мои бунтарские замашки его пугают. Смехота, да и только, – сам-то дружит с Лиэмом, который вообще не побывал в Программе! Это называется нарываться на неприятности – они же все опасные параноики, эпидемию самоубийств распространяют! Лиэм с чего-то нас боится до обморока. Готова спорить, именно он посоветовал Эвану со мной порвать.

– Лиэм не нас боится, – вынимая кекс из пластиковой обертки и разламывая пополам, сказала я. – Его один парень малость припугнул. – Я вылизывала крем под вопросительным взглядом Лейси.

– Какой парень?

Я огляделась, ища его. Увидев Джеймса за столиком, я не сразу сказала Лейси. Он красив монументальной красотой, а глаза светло-голубые. Он пил молоко из пакета, глядя в окно. Интересно, почему он вчера меня выручил, а сегодня даже не смотрит в мою сторону? В эту секунду он повернул голову и перехватил мой взгляд, отчего я замерла.

Лейси засмеялась:

– Джеймс Мерфи.

– Что? – вздрогнула я.

– Ты пожираешь взглядом Джеймса Мерфи, мы с ним сидим на физике. Он немногословен, а если и открывает рот, то изрекает что-нибудь надменное или агрессивное.

Моим щекам стало жарко.

– Я не… – и я засмеялась. – Ладно, проехали. Ты с ним дружишь?

– Нет. – Лейси откусила от кекса. – По-моему, он здесь всех ненавидит. После перевода его то и дело таскали в кабинет врача. Я бы взяла его в свой план «Лейси против мира», да вот беда – непредсказуем, подлец. В конце концов к нему приставили аж двух хендлеров – от одного он все время смывался. Непонятно, почему его не отправят в стационар. Честь мундира… в смысле, честь халата берегут, что ли?

Она скомкала обертки, а я быстро доела ленч, не оглядываясь на Джеймса. Если даже Лейси его опасается, это о многом говорит. Надо потом спросить у Кевина.

– Погоди, – вспомнила Лейси. – Так это он напугал вчера Лиэма?

– Угу. – Мне почему-то не хотелось пускаться в подробности, словно что-то толкало защитить репутацию едва знакомого парня. В любом случае он меня выручил, и я не стала распространяться, что он угрожал Программой вполне здоровому Лиэму. За это и арестовать могут.

Глубоко в памяти что-то затеплилось, чего я не могла объяснить словами. Странное ощущение, без четкого смысла, не знаю, к чему его отнести. Секунду мне казалось, что я вот-вот вспомню, но в памяти отчего-то выскочила картинка, как мой брат сидит за столом и называет сочетания букв с дидактических карточек. Я заморгала.

– Ну, тогда я даже не знаю, – поразилась Лейси, ничего не заметив. – Может, он и не лошара. А ты вспомнила своего бойфренда? Эван был первым, кого я вспомнила, – прикинь, засада! Ну и наплевать, все равно он слишком активно совал язык мне в рот.

– Фу! – Я открыла банку диетической колы. – Мне это обязательно знать?

Лейси поставила локти на стол. Улыбка исчезла с ее губ.

– Не забывай, за тобой наблюдают. Нас мониторят постоянно, даже когда мы об этом не догадываемся.

По спине пробежала дрожь. Темные глаза Лейси были густо подведены синим карандашом. Стрелки получились те еще. Концы светлых волос аккуратно – почти комично – подвиты вверх. Мне вдруг пришло в голову, что раньше она одевалась не так, что это все напускное.

– И сейчас наблюдают? – прошептала я. Боже, паранойя у меня, что ли?

– Ну, жучков и камер здесь нет, но они следят, с кем мы общаемся, куда ходим. Выискивают признаки прежней болезни.

– А если найдут?

Лейси выпрямилась.

– Не знаю. Пока никто не сорвался.

Я опустила взгляд, подумав, что не хочу быть первой, кого отправят обратно в Программу. Вряд ли вынесу повторный курс лечения. Я чувствую себя прекрасно – немного растеряна, но не больна. У меня нет депрессии. Хотя, честно говоря, я не знаю, какова депрессия по ощущениям.

– Ладно. – Лейси вздохнула, возвращаясь к непринужденной болтовне. – Если хочешь, я могу познакомить тебя с Джеймсом.

Я покачала головой, борясь с напряжением, сковавшим плечи.

– Не стоит, он не мой тип.

– Откуда ты знаешь? – фыркнула Лейси. – Они ведь и тебе всю романтику стерли.

Она права, я ничего о себе не знаю. Даже был у меня бойфренд или нет.

– Может, тебе нравятся байкеры, – разошлась Лейси. – Или ботаники, – она хихикнула хриплым контральто. – Я тебе вот что скажу. Теперь, когда я могу встречаться с парнями, перепробую все тридцать три вкуса. Я ведь как чистый лист, будто заново родилась, причем снова девственницей.

– Что-нибудь из тридцати трех наверняка окажется невкусным, – сказала я. – Вдруг тебе попадется фисташковый крем?

– Этого я уже наелась, – улыбнулась Лейси.

Я снова засмеялась, качая головой.

– Ты расспрашивала кого-нибудь о своем прошлом? О том, с кем ты раньше встречалась?

При этих словах Лейси застыла.

– Расспрашивала. Родители чуть не умерли от моего вопроса, ни черта не сказали. А остальные не отвечают – боятся загреметь в Программу. Ты в курсе, что если кто-нибудь тебе скажет, кем ты была до Программы, им грозит арест или стационар за воздействие на вылеченного?

Новость меня встревожила. Получается, Программа полностью контролирует стороннее влияние?

– После напряженных переглядок родителей, – продолжала Лейси, – я пошарила в своей комнате в поисках фотографии или хоть поздравительной открытки. Ни клочка, ни обрывка. Может, оно и к лучшему. Что это были за отношения, если я пыталась покончить с собой?

Я не могла не признать ее справедливость.

– А мне бы все равно хотелось знать, – сказала я. – Странно: чужие о тебе знают, а ты сама – нет.

Лейси отодвинула пакет с ленчем и посмотрела на меня.

– Еще как странно, и, поверь, легче не становится. Но вокруг много больных. Мы с тобой уже не такие. Конечно, меня бесит, когда я чего-то не помню, зато я не пытаюсь резать себе вены. Программа эффективна, хорошо это или плохо.

На ее лице читались сожаление и грусть. Я покосилась на Кевина – не заметил ли он, как Лейси изменилась в лице. Он как раз наблюдал за нами и явно заметил.

– Я встречалась с парнем, пока была в Программе, – сказала я, не углубляясь в сложность наших отношений. Мне требовалась классная сплетня. На губах Лейси появилась улыбка:

– Да что ты? Скандал! Слоун, ты там любовь крутила?

– Нет, он мне просто друг. – Лейси разочарованно сморщила нос. – Но, – добавила я, – иногда я его целовала.

Загремел звонок, и я выпрямилась, радуясь, что отвлекла Лейси от мрачных мыслей. Она уже широко улыбалась.

– Мне пора, – сказала она, вставая. – Химичка устроит сцену за опоздание. Когда уже до нее дойдет, что я ненавижу химию и не собираюсь нагонять пропущенный материал? – Лейси вздохнула и помахала мне на прощание.

Минуту я обдумывала слова Лейси о постоянном наблюдении и что все боятся говорить нам, кем мы были раньше. Мне казалось, без лекарств я быстрее разберусь, что к чему, но все только запутывалось. К столу подошел Кевин.

– Ты наблюдаешь за мной, когда я не вижу? – тихо спросила я.

– Да.

Меня передернуло. Кожу закололо крошечными иголочками. Я чувствовала свою беспомощность.

– Но… – продолжал он, – на маленькие нарушения я смотрю сквозь пальцы. Например, как ты выходила из Центра здоровья, думая, что я не вижу.

– О! – Мне стало стыдно, но я убедилась, что Кевин вовсе не плохо ко мне относится. Если его послал Релм, ему можно верить. Нельзя же не доверять Релму.

Глава 4

Едва вернувшись из школы, я поднялась к себе и принялась искать. Комната выглядела почти так, как мне запомнилось, разве что стала почище. Я чувствовала – чего-то не хватает, но не знала, чего именно. Я открывала ящики, в шкафу отодвинула вешалки с новой одеждой, но не нашла ни единого намека на свое прошлое. Либо я была вообще никем, либо таким подарком, что в Программе сочли за лучшее стереть все.

Чертыхнувшись, я захлопнула ящик. Мне требовалось что-то, хоть что-нибудь, понять, какой я была раньше. Я медленно оглядывала комнату, соображая, не пропустила ли чего, когда мать позвала из кухни:

– Слоун! Ужинать!

Я пошла к двери, расстроенная, что не нашла даже завалявшейся фотографии. Здесь кто-то побывал и все выгреб. Больше всего меня беспокоило, как я дошла до такого, что меня пришлось отправлять в стационар. Сейчас это казалось немыслимым.

Отец работал допоздна, поэтому ужинали мы с матерью вдвоем. Я тыкала вилкой в жареную картошку на тарелке. Мне хотелось спросить о прошлом, но я равно боялась и ответа, и молчания. Вдруг, узнав правду, я снова заболею?

– Как в школе? – спросила мать. – Освоилась?

– Хорошо. – Я медленно жевала. – Мам, а куда делась моя одежда?

– Мы же новую купили. Тебе не нравится?

– Да нет, отчего же. Просто хочу понять, как выглядела прежняя.

– А, почти так же. Это доктор Уоррен предложила обновить твой гардероб для нового старта. Но если тебе не нравится, давай завтра после школы съездим в магазин. – Она улыбнулась. – Это даже будет весело.

Новый старт. Сердце забилось сильнее.

– Замечательно, – вяло сказала я. – Мне вот интересно… – Я с трудом сглотнула. – Ты не подскажешь, у меня раньше был бойфренд?

Заметной реакции я не уловила – мать спокойно резала курицу на тарелке.

– Ну конечно, – ответила она, не поднимая глаз. – Ты встречалась с мальчиками, но без серьезных увлечений.

– Оу. – Отчего-то от этих слов мне стало не по себе. – А подруги?

– Откуда этот интерес, Слоун? – резко спросила мать. – Беспокойся лучше о настоящем, а не о прошлом.

– Ты права, – согласилась я, лишь чтобы убрать морщинку у нее между бровей. Мы снова начали есть. Через минуту я с улыбкой спросила, разрезая мясо: – А ты не знаешь такого Джеймса Мерфи?

Мать посмотрела на меня.

– Нет. Твой одноклассник?

– На математике. Подруга говорит, он побывал в Программе незадолго до меня. У него репутация хулигана, – засмеялась я.

Мать мило улыбнулась:

– Ну, таких подростков следует избегать. Меньше всего тебе сейчас нужны проблемы. Нужно помнить, что ты болела, а теперь вылечилась. Тебе же не рекомендовали зацикливаться на прошлом, вот и живи сегодняшним днем.

– Я не зацикливаюсь. – Щеки у меня горели от этой отповеди. – У меня вообще нет прошлого. Ты хоть понимаешь, каково это?

– Уверена, что нелегко. Но врачи убрали лишь зараженные воспоминания. А если начнешь копаться в голове, реальность станет ускользать. Доктор Уоррен говорила…

– Откуда ты знаешь, что убрали только плохие воспоминания? – возразила я. – Я же ничего не помню. Я не знаю, что случилось с Брэйди, мне известно только, что он мертв. Что с ним произошло?

– Брэйди утонул, – просто ответила мать. Это я знала и без нее – от доктора Уоррен. Но никаких подробностей она не привела.

– Но как?

– Слоун. – В голосе матери появились угрожающие нотки.

– Как можно утверждать, что нам стирают только необходимое? – спросила я. – В моей жизни сплошные дыры, лакуны, я…

– Разговор окончен, – перебила мать. Я встретилась с ней взглядом – в ее глазах плескалась паника. – Ты пыталась убить себя, Слоун. Нам сообщили, что ты и в Программе вела себя строптиво. Мы могли тебя потерять, как и твоего брата. Программа сохранила тебе жизнь – большего мне и не надо. Неудобства, которые ты сейчас испытываешь, скоро пройдут. А если не хочешь потерпеть, мы позвоним врачам и узнаем, нет ли другого лечения. Второй раз мне этого не вынести…

У нее полились слезы. Мать оттолкнула стул и вышла, оставив тарелку с почти не тронутым ужином. Мне стало стыдно, будто я превратилась в неустранимую проблему, которая возникает снова и снова.

Я бросила салфетку на стол и ушла к себе.

Примерно через час мать постучалась и спросила, можно ли со мной поговорить. Я согласилась, все еще мучаясь угрызениями совести. Мать казалась старше, чем в моих воспоминаниях, и мне пришло в голову, что я помню все отнюдь не точно.

– Насчет твоего брата, – сказала она, присаживаясь на кровать. – Это была трагедия, о которой мы решили забыть.

– А что произошло? – По спине пробежали мурашки. – Брэйди же прекрасно плавал, как он мог утонуть?

– Несчастный случай на плоту. Врачам пришлось стереть тебе память, потому что смерть брата очень повлияла на тебя. По их мнению, это дало толчок развитию твоей болезни.

У меня и мысли не возникло, что Брэйди намеренно мог себе навредить. Он не поступил бы так эгоистично. Он любил нас, мы были счастливы.

– Мне его не хватает, – сказала я, глядя на мать.

Она заморгала, прогоняя слезы, и невесело улыбнулась.

– Мне тоже, но надо жить дальше. Твой брат утонул в реке, это было страшное горе, но мы нашли в себе силы жить дальше. Не заставляй нас переживать эту боль заново, хорошо?

Мне стало тяжело – просьба показалась несправедливой, я ведь не помню, как потеряла брата. Мне требовалось больше уединения, чтобы погоревать сейчас, когда я уже дома. Однако я кивнула, и мать ласково потрепала меня по бедру.

– Ну, расскажи же мне о своих новых подружках! – сказала она, будто мы все выяснили раз и навсегда.

– Оу… – Я наморщила лоб, удивившись смене темы. – У меня одна новая подруга, Лейси, я же тебе рассказывала. Она очень милая, тебе понравится. – За это я бы не поручилась, но вдруг, познакомившись с Лейси, мать перестанет пугаться куста. – Можно, я приглашу ее на ужин?

Мать сжала губы.

– Давай попозже, когда все успокоится. – Мне это не понравилось, но я ничего не сказала. – А мальчики?

– Да нет никаких мальчиков, – засмеялась я. – Я просто спросила об ученике, которого видела на математике.

Мать натянуто улыбнулась, и у меня упало сердце. Она не пустит Лейси к нам в дом и никогда не позволит мне встречаться с парнями. Надо найти Релма. Больше мне довериться некому. Он просил подождать, не торопиться его искать, но я не могу. Мне нужно поговорить с тем, кто поймет. Вот бы Кевин отвез меня к Релму сегодня!

Мать заправила мне волосы за ухо.

– Я рада, что мы поговорили, – сказала она, с любовью глядя на меня. – Мы так счастливы, что ты дома, детка. Ты понятия не имеешь, как мы по тебе соскучились.

Я сказала, что тоже скучала по ней, но глубоко в груди зародилась ноющая боль – без причины, и оттого непонятная. Я будто тосковала по себе прежней или по кому-то другому. Во мне многого недостает, и что бы я ни делала, мне не заполнить этой пустоты.

Прошла почти неделя. Я сидела на математике. Кевин сказал, пока встречаться с Релмом рано – мне еще поправляться и поправляться. Так лучше для моей психики, и это не обсуждается. Он напомнил, что хотя присматривает за мной по просьбе Релма, но мое здоровье для него важнее всего, так что придется выбирать приоритеты.

Джеймс Мерфи сидел за соседней партой, внимательно слушая учительницу. Я опустила голову, чтобы волосы свесились на щеки, и смотрела на Джеймса через темную завесу.

Белые шрамы на бицепсе были странной крестообразной формы. Не представляю, что могло оставить такие следы. На обычные розовые шрамы непохоже. Неужели это ожоги?

Джеймс перехватил мой взгляд и снова уставился на доску с бесстрастным видом. Я отчего-то огорчилась.

Я списала с доски несколько задач, осторожно поглядела на Кевина, задумчиво глазевшего в окно, и снова скосила глаза на Джеймса. Его упорное нежелание меня замечать будоражило любопытство. Я его не рассматривала, но могла отметить, что он очень красив. Это просто бросалось в глаза. Он не очень следит за собой – подбородок небрит, щетина немного темнее волос на голове. В уголках рта угадывалась улыбка, хотя он и смотрел на доску. Джеймс подался вперед, перевернул страницу тетради и что-то быстро настрочил, повернув тетрадь со спиралью вбок и продолжая смотреть на доску. Я не понимала, что происходит, пока он беззвучно не постучал пальцем по странице.

До меня дошло – он хочет, чтобы я прочитала. Я чуть подалась вправо.

«Почему ты меня рассматриваешь?»

Голубые глаза на секунду задержались на мне, и я почувствовала, как щеки заливает краска. Смущение лишило меня самообладания. Я пожала плечами.

Джеймс кивнул и снова нацарапал что-то в тетради, повернув ее мне.

«У меня уже возникают комплексы».

Я прыснула, тут же прикрыв рот ладонью. Полкласса обернулись на звук. Джеймс сидел с совершенно невинным видом, мгновенно открыв прежнюю страницу и сложив руки перед собой.

– Что-нибудь случилось, Слоун? – спросила учительница. Через секунду рядом оказался обеспокоенный Кевин.

– Нет, – ответила я. – Извините, жвачкой подавилась.

– Именно поэтому жевать жвачку на уроке запрещено. – Учительница не сдерживала раздражения – ее перебили во время объяснения.

– Тебе нехорошо? – тихо спросил Кевин. – Может, выйдем в коридор подышать?

– Нет, – тут же сказала я. – Со мной все в порядке, правда.

Кевин покосился на Джеймса и подошел к учительнице, прервав ее на полуслове. Я не смела посмотреть на Джеймса, но чувствовала на себе его взгляд.

– Конечно, – сказала учительница моему хендлеру. – Слоун, пересядь, пожалуйста, вперед.

Я быстро собрала вещи и перешла на пустовавшую первую парту. Я сидела перед всем классом, чувствуя себя униженной – и немного польщенной.

На перемене Кевин отвел меня в сторону и внимательно посмотрел в глаза.

– Что это было? – спросил он.

– Ну, засмеялась. Пустяки, – мне не понравилось такое дотошное любопытство. Впрочем, другой хендлер вел бы себя намного придирчивее.

– Ты знаешь Джеймса Мерфи?

– Нет.

Кевин с облегчением выдохнул и выпрямился.

– Тогда вот так и продолжай. Джеймс не тот, с кем тебе следует знаться. Я не смогу защитить тебя, Слоун, если ты ступишь на эту дорожку.

– На какую?

– Саморазрушения. Обещай держаться от него подальше, пожалуйста.

Я не люблю, когда мне указывают, с кем общаться, но в глазах Кевина была мольба, и я кивнула. Сдержать обещание будет нелегко.

Глава 5

Лейси обосновалась за моим столиком, всякий раз делясь своими кексами и историями о мальчиках. Я больше не ездила в Центр здоровья, а Лейси не настаивала. Оставалось надеяться, что мать в конце концов пустит ее к нам в дом.

– О, – просияла Лейси, въедаясь в апельсиновую глазурь, – я вчера пила кофе с новым парнем.

– Да? – Я невольно ощутила зависть. Идея с кем-то встречаться казалась такой заманчивой, такой… свободной. Но даже если мне позволят с кем-то увидеться, Кевин будет следовать за мной тенью, и что это будет за свидание?

– Он красивый, – начала Лейси. – У него машина, а главное, ему больше восемнадцати.

– Значит, Программа ему не грозит?

– Совершенно верно. Он такой нормальный, что я назвала бы его нудным, но пока не возражаю. Зато он хорошо целуется.

Я засмеялась:

– Вот в чем дело!

– Не смешно, – сказала Лейси, бросая в меня скатанную в шарик обертку от соломинки. – Неумение целоваться с языком – серьезная проблема, и это настоящая эпидемия.

Я захохотала. Кевин у стены напрягся, но я не могла успокоиться.

– Да, он мне нравится и за это, но есть масса других причин, – Лейси ухмыльнулась. – Он очень хорош собой.

– Вау. У вас столько общего, может, вы родственные души?

– Хватит, – засмеялась Лейси. – Я тебе вот что скажу, – посерьезнела она. – Вот закончу школу, и только меня в этом городе и видели. И в штате тоже. Говорят, на востоке страны удалось справиться со вспышкой самоубийств без Программы. Подумай, сколько там нормальных людей!

Я расширила глаза:

– Как – справились без Программы? Я не слышала.

– Об этом не говорят по телевизору, – сказала Лейси, потягивая сок через соломинку. – Андеграунд, но сведения верные. – Она улыбнулась: – Пойдешь со мной?

– Придется Кевина с собой тащить.

Лейси подумала.

– А что, пусть идет, – пробормотала она, оглядывая Кевина. – Мне блондины нравятся.

Кевин обратил внимание, что мы на него смотрим. Лейси засмеялась и принялась доедать кекс.

– Слушай, – начала я через пару минут, – а у тебя были друзья в Программе?

Лейси покачала головой:

– Нет. Там все были донельзя жалкие. – Она лукаво посмотрела на меня: – Ты о своем новом дружке с привилегиями?

– Ну, особых привилегий у него не было… Как думаешь, мне можно о нем думать, или от этого я опять заболеть могу?

Лейси помрачнела.

– Знать бы, отчего мы заболеваем, Слоун, а то ведь не знаем ни черта ни мы, ни они. По мне, так иди и найди его. Ты имеешь право распоряжаться своей жизнью.

В ее голосе угадывались трагические нотки, будто она тоже раньше боялась снова заболеть.

За плечом Лейси я увидела, что на нас смотрит Джеймс Мерфи. В животе стало горячо и щекотно. Лейси обернулась и сразу посмотрела на меня:

– Я так и знала, что он тебе нравится!

– Нет, – поспешно открестилась я. – Просто он не хочет со мной говорить и от этого становится еще интереснее.

Мы захохотали.

– Поверь мне, – сказала Лейси, собирая обертки. – Может, он и красавчик, но ходячая проблема. Свяжешься с таким и загремишь обратно в Программу. Лучше пожирай его взглядом, как раньше.

Подмигнув, она ушла.

После уроков я подошла к своему шкафчику, но Кевина нигде не было видно. Я хотела его подождать, но куда соблазнительнее было воспользоваться свободой. Я поспешила во двор. Это хендлер должен меня искать, а не наоборот.

День был погожий – теплое солнце и безоблачное небо. Я наслаждалась прогулкой. На меня странно поглядывали, видимо, зная, что я еще не имею права ходить без сопровождения, но все равно здоровались. И только пройдя несколько кварталов, я спохватилась, что пешком до дома очень далеко. Может, матери позвонить, чтобы подъехала?

– Привет. Тебя Слоун зовут?

Вздрогнув, я обернулась. Рядом, сбросив скорость, тихо ехала машина. Пригнувшись, я посмотрела, кто за рулем, и остановилась от неожиданности.

– Да.

– А я Джеймс, – сказал он. – Тот самый, на которого ты глазела в классе.

Щеки запылали, но я ответила:

– Тебе показалось.

Он чуть улыбнулся, прекрасно зная, что я его рассматривала.

– Тебя подвезти?

Я замялась. Кевин предупреждал держаться от Джеймса подальше, потому что он бунтарь.

– Нам, наверное, даже разговаривать нельзя, – отозвалась я.

– Если хочешь, ехать будем в полном молчании.

Я засмеялась, поправив рюкзак на плече.

– Твоя машина?

– Нет. А что, от этого зависит, сядешь ты в нее или нет?

– Мне нельзя кататься с незнакомыми, – ответила я. Джеймс опустил взгляд, его веселость увяла. – Но… – продолжала я, – на вид ты безобидный.

– Я? – удивился он.

– Шучу. Судя по всему, из-за тебя я наживу неприятности, но пешком идти далеко.

Я сошла на дорогу и открыла пассажирскую дверь. Джеймс молчал. Когда мы проехали поворот к моему дому, я тоже ничего не сказала, только кашлянула.

– Как думаешь, за нами следят? – спросила я.

– Кто?

– Хендлеры.

Джемс забарабанил большими пальцами по рулю, сворачивая влево, на шоссе, мимо дилерских центров и ресторанов.

– Да, но не сегодня. Их всех спешно вызвали в старшую школу, там какая-то крупная неприятность, которую стараются замолчать.

– Это туда мой хендлер уехал? А я решила, просто устал от меня.

– Мог, – улыбнулся Джеймс. – Сразу видно, что ты строптивая – в глазах что-то этакое. Кевин сейчас применяет свой тайзер в школьном коридоре. Ближе к вечеру он проедет мимо твоего дома. Мимо моего иногда ездят.

– Оу! – Я не знала, что Кевин проезжает мимо нашего дома. Мне стало неприятно. – И что они сделают, если увидят нас вместе?

– Ничего. А что они могут сделать? Отшлепают? – усмехнулся он.

– Отправят обратно в…

– Слоун, – перебил Джеймс, – ты есть хочешь? Может, заедем в «Деннис»? Я блины люблю.

– В «Деннис» нас увидят, – тихо ответила я.

– Логично, – улыбнулся Джеймс, но улыбка казалась натянутой, будто он храбрился. – Тогда «АвтоМак»?

– Зачем ты вообще предложил меня подвезти? – спросила я, не в силах сдержать любопытства. Джеймс подчеркнуто игнорировал меня после Центра здоровья, а сейчас мило разговаривает и катает по городу.

Он пожал плечами:

– Не знаю.

– Тогда почему ты…

– Я правда не знаю. Мне не нужны друзья, Слоун. Единственное желание – доучиться и уехать отсюда ко всем чертям. – Он выдохнул, глядя вперед на дорогу. – Но тут появляешься ты, смотришь на меня своими огромными карими глазами так, будто знаешь меня всю жизнь…

– Не знаю я!

– И я тебя не знаю. Так почему же я вмешался в патио, когда тебе хамил тот козел? Почему с тех пор ты не выходишь у меня из головы? Можешь объяснить? – Он явно злился, и я видела, что его тоже раздирают противоречивые чувства. Эмоции, не имеющие объяснения. Чувства, не привязанные к воспоминаниям и поэтому бессмысленные. Я вдруг испугалась, вспомнив, что с Джеймсом опасно общаться.

– Я живу на Хиллсдейл-драйв, – пробормотала я. – Ты проехал мою улицу.

Джеймс начал что-то говорить, но прервал себя на полуслове, круто развернулся и молча поехал обратно. Напряжение росло, и вместе с ним во мне росли боль, страх, ноющее ощущение во всем теле. Надо держаться подальше от Джеймса Мерфи, ведь причина в нем. Мне стремительно становилось физически плохо.

Когда он остановился у нашего дома, я быстро выбралась на тротуар, бросив небрежное «спасибо», и чуть не бегом кинулась к двери, радуясь, что родителей нет дома. На крыльце я оглянулась. Машина стояла на прежнем месте; Джеймс говорил сам с собой, и вид у него был взбешенный. Я видела, как он резко провел ладонью по щеке и уехал.

Глава 6

– Вы с Джеймсом, конечно, друг дружкой не интересуетесь, – сказала Лейси, откусывая от своего кекса. – Но он не сводит с тебя глаз. Я его скоро жалеть начну. Ответь хотя бы взглядом!

Я не отвечала, сидя спиной к столовой. Поведение Джеймса ставило меня в тупик. Его метания от флирта к отстраненности расшевелили во мне эмоции, которых я не понимала, а я не хотела снова заболеть.

– Как хочешь, – сказала Лейси, когда я не ответила. – Но чем больше ты его игнорируешь, тем сильнее я убеждаюсь, что ты втюрилась в этого парня. Сегодня у него донельзя жалкий вид.

– Неправда. Я его даже не знаю, как же тогда могу его любить?

Лейси улыбнулась, будто я откровенно призналась, что хочу выйти за него замуж и родить ему белокурых детишек.

– В любом случае ты его жестко зацепила.

Я вдруг заволновалась, что она права. Что, если разговором с Джеймсом я запустила некую цепь событий? Что, если мы снова заразились из-за меня?

Через плечо я покосилась на Джеймса. Он выпрямился и ответил на мой взгляд с таким выражением, что я замерла на стуле, пока Лейси не окликнула меня по имени.

– О господи, – пробормотала она, – это добром не кончится.

– Да брось ты…

– Нет проблем. – Она выставила ладони, будто я безнадежный случай. – А у меня для тебя кое-что есть.

– Да? – заинтересовалась я.

– Маленький фокус, который я освоила через несколько недель после выписки.

Бросив опасливый взгляд на Кевина, Лейси сунула руку в рюкзак, постучала меня по колену и что-то передала под столом.

– Что это? – спросила я, открывая у себя на коленях маленький блокнот. Наверху каждой страницы фамилия школьного психолога, листки заполнены его почерком. Остается вписать только дату и время. Я вытаращила глаза.

– Если тебе понадобится свободное время, – шепотом объясняла Лейси, – впиши дату и отдай учителю. Они никогда не проверяют. Уверены, что мы на психотерапии, – никому и в голову не придет, что прогуливаем. Мы же хорошие и такие правильные. Извини, половину блокнота я уже использовала. – В ответ на мой вопросительный взгляд Лейси пожала плечами: – А откуда, по-твоему, мне брать время перепробовать все тридцать три вкуса?

Я засмеялась, представив, как Лейси смывается с уроков и обнимается с парнями за школой или в техническом шкафу. Неожиданно для себя я снова оглянулась на Джеймса. Он мне улыбнулся.

– М-да, ни малейшего интереса друг к другу, – вскользь сказала Лейси. – Любой подтвердит.

Я не стала терять времени и сразу воспользовалась свалившейся с неба возможностью. Это же словно получить ключ к сложному замку. Перед последним уроком я заполнила одно направление. У класса, боясь выдать себя, я глубоко вздохнула и повернулась к Кевину.

– У меня сеанс терапии с мистером Эндрюсом, – сказала я, показав за спину на кабинет. – Наверное, до конца дня просидим.

Кевин посмотрел на часы и кивнул:

– Я тебя провожу.

Придя в ужас, я выдавила улыбку:

– О, конечно. Ладно.

Кевин подождал, пока я покажу учителю фальшивое направление, а он отметит меня в списке как присутствующую. Затем меня отпустили с урока.

Я молчала, пока мы с Кевином шли по пустому коридору к кабинету врача. О чем я только думала? Хендлер увидит, что мне не назначено, и пойдет проверять направление. Я та-ак попаду… И знакомство с Релмом не спасет.

Что я скажу, если он спросит, откуда у меня направление? Лейси я не сдам. Пусть отправляют меня обратно в Программу, если хотят.

Программа. Холодея внутри, я почти решила признаться Кевину в подлоге и умолять не выдавать меня. Но это было бы уже просто глупо. Надо как-то выкрутиться, а в случае провала все отрицать.

– А ты молодец, – сказал мне Кевин на ходу. – Я искренне впечатлен твоим прогрессом. Не все излеченные с такой готовностью идут на сотрудничество.

– Спасибо. – Направление жгло ладонь – напрасно Кевин мне доверяет.

– Релм говорил, ты и в Программе показала себя замечательно, и сейчас я это вижу. – Он помолчал. – Знаешь, я ведь был у тебя дома в тот день. Вдвоем с другим хендлером мы привезли тебя в стационар. Ты была… очень больна, – негромко добавил он. – Я рад видеть тебя здоровой. Я за тебя искренне болел.

Я почувствовала, как от лица отхлынула кровь.

– Это был ты? – только и произнесла я. Боже мой, так меня забирали из дома?

Кевин кивнул и положил руку мне на плечо.

– Да. Когда Релм сказал, что тебя выписывают, я удивился. Никогда бы не подумал, что ты окажешься хорошим кандидатом, но теперь сам это вижу. Ты очень умна.

– Кандидатом на что?

Кевин показал на дверь кабинета, будто напоминая, что мне к врачу. Открывая ее для меня, он улыбнулся:

– Я скоро организую тебе встречу с Релмом. Надеюсь, к вашему взаимному удовольствию.

– Рада буду с ним повидаться.

– Я попробую что-нибудь сделать.

Кевин ушел. Стоя посреди приемной, я думала только о том, что Кевин видел меня такой, какой я себя не помню. По его словам, я была очень больна. Представить себе такого не могу.

– Что вы хотели? – спросила секретарша, пристально глядя на меня.

Я посмотрела на нее, оглянулась через плечо, проверяя, ушел ли Кевин, и сказала с улыбкой:

– Здравствуйте. Мистер Беллис просил чистой бумаги.

Сунув стопку бумаги к себе в шкаф, я быстро шла по пустому коридору. Сердце колотилось от страха, что меня поймают, но я чувствовала себя живой, будто вырвалась не на пятьдесят минут и не с урока. Я направилась ко второму выходу в надежде выйти на парковку за школой.

На крыльце я вспомнила про футбольное поле и чертыхнулась. Матчей давно не проводят, хотя все равно регулярно подстригают траву. Ночью лил сильный дождь, и на поле красовались огромные лужи, но это единственный способ выйти к дальней парковке, иначе придется обходить школу, рискуя, что меня увидят из канцелярии. Вздохнув, я направилась к футбольному полю.

Прогретый солнцем воздух пах свежестью, и мне вспомнились времена, когда мы с Брэйди выезжали на природу. Если лил дождь, мы сидели в палатке, играя в карты и лакомясь бастурмой, и все равно было весело. Мы не привыкли скучать.

Оставляя следы кроссовок во влажной земле, я чувствовала, как сильно скучаю по Брэйди. Воспоминания о нем обрывались на счастливых временах: полное счастье – и вдруг брата нет, вместо него странная тишина. Как я справлялась с горем, потеряв Брэйди? Мать говорила, трагедия тяжело отразилась на мне, но все же хотелось бы знать, как я держалась. Или это смерть брата надломила мою психику?

– Слоун!

Вздрогнув, я резко обернулась, едва не растянувшись в грязи: меня догонял Джеймс с раскрасневшимися от бега щеками. Подсвеченные солнцем, его волосы казались золотыми. Меня просто выводило из себя, какой он красавец.

– Ты что, неприятностей мне хочешь? – спросила я, когда он, запыхавшись, остановился передо мной, и огляделась, не видел ли меня кто.

– Именно неприятностей, – улыбнулся он.

Я покрутила головой и пошла дальше через футбольное поле, хотя кроссовки и засасывало в глину.

– Черт бы все побрал, – сказала я, прыгая с одного травянистого пятачка на другой.

– Тоже прогуливаешь? – спросил Джеймс.

– Как видишь. Только я не пытаюсь привлечь всеобщее внимание, крича чье-нибудь имя на все поле.

– Сердишься за мою мини-истерику в машине?

Я резко остановилась, и Джеймс наткнулся на меня сзади, едва не отправив ласточкой в грязь. Я схватилась за его рубашку, он меня за руку, и мы едва не упали оба. Нам удалось удержаться на ногах, правда, он наступил на ногу мне, а я ему. Я испугалась, что нас увидят, – ему нельзя подходить ко мне так близко… и смотреть на меня, как сейчас.

– Мне пора, – сказала я, резко отступив. Джеймс поскользнулся в грязи и шлепнулся в грязь спиной вперед. – Ох, извини! – зажала я рот ладонью.

Но вместо того чтобы вскочить и начать отряхиваться, Джеймс истерически захохотал.

– Ты нарочно! Тебе конец. – Он попытался схватить меня, но поскользнулся коленом и растянулся уже на животе, вывалявшись с головы до ног. – О боже. – Он перекатился на спину и с хлюпаньем раскинул руки. Я невольно засмеялась. – Надо мной смеешься? – спросил он, глядя в небо.

– Да, – тут же ответила я. – Только над тобой.

Он поднял голову – ухо было в грязи – и схватил меня за ногу.

– Ах так?

– Даже не смей!

Он схватился за край джинсов и шутливо подергал штанину.

– Любишь в грязи валяться?

– Я тебя излуплю до бесчувствия! – Кое-где одежда уже была испачкана, и я испугалась, что он действительно повалит меня в грязь. – И, не задумываясь, дам тебе по яйцам.

Он засмеялся и снова потянул, отчего я споткнулась, но удержалась на ногах. Мир вокруг пах мокрой землей и жизнью. Я пыталась, не потеряв равновесия.

– Джеймс, – спокойно сказала я. – Отпусти, или я закричу.

– Как, ты хочешь, чтобы меня отправили обратно в Программу?

Я осеклась. Нет, теперь я точно не закричу. Пнув его по руке, дернула штанину назад, но поскользнулась и села в грязь.

Джеймс выругался и быстро метнулся, пытаясь меня поймать, но не успел. Сидя в холодной грязевой каше, я пыталась отдышаться.

– Слоун! – Джеймс опустился рядом на колени с обеспокоенным видом. – Я же не собирался тебя валить!

Я посмотрела ему в лицо. Пальцы сами нашли комок грязи. Джеймс действительно разволновался. Вот дурак. Яростным хуком справа я влепила ему пригоршню грязи в правую щеку, застав врасплох. Джеймс свалился на бок, а я принялась хватать комки грязи и травы и швырять в него градом.

Он засмеялся – в зубах виднелись крупицы земли, приподнялся и, рванув вперед, повалил меня на спину.

– Чокнутая, – сказал он. – И наверняка голодная. – Он держал меня, не давая подняться. Грязь забивала уши, и я плохо слышала его угрозы.

Джеймс набрал огромную пригоршню грязи – его лицо было сплошь перемазано, голубые глаза довольно комично смотрелись на грязевой маске – и занес сложенные ковшиком руки над моим лицом. На щеки закапала грязная вода.

– Тебе придется все это съесть, – пообещал он.

– Не надо, – взмолилась я, изнемогая от смеха и стараясь отвернуться, чтобы он не набил мне рот грязью.

Джеймс взял меня за обе руки и прижал к траве над моей головой, после чего уселся верхом и с наслаждением размазал грязь мне по шее.

– Бр-р-р! – театрально ужаснулся он. – Как это, должно быть, неприятно! – И отправил хорошую порцию грязи мне за блузку.

Грязь была холодной и скользкой, и я принялась крутиться вправо-влево, стараясь от нее избавиться и беспрестанно хохоча.

– Ты толкнула меня в грязь, – сказал он, поднося к моему лицу новую пригоршню. – И угрожала моим яйцам. Ты за это заплатишь.

– Нет!

Джеймс отпустил мои руки, но не спешил подниматься. Он был страшно горд собой, одолев девчонку вдвое меньше себя, но я не стала ему об этом говорить. Шумно вздохнув, он бросил комок грязи в сторону, глядя на меня сверху вниз, будто не знал, что теперь со мной делать.

– Маленькая злючка, – сказал он, слезая с меня наконец. – Ты бы мне больно врезала, дай тебе волю.

В кроссовках хлюпнуло, когда он выпрямился. Джеймс протянул мне руку. Я посмотрела на нее с сомнением.

– Перемирие? – предложил он.

– Ладно. – Я взялась за его руку, и он помог мне встать. Я даже позволила взять себя под руку, когда мы шли через мокрое футбольное поле к дальнему углу парковки.

– Ты вся перемазалась, – сказал Джеймс будто с удивлением, остановившись у своей машины. – Позволь отвезти тебя домой.

– А обивка? – спросила я, остановившись у пассажирской двери.

– Будь это моя машина, тебе пришлось бы раздеться догола. – Он мечтательно улыбнулся. – Но раз она отцовская, пусть пачкается.

Я все же сняла кардиган, оставшись в испачканной глиной майке. Джеймс тоже стащил рубашку, чего я очень постаралась не заметить. Повернувшись друг к другу, мы не выдержали и снова начали хохотать.

– Может, польешь меня из садового шланга, прежде чем я поеду домой? – спросил Джеймс, заводя машину.

– Как собаку, что ли?

– Можешь почесать мне пузико, если хочешь.

– Фу!

У дома стояла родительская тачка. Папа с мамой как раз выходили. Я забыла, что сегодня они посещают группу поддержки и вернутся рано. Джеймс засмеялся:

– Хорошо, что ты и вправду не поехала домой голой.

– Все равно вляпались. – Я повернула к себе зеркало, откуда на меня глянула перепачканная физиономия. – Ты на меня плохо влияешь! – гневно посмотрела я на Джеймса.

Он широко улыбнулся:

– Надеюсь.

Я покачала головой и открыла дверь.

– Боюсь, странно будет поливать тебя из шланга на газоне под взглядами родителей. А я и не подозревала, что ты эксгибиционист.

– Да, я такой. Ничего, помоюсь дома.

Я вышла, но Джеймс окликнул меня по имени.

– Что? – спросила я, с трудом сдерживая улыбку.

– Хороший был день. Спасибо.

Я согласилась и закрыла дверцу, глядя ему вслед и почти жалея, что не осталась в машине. Это было приятно – в странной и грязной манере.

– Слоун! – напряженным голосом позвала мать. Обернувшись, я чуть не захохотала при виде комичных лиц родителей.

– Простите, – сказала я без малейшего сожаления. – Я упала в грязь, и Джеймс подвез меня домой.

– Джеймс? – с беспокойством переспросила мать, переглянувшись с отцом. Меня как холодной водой окатило.

– Что? – насторожилась я.

– Просто… – Мать замолчала, что-то взвешивая про себя. – Слоун, тебе нельзя встречаться с мальчиками после…

– Да мы и не встречаемся, – быстро перебила я.

Мать с облегчением выдохнула.

– Мы лишь хотим тебе добра, дочка.

Голос ее звучал напряженно, но чем допытываться, я пошла в ванную, не желая портить себе первый хороший день за целую вечность. Вернее, за то время, которое я помню.

Глава 7

К моему удивлению, на следующее утро у крыльца меня ждал Кевин. А я думала, наши отношения уже миновали стадию провожания до школы.

– Что случилось? – спросила я.

– Мы лишь хотим убедиться, что ты не подвергаешь опасности свое здоровье, Слоун, – спокойно сказала мать. – Поэтому я попросила Кевина тщательнее следить за тобой.

Я отшатнулась, будто получив пощечину.

– Ты настучала на меня хендлеру? – Я повернулась к Кевину. – И что она сказала? Что я чересчур много улыбаюсь?

– Она сказала, что ты катаешься с Джеймсом Мерфи, – резко ответил Кевин. – Это правда?

Первым побуждением было все отрицать, но я понимала, что это бесполезно.

– Ну и что? Мы приятели.

Мать с досадой цокнула языком, будто я подтвердила ее опасения. Кевин разочарованно покачал головой.

– Я выношу тебе предупреждение, Слоун, – твердо сказал он. – Впредь тебе нельзя контактировать с мистером Мерфи. Ты поняла? – Он говорил совершенно серьезно, и мне показалось, что я одним махом разрушила наши хорошие отношения. Он больше не будет мне доверять. Как уже говорил, его главная цель – мое здоровье, а не потакание нарушению правил.

– Да, – горько ответила я и с гневом посмотрела на мать. – Не успела я вернуться домой, а ты уже снова пытаешься от меня избавиться?

Я пожалела о сказанном, увидев, как вытянулось у нее лицо, но вместо того, чтобы извиниться, я выпрямилась и прошла в дверь, предоставив Кевину меня догонять.

На математике Кевин сел рядом со мной, перекрыв возможность смотреть на Джеймса. Я так поразилась перемене в его поведении, что не сказала ему и двух слов. Он теперь держится как настоящий хендлер.

Интересно, Джеймса тоже «предупредили», если учесть неожиданно бурную реакцию Кевина? Но если Джеймсу запретили подходить ко мне ближе чем на пятьдесят футов, это его только раззадорит. Я улыбнулась. Раньше он казался мне непонятно кем или просто трудным подростком, но после вчерашнего на сердце стало легко, будто Джеймс напомнил мне, что значит веселиться.

После уроков я вышла в коридор. Кевин нес мои книги, будто я беспомощная. В кармане завибрировал телефон. Писать мне могла только мать, а с ней разговаривать желания не было. Но тут у шкафчиков я заметила Джеймса, который выжидательно вертел в пальцах мобильный.

– Мне надо в туалет, – сказала я Кевину, застав его врасплох.

– Но…

– Программа лимитирует частоту опорожнения мочевого пузыря? – спросила я.

Кевин улыбнулся.

– Нет, – ответил он, – это ты пока можешь определять самостоятельно. Я тебя жду.

Он встал у моего шкафа, а я побежала в туалет. В кабинке я достала телефон.

«Похоже, у тебя появился обожатель. Белое ему идет».

Номер был мне незнаком, но я знала, что это Джеймс. Прислонившись к стене, я ответила: «Я так и знала, что ты ходячая проблема. Мне запретили говорить с тобой на веки вечные».

Прикусив губу, я ждала, как он ответит. А вдруг напишет – они правы, давай забьем. Но телефон тут же завибрировал: «Не дождутся. Хочешь прогулять?»

Я засмеялась, ощутив удовольствие от того, как он сразу отверг даже саму возможность нашего расставания.

«Каким образом?»

«Я отвлеку твоего бойфренда. У моей машины в десять?»

Господи, из-за него меня точно заберут. Но в то же время мне непреодолимо хотелось уйти с ним прямо сейчас. Мать… Да как она смела меня выдавать? Я была так возмущена, что мне почти хотелось, чтобы меня поймали, – ей назло.

Но я отказалась от этой мысли – назад в Программу мне не хотелось. Второй раз не выдержу, особенно без Релма. Я закрыла глаза, слушая, как часто бьется сердце. Мне хотелось уехать с Джеймсом, но если два дня предъявлять фальшивые направления к психологу, возникнут подозрения.

«Сейчас не могу, – напечатала я. – В другой раз».

Джеймс ответил не сразу, и я не знала, то ли он раздражен, то ли выдумывает хитроумный план, как нам уйти вдвоем. Я гадала, сколько мне еще ждать, когда на экране выскочило сообщение: «В другой раз».

– Твоему помощнику будто палку в задницу засунули, – прокомментировала Лейси. Вместо кексов она достала блестящее красное яблоко. Перехватив мой взгляд, она с хрустом откусила большой кусок: – Приходится следить за фигурой.

– Ты прекрасно выглядишь, – возразила я, но Лейси отмахнулась.

– Не меняй тему. На чем тебя спалили? Он не отходит от тебя ни на шаг.

Я вздохнула.

– Ну, вчера я типа была с Джеймсом Мерфи. Когда он высадил меня у дома, то был без рубашки и вымазан грязью. Но ничего такого не было.

– Ну, ясное дело.

Я улыбнулась, но улыбка растаяла при мысли, откуда об этом узнал Кевин.

– Мать меня предала, – прошептала я. – Позвонила хендлеру и все рассказала.

– Ого, – вырвалось у Лейси. – Жесть.

Некоторое время мы молчали. Я ела свой завтрак, а Лейси методично убирала яблоко. Когда мы закончили, она посмотрела мне в глаза.

– Сочувствую, – сказала она. – Не представляю, что мне надо выкинуть, чтобы предки так со мной поступили. Это… – Она шумно выдохнула. – Сочувствую.

Я благодарно улыбнулась, и разговор снова перешел к обычным темам. На выходные Лейси собиралась за город со своим новым бойфрендом старше восемнадцати. Мне стало немного завидно, но я радовалась за подругу. Оглядывая столовую, я обернулась туда, где обычно сидел Джеймс. Сегодня столик был пуст.

Джеймса нигде не было видно.

За ужином мать со мной не разговаривала. По мне, так хоть всю жизнь бы так было. Папа беспомощно поглядывал на нас, но ни она, ни я не потрудились ничего объяснить. Доев, я громко поставила тарелку в раковину и поднялась к себе.

Я много раз перечитывала сообщения Джеймса и пришла к выводу, что он определенно флиртует. Он говорил так, будто ничто не заставит его отказаться от меня, и от романтики у меня захватывало дух. Или я начиталась эсэмэс, что тоже не исключено. Может, Джеймсу нравится выходить за пределы дозволенного Программой или, по крайней мере, дразнить хендлеров.

Интересно, откуда он знает мой телефон? Как Релм, взломал базу и украл файл? Я не исключала такой возможности. Джеймс в Программе на плохом счету, отчего автоматически становится хорошим парнем.

Внизу раздался шум – кажется, разбилась тарелка. Вздрогнув, я обернулась к двери. Отец громко – слышно было наверху – требовал от матери прекратить и кричал, что это она все начала. Я затаила дыхание, когда он сказал, что это ее вина.

Неужели они говорят обо мне?

Я не помню, ссорились ли родители раньше, но сцена казалась смутно знакомой. От волнения повлажнели глаза. Я не помню, с чем связаны эти эмоции, но все равно ощущала жгучую боль. Мать говорила гораздо тише, и я на цыпочках двинулась к двери. И тут голову внезапно пронзила боль.

Я застонала, попятившись. Лоб будто сверлили дрелью, я едва не упала. У меня что, аневризма? Я умираю?

Не зная, что происходит, я в ужасе поплелась к двери, позвать на помощь, когда в мозгу вдруг возникло яркое – на фоне полустертых – воспоминание. Я увидела, как держу что-то в руках, поднимаю матрац и убираю в прорезь. В моем матраце есть прорезь?

Боль притупилась, стала ноющей, и я осела на пол у закрытой двери, пытаясь отдышаться. Неужели я что-то помню? Я кое-как поднялась, дошла до кровати и опустилась на колени.

Приподняв тяжелый матрац, я пошарила под ним, но ничего не обнаружила, к своему разочарованию. Я уже хотела отпустить угол матраца, когда ладонь прошлась по выпуклости под тканью. Сердце подпрыгнуло от тревоги и волнения. Я сунула голову под матрац – руки уже дрожали от тяжести – и разглядела маленький разрез на ткани.

Это правда. Подперев угол матраца плечом, я вытащила из него все, что там нашлось. Что за фигня?

Я растерянно смотрела на пурпурное пластиковое кольцо и оборотную, белую сторону фотографии. Почему это в матраце? И почему я помню, как прятала эти вещи?

Отпустив матрац, я села на кровать, отложила кольцо в сторону и перевернула фотографию, похолодев от увиденного.

На фотографии был Брэйди – возможно, незадолго до гибели, хотя точно не знаю, а рядом с ним… Рядом с ним, забросив руку ему на плечи, стоял Джеймс Мерфи из моего математического класса. Рядом с моим покойным братом. Улыбаясь до ушей.

Глава 8

С порога нашего почти пустого класса я заметила Джеймса на обычном месте. Он что-то рисовал в открытой тетради. Обернувшись к Кевину, я сказала:

– Я забыла учебник. – На самом деле я оставила его в шкафчике нарочно. – Не сходишь, а? Не хочу опаздывать.

Я демонстративно прошла на первую парту, давая понять, что Кевин уже решил мою проблему избыточного общения. Кивнув, он пообещал вернуться через минуту. Едва он скрылся из виду, как я двинулась на Джеймса. Он не поднял головы, раскрашивая девочку с длинными курчавыми волосами, которую нарисовал в тетради.

Я вынула из кармана его с Брэйди фотографию и с размаху припечатала на страницу.

Джеймс отшатнулся:

– Что за ерунда?

– Откуда ты знаешь моего брата? – спросила я, тыча пальцем в изображение. В голубых глазах Джеймса появилась растерянность. Глядя на свой с Брэйди снимок, он заметно побледнел.

Вытащив фотографию из-под моей руки, он вгляделся:

– В первый раз вижу.

– А мой брат?

Джеймс с трудом проглотил комок в горле.

– Я его не знаю.

– Тогда почему вы вместе на реке? Почему ты обнимаешь его за плечи? Вы что, дружили?

Джеймс некоторое время всматривался в снимок и вернул его мне, сильно растирая лицо.

– Иди за свою парту, пока хендлер не вернулся, – сказал он бесстрастно.

– Мне нужно знать, были ли вы…

– Потом, – коротко ответил он. – Иди.

Его лицо стало жестким. Я поняла, что сейчас он мне ничего не скажет. В класс вошла учительница; я сунула снимок в карман и быстро села за свою парту, злясь, что приходится ждать ответов.

Через секунду вошел Кевин и положил передо мной учебник. Встав у дальней стены класса, хендлер зорко смотрел, чтобы никто со мной не общался. Но мне начинало казаться, что я уже нащупала разгадку тайны.

Я не сказала Лейси о фотографии, решив сначала получить ответы у Джеймса. Неужели он заговорил со мной только потому, что как-то связан с гибелью моего брата? Я чувствовала себя обманутой, хотя, возможно, без оснований: что, если Джеймс тоже не знает ответа? Но больше всего мне хотелось хоть отчасти вернуть брата. С помощью Джеймса я надеялась заполнить провалы в памяти.

Я почти не притронулась к еде, кивая в разговоре с Лейси в нужных местах. Выжидая, когда Джеймс сядет за свой стол, но он опять не пришел на ленч. Мне хотелось кричать, я готова была побежать на поиски. Взглянув на Кевина, я увидела, что он болтает с учительницей. Осторожно вытащив телефон, я нашла сообщение Джеймса и нажала «ответить».

«Я хочу поговорить. Немедленно».

Затаив дыхание, я положила телефон на стол в ожидании ответа. Взглянув на часы, увидела, что до конца перемены осталось всего десять минут. У меня дрожали пальцы. Телефон завибрировал, и я схватила его, едва не опрокинув мою диетическую колу.

– Черт возьми, Слоун, – сказала Лейси. – Тебе плохо, что ли?

– Все шикарно, – сказала я, открывая сообщение.

«В подвале, где склад».

Еще чего придумал. Нарочно нарывается, чтобы его поймали, что ли? Я снова покосилась на Кевина.

– Что происходит? – серьезно спросила Лейси, подавшись вперед. – Ты что-то затеваешь, по глазам вижу.

– Мне нужно отсюда выбраться, – прошептала я.

– Ох, и не говори…

– Нет, прямо сейчас. Как это можно сделать?

– Оу! – Лейси оглянулась через плечо. Хендлер по-прежнему говорил с учительницей. Лейси кивнула на дверь на лестницу. – Туда, – сказала она. – Если поторопишься, он не заметит, что дверь открывалась.

Я прикусила губу, не зная, сойдет ли мне это с рук, но решила воспользоваться шансом.

– Эй, – сказала я Лейси, слабо улыбнувшись. – Если меня заберут в стационар, ты мне потом все напомнишь?

– Договорились. Иди.

Я встала со стула, не отодвигая его, и медленно и спокойно направилась к выходу. У самой двери я оглянулась на Кевина – он стоял ко мне спиной. С бьющимся сердцем я выбежала из столовой.

Дверь склада была тяжелой и скрипучей. Мне было жутковато, и я уже сомневалась, что правильно сделала, придя сюда. Темно, хоть глаз выколи.

– Сюда, – раздался из угла голос Джеймса. Там были свалены парты и старые ящики. Идти пришлось на голос. Когда его руки коснулись моих плеч, я вздрогнула, издав слабый звук. – Извини, не нашел выключатель.

Перед собой я различала смутный силуэт. Было так темно и тихо, будто на свете остались только мы двое. Господи, какая я дура, что пришла сюда! Я скрестила руки на груди, хотя Джеймс и не мог меня видеть. И тут помещение залил свет – Джеймс стоял у стены с рукой на выключателе. Я смотрела ему в глаза без улыбки.

– Откуда ты знаешь Брэйди? – повторила я.

– Я сказал, что не знаю. Я его никогда не видел. Ты его спрашивала?

Меня словно обожгло. Я отступила на шаг. Из легких будто откачали воздух.

– Спрашивала или нет?

– Джеймс, – сказала я сдавленным от слез голосом. – Мой брат умер.

И оттого, что Джеймс не помнит Брэйди, оттого, что мой брат исчез и из его памяти, я разрыдалась. Фотография разбудила горе, которое я пережила, но не помнила. Я закрыла лицо руками. Джеймс привлек меня к себе, и я тихо плакала в его рубашку.

– Прости, я не знал, – сказал он. – Ну, я бесчувственная скотина.

– Еще какая, – согласилась я, но не отодвинулась. Мне хотелось, чтобы Джеймс знал Брэйди и рассказал мне о нем, а теперь я будто второй раз потеряла брата.

– Перестань, – прошептал Джеймс. – Ты не сможешь вернуться в класс в таком виде.

– Я не вернусь, – сказала я, отстраняясь. – Ненавижу эту школу. Все ненавижу.

– Поверь, Слоун, я готов под этим подписаться. Но не хочу, чтобы ты наделала глупостей. Как ты планируешь выпутаться? – Джеймс заправил мне волосы за уши. Я потупилась:

– Не знаю.

– Могу помочь, – вызвался он. – Я возвел прогуливание в ранг высокого искусства. У меня есть идентификационный код одного врача из Программы. В канцелярии не узнают, что он просрочен, если не начнут копать. Врач-то уже на пенсию ушел.

– Правда? – Я всхлипнула и вытерла щеки.

– Я ведь не любитель какой-нибудь, – сказал он. – Официально я сейчас на психотерапии. Если я тебя выведу, пообедаешь со мной? Умираю с голоду.

Я медлила, желая по-прежнему злиться на Джеймса, но понимая, что здесь нет его вины.

– Смотря по обстоятельствам, – пробормотала я.

– То есть?

– Как ты считаешь, есть способ как-нибудь вернуть нашу память?

– Нет, – печально ответил он, – я у всех спрашивал. Специально искал информацию. Насколько знаю, нет. – В его голосе угадывался сдерживаемый гнев, и мне это понравилось.

– А попробовать ты согласен? – спросила я. – Поехали к нам домой, переберем вещи Брэйди – вдруг что-нибудь вспомнишь?

– А ты мне бутерброд сделаешь?

– Ну, можно, – улыбнулась я.

Джеймс помолчал. Я думала, что он откажется, но достав мобильный, набрал какой-то номер и заговорил совершенно старческим голосом – надо сказать, очень похоже. Закончив разговор, Джеймс заметно нервничал, будто поездка со мной могла запустить процесс с сомнительным исходом. Тем не менее мы ушли вместе.

– У тебя родители скоро вернутся? – спросил Джеймс, замявшись на нашем заднем крыльце.

В животе запорхали крошечные бабочки, которых я старалась не замечать.

– Да нет, не очень.

После звонка Джеймса, сообщившего о внештатной ситуации в другой старшей школе, Кевин сорвался туда помогать. У меня отлегло от сердца – не придется лгать ему в лицо. В канцелярии фальшивый телефонный звонок проглотили без вопросов. Меня почти пугало, как хорошо Джеймс умеет обходить правила.

– А они не заметят, что мы рылись в вещах? – спросил Джеймс, заходя в нашу тесную кухню. Кастрюли от вчерашнего ужина еще стояли на плите, тарелки у раковины.

– Надеюсь, что нет. – Я заперла за нами заднюю дверь. Джеймс пристально оглядел все вокруг и повернулся ко мне. – Знакомо? – спросила я.

Он покачал головой:

– Нет. Извини.

Разочарованная, я повела Джеймса наверх в надежде, что он расскажет мне о Брэйди все, что сможет. Я хотела знать какие-нибудь подробности о гибели брата, но Джеймс, поднимавшийся следом, был растерян не меньше моего. У дверей мы остановились.

– Это комната Брэйди, – тихо сказала я, сдерживая слезы.

Джеймс медленно вошел, озираясь, будто ждал, что его осенит. Но минуты шли, и надежда угасала. Когда голубые глаза наконец встретились с моими, в них читалось сожаление. Я отвернулась и вышла в коридор.

Казалось нереальным, что часть нашей жизни просто стерта. Мы с Джеймсом могли быть как-то связаны, а теперь ничего об этом не знаем. Он дружил с Брэйди. Как он мог его забыть? Я пошла вниз.

– Твоя комната? – спросил Джеймс.

Обернувшись, я увидела его у своей двери.

– Да.

– Можно посмотреть?

– Зачем?

– Просто любопытно.

Следовало ответить «нет» и вывести его из дома, пока не приехали родители, но мне нравилось, что он рядом. Мне было легче от сознания, что я не единственная чувствую себя беспомощной. Джеймс ходил по комнате, перебирая всякую всячину на зеркале, присел на кровать, проверяя мягкость матраца. Увидев, что я за ним наблюдаю, он улыбнулся:

– Знаю, я отвратителен. Тебе не обязательно это говорить.

– Постараюсь промолчать.

Он засмеялся и встал.

– Можно еще раз взглянуть на снимок? – попросил он.

Вынимая фотографию из кармана джинсов, я прислонилась к дверному косяку, а когда подняла глаза, Джеймс оказался совсем близко, почти вплотную.

Он взял у меня снимок, не отрывая взгляда от моего лица. Мое дыхание стало сбивчивым, но я молчала.

– Он похож на тебя, – негромко сказал Джеймс, взглянув на снимок.

– Родственники как-никак…

Но сарказм получился вялый, и фраза прозвучала невесело. Джеймс это заметил.

– Мне жаль, что его нет, – сказал он, снова глядя на меня. – Прости, что я его не помню.

От этих слов разрывалось сердце. Я не знала, насколько хорошо они были знакомы, но эта боль подсказывала, что очень близко.

Не раздумывая, я обняла Джеймса, отчего он попятился, налетев на соседний косяк. Когда я положила голову ему на грудь, он неловко коснулся руками моих бедер, но тут же обнял, будто желая защитить. Шок от его прикосновения почти растворился в удивительной нежности, заполнившей комнату.

– Прости, – сказала я, выпрямляясь, и отступила, сгорая со стыда за неожиданное излияние чувств. Но Джеймс схватил меня за руки и снова обнял, на этот раз крепче, будто хотел этого сам.

Так мы и стояли, слушая, как перестукиваются наши сердца. Пальцы Джеймса зарылись мне в волосы, ладонь другой руки легла на шею сзади.

– Как хорошо, – удивился он. – Странно, ведь мы не знаем друг друга, но… – Он замолчал. Я не старалась подсказать слова, понимая, что он имеет в виду.

Джеймс и я наедине – странное захватывающее чувство, которого мне не понять, одновременно сладкое и мучительное. Но в душе поселились спокойствие и уверенность.

– Джеймс, – сказала я.

– Слоун.

– Мне кажется, мы уже делали так раньше. – В этом я не сомневалась, но не могла разобраться, как к этому отнестись. Как могу чувствовать такую близость с человеком, которого не знаю?

Настала долгая пауза. Джеймс привлек меня к себе, не снимая руки с моего затылка.

– Мне надо идти, – сказал он. – Я… Поговорим завтра.

Его лицо было маской неуверенности, и я пожалела, что сказала последнюю фразу. Казалось, Джеймс на грани нервного срыва.

– Прости, я не хотела… – начала я, но он покачал головой:

– Тебе не за что извиняться.

В его голосе неожиданно появилась любезность. Предупредительность. Он спустился в холл, и мне оставалось только последовать за ним. Мне до слез не хотелось, чтобы Джеймс уходил.

На пороге он остановился, держа дверь открытой.

– Сочувствую твоей потере, Слоун, – не оборачиваясь, сказал он.

И, не дав мне времени ответить, ушел, оставив меня одну в кухне.

Глава 9

Лежа на кровати, я вертела на пальце пурпурное кольцо с сердечком. Почему я хранила нечто подобное? Это же пластмасса, дешевка! Я поднесла кольцо к глазам, изо всех сил желая вспомнить. Но память молчала.

Повернувшись на бок, я снова принялась рассматривать снимок. Брэйди казался настолько счастливым, что у меня щемило сердце. А рядом Джеймс, такой же беззаботный.

После ухода Джеймса я осталась в недоумении и обиде. Может, я что-нибудь не так сказала или вела себя слишком смело? Мне казалось, он испытывает те же чувства… Видимо, я ошиблась. Его поведение не укладывалось в голове. Я чувствовала себя отвергнутой.

Я всего лишь ищу то, что потеряла.

В школе я сторонилась Джеймса – Кевин все равно от меня не отходил. Я почти ожидала увидеть его в зеркале в ванной, когда чистила зубы на ночь. Но когда началась моя вторая неделя на свободе, после математики Кевин отвел меня в сторону.

– Вот, – сказал он, сунув мне клочок бумаги с адресом. Я взглянула на адрес и снова на Кевина. – Майкл будет тебя ждать. – Кевин кивнул на бумажку. – Только это, Слоун, – осторожно начал он, – меня от тебя забирают. Либо приставят нового хендлера, либо… Я не знаю, что происходит, поэтому отдаю тебе контактный адрес Майкла. – Он вздохнул, будто искренне не хотел уходить. Про себя я обрадовалась грядущему отсутствию слежки, надеясь, что другого хендлера не назначат. – Будь осторожна, – прошептал Кевин, не сводя с меня глаз, и только отойдя на несколько шагов, повернулся и ушел.

Кевин явно нервничал, но Релм мне все объяснит. Он всегда все знает.

– Слоун?

Услышав свое имя, я равнодушно уставилась на шкафчик. Джеймс все равно подошел, и я встретила его гневным взглядом:

– Отвали, я не в настроении для твоих игр горячо-холодно.

– Значит, в принципе ты ничего против моих игр не имеешь? – улыбнулся он. Я смотрела на него без улыбки.

– Слушай, если я сказала – по-моему, мы… – я понизила голос, – утешали друг друга и раньше, не надо воспринимать мои слова как непристойное предложение. Нечего было сбегать как дураку и ставить меня в идиотское положение.

Его улыбка растаяла.

– Я знаю.

И ничего не добавил.

– Ты знаешь? Вау. Ну, мерси за извинения. Приятно было пообщаться, Джеймс. – Я повернулась и пошла прочь, но он схватил меня за локоть.

– Подожди, – тихо сказал он. – Не злись. У меня были причины.

– Не хочешь поделиться?

– Да не особо. Но я не так плох, как ты думаешь. – Это прозвучало затертой фразой из фильма, но вид у него был несчастный. Я мягко отобрала руку, пока никто не заметил.

– И чего ты теперь хочешь? – серьезно спросила я.

– Знать бы еще. Но мне хочется больше выяснить о твоем брате, о тебе. Ведь не исключено, что раньше мы дружили.

Я кивнула:

– На снимке ты очень счастлив.

– Как бы я хотел вернуть наши воспоминания…

Мне вдруг пришло в голову, что Релм может что-то подсказать. Он вечно на шаг впереди и знает о Программе больше, чем другие.

– Есть один человек, – начала я. – В Программе он стал моим другом… Он очень умен. Может, он подскажет, что нам делать?

Джеймс воззрился на меня так, будто пытался расшифровать некий тайный код, но вскоре пожал плечами:

– Хорошо, и кто он?

– Зовут Релм, у меня есть его адрес. Я съезжу к нему и узнаю, чем он может помочь.

– Ну и план!

– Предложи получше.

Джеймс засмеялся:

– Слоун, я никогда не планирую заранее. Давай так: улизни сегодня из дома и подходи на угол Бэррон и Вязов. Я отвезу тебя к дому твоего бойфренда.

Релм мне не бойфренд, но я решила не отрицать этого и не признавать, пообещав подойти к шести. В глазах Джеймса читалась неуверенность – видимо, пытался понять, кто мне этот Релм. Я порадовалась, что на этот раз он будет ломать голову насчет меня.

Дом стоял довольно далеко от шоссе, прячась за старыми раскидистыми деревьями, в конце длинной, усыпанной скрипучим гравием дорожки. Я отметила уединенность места: маленький, крытый дранкой домик в настоящем лесу; увядшие цветы на клумбах.

– Ты хорошо знаешь этого типа? – осведомился Джеймс. – В подобные дыры ничего не подозревающие подростки приезжают заниматься сексом, а находят смерть.

Я засмеялась.

– Не опозорь меня перед знакомым. Релм хороший парень.

– Вы больше чем друзья? Конечно, это не мое дело. – Он опустил взгляд. Мне вдруг стало неловко.

– Нет, отчего же, нормальный вопрос. Он… э-э… Короче, все было сложно.

Джеймс ничего не сказал. Повисло тяжелое молчание. Не зная, что добавить, я открыла дверцу и выбралась, подождав Джеймса. На крыльце я остановилась, охваченная приятным волнением. Снова увидеть Релма. Прошло уже больше месяца. Интересно, он изменился внешне? Я, например, изменилась.

Дверь приоткрылась на маленькую щелочку. Я вспомнила, как Релм делал это в Программе, когда мы шныряли по коридорам, и не сдержала улыбки. Тут же дверь распахнулась, Релм шагнул вперед и крепко обнял меня, не дав опомниться.

– Привет, красавица, – сказал он, сжимая меня до хруста костей. – Даже не верится, что ты приехала!

От него хорошо пахло – не мылом и порошком, а чистой кожей и слегка одеколоном. Я отодвинулась, чтобы на него посмотреть. Волосы стали короче, ушла мертвенная бледность. И только тут Релм заметил Джеймса, прислонившегося к перилам.

– Здрасьте, – с удивлением сказал он, протягивая руку, которую Джеймс пожал. – Майкл Релм.

– Джеймс Мерфи.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Релма. Он заметно побледнел.

– Рад знакомству, – еле слышно сказал он и отступил, странно посмотрев на меня. – Входите. – Придержав дверь, он жестом пригласил нас внутрь. Джеймс поблагодарил, и я отметила едва заметные нотки удовольствия от явной неловкости Релма.

Войдя, мы остановились. Релм тоже вошел и задвинул засов. Мы оказались в настоящей лесной хижине с некрашеными балками и грубой, простой обстановкой. Мне показалось, что этот дом мало подходит Релму. Впрочем, я же не знаю, каким он был до Программы. Он и сам не знает.

– Как поживаешь, Слоун? – спросил Релм, оглядывая меня.

– Странно, – сказала я. – Пока все кажется странным. А ты?

– О, я как сыр в масле.

Релм провел нас в гостиную. Я присела на диван, Джеймс занял кресло у камина. Релм уселся рядом со мной и снова обнял.

– Как же я соскучился! Красивая прическа.

– Ты же просил меня не трогать волосы!

– Ошибался. Тебе очень идет. Выглядишь совсем здоровой. – Он покосился на Джеймса, который делал вид, что разглядывает висевшую на стене картину, изображавшую орлов. – Ну что, – начал Релм, сложив руки на коленях и откидываясь на мягкую спинку дивана. – Как вы познакомились?

– Мы не встречаемся, если ты об этом, – ровно сказал Джеймс.

Релм улыбнулся:

– Я не спросил.

Джеймс кивнул:

– Формально – нет.

Мое самолюбие слегка задело, что Джеймс так легко открестился от наших отношений. Я тронула Релма за руку, чтобы привлечь его внимание:

– Мы к тебе за помощью.

– Я для тебя на все готов.

От этих слов исходило нечто непонятное, странное, и я замолчала, пытаясь вспомнить, с чем это связано. Ничего романтического, что-то почти настораживающее… Но воспоминание опять ускользнуло. Эмоциональное дежавю.

Я достала снимок из заднего кармана и протянула Релму. При виде фотографии он судорожно вздохнул.

– Где ты это взяла? – тут же спросил он.

– Нашла. Странная история. Я была дома, и вдруг в памяти всплыла одна деталь из прежней жизни: как я убираю эту фотографию в прорезь матраца. Это мой брат. – Я показала на Брэйди. – А это он, – большим пальцем я показала через плечо и услышала тихий смех Джеймса.

У Релма на щеках ходили желваки, когда он подал мне фотографию.

– И чего ты от меня хочешь? – холодно спросил он.

– Я не помню ее брата, – вступил в разговор Джеймс. – Я приехал узнать, как получить свою память обратно.

Релм направил на него буравящий взгляд.

– Никак.

– Я тебе не верю, – сказал Джеймс, будто почуяв что-то в голосе Релма. Раньше он сам говорил, что вернуть воспоминания невозможно, но теперь, похоже, переменил мнение.

– Релм, – вмешалась я, стараясь разрядить напряжение. – В Программе ты говорил, что поможешь, если понадобится. Что ты имел в виду? Откуда у меня могло взяться это воспоминание?

Релм переплел наши пальцы и посмотрел на них. Рука у него была холодной.

– Ты Роджера помнишь?

Под ложечкой у меня скрутило судорогой. Хоть и смутно, но я помню этого отвратительного типа.

– О да.

– А фиолетовую таблетку?

Я замолчала. В памяти возник нестерпимый, все забивающий вкус мяты. Меня передернуло. Мысли смешались, будто ими нарочно манипулировали. Но таблетка действительно была, и я ее проглотила.

– Он сказал, я могу сохранить одно воспоминание, – пробормотала я.

– Подожди, – раздался голос Джеймса. – У тебя сохранилось воспоминание? Как действует эта таблетка?

– Все потом, – отрезала я. Джеймс фыркнул, будто готов был встать и уйти.

– Я тебе еще тогда сказал, Слоун. – Релм убрал руку. – Воспоминание выскочит без контекста и только хуже все запутает. Не надо было принимать ту таблетку.

– Ну а я приняла. Как достать еще?

Из карих глаз Релма сочилась печаль.

– Никак. Воспоминания пропали навсегда.

– Но я хочу знать, кто я. Хочу знать, что случилось с Брэйди. Со мной.

– Лучше жить будущим. Начни все заново, это…

– Сколько ты хочешь? – повысил голос Джеймс. – Или ты на Программу работаешь? Кто еще станет советовать людям забыть прошлое? Мы хотим его знать, говнюк! Я хочу вспомнить, откуда знал ее брата!

Релм покачал головой, но не потерял хладнокровия. Встав, он подошел к холодильнику и взял бутылку пива. Не предлагая нам, он отпил долгий глоток и уставился на Джеймса:

– А ты сволочь.

Джеймс пожал плечами:

– Тоже мне новость. Ты ведь и сам не особо от нас отличаешься! У тебя такой красивый шрам на шее. Ты помнишь, откуда он взялся?

– Я не хочу помнить.

– Разве не лучше знать, чтобы не повторять прежних ошибок?

Релм засмеялся. В смехе звучала горечь.

– Дело в том, Джеймс Мерфи, что некоторые обречены повторять свои ошибки. – Он посмотрел на меня и снова отпил пива. – Да, Слоун?

Я опешила.

– Я понятия не имею, о чем ты, – сказала я. – Я приехала узнать о моем брате, о прошлом и не понимаю, почему ты так себя ведешь. Ты послал Кевина за мной наблюдать. Ты сам предлагал помочь.

– Помочь жить дальше, – пояснил он, явно колеблясь. – А не с… этим.

– А-а, – протянул Джеймс, стоя у камина. – Теперь понятно. Поехали отсюда, Слоун. Он не собирался помогать, просто хотел залезть к тебе в трусы.

– Почему бы тебе одному не свалить? – огрызнулся Релм. – Что-то не помню, чтобы я тебя приглашал.

Джеймс ухмыльнулся:

– Может, наоборот? Пригласил, но не помнишь?

Релм, кажется, устал от перепалки. Допив пиво, он прислонился к столу и сильно потер лицо. Я видела, что его раздирают противоречивые чувства. Что-то связанное с Джеймсом и мной.

– Ты знаешь, что ли? – вдруг осенило меня. Я подошла к нему вплотную. – Ты что-то знаешь о моем прошлом?

Он взял из холодильника новую бутылку и выпил половину, прежде чем посмотреть мне в глаза.

– К сожалению, знаю. Я не хочу причинить тебе боль.

– Эй, ты, – сказал Джеймс, будто готовый к драке. – Клянусь, что…

Релм вдруг любовно провел пальцами по моим волосам. Взгляд у него был такой отсутствующий, что мне стало неловко. Это был момент непрошеной близости. Мы с Релмом никогда не были парой, но фамильярность жеста заставила Джеймса замолчать на полуслове.

– Ты многое рассказывала в Программе, – сказал Релм. – Иногда мы откровенничали в постели.

Это прозвучало как пощечина. Релм словно намекал, что между нами что-то было, говоря об этом с отвратительной холодностью.

– И это ты меня называешь сволочью? – засмеялся Джеймс. – Малоподходящая тема для обсуждения в компании, а, Майкл?

– Меня зовут Релм.

– Я буду звать тебя, как захочу. Извинись перед Слоун. Она не производит впечатление трепухи, рассказывающей налево-направо о своих любовных победах. – Он выпрямился. – Или тебе врезать?

– Нет, – сипло попросила я. – Давайте без драки. – Я посмотрела на Джеймса: – Все нормально. Честное слово, все нормально.

Джеймс кивнул и снова сел, скрестив руки на груди.

– Я не это имел в виду, – сказал Релм. – Секса у нас не было, – бросил он Джеймсу, хотя было видно, как ему не хочется это говорить. – Мы просто друзья.

– Которые спят на одной кровати, – пробормотал Джеймс. – Ну-ну.

– Релм, – сказала я, не обращая внимания на слова Джеймса. – Что я тебе говорила и почему ты это запомнил? Я, например, ничего личного ни о ком не помню.

Релм, прислонившись к столу, осушил бутылку почти наполовину. Я ждала.

– Красавица, уразумей, наконец, что твоя голова, – он легонько постучал мне по виску, – сейчас очень уязвимая штука. Осколки склеили, как фарфоровую вазу. Одна трещина, вроде того твоего воспоминания, и все посыплется. Я не хочу тебе навредить. Вот если выждать некоторое время…

Я прижалась к нему, положив ладони на грудь, и посмотрела снизу вверх:

– Пожалуйста!

Релм сдался.

– Про несчастный случай на плоту придумали в Программе. Брэйди покончил с собой. А вы – ты и его лучший друг Джеймс – при этом присутствовали.

Я ахнула, живо вспомнив неунывающего Брэйди.

– Нет, – попятилась я. – Этого быть не может. Родители сказали, был несчастный случай. С какой стати им лгать? Зачем бы… – Я начала задыхаться, но кто-то обнял меня за плечи. Джеймс подвел меня к дивану и усадил. – Нет, – с отчаянием повторила я.

Некоторое время было тихо – я пыталась взять себя в руки. Я напряженно копалась в памяти, соображая, что могло толкнуть Брэйди на самоубийство, но брат вспоминался исключительно счастливым и улыбающимся. Что же могло произойти?

Джеймс большим пальцем подтер мне слезы под глазами.

– Все будет хорошо, Слоун, – сказал он. Абсолютная твердость, звучавшая в его голосе, вселяла уверенность. Я повернулась к Релму.

– Ты не должен был скрывать это от меня.

Релм поставил на стол пустую бутылку и поглядел на холодильник, будто был не прочь взять и третью.

– Ты могла снова заболеть. Открыв правду, я подвергаю риску твою жизнь. Господи, что я творю, еще слишком рано… Слоун, ведь от этого ничего не изменится. Тебе все равно нужно жить дальше. С тобой-то все в порядке. Мне нужно, чтобы с тобой все было в порядке.

Сидевший рядом со мной Джеймс напрягся.

– А еще? – спросила я сиплым шепотом. – Что еще ты знаешь, Релм? Скажи мне.

Релм, с болью глядя на меня, покачал головой:

– Больше ничего не знаю. Извини.

– Релм…

– Пожалуй, вам пора. – Он оттолкнулся от стола и быстро пошел к выходу. Отодвинув засов, он распахнул дверь, не глядя на нас.

– Что? – не поверила я ушам. – Нет, ты…

– Слоун, – твердо сказал он, взглянув на меня. – Я хочу, чтобы вы ушли.

– Вранье, – сказал Джеймс, поднимаясь, и взял меня за руку. Глаза Релма сверкнули, когда Джеймс переплел свои пальцы с моими, и он отвернулся.

Зная, что не могу уйти сейчас, я отняла руку.

– Я выйду через секунду, – сказала я. Джеймс, сузив голубые глаза, взглянул с таким подозрением, что я едва не попятилась, но кивнул и вышел, задев Релма плечом.

Релм горько усмехнулся:

– Приятно было познакомиться, мистер Мерфи.

Я подошла к Релму. Он глядел на меня, упрямо сжав челюсти, но в глазах плескалось отчаяние. Я обняла его. У него вырвался хриплый стон, и он тоже крепко меня обнял.

– Как я по тебе соскучился, – прошептал он. – Я пытался уберечь тебя, Слоун, и я же тебе навредил. Мне не стоило говорить тебе о Брэйди.

Я отстранилась.

– Я хочу знать все, – сказала я. – Расскажи до конца. Я отказываюсь понимать, почему брат себя убил.

Глаза у меня повлажнели. Релм нежно коснулся моей щеки.

– Он был болен. Это болезнь. В этом нет твоей вины.

– Тогда почему стерли эти воспоминания?

Релм прикрыл глаза.

– Я не могу говорить об этом сейчас, красавица. Я здорово напортачил. Мне нужно… Мне нужно подумать. Нельзя тебе было находить этот снимок.

– Да, – согласилась я. – Нельзя было.

– Я хочу тебе счастья. Клянусь, это все, чего я хочу. – Он осторожно поглядел на машину, где Джеймс опустил голову на руль, будто устав от ожидания. Релм вздохнул. – Ты сейчас поезжай, ладно? – Он наклонился и поцеловал меня в щеку, не отрываясь несколько секунд.

– А если я не хочу ехать? – спросила я в надежде, что он расскажет мне больше о брате, о моем прошлом.

Релм задумался.

– Есть много разного, чего ты сейчас не поймешь, – сказал он. – Но ты должна знать, что я всегда желал тебе только выздороветь. Ты мне веришь?

– Да, – кивнула я.

– Я… я люблю тебя, – прошептал он, не в силах поднять на меня глаза.

– Я знаю.

Я не нашлась, что еще добавить. На меня обрушилось горе, и рана казалась совсем свежей, будто я только что потеряла Брэйди. Но передо мной стоял Релм, готовый любить меня, заботиться, заполнить пустоту в сердце.

Я приподнялась на цыпочки и приникла к его губам. Релм тут же ответил, удивив меня своей страстью и прижав к стене. Его язык активно нашел мой, будто Релм давно об этом мечтал.

Сердце застучало, но ощущала я только вину, будто сознательно обманывала и Релма, и себя. Я отвернулась, прервав поцелуй, и обняла Релма. Он тихо засмеялся, стиснув меня в объятиях.

– Ты меня не любишь, – сказал он.

– Люблю, но иначе. Может…

– Когда-нибудь, – договорил он за меня. Вид у него был уставший. А может, сказывалось выпитое пиво. – Тебе пора, – повторил он и проводил меня на крыльцо, упорно глядя на деревянные доски пола. Затем, не прибавив ни слова, вернулся в дом и захлопнул дверь.

Я стояла на крыльце, все еще оглушенная новостью о Брэйди. Когда я встретилась взглядом с Джеймсом, он вопросительно приподнял подбородок, будто спрашивая, все ли со мной нормально. Я не ответила.

Со мной все далеко не нормально.

Глава 10

На полдороге в город, когда мы уже в сумерках проезжали поля, Джеймс сказал:

– А вы неплохо целуетесь.

Я покраснела.

– Я прощалась.

– С языком?

– А тебе какое дело? – спросила я, стыдясь, что он все видел, хоть и не понимала, чего мне стесняться. – Ты в моей комнате даже объятий выдержать не смог.

– Я их стоически вытерпел, – усмехнулся Джеймс. – Мне все равно, с кем ты целуешься, но он явно что-то скрывает. Я удивлен твоей наивности. Думал, ты умнее.

– А я думала, ты не станешь задаваться.

– Такого я не обещал. А я стараюсь не давать обещаний, которые не смогу сдержать.

Несколько миль мы ехали молча. Я думала о брате. Мать сказала, с ним произошел несчастный случай на плоту, но умолчала, что я присутствовала при гибели Брэйди и что он убил себя.

Всхлипнув, я спохватилась, что плачу.

– Эй, – мягко сказал Джеймс. – Прости, я не хотел…

– При чем тут ты, – отмахнулась я. Джеймс свернул к обочине и остановился. – Я из-за брата. Я не помню, как он умер, но мы же там были, Джеймс, оба были. А вдруг мы помогли ему покончить с собой?

– Может, и помогли. – Его голос звучал пусто и печально. Джеймс отвел глаза, будто ища собственные воспоминания. Когда он опустил голову, я поняла – он ничего не помнит. У нас ничего нет.

– А что, если он попрощался? – прошептала я. – Попрощался, а я не помню? – Что-то внутри меня лопнуло, и я разрыдалась, вспоминая улыбку Брэйди, его смех. Мы были так дружны. Неужели он долго болел, а я ничего не замечала?

Джеймс обнял меня за плечи, и я прислонилась к нему. Сперва он напрягся, но вскоре повернулся, прижав меня к груди.

– Знаешь, – тихо сказал он, гладя меня по волосам, – я не помню, что произошло с моей матерью. То она была, и вдруг ее нет. Я не знаю, ссорились ли родители, была ли у нее причина уйти. Отец сказал, что она переехала из-за работы и решила там остаться, но нам и вдвоем прекрасно живется. – Он помолчал. – Десять баксов на то, что он жулит.

Я утерла слезы и села прямо, не отодвинувшись, впрочем, от Джеймса. Он удивленно поглядел на меня:

– В чем дело?

– Мы играли в «жулика» в Программе. А ты?

Он засмеялся:

– Нет. Я почти все время провел в изоляции. По крайней мере, мне так сказали. Неужели вы там играли в карты?

– Джеймс, мы с братом часто играли в «жулика».

Его лицо затуманилось, и он рассеянно потянул за нитку, торчавшую из подола моей блузки.

– Правда?

Я кивнула.

– Могу поспорить, ты играл с нами.

Джеймс, не глядя мне в глаза, задумчиво тянул за нитку, распуская шов.

– Не могу вспомнить, кто меня научил, – сказал он.

– Мой брат.

– Возможно.

Когда нитка наконец лопнула, Джеймс обратил внимание на мой неровный подол.

– Черт, извини.

Но когда он поднял взгляд, я не ответила. У меня припухло лицо, и вблизи – я ведь еще сидела, прижавшись к Джеймсу – я наверняка выглядела не блестяще. Во мне боролись чувство вины, скорбь и влечение.

– Почему ты опять на меня уставилась? – спросил он, на этот раз серьезно.

– Релм кое-что сказал мне перед уходом.

Джеймс округлил глаза:

– Да-а-а? И что же?

– Он… – Я помолчала, не зная, говорить или нет, но мне показалось нечестным скрывать это от Джеймса. Вообще что-нибудь от него утаивать. – Он сказал, что любит меня.

Джеймс опустил голову, вертя в пальцах оторванную нитку.

– А ты что? – спросил он.

– А я нет.

– Тогда не надо было пудрить ему мозги поцелуем, – бросил он осуждающе. Я опешила. Я доверила ему очень личное, а он тычет мне в лицо моей откровенностью?

Я отодвинулась, накинула ремень и с нескольких попыток пристегнулась.

– Забудь, что я сказала. Ты все равно не поймешь.

– Ты права. – Он завел мотор. – Не пойму. И ты вовсе не обязана мне что-либо объяснять.

– Спасибо, – с горечью сказала я. – Хорошо, что ты высказался.

Больше мы не говорили. Я не понимала, как Джеймс мог рассказать мне о своей матери и тут же оттолкнуть. Интересно, он и с Брэйди так себя вел? И со мной?

Неужели рядом с ним всегда трудно?

Добравшись домой, я вошла через заднюю дверь в надежде, что родители не заметили моего недолгого отсутствия. В гостиной работал телевизор. Я неслышно поднялась по лестнице, остановившись у комнаты Брэйди.

Войдя, я легла на кровать брата, глядя в потолок. Мне хотелось узнать тайны, вернуть украденные воспоминания.

– Что же с тобой случилось? – спросила я, обращаясь к брату и к себе. Я перерыла свою комнату в надежде найти что-нибудь еще, но ничего не нашлось – ни единой фотографии, кроме семейных. Ни некролога о Брэйди, вырезанного и заламинированного с подложенной на обороте молитвой, ни газетной статьи, навечно помещенной в альбом.

Расспрашивать мать было бесполезно – она готова нагромоздить горы лжи. Не знаю, как мы общались раньше, но я ей больше не доверяю. Она выдала меня Кевину и непосредственно причастна к моей отправке в Программу.

В кармане завибрировал сотовый. Я проворно достала его в надежде, что это Релм – правда, мы не обменивались телефонами, – и помедлила, увидев на дисплее имя Джеймса.

Я выключила телефон и сунула его в карман. Общаться с Джеймсом просто мучение. В прошлом нас многое связывало, но всякий раз, стоит нам приблизиться к разгадке тайны, он отступает, да еще старается побольнее меня задеть. В данный момент с меня хватит. Больше мне сейчас не выдержать.

Я повернулась на бок, устраиваясь поудобнее, погруженная в свои мысли, и вздрогнула от стука в дверь. На пороге стоял папа.

– Детка, – сказал он, – я зашел попрощаться на ночь, а тебя нет в комнате. Что ты тут делаешь?

Я быстро заморгала и села.

– Я тоскую по Брэйди, – ответила я, стараясь угадать его реакцию. У папы вытянулось лицо, в покрасневших глазах появилась тоска.

– Я тоже, – ответил он. Его брюки были измяты, и от него слегка несло спиртным. Не знаю, когда он начал пить.

Мы молча сидели некоторое время. Я кусала губу, не решаясь спросить.

– Пап, – начала я, – Брэйди что, покончил с собой?

Отец резко, болезненно вздохнул и ответил не сразу. Он прилег на кровать рядом со мной, прикрыл глаза рукой, и, к моему ужасу, его плечи начали вздрагивать.

– Да, – сдавленно проговорил он. – Брэйди себя убил.

Странно, но мое тело сразу успокоилось, распознав, наконец, эмоции, пусть и лишенные воспоминаний. Беспредметное горе нашло, наконец, свой источник. Папа пытался успокоиться, а я старалась не расплакаться. Релм сказал правду. Что еще ему известно?

– А как мы это пережили? – спросила я. – Как мы жили после этого втроем? Нормально?

Папа поглядел на меня блуждающим взглядом. Его веки были красными.

– Нет, малышка, – прошептал он. – Нормально мы никогда не жили.

Я кивнула. Басня о том, как наша семья дружно решила жить дальше после смерти Брэйди, всегда инстинктивно казалась мне нелепой.

– Невыносимо плохо не помнить, что с ним случилось.

– Отчего же, это благо, – серьезно сказал отец. – Я бы все отдал, лишь бы забыть эту боль. Когда он заболел… это уже был не настоящий Брэйди. И не настоящие мы. Нам дали шанс начать все заново, Слоун, и мы воспользовались возможностью снова стать счастливыми.

– Пап, – негромко сказала я, чувствуя, как по щекам катятся слезы, – счастливее никто из нас не стал.

Отец не стал возражать, что у нас всего лишь небольшой временный кризис. Он встал, коснулся моей макушки и вышел.

Я снова свернулась на кровати, ища и не находя утешения и помощи. Мне хотелось знать, что случилось с моим братом, вспомнить, какой я была. Но больше всего я желала быть счастливой. Поупивавшись жалостью к себе, я ушла в свою комнату и отыскала тетрадь, куда Лейси записала свой телефон. Голова не на шутку разболелась, и прежде чем позвонить подруге, я приняла две таблетки адвила.

Лейси затормозила на углу в девять часов.

– Ты становишься настоящей бунтаркой, – улыбнулась она, когда я села в ее неоново-зеленый «жук». Под ногами хрустели скомканные пакеты из-под фаст-фуда, все подставки для стаканов были заняты. Лейси была одета в простую желтую блузку, но макияж у нее был преувеличенно-театральный, не как у побывавших в Программе. Выглядела она восхитительно. – Ты точно хочешь в Центр здоровья? – спросила она. – Тебе же там не понравилось.

– Не понравилось, – согласилась я. – Но с меня сняли наблюдение и забрали хендлера. Может, на этот раз будет интереснее.

– Слоун, – негромко сказала Лейси, – не забывай, за нами постоянно наблюдают.

После долгого молчания она включила радио, и машину наполнила тошнотворно слащавая песенка о любви. Я стиснула руки, чтобы не выключить радио и не выложить Лейси все о Джеймсе и моем брате. Все же я решила не портить ей настроение.

В кармане снова дрогнул телефон – очередное сообщение, но я лишь прибавила громкость радио.

В Центре здоровья было людно. По MTV передавали, что в связи с ростом глобальной популярности Программы предпринята новая энергичная попытка ассимиляции излеченных. У стен стояли хендлеры, но в середине комнаты все смеялись и играли в игры. Появился компьютерный уголок, вокруг одного компьютера толпились парни, все как один одетые сдержанно и консервативно. Взглянув на себя, я увидела, что выгляжу им под стать. Будто существует некая форма для прошедших Программу. Я расстегнула блузку до самого лифчика и пошла за Лейси к дивану.

Мне с трудом верилось, что я сюда приехала: клялась же, что ноги моей больше в Центре здоровья не будет. Но находиться дома было невыносимо, а Центр здоровья остался единственной тусовкой для моих ровесников. Особенно охотно сюда ходят те, у кого тоже нет приятелей. Лейси с размаху уселась на диван, оглядывая комнату, будто ища кого-то.

– Кто он? – спросила я, подтолкнув ее локтем.

Лейси невинно захлопала глазами.

– Понятия не имею, о ком ты говоришь. Я вовсе не ищу парня, который обещал сегодня подъехать.

– Оу, – улыбнулась я. – Значит, я наконец познакомлюсь с твоим таинственным бойфрендом?

– Я считаю, самое время, – отозвалась Лейси.

Ее лицо было неожиданно серьезным, но не успела я расспросить, как заметила в толпе черную рубашку. В жизнерадостно раскрашенном Центре здоровья траурный цвет шокировал. Это был Лиэм.

– Я сейчас, – сказала я, поднимаясь.

Лиэм пробрался через толпу и вышел в патио. Я поспешила за ним. Ночной воздух освежал. Лиэм, стоя у перил, смотрел куда-то вдаль. Мы были одни. Я решила расспросить его о том вечере и выяснить, откуда он знает меня и Джеймса.

– Эй, – сказала я, чтобы привлечь внимание. Лиэм обернулся, и я вздрогнула при виде черных кругов под глазами и свалявшихся, немытых волос. До меня дошло, что Лиэм болен. Боже, как он болен!

– Слоун. – Его рот сложился в гнусную ухмылку, на лице проступили ярость и ненависть. – За мной явилась? Они уже и возвращенцев набирают?

Сердце забилось при мысли, что Лиэм может быть опасен. Я осторожно попятилась к двери.

– Я просто хотела кое-что спросить, но не хочешь разговаривать – не надо.

Лиэм прыгнул вперед и плечом впечатался в дверь, которую я не успела открыть. Судорожно вздохнув, я отступила.

– Слушаю твой вопрос, – сказал он с диким, блуждающим взглядом.

– Я хочу войти, – негромко сказала я. – Отодвинься, и я не…

– Не настучишь на меня? Еще как настучишь!

Он был прав, я сразу же кому-нибудь сообщу. Он заражен и может заразить других.

– Дай пройти, Лиэм.

Секунду он смотрел на меня и вдруг подался вперед, будто решил открыть тайну:

– Ты меня помнишь?

– Я помню, как ты назвал меня дурой.

Он ухмыльнулся.

– А до этого?

Под ложечкой скрутило судорогой.

– Нет.

Ручка двери повернулась, но Лиэм навалился на нее всем весом, не давая открыть. Я подумала позвать на помощь или кинуться наутек, но меньше всего хотела привлекать к себе внимание в такой ситуации.

– Мы с тобой гуляли, – сказал он не без злорадства. – Ничего серьезного, но они забрали даже эти воспоминания. Что еще они забрали? Видишь, во что тебя превратили? Ты же пустышка, кукла! Лучше умереть, чем стать такой, как ты!

У меня задрожали губы. Я была пристыжена, унижена, но одновременно во мне рос гнев. Я толкнула Лиэма в грудь, но он лишь покачнулся и отступил на шаг. Засмеявшись, он закашлялся, вытер рот рукой, и на пальцах осталась темная кровь.

– Что это? – спросила я, отступая.

– «Быстрая смерть», потому что все равно нет смысла. Нам никогда не освободиться от Программы, даже после восемнадцати. Кто поручится, что они не изменят правила и не начнут охотиться за взрослыми? Мой двоюродный брат… – Лиэм уже плакал, – вчера покончил с собой. Ему был двадцать один год, Слоун. Значит, эпидемия разрослась.

– Или он просто покончил с собой, – сказала я с тоскливым ощущением под ложечкой. По двери загрохотали кулаками, начали ее выбивать.

Лиэм снова закашлялся, забрызгав кровью патио. Губы его были окровавлены. Он умрет. Он умрет, если я не вмешаюсь. Я вынула телефон, но Лиэм ударил меня по руке, и мобильный полетел на деревянный настил.

Глаза Лиэма закатились, но он из последних сил снова уставился на меня и, содрогаясь в конвульсиях, съехал спиной по двери, не отводя взгляд.

– Ты ничто, – прошептал он и затих.

Я застыла, судорожно-часто дыша. Дверь снова затряслась. Нельзя здесь оставаться, меня не должны к этому припутать. Я подхватила телефон и буквально скатилась по лестнице, выбежав на парковку Центра здоровья. Написав Лейси, что я у машины и нам надо немедленно уехать.

Я пригнулась, прячась за «жуком», и смотрела, как в патио выбежали люди. Хендлеры отводили подопечных в сторону, персонал Центра здоровья был на ушах: кому взбрело в голову убивать себя в таком, можно сказать, островке безмятежности? Я решительно выбросила из головы слова Лиэма и его теории, потому что голова разболелась хуже, чем раньше.

Когда Лейси пришла, ее покачивало, как пьяную. Она молчала, пока машина на хорошей скорости уносила нас от Центра здоровья. Когда мы отъехали достаточно далеко, Лейси повернула голову.

– Кто? – спросила она. – Кто коньки-то отбросил? – Она была белой от страха.

– Лиэм.

Глаза Лейси расширились:

– И ты все видела?

– Да.

– Умница, что сбежала оттуда. Всех захлестывает какое-то сумасшествие, ты чувствуешь?

Я чувствовала, но уже не могла сегодня говорить об эпидемии – голова болела так, что хотелось кричать.

– Мне надо домой, – сказала я. – Не хочу волновать родителей.

На самом деле я кое-что задумала. Мне требовалось поговорить о том, что сегодня произошло, – и об отце, и о Лиэме – с тем, кто поймет. Мне нужен Джеймс.

– Родителей? – удивилась Лейси и крепче сжала руль. – Может, ты вовсе не такая уж бунтарка? – Она подъехала к углу, за которым начинался наш двор, и остановилась. – Давай быстрее. Не хочу, чтобы моя машина тебя выдала.

Ее голос звучал напряженно, но я решила – Лейси потрясена самоубийством Лиэма. Надеюсь, случившееся не вызовет у нее рецидив болезни. И у других тоже.

Глава 11

Ночью, когда родители спали, я приняла несколько таблеток адвила, села в машину матери и поехала к Джеймсу.

Остановившись на обочине, я размеренно дышала, успокаиваясь, и долго глядела на большой белый дом, соображая, где его комната. Я хотела сказать, что мой отец подтвердил – Брэйди покончил с собой, и хотела поделиться тем, что Лиэм сказал об эпидемии, перед тем как умереть от «Быстрой смерти».

Телефон в руке зажужжал. Надеюсь, это не родители меня хватились. Я посмотрела на дисплей.

«Почему сидишь у моего дома, сталкер?»

Я закрыла глаза, готовая сунуть телефон в карман, завести мотор и нажать на газ, но сотовый снова завибрировал. Я нехотя прочла: «Сиди там».

Еще чего. У меня нервы не железные. Я включила зажигание, но по газону метнулась тень. Выругавшись сквозь зубы, я ждала.

Через секунду дверца открылась – салон осветился неприятно-резким светом. Джеймс уселся рядом. Мы снова погрузились во мрак, но я чувствовала на себе его взгляд.

– Ну? – вопросительно сказал он.

А вдруг ему будет безразлично то, что я скажу? Зря я приехала.

– Ничего, – устало сказала я. – Глупости всякие.

– Где ты была весь вечер? Я тебе писал.

Я посмотрела ему в глаза.

– Мы с Лейси ездили в Центр здоровья. Там кое-что произошло. – Плечи Джеймса напряглись. – Помнишь того парня, Лиэма? Он покончил с собой, принял «Быструю смерть». А перед этим сказал, что мы с ним раньше встречались, и назвал меня пустышкой, потому что я ничего не помню. Его двоюродный брат, которому уже двадцать один год, вчера покончил с собой. Лиэм говорил, что эпидемия разрастается…

– Лиэм умер на твоих глазах? – перебил Джеймс, не обращая внимания на остальное.

Я кивнула.

– А днем я говорила с отцом. Он пьет. Они с матерью скандалят, дома все из рук вон плохо… Я спросила его о брате… – По щекам покатились слезы. – Релм говорил правду, Брэйди действительно покончил с собой.

– Сочувствую, – сказал Джеймс.

Я покачала головой:

– Даже не знаю, зачем тебе все это говорю. Ты ясно дал понять, что не желаешь знать прошлое.

– Нет, – холодно сказал Джеймс. – Я не желаю знать твои амурные дела. Однако я хочу выяснить, что произошло с твоим братом и какое я к этому имею отношение.

Лицо свело от обиды. Я яростно повернулась к Джеймсу:

– Как ты смеешь себе такое позволять? Почему нарочно задеваешь меня?

Он вздрогнул, но тут же раздраженно посмотрел на меня.

– Задеваю? Слоун, я не твой бойфренд, я не помню даже нашего знакомства. Что бы ты себе ни напридумывала, это твое воображение, а не реальность. У нас и до Программы все было не блестяще, так что давай не притворяться, что мы жили как в раю. Незачем еще больше все усложнять.

В голове будто что-то взорвалось. Я закричала, уткнувшись лбом в руль. Будто молотком с размаху ударили в лоб.

– Ты чего? – испуганно спросил Джеймс, тронув меня за плечо.

– Пошел вон отсюда. – Я закрыла глаза от боли. Непонятно что со мной творится, но боль чудовищная. Когда я смогла выпрямиться на сиденье, Джеймс начал что-то говорить, но я перебила: – Выйди из машины, мать твою!

Он долго сидел – я уже не знала, уйдет он или нет. Салон осветился, и хлопнула дверь, но я еще минуту не могла двинуться с места. Боль не проходила, а в груди словно что-то с хрустом лопалось.

«Твой мозг сейчас как хрупкий фарфор».

Я открыла глаза и всмотрелась в ветровое стекло. Надо найти Релма. Со мной что-то не то. Кажется, я разваливаюсь на части.

В полной темноте я свернула на длинную аллею. В дороге голове стало чуть полегче. Едва я отъехала от дома Джеймса, как начался дождь. Не иначе, знак свыше, прозрачно намекающий на мое ближайшее будущее. Капли барабанили по стеклам. Хоть бы Релм оказался дома! Он обязательно должен быть дома.

Промокнув за несколько шагов от машины до крыльца, я нетерпеливо постучала. Мокрая блузка облепила тело. В ушах шумела кровь, голова болела, накатывала слабость. Когда раздался щелчок замка, я буквально ворвалась в дом.

– Слоун? – Релм, в пижамных штанах и с ужасом на лице, ерошил волосы. – Что ты тут делаешь? Что случилось?

– Я совершенно расклеилась, – в отчаянии сказала я. – Кажется, я умираю.

– Красота моя! – Релм обнял меня. Я прижалась щекой к его теплой груди. – Присядь. – Снаружи гром раскатился по небу. В гостиной Релма было темно, но в камине ярко тлели угли. Он усадил меня на диван. Я дрожала, в мокрой одежде было неприятно. – Что случилось?

– Очень болит голова. И в груди острая боль, будто вырывают сердце. Никогда такого не было. Наверное, я умираю.

– Ш-ш-ш, – сказал Релм. – Ерунда. В Программе же ты выжила? – Он помолчал и ахнул: – Это после того, как я сказал тебе о Брэйди? Черт, как я напортачил!

– Ты ни при чем, я у отца спросила, и он подтвердил – мой брат покончил с собой. – Я закрыла глаза. Мне было нестерпимо больно произносить это вслух. – А в Центре здоровья один парень сказал, что я ничто без моих воспоминаний. – Я встретилась взглядом с Релмом: – Я действительно ничто?

– Нет. Тебя просто вылечили.

Вылечили. Еще недавно я чувствовала себя счастливицей, потому что меня спасли от эпидемии. Но лечение превратило меня в развалину, которая не в силах разобраться в собственной жизни.

– Тот парень из Центра, – продолжала я, – умер сегодня на моих глазах. «Быстрая смерть». Я поехала к Джеймсу, но он повел себя так черство, отстраненно… Не знаю почему, но меня просто убивает такое отношение с его стороны. – Я помолчала. – После разговора головная боль усилилась, и начались боли в груди. Господи, Релм, я будто теряю рассудок…

Релм потупился, сосредоточенно сморщив лоб. Не услышав ответа, я взяла его за руку.

– Почему я так сильно на него обижаюсь? – спросила я. – У других вылеченных ничего подобного нет. Мне все же нужны мои воспоминания.

– Не стуит, – сказал он. – Иногда лучше не знать.

Я посмотрела на упорно глядевшие вниз темные глаза, на шрам на шее. Я вспомнила, что Релм любит меня. В Программе он спасал меня несчетное количество раз. Голова разламывалась, тело горело от боли, и мне показалось, что сейчас мне нужен человек, который в состоянии обо мне позаботиться.

Я поцеловала его, не обращая внимания на поднявшееся во мне острое чувство вины. Я жадно всасывала губы Релма. У него секунда ушла на то, чтобы среагировать, но вскоре он уже целовал меня. Подхватив за талию, он усадил меня к себе на колени и начал стягивать мокрую блузку.

Я хотела обо всем забыть. Я хотела забыть Джеймса.

Грудь снова наполнилась острой, рваной болью. Релм уложил меня на ковер и оказался сверху. Он целовал мне шею, водя руками по телу, а я старалась его почувствовать, понять, каково быть с ним.

Но я была за миллион миль отсюда, растерянная и одинокая.

Губы Релма замерли у моего уха. Он тяжело дышал. Я спохватилась, что лежу на спине и гляжу в потолок, а из глаз по вискам стекают слезы. Релм взял меня за плечо и повернул к себе.

– Ты не хочешь, – печально сказал он. – Ты все еще любишь его.

Его слова поразили меня, но спорить я не стала. Релм нечаянно дал название бушевавшим во мне чувствам. Я вдруг поняла, что люблю кого-то другого.

Релм попытался обратить все в шутку:

– Любовь зла, он действительно козел.

Он лег рядом, плечом к плечу, и мы смотрели на деревянные балки потолка.

– Джеймс? – тихо спросила я, не зная, что теперь делать.

– Да, – ответил Релм. – Ты его любишь и всегда любила, поэтому не быть с ним для тебя странно. Может, ты его и не помнишь, но твое сердце помнит. – Релм повернул голову: – Я хотел сделать тебя счастливой, но ты всегда будешь принадлежать ему.

Я с трудом сглотнула стиснутым горлом, не то чтобы не веря, но и не понимая. Одиночество не отпускало из цепкой хватки.

– Нет, та жизнь отгорела. Вряд ли у него что-то ко мне осталось.

– Еще как осталось, – вздохнул Релм.

– Может, это из-за Брэйди? – Это бы все объяснило. – Джеймс остался со мной, потому что у меня умер брат?

– Нет. Вы любили друг друга «безумно», по твоим словам. Любили и всегда будете любить.

Полуобнаженная, я лежала на ковре рядом с Релмом, а он рассказывал, что я люблю другого – помнить не могу, но чувствую. Отчаяние, с которым я приехала, ослабевало, но голова по-прежнему раскалывалась.

– А головная боль отчего? – спросила я.

– Мозг восстанавливается. Единственным сохранившимся воспоминанием ты разрушила гладкую последовательность событий, которую тебе придумали на терапии. Твой мозг понимает – что-то не то, и постепенно приноравливается снова. Радуйся одному воспоминанию и не настаивай на большем.

Я покосилась на него, недоумевая, неужели он действительно думает, что так мне лучше.

– Почему ты не хочешь, чтобы я все вспомнила? – спросила я. – Что такого я тебе сказала, чтобы обрекать меня на нынешнее существование?

Релм грустно улыбнулся:

– Иногда что-то лучше оставить в прошлом ради нас самих.

У него из глаз полились слезы, и я вдруг спохватилась, как несправедливо обошлась с ним сегодня.

– Но если я люблю Джеймса, как же тогда ты?

– Я люблю девушку, которая любит другого. Сюжет, достойный Шекспира.

Я положила руку ему на грудь, где сердце, жалея, что не могу ответить на его любовь. Даже сейчас, когда Джеймс так далеко от меня, я знала, что не полюблю Релма. Не судьба.

Мы лежали рядом в свете тлеющих углей.

– Парень, который умер в Центре, – тихо сказала я, – говорил, что эпидемия распространилась и на взрослых. – Релм напрягся. – Что, если это правда?

– Не грузись ничем подобным, тебе еще рано об этом думать. Сосредоточься на выздоровлении, слушайся своего хендлера, когда он предупреждает о…

Тут я вспомнила, что не сказала ему о Кевине:

– Релм, так ведь Кевина от меня забрали.

Он быстро посмотрел на меня.

– Когда?

– Вчера.

Релм выругался себе под нос, но извинился.

– Не волнуйся, я поспрашиваю. Скорее всего, ты слишком здоровая, чтобы тратить на тебя хендлера.

Он снова лег, но я заметила морщинку у него между бровей. Релм напряженно смотрел в потолок. Я не сомневалась – он выяснит, что произошло. Еще мне подумалось, что я должна встать и надеть хотя бы блузку, но мы еще долго молча лежали рядом.

Уже почти в три часа ночи я села в машину. Головная боль утихла, оставив болезненное пульсирование в висках. Я думала, что Релм предложит мне остаться на ночь, но он напомнил, что родители позвонят в Программу, если проснутся и не обнаружат меня дома. Мне не хотелось уезжать. Мне нравилась полная свобода, пусть и на несколько часов. Никто за мной не следит, не анализирует мои действия. Возможно, завтра мне дадут нового хендлера, предстоит неприятный разговор с родителями, с Джеймсом…

В кармане завибрировал телефон. Я улыбнулась, решив, что Релм не дал мне свой номер, но взял мой. Но на дисплее я увидела то, отчего сердце пропустило удар: эсэмэс от Джеймса.

– Не читай, Слоун, – сказала я себе, бросив мобильный на пассажирское сиденье и включая радио. Впервые за долгое время я чувствовала себя нормально и не хотела, чтобы мне портили настроение. Я выдержала до второго светофора и открыла сообщение.

«Ты в порядке? J, если да, L, если нет».

Идиот. Я не ответила, думая о словах Релма: иногда чего-то лучше не знать. Может, поверить ему? У него нет причин мне лгать.

Телефон на коленях зажужжал снова.

«Я у твоего дома. Выйдешь?»

Что он делает у моего дома? Я съехала к обочине и набрала сообщение поциничнее.

«А я не дома. Только что выехала от Релма».

Едва я это написала, как мне захотелось забрать свои слова назад. Меня кольнула совесть. По словам Релма, я любила Джеймса. Мы не просто гуляли, а «безумно» любили друг друга. Я посмотрела на молчавший телефон, вдруг возненавидев себя.

«Бурная романтическая ночь? Уверен, он тебя правильно поймет».

Я застонала.

«Тебе же вроде все равно?»

Сперва отталкивает меня, а потом набирается наглости и…

«Все равно. Спокойной ночи».

Подо мной будто провалился пол – даже замутило под ложечкой. Но теперь я знала, отчего это. Нормальные эмоции. А вот не рассказать ли Джеймсу о нашем прошлом? Заслуживает ли он вообще знать о нашем романе?

Я взглянула на часы. Было очень поздно, и я решила выключить телефон, чтобы Джеймс не лез в мою жизнь. Надо обходить его стороной, как ядовитое растение. Не хочу назад в Программу. Второй раз мне там не выдержать. Я выехала на мокрую улицу и быстро добралась домой, юркнув к себе в комнату так ловко, что родители не услышали.

На парковку школы Самптер я въехала совсем без сил. Утром у крыльца меня не встретил новый хендлер, и мать разрешила взять свою машину. Я поблагодарила, хотя мне понадобилась вся выдержка, чтобы не уличить ее во лжи о Брэйди. Стало быть, мониторинг прекратили, рассудила я, хотя не получила подтверждения от Релма или из Программы.

Джеймс стоял у отцовской машины, набирая эсэмэс. Мой сотовый завибрировал в кармане, но я не взглянула. Утром, включив телефон, я нашла пять пропущенных сообщений, но даже сейчас не стала их читать и решительно направилась в школу.

«За вчерашний день у вас возникало чувство одиночества или уныния?»

«Нет».

На первом уроке я просмотрела листок и поняла, что придется лгать всю анкету. Я споткнулась на последнем вопросе, от которого перехватило дыхание.

«Были ли в вашей семье или среди знакомых случаи самоубийства?»

Да, мой брат. А может, и другие. Но что отвечать? Программа не знает, что я в курсе. Они считают, что украли мои воспоминания. Я едва не сломала карандаш, вписав «Нет».

– Ты меня игнорируешь, что ли? – тихо бросил Джеймс, проходя мимо моей парты на математике. Ответа он не дожидался, но в его тоне явно слышалось раздражение. Пусть катится к чертям, на этот раз я не поведусь.

Я притворилась, что не слышала, и открыла тетрадь. Урок медленно тянулся. Сзади кто-то настойчиво кашлял. Не выдержав, я наконец обернулась. Джеймс сверлил меня взглядом. Я округлила глаза и вернулась к задачам.

Телефон зажужжал. Я решила не смотреть – нечего потакать его самомнению. Незаметно, когда учительница читала вслух по учебнику о какой-то формуле, которую я помнила лишь частично, я все же проверила сообщение.

«Сегодня ты прелестно выглядишь. Да, и еще: я козел, прости меня».

Я еле сдержала улыбку. Не позволю меня смешить.

«Не принимается».

Нельзя идти на поводу у чувств, Слоун.

«Вчера снова прощалась с приятелем с помощью языка? Наверняка ему понравилось».

«Тебе же все равно. Переживешь».

«Может, я беспокоюсь о твоей репутации!»

Я подавила смех.

«В самом деле?»

«Нет. Я ревную».

Покосившись на него через плечо, я наткнулась на взгляд голубых глаз. Джеймс пожал плечами с несчастным видом. Похоже, он искренне раскаивается. Повернувшись к доске, я сунула телефон в карман, решив все обдумать. Я не хочу быть с Релмом в романтическом смысле, но Джеймс для меня трудноват, особенно когда он меня то любит, то ненавидит по нескольку раз на дню.

Господи, если бы я все помнила, то понимала гораздо лучше. Я бы знала, что случилось с моим братом, со мной и Джеймсом. Помнила бы прежних друзей. Я бы знала, что произошло с моими родителями. Кажется, все рядом, только руку протянуть, но…

Зазвенел звонок. Я вздрогнула и медленно поднялась из-за парты, решая, что делать. Мимо прошел Джеймс, улыбаясь уголками губ.

– Увидимся, Слоун, – сказал он тихо, чтобы больше никто не услышал.

И по реакции своего тела я поняла: Релм прав, я люблю Джеймса. Хотя, возможно, нам лучше не идти по этой дорожке.

В конце дня я немного побродила по коридорам, разглядывая всех попадавшихся навстречу и стараясь понять, знакомы они мне или нет. Голова еще болела, но не так, как ночью. Неужели мозг успел почти восстановиться?

– Да, ты не торопишься.

Я остановилась. Джеймс со скучающим видом подпирал мой шкафчик. Больше в коридоре никого не было.

– Ты что тут делаешь?

– Тебя похищаю. Поехали, – он показал на дверь второго выхода.

– Нет уж, спасибо. Вчера ты меня послал с моими откровениями, ясно дав понять – нечего притворяться, что раньше все было гладко.

– Я часто говорю глупости, Слоун, но мысль лишиться возможности с тобой говорить сводит меня с ума. Может, я сегодня даже не спал. Может, я пытаюсь загладить свою вину.

– Втягивая меня в новые неприятности?

– Точно.

Не удержавшись, я рассмеялась. Судя по хитрому огоньку в глазах Джеймса, он нарочно добивается пристального внимания Программы. Неужели раньше мне в нем нравилась эта дерзость?

– Если нас увидят вместе, то позвонят моей матери, а она обратится в Программу.

– Тогда ноги в руки, чтобы не увидели.

Я не знала, не слишком ли рискованно и дальше нарушать правила. Релм просил меня остаться живой и здоровой, а шальная выходка поставит под угрозу и то, и другое.

– Со мной будет весело, – прошептал Джеймс.

– Да ладно?

– В лепешку расшибусь.

Я вздохнула, с опаской огляделась и, пока никто не видит, подхватила свои вещи и пошла за Джеймсом.

Глава 12

– Вижу, ты опять на папиной машине, – сказала я, когда мы уже ехали.

– Я ее угнал. Ему не нравится, когда я ее беру. Что-то мне подсказывает, что он и раньше этого не одобрял. Скрепя сердце задабривал меня после Программы.

Я сцепила руки на коленях, не зная, надо ли заводить разговор о нашем прошлом романе. Нитка от моей блузки так и осталась у Джеймса на мизинце.

– Куда едем?

– Есть одно место, вчера нашел. Оно… идеальное. Хотел кому-нибудь показать, но, черт, у меня же нет друзей.

– Может, благодаря твоему уникальному характеру?

Он засмеялся.

– Да ладно, Слоун, я вовсе не так уж плох!

– Ты ужасен.

Джеймс перестал улыбаться и вроде бы задумался. Мимо проносились поля и пастбища.

– Не люблю, когда меня обижают, – сказал он. – С детства со мной такое. Должно быть, это как-то связано с уходом моей матери – пусть даже я не знаю, как именно, – но мне проще держать людей на расстоянии, не давая себя задеть.

– Брэйди ты, однако, открылся, – тихо сказал я. Меня Джеймс тоже допустил к себе.

Он кивнул:

– А теперь той дружбы нет, и от этого больно. Знать, что у меня что-то было, а теперь нет, – как дыра в груди. Иногда кажется, эта боль способна меня убить.

Да, это беспричинная пустота, которую не заполнить. Я уже убедилась, что Релм прав: одно-два сохранившихся воспоминания могут довести до безумия.

Джеймс тяжело вздохнул и включил радио.

– Ты портишь все веселье, Слоун. Поездка задумывалась как развлекательная.

– Ты прав. – Я уселась поудобнее и некоторое время смотрела на Джеймса. Мне нравилось непринужденное, спокойное выражение его лица, особенно теперь, когда я знала, что в нем есть и мрачные стороны. Может, эту мрачность уравновешивает живущая в нем неистовая любовь?

Которую он когда-то питал ко мне.

Джеймс свернул на двухполосную дорогу. Я снова обратила внимание на шрамы у него на руке и рассеянно провела по ним указательным пальцем. Джеймс резко втянул воздух.

– Извини, – я убрала руку. – Я просто не понимаю, откуда они такие.

– Ничего, – сказал он. – По возвращении я спрашивал, а отец ответил – у меня там было уродливое тату, в Программе вывели. Скажи, странно? Зачем-то вывели рисунок тушью с моего тела. Знать бы заранее, так я бы для них на заднице нарочно послание наколол.

– Или графику.

Джеймс засмеялся, глядя на меня, будто старался что-то понять.

– Знаешь, а приятно, когда ты меня так трогаешь.

В животе стало щекотно, но Джеймс уже отвернулся к дороге. Слегка дрожащими пальцами я снова потянулась к шрамам и принялась легонько их обводить.

Его плечи расслабились, губы смягчились в улыбку. Кожа была горячей и гладкой, и я подумала – наверное, раньше мне нравилось к нему прикасаться. Я подалась к Джеймсу и нежно поцеловала туда, где шрамы, после чего выпрямилась и уставилась на дорогу, переполняемая желанием.

– Поцеловала, теперь все заживет.

Стояла тишина, пока Джеймс не ответил:

– Да, теперь все заживет.

Пульс у меня уже почти не частил, когда Джеймс остановил машину у травянистого холма. Он выключил мотор и потянулся на заднее сиденье за одеялом.

– Приехали, – сказал он довольным голосом. Я смотрела в окно, и сердце судорожно билось в горле. – Что случилось?

– Здесь же… – Я старалась отдышаться и отогнать печаль. – Здесь река.

– Ну, холодновато, конечно, зато какая красота, – сказал Джеймс, будто меня требовалось убеждать. И будто я впервые тут оказалась.

Я взглянула на Джеймса со слезами на глазах:

– Брэйди меня сюда постоянно возил.

У Джеймса вытянулось лицо. Он взглянул на полотенце в руке. Я видела, что он старается вспомнить, но ничего не выходит.

– Извини, – пробормотал он. – Нам тогда надо…

– Нет, – возразила я, – мне здесь нравится. – И я не кривила душой. Если где-нибудь я и могу почувствовать себя ближе к брату, так это здесь. Джеймса мой ответ, видимо, устроил. Выбравшись из машины, он подождал меня, и мы вместе зашагали по зеленой траве.

Река отсюда выглядела потрясающе: солнце превращало ее в расплавленное золото, валуны у берега щекотала мелкая рябь.

– Здесь даже красивее, чем я помню, – сказала я.

– Я знал, что тебе понравился.

Я искоса взглянула на него:

– Значит, ты обо мне думал?

Джеймс пожал плечами, и я поняла – ни за что не признается. Внизу лениво текла река, над головами щебетали птицы, деревья обступали лужайку со всех сторон, отчего становилось уютно, будто это место принадлежало только нам.

Мы ездили сюда несколько лет; Брэйди обожал прыгать здесь в реку. То, что Джеймс, ничего не подозревая, снова отыскал это место, лишь подтверждает факт – они с Брэйди тесно дружили и много времени проводили вместе.

Джеймс расстелил одеяло, и мы тихо сидели, уронив руки на колени и глядя на воду. Я чувствовала себя дома. Не там, где я живу, – тот дом душит меня ложью, а по-настоящему дома, у реки, с Джеймсом и с памятью о Брэйди. Мне захотелось положить голову Джеймсу на плечо, но я решила пока этого не делать.

Джеймс двинулся, нечаянно толкнув меня, отчего я повалилась на бок. Он пробормотал вялые извинения и улегся на спину, заложив руки за голову и глядя в облака.

Я прилегла рядом, оглядываясь вокруг. От прохладного ветерка кожа покрылась мурашками. Здесь было так мирно, что я никогда отсюда бы не ушла.

Некоторое время спустя Джеймс широко зевнул.

– Ну что, – сказал он, – пойдешь плавать?

Он глядел на меня, щуря от солнца голубые глаза.

– Ты что, холодно. Да я и не умею.

– Серьезно?

Я кивнула.

Джеймс сел, подогнув под себя ногу, и недоверчиво уставился на меня:

– Черт, Слоун, это уже не смешно. Тебе что, пять лет? Давай раздевайся, я тебя научу.

Я засмеялась.

– Во-первых, я боюсь воды. Во-вторых, почему это я опять должна раздеваться?

– Не бойся, – хитро улыбнулся Джеймс. – Со мной не утонешь.

Сердце у меня забилось при одной мысли лезть в воду, но Джеймс и не думал меня успокаивать.

– А раздеваться зачем? – спросила я.

– Исключительно хохмы ради. Надо же поржать, наконец!

Я фыркнула. Джеймс встал, возвышаясь надо мной, а я лежала на боку и смотрела на него.

– Будь смелее, – серьезно сказал он. – Пойдем со мной в воду. Я тоже разденусь.

– Что-то мне подсказывает, что ты просто хочешь увидеть меня голой.

– Ну, вдруг я потеряю голову?

– О боже. – У Джеймса талант заставить обо всем забыть, создав ощущение почти нормальной жизни. Наверняка именно за это я его и любила. По крайней мере, в том числе и за это.

Хотя было всего-то градусов пятнадцать, Джеймс стянул рубашку через голову, обнажив рельефные, сильные мускулы. Сбросив джинсовые шорты, он остался в одних трусах и принялся крутить руками, разминаясь. Он посмотрел на меня:

– Видишь? Ты тоже очарована.

Я улыбнулась:

– Ну, слегка.

– Тебе помочь снять блузочку?

– Нет, я в ней останусь. Повеселюсь, когда ты себе задницу отморозишь.

– Охмуряет как хочет, – сказал Джеймс через плечо и пошел к воде. Он поплыл к маленькой лодочной пристани на другом берегу и помахал, забравшись на мостки. Оттуда он сделал обратное сальто и с шумом упал в воду, подняв тучу брызг. Мне вспомнился Брэйди.

Сброшенная одежда Джеймса лежала на траве. Мне пришло в голову ее спрятать – пусть едет домой в мокрых трусах. Джеймс яростно плескался, дрожащим голосом выкрикивая, что вода совершенно не холодная. Я подняла его шорты и перекинула через руку, поглядывая на тропинку. Но не успела я сделать и нескольких шагов, как что-то выпало из кармана.

Сперва я испугалась, что выронила его ключи или еще что-нибудь важное, но вгляделась в маленький предмет, лежавший в нескольких футах, и по спине пробежал мороз. Я опустилась на колени и подобралась ближе. Бросив шорты, я подняла то, что чуть было не потеряла.

Кольцо с розовым пластмассовым сердечком. Такое же, как в моем матраце. Должно быть, Джеймс дал мне второе, и оно много для меня значило, если я его сохранила. На секунду в голове мелькнуло, как я засовываю кольцо в прорезь, но не смогла удержать воспоминание. Заплакав, я прижала кольцо к груди и повалилась на бок, чувствуя щекой мягкую траву.

Во мне столько пустот. Во мне не хватает огромной части сердца, воспоминаний о словах и поступках, и я не могу их вернуть. Я хочу мою память обратно. Снова хочу стать собой.

– Слоун? – В голосе Джеймса слышалась паника. Капли холодной воды долетели до меня раньше, чем он опустился рядом, коленями на траву, и обнял меня. Кожа по сравнению с моей казалась ледяной.

– Кольцо, – сказала я, тряся находку перед его носом. – Где ты его взял?

– После нашего вчерашнего обмена эсэмэс-любезностями я пошел дуться к «Денни» и увидел его в автомате со жвачкой. – Он властным жестом взял у меня кольцо. – Мне было неловко за то, что я тебе наговорил, и когда я увидел кольцо… Отчего-то не смог уйти, не купив его для тебя. – Джеймс вглядывался мне в лицо: – Скажешь, глупо?

Я покачала головой.

– Нет. Ты… По-моему, ты мне такое раньше дарил. Другого цвета, – улыбнулась я, вытирая щеки, – но такое же дешевое.

Брови Джеймса сошлись на переносице. Он напряженно думал о чем-то, держа кольцо, после чего взял меня за руку и надел кольцо на безымянный палец. Мы сидели и смотрели на розовое сердце, решая, подходит оно сюда или нет. Вновь посмотрев друг на друга, мы оба смутились, не в силах вспомнить, почему это колечко так важно для нас.

– Можно мне… одну вещь? – спросил Джеймс, не отпуская моей руки.

– Какую?

– Можно… – Он помолчал. – Слоун, можно тебя поцеловать?

Я не ожидала от него этих слов и не сразу ответила. Джеймс отпустил мою руку и перебрался по траве поближе. Наши лица оказались совсем рядом – он почти нависал надо мной. Сердце ускоренно забилось, когда я посмотрела ему в глаза. Как он красив…

– Пожалуйста, – прошептал он. – Я очень хочу.

Он испытующе смотрел на меня, читая, казалось, в самой глубине сердца.

– Не знаю, – сказала я.

Мне стало трудно дышать, когда я отдалась чувству, став беззащитной и слабой. Лицо Джеймса посерьезнело, будто он услышал отказ, но я коснулась его щеки рукой с розовым кольцом.

– Можно.

Джеймс расцвел в улыбке и припал к моим губам, бережно уложив меня спиной на траву. Поцелуй вышел страстным: я глубоко вонзила пальцы в гладкую кожу, отвечая горячим губам так, будто ждала поцелуя всю жизнь. Прикосновения Джеймса, его вкус – все было знакомым… и в то же время нет.

Солнце клонилось к закату. Становилось холоднее, но нас это не остановило. Каждый миг длился целую вечность и вместе с тем до обидного мало. Когда мы совсем обессилели, хотя даже не раздевались, Джеймс рухнул на траву, хохоча.

– Впервые за три месяца я что-то чувствую, – сказал он.

– Тебе было хорошо?

– Бесподобно!

Я шлепнула его по груди:

– Я про чувства! Тебе было хорошо?

Джеймс ловко перекатился по траве, и я оказалась под ним. Он отвел волосы с моего лица. Он нежен и беззащитен, открыт и обнажен. Он не заносчивый сухарь, как мне казалось, совсем нет. Передо мной был человек надломленный и непримиримый. Верный и закаленный. Тот, кто мог полностью принадлежать мне, а я ему.

Джеймс улыбнулся, обводя кончиком пальца мои губы.

– Кажется… – он заглянул мне в глаза, и я затихла под силой этого взгляда. – Кажется, я тебя люблю, – прошептал он. – Это безумие?

Слова проникли мне в сердце, и боль, которая так долго когтила грудь, вдруг исчезла. Я облизнула губы и улыбнулась:

– Полное безумие.

– Значит, я тебя безумно люблю, – и он снова поцеловал меня.

Глава 13

В город мы ехали в молчании, но нам было хорошо. Джеймс удерживал мою руку у себя на коленях, играя с моими пальцами. Его прикосновения были нежными, но властными. Он чувствовал то же, что и я, – мы уже делали это раньше.

Я колебалась, не рассказать ли ему о нашем прошлом, но решила этого не делать. Он может решить, что я все подстроила, манипулировала им. Не хочу, чтобы он так подумал. Пусть все будет по-настоящему.

– Куда сейчас? – спросила я, зная, что одному из нас придется спугнуть прекрасное мгновение. – Родители никогда не позволят мне встречаться, тем более с тобой, да и Программа эта… Хендлер за мной уже не ходит, но Кевин серьезно предупредил, чтобы я держалась от тебя подальше.

Джеймс стиснул зубы и покачал головой:

– Мне все равно, что они думают. Мне вообще все равно, что подумают другие.

– Тебя снова могут отправить обратно.

– Я не боюсь.

Мне стало тревожно. Я прильнула к Джеймсу, уткнувшись подбородком в его плечо.

– А если я за тебя боюсь?

– У-у, какие мы любезные, – сказал Джеймс. – Я говорил, что поездка тебе понравится. – И он быстро поцеловал меня, глядя на дорогу, всем видом показывая, что разговор окончен.

– Джеймс, – начала я со стесненным сердцем. Мы отсутствовали почти целый день. Это безрассудство. У реки я отгоняла эту мысль, наслаждаясь свободой и близостью Джеймса, но сейчас начинала понимать, что села в лужу.

На телефоне было четыре пропущенных звонка из дома и один с неизвестного номера.

– Меня родители ищут, – сказала я.

Что-то в моем голосе его завело. Покрытые тонким загаром пальцы побелели на руле.

– А ты как хотела? – спросил он.

И тут я все поняла. Интуитивно догадалась.

– Джеймс, – сказала я прерывающимся голосом. – Это родители отправили меня в Программу. – Мысль об этом ужаснула меня. Такое предательство… – По-моему, инициатором была моя мать.

Ее лицо до сих пор стоит у меня перед глазами, когда, увидев Кевина на крыльце, я в сердцах бросила ей правду. Я и раньше видела это выражение упрямой любви, когда она считала, что поступает правильно. Кевин забрал меня в Программу прямо из дома; значит, родители в этом участвовали.

На лице Джеймса отразилась боль. Он прикусил губу.

– Позвони домой, – сказал он. – Позвони домой и включи громкую связь.

– Зачем?

– Чтобы я слышал.

Я очень боялась предстоящего разговора – ведь уже почти шесть часов. Дрожащими пальцами я набрала номер. Джеймс въехал на пустую парковку у заброшенной фермы и остановился.

Судорожно вздохнув, я нажала громкую связь, как раз дозвонившись. Мать сняла трубку на первом звонке, и я едва не нажала отбой.

– Это я, – сказала я.

– Слоун! Где ты? Мы так волновались! – В трубке послышался шорох, и мать прикрыла трубку. В горле пересохло.

– Со мной все в порядке. День был прекрасный, я съездила поплавать.

– Возвращайся скорее, детка, – спокойно сказала мать, не поправив, что я не умею плавать. У меня перехватило дыхание.

– Заканчивай, – сказал Джеймс. – Клади трубку.

– Кто это? – крикнула моя мать. – Слоун, ты с кем?

Я нажала отбой и опустила телефон на колени.

– Она была не одна. – Я была настолько подавлена, что не могла смотреть ему в глаза.

– По-моему, нет.

Осознание обрушилось на меня подобно грому. Я знала, мать меня любит. Наверняка я всегда это знала. А еще она искренне верит Программе. Значит, я никогда не смогу ей доверять.

– Слоун, – сказал Джеймс, – все будет нормально. Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Я встретилась с ним взглядом:

– Обещай.

– Обещаю.

– Что, если ты и раньше мне это обещал? – Я хотела рассказать ему о нас, но Джеймса задели мои слова, будто я его в чем-то обвинила.

– Если бы я тебе обещал, Слоун, тебя прежде всего не забрали бы в Программу. Я бы умер, защищая тебя. Я бы возненавидел себя, не сдержав такого обещания. – Он покачал головой, будто отгоняя эту мысль. – Я обещаю защищать тебя, даже если это означает бежать и скрываться остаток жизни. Обещаю, с тобой ничего не случится. Ты мне веришь? – испуганно спросил он.

Я не знаю, почему мы оказались в Программе, но, видимо, мы все же подвели друг друга, так или иначе. Однако я вновь нашла Джеймса, и здесь и сейчас он мой.

Я схватила его за воротник рубашки. Телефон упал на пол. Я притянула Джеймса к себе в неистовом поцелуе. Он гладил мои волосы, страстно отвечая на ласку. Небо потемнело – закат догорал, но мы перебрались на заднее сиденье, нетерпеливо срывая друг с друга одежду и играя горячими языками. Такой страсти мне никогда не испытать ни к кому другому. Может, сейчас я вижу Джеймса в последний раз. Может, все идет к финалу.

– Кажется, я бедро сломал, – сказал лежавший подо мной Джеймс. – О консоль, когда ты на меня набросилась. Точно сломал.

– Отстань, – засмеялась я.

– Не подумай, что я жалуюсь, – непринужденно продолжал он. – Когда ты укусила меня в плечо, это было…

Я зажала ему рот ладонью и не убрала, когда он начал лизать мои пальцы.

– Замолчи.

Будто соглашаясь, Джеймс привлек меня к себе и прижался щекой к моей макушке. Он больше не говорил, и я передвинула ладонь ему на грудь.

– Было здорово, – прошептал он вовсе не шутливо. – И не казалось странным, что само по себе странно.

– Так у нас было раньше, – тихо сказала я, не зная, догадывается ли он о правде.

Он не ответил. Опираясь локтем об угол сиденья, я приподнялась и посмотрела на него. Джеймс улыбнулся с совершенно влюбленным видом.

– Ты захватил презерватив, – сказала я. – Рассчитывал, что ли?

– Нет, – сказал он. – Просто надо быть готовым ко всему.

– Нет, ты рассчитывал!

– Разве что робко надеялся.

– Джеймс!

– Что? Я тебе кольцо подарил!

Все еще смеясь, я опустила голову, уткнувшись ему в шею. Пусть наступает ночь. Мы успели помахать красной тряпкой перед носом у кого можно и нельзя, и все же я бы ничего не изменила. Быть с Джеймсом – это…

– Знаешь, а ведь ты права, – сказал он. – Только ты мне и нужна. Готов голову прозакладывать, что мы и раньше этим занимались. Наверное, я и в той жизни влюбился в тебя с первого взгляда.

Я улыбнулась, глядя на розовое колечко, на совсем уже бледный шрам на запястье и думая, что мы много выстрадали, прежде чем попали в Программу. Никогда не вернусь туда снова.

Когда мы, одевшись, уже снова были в дороге, Джеймс остановился на заправке купить поесть. Наш импровизированный ужин. Я позвонила Лейси. Она не брала трубку, и я перезвонила ей домой. Ее мать ответила, что Лейси на свидании. Я нажала отбой, когда Джеймс вернулся с бумажным пакетом, в котором оказалась вяленая говядина и карта местных кемпингов.

Дело приобретало опасный оборот. Мы влипли по уши, но даже не озаботились начать путать след. Поглупели оба, не иначе. Я снова подумала о родителях, представив, как отец сидит на моей кровати, глядя в окно, и гадает, все ли со мной в порядке или я покончила с собой. А мать наверняка звонит в Программу и умоляет спасти меня.

Я их подвела, и явно не в первый раз, если они сочли, что единственное спасение для меня – Программа, и позволили меня изменить.

– Эй, – тихо сказал Джеймс. Я посмотрела на него. В его глазах стояла тревога. – Пропадает отличный протеин, – он показал на «Слим Джим» у меня в руке, через силу улыбнувшись. Видимо, это он меня так успокаивал.

В кармане зажужжал телефон, и я испуганно дернулась.

– С неизвестного мобильного, – сообщила я. – Может, это Релм?

– Вот здорово будет, – пробурчал Джеймс и надорвал обертку своего «Пауэрбара».

Я не ответила, стыдясь, что утаила от Джеймса едва не случившееся в доме Релма, и открыла сообщение.

«Мне нужно немедленно тебя увидеть».

Релм знает о нас с Джеймсом и о нашем прошлом, вряд ли ему захотелось просто пообщаться. Он понимает, что меня ищут родители. А вдруг в Программе узнали, что он мне помогал, и выследили его? Я вдруг испугалась за Релма.

– Мне надо к Релму, – быстро сказала я, пристегиваясь.

Джеймс напрягся.

– Зачем? Я плохо целуюсь, что ли?

– Эй!

Джеймс вздрогнул.

– Извини, вырвалось. Я имел в виду, неужели он не почувствует моего вкуса на твоих губах?

– Эй!

Джеймс прикрыл глаза и через секунду посмотрел на меня с раскаянием.

– Обычно я не ревнив, клянусь, – сказал он в качестве извинения. – По крайней мере, насколько мне помнится. Но когда речь заходит о Майкле Релме, я становлюсь слегка кровожадным. Чуть-чуть, – он показал пальцами пару миллиметров.

– Я к Релму не обниматься еду. Он просит о срочной встрече. Может, у него неприятности из-за того, что он помогал мне!

– Очень мужественный кавалер, сразу тебя припутал.

– Он мой друг. Можешь не пошлить на эту тему?

Не ответив, Джеймс включил мотор и выехал на шоссе.

– Ладно, – ответил он с деланым безразличием. – Но если он полезет к тебе с поцелуями, я затею драку. Иногда я сущее дитя, никакой выдержки.

– Знаю.

Он шумно выдохнул, поглядывая в зеркало заднего вида, не едет ли кто за нами. Времени осталось в обрез. Не знаю, сумеем ли мы скрыться от Программы. Особенно если вспомнить, что в первый раз не сумели.

Глава 14

Сердце у меня сделало перебой при виде черного «кадиллака» с наглухо тонированными окнами. Джеймс остановил машину и выключил мотор, а я не знала, пугаться уже или нет. Что, если это ловушка? Неужели Релм мог меня предать?

– Мне это не нравится, Слоун, – сказал Джеймс, когда мы переглянулись. – Чей это «кэдди»?

Я пожала плечами, но руки у меня тряслись.

– Он меня не подставит, – сказала я, будто убеждая себя. – Он многое знает, и это сообщение… – Я посмотрела на свои колени, где лежал телефон. Горло сжалось от страха. – Наверняка у него важное дело.

Джеймс накрыл мою руку ладонью:

– Давай уедем. Я о нас позабочусь.

На лице у него читалось отчаяние.

– Да, но…

Дверь дома открылась, и на крыльцо вышла женщина, будто давно дожидаясь нас. Я сразу ее узнала даже без темных очков – она забирала Релма из больничного корпуса. При виде нее у меня возникло тошнотворное предчувствие. Что случилось, где Релм?

– Она из Программы? – спросил Джеймс, взявшись за ключ зажигания.

– Нет, она забирала Релма после выписки. – Женщина уперлась руками в бока, будто ее терпение на исходе. Я взглянула на Джеймса: – Я с ней поговорю.

Джеймс застонал.

– Если я увижу что-нибудь странное, хватаю тебя в охапку, и мы уезжаем. Я тебя на плече унесу, если потребуется.

– Как неандерталец, что ли?

– А что, в пещерных манерах есть свои резоны.

Усмехнувшись, я поцеловала его в губы – нежно, волнуясь – и вышла из машины.

Ветер бросил волосы в лицо. Я медленно пошла к дому. Сердце дико колотилось в груди. Я каждую секунду ожидала, что из-за кустов выскочит хендлер и вколет мне седатив. Нервно оглядываясь на Джеймса, который не сводил с меня глаз, сидя за рулем.

– Майкла нет, – сказала женщина с крыльца. – И он не вернется.

Я задохнулась, остановившись у ступеньки:

– Не вернется? С ним… все в порядке?

Женщина посмотрела на меня, наклонив голову.

– В порядке, просто он не вернется.

Я огляделась, смертельно огорченная, что Релм уехал, не попрощавшись. Ведь я была здесь только вчера…

– А вы кто? – спросила я.

– Я его сестра, Анна. В отсутствие брата разбираюсь с его делами. – Она улыбнулась, оглядев меня с головы до ног. – Майкл сказал, ты очень красивая.

Я, недоумевающая, расстроенная, смотрела на нее.

– Как же так, он недавно прислал мне сообщение! Почему он…

Анна остановила меня жестом:

– Сообщение отправила я. Майкл уехал утром, но просил с тобой связаться, Слоун. Сказал, он тебе нужен.

– Еще как, – подтвердила я. – У меня проблема, он мне позарез нужен. Позвоните ему, пусть возвращается!

– Слоун, – терпеливо сказала Анна. – Ты о Майкле многого не знаешь. Он был вынужден уехать по не зависящим от него причинам, но он беспокоится о тебе и хочет, чтобы я помогла.

Релм всегда старался мне помочь. В Программе у меня был только Релм, хороший, надежный…

– Да как вы мне поможете…

– Майкл тебе не все рассказывал, зная, что ты его не простишь, однако просил передать, что любит тебя и желает тебе счастья. – Анна посмотрела мне в глаза: – Но больше всего он хочет, чтобы ты бежала.

– Бежала?! – От страха по спине пробежали мурашки. Я не знала, что отвечать.

Анна посмотрела на нашу машину.

– Это Джеймс? – кивком показала она.

– Да. – Я тщетно копалась в памяти, силясь припомнить какие-то признаки или намеки на то, что Релм собирался скрыться.

– Мой брат его не особенно жалует, – улыбнулась Анна. – Но он понимает.

– Что понимает? У меня сейчас истерика начнется! Что происходит?

Поняв по голосу, что я не выдержу больше загадок, Анна вздохнула, словно переходя к неприятному.

– За тобой постоянно следили, Слоун. Отслеживали сообщения, звонки, ночные поездки. Зная, что вчера ты сюда приезжала, сегодня они нагрянули с проверкой и наткнулись на Майкла. Он спешно уехал, позвонив мне с дороги и велев его подменить. Сказал, что у него нет выбора, кроме как… скажем так, исполнить свой долг. Но он знал, что вы с Джеймсом в опасности, и успел кое-что запасти. Даже заставил меня пообещать, что я отдам вам машину. – Она засмеялась без всякого огорчения. – Мой младший брат бывает очень убедительным, когда захочет, но он все, что у меня осталось. Как и я у него.

Я ее понимала. Для Брэйди я бы тоже все сделала. Релм говорил, у него никого не осталось. Интересно, почему он умолчал о сестре?

– Кевин наш друг, – продолжала Анна. – Когда его отозвали, Майкл почуял неладное и оказался прав. Вы, конечно, знаете, что вас уже ищет «Эмбер»? – Она показала на Джеймса.

– Что? Нет, я… – только тут я до конца осознала, что домой возвращаться нельзя. Мы сожгли за собой мосты; уже ничего не будет как прежде или хотя бы как несколько недель назад. Очень хотелось удариться в панику, но я приказала себе не раскисать.

– Эпидемия разрастается, – сказала Анна. – Майкл просил вас уехать на восток, там якобы есть группа, которая вас примет. Кевин тоже поможет. Он некоторое время назад сговорился с твоей подругой Лейси. Им известно о мятежниках.

– Против Программы?

– Вам необязательно к ним примыкать. Майкл никогда не был в их рядах, он искренне верит в Программу и даже немного им помогает, но все меняется. Он считает, что твой Джеймс непременно примет вызов. По его словам, он настоящий смутьян.

Мы поглядели на Джеймса. Он сидел за рулем, прижав к уху телефон, и ожесточенно с кем-то спорил. С отцом? По выражению его лица я поняла, что с прежним существованием покончено. Перехватив мой взгляд, Джеймс замолчал и опустил телефон. Значит, он уже знает, что нас ищут.

– Вам надо торопиться, – сказала Анна. – В машине есть еда, немного денег и описание маршрута. Кевин с Лейси будут ждать вас в зоне отдыха на границе с Айдахо. Подберете их – и выезжайте из штата. Майкл тебя найдет, когда сможет, – добавила она.

В ее чертах угадывалось сходство с Релмом. Я не знала, можно ли ей доверять, но понимала, что у нас нет выбора. Это наша единственная возможность.

Анна протянула мне ключи от «кадиллака» и взялась за ручку двери, но вдруг что-то вспомнила и обернулась:

– И еще… Майкл просил передать.

Из кармана пальто она достала пластиковый пакетик и протянула мне. В пакете была ярко-оранжевая таблетка.

– Это чтобы восстановить утраченные воспоминания, – сказала она. – Одни вернутся быстрее, другие через некоторое время. Майкл стащил эту таблетку в Программе и берег до лучших времен, когда все закончится. – Анна помолчала. – Но теперь решил отдать ее тебе. Правда, он предупредил… – Анна поглядела на меня очень серьезно, – что иногда что-то лучше оставить в прошлом. А истинное и само повторится в настоящем.

Я нерешительно взяла оранжевую таблетку. Возможно ли, чтобы она обладала силой вновь сделать меня цельной?

– Он дал только одну таблетку? – спросила я, подумав о Джеймсе.

– У него была только одна, – прошептала Анна. – Теперь она твоя. Майкл дает тебе выбор, которого не дала Программа. Но он ясно высказался: если ты примешь таблетку, то, возможно, никогда его не простишь и даже возненавидишь.

Мне вдруг стало любопытно, что же Релм от меня утаивает.

– Я никогда не смогла бы его возненавидеть, – неуверенно сказала я.

– Легко говорить, когда ничего не помнишь. – Анна открыла дверь и снова оглянулась: – Ты будешь помнить все одна, Слоун, что само по себе может стать проклятьем. Надеюсь, ты сделаешь мудрый выбор. Мне бы не хотелось узнать, что ты покончила с собой, не выдержав открытий. – Она сочувственно улыбнулась. – Порой единственная реальность – настоящее.

Я не ответила, глядя ей вслед, пока Анна не скрылась в доме моего исчезнувшего друга, оставив меня на темном крыльце. Стоя спиной к Джеймсу, я достала таблетку и смотрела на нее так долго, что зрение стало почти туннельным, – цвет превратился в мазок на мысленной картине.

Сморгнув, я вновь взглянула на таблетку, гадая, как изменюсь, вернув себе прежнюю жизнь. Я вспомню смерть Брэйди и вновь прочувствую боль. Вспомню отношения с Джеймсом, но он не будет их помнить. Смогу ли я любить его без оглядки, когда ему все будет внове? Что, если мы не любили друг друга по-настоящему? Вдруг Релм ошибся?

Можно отдать таблетку Джеймсу, но что, если он вспомнит нечто ужасное, связанное со смертью Брэйди, со мной или со своей матерью? Он проникнется уверенностью, что никому нельзя доверять. Может, в прежней жизни мы друг друга предали?

Я будто держала в пальцах целую жизнь. Я снова буду цельной, но что, если мне не понравится, кем я была?

Я посмотрела на небо. Солнце уже село, подсветив тучи тем же оттенком оранжевого, что и таблетка. Релм подарил мне выбор. Он дал мне свою дружбу, любовь, и по-своему я тоже его люблю. Но он сказал, я не прощу ему того, что вспомню. Верить ли в это? Верить ли ему?

По щекам покатились слезы. Маленькая таблетка, ключ к огромной информации, к жизни, к потерям. Сейчас у меня есть все, что нужно. У меня есть Джеймс, возможность отсюда выбраться, но все это на поверку может оказаться ложью. Достаточно потянуть за ниточку, и клубок распутается.

Выдержу ли я, узнав, что случилось с братом? В тот день мы с Джеймсом были рядом с Брэйди, но не остановили его. На моем запястье шрам. Моя мать смотрит на меня с тревогой. Неужели я была чудовищем? Может, поэтому и хотела умереть? Может, и Джеймс захотел умереть из-за этого?

Всхлипнув, я опустила таблетку обратно в пакет. Я готова была раздавить ее каблуком, но боялась потом передумать. Поэтому я сложила пакетик в маленький пластиковый квадрат и сунула поглубже в задний карман джинсов. Я не буду ее принимать, но и не уничтожу. По крайней мере, пока.

Сердце готово было разорваться – ведь я отказывалась от себя. Но прежней мне уже не стать. Люди, которых я знала, изменились. Некоторые теперь как я, другие умерли. Такое возвращение принесет лишь новые страдания.

Мне не хватало Релма, и я рада, что не узнаю, чего он боится. Так он навсегда останется моим героем и другом, и в этом нет ничего плохого.

Это единственно возможный выбор.

Я выпрямилась и посмотрела на аллею, где в машине сидел Джеймс, который любит меня до безумия. Любит меня такой, какая я сейчас.

Мы подберем Лейси и Кевина, скроемся и начнем жизнь заново, забыв наши семьи и прежнюю жизнь. Главное, Программа до нас не дотянется.

Идя к машине с таблеткой, надежно упрятанной в карман, я подумала, что Релм ошибается. Джеймс не просто возмутитель спокойствия, готовый бороться в одиночку; у него найдется немало единомышленников.

И с этой мыслью я начала жизнь заново, зная, что порой единственная реальность – это настоящее.

Эпилог

Две недели спустя

Перед комнатой досуга девушка остановилась. Тело гудело от недавней инъекции лекарства, и она с опаской посматривала на хендлера у двери. В корпусе Роузбург много пациентов, из комнаты слышались громкие голоса. С трудом справившись с собой, девушка повернулась к медсестре:

– Я хочу побыть в своей палате.

Медсестра Келл сочувственно улыбнулась и отвела прядь розовых волос с плеча девушки.

– Элисон, а ты не хочешь с кем-нибудь подружиться? Это очень полезно для выздоровления.

Элли фыркнула.

– Для выздоровления мне полезнее всего вернуться домой!

Она говорила громко; некоторые пациенты и хендлеры обернулись. За карточным столом Элли заметила парня, державшего во рту хлебную палочку, будто сигару.

– Уильям, – сказала медсестра Келл. – Мне не помешает помощь. – Она говорила резко и коротко, и Элли, заметив, что медсестра обращается к хендлеру, попятилась.

– Нет, – быстро сказала она. – Извините. Я…

– А вот и ты, красотка, – сказал кто-то. Элли обернулась. Парень за столом вынул хлебную палочку изо рта и ловко подхватил Элли под руку. – Мы же договорились сыграть в карты! – Он уставился на девушку, ожидая, что она подыграет. Элли оглянулась на медсестру Келл. Парень кашлянул и яростно взглянул на хендлера, отчего Уильям попятился, выставив перед собой ладони почти извиняющимся жестом.

– Да-да, – закивала Элли, вцепившись в руку, державшую ее под локоть. – Извини, я задержалась.

– Ничего, – широко улыбнулся парень. – За тобой будет должок.

Он мило кивнул медсестре, ответившей выразительным взглядом, будто уже вывел ее из терпения своими фортелями, и повел Элли к карточному столу, где уже сидели два игрока.

– Э-э, ну сколько можно! – Один из парней ударил ладонью по столу. – Вечно ты тащишь в игру девчонок, Релм!

– Знаю, знаю, – отозвался тот. – Но ты хоть глянь, какую красивую я привел на этот раз. – Подмигнув Элли, он отодвинул для нее стул. Девушка присела с бьющимся сердцем, смертельно боясь, что ее снова изолируют в палате. Ей хотелось домой, но отсюда не вырвешься. Однако этот Релм явно в теме. Можно сказать, полезное знакомство.

Элли разглядывала обесцвеченные волосы, от которых кожа казалась еще бледнее, темно-карие и очень добрые глаза. Про себя она отметила, что Релм красив, хотя в этих стенах бесполезно думать об этом. На шее у него неровный розовый шрам, уже заживший, но еще заметный. Элли вдруг стало жаль Релма.

– Во что играете? – тихо спросила она.

– В «жулика», – ответил Релм. – Умеешь?

– Нет, – покачала головой Элли.

– Хм, – Релм оглядел игроков. – Тогда, может, в «короля и нищего»?

Элли улыбнулась, вспомнив, как прошлым летом учила играть в «короля и нищего» сестренку своей подруги. А осенью подруга покончила с собой.

– Да, – сказала она, опустив голову. – В это я хорошо играю.

– Релм! – послышался резкий голос, и Элли, вздрогнув, подняла взгляд. К карточному столу нетвердой походкой шла девушка с апельсиновыми волосами. Элли ужаснулась, представив, сколько седативов ей вкололи.

– Привет, Тэбби, – пробормотал Релм.

– Ты же говорил, что мне можно в игру! – сердито сказала девица и указала на Элли: – Почему она здесь оказалась?

– Извини! – Релм тронул Табиту за руку. – Мест больше нет, но в следующий раз – обязательно.

Элли начала вставать – ей было неловко перед девушкой, которой требовалось отвлечься явно больше, чем ей самой, – но Релм ее остановил:

– Сиди.

Встретившись с его твердым взглядом, Элли опустилась на стул.

Когда рыжеволосая ушла, Элли закусила губу. Ей было совестно.

– Все нормально, – сказал Релм, будто читая ее мысли. – Тэбби вечно просится в игру, но мы ее не берем. Мстить она не будет, не беспокойся. Завтра как ни в чем не бывало снова придет проситься. – Он понизил голос: – От «Быстрой смерти» у Тэбби произошли нарушения кратковременной памяти.

– Ой! – Элли неловко двинулась на стуле. Релм тасовал карты. Он представил ей Шепа и Дерека, сказав, что они пробыли здесь две недели и выпишутся через месяц. И сам Релм тоже. Они общались как старые друзья, будто играли друг с другом много месяцев.

За окном бушевал настоящий ураган – стекла, заливаемые дождем, дрожали от ветра. Привычный мир словно смывало потопом. Это чувство было Элли не в новинку. Взять хоть сегодняшний день. Доктор Уоррен сказала, что с ней, Элли, трудно и если она и дальше откажется сотрудничать, будут приняты меры. Но сейчас, глядя, как трое парней спокойно играют в карты, Элли впервые подумала, что, может, ей и удастся выдержать пребывание в Программе.

– Твой ход, Слоун, – сказал Релм, сунув в рот новую хлебную палочку.

– Элли, – поправила девушка, глянув на него. – Меня зовут Элисон.

Лицо Релма на миг исказилось болезненной гримасой, но тут же он с улыбкой взглянул на Элли.

– Извини, коктейль из лекарств сегодня по мозгам дает, – сказал он. – Ходи, Элисон.

Элли кивнула и выложила карту, обратив внимание, что Дерек и Шеп смотрят на Релма. Шеп одними губами сказал: «Заткнись», но Релм не ответил. Он смотрел в окно на разыгравшуюся грозу, и на его губах играла легкая улыбка.

Когда партия закончилась, Элли уже казалось, что напряжение за столом ей померещилось: парни смеялись, называя друг друга нищим или отбросом. Все довольны, как в сказке. Или это действие таблетки, которую Элли дала медсестра Келл?

А когда Релм попросил у Элли разрешения ее проводить, она засмеялась, радуясь первому проблеску надежды за долгое время.

Примечания

1

Хендлер – человек, представляющий собак на выставках. Зд.: «куратор», «усмиритель», «смотритель». – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

Тайзер – электрошоковое оружие (устройство) нелетального действия. – Примеч. ред.

3

Контагиозность (заразительный, заразный) – свойство инфекционных болезней передаваться от больных здоровым. – Примеч. ред.

4

Так в США называют полукопченую колбасу по украинскому или польскому рецепту, вроде краковской.

5

«Эмбер алерт» – экстренная система поиска пропавших детей в США и Канаде.

6

Релм (Realm) – королевство, государство.

Content

Сьюзен Янг
Программа. Идентификация

Часть первая Мучительное оцепенение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть вторая Программа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть третья Хоть бы тебя не было

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог

Примечания