Татьяна Воронцова

Время черной звезды

Тот, кто зачинает живое, должен погрузиться в первоначало, где обитают силы жизни. И если ему потом удастся оттуда выбраться, в его глазах будет заметен блеск безумия, так как там, внизу, смерть соседствует с жизнью.

Вальтер Отто «Дионис»

© Воронцова Т., 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

1

К полудню жара стала невыносимой. Устав шарахаться от собственной тени, Ника зашла в первую попавшуюся таверну, выбрала столик поближе к окну и заказала куриный шашлык, салат по-гречески, мороженое и чай со льдом. Она почти не сомневалась, что человек в мешковатых брюках и вылинявшей футболке с надписью «Puma» шел именно за ней (да и пора бы, она исчезла из поля зрения бывшего делового партнера и потенциального супруга неделю назад), но плохо представляла, куда бежать и что делать дальше. Мобильный телефон она утопила в море, зная, что его сигнал может помочь преследователям обнаружить ее местонахождение, деньги (не много, но на первое время хватит) заранее сняла со счета. Что дальше? Затеряться в чужом, древнем и на первый взгляд не слишком дружелюбном городе среди туристов, законных и незаконных эмигрантов, продавцов, покупателей, бездельников, работяг, бизнесменов, политиков, шоуменов, резчиков по дереву, чеканщиков по металлу, штукатуров, ювелиров, чистильщиков водосточных труб, воров, проституток, сутенеров, умников, простофиль, бродяг… Сидеть тихо как мышь. Выходить на улицу в соломенной шляпе и солнцезащитных очках. В мужском костюме. С накладной бородой. Ха-ха!

Пообедав без всякого аппетита, она подсунула под стакан три десятиевровые купюры и закурила сигарету. Бросила взгляд в окно и на противоположной стороне улицы опять увидела этого человека. Он медленно шел по тротуару, засунув руки в карманы, – средних лет, невзрачный, сутулый. Неопределенного цвета волосы, смазанные черты лица. Идеальный «хвост».

В приступе паники Ника подвинулась вместе со стулом назад и нечаянно задела мужчину, сидящего за соседним столиком. Пробормотала стандартное «sorry», выронила горящую сигарету, прожгла пеплом юбку, издала страдальческий стон, вскочила, принялась торопливо отряхиваться… Ее сосед, повернувшись вполоборота, с интересом наблюдал за этой сценой.

– Все в порядке?

Ника судорожно втянула в себя воздух и медленно выдохнула, чувствуя себя полной дурой.

– Да, спасибо.

Они говорили по-английски. Турист?

Усевшись за столик, она подалась вперед и осторожно выглянула в окно. Заметил? Не заметил? Сутулый стоял на углу и курил, глядя себе под ноги. Двигаться с места он явно не собирался.

А может, он вовсе не следит за ней и даже не догадывается о ее существовании, просто болтается по центру в надежде на счастливый случай – щедрая подачка, плохо лежащий кошелек, – как это делают тысячи оборванцев по всему миру. Если бы так, если бы… Но сердце уже стучало как шальное, пальцы леденели, а в голове билась одна-единственная суматошная мысль: куда бежать?

Поддавшись внезапному порыву, она обернулась и тихо заговорила, глядя на темноволосый затылок соседа, пострадавшего от ее неловкости:

– Простите, вы хорошо знаете город? Видите ли, я здесь впервые, и сейчас мне совершенно необходимо выйти отсюда через подсобные помещения или как-то еще… словом, на другую улицу, а потом добраться до окраины и… и…

Мужчина повернулся и окинул ее долгим, внимательным взглядом. Сообразив, что ее недавнее поведение в сочетании с этой странной просьбой может заставить его усомниться в ее психическом здоровье, Ника вздохнула и уже собиралась встать, чтобы отправиться на поиски запасного выхода, как вдруг он переспросил по-русски:

– На другую улицу?

– О, так вы из России? – Она почувствовала облегчение и вслед за этим еще большую тревогу. – Но как вы…

Легким кивком он указал на ее грудь в вырезе шифоновой блузки.

– У вас православный крест. И вы не гречанка.

Ника с трудом подавила желание прижать руку к груди. Боже, какая идиотка! Не в силах вымолвить ни слова, она в смятении взирала на своего наблюдательного собеседника и жалела о том, что не может провалиться сквозь землю.

Он слегка пожал плечами.

– Это первое, что бросается в глаза.

– Вы правы. Как глупо…

На ощупь расстегнув замочек, она убрала цепочку вместе с крестиком во внутренний карман сумки.

Сумка. Теперь незнакомец разглядывал ее – не слишком большую, но и не слишком маленькую, легко вместившую смену белья, деньги, документы, косметичку, сонеты Шекспира в мягкой обложке… Но зачем таскать все это по городу?

– Здесь есть служебный вход, могу вас проводить.

– А где можно взять такси?

Он не ответил. Встал, бросил на столик несколько монет и не спеша направился в сторону туалетов. Подхватив сумку, Ника устремилась за ним.

– Здесь направо, потом все время прямо, до пересечения с проспектом Амалиас. – Незнакомец распахнул перед ней дверь. – Там возьмете такси.

Лавируя между прохожими, она торопливо шла по одной из узких улочек Плаки, стараясь не смотреть по сторонам, боясь увидеть в двух шагах знакомую сутуловатую фигуру, помятое лицо, пустые глаза. Не видеть. Сделать вид, что его здесь нет. Не набросится же он на нее прямо на улице! А может, у него и в мыслях этого нет, ведь она может закричать, ворваться в первый попавшийся магазин, попросить хозяина вызвать полицию…

Полицию? О нет.

То-то и оно.

Не на кого рассчитывать. Некому довериться.

Пока темноволосый незнакомец, которого она так удачно зацепила стулом, вел ее по выложенному кафелем коридору к запасному выходу, она успела разглядеть его крепкие, поджарые ягодицы, обтянутые тонкой тканью хлопчатобумажных брюк, прямую спину, развернутые плечи. Вот бы спрятаться за такой спиной, позволить ее обладателю единолично принимать решения, говорить «доверься мне» и «все будет хорошо» – глупые слова для маленькой девочки, которая потерялась в универмаге.

Рассерженно фыркнув, Ника прибавила шагу. Маленькая девочка – как бы не так! Она умудрилась оставить в дураках человека, который не сомневался в том, что у него все под контролем. Переиграла, надула, выставила идиотом. Теперь он разыскивает ее, чтобы… что? Убить ее? Жениться на ней? Отдать под суд?

Призрак сутулого замаячил прямо по курсу, и она, забыв наставления своего спасителя, метнулась в одну из боковых улочек. Считать повороты… не сбиваться с курса… Высокие каблуки громко стучали по булыжной мостовой. Померещилось или он ее выследил? Выяснять это не было ни малейшего желания. Задыхаясь от быстрого бега, Ника петляла по улочкам Плаки, то пустынным, то – в местах скопления ресторанов и сувенирных лавок – забитых туристами, пока окончательно не заблудилась. Черт! Где здание Парламента? Где метро «Монастираки»?

Голова у нее кружилась, ноги подкашивались, во рту пересохло. Отдышавшись, она спросила у какой-то парочки, где ближайший Макдоналдс, прошла несколько метров, опять шарахнулась в переулок и наконец, уже совершенно измученная, выскочила прямехонько на проспект Амалиас. А вот и Макдоналдс. Зайти? Не зайти?

Пока она хлопала глазами, из-за угла показался ее преследователь. Теперь уже точно он! Эти волосы клочьями, эту походку «на полусогнутых» она узнала бы из тысячи. Похоже, играть в прятки ему надоело. Или получил соответствующие указания. С решительным видом, не таясь, он пересек площадь и протянул руку с явным намерением вырвать у Ники сумку.

Она инстинктивно отпрянула. Кажется, даже вскрикнула, хотя голоса своего не услышала. Почти не соображая, что делает, выхватила из вертушки около газетного киоска пачку журналов и швырнула ему в лицо. Кто-то изумленно ахнул, высунувшийся из окошка продавец разразился страстными греческими проклятиями. Не дожидаясь, пока он покинет прилавок и присоединится к погоне, Ника бросилась бежать. Выскочила на проезжую часть. Прямо перед ней, как в американском боевике, с визгом затормозил серебристый «Ауди», и водитель рявкнул, не поворачивая головы:

– Садись! Живо!

Поскольку крикнул он по-русски, информация обработалась мгновенно. Ника прыгнула на пассажирское сиденье, захлопнула дверь и крепко зажмурилась, потому что подобный стиль вождения приводил ее не то что в ужас, а в состояние, близкое к коллапсу. Рулевое колесо бешено вращалось вправо-влево, автомобиль маневрировал в потоке с убийственной непредсказуемостью, со всех сторон раздавались гудки и вопли разъяренных водил.

– О господи… – выдохнула она, когда «Ауди» в очередной раз обошел один грузовик, чудом избежав лобового столкновения с другим. – Осторожнее!

– Помалкивай, – процедил ангел-истребитель.

На бешеной скорости он выехал из центра и взял курс на северо-восток.

– Куда мы едем?

– А куда тебе надо?

Ника ничего не ответила. От неожиданности, от стремительности происходящего она слегка отупела. Несколько десятков километров по автобану промелькнули как в кошмарном сне, и, очнувшись от какого-то внутреннего толчка, она увидела за окном указатель на Мандру.

– Куда мы едем? – слабым голосом поинтересовалась Ника, с опозданием сообразив, что этот вопрос она уже задавала.

Ее дважды спаситель повернул направо, проехал еще метров двести, остановил машину и сухо сказал:

– Сумку давай.

Она помертвела.

– Что?

Минуту он молчал, глядя в другую сторону, как будто из последних сил боролся с подступающим гневом. Не справился.

– Сумку! Я сказал: сумку! Ты что, плохо слышишь?

Повернувшись к ней всем корпусом, он даже не кричал, а рычал и при этом не сводил с нее яростно горящих серых глаз.

– Кто ты такая, черт возьми? Документы у тебя есть?

Не дождавшись никакой осмысленной реакции, он выдернул у нее сумку, поставил к себе на колени, открыл и начал досмотр. Кто знает, что он искал… Оружие? Наркотики? Вдумчиво, страницу за страницей изучил паспорт. Затем с той же методичностью исследовал содержимое ее кошелька, всех внутренних отделений сумки, даже книгу пролистал. На предмет фальшивых купюр?

С едва заметной брезгливой гримасой застегнул сумку и перебросил на заднее сиденье. Уставился на свою пассажирку.

– Вероника.

Она торопливо кивнула, поймав себя на том, что старается произвести на него благоприятное впечатление.

– А ты?

– Дмитрий. Греки зовут меня Деметриос.

– Ты русский?

– Какая разница?

Некоторое время они молча разглядывали друг друга. Тогда-то она впервые заметила и запечатлела, чтобы позже припомнить, его дымчато-серые глаза с золотистой короной на радужке, темные брови и ресницы, тонкую переносицу, плотно сжатые губы, слегка подрагивающие то ли от возбуждения, то ли от рвущейся изнутри улыбки. Абсолютно чужой человек. Первый встречный – из тех, от кого всегда одни неприятности.

И вдруг что-то подтолкнуло ее изнутри мягкой лапкой, и, смертельно боясь услышать отказ, она попросила сдавленным голосом:

– Спрячь меня, Дмитрий. Помоги.

Слегка приподняв одну бровь, он ждал продолжения.

Она нервно сглотнула.

– Я ничего не сделала. Не совершила никакого преступления. Но меня разыскивает один тип… – Тут к горлу подкатило, и закончить она не смогла.

Подождав несколько минут и убедившись, что продолжения не последует, ее новый знакомый завел машину и вновь выехал на трассу. Ника чуть было не спросила в очередной раз «куда мы едем?». Ей пришло в голову, что если она это сделает, он выкинет ее из салона на полном ходу.

2

После Мандры дорога стала свободнее, и Деметриос прибавил скорость. В черных очках и рубашке, расстегнутой чуть ли не до пояса, он напоминал киношного гангстера, и у Ники мелькнула мысль, что вот сейчас, в эту самую минуту, такую дурочку, как она, можно запросто прикончить, предварительно изнасиловав, или продать в сексуальное рабство… Она вздохнула. Надеюсь, ничего подобного не случится. Бог любит идиотов! А она за последние две недели совершила столько идиотских поступков, что мама не горюй.

За окном проносились бескрайние поля, засаженные неизвестно чем. Один раз ей померещились хлопковые коробочки, но уточнять она не стала из боязни разбудить в своем спасителе зверя. Он вел машину уверенно, без показного лихачества, на ровных участках разгоняясь, на поворотах аккуратно притормаживая, так что сразу становилось ясно – дорогу эту он знает, как собственный огород.

Она вздохнула еще раз. Вот так. Просто берешь свою жизнь и превращаешь ее в гонку с преследованиями. «Спрячь меня, случайный знакомый!» Ну, спрячет. А что потом?

Дорога серпантином извивалась по склонам гор. Деметриос закурил, и, наблюдая за движениями его рук, Ника вдруг подумала, интересно, каков он в постели. Странная мысль, он даже не казался ей привлекательным. Отдавая должное его внешности, она тем не менее не могла отделаться от возникшей с первого взгляда смутной неприязни. Слишком яркий для мужчины, слишком заметный. Резкий, горячий, нервный. Дорогие часы с поцарапанным корпусом. В левом ухе поблескивает ободок серьги.

– Во мне есть греческая кровь. – Он заговорил так неожиданно, что Ника вздрогнула. – Мой дед родом отсюда, из Беотии.

– Никогда раньше здесь не была, – пробормотала Ника, чтобы не оставлять его слова без ответа. – Кажется, мы недалеко от Фив?

– Чуть больше десяти километров.

– Так мы едем туда, в Фивы?

Он покачал головой. Стряхнул пепел с сигареты.

– Фивы – большой город. В большом городе легче спрятаться или спрятать кого-нибудь. Если хорошо знаешь город. А я знаю его недостаточно хорошо.

– Где же ты собираешься меня спрятать?

– В одной маленькой деревушке на юго-западном склоне горы Парнас. – Он мельком глянул на нее сквозь темные стекла очков. – Очень здоровое место.

– Ты хорошо его знаешь?

– Каждый камень.

Любуясь Аонийской равниной, посреди которой раскинулся славный город Фивы, Ника постепенно забыла о своих обидах, по большей части вымышленных. Русский парень с примесью греческой крови опять стал казаться рыцарем, пришедшим на помощь прекрасной, но бестолковой даме. Равнина была плоской, как лист картона, из которого выступали поросшие скудной растительностью, пологие склоны гор. Вдоль автомобильной дороги тянулась железная, по которой резво бежал небольшой товарный состав. На открытой платформе сидели рабочие.

Слева от дороги прямо в поле стояла белая церковь. Неподалеку работали сельскохозяйственные машины. А прямо по курсу виднелись величественные склоны горы Парнас, темно-зеленые на фоне ультрамаринового неба.

Деметриос гнал машину на хорошей скорости, и совсем скоро начался подъем.

– Это все еще Беотия?

Они были в пути уже два часа.

– Фокида.

Потом начались повороты, легкое головокружение при взгляде на очередную бездонную пропасть, от которой их отделяло низкое, довольно хлипкое на вид дорожное ограждение, легкая заложенность в ушах, как при взлете, восторг и страх… чувство абсолютной нереальности происходящего.

Попутных машин становилось все меньше, а встречных не было совсем.

– Там вообще люди живут? – не удержалась Ника.

Деметриос снял очки.

– А зачем тебе люди?

– Не пугай меня.

Он усмехнулся.

Арахова оказалась небольшой греческой деревушкой, подвешенной к крутому, чуть ли не вертикальному склону горы и рассеченной надвое автомобильной дорогой, ведущей в музей-заповедник Дельфы. По обе стороны этой единственной артерии располагались сувенирные лавочки и таверны, предназначенные для туристов, с моста открывался головокружительный вид на соседние склоны и теснящиеся внизу белые домики с черепичными крышами, между которыми, несмотря на всю неправдоподобность картины, стояли обшарпанные машины и мотоциклы. Пытаясь понять, как они туда попадают, Ника чуть не вывернула себе шею, но подошедший Деметриос – он покупал сигареты в лавке напротив – решительно взял ее за руку и повел по лестнице вниз.

– Здесь есть отель? – обеспокоенно спросила она.

– Нет. Но есть дом, в котором я живу. Большой дом.

– Ты собираешься поселить меня в собственном доме?

– Есть другие предложения?

– Но…

– Дом разделен пополам. Каждая половина имеет собственный вход. Я буду рядом, но не настолько близко, чтобы тебе стоило меня опасаться.

Дом был действительно большой. Поскольку его строили на горе, все внутренние помещения оказались на разных уровнях: из прихожей в гостиную вели три ступеньки, из гостиной в кухню-столовую – еще три, а из маленького коридорчика в две раздельные спальни – целых восемь. Пока Деметриос ходил на свою половину за полотенцами и постельным бельем, Ника методично обследовала все комнаты, поочередно открывая скрипучие двери с массивными, потемневшими от времени бронзовыми ручками, как в каком-нибудь средневековом замке… а может, в средневековых замках и не было никаких дверей, просто странная фантазия, случайная ассоциация, ведь она до сих пор не опомнилась и не чувствовала себя в безопасности.

На подоконниках, на тумбочках, на столах, на спинках кроватей – повсюду лежал тонкий слой серой пыли. Под ногами похрустывал песок и мелкие камешки.

– Здесь есть ведро и тряпка? – спросила Ника вернувшегося Деметриоса.

– В кладовке. – Он показал где и понес в спальню стопку аккуратно сложенного белья. – Горячая и холодная вода тоже есть. Посуда в буфете. Здесь не прибрано…

Ника улыбнулась.

– Я заметила.

– …но это даже хорошо. Будет, чем заняться. – Он немного помедлил. – Ты голодна?

– Не знаю. Кажется, да. Но я не хочу выходить из дома.

Он внимательно посмотрел на нее, словно хотел убедиться, что она не шутит.

– Скажи, что тебе нужно.

– Ну… может, пару сэндвичей. – Она немного подумала. – Питьевую воду, кофе… На кухне есть кофейник?

– Ладно, я понял. – Деметриос хмуро улыбнулся. – Скоро вернусь. Располагайся.

– Дмитрий, – окликнула она слабым голосом, когда он был уже в дверях. – Почему ты решил мне помочь?

– Ты похожа на девочку, в которую я был влюблен двадцать лет назад.

Она ошеломленно уставилась на него, потом запустила пальцы обеих рук себе в волосы и истерически захохотала.

3

Забираясь после душа в чистую, похрустывающую постель, она была уверена, что уснет сразу же, как только голова коснется подушки. Ничуть не бывало! Оглушительная тишина темной, благоуханной греческой ночи сводила ее с ума. Пару раз Ника даже нарочно кашлянула, проверяя, все ли в порядке со слухом. Чуть погодя ей стало жарко, и она сбросила одеяло. Потом над ухом назойливо зазвенел комар. Дело кончилось тем, что она накинула короткий шелковый халатик, сунула ноги в теннисные тапочки с примятыми задниками и потихоньку вышла на террасу. Этот кипарисовый аромат… это медленное дыхание гор… на побережье, вблизи большой воды, ничего подобного не услышишь!

Дом стоял на окраине, сразу за покосившимся деревянным забором начиналась смешанная роща с преобладанием хвойных, как еще днем заметила Ника, деревьев и жестколистного кустарника, название которого было ей неизвестно. Где-то вдалеке зловеще ухала сова. Под полом террасы кто-то шуршал. Крыса? Еж?

Гм… крыса. Переступив с ноги на ногу, Ника вспомнила про забытое на столе печенье. Возвращаться в дом не хотелось. Такая ночь, к тому же сна ни в одном глазу. Двигаясь медленно и осторожно, словно боясь разрушить колдовские чары, она спустилась по ступенькам в сад. Выложенная растрескавшимися каменными плитками дорожка привела ее к беседке, заросшей диким виноградом, и там, в непроглядной тьме, ей почудился чей-то смутный силуэт. Тень, пятно – чуть светлее, чем окружающий мрак…

– Кто здесь? – крикнула Ника.

Крикнула? Скорее, прошептала.

– Тихо, – отозвался из темноты Деметриос. – Иди сюда.

От звука знакомого голоса ее охватила дрожь, и только тогда она поняла, как велико было напряжение.

– Ты что здесь делаешь?

Он не ответил.

Ника шагнула под своды беседки и остановилась, размышляя, сесть с ним рядом или напротив. Он не шевелился, даже дыхания его не было слышно.

– И все же… Почему ты решил мне помочь?

Медленно он протянул руку, ухватил ее за локоть и усадил рядом. Слабо уловимый, но стойкий запах табака, который сопровождает обычно всех курильщиков со стажем. Крепкая хватка, пальцы сухие и горячие. Приятно.

– А с тобой не бывает такого, что вдруг, ни с того ни с сего, ты начинаешь чувствовать свою причастность к происходящему? – В тишине и темноте его голос, который он умышленно понижал, звучал глуховато, делая каждое слово еще более веским и значимым. – Вмешиваешься в то, что вроде бы не имеет к тебе непосредственного отношения.

– Нет. В то, что не имеет ко мне отношения, я не вмешиваюсь никогда.

– Значит, некоторое время тому назад ты вмешалась в нечто, имеющее к тебе непосредственное отношение – я угадал? – и теперь вынуждена скрываться в горах Центральной Греции, потому что кто-то решил, что оно имеет отношение не к тебе одной.

Слово «кто-то» он умело подчеркнул интонацией голоса, как драматический актер, и Ника помимо собственной воли чуть было не начала оправдываться перед ним. Этого только не хватало!

Дыхание ее участилось от гнева. Или от страха. Или от того и другого одновременно. И вдруг она поняла, почему он сидит здесь, в беседке, увитой стеблями дикого винограда. Ее проблемы его никоим образом не касаются, он и так сделал для нее слишком много и сейчас имеет полное право спать сном праведника на своей половине дома, но… Он здесь, чтобы убедиться в надежности предоставленного ей убежища. Что, если их выследили?

Вот именно. Что?..

Ника не могла представить своего худощавого спасителя отважно сражающимся с бандой вооруженных наемников. Стоп! Стоп! Какие наемники? Она поторопилась обуздать не в меру разыгравшееся воображение. Между тем Деметриос ждал ответа. Сидящий без движения, почти невидимый, он все же умудрился внушить ей необходимость предстоящего объяснения.

– Ты прав. – Она перевела дыхание. – Я вмешалась. Вмешалась в нечто такое, что имеет отношение не ко мне одной. Возможно, я совершила ошибку. Даже наверняка. Но ведь этого уже не изменишь, правда?

Он молча разглядывал ее в темноте. Взгляд его жалил Нику, как могла бы жалить крапива при неосторожном касании, машинально она почесала щеку и участок плеча, не прикрытый рукавом халата.

Спустя некоторое время опять послышался его тихий голос:

– Не изменишь. Этого уже не изменишь. Но кое-что можно предотвратить. – Он еще немного помедлил. – Если знать что.

– Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе, кто меня преследует и зачем? Но я и сама не знаю. Этого человека, который ходил за мной по Плаке, я никогда раньше не видела. Просто обратила внимание, что куда я, туда и он. А потом, на площади… ну, ты видел. Я могу только предположить, кто приставил его ко мне, но…

– Речь идет о деньгах?

– Не только.

– О больших деньгах?

Ника вздохнула.

– У меня даже в мыслях не было кого-то разорить или обокрасть. Я всего лишь взяла свое.

– Но не все согласились с тем, что это твое?

– Ага, – кивнула Ника и глуповато шмыгнула носом.

Ей вдруг опять захотелось, чтобы нашелся кто-то, способный решить все ее проблемы, а главное, имеющий желание сделать это.

– Кто эти люди? – продолжал расспрашивать Деметриос. – Чего от них можно ожидать?

Ну вот, ну вот! Теперь она обязана сказать ему правду, после которой он, скорее всего, велит ей убираться к чертовой матери… или нет?

– Дай мне еще немного времени, – неожиданно для самой себя жалобно попросила Ника. – Хотя бы до завтра. Ведь в ближайшие два-три дня к нам никто не нагрянет?

– Надеюсь, что нет, – усмехнулся он. И после паузы добавил: – Если только тебя не разыскивает Интерпол или еще какие серьезные ребята. – Зевнул, слегка передернувшись всем телом. – Иди спать, Ника. Ничего не бойся.

Вот! Те самые слова.

Облегченно вздохнув, она встала, вышла из беседки… и остановилась как вкопанная. Весь мир выглядел странно застывшим, даже листочки на деревьях, видимые при свете луны, не шевелились, будто отлитые из серебра. Лунный свет, пробивающийся сквозь рваные облака, заливал сад бледным, холодноватым светом, тишина звенела в воздухе ангельскими колоколами, а за забором, справа и слева, группами по три, по четыре, по пять человек, стояли одетые в пеплосы женщины и все до единой смотрели на Нику. Контуры, словно обведенные светящимся грифелем… нечеловеческое сияние глаз…

Из этого состояния оцепенения ее вывел Деметриос, достаточно фамильярно подтолкнув в спину между лопаток. Ника рванула вперед по дорожке. Он шел за ней. Уже на пороге взял ее обеими руками за плечи, повернул к себе, склонился к самому лицу.

– Спи спокойно. Тебя никто не потревожит. Поняла?

Она машинально кивнула. Улыбнувшись краешками губ, Деметриос еще раз легонько сжал ее плечи, затем выпустил и сделал шаг назад.

4

Едва переступив порог, он понял, что она уже здесь. Не видя, не слыша, но чувствуя ее присутствие кожей. Каждым нервом. А через минуту прозвучал шепот:

– Иди ко мне.

Медленно он расстегнул рубашку. Бросил на спинку стула. Ожидающая его в постели женщина нетерпеливо шевельнулась.

– Никогда ты не научишься покорности.

– А она тебе нужна, покорность моя? – насмешливо поинтересовался Деметриос. – Нужна, Иокаста?

– В настоящий момент, – промолвила та почти без голоса, – только это мне и нужно.

Он рассмеялся от удовольствия.

– Тогда вставай и уходи. Потому что сегодня как раз такая ночь, когда я могу предложить тебе все, за исключением покорности.

Он сбросил оставшуюся одежду и прилег рядом. Ласковым, дразнящим движением провел пальцами по ее груди, животу.

– Зачем ты привез ее сюда? – спросила Иокаста сквозь зубы.

Не отвечая, он втиснул ладонь промеж ее горячих, гладких бедер.

– Зачем?

Под градом его поцелуев она продолжала расспросы, сердясь, негодуя, чередуя упреки с угрозами и проклятиями. Не обращая внимания на все эти штучки, лишь изредка стискивая зубы, когда ее ногти впивались ему в спину, Деметриос двигался внутри ее, на предельной глубине, в том жестком и упоительном ритме, который – он знал – в скором времени должен был привести ее в состояние блаженного неистовства. Да, не яростного, а блаженного.

И вот превращение началось. Превращение Иокасты Укротительницы в Иокасту Укрощенную. Похоть разливалась по стройному изогнутому телу, затапливала мозг. Кожа на щеках постепенно краснела, взгляд затуманивался, с губ срывались хриплые, бессвязные восклицания. Стараясь, чтобы этот сладкий жар охватил ее всю, до кончиков ногтей, Деметриос обеими руками придавил к ложу плечи богини и вошел еще глубже, резко и страстно. Она закричала, как птица. Его напор возрос.

Над их головами сверкнула белая молния…

Теперь Иокаста кричала без умолку, длинные волосы извивались на подушке, как змеи, он тоже не останавливался, так что казалось, еще немного – и от обоих повалит дым.

– В этом году мы встретим нашего господина как надо, – прошептал Деметриос, целуя ее, бьющуюся в экстазе, кусающую губы от нетерпения.

– О да, сделай это… – простонала Иокаста, еще шире раскрывая повлажневшие от пота бедра, подставляя ему себя, точно сосуд.

– У нас будет настоящий праздник, – добавил Деметриос.

И умолк, отдавая ей свою силу. Силу воина и охотника. Иокаста впитывала в благоговейном восторге.

– Настоящий праздник? – переспросила она чуть погодя, сделав упор на слове «настоящий».

И открыла глаза. Зрачки ее были расширены, ресницы – мокры от счастливых слез.

– Эта женщина… за ней придут мужчины.

– Они преследуют ее?

– Да.

Через распахнутое настежь окно в спальню врывался свежий ветер с гор, холодил разгоряченные тела на измятой постели. И еще оттуда, снаружи, доносились звуки, напоминающие звуки цимбал, которые услышала и Ника из своей комнаты в другой половине дома. Услышала, привстала, испуганно глядя на занавешенное окно. Музыка?.. На память ей начали приходить самые невероятные истории о горе Парнас, прочитанные в путеводителях по Греции и сборниках греческих мифов. Неистовые ночные танцы фиад, чередующиеся с любовными соитиями – все на грани безумия, все на пределе сил, – стремительный бег к вершине, где должно состояться великое таинство. Но что эта музыка означает сейчас?

– Ты считаешь, что здесь, в твоем доме, ей ничто не грозит? – подумав, спросила Иокаста.

– Пока нет.

– Она им нужна? Очень нужна?

– Похоже, что да.

– Значит, рано или поздно они ее найдут.

– Конечно. – Повернув голову, Деметриос коснулся губами ее виска. – Рано или поздно найдут. Но не раньше, чем меня.

– Поступай как знаешь. Но помни, я рядом.

Она уже дремала, вытянувшись на постели, как молодая львица, а он все сидел на подоконнике, глядя на клубящийся выше по склону серебристый туман, и курил сигарету за сигаретой. Ветер стих вместе с музыкой. Казалось, тронь воздух – и он разобьется вдребезги, осыпая сверкающими осколками крыши близлежащих домов.

Мой дом? Моя земля? Мой бог?

Взгляд Деметриоса был устремлен туда, где за клочьями тумана скрывались легендарные вершины Тифорея и Лекорея.

Случай увел меня отсюда, случай привел назад.

Эти мысли, неизменно шокирующие, тревожащие, побудили его спрыгнуть на землю и легко, бесшумно двинуться через сад к гаражу.

Рев мотора потревожил сон Иокасты. Она узнала его и сразу поняла, куда направился ее беспокойный возлюбленный. Тихонько вздохнула. Обняв обеими руками подушку, уютно зарылась в нее щекой. Когда она вновь погрузилась в сладкую дрему, Деметриос был уже на полпути к Дельфам.

5

Кофе, горячий и ароматный, вернул ей утраченный оптимизм и надежду на то, что все обойдется. И как греки умудряются готовить такой восхитительный кофе? Ведь даже в самой захолустной греческой таверне можно получить чашку кофе, достойную королевского стола. Этот вопрос Ника и задала Деметриосу, сидящему напротив.

– Вода, – ответил он и улыбнулся. Сделал еще глоточек. – В других местах наверняка есть свои секреты, но здесь, на Парнасе, прежде всего вода.

– Кастальский ключ, – догадалась Ника.

– В Дельфах много источников. Кастальский ключ просто самый обильный и знаменитый.

– И знаменит он… – Ника наморщила лоб, изображая очаровательную дурочку, как делала всегда, когда хотела дать возможность мужчине блеснуть интеллектом. – Кажется, через воды этого источника можно получить доступ в подземный мир?

– В связь между верхним и нижним мирами верили с древнейших времен по всей территории Греции. Но в Дельфах местом, где осуществлялась эта связь, был омфал, каменный пуп. А вода – в Лерне.

Сегодня на нем светлая, в тонкую черную клетку, рубашка с закатанными до локтей рукавами, что позволяет любоваться загорелыми мускулистыми предплечьями, на одном из которых – Ника заметила только сейчас – белеет небольшой ровный шрам. Спросить? Не спросить? Не про шрам, про ночной концерт.

Она рискнула спросить.

– Да, музыка, – ответил Деметриос после небольшой паузы. – Звуки цимбал. Думаю, это проделки ветра. Здесь, на склонах Парнаса, можно увидеть и услышать такое, чего не увидишь и не услышишь нигде больше.

– Правда? – Она смотрела на него, не отрываясь. – И что же? Что еще?

– Местные жители часто видят женщин-привидений, которые при жизни были фиадами. Эти женщины внушают им такой же страх, как жителям Валахии – вампиры, и они уверяют, будто при появлении фиад верхушки елей склоняются до земли.

Все это он произнес абсолютно бесстрастно, не моргнув глазом. Ника почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Фиады? Мм… Те, что во имя Диониса живьем разрывали на части лесных зверей и даже людей?

– О нет, ты путаешь, Вероника. Фиады – это жрицы, храмовые жрицы в Дельфах. А менады – охотницы.

Наблюдая за тем, как он не спеша отрезает острым ножом кусок хлеба – не белого и не черного, а просто хлеба из муки грубого помола, какой подают во всех греческих тавернах, – и аккуратно намазывает сверху яблочный джем, Ника не могла отделаться от ощущения опасности. Причем опасности, исходящей именно от него. То есть она была абсолютно уверена, что лично ей ничто не угрожает, по крайней мере сейчас, но Деметриос больше не казался надежным, честным, благородным, словом, «хорошим парнем» из вестерна. Его руки… Ни с того ни с сего она представила их сжимающими оружие куда более внушительное, чем кухонный нож.

Он перехватил ее взгляд. Чтобы сгладить неловкость, она поспешила задать новый вопрос:

– Дельфы далеко отсюда?

– Восемь километров. Арахова стоит на месте античного города Анемория, служившего форпостом дельфийского святилища. В 480 году до Рождества Христова здесь были остановлены персы, а в 279 году – галлы.

– А мы можем… ты можешь отвезти меня туда?

Глаза его весело сверкнули.

– Ты же собиралась сидеть в четырех стенах до тех пор, пока твои преследователи не телеграфируют о своем решении больше не беспокоить тебя.

– Да, собиралась. Но это же несерьезно, правда? То есть, – покусала она нижнюю губу, – неразумно. Если они доберутся до Араховы, то найдут меня и здесь, в твоем доме. Даже если я не буду выходить на улицу.

Деметриос молча смотрел на нее с нескрываемым одобрением.

– Я очень хочу увидеть храм Аполлона, и Толос, и Кастальский ключ. – Она робко улыбнулась, поймав себя на желании извиниться. – Увидеть собственными глазами то, что раньше видела только на фотографиях. Покажи мне Дельфы, Дмитрий, пожалуйста.

Он допил кофе, откинулся на спинку стула – все стулья в доме были одинаковые, тяжелые и громоздкие, с высокими деревянными спинками, украшенными замысловатой резьбой, – закурил сигарету и после коротких раздумий произнес:

– Тебе нужна шляпа от солнца. И удобная обувь. Там есть места, где не пройти на каблуках.

Вытянув ногу, Ника продемонстрировала белые теннисные тапочки, которые уже начала считать домашними.

– Такая подойдет?

– Да, – кивнул Деметриос. Еще один быстрый внимательный взгляд. – У тебя ведь не очень много вещей, правда?

– Не очень, – подтвердила Ника.

– Я могу отвезти тебя в Фивы, там есть магазины одежды и обуви.

Постукивая ногтями по столу, Ника размышляла над его предложением. Кто знает, сколько времени придется проторчать в Арахове. Вдруг до осени… или до зимы… или… Пара джинсов не помешает. Наличные у нее есть. Есть и счет в банке, который вряд ли контролируют преследователи. Это всегда был особенный счет. На случай… в общем, как раз на такой случай, как сейчас.

Вздыхая и по привычке ругая себя за легкомыслие, она встала из-за стола.

– Это просто здорово, Дмитрий, спасибо. Я только вымою посуду, ладно? И переоденусь.

Он тоже поднялся.

– Жду тебя у калитки.

Разделавшись с посудой, Ника прошла в «свою» комнату – несмотря на то что соседняя была просторнее и светлее, она поселилась именно в этой, где стояла громадная кровать со зловеще прекрасной кованой спинкой, а в воздухе витали ароматы древнего волшебства, – вытряхнула из сумки все лишнее, надела вместо трикотажной майки батистовую блузку с длинным рукавом, похожую на просторную мужскую рубашку, торопливо провела расческой по волосам и выскочила из дома под раскаленное июльское солнце.

Она все гадала, каким же образом подъезжают к своим домам на автомобилях местные жители, и наконец увидела эту сказочную дорогу – грунтовую, разумеется, – извивающуюся на безбожно крутом склоне горы, точно пьяная змея. Но теперь ее мучил другой вопрос: почему вместо серебристого «Ауди», на котором они совершили пробег от Афин до Араховы, их везет черный «Судзуки Грант Витара»? Из каких соображений Деметриос поменял машину? Задать его она не решалась (быть может, просто не хотела ничего об этом знать), но проделать весь путь в молчании полагала уж вовсе немыслимым, поэтому возобновила разговор о местных достопримечательностях.

– Ты сказал, здесь были остановлены персы?

– Да. Об этом писал Геродот.

Деметриос как раз вырулил на асфальтированную дорогу, и Ника перестала ждать, что они вместе с машиной вот-вот закувыркаются вниз по склону, ломая кусты.

– Расскажи мне. Пожалуйста.

Лучше Геродот, чем неприятные вопросы или гнетущее молчание.

– Когда персы проникли из Дориды в Фокиду, – начал Деметриос тоном вкрадчивым и зловещим, каким рассказывают страшные сказки на ночь, – то не смогли захватить фокийцев, так как часть их бежала на высоты Парнаса. Другая же часть спаслась бегством к озольским локрам в город Амфиссу, который лежит по ту сторону Крисейской равнины. – Умело играя интонациями голоса, он всецело завладел ее вниманием. – На пути вдоль реки Кефиса варвары уничтожили огнем Дримос, Харадру, Эрохос, Абы, где стоял храм Аполлона с множеством сокровищ и приношений, и другие прекрасные города. Миновав Парапотамии, они прибыли в Панопей. Здесь войско разделилось на две части. Большая часть во главе с Ксерксом проникла в Беотию, в Орхоменскую область. Меньшая же часть с опытными проводниками двинулась к дельфийскому святилищу, оставив Парнас на правой стороне. Это войско опустошало все фокийские селения на своем пути. Так были преданы огню города панопеев, давлиев и эолидов. Войско это отделилось от основных сил, чтобы разграбить дельфийское святилище и передать его сокровища царю Ксерксу. Ксерксу сокровища дельфийского святилища были известны лучше оставленных им в собственном доме: у персов только и разговоров было, что о сокровищах в Дельфах, в особенности о посвятительных дарах Креза, сына Алиатта. Узнав о намерении Ксеркса, дельфийцы вопросили оракул: закопать им в землю храмовые сокровища или вывезти из страны. Бог запретил им прятать сокровища и сказал, что сам защитит свое достояние. Получив такой ответ, дельфийцы сосредоточились на своем спасении. Жен и детей отослали в Ахею, имущество перенесли в Корикийскую пещеру, а сами укрылись на вершинах Парнаса. Некоторые, правда, бежали в Амфиссу, что в земле локров. Короче говоря, все дельфийцы покинули город, осталось лишь шестьдесят человек и прорицатель. – Сейчас, когда он читал эту своеобразную лекцию, стал заметен легкий акцент, характерный для русского человека, долгое время прожившего за границей. – Когда варвары были уже близко, прорицатель по имени Акерат заметил, что священное оружие, которого никто не должен был касаться, вынесено из мегарона и лежит на земле. Прорицатель пошел сообщить об этом чуде людям, оставшимся в Дельфах. А когда персы достигли храма Афины Пронеи, случилось еще более великое чудо: с неба пали перуны, а с Парнаса низверглись две каменные глыбы и поразили множество персов. Из храма Афины Пронеи раздавались голоса и боевой клич. Все эти чудесные знамения привели варваров в ужас. Дельфийцы же, лишь только заметили бегство врагов, спустились с гор и многих перебили. Оставшиеся в живых персы бежали сломя голову вплоть до Беотии. По возвращении на родину они рассказывали еще и о других знамениях: два воина выше человеческого роста преследовали их и убивали. Это были, по словам дельфийцев, два местных героя – Филак и Автоной, храмы которых находятся поблизости от святилища Аполлона: Филака – на самой улице выше святилища Пронеи, Автоноя – недалеко от Кастальского источника у подножия утеса Гиампии. А низвергнувшиеся с Парнаса обломки скал уцелели еще и до нашего времени и поныне лежат в священной роще Афины Пронеи. Таким было бегство персов от дельфийского святилища.

– Потрясающе. – Ника с любопытством разглядывала его профиль. – Значит, перуны. Ты в это веришь? Интересно, верил ли Геродот.

– Ему незачем было верить или не верить, – невозмутимо ответил Деметриос. – Он просто записывал истории, которые слышал от людей. Вот люди, которые ему эти истории рассказывали, скорее всего, верили.

Позже, перебирая в памяти события этого дня, Ника заклеймила Фивы как тесный, пыльный, суетливый город. Полно машин, в том числе грузовых. За все время пребывания в Афинах ей не попадалось на глаза столько грузовиков, сколько в Фивах за час! Раза три как минимум они застревали в пробке, когда же Деметриос наконец припарковался во дворе четырехэтажного жилого дома и предложил прогуляться по улице в поисках подходящих магазинов, она почувствовала себя осужденным, которого приглашают на казнь. Глубоко вдохнула – еще немного воздуха перед погружением в этот горячий бульон, о боги, – и, прижимая к себе сумку, выбралась из авто. По сравнению с кондиционированным салоном на улице творилось такое… В первый момент у нее даже потемнело в глазах. И это называется благоприятный климат? Все глянцевые брошюры для туристов следует немедленно сжечь!

Первым магазином, который они посетили, был продовольственный, потому что там продавалась минеральная вода. Деметриос решительно сорвал пробку с пластиковой бутылки и галантно протянул бутылку Нике. Взгляды их встретились.

– Сначала ты, – произнесла она немного нервно.

Ясные серые глаза с золотистой короной на радужке. Глаза правителя.

– Я?.. Ладно.

– И ты не спросишь почему?

Едва заметная улыбка.

– Я догадываюсь.

С волнением, объективно неуместным в данной ситуации, Ника следила за тем, как он подносит бутылку к губам, делает аккуратный маленький глоток, затем еще глоток, щурит уголки глаз, как будто проникающий с улицы солнечный свет внезапно сделался раздражающе ярким, беззвучно смеется и передает бутылку ей.

– Раздели со мной воду, женщина.

Ладно, пусть так. Почти по Фрэнку Герберту. Раздели со мной воду и войди в мое племя. Не спуская с него глаз, Ника начала пить.

Голубые джинсы, которые она примерила первыми, сели хорошо, но не понравились Деметриосу. Совершенно непринужденно и, пожалуй, неожиданно для них обоих он подключился к выбору модели, и его слово стало решающим. Ника остановилась на узких синих джинсах с заниженной талией, которые сделали ее похожей на ящерицу, к ним взяла две одинаковые белые футболки, шерстяной джемпер крупной вязки и бейсболку цвета хаки. Выходя из магазина, где крутились два громадных вентилятора, под небо, напоминающее разверстую пасть огнедышащего дракона, озабоченно спросила:

– Что же мне еще нужно?

– Шуба, валенки… – Деметриос заглянул в пакет с джемпером. – Впрочем, в особо сильные морозы можно не выходить из дома.

Далеко не сразу она поняла, что это шутка.

– Бессовестный! Я вспомнила, что мне нужно. Обувь. Здесь поблизости есть обувной магазин?

Часом позже, загружая в багажник пакеты с вещами, Ника опять задалась вопросом: с какой стати он вообще нянчится с ней? Не то чтобы она утратила веру в человеческую добродетель, но делать ставку исключительно на нее все же остерегалась. К тому же терпеть не могла чувствовать себя в долгу перед человеком, который ей нравился. Хотя здесь она, возможно, лукавила… да, скорее всего.

Объявив себя худшим в мире экскурсоводом, Деметриос показал ей из окна автомобиля Археологический музей, сообщил, что входной билет стоит два евро, и далее уже без остановок проследовал на юг. Там, на южной окраине Фив, высилась древняя крепость Кадмея.

Все пространство между разрушенными древними стенами заросло травой, местами сожженной солнцем в пыль, и папоротником. Серая каменная кладка, почерневшая на стыках, уходила под землю на первый взгляд не глубоко, но чтобы увидеть полы вскрытых подвальных помещений, приходилось наклоняться, стоя на самом краю. Давным-давно на территории этого дворцового комплекса располагался культовый центр дионисийской религии – Деметриос сообщил, что его возникновение можно отнести к XIV–XIII векам до нашей эры, – вот теперь здесь бродят бестолковая блондинка, вечно попадающая впросак, и ее загадочный покровитель.

Мысленно Ника употребила именно это слово – загадочный. Почему? Не потому ли, что у нее имелась внутренняя потребность в загадках?

– Точная топографическая ориентировка невозможна из-за сегодняшней застройки, – говорил между тем мистер Загадка, стоя с ней рядом и глядя туда же, куда и она, – но при сносе некоторых современных зданий производились раскопки, и в одном месте археологи обнаружили стену микенских времен, не погребенную под слоями более поздних периодов. Вон там, – он указал рукой, – во времена Павсания показывали знаменитый «брачный чертог» Семелы, где был зачат Дионис, а сама Семела сожжена молнией. Об этом чертоге знал Еврипид, о нем же упоминается в надписи на сокровищнице фиванцев в Дельфах, которую ты скоро увидишь своими глазами.

Медленно ступая по ковру из сухой травы, они приблизились к ничем не примечательной большой прямоугольной плите из серого камня, лежащей на другой большой прямоугольной плите из серого камня, вокруг которых были в беспорядке разбросаны камни поменьше. Брачный чертог. Пара камней со сколотыми углами и гранями, местная достопримечательность, любопытные взгляды людей, не знающих о тебе, мать бога, ровным счетом ничего. Какой ты была? Ну, любопытство твое, положим, общеизвестно… Чем отличалась от женщин, проживающих по соседству? Почему Зевс выбрал именно тебя?

– В «Вакханках» Дионис находит здесь уже не чертог, а могилу своей матери, однако могила эта была подобна многочисленным могилам Ариадны, за которые выдавались алтари, предназначенные для поклонения богине подземного царства.

– Разве Ариадна – богиня подземного царства? – удивилась Ника.

– В общем, да. Ариадна представляет Персефону и Афродиту в одном лице. Ты этого не знала?

– Ну… может, знала и забыла. Я помню легенду про нить Ариадны, – пролепетала она, слегка краснея, – которая вывела Тесея из лабиринта на Крите, но с удовольствием послушаю другие, если ты мне расскажешь.

Он рассказал, но уже на обратном пути, сейчас же ей пришлось выслушать не менее захватывающую историю об упавшем вместе с молнией Зевса на чертог Семелы деревянном чурбане – прямо с неба, да-да, – который позже Полидор, сын Кадма, отделал медью и нарек Дионисом Кадмом. Чурбан, безусловно, не принадлежал к архитектурным элементам дворца, иначе люди не стали бы говорить, что он упал с неба. Руины дворца Кадма, вероятно, вообще сохранились лишь потому, что изначально были местом культа – культа Диониса и культа Семелы.

Воздух над фиванским акрополем раскалился настолько, что стало трудно дышать. Мертвые серые камни взирали на двух пришельцев с нескрываемым пренебрежением. Полное отсутствие ветра усиливало ощущение паралича, болезненной неподвижности мира, в котором они очутились. Даже темная зелень хвойных деревьев сейчас казалась грязной, серой.

– Мне страшно, – шепнула Ника.

Оглянулась на Деметриоса. Оглянулась за поддержкой, но он словно мимикрировал, идеально вписался в окружающую среду. Это она, Ника, была инородным телом, а Деметриос чуждым ей, но не этой земле. Темная от загара кожа, темные брови, темные ресницы, темные волосы. Он словно вышел – да, из-под земли. Из-под земли. Но это значит… но…

Впоследствии она даже не могла объяснить в точности, что случилось. Привычная реальность вдруг дала трещину, и в трещину эту со всех сторон хлынули инфернальные образы. Музыка – совсем не такая, какую слышала она посреди ночи в Арахове, – оглушительная, безумная, ритмичная. Извивающиеся, изгибающиеся в танце полуобнаженные женские тела. Что здесь происходит? Празднование события или отправление ритуала? Бум, бум, бум… А это что за звук? Быть может, мое собственное сердце? Музыка задает ритм для всех бьющихся вокруг сердец. Все громче и громче, все жарче и жарче. Уши закладывает от рева или вопля, не то звериного, не то человеческого. Нет, человек не может издавать такой рев – аж из нутра… Это бык! Бык! Он приближается. Топот копыт сливается со стуком сердец. Бум, бум… Сверкание топора, сладострастное «ах!..» возбужденной толпы. Но не от топора падет бык, он падет – о мой бог, он падет от рук и зубов человеческих!

– Ника! Ника! Ты меня слышишь? – Голос Деметриоса выдернул ее из этой странной фантазии, и она ощутила острый прилив благодарности. – Нет, не вставай. Посиди еще пять минут.

Выяснилось, что она сидит на более-менее гладком камне в тени роскошной пинии, средиземноморской сосны, при этом голова ее покоится на широком мужском плече. Невыносимая пошлость этой сцены, достойной дамского романа, отрезвила ее. Она выпрямилась и посмотрела в упор на Деметриоса.

– Это все жара.

Он кивнул.

– Да. Апеллей – самый первый и самый жаркий месяц года.

Апеллей. Июль. Но… первый месяц года? Голова у нее опять пошла кругом. Слишком много вопросов. Да еще череда пугающих образов, промелькнувших перед ее мысленным взором.

– Что ты видела? – спросил Деметриос, протягивая ей бутылку воды.

Ника изобразила непонимание.

На подвижном лице Деметриоса появилась тень досады.

– Тебе же что-то привиделось, так? Пригрезилось, приснилось. Вот я и спрашиваю что.

– У меня нет никаких экстрасенсорных способностей, если ты об этом.

– И все же. – Он не спускал с нее глаз. – Что ты видела?

С величайшей неохотой – язык едва поворачивался, и вовсе не из-за жары, – она начала рассказывать о женщинах, быках и топорах. Редкостный сумбур. Или нет? Похоже, все, что она слышала или читала раньше о культе Диониса, смешалось в ее голове.

– Свита Диониса состояла преимущественно из женщин, правильно? – бормотала она, стараясь не провалиться опять в яму с видениями. – И женщины танцевали под музыку… фиады или менады, не помню кто из них…

– Во время празднеств первого года – фиады, во время празднеств второго года – менады, – подсказал Деметриос, скорее всего, машинально.

Ника почувствовала, что окончательно теряет нить.

– Первого года и второго года – чего?..

– Триетериды. Но не отвлекайся, прошу тебя. Говори.

– Так вот. Женщины, музыка – ладно, допустим. Но при чем тут бык? – Он уже открыл рот, чтобы ответить, но она схватила его за руку. – Нет! Нет! – Все происходящее вдруг обрело необъяснимую важность. – Сначала вот что: почему я вообще все это увидела? Раньше ничего подобного…

– Потому что ты здесь – это раз, – невозмутимо пояснил Деметриос. – И потому что ты здесь со мной – это два.

Она молча уставилась на него, ожидая продолжения.

– Ты сказала, что не обладаешь экстрасенсорными способностями. Так вот со мной рядом такие способности у людей появляются. – Он улыбнулся. – Я бы назвал их визионерскими.

– То есть… – Ника не знала, верить ли ушам. – Дело в тебе? Ты направил мне эти образы?

– Нет. Но иногда я работаю как ключ, отпираю в чужих головах какие-то двери. Это происходит само собой.

Первая мысль была: «Ой… кто из нас двоих сумасшедший, я или он?» И вторая: «Интересно, дорогуша, как ты теперь будешь выходить из положения?» Положение было, прямо сказать, незавидным. Она находилась в сердце Беотии, одного из центральных греческих номов, вокруг громоздились легендарные руины, залитые безжалостным солнечным светом, а рядом сидел человек, о котором она не знала ровным счетом ничего, которому слепо доверилась в трудную минуту и который оказался гораздо опаснее всех, кто шел по ее следам. С другой стороны, стал бы он устраивать ее в собственном доме, катать на собственной машине и оказывать прочие знаки внимания, если бы на уме у него было дурное. В чем же опасность? Эти его движения, эти взгляды… ощущение скрытого огня.

– Так вот о быках, – заговорил Деметриос, подхватывая ее под руку и увлекая на усыпанную сосновыми иглами дорожку, ведущую к очередным развалинам. – В облике быка Дионис являлся грекам, но не только в облике быка, но и в облике бога вина и бога женщин. Змея, четвертый из дионисийских элементов, была атрибутом вакханок, однако она часто встречается на изображениях минойских богинь или жриц.

– Минойских?

Топор с двусторонним лезвием. Фрески из Кносского дворца.

– Да. Если использовать медицинский термин, все это – виноград и бык, женщины и змеи – своего рода синдромы. Эти синдромы образуют элементарные контексты великого мифа жизни. Я имею в виду ζωή, – он произнес «зои», – жизнь бесконечную. В греческой культуре это миф о Дионисе, в минойской – миф о божестве, более древнем, чем божество, узнаваемое в брожении меда.

– Но бесконечную жизнь имеют только вампиры из готических романов. Конечно, их можно убить, но для этого требуется либо осиновый кол, либо солнечный свет, либо крест, либо чеснок, либо все вместе. – Не то чтобы ее вдруг разобрала охота шутить при сорокоградусной жаре, скорее разозлило то обстоятельство, что каждый ответ Деметриоса порождал новые вопросы. – Про мед ничего не знаю.

Он остановился и некоторое время смотрел на нее с каменным лицом, но в глазах плескался смех.

– В греческом языке имеется различие между жизнью бесконечной и жизнью ограниченной, ζωή («зои») и βίος («биос»). Слово ζωή означает жизнь вообще, жизнь всех существ, более конкретно не охарактеризованную. Слово βίος, напротив, обрисовывает контуры, характерные черты определенной жизни – то, что отличает одно существо от другого. Ты и я, – Деметриос коснулся указательным пальцем сначала лба Ники, затем собственного лба, – представляем собой два разных βίος-а. Господин наш Дионис представляет собой ζωή. Если мы пойдем дальше, то увидим, что βίος не образует взаимоисключающего противоречия со смертью. Отдельной жизни принадлежит и отдельная смерть. Человеческая жизнь, помимо всего прочего, характеризуется и своим способом прерывания. Взаимоисключающее противоречие со смертью образует ζωή.[1]

Господин наш Дионис. Так он сказал. Господин наш…

Силы ее иссякли, и она жалобно попросила:

– Поедем домой.

6

Музыка! Опять эта музыка за окном.

На этот раз Ника не поленилась выбраться из постели и подойти к распахнутому настежь окну. Деметриос заверил ее, что спать с открытыми окнами совершенно безопасно. «Если к дому приблизится чужой, я об этом узнаю» – так он сказал. Правда, не сказал, каким образом узнает. Камни прошепчут? Вполне возможно.

Она, наконец, осознала, почему в его присутствии ее так часто охватывает тревога: из-за ощущения недосказанности. Он объяснял, но объяснения эти никогда не бывали исчерпывающими. Он отвечал, но каждый ответ порождал новые и новые вопросы. В надежде хотя бы отчасти удовлетворить растущее любопытство, Ника изменила свое первоначальное решение выходить из дома только в сопровождении Деметриоса и уже несколько раз пила фраппе в маленькой кондитерской на окраине Араховы. За прилавком стояла молодая гречанка Дериона, говорящая по-английски. Когда Ника появилась впервые, Дериона встретила ее радушно, но все же довольно сдержанно, на следующий день поприветствовала с нескрываемой симпатией, а еще через пару дней они болтали и смеялись так непринужденно, как будто знали друг друга сто лет.

– Это греческое имя – Вероника, – сообщила Дериона. – Ты не гречанка? Нет? Многие русские, – она широко улыбнулась, сверкая жемчужно-белыми зубами, – чуть-чуть греки, знаешь ли.

– Деметриос говорил мне, – кивнула Ника.

– О, Деметриос! Он очень мало русский, очень много грек.

– Много грек? – удивилась Ника. – Но у него же светлые глаза. Есть такие греки?

– Есть. – Дериона многозначительно помолчала. – Один древний род.

В кондитерской можно было полакомиться не только фраппе – холодным кофе с мороженым и со льдом, – но и традиционным горячим кофе с шоколадными конфетами, изготовленными вручную. Изобилие форм, размеров и начинок приводило Нику в неописуемый восторг. Ей казалось, что ничего вкуснее она в жизни не пробовала. Шоколад горький, шоколад белый, шоколад молочный… с дроблеными орехами, с засахаренными ягодами, с ромом, с карамелью, с марципаном… За поеданием конфет и застал ее в один прекрасный день потомок древнего рода.

В потертых синих джинсах и белой футболке навыпуск, он вошел в кондитерскую и кивнул Дерионе: «Привет». Та поздоровалась торопливо, даже несколько подобострастно. Не задавая вопросов, приготовила фраппе с ванильным мороженым и со смущенной улыбкой поставила перед ним. Они обменялись несколькими фразами на греческом языке. Ника не понимала ни слова, но все равно с интересом прислушивалась. Дистанция между собеседниками ощущалась так явственно… Если Дионис был господином для Деметриоса, то сам Деметриос был господином для Дерионы. Никаких сомнений. Но какого рода была его власть? После этого эпизода он выдал ей сотовый телефон и взял за правило устраивать после шести часов вечера долгие совместные прогулки по окрестностям, во время которых рассказывал ей, что и как называется, откуда и куда можно быстро дойти пешком, где в случае необходимости спрятаться.

Невидимые музыканты безумствуют так, что за них становится страшно. Неужели кто-то из местных жителей способен спать, игнорируя концерт за окном?

Ей вспомнились летние каникулы у двоюродной бабушки в одной из деревень Западной Украины. Обитатели деревни, в целом милые и приветливые люди, временами словно теряли рассудок и голосами, прерывающимися от ужаса, начинали рассказывать о странных эпидемиях по соседству, когда люди вымирали семьями, домами, и позже отдельные смельчаки либо находили там обескровленные тела, либо не находили ничего, о вскрытых могилах с лежащими в гробах мертвецами, которые выглядели лучше иных живых… Слово «вампиры» никогда не звучало, но и так было ясно, о чем идет речь. Подростки, с которыми Ника немного дружила, слушали эти истории с горящими глазами. Каждый мог добавить порцию душераздирающих подробностей, потому что вырос здесь и привык вдыхать их вместе с воздухом. Сама Ника переживала смешанные чувства: с одной стороны, все сверхъестественное и необъяснимое возбуждало ее любопытство, с другой – ей даже думать не хотелось о реальной возможности столкнуться с этим сверхъестественным лицом к лицу. Она не считала себя способной дать отпор какой-либо нечисти – для этого ей не хватило бы ни мужества, ни веры. Бабушка Аглая страшилками не увлекалась, во всяком случае не обсуждала их с Никой, даже если все вокруг начинали шушукаться об очередном «лихе», но иконы в красном углу держала, также вблизи окон и дверей регулярно развешивала гирлянды чеснока.

Однажды соседская девочка Ганна, ровесница Ники, принесла им с бабушкой от своей матери свежайший, только из печки, пирог и не менее «горячие» слухи. В селе за горой померла сосватанная невеста, и теперь у всей округи трясутся поджилки, ведь хуже нет, когда приходится укладывать в землю юную деву в подвенечном платье… вот уж лихо так лихо. Ника не стала выслушивать историю несчастной девушки, которая не то любила всем сердцем прекрасного юношу, убитого злодеями в прошлом году, не то ненавидела, опять же всем сердцем, состоятельного жениха, выбранного для нее родителями, не то делала все это одновременно, сама толком не понимая, где причина, где следствие, – и ушла к себе в мансарду почитать перед сном Проспера Мериме. Нетрудно догадаться, чем кончилось дело. Незадолго до рассвета ее разбудил странный шум за окном. Упорное зловещее царапанье, как будто по стене взбирался неуклюжий когтистый зверь – карабкался вверх, срывался, падал и после короткой паузы возобновлял свои попытки. Окно… Спросонок Нику прошиб холодный пот. Окно открыто! Она задрожала. Кто бы там ни был, человек или зверь, он явно задумал проникнуть в комнату через окно. В смятении она оглянулась по сторонам. Вот бы швабру или кочергу… Ей совершенно не хотелось начать закрывать створки и внезапно увидеть перед самым своим носом оскаленную морду чудовища. Ни швабры, ни кочерги в наличии не оказалось, пришлось довольствоваться массивным бронзовым подсвечником, который пылился в углу комода. В длинной батистовой ночнушке, с распущенными волосами, босиком, сама похожая на персонажа готического романа, Ника пересекла комнату, вытянула руку над подоконником и, разжав пальцы, уронила подсвечник в сад. Услышала звук падения тяжелого тела, сдавленный не то всхрап, не то всхлип, треск кустарника внизу… не медля больше ни секунды, захлопнула оконные рамы и ставни, одну за другой защелкнула все задвижки. Бегом вернулась в постель, юркнула с головой под одеяло, но заснула, как и положено при таких обстоятельствах, только после того, как по соседству трижды прокричал петух.

Неопределенное чувство, промежуточное между стыдом и суеверным страхом, помешало ей рассказать о ночном происшествии бабушке или подруге. Даже когда по деревне расползлись слухи о том, что покойница, дескать, пошаливает, Ника продолжала хранить молчание и накрепко запирать ставни на ночь. Впрочем, последнее делали уже во всех домах. С наступлением темноты деревня будто вымирала: никаких гуляний, никаких посиделок. Темно и тихо, как на кладбище. Самое время для страшных историй, которыми старшее поколение всегда не прочь попотчевать младшее. Эта атмосфера призрачной угрозы, когда совсем рядом постоянно ощущалось враждебное присутствие чего-то невидимого, бесформенного, необъяснимого, запомнилась Нике очень хорошо, и сейчас, под звуки музыки, разливающиеся по склону горы, воспоминания ожили, лишив ее сна и покоя.

Во время одной из прогулок Деметриос рассказал ей о любопытном открытии, которое сделали археологи, работающие в Центральной Греции. Они обнаружили абсолютно нетипичное древнее захоронение: покойник был завален камнями, причем некоторые особенности положения скелета указывали на то, что завален он был живьем – так поступали с обвиненными в вампиризме.

– Разве в Греции есть вампиры? – удивилась Ника. – Я имею в виду… разве греки в них верят?

– Греки верят во все, что видят их глаза, – ответил Деметриос.

– Твои глаза видели вампиров? Ты в них веришь?

– Нет, не видели. Но мои глаза видели столько всего выходящего за рамки так называемого «нормального», что и существование вампиров я тоже вполне допускаю. Ну, может, – добавил он, помедлив, – не таких, о каких пишут книги и снимают фильмы, а других, отличных от нас, избегающих солнца и пьющих кровь, странных созданий, чьи жизни измеряются столетиями.

Он произнес это с такой искренней печалью, что у Ники невольно навернулись слезы.

Чьи жизни измеряются столетиями…

Если бы далее Деметриос признался, что и сам из этих «странных созданий», она ни на минуту не усомнилась бы в его словах. Но он, поддерживая ее под руку на каменистой тропе, начал рассказывать о дионисийских празднествах в Аттике, в Беотии и Фокиде. Ника слушала очень внимательно, не переставая восхищаться открывающимися видами и удивляться глубокими знаниями по истории религии у владельца прокатной конторы и авторемонтной мастерской. Он уже сообщил ей, что работает в Фивах, и показал двухэтажное кирпичное здание, позади которого располагались гаражи и просторный открытый двор. Во дворе стояли машины – большие и маленькие, старые и новые. Вдоль дорожки, ведущей от калитки к крыльцу, стояли керамические вазоны с неизменной цветущей геранью. Красные, белые, розовые цветы – красота, да и только. И ведь кто-то за этой красотой ухаживает: обрезает, поливает. Впрочем, в офисе тоже ведь нужно убирать. Зато теперь ей стало ясно, откуда берутся все его разнокалиберные авто.

Также она узнала, что название небольшого городка или большой деревни, где они проживают – Арахова, – славянского происхождения, что состоит оно из двух корней – «ара», то есть «грецкий орех», и «хова», то есть «дерево», – и что вокруг действительно произрастает много этих деревьев. Однако это не единственная версия. Есть люди – и Деметриос в их числе, – которые считают, что название Арахова все же греческого происхождения и означает «живущие на холмах».

Вместе они поднялись на ровное, как стол, плато с размазанной по нему деревней Ливади, иначе Каливия, прогулялись до центра, зашли в пару магазинчиков, торгующих шерстяными коврами и одеялами с типичным для данной местности геометрическим орнаментом, потом вернулись в машину и продолжили подъем. Да, прогулки не всегда получались пешие…

От Каливии дальше можно было двигаться либо по асфальтированной дороге, вьющейся вокруг горы Парнас, мимо крошечных поселков, представляющих собой не поселки даже, а всего лишь группы домов, которые точно выросли из земли в промежутках между столетними елями – сосны на такой высоте уже не росли, – либо по грунтовке, забирающей круто вверх, так круто, что этот маршрут годился не для каждого водителя и не для всякой машины. Деметриос прокатил ее и по одной дороге, и по другой. К стыду своему, во время путешествия по грунтовке Ника два раза взвизгнула. Ей на полном серьезе показалось, что «Грант Витара» сейчас перевернется. Ладони повлажнели от страха, сердце заколотилось…

– Не бойся, – мельком глянув на нее, спокойно сказал Деметриос. – Я делаю это не в первый раз.

Наградой был головокружительно прекрасный вид с вершины холма на долину.

– Вон там, – Деметриос указал рукой, – проходят горнолыжные трассы.

– Зимой бывает много снега?

– Конечно. Лыжный сезон в среднем длится с середины декабря по апрель, но иногда продолжается и в мае.

Присмотревшись, Ника увидела подъемники и вспомнила, что читала про этот горнолыжный курорт в одном из путеводителей.

– На северо-западном склоне Парнаса, – продолжал Деметриос, глядя в ту же сторону, что и она, – две горнолыжные зоны: Келарья и Фтеролакка. Лыжных трасс около двадцати, подъемников – если не ошибаюсь, четырнадцать. Трассы Фтеролакки довольно сложные, пройти их отваживаются только мастера.

– Ты катался там?

– Нет-нет. Я не спортсмен, Вероника.

Держась за руки, они прошли еще немного вперед. Грунтовая дорога заканчивалась у входа в пещеру – ту самую, где дельфийцы скрывались от персов и где, по преданию, жили девять муз. С непривычным чувством благоговения Ника огляделась по сторонам. Она была взволнованна, очень взволнованна. Эти ели, эти кручи, эта тишина… Если боги и обитали на земле, то именно в таких местах.

– На какой мы высоте?

– Чуть больше 1200 метров.

Из черного зева пещеры веяло прохладой и жутью. Чуть улыбаясь, Деметриос жестом предложил ей войти внутрь. Казалось бы, что может случиться? При наличии дурных намерений он бы уже сто раз их осуществил. Но ее вдруг накрыло волной дикого, беспричинного ужаса. Первобытного ужаса, с каким пращуры, должно быть, всматривались в ночную тьму за пределами домов и деревень, потому что не знали, какие там скрываются чудовища. Однако знали, что скрываются. Наши тайные страхи, намертво сплавленные с желаниями, – вот место, откуда приходят в мир все чудовища. И эта пещера… Да, в ней определенно затаилось НЕЧТО, чего Ника страстно желала и чего боялась до помрачения рассудка. Такие вещи люди распознают безошибочно. Другое дело, что не всегда могут поименовать.

Вот и сейчас, прислушиваясь к музыке за окном, она пережила заново, хотя и в меньшей мере, страх, помешавший ей ступить под своды Coricion Andron. Видимый снаружи фрагмент потолка был покрыт серебристо-серой бахромой сталактитов. Верхнюю часть стен украшали трубки и гребенки. Что собой представляет пол пещеры, Нике разглядеть не удалось с того места, где она стояла, а подойти ближе не хватило духу. Деметриос не уговаривал ее, просто стоял и ждал. Светлый стройный силуэт на фоне зловещего темного проема неправильной формы. Маленький золотой ободок серьги, охватывающий мочку левого уха, блестел на солнце. Несколько короткометражных фильмов, один другого фантасмагоричнее, промелькнули перед ней, волшебным образом накладываясь на окружающую действительность. Сюжет первый: из мрачных недр горы вымахивает гигантское щупальце наподобие того, что во «Властелине колец» вымахнуло из озерца перед входом в Морию, обвивается вокруг талии Деметриоса и утаскивает его во тьму. Сюжет второй: Деметриос одним прыжком оказывается рядом с ней, Никой, хватает и утаскивает ее во тьму. Сюжет третий: вместе они заходят в пещеру, там на них набрасывается Неведомое Нечто, хватает и утаскивает во тьму. Что происходит во тьме? Разумеется, жертвоприношение! Либо Деметриоса пожирают (вариант – выпивают кровь), либо Нику, либо их обоих. Причем один из сюжетов предполагал такое распределение ролей: Ника – жертва, Деметриос – жертву приносящий, неизвестное божество – жертву принимающее. Интересно, как выглядел бы Деметриос в одеянии жреца.

Медленно и осторожно Ника отодвинула портьеру и присела на широкий деревянный подоконник. Все в порядке. Никаких вампиров, никаких кракенов, никаких жрецов. Как всегда в горах, ночной воздух казался сладким от аромата цветущих растений, но достаточно прохладным, в отличие от воздуха равнин. Звезды горели так ярко, что при свете их можно было читать. Сидя без движения, она разглядывала посеребренные луной ветви деревьев, террасами уходящие вниз крыши домов, лестницы с прогнувшимися, шаткими перилами, а кое-где и вовсе без перил… шпиль маленькой церквушки… ворота…

Ее выхватил из забытья какой-то странный звук. Стон? Вздох? Но не мучительный, а скорее удовлетворенный. Как будто сама гора зевнула и сразу вслед за этим погрузилась в сон. Музыка смолкла. Деревню вмиг накрыла ватным одеялом тишина. Однако темнее не стало, и при свете звезд Ника увидела высокую черноволосую женщину, гибкую, как большая кошка. Держа спину очень прямо, женщина прошла вдоль ограды и, прежде чем скрыться за деревьями, оглянулась и посмотрела на Нику.

Поразительная, пугающая красота. Нечеловеческая – этим и пугающая. Длинные, струящиеся по плечам волосы, похожие на покрывало из черного шелка. Огромные сияющие глаза. Цвет глаз на расстоянии различить невозможно, но сияние, фиолетовое сияние, выглядит настолько инфернальным, что от этого зрелища пробирает дрожь. Минута… другая… Фиолетовое не отпускает, не дает отвернуться, затягивает, парализует. Хочется закричать «пустите!», или «помогите!», или просто закричать во все горло без слов, но закричать тоже не получается, как не получается и все остальное. Что же делать? Расслабиться. Прекратить сопротивление. Впустить фиолетовое в себя.

Да. Да. Возьми меня, ведьма, испускающая фиолетовые облака. Полюби меня, да.

Волшебные глаза раскрылись чуть шире. Их завораживающее сияние померкло, как будто изнутри повернули ручку выключателя и убавили яркость, но совсем не исчезло. Смуглое лицо на миг преобразила улыбка, от которой у Ники появилось ощущение тепла, затем незнакомка отвернулась, сделала еще несколько шагов и исчезла в узком переулке.

7

С утра его не покидало ощущение надвигающейся опасности. Он даже упустил кофе – плиту залила темно-коричневая пена, которую пришлось второпях собирать влажными салфетками, пока не засохла, – и дважды промахнулся мимо пепельницы, стряхивая пепел со своей сигареты. Состояние было явно нервозное. Но в чем причина?

Стараясь двигаться неторопливо и плавно, как танцор или мастер айкидо, Деметриос вышел на крыльцо, запер входную дверь, спустился по ступеням на гравийную дорожку. Лицо обдало жаром. Прежде чем двинуться по дорожке к навесу, под которым стоял черный «Судзуки», он коротко, с прищуром глянул на восходящее солнце, достал из нагрудного кармана рубашки темные очки и водрузил на переносицу. Вот так. Теперь можно смело отправляться в путь. Ну, или не очень смело.

Неделю назад он обратил внимание на незначительное нарушение привычного порядка вещей в своем офисе. Все было вроде на своих местах… и в то же время не совсем на своих. Некоторые мелкие предметы оказались сдвинутыми чуть вправо или чуть влево, о чем свидетельствовали темные контуры, хорошо заметные на горизонтальных поверхностях, покрытых тонким слоем пыли. Уборка всех помещений на этаже делалась по вторникам и пятницам, а гости, вероятно, пожаловали в ночь с воскресенья на понедельник. Из ящиков стола ничего не пропало, но содержимое их выглядело слегка разворошенным. Стулья переместились относительно стола и стен, сам Деметриос никогда не придвигал их вплотную. Нельзя сказать, что это стало для него полной неожиданностью. Наоборот, пустив под свою крышу Веронику, он ежедневно ожидал чего-нибудь такого. И все же, когда оно случилось, почувствовал себя не лучшим образом.

Раннее утро, на дороге никого – он добрался до офиса в мгновение ока. Входная дверь. Коридор. Дверь, ведущая в кабинет… Он успел только включить кондиционер и сделать глоток воды из бутылки, накануне предусмотрительно поставленной в холодильник, когда дверь за его спиной открылась и снова закрылась, впустив троих незнакомцев с каменными лицами. Одинаково непроницаемыми. Ого!

Деметриос закрутил пластмассовую крышечку, поставил бутылку на комод рядом с фотографией Жака Лакана в тонкой алюминиевой рамке и вопросительно посмотрел на стоящего ближе всех.

– Чем могу быть полезен?

В этом парне было столько квадратов, хоть в учебник по геометрии вставляй: квадратный подбородок, квадратные плечи, квадратные ботинки, квадратные кулаки. На левом запястье – часы с квадратным циферблатом. Когда он заговорил, голос его тоже показался Деметриосу квадратным.

– Господин Стефанидес, три недели назад вы взяли пассажира на проспекте Амалиас в Афинах. Женщину. Блондинку. Припоминаете?

– Возможно, – ответил Деметриос ровным голосом.

– Куда вы ее отвезли?

Спокойно, внимательно он разглядывал их лица, точно высеченные из базальта. Кричать бесполезно, в здании никого нет. Морочить им головы до тех пор, пока не появится автослесарь Филимон, любитель начинать рабочий день с дружеского трепа? Идея сама по себе неплохая, но Деметриос сомневался, что сможет изображать Шехерезаду в течение сорока пяти минут. Именно столько оставалось до десяти утра.

– Она попросила отвезти ее в Пирей.

– Вот как? – Говорил только Квадратный, другие двое терпеливо ждали. На их одинаковых лицах не отражалось ничего. – Подумайте хорошенько, господин Стефанидес. Вы могли забыть. Могли же, правда? Но сейчас постараетесь вспомнить, чтобы нам не пришлось…

Деметриос посмотрел ему прямо в глаза.

– Договаривайте.

Квадратный слегка вздохнул.

– Так вы не хотите помочь нам, господин Стефанидес?

Сигануть в окно, пробив своим телом двухкамерный стеклопакет? Заманчиво, но неосуществимо. Компаньоны Квадратного наверняка перехватят акробата на полпути.

– Вы задали вопрос и получили ответ. Если вам, господа, требуется помощь иного рода, объяснитесь.

– Нам требуется правдивый ответ.

– Я вижу, что полученный ответ вас не устраивает, но это не делает его менее правдивым.

– Господин Стефанидес, – в голосе Квадратного появились вкрадчивые нотки, – вашу машину видели отнюдь не на дороге в Пирей. Вашу машину и блондинку в салоне.

Он чуть было не совершил ошибку, задав вопрос «где же ее видели?», но вовремя спохватился и равнодушно пожал плечами.

– В португальском городе Фатима разные люди независимо друг от друга периодически видят Деву Марию. Не удивлюсь, если сама Мария ни о чем таком даже не догадывается.

Незваные гости обменялись быстрыми взглядами. Их враждебность скрипела у Деметриоса на зубах. С легким чувством брезгливости он проследил глазами за Квадратным, который сделал шаг в сторону, пропуская вперед своих громил.

Как далеко они способны зайти? Если речь о деньгах – а она, судя по всему, о деньгах, о больших деньгах, – то как угодно далеко.

Только не в этот раз.

Деметриос улыбнулся. Горькой ироничной улыбкой человека, ставшего жертвой недоразумения. Который не вполне осознает, насколько все серьезно. Которому никогда не приставляли ствол к виску. Впрочем, стволами и сейчас никто не баловался. Неторопливо и даже обыденно – так, точно проделывали это не одну сотню раз, – громилы оттеснили его от холодильника, усадили на специально подставленный стул, левую руку аккуратно завели за спину, правую не менее аккуратно прижали к столу. Квадратный устроился напротив.

Молча они смотрели друг другу в глаза.

– Нам нужна эта женщина, господин Стефанидес, – заговорил после паузы Квадратный. Тихо и внушительно. – Где она?

Сердце билось немного чаще, чем следовало, но в своей способности контролировать мимику лица и интонации голоса Деметриос не сомневался.

– Я высадил ее на въезде в Пирей и больше никогда не видел.

– Вы превосходно владеете собой, – одобрительно заметил Квадратный.

Извлек словно бы из воздуха охотничий нож с деревянной рукоятью, снял кожаные ножны. Легко провел острием по предплечью Деметриоса.

– Я не буду вам угрожать. Собирался, но передумал. – Он больше не разбавлял свою речь вежливым «господин Стефанидес». – Вы не глупы и не пугливы. Ну, еще бы. – Усмешка расколола его лицо, как надгробную плиту. – Ведь вы служили во французском Иностранном легионе.

Без всяких эмоций Деметриос посмотрел на кровоточащий порез, после чего вновь перевел взгляд на собеседника. Он уже догадывался, чем закончится сегодняшний разговор. Первый, но отнюдь не последний.

– Вы наемник. – Квадратный кивнул, вероятно, полагая, что это придаст его словами дополнительный вес. – Я имею в виду, по сути. – Кожа его лица и шеи была пористой, рыхлой и имела нездоровый сероватый оттенок, хорошо заметный, несмотря на загар. – Мы тоже наемники. Предлагаю вам сменить хозяина. Сколько бы вам ни пообещала эта женщина или ее сообщники, мы заплатим вдвое больше.

Сколько бы ни пообещала…

Значит, он уверен, что пока еще не заплатила?

…или ее сообщники…

Значит, ему неизвестно, что Вероника здесь одна? Стоп. «Или мне неизвестно, что Вероника здесь не одна?»

Деметриос чуть не расхохотался. Почему он ни разу не спросил ее о сообщниках? Потому что, будь у нее сообщники, она давным-давно проговорилась бы. «Эта женщина» болтала столько, что при желании он уже мог написать ее биографию, причем не краткую.

– Оставьте визитку. Если я случайно столкнусь с ней в супермаркете, сразу же дам вам знать.

Несколько секунд Квадратный, не отрываясь, смотрел на Деметриоса, борящегося со смехом, потом сокрушенно вздохнул и, жестом приказав громилам ужесточить фиксацию, вонзил острие ножа в его предплечье.

Деметриос издал короткий стон. Усилием воли подавил желание взглянуть на рану. По ощущениям, она прилично кровоточила, но серьезной опасности не представляла.

– Наше предложение остается в силе, – проговорил Квадратный очень тихо, не спуская глаз с его напряженно застывшего лица, – до следующей нашей встречи, лейтенант Сибирцев. Поверьте, я не получаю ни малейшего удовольствия, причиняя вам боль. Моя задача – убедить вас в серьезности наших намерений.

– В серьезности ваших намерений я не сомневаюсь, – так же тихо ответил Деметриос. – Что касается удовольствия, вы получаете его не столько от причинения мне боли, сколько от возможности делать это, – тут он наконец позволил себе улыбнуться, – с полным правом, если можно так выразиться. Ради таинственного Общего Дела. Наличие этого Общего Дела и стоящего за вашей спиной призрачного Хозяина – в психоанализе эта фигура называется Большой Другой – полностью освобождает вас от ответственности. Готов поспорить, что спите вы очень хорошо.

Пауза.

– Боевые офицеры. – Квадратный покачал головой. – Где вы воевали, лейтенант? – Не получив ответа, выдернул нож из раны, обтер носовым платком и убрал в ножны. – Вам еще не надоело проливать кровь за чужое? Чужую землю, чужие идеалы.

– Разве сами вы поступаете иначе? – отозвался Деметриос.

Он сидел спокойно, прямо и так же прямо смотрел на человека из учебника геометрии.

– Сломать ему руку, босс? – подал голос один из стоящих сзади.

Тот с грохотом отодвинул стул и встал.

– Нет. Уходим.

И они ушли. Трое крутых парней, одураченных блондинкой. Вернутся? Обязательно. Они еще не все поняли про человека, машина которого умчала ее из центра Афин. Найти его было не очень трудно, тем более в Фивах, где он официально работал и проживал. Найти ее… что ж, пусть попробуют.

Слегка вздохнув, Деметриос посмотрел на порезанную руку. Кровь все еще текла. На темном дереве столешницы образовалась алая клякса. Некоторое время он молча, бесстрастно разглядывал ее, потом смачно выругался сквозь зубы и, облегчив, таким образом, душу, начал приводить в порядок плоть. Выдвинул нижний ящик стола, отыскал упаковку бумажных салфеток, прижал сразу несколько штук к саднящему порезу и направился в туалет, расположенный в конце коридора. Там долго стоял, держа руку под струей холодной воды. За этим занятием и застал его Филимон.

– Ясу, Деметриос!

Тот невольно улыбнулся. От этого греческого приветствия у него всегда теплело в груди.

– Ясу, Филимон.

– Я зашел в кабинет, увидел на столе кровь… – Филимон запнулся, увидев кровь еще и в раковине. Подошел ближе. Возле самого своего уха Деметриос услышал его отяжелевшее дыхание. – Кто это сделал?

Он не спросил «что случилось?», он спросил «кто это сделал?», с ходу отметая такие варианты как самоистязание и неудачное падение на кухонный нож, поэтому Деметриос не стал морочить ему голову:

– Парни, у которых были ко мне вопросы и которым не понравились мои ответы.

В помещении было уж точно не холодно, но его внезапно пробрала дрожь. Он почувствовал, что рубашка, влажная от пота, липнет к спине. Пот крупными каплями выступил и на лбу, и на висках.

Филимон внимательно посмотрел на него.

– Пошли отсюда, друг мой. Надо перевязать твою руку.

Пока он ходил в машину за аптечкой, Деметриос вытер влажным полотенцем кровь с письменного стола и медленно обвел взглядом кабинет, перебирая в памяти мельчайшие подробности произошедшего здесь двадцать минут назад разговора. Несмотря на отсутствие ярких, впечатляющих черт, он хорошо запомнил лица троих «гостей» и был уверен, что при случае сразу их опознает. Говорили они по-английски, без грубых ошибок, но с характерным акцентом, заставляющим подозревать в них славян.

– Судя по всему, обращаться в полицию ты не собираешься? – заходя в кабинет и плотно прикрывая за собой дверь, осведомился Филимон.

– Нет.

– Ты знаешь этих людей?

– Нет.

– Знаешь, на что они способны?

– Нет.

– Знаешь, что им от тебя нужно?

– Да.

– Но не выполняешь их требований.

– Нет.

Филимон шумно выдохнул, аккуратно поставил черный пластиковый чемоданчик на край стола и в горестном молчании воздел руки к небесам. Несколько секунд пребывал в абсолютной неподвижности – Деметриос наблюдал за ним с живым, непритворным интересом, – после чего глубоко вздохнул и решительно открыл чемоданчик. На его смуглом лице языческого идола, изборожденном глубокими морщинами, читались возмущение и беспокойство. Придвинув стул, он уселся, разложил перед собой салфетки, бинты, антисептик, вблизи осмотрел предплечье Деметриоса… и возмущение с беспокойством вытеснил гнев. Чисто греческий неукротимый гнев. Он громко выругался.

– Каждый соблюдает свой интерес, – пожал плечами Деметриос.

Этот философский комментарий не встретил ни малейшего сочувствия.

– Мне не нравится, друг мой, когда чужие люди соблюдают свой интерес на моей территории.

– Только не говори, что теперь это стало и твоим личным делом тоже.

Насупившись, Филимон приступил к оказанию медицинской помощи.

Пожалуй, они имели полное право называться друзьями. Вместе служили в Иностранном легионе, получали французское гражданство, принимали участие в боевых действиях, перебирались в Грецию. Точнее, перебирался Деметриос, а Филимон возвращался. Филимон был грек до мозга костей. Более того, он был грек, стараниями которого Деметриос узнал правду о своем происхождении и выучил греческий язык.

Служба. Он смотрел на сильные, ловкие, коричневые от загара пальцы Филимона, и воспоминания наплывали сами собой… Казарма. Его, робкого новичка, молчаливого одиночку, вытряхивают среди ночи из постели, чтобы объяснить, кто царь горы. Толком не проснувшись, он автоматически наносит ближайшему агрессору левый боковой, который успешно проходит в челюсть и укладывает парня на серо-зеленый линолеумный пол, но после этого сам птичкой летит через весь проход и врезается спиной в стену. Врезается так, что искры из глаз. Трясет головой, чтобы разогнать туман. Отталкивается, разворачивается – свистящий смерч, состоящий из холодных белых огней, выносит из черепной коробки мысли, эмоции, вообще все, что сейчас не может помочь или может помешать, – встречает нового противника ударом в солнечное сплетение, едва успевает уклониться от… Нет, не успевает. Их слишком много – тех, кто решил провести среди него воспитательную работу. И очень скоро им удается загнать его в угол. Остается одно – уйти в глухую защиту.

Вот он стоит: сведенные вместе предплечья прикрывают корпус, кулаки защищают голову, подбородок прижат к груди, все мышцы напряжены до предела. Он знает, что нужно использовать любую возможность, чтобы выйти из этого состояния, но пока не видит ни одной. Все меняется, когда стену нападающих пробивает одинокая массивная фигура и с тихой, зловещей методичностью начинает отправлять их в нокаут. Одного за другим, одного за другим. Благодаря этому своевременному вмешательству Деметриос, тогда еще Дмитрий, опять начинает дышать… еще немного погодя – видеть… и наконец – атаковать.

– Ты не трус, это хорошо, – говорит его спаситель, когда он уже стоит, наклонившись над раковиной, и холодной водой смывает кровь с разбитого лица. – Но надо отработать приемы защиты. Я Филимон Мораитис, грек из Беотии. Могу быть твоим партнером, если не возражаешь.

– Не возражаю, – отвечает Дмитрий. – Спасибо.

Они выходят на улицу, под холодный свет звезд, и долго стоят на ветру, почти соприкасаясь плечами. Неизвестно откуда приходит безошибочное понимание, что вот этот хмурый грек, могучий как Геракл, станет отныне его лучшим другом. И вовсе не потому, что сегодняшнее происшествие свяжет их какими-то особенными покровительственно-благодарственными узами, а потому, что им всегда будет о чем поговорить, подумать, поспорить. И точно. Спорить они начинают сразу же, около здания казармы, и продолжают следующим вечером в зале для тренировок.

– Когда на моих глазах семеро, пятеро, пусть даже двое, нападают на одного, – с мрачной страстью вещает Филимон, и впервые английский язык кажется Дмитрию бедным и убогим, абсолютно не соответствующим темпераменту говорящего, – я иду и встаю с ним рядом, потому что двое на одного – это великая мерзость под солнцем, на которую честному человеку нестерпимо смотреть.

Проворный и ловкий, несмотря на свои габариты, он без особого труда загоняет Дмитрия в угол, моделируя ситуацию, подобную той, что имела место в казарме.

– Но ведь это делает его твоим должником, – замечает Дмитрий, уворачиваясь от тяжелого кулака. – Или не делает?

– Защищайся! – рычит Филимон. – Не прижимайся вплотную к стене. Держись от стены на расстоянии шага, понятно? Стой на месте и просто защищайся… Нет, не делает. Это я буду его должник, если пройду мимо.

Но Дмитрий не просто защищается. Иногда он позволяет себе контратаковать, на что партнер его реагирует одобрительным фырканьем.

– О’кей. Рассмотрим другую ситуацию. Когда не пятеро на одного, а один на одного, но весовые категории разные и степень подготовки – тоже.

– Я смотрю, кто искал этой схватки, – с непреклонной решимостью заявляет Филимон, как будто его мнение оспаривает целое собрание демагогов. – Кто ее начал: более сильный, более слабый или оба одновременно. Бывает, что более слабый вызывает на бой более сильного. Он готов быть побитым, покалеченным или даже убитым, но все равно идет и вызывает своего врага. В такое дело я не вмешиваюсь, потому что это дело чести. Ты когда-нибудь бился с тем, кто сильнее тебя?

– Я делаю это прямо сейчас, мать твою!

– Не зли меня, Дмитрий! – ревет Филимон, обрушивая на него очередную серию ударов. – Я тебе не враг! Защищайся. Еще! Стой, черт тебя подери! Держись на ногах. Внимательнее. Еще! Еще! Ты можешь.

Их поединки совсем не похожи на обычные тренировки. Это в самом деле жестко. Никаких поблажек. Теперь Дмитрию, привыкшему считать себя привлекательным внешне, плевать на собственную привлекательность. Теперь он все время ходит с разбитым лицом. Американец Гарри Додсон, инициатор того памятного нападения, ухмыляется – на всякий случай держась на безопасном расстоянии, – с такими друзьями врагов не надо. Он прав. Врагов не надо. Более того, сами враги тоже считают, что их не надо. И дело не только в том, что при малейших признаках конфликта с любым количеством участников за спиной худощавого русского тут же материализуется коренастый грек, но и в том, что сам русский загадочным образом изменился. В его движениях, походке, взгляде появилось нечто, заставляющее людей крепко подумать, прежде чем цепляться к нему.

Филимон хотел знать о Дмитрии буквально все. Он задавал миллион вопросов, считая, вероятно, что у друзей секретов друг от друга быть не должно.

– Что ты любишь больше всего в этой жизни?

– Свободу.

– Что ненавидишь больше всего? Чего не прощаешь?

– Себе или другим? – уточняет Дмитрий, понемногу приходя в себя после особенно трудного боя.

– И себе, и другим.

Ожидая ответа, Филимон смотрит на него взглядом инквизитора.

– Малодушия, – произносит он после небольшой паузы. – А ты?

– Все то же самое, брат. – Филимон протягивает лапищу, которой только что вышибал из него дух, и ласково касается его плеча. – Все то же самое.

В юности Дмитрия занимал вопрос, что же такое дружба. Однажды ему попалась книга, написанная христианским философом, чье имя вылетело у него из головы, в которой говорилось, что дружба начинается тогда, когда два человека вдруг обнаруживают, что видят одну и ту же истину. «Так не бывает», – подумал он и забыл о прочитанном. И вот, много лет спустя, вспомнил.

Вместе они прошли через Руанду, Джибути, пески Аравийского полуострова…

– Да, теперь это стало и моим личным делом тоже, – объявил Филимон, закончив перевязку. И свирепо уставился на своего друга. – Нравится тебе это или не нравится.

– Мне это не нравится, – улыбнулся Деметриос. Порез под бинтами еще немного побаливал. – Но я рад, что ты со мной.

Филимон ожесточенно потер пальцами висок.

– Когда я разыскивал для тебя информацию о твоей семье, я не предполагал, что ты захочешь… впрочем, ладно.

– А если бы предполагал?

– Ничего бы не изменилось. – Он развел руками. – Я продолжал бы разыскивать для тебя информацию о твоей семье. Твой выбор, друг мой. Но глупый старый Филимон спал бы спокойнее, если бы этот выбор оказался другим.

8

Иокаста слушала молча, не перебивая. И когда он закончил, не задала ни одного вопроса. Только фыркнула тихонько, как рассерженная кошка, откинулась на высокую спинку стула и, хмуря изящные черные брови, принялась вертеть между пальцев серебряную зажигалку. На ней было длинное трикотажное платье фиолетового цвета, такое темное, что при тусклом свете настольной лампы казалось черным, и колье из натурального жемчуга. Сидя напротив, Деметриос любовался нежным овалом ее лица с тонкими правильными чертами, длинными густыми ресницами, крошечными ямочками на щеках. Он видел, она злится, и это означало, что вскоре у них будет превосходный секс.

– Они пролили твою кровь, – тихо сказала Иокаста, и в голосе ее прозвучало злорадное удовлетворение. Глаза ярко блеснули. – Глупцы.

– Да, – кивнул Деметриос.

Медленно, очень медленно Иокаста протянула руку, он протянул навстречу свою, и пальцы их переплелись.

– Ты можешь переспать с ней, дорогой.

Он молчал.

– Нет, не так. – Иокаста на миг отвернулась, покусывая нижнюю губу. – Ты должен переспать с ней… Хотя нет… – Она рассмеялась, и смех был искренним, без всякой фальши. – Если ты захочешь переспать с ней, Деметриос, это будет хорошо для нашего дела.

– Я подумаю, – ответил он, пряча улыбку.

Свободной рукой он дотянулся до стоящего на краю стола пузатого графина и подлил вина себе и ей.

Иокаста сделала маленький глоток. Сквозь прозрачное стекло бокала засверкали рубиновые искры. Такие же искры, но не рубиновые, а фиолетово-лиловые, вспыхнули в глубине чуть прищуренных глаз. Хищная красота.

Увидев ее впервые на вечеринке по случаю рождения в семье мэра Мегары третьего сына, Деметриос ощутил мгновенную острую неприязнь, причина которой была ему не очень понятна. Он не любил диких кошек в человеческом обличье – слишком красивых, слишком хорошо сознающих свою красоту. Однако эта держалась просто и скромно. Внимательно слушала, улыбалась краешками губ. Ее длинное платье из бежевого джерси не скрывало достоинств фигуры, но и не обнажало больше, чем позволяли приличия. Ни украшения, ни макияж не выглядели вызывающе. Так в чем же дело?

А дело в том – ответил он самому себе, выходя на открытую террасу, где на нескольких круглых столиках были расставлены блюда со свежими и засахаренными фруктами, – что эта самоуверенная гарпия уже почти уложила тебя в постель. Ты чувствуешь ее желание так же хорошо, как собственное. Чувствуешь, но не собираешься удовлетворять. Это не значит, что у нее нет шанса. Сейчас она подобна канатоходцу – одно неверное движение… Что если дальше она будет делать только верные движения? Ты попросту сбежишь, герой?

Он кинул в рот кубик засахаренного ананаса. Медленно повернулся спиной к распахнутым дверям – вечеринка стремительно набирала обороты, – сделал несколько шагов к перилам ограждения, крепко взялся за них обеими руками, точно боялся упасть, скользнул равнодушным взглядом по раскинувшимся у подножия террасы цветочным клумбам.

Звук шагов. Неужели оно – первое неверное движение? Каблуки черных лодочек, выстукивающие ритмичное цок-цок по керамограниту. Аромат духов, заряжающий атмосферу теплого греческого вечера неистовыми страстями.

– Скучаете?

Обволакивающее коварство.

– Нет, мадам.

– Хм… Интересно, понимаете ли вы, что это весьма двусмысленный ответ, несмотря на кажущуюся прямоту? – Продолжая говорить, она подошла и остановилась с ним рядом. – Он может означать: «Нет, не скучаю, во всяком случае в вашем обществе не нуждаюсь точно, так что лучше вам убраться туда, откуда вы пришли». Или: «Нет, не скучаю, хозяева щедры и радушны, гости сыты и пьяны, словом, праздник удался». Какой вариант вы считаете более подходящим?

Деметриос почти улыбнулся. Губы дрогнули, но он быстренько навел порядок на своем лице.

– Второй.

– Замечательно, – прошептала Иокаста, вблизи разглядывая его профиль. – Что же привело вас сюда, на пустую террасу?

– Цветы. – Он повел рукой. – Это, если не ошибаюсь, амариллис?

Кажется, она удивилась. Растерянно посмотрела на прекрасные белые цветки в форме граммофонов на высоких стеблях, затем опять – слегка хмуря брови, – на Деметриоса.

– Амариллис, верно. А там, дальше, настурция и гиацинт. Устроить для вас экскурсию по саду?

– Лучше скажите, что привело сюда вас.

– Забота о гостях. Я родственница хозяина. – Внимательный взгляд Иокасты задержался на его груди, где под распахнутым воротом рубашки поблескивала золотая цепочка. – Что там у вас? Амулет?

Бестактный вопрос, но Деметриос неожиданно развеселился. Ох уж эти гречанки с их патологической правдивостью и любопытством лесных зверьков! Двумя пальцами он подцепил цепочку и извлек на свет божий византийский крест из белого золота.

– О! – воскликнула Иокаста. Глаза ее расширились. – Вы православный ортодокс?

Взволнованная, она подалась вперед, так что кожей руки он ощутил тепло ее дыхания.

– Сложный вопрос. Я ношу этот крест, потому что мне надела его мать, когда я уезжал из России. Таким образом, из символа любви к богу он превратился в символ материнской любви. Верующий ли я? И да, и нет. Я не верю ни в бога иудеев, ни в бога христиан, но в какого-то неведомого бога я, безусловно, верю, потому что в трудную минуту, подобно большинству смертных, мысленно взываю к силе, способной меня поддержать.

Он умолк, и некоторое время оба – мужчина и женщина – испытующе смотрели друг другу в глаза. Интуитивной вспышкой к нему пришло понимание, что она собирается сказать нечто важное. Важное для них обоих. Да, в эту минуту он впервые почувствовал общность с ней, чуть ли не родство. Опять же интуитивно выхватил из своего монолога ключевое слово – неведомого – на которое она отреагировала.

– Вы не думали о том, что на белом свете есть люди, для которых ваш неведомый бог неведомым не является?

Интонации ее голоса изменились. Теперь он звучал почти интимно. При этом лицо оставалось абсолютно бесстрастным, неестественно бесстрастным, как будто Иокаста смертельно боялась бушующих внутри эмоций и старалась убедить себя и собеседника в том, что их вовсе нет.

– Мадам, – заговорил после паузы Деметриос.

– Иокаста, – поправила она.

– Иокаста. – Он попробовал легендарное имя на вкус и увидел, наконец, что черты ее смягчились. – Вам нужен я или еще один адепт культа?

Она не стала изображать непонимание.

– Мне нужны вы.

– В каком же качестве?

– Пришла моя очередь признать, что вопрос ваш сложный. Я не ухожу от ответа, но… – Она прикусила нижнюю губу. – Не знаю, поймете ли вы меня, захотите ли понять.

– Давайте рискнем, – предложил Деметриос.

В сосредоточенном молчании они спустились в сад и медленно, рука об руку, двинулись по дорожке, извивающейся среди олеандр. Вечернее благоухание всего, что могло цвести и благоухать, превратило этот чинный обход владений мэра в настоящее романтическое свидание. Длинные тонкие пальцы Иокасты обвились, точно змейки, вокруг запястья Деметриоса. Негромко, доверительно она повела свою речь.

– Я чувствую людей, Деметриос. Чувствую, как теперь модно говорить, их энергетику. Силу. Вот вы – власть имеющий. Вам об этом известно?

Он покачал головой. Скользнул взглядом по ее смуглому остроносому лицу.

– А вы?

– И я тоже. Мы с вами одной породы. Только ваш дар еще не раскрылся. Или раскрылся не настолько, чтобы стать очевидным для вас и для большинства.

Чем дальше они уходили от дома, из распахнутых окон и дверей которого на улицу выплескивались музыка, свет, радостно-возбужденные голоса, взрывы смеха и прочие звуки вечеринки, тем сумрачнее становилось в саду. То тут, то там, невидимые в кронах деревьев, сонно попискивали или вскрикивали тревожно и протестующее, ночные птицы. Деметриоса раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, он уже готов был погрузиться в атмосферу волшебства. Энергетика, дар, порода!.. С другой стороны, от всего этого ощутимо тянуло пошлостью. Чертовски назойливый душок бульварных романов, да.

– Я был бы вам очень признателен, Иокаста, если бы вы пояснили, о какой силе и о каком даре идет речь.

– Вы что-нибудь слышали о Девкалионе?

– Если не ошибаюсь, Девкалион – это мифический прачеловек, корабль которого после всемирного потопа причалил на Парнасе.

– Да. – Она ласково взглянула на него. – Из этого рода происходят хранители древней, очень древней… можно сказать, древнейшей в Европе религиозной традиции.

Внезапный холодок вдоль спины убедил его, что он не ошибся, заговорив о культе. В памяти всплыло прочитанное по следам долгих разговоров с Филимоном: «Дионис не только опален дыханием бездны, он сам – живущий в бездне монстр. Его маска выражает единую двойственность близкого и дальнего, жизни и смерти. От него расходятся круги диких, сумасшедших возбуждений, эротических, опьяняющих фасцинаций, однако рьяную волну восторга пересекает режущая боль, однако неистовое упоение жизнью распадается в холоде вечной ночи»[2]. Здание христианства в Греции выглядело красивым и прочным, однако стояло оно на фундаменте махрового язычества. Имя «величайшего из богов», «бога всех богов» было известно здесь всем, от мала до велика. «Я христианин, – гордо заявил Филимон и ударил себя кулаком в грудь. – Я принимаю Христа как бога. Но есть другой бог… с которым христианину лучше не встречаться, поверь». Деметриос был согласен не встречаться с упомянутым богом никогда в жизни, но у бога, по всей вероятности, было свое мнение на этот счет.

Иокаста говорила почти без умолку, изредка обращаясь к Деметриосу, чтобы проверить, успевает ли он за ее мыслью, и одобрительно сжимая его руку, когда он отвечал утвердительным кивком. Ощущение пошлости исчезло. На смену пришло любопытство. Вот она, реальная возможность совершить прыжок – но куда? Дело кончилось тем, что они поцеловались в кипарисовой роще, пронизанной лунным светом, а на следующий день Деметриос получил приглашение в дом, хозяин которого был известен как мизантроп, затворник, фанатик и вообще редкостный маргинал.

– Вы приедете? – спросила Иокаста, позвонив ему по телефону как раз в тот момент, когда он, перечитывая текст приглашения, написанного жестким каллиграфическим почерком на плотной серебристо-серой бумаге, взвешивал все «за» и «против».

– Вы заинтересованы в этом, не так ли?

– Да, я заинтересована, – подтвердила она с той же вызывающей откровенностью, с какой заявила накануне «мне нужны вы». – Так вы приедете или нет?

– Да.

Ему послышался облегченный вздох.

– Вас встретят около ворот. Пожалуйста, ничего не бойтесь, просто делайте все, что будет велено, договорились?

– Все, что будет велено? – медленно переспросил он.

– Так надо, поверьте. Вы же не трус, лейтенант?

– Не знаю. Может, и трус.

– До встречи.

В трубке послышались короткие гудки.

Как и было обещано, его встретили около ворот. Три женщины в камуфляже. Высокие шнурованные ботинки на толстой подошве, широкие кожаные ремни с массивными пряжками, гладко зачесанные и убранные под черные бейсболки Security волосы… Пока он разглядывал их, опустив боковое стекло, они разглядывали его, и, судя по выражению лиц, увиденное их не особо вдохновляло.

– Херэте, мистер Сибирцев, – поздоровалась та, что стояла ближе всех. Дождалась ответного «херэте» и повела рукой в сторону распахнутых настежь ворот. – Вашу машину поставят в подземный гараж и подадут сюда же, когда мистер Галани вас отпустит.

Отпустит. Вот как. Коротко кивнув, Деметриос вышел из машины и подвергся тщательному досмотру на предмет наличия оружия. «Вы не возражаете?» – это был один из тех вежливых вопросов, которые задаются исключительно для того, чтобы на них ответили согласием. «Возражаю, – насмешливо отозвался Деметриос. – Но это ведь не имеет значения, так? Выбор предоставляется мне при условии, что я сделаю правильный выбор. Поэтому приступайте к исполнению своих обязанностей». На сей раз прикосновения женских рук удовольствия ему не доставили. Хотя в прежние времена он откровенно наслаждался, когда его спарринг-партнером в зале оказывалась молодая женщина. Впрочем, негативных эмоций он тоже не испытал. Поза «руки на машину, ноги шире плеч» была не сказать чтобы привычной, но знакомой. Пройдя через армейскую мясорубку, ко многим вещам начинаешь относиться со снисходительной иронией.

Дом стоял среди старых кедров, почти совершенно скрывающих его от посторонних глаз, и выглядел, во всяком случае снаружи, стильно и современно, ничуть не устрашающе. Деметриос приготовился увидеть жилище графа Дракулы и теперь чувствовал себя даже несколько разочарованным. «Ничего не бойтесь», – сказала Иокаста. Интересно, чего тут можно бояться.

Андреас Галани принял его в библиотеке. Ступив на толстый кремового цвета ковер, Деметриос пережил любопытное ощущение – ощущение выхода на короткий срок из собственного тела и зависания выше и левее от него, с возможностью увидеть себя как постороннего. Еще один посетитель. Черные джинсы, немного потертые. Черная рубашка, слегка помятая, две верхние пуговицы расстегнуты, рукава закатаны до локтей. Едва уловимая небрежность во всем, начиная от позы и заканчивая одеждой. Уравновешенный? Вряд ли. На лице – отпечаток страстей. Это не значит, что он не умеет ими управлять. Безусловно, умеет. Но частенько позволяет себе отдаться на волю волн.

Легкой походкой хозяин дома приблизился к терпеливо ожидающему гостю и протянул руку для пожатия.

– Херэте, Деметриос. Благодарю за честь, которую вы мне оказали. Зовите меня Андреас. – Он дружелюбно улыбнулся. – Виски? Коньяк? Могу предложить французское гран крю. Прошу сюда…

Продолжая журчать, Галани обнял его за плечи и увлек по проходу между стеллажами. Там, в потаенных глубинах библиотеки, обнаружился на редкость уютный кабинет, обставленный антикварной мебелью из натурального дерева. На стенах – картины в тяжеловесных рамах. Старинная бронза, толстое граненое стекло, дуб, кожа, велюр… агрессивная роскошь.

– Вы сторонник умеренности, не так ли? – наполовину вопросительным, наполовину утвердительным тоном произнес Галани.

Деметриос решил, что пора подать голос.

– На моем лице вы прочитали осуждение?

– Ни в коем случае. На вашем лице осуждения нет. Там вообще ничего нет, и меня это, признаться, огорчает.

– Меня учили держать свои чувства при себе.

– Я знаю, – кивнул Галани. – Располагайтесь.

Сидя по разным сторонам громадного кожаного дивана, они пили из пузатых рюмок ароматный коньяк и присматривались друг к другу. Моложавость Галани, так же как и мягкость, была обманчивой. Он выглядел как преподаватель колледжа или университета, старающийся не слишком отличаться от студентов – гладко выбритое лицо, тщательно уложенные волосы с легкими проблесками седины, подтянутая фигура, – но чересчур резкие, мимические морщины и тяжелый взгляд выдавали возраст и вполне определенный характер. Деметриос почти не сомневался, что он злопамятен, жесток и, возможно, сластолюбив.

– Вы воевали. – Сказано без одобрения, но и без осуждения. – Воевали на чужой земле. Зачем вам это понадобилось?

– Я подумал, что смогу делать эту работу, – ответил Деметриос абсолютно честно. – Так оно и оказалось. Почему именно эту? Еще будучи волонтерами, мы откровенничали друг с другом на центральной базе в Обани. Кто-то чувствовал себя не вполне мужчиной и завербовался в Иностранный легион с целью повысить самооценку. Кто-то скрывался от закона и мечтал начать жизнь «с чистого листа». Кого-то привлекал стабильный заработок, кого-то – возможность не принимать самостоятельных решений, жить, подчиняясь приказам. – Он посмотрел Галани в глаза, отметив, что они необычно светлые для грека. – Я же сделал свой выбор, увидев сон… – Он чуть усмехнулся. – Могу рассказать, если желаете.

– Да, мне интересно.

– Пустыня. Мелкий серый песок, забивающийся под ногти, под веки, оседающий на коже и на волосах. Палящее солнце, мгновенно испаряющийся с кожи пот, неутолимая жажда, неукротимый гнев – это движется войско, большое войско, но мне не известно куда и зачем. Я шагаю в толпе – ибо то, что мы собой представляем, больше похоже на толпу, чем на строй, – переставляю ноги, шаг за шагом, как робот, доставленный космическим модулем на поверхность неисследованной планеты. Бесчувственный. Бессловесный. Подошвы сапог вязнут в песке.

На мгновение он отвлекся, потому что друг за другом в кабинет проскользнули и расселись по углам женщины в футболках цвета хаки и камуфляжных штанах. Очень тихо. Сели и застыли, глядя на говорящего так внимательно и серьезно, как будто он не пересказывал сон, а читал им лекцию по матанализу. Одинаковая одежда в известной степени скрадывала их индивидуальность, но Деметриос видел много людей в униформе и научился обращать внимание только на то, что действительно заслуживало внимания.

– На фоне ультрамаринового неба рисуются четкие грифельные контуры зубчатых стен, островерхих крыш, башен, минаретов. Это город, слава бессмертным богам, не мираж. Город в сердце пустыни. Город, который нам предстоит взять. Битва… – Деметриос сжал губы и несколько минут сидел молча, переводя взгляд с одного женского лица на другое. Все до единой гречанки. Все до единой красавицы. – Мы бьемся спина к спине… без отдыха, без еды, без питья… от рассвета до заката и от заката до рассвета. Скрежет стали, предсмертные вопли, стоны тяжелораненых, топот ног, хриплые отрывистые команды. Горький запах пота, соленый вкус крови. Страх, горе и смерть. – Он посмотрел на Галани. – Вы видели вблизи колотые или резаные раны?

Тот поджал губы.

– Да.

– В таком случае не буду утомлять вас подробностями… Поскальзываясь на залитых кровью камнях, мы бежим – я и со мной еще двое – к большому храму на центральной площади города. Храм стоит на холме, и нам приходится преодолевать десятки, сотни ступеней… им не видно конца… чтобы войти внутрь и отыскать ключ. Да, ключ. Что за двери он отпирает? Не знаю. Знаю только, что этот ключ мне совершенно необходим. Несмотря на то что я ни разу его не видел и понятия не имею, как он выглядит, я уверен, что узнаю его, как только найду. Мои спутники измучены и напуганы. Я слышу их учащенное дыхание и чувствую страх, парализующий страх. Они не хотят спускаться в подземелье храма, а нам нужно именно туда – там, в сокровищнице ордена, есть шанс отыскать таинственный ключ. Вход в подземелье находится за алтарем, под тяжелой каменной плитой, откинув которую…

– В сокровищнице ордена? – перебил Галани. – Простите. Члены какого ордена были хранителями искомого ключа?

Он вдруг начал нервно помаргивать, как будто ему попало что-то в глаз.

Деметриос покачал головой.

– Я не задавался этим вопросом – ни во сне, ни наяву.

– Вы видели их? – спросила одна из женщин.

– Помолчи, Леонора, – сердито одернула ее другая. – Пусть расскажет все до конца.

Собравшиеся придавали его сновидению столь великое значение, что Деметриоса разобрал смех. Он, конечно, мог бы сдержаться, но вспомнил все эти «пожалуйста, ничего не бойтесь», «когда мистер Галани вас отпустит» и ухмыльнулся во весь рот. Поставил на край журнального столика рюмку с недопитым коньяком, откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу. Несмотря на кажущуюся расслабленность, даже расхлябанность позы, он был готов сорваться с места в следующую же секунду, и по глазам своих экзаменаторов видел, что они это понимают.

– Я расскажу все до конца, – не переставая ухмыляться, заявил Деметриос, уверенный, что его тихий голос будет услышан в самом дальнем углу кабинета. – Но только после того, как вы объясните что здесь происходит.

Тут случилось забавное: все женщины как одна выпрямились и устремили взоры на Андреаса Галани. Напряжение звенело в воздухе натянутой струной. Сам Галани не смотрел ни на кого, его светлые глаза выключились и потускнели, что свидетельствовало, вероятно, о полном погружении в собственные мысли. Приоткрытый рот, повисшая кисть руки… Минуту спустя он встрепенулся.

– Видите ли, Деметриос, мы решили сделать вам предложение и сейчас пытаемся выяснить, стоите вы того или нет.

Медленно, как динозавр из мультика, он повернул голову и уставился на своего собеседника немигающим взглядом. На краткий миг у Деметриоса возникло странное ощущение, что волосы на затылке зашевелились. Он поднял руку, быстрым движением описал в воздухе перед своим лицом полукруг. Ощущение шевеления волос исчезло.

Брови Галани поползли вверх.

– Как вы это сделали?

– Сделал что?

Галани пристально смотрел ему в лицо.

– Вы знаете.

Вместо ответа он задал свой вопрос:

– Вы можете выяснить, чего стоит человек, по содержанию его сновидений?

– Есть и другие способы, – ответил спокойно Галани, – но они более трудоемкие.

В помещении работал кондиционер – почти неслышное жужжание, едва уловимые струи холода по щекам, – но отсутствие окон заставляло думать о духоте. О духоте как нереализованной возможности, реализация которой – всего лишь вопрос времени, ибо кондиционеры не вечны. Поймав себя на этих бредовых размышлениях, Деметриос опять усмехнулся. Он отдавал себе отчет в том, что его гримасы тянут на вызов, на провокацию… что ж, потанцуем.

– Мы беремся за большое чугунное кольцо, поднимаем плиту и друг за другом ступаем на винтовую лестницу с крутыми щербатыми ступенями, конца которой не видно, он тонет в чернильной темноте. – От него не ускользнуло, что у многих женщин вырвался облегченный вздох, когда он продолжил свой рассказ, а глаза Галани опять заблестели. – Идущий впереди держит в поднятой руке факел, но света очень мало. Кажется, окружающая тьма, зловещая и вязкая, поглощает свет, обступая нас со всех сторон. И вот случается то, чего мы все в глубине души опасаемся, – один из нас, замыкающий, спотыкается и с воплем летит вниз. Затем крик резко обрывается. Все. Ухватиться не за что, так как лестница не имеет перил. Мой единственный уцелевший спутник останавливается и целую минуту стоит, ни в силах сдвинуться с места, молча глядя вниз. На лице его написан смертный ужас, а руки так дрожат, что я вынужден забрать у него факел. Без света нам не выбраться из подземелья никогда. – Он передохнул и, стараясь смотреть только на свою рюмку, продолжил. – Теперь я иду первым, освещая ступени. Они выглядят так, словно по ним сотню лет назад пронеслось стадо обезумевших мастодонтов и с тех пор не ступала нога ни человека, ни зверя. В другое время и в другом месте мы наверняка осыпали бы эти разбитые ступени проклятиями, но сейчас двигаемся молча, и это молчание тоже свидетельствует о нашем страхе. Наконец шестое или не знаю какое по счету чувство подсказывает мне, что конец близок. Конец лестницы, но не конец пути. Последняя ступенька оказывается самой высокой, нам приходится спрыгивать на серые каменные плиты пола, после чего, пройдя еще некоторое расстояние по узкому коридору, стены которого покрыты пылью, напоминающей паутину, мы попадаем в громадный подземный зал со множеством арочных проемов по периметру. Проемов, ведущих в другие коридоры, к другим лестницам… Мы понимаем, что это лабиринт.

– Извините, – шевельнулся Галани, – я вас перебью. Насколько хорошо вы ориентируетесь в незнакомом месте, чувствуете направление? В тех случаях, когда нет возможности посмотреть на звезды или на деревья.

– Вы хотите знать, сумею ли я наяву выбраться из ловушки, подобной той, в какую угодил во сне? Да, сумею.

– Я верю вам. Рассказывайте дальше.

– Стоя посреди зала, я растерянно озираюсь по сторонам, пытаясь выбрать из имеющихся коридоров один, при колеблющемся свете факела разглядывая стены по обе стороны от каждого проема, фрагменты пола и потолка, ища подсказку, напрягая память. Одна из плит пола привлекает мое внимание. Присев на корточки, я разгребаю ладонью пыль вперемешку с мелкими камнями, и перед глазами появляется надпись… нет, скорее… впрочем, не знаю. Несколько букв, похожих на арабские. Но не арабские. Арабские я бы узнал.

– Вы запомнили их? Эти буквы из сна.

– Нет… Однако во сне у меня возникает уверенность, что именно этот коридор приведет нас в сокровищницу. Я выпрямляюсь и, обернувшись к своему спутнику, вижу не только его, но и бегущих через зал прямиком к нему черных псов с горящими глазами. Они не особо похожи на псов, но на других известных мне тварей похожи еще меньше, поэтому мысленно я называю их псами. У них грубая шерсть, вытянутые морды, острые уши и зубы, как у акул. С криком я устремляюсь вперед, надеясь, что огонь отпугнет исчадий ада, но бегу недостаточно быстро, как это часто бывает в кошмарных снах, и, в конце концов, второй мой спутник тоже гибнет на моих глазах. Пока черные бестии дружно рвут его на части, я успеваю спастись в коридоре, вход в который отмечен загадочными буквами. По неизвестной причине они не рискуют преследовать меня там и остаются кружить, злобно завывая, царапая стены по обе стороны арки. В этом коридоре паутины нет. Сухо и чисто, как в дворцовых покоях. Что? Приходилось ли мне бывать в дворцовых покоях? Да, во сне я четко осознавал свою принадлежность к некой элите. Не по должности, не по званию, а… так сказать, по происхождению. Итак, после долгих утомительных блужданий по лестницам, коридорам, галереям и переходам я обнаруживаю себя в круглом зале с круглой же чашей фонтана посередине. Вода низвергается в чашу из большого каменного цветка, плеск ее действует умиротворяюще. Вокруг стоят сундуки, множество сундуков самых разных форм и размеров. На некоторых висят замки, другие, похоже, не заперты. В глубокой задумчивости я перевожу взгляд с одного сундука на другой, но не прикасаюсь к ним, не пытаюсь открыть. Что-то подсказывает мне, что ключ следует искать не среди золота и драгоценных камней. Плеск воды напоминает о пыли, покрывающей меня с головы до ног, и я подхожу к чаше – кажется, она изготовлена из мрамора, – чтобы умыться и напиться. Наклоняюсь и вижу свое отражение. После минутного колебания протягиваю руки, набираю холодную прозрачную воду в сложенные ковшиком ладони. С наслаждением умываюсь. Жадно пью, смеюсь от удовольствия и тихо шепчу, обращаясь неизвестно к кому: «Спасибо. Спасибо». Обхожу фонтан по кругу. Лицо и руки мокрые, вода капает с подбородка на грудь. Почему я уверен, что имею право на этот ключ? Не знаю. Уверен и все. Мое внимание привлекает книга в золотом окладе, лежащая на одном из сундуков. Направившись к ней, я замечаю, что по полу рассыпаны монеты, целые горы монет, переступаю через них, сосредоточенно разглядываю орнамент на пластинах из чистого золота, однако взять книгу в руки не тороплюсь. Вернее, у меня даже мысли такой не возникает. Из всего, что находится в этом помещении, мне принадлежит только ключ. Внезапно позади меня раздается громкий всплеск, и, обернувшись, я вижу змею, поднявшуюся из чаши фонтана. Ее кошмарная плоская голова с глазами, сверкающими точно бриллианты, зависает на уровне моих глаз. Я слышу – не спрашивайте как – обращенный ко мне вопрос. Хранитель сокровищ желает знать, какого черта мне нужно. Почтительно я отвечаю – и опять не спрашивайте как, – что мне нужен ключ. Только ключ, и больше ничего. Сознание мое распахнуто настежь, и хранитель точно знает, что я не лгу. Я не позарился ни на монеты, ни на камни, не посягнул на содержимое стоящих вокруг сундуков – по этой причине он решает сохранить мне жизнь. Медленно, величаво он уходит под воду и спустя несколько минут появляется, держа в зубах ключ. Протянув руку, я подставляю раскрытую ладонь. Змеиная голова совсем рядом. Тихо, тихо… осторожно… И вот уже я сжимаю повлажневшими от волнения пальцами драгоценный ключ. Он не похож ни на один из ключей, виденных мною ранее. Стоит моргнуть, сменить угол зрения – и это не ключ уже вовсе, а нож, рукоять которого напоминает… – Деметриос закрыл глаза, нахмурился, напрягая память, – существо с крыльями, телом человека и головой льва, вокруг которого спирально поднимается вверх змея.

– Айон! – раздался неожиданно громкий возглас.

Он открыл глаза. Одна из женщин, высокая, статная, настоящий воин с бюстом третьего номера, вскочила со своего места и шагнула вперед. Сидящие неподалеку коммандос встревоженно переглянулись, но промолчали.

– Да, – кивнул невозмутимо Галани. У него, в отличие от остальных, был вид человека, который услышал то, что и ожидал услышать. – Айон, солнечный бог, высший из митраистских богов, созидающий и разрушающий все на свете, символ бесконечного времени и долговечности.

– Солнечный бог, – пробормотал Деметриос, обращаясь словно бы к самому себе. – Аполлон?

– Вы мыслите в правильном направлении, – одобрительно заметил Галани. – Лев – зодиакальный знак, в котором солнце находится летом, змея же символизирует зиму и сезон дождей.

– Дионис.

– Дети одного отца. Вы правы, друг мой. Айон, этот львиноголовый бог, обвитый змеей, также символизирует единство противоположностей: света и тьмы, созидания и разрушения, мужского начала и женского. Ключи Айона – это ключи от прошлого и от будущего.

– Ключи, – задумчиво повторил Деметриос. – Значит, есть еще один ключ?

– Верно.

– И теперь я должен найти его? Второй ключ.

– Да.

Вот он, момент истины. Сейчас или никогда – так, кажется, говорят герои приключенческих романов, собираясь сделать Самую Большую Глупость в своей жизни.

– Я готов.

Его безмятежный вид озадачил их, опять начались переглядки, но поскольку нужные слова прозвучали, медлить было нельзя. У него ведь мог включиться здравый смысл – и как тогда втянуть его в задуманное бредовое мероприятие? Обе стороны понимали, что, соглашаясь на «поиски ключа», он превращает призрачную возможность в событие величайшей важности, но в чем состоит эта важность, было известно только одной стороне. Почему асимметричность позиций его не остановила? Позже он пытался реставрировать свои воспоминания, однако решающий момент, момент выбора, упорно ускользал. В голове тихо пело «вперед, вперед», и Деметриос шел без всяких рассуждений.

Вели его четыре женщины, вооруженные электрошокерами и полицейскими дубинками. Мимо книжных стеллажей, достигающих потолка… коридором с бетонными стенами… мимо дверей, ведущих в явно нежилые помещения, возможно, склады или мастерские… лестничными маршами вокруг шахты лифта, обнесенной металлической решеткой… на этой-то лестнице он и устроил провокацию. Резко подался назад, ударом локтя вывел из строя шедшую за ним следом конвоиршу, сгреб в охапку ту, что шла справа, чтобы прикрыться от той, что шла слева, отключил свою «ширму» коротким ударом в висок, аккуратно усадил на ступеньку, прислонив спиной к стене, быстро выпрямился – и больше уже ничего не видел вплоть до той минуты, когда очнулся в пустом квадратном помещении, похожем на бетонную коробку, на жестком холодном полу.

Шевельнулся, скривился. Мысленно выругался. По всей правой половине туловища расползлось болезненное онемение. Рука слушалась плохо. Судя по всему, одна из дамочек достала его электрошокером.

Перекатившись без звука, Деметриос встал на ноги. Огляделся. Коробка, в которую его поместили, точно насекомое, освещалась шестью маленькими круглыми лампочками, встроенными в панели подвесного потолка. Шершавые серые стены, такой же пол. Холод. Даже свет холодный.

Не успел он задать себе вопрос, что все это значит, начался кошмар. Вместо лампочек включили стробоскоп, причем со звуковым сопровождением, как на молодежной дискотеке. Назвать эти звуки музыкой было невозможно, впрочем, если бы до Деметриоса дошли слухи, что именно такая музыка играет в аду, он бы поверил. Авангард? Тяжелый металл? Хватит, хватит, я все скажу… но не тут-то было.

В двух шагах от себя при помощи внутреннего радара, который частенько заменял ему зрение, он засек человеческую фигуру. Так, что у нас здесь? Мужчина, крупный и подвижный. И явно намеревающийся атаковать. За вспышками синего, зеленого и фиолетового Деметриос разглядел боевую стойку, из которой уже пошел удар. Без промедления он поставил блок и одновременно ударил сам. Бой без правил. Бой не на жизнь, а на смерть. Ему приходилось участвовать в таких.

Противник был силен. Быстро и плавно переходил из стойки в стойку, все время принимая правильные положения, благодаря чему в его защите практически не имелось «дырок». Изредка образующиеся – силен не значит совершенен – он молниеносно прикрывал. Однако «дырки» были всегда одинаковыми: происходило чрезмерное удаление рук либо от лица, либо от солнечного сплетения. Помня об этом, стараясь работать в режиме нападения, а не в режиме защиты, Деметриос дождался момента, когда незнакомец вновь допустил ожидаемую ошибку, к тому же оказавшись на нужной дистанции, – и нанес ему точечный удар по глазам. Есть! Тот покачнулся, затряс головой. Кажется, у него начались проблемы со зрением. Теперь по коленному суставу… Вопль бедолаги был бы слышен на другой окраине города, если бы не стены. Вот и все. Катающийся по полу со сломанным коленом и орущий, как женщина в родах, он был абсолютно безопасен.

Деметриос попятился, переводя дыхание. Все? О нет… Новые спецэффекты заставили его вздрогнуть. Оглушающая музыка сменилась воем сигнальной сирены, разноцветные сполохи – дымным полумраком. Работать в задымленном помещении он был обучен, но сейчас уже слишком устал, чтобы радоваться. Короткий поединок с врагом номер один измотал его, потребовав предельной концентрации воли и сил. И тут из серых клубов дыма выпрыгнул враг номер два. Его правая рука прочертила в воздухе сверкающую дугу. Тусклый опасный блеск. Блеск стального лезвия.

Лишь несколько мгновений спустя, когда поверженный враг со стонами отползал прочь, Деметриос осознал, что в точности повторил номер Годзо Сиоды, описанный самим мастером в одной из книг. Всякая мыслительная деятельность прекратилась. При виде оружия тело рефлекторно пришло в движение, избавив Деметриоса от необходимости думать и выбирать. Именно телу, выполнившему моментальный вход ирими, удалось избежать удара ножа, затем вытянуть раскрытую руку нападающего своей правой рукой, а левой нанести уракен – удар тыльной стороной кулака – чуть ниже его носа. Если бы в данной ситуации решение принимала голова, Деметриос был бы уже мертв. На такой дистанции ожидать иного не приходилось. Теперь же оставалось только подойти и перерезать горло врагу его собственным ножом. Чик! По бетонному полу потекла кровавая река. Время человеколюбия прошло.

Тяжело дыша, он поднялся на ноги. Разжал пальцы, чтобы осмотреть рукоять ножа. Он ощущался как нечто необычное – необычными были и вес, и форма, и рельеф. А нож ли это вообще?

Загудели невидимые машины и механизмы, помещение очистилось от дыма, вспыхнул свет, и Деметриос увидел три вещи одновременно: тело своего мертвого врага, простертое на полу в луже крови, тело своего живого врага, корчащееся в дальнем углу, и нож, на рукояти которого было изображено крылатое существо с телом человека и головой льва, обвитое змеей.

Нож. Ключ.

Ключ?..

Одна из стен отъехала назад, и через образовавшийся проем в бетонный бокс друг за другом проникли Андреас Галани, Иокаста и те же самые дамочки, которые привели его сюда. Дамочки были мрачнее тучи. Андреас улыбался до ушей. Иокаста не скрывала любопытства. От Деметриоса не ускользнул быстрый взгляд, который она бросила украдкой на мертвеца. У нее даже рот приоткрылся, мелькнули влажные белые зубки.

Никогда еще он не видел ее такой красивой. Высоко подобранные темные волосы, затянутая в черную кожу стройная фигура: узкие брюки и приталенный жилет. Под жилетом – белая шелковая блузка с маленьким кружевным воротничком. Очень скромно и невообразимо сексуально.

– Браво, дорогой мой! Браво! – Галани устремился к нему с таким видом, точно собирался заключить в объятия, и Деметриос машинально сделал шаг назад. – Я в вас ни минуты не сомневался!

Зря он так решительно пошел на сближение. Предостерегающе сверкнув глазами, Деметриос стал в стойку. Нож он сжимал в левой руке.

– Вы левша? – тихо спросил Галани, останавливаясь на всем скаку и глядя теперь уже не на лицо его, а на нож.

Деметриос не ответил. Его еще не отпустило, мышцы оставались эластичными, кровь – горячей. Он был спокоен, собран и готов к поединку хоть с хозяином дома, хоть с хозяином преисподней. Устал заметно, да. Но был готов.

Держась на расстоянии, Галани внимательно разглядывал его, как будто видел впервые.

– Да, вы умеете убивать. – Голос, упавший до шепота. – Меня вы тоже смогли бы убить? Знаю, смогли бы… Деметриос! Деметриос!

Этот призыв заставил Деметриоса улыбнуться.

«Авессалом! Авессалом!»

– Мы не враги, поверьте, – взывал Галани. – Напротив, мы здесь, чтобы предложить вам стать одним из нас.

На лице его появилось странное и неуместное, почти умоляющее выражение.

– Вы нужны нам, Деметриос, – добавила Иокаста.

Деметриос разжал губы.

– Кому это «нам»? Кто вы такие?

Иокаста посмотрела на Галани, точно испрашивая разрешения, и тот молча кивнул.

– Помните наш разговор в саду? – Медленно и осторожно она сделала шаг вперед. Потом еще шаг. Так приближаются к хищному зверю или к человеку, который внезапно сошел с ума. – Вы сказали, что верите в бога, но что это за бог, не знаете.

– Да, помню.

– Сего-то, которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам…[3]

Деметриос уставился на нее широко раскрытыми глазами. Цитата поразила его, потому что он отлично знал откуда она.

– Это сказано про Христа.

– Это сказано, – подойдя вплотную, Иокаста бесстрашно взяла его за правую руку, – про того бога, в которого верите вы, про того, в которого верим мы, и про того, в которого верил апостол Павел. Это один и тот же бог.

Они стояли так близко друг к другу, что Деметриос чувствовал запах ее кожи, слышал биение пульса. Незнакомая, но уже не чужая… Выбившаяся из прически прядь волос извивалась вдоль щеки тонкой черной змейкой. Фиолетовая темень глаз затягивала, как трясина. С трудом он заставил себя вынырнуть из этих волшебных глубин и посмотреть на нож.

– Да, – кивнула Иокаста. – И этот тоже.

Лик бога, попирающего ногами земной шар, казался непроницаемо-жутким. Но чем больше Деметриос смотрел на него, тем явственнее смягчались вырезанные из красного дерева черты. В них проступили сочувствие, лукавство… Пора принимать решение.

Сжав пальцы на рукоятке ножа, он поднял голову. Пять женщин и мужчина выжидательно смотрели на него, заряжая воздух невысказанными мыслями и невыраженными эмоциями. Деметриос поймал себя на том, что вполне серьезно ждет, когда засверкают молнии. Он слегка вздохнул.

– Вернитесь домой, Деметриос, – почти беззвучно произнесла Иокаста. – Продолжите дело ваших предков.

Молния все-таки сверкнула, когда Деметриос ответил:

– Я согласен.

Все женщины, включая Иокасту, низко поклонились.

Приложив руку к груди, Андреас Галани прочувствованно заговорил:

– Спасибо, друг мой. Спасибо. Возможно, вам показалось, что мы несколько превысили пределы допустимого…

Деметриос посмотрел на то место, где лежал труп. Его уже убрали. Убрали обоих – и убитого, и раненого. На бетонном полу глянцевито поблескивала кровавая лужа.

– Я убил вашего человека.

Галани кивнул.

– Мы надеялись, что вы его убьете. Ваша гибель расстроила бы нас.

Расстроила бы ваши планы.

Он собирался задать еще пару вопросов, но передумал. Какая разница, кем был человек, которого сегодня принесли в жертву? Если это религиозная секта – в чем Деметриос уже не сомневался, – жертвой в любой момент мог стать кто угодно.

Почему он принял их предложение? Доверия они у него не вызывали, уважения тоже. Но все эти разговоры о предках… Он действительно хотел вернуться домой, вот в чем дело. Вернуться домой.

Должно быть, под действием воспоминаний выражение его глаз изменилось, или он просто слишком долго смотрел в одну точку – так или иначе, Иокаста встала, обошла стол и, грациозно наклонившись, поцеловала Деметриоса в висок.

– Я давно хотела спросить тебя…

– Да?

– Что ты чувствуешь, когда убиваешь?

Он покачал головой:

– Ничего.

– Совсем ничего? Я не о страхах и не о сожалениях.

– Понимаю. – Впервые Деметриос подумал о том, что идея привезти сюда Веронику, возможно, была не самой лучшей из всех, родившихся у него в тот день. – Но я действительно ничего не чувствую. И рождение, и смерть – все это… я никогда не видел особой разницы. – Он пожал плечами. – Что такое сознание? Отражение реальности. Реальность просто есть, независимо от того, сколько зеркал ее отражает. Впрочем, сказал же один умный человек, что сумма всех сознаний равна единице.

Пришел черед Иокасты покачать головой.

– Я ничего не поняла.

– Вернемся к этому позже, ладно? А сейчас… – Взгляд его был прикован к жемчужному колье, мерцающему на смуглой коже. – Пойдем в постель.

9

Еще в студенческие годы, начав принимать ухаживания мужчин, Ника сделала забавное открытие. Мужчина, с которым она не могла в любое время поболтать о чем угодно, как сексуальный партнер интереса для нее не представлял. Напротив, мужчина, который охотно говорил с ней на любые темы и с готовностью слушал, имел все шансы стать героем ее романа. Пропуском в постель служило красноречие.

При таком положении вещей стоит ли удивляться, что в один сентябрьский полдень, карабкаясь вслед за Деметриосом по каменистой тропе, ведущей к стадиону, расположенному выше по склону, почти над храмом Аполлона, она почувствовала себя влюбленной по уши. Да, в буквальном смысле слова! Уши желали слышать его, глаза желали видеть, тело желало прижиматься, несмотря на жару. При этом Ника хорошо помнила, что в день знакомства он вызвал у нее активную неприязнь. Быть может, уже тогда она подсознательно боялась влюбиться.

Идущий впереди Деметриос останавливается, затем поворачивается на сто восемьдесят градусов, провожая взглядом туристов, которые только что прошли мимо него, громко переговариваясь по-русски. На девушке короткие белые шорты, красный облегающий топ и красные босоножки на платформе. Ника слегка напрягается – внимание, которое он уделяет незнакомке, кажется ей чрезмерным, – но уже минуту спустя смеется, расслышав его бормотание.

– Русских туристов можно узнать, даже не слыша слов. Их женщины повсюду ходят вот на таких каблучищах.

– Но мужчинам же это нравится, – продолжая улыбаться, возражает Ника. – Признайся. Нравится?

– Штурмуя горные вершины в самое жаркое время года и самое жаркое время дня, мужчины думают о другом, поверь.

– Не верю! Я видела твои глаза.

– Да? И что же ты там видела?

– Ну… желание, – смутившись, отвечает она. – Не угадала?

– Боюсь, мои желания несколько сложнее.

– А можно мне о них узнать?

Деметриос стоит чуть выше на горной тропке и, разумеется, смотрит на нее сверху вниз. Это обстоятельство добавляет к смущению малую толику досады. Ника не всегда понимает, как следует вести себя с ним, и уж точно не хочет выглядеть хорошенькой дурочкой. Но реально ли справиться с любопытством?

Дерзкая улыбка, как всегда, делает его совершенно неотразимым.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал или чтобы показал?

С притворным осуждением Ника качает головой.

– Ты неисправим.

– Хочешь глоточек? – Он протягивает ей бутылку минералки. – Каждый из нас исправим лет примерно до пяти. Все более поздние исправления – лишь видимость исправлений. Взрослый человек свободен, его нельзя изменить извне. Изменения возможны только тогда, когда он сам решает, что пора измениться, и делает это.

И вновь его слова, произнесенные самым будничным тоном – таким же, как и «хочешь глоточек?», – изменяют неспешный поток ее мыслей, закручивая в бешено бурлящий водоворот. Человек свободен… Ну да, конечно. Главное помнить об этом, когда появятся охотники за скальпами. А войны? А революции? Свободен… А тюрьмы? А общеобразовательные школы и пионерские лагеря? Хотя со школами она, возможно, перегнула.

Пропустив еще одну пару, на этот раз пожилых немцев, Деметриос продолжает восхождение. Впереди уже виднеется древняя каменная кладка – стены и трибуны, – темно-серая на фоне золотистой охры земли, вернее, укрывающий землю сплошной ковер сухой травы. Зеленые травинки встречаются, но их ничтожно мало. Зато в избытке тень, благословенная тень, которой так не хватало на Священной дороге, зигзагообразно проходящей через весь теменос с его многочисленными памятниками и небольшими храмами-сокровищницами, дарами отдельных граждан, чей социальный статус позволял такие расходы, и целых полисов.

По правде говоря, восстановленные и реконструированные сокровищницы больше всего напоминают домики для садового инвентаря, стоящие на приусадебных участках отечественных предпринимателей, от прочих же мало что осталось, тем не менее к одному из них Деметриос подвел ее с очень серьезным выражением лица и объявил:

– Сокровищница фиванцев. Здесь была обнаружена надпись, свидетельствующая о связи Диониса из дворца Кадма с триетерическим культом. Тайные празднества фиванских женщин, ставшие предпосылкой истории сопротивления культу, в ней не упоминаются, сказано только о «публичных праздничных собраниях с драматическими представлениями». Но Диодор, говоря о триетерических ритуалах, ставил беотийцев на первое место среди «прочих греков и фракийцев» и рассказывал о «вакхических торжествах» у женщин. Он имел в виду как менадические, так и фиадические тайные празднества. Из этой надписи неясно, чему же соответствовали «публичные праздничные собрания». Вероятнее всего, празднику менад, так как именно в нем двухгодичный период достигал своего апогея и получал календарное завершение. Однако соотношение между профанным и сакральным здесь должно быть таким же, как между собранием в храме Диониса близ Элиды и праздником шестнадцати женщин, призывавших бога у моря.

– Ты уверен?

Как всегда в таких случаях, у Ники возникло непреодолимое желание коснуться камня рукой, а еще лучше присесть на горячие от солнца руины. Совершить мысленный прыжок в прошлое, ощутить всеми клетками и нервами дух той эпохи, когда эта маленькая сокровищница – тисафрос, как сказали бы древние греки, – еще стояла здесь в целости и сохранности и в полной мере исполняла свое предназначение.

– Мистериальный[4] характер женских церемоний не вызывает сомнений. Именно они являлись подлинными триетерическими ритуалами, тогда как общественности в Фивах предлагались зрелища, а в Элиде демонстрировалось чудо сотворения вина. Правда, так было не всегда. Потребность в зрелищах и чудесах возникла у греков лишь со временем…

Обратив внимание на ее отрешенный вид, он умолк. Подошел, присел рядом на корточки и взял ее за руку. Ника смотрела на него растерянно и сонно.

– Почему женщины, Дмитрий? Почему женщины? – Этот момент казался ей очень важным, но уловить, в чем состоит важность, она не могла. – Потому что они способны рожать? Давать новую жизнь?

– Нет, моя дорогая, – мягко произнес он. – Дионис никогда не был божеством, связанным с категорией рождения. Он не удостоился естественного рождения даже в собственном мифе. Его интерес направлен на избыток у женщин жизненной силы, на их качества кормилиц и менад.

– А мужчины?

– Что мужчины?

Его рука, сжимающая руку Ники, едва уловимо дрогнула.

– В отправлении культа принимали участие мужчины?

– Так называемые «чистые мужи», жрецы – хранители дельфийских преданий, либо участвовали, либо присутствовали при всех важных культовых церемониях.

– Чистые мужи, – задумчиво повторила Ника. Взглянула в серые с золотом глаза. – Почему их называли так?

– Потому что, даже совершая жертвоприношение, они оставались свободными от греха.

– Кто же становился жертвой? Животное или человек?

– В принципе тождество между божеством, человеком и животным характерно для дионисийской религии. – Деметриос немного помолчал, словно прикидывая про себя, стоит ли продолжать. – Так что заместительная жертва вполне допустима…

– Но…

– Я не сказал «но».

– Но ты подумал «но»! – воскликнула возмущенно Ника.

– Мне жаль тех людей, которые объявили тебе войну. – Теперь он посмеивался над ней. – Женщина и так страшное создание, а женщина, умеющая читать чужие мысли, страшна вдвойне.

По-прежнему держась за руки, они дошли до сокровищницы афинян. Сегодня на территории музея-заповедника был экскурсионный день, и энергичные туристы из разных стран мира фанатично фотографировали друг друга на фоне шедевра архаического греческого искусства, в то время как неутомимые гиды бодро и без запинки излагали материал. Их выносливость поражала воображение. Любуясь колоннами с дорической капителью, Ника заодно узнала – в двух шагах заливался соловьем англоговорящий гид, – что сокровищница была возведена около 490 года до Рождества Христова в благодарность за победу афинян над персами при Марафоне, к чему, конечно же, был причастен Аполлон. Ей была не совсем ясна связь между Аполлоном и Дионисом, но какие вопросы задать стоящему рядом Деметриосу, она пока не придумала, учитывая, что и предыдущие не вызвали у него припадка откровенности. Он предпочитал дозировать и фильтровать информацию по собственному усмотрению.

Но один вопрос она все же задала:

– У афинских женщин тоже были свои тайные мистерии? Не только у фиванских?

– О да! – с воодушевлением отозвался Деметриос, его серые глаза озорно блеснули. – Не случайно ведь женщины Афин считались распорядительницами вина. Обосновавшись в Ленеоне, святилище Диониса, которое служило государственной, священной и образцовой давильней, они вели себя так, словно после бога именно их следовало благодарить за этот напиток.

– Какие же у них были основания так себя вести?

– Однажды они познали бога и завладели им – я имею в виду свадьбу бога и басилиссы, – и через это событие весь город приобщился к дионисийскому культу. Если теперь ты спросишь, какую роль в нем играли афинские мужчины, то я отвечу: никакой.

– С кем же ложилась басилисса? – после некоторых раздумий поинтересовалась Ника.

– С богом, разумеется.

– А на самом деле?

– С богом, – повторил Деметриос таким тоном, будто сексуальный акт с божеством – самое обычное дело, и можно только удивляться тому, что на белом свете до сих пор встречаются люди, которым это не известно. – Или ты не веришь в бессмертных богов?

– Скорее да, чем нет, – неуверенно сказала она. – Вот только не знаю в каких.

Деметриос остановился возле барабана колонны с ионической капителью, не замечая, что попадает в кадр, тем самым раздражая немецкую туристку с громадным фотоаппаратом, и посмотрел на Нику с изумлением, уже совершенно не притворным.

– Несколько лет назад на все вопросы о вере я отвечал точно так же.

Беседуя с ним, Ника продолжала следить краем глаза за недовольной фрау, чьи танцы вокруг колонны казались особенно комичными с учетом ее габаритов. Трудно было сказать, кто выглядит внушительнее, фрау или колонна.

– А сейчас, Дмитрий? Что ты отвечаешь сейчас?

– Сейчас мне нет нужды верить или не верить, – сказал он спокойно. И после короткой паузы добавил: – Я знаю.

С того места, где они стояли, открывался сказочный вид на соседние склоны с прочерченными по темной их зелени желто-коричневыми загогулинами грунтовых дорог и торчащими тут и там остроконечными башнями кипарисов. Сделав несколько шагов к краю террасы, чуть левее и ниже можно было увидеть местечко под названием Мармарья и его знаменитое святилище Афины Пронеи. Ника уже дважды спускалась туда в сопровождении Деметриоса и из его рассказов запомнила, что относящееся к микенскому периоду святилище возведено на террасе, сохранившей руины первого храма богини. Этот первый храм был дорийским, шесть на двенадцать колонн, и датировался приблизительно 500 годом до Рождества Христова. Здесь же находились две скромных размеров сокровищницы из парийского мрамора – в отличие от первого храма из туфа, – в дорическом и эолийском стиле, большой Толос и второй храм Афины, построенный из известняка после того, как первый храм разрушило землетрясение 373 года до Рождества Христова. Из всех этих строений наибольшее впечатление производил, конечно, Толос – с его циркульным планом, двадцатью дорическими колоннами, которые несли метопы, триглифы и скульптурный карниз, и коринфскими полуколоннами внутри. По своей любимой привычке Ника полезла обниматься с камнями, но стоило ей прильнуть в экстазе к ближайшей колонне Толоса, как из своей будки выскочила сотрудница музея и что было сил засвистела в свисток. Видя, что нарушительница не реагирует, принялась взывать по-английски с кошмарным акцентом: «Мадам, вы находитесь на территории музея! Заходить за канаты строго запрещено! Немедленно покиньте огражденный участок, мадам!» Любопытный эффект возымело появление Деметриоса. Он отстал немного, чтобы завязать шнурок, поэтому вышел из-за деревьев уже в разгар представления. Оценил обстановку. Слегка улыбаясь, заговорил с женщиной по-гречески. Круглое темное лицо ее, покрытое сеткой морщин, заметно смягчилось. На нем появилось смущенное, даже виноватое выражение. Обменявшись с Деметриосом несколькими короткими фразами, бдительный страж порядка перестала рвать и метать и скрылась в будке. Всю дорогу до Гимнасия, расположенного между Касталией и святилищем Афины, Ника кусала себя за язык, чтобы удержаться от расспросов. Что заставило пожилую гречанку сменить гнев на милость и позволить обнаглевшей туристке лапать священные, к тому же охраняемые государством, камни? Слова, которые нашел Деметриос, или факт произнесения этих слов именно им? В глубине души она склонялась ко второму варианту.

Отдавшись воспоминаниям, Ника не услышала, как Деметриос зовет ее со Священной дороги, и пришлось ему пробираться между наваленных вокруг в продуманном беспорядке каменных блоков, встряхивать ее за плечи, поворачивать налево-кругом и подталкивать вперед. Фрау с фотоаппаратом была счастлива. Наконец-то ей удалось остаться с вожделенной достопримечательностью наедине.

И вот теперь они сидят на выступе скалы много выше и храма, и театра, и стадиона, грызут жареные орешки кешью, запивают минеральной водой и болтают обо всем на свете.

– Ты часто влюбляешься?

– Да не сказал бы. Вообще для меня это целая проблема – понять, влюблен я или не влюблен. Я могу считать женщину красивой или сексуальной, – озадаченно морщит он лоб, – но означает ли это влюбленность?

– А тебе обязательно точно знать, влюбленность это или не влюбленность, чтобы начать ухаживать за женщиной?

– Не обязательно.

– Достаточно считать ее красивой и сексуальной?

– Кажется, не все так просто. Бывало, что я считал женщин красивыми и сексуальными, но не ухаживал за ними.

– Почему? Боялся получить отказ?

– Нет, – смеется Деметриос и раскусывает очередной орешек, – этого я никогда не боялся.

– Какая самоуверенность!

– Какая поспешность суждений! Я не боюсь отказов не потому, что уверен в собственной неотразимости, а потому, что признаю за женщиной право на отказ. Включая в свои планы других людей, не следует забывать об их свободной воле.

Бросив взгляд на тонкие, благородные черты его лица, Ника украдкой вздохнула. Сидеть с ним рядом вот так. Сверху смотреть на знаменитое святилище среди масличных рощ, посвященных Аполлону. Это ли не счастье? Может, да. Может, нет. Часто ли человек осознает свои истинные желания?

– Ладно, так что там с женщинами Афин? Их царицы совокуплялись с богом, и по этой причине все афинянки считали себя его избранницами?

– Все жители города, Ника. Все жители города. Но не в том смысле, в каком считали себя избранными, скажем, евреи. Задачей евреев было выделение, обособление, греки же – что в Аттике, что в Беотии, что в Фокиде, – напротив, стремились приобщиться, войти в поток. Просто делали это в соответствии с местной традицией.

– Эти местные традиции сильно различались между собой?

– В общем, да. Начнем с того, что в Аттике дионисийский год был действительно годом, который подразумевал все празднества в честь Диониса, неизменно повторяющиеся в одно и то же время. В Беотии же и в Фокиде господствовал двухгодичный период, не тождественный годовому. Афиняне, надо сказать, считали крайне важным свое участие в отправлении этого культа и посылали своих женщин в женскую коллегию, проводившую в Дельфах особые мероприятия двухгодичного периода. Это происходило ежегодно, ибо триетерида включала в себя два подобных, пусть и не равнозначных, празднества.

– Так значит, триетерида – изобретение дельфийцев?

– Нет-нет. Двухгодичный культ был распространен по всей территории Греции. Также не следует забывать об архаичной форме жертвоприношения на Крите, где каждый второй год разрывали на части живого быка. Если бы такая форма почитания Диониса была введена дельфийцами, ее почти наверняка практиковали бы и афиняне, но к афинянам Дионис пришел другим путем, когда в других местах уже существовала триетерида. Тем не менее сознание взаимосвязи с той древней религиозной традицией, для которой был характерен двухгодичный период, сохранилось или, быть может, пробудилось заново после того, как в Аттике был утвержден годичный культ и разница в проведении празднеств стала очевидной.

Один вопрос давно уже вертится у нее на языке, но она никак не решается его задать. Вместо этого возвращается к разговору про ухаживания.

– Ты говорил, я похожа на девочку, в которую ты был влюблен двадцать лет назад. А ты ухаживал за ней? А почему за мной не ухаживаешь? Раз я на нее похожа. Или… – тут начинается кокетство, – или ухаживаешь, я просто не понимаю, что происходит?

Минуту или две Деметриос смотрит на нее, не говоря ни слова. За это время выражение его глаз столько раз меняется, что Нику охватывает беспокойство. Может, она позволила себе лишнее? Вблизи хорошо заметно, что он не так уж молод, объект ее желания. Загорелая кожа лица иссечена тончайшими морщинками. Около наружных уголков глаз морщины глубже, резче, острее. Как стрелы. Из-за них взгляд кажется пронизывающим, чуть ли не инквизиторским.

– Похожа, да, – наконец произносит он, легко одерживая победу в этом поединке. – Только у той девочки были длинные, длинные волосы. – Он проводит пальцами по спине Ники чуть выше поясницы, отмечая длину волос. – Учителя требовали, чтобы на время занятий она заплетала их в косы или собирала в хвост. Ей приходилось слушаться, чтобы не быть изгнанной из класса, но после уроков первое, что она делала, сбегая на первый этаж, это щелчком расстегивала заколку, позволяя длинным светлым прядям рассыпаться по плечам.

– Она была блондинка?

– Да. Ее семья переехала из другого округа, поэтому Катя училась в нашей школе только один год, последний перед выпуском. Надо сказать, до ее появления в классе уже имелась признанная красавица, за которой традиционно увивались неформальные лидеры, и по законам жанра симпатичной новенькой предстояло занять почетное второе место, но во внешности Кати и в манере держаться было нечто такое, что побуждало либо присудить этой девушке абсолютную победу, либо оставить вне конкурса.

Он говорит, а рука тем временем осторожно поглаживает спину Ники, подбираясь к поясу джинсовых шорт. Ей оставалось только делать вид, что она ничегошеньки не замечает, и втайне наслаждаться его прикосновениями, замирая от любопытства: что же дальше? Пальцы его, сухие горячие пальцы мужчины, ласкают полоску кожи между поясом шорт и краем майки – полоску, обнажившуюся совершенно случайно, когда Ника чуть подалась вперед, положив локти на колени. Случайно, как же…

– Пока лидеры решали что делать, продолжать рвать друг другу глотки, добиваясь благосклонности Первой Красавицы или осчастливить своим вниманием новенькую, я успел подружиться с ней. Начинал как форменный идиот. На лестнице, где она имела обыкновение снимать свою заколку, догонял ее и делал это сам, опережая привычное движение Катиной руки буквально на секунду. Затем с улыбкой передавал заколку ей и шел дальше, уже не оглядываясь.

– Хитро!

– Я ничего не продумывал, у меня не было никакого плана завоевания девицы. Просто делал что хотел.

Интуитивно выбрал правильный путь. Как сейчас – через эти неназойливые поглаживания, заставляющие ждать продолжения.

– Я видел, что она тоже получает удовольствие от игры, и однажды, завладев заколкой, не отдал ей, а демонстративно зажал в кулаке. Возмущенная, она набросилась на меня, но я то прятал руку за спину, одновременно отступая и поворачиваясь, так что Кате не удавалось ее поймать, то поднимал вверх, так что она попросту не могла до нее дотянуться. Рассердившись уже всерьез, моя принцесса принялась колотить меня обеими руками по плечам, вернее, по всему, до чего смогла дотянуться.

– Девочка, нападающая на мальчика, – шепотом комментирует Ника. – Очень эротично.

– Что мне оставалось делать? Конечно, спасаться бегством. Я хотел покинуть здание школы, чтобы решающая битва состоялась подальше от посторонних глаз. Как молодые животные, охваченные весенним безумием, мы пронеслись по коридору и выскочили на улицу. Пересекли школьный двор. Ученики старших классов расступались, освобождая дорогу, и с завистливым любопытством смотрели нам вслед. Некоторые выкрикивали пошлости. Все было слишком очевидно.

Ни слова больше. Теперь говорить должен только он. Сидя без движения, без звука, Ника жадно всматривается в его лицо. Лицо мужчины, который больше месяца назад, как она старательно себя убеждала, не понравился ей. Теперь же ей нравится в нем все: прищуренные серые глаза, маленькая трещинка на нижней губе, не очень гладко выбритый подбородок… Он говорил, и временами его дыхание обдавало ее щеку чистой жаркой волной.

– За отдельно стоящим зданием спортзала, где во время перемен курили старшеклассники, а после уроков не появлялся уже никто, я остановился и повернулся лицом к своей преследовательнице. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, она врезалась в меня с разбегу и тут же вцепилась в запястье моей правой руки. Теперь я позволил ей это сделать. «Отдай сейчас же, слышишь?» – прошипела она, задыхаясь. Ее светлые волосы растрепались, повлажнели у корней. Подол белой блузки выбился из-за пояса школьной юбки. Я сходил с ума. – Тихий вздох, пауза. – Я ответил: «Возьми». И прислонился спиной к стене. Вдоль забора росли деревья вперемешку с кустарником, так что редкие прохожие вряд ли могли увидеть нас с улицы. Катя попыталась разжать мои пальцы, но у нее ничего не вышло. В то время я уже умел складывать пальцы в кулак. – Робкая улыбка. – Следующие ее действия были простыми и предсказуемыми. Она вонзила мне в тыльную сторону ладони свои острые ноготки. Нет, не расцарапала… растерзала в клочья. Вообще я в курсе, что женщины в любовной горячке царапаются, но эта девочка превзошла всех, кто был и до нее, и после. И опять хочу спросить: что мне оставалось делать? Ты знаешь. Ведь я стремился пробудить в ней желание. Значит, должен был улыбаться со стиснутыми зубами, глядя ей в глаза, а потом – вымазать своей кровью ее полураскрытые губы. Да, ей пришлось попробовать на вкус мою кровь, потому что, когда она исчерпала весь свой запас кошачьих штучек, но заставить меня разжать пальцы так и не смогла, я рывком повернул ее и прижал спиной к стене, к тому самому месту, где недавно стоял сам, и поцеловал. Мы поменялись местами. Вечером она уже лежала в моей постели – спасибо отцу, который был в отъезде, и матери, работавшей в больнице сутки через двое, – и я впервые в жизни заполучил девственницу. Я тоже взял ее кровь.

Движение неуловимое, как бросок змеи. Ника чувствует себя крепко схваченной и понимает, что сопротивление бесполезно. Руки Деметриоса заключили ее в железное кольцо. Сердце колотится тяжело и часто, волны докатываются до горла, до живота, чуть ли не до коленок. Кровь грохочет в висках.

Деметриос наклоняется к ее лицу. Языком раскрывает готовые к поцелую губы. Да, он из тех, кто привык вторгаться, проникать, овладевать. И не просто привык – осознал это как «свое». То, что надлежит ему делать по жизни.

Впитывая его поцелуй, Ника вспоминает истории про вампиров. Может, именно так вампир целует свою жертву, прежде чем опустошить ее вены? Вампир Деметриос. Нет, не то. Кровь очень много значит для него, но он не вампир. Хотя о чем это она? Вампиры. О господи.

Он отстраняется ненадолго, чтобы перевести дух, потом целует ее опять. И еще раз. Ей слышны удары его сердца. Воздух, прозрачный и знойный, дрожит перед их лицами, и глядя друг на друга, они точно блуждают среди зеркал. Она не помнит, чтобы такое было с ней раньше.

Потому что ты здесь – это раз. И потому что ты здесь со мной – это два.

Само собой у нее вырвалось:

– Кто ты?

И он сказал ей.

– Пещера высоко над Дельфами… что происходило там в древности и что происходит сейчас?

На этот вопрос он тоже ответил.

10

Почти не соображая что делает, потерянная, опустошенная, Ника передвигалась по дому с грацией зомби и, чтобы не сойти с ума, влажной тряпкой протирала столы, подоконники, стеллажи и прочие горизонтальные поверхности. Единственное, что можно было утверждать с уверенностью, – она влюбилась. Мужчина с замашками бога-императора Дюны – сравнение с Паулем Атрейдесом постоянно приходило ей на ум, – господствовал в ее мыслях безраздельно. Ни о ком и ни о чем, кроме него, она думать не могла. Причем продолжалось это не день и не два, неделю точно, но если не врать себе, то даже, наверное, месяц… ммм… выносящая мозг бухгалтерия.

Со времени последнего совместного посещения Дельф прошло две недели. Сначала она пребывала в состоянии эйфории. Деметриос поцеловал ее, обозначил свои намерения. Но постепенно уверенность в том, что она правильно все понимает, начала ее покидать. Радостное ожидание сменилось тревожным, затем злобным, затем отчаянным. Зачем делать первый шаг, если не собираешься идти дальше? А если собираешься, какого черта делаешь это так долго? Что мешает?

Чуть позже Дериона просветила ее на этот счет. И с тех пор Ника точно знала, о чем свидетельствует ночная музыка, периодически разливающаяся по склонам гор. О том, что Иокаста, предводительница фиад, вновь соединилась в любовном акте с Деметриосом, одним из «чистых». Для совершения зимних обрядов требовались пятеро – так было в древние времена, – но сейчас из потомков тех «чистых» в живых остались только трое. И этого третьего, светлоглазого как черкес, отыскали с большим трудом. Не сразу он был принят членами общины как свой, но благодаря независимости, мужеству и хладнокровию в конце концов завоевал всеобщее уважение. Некоторые до сих пор ворчали, что он чересчур строптив, но конфликтов с ним избегали. Ника позволила себе усомниться в хваленом его хладнокровии и получила ответ: «Он умеет быть очень холодным, поверь. И холодность страстного по натуре человека намного страшнее холодности равнодушного».

Вспоминая историю про блондинку и заколку, Ника представляла себе все в мельчайших подробностях. Воображение нарисовало ей даже лицо девушки, не говоря уж о лице Деметриоса. С поправкой на возраст.

Вот они стоят у стены, кирпичной стены образца шестидесятых годов прошлого века – таких школьных зданий в Москве полным полно, – мальчик крепко сжимает кулак, смотрит на девочку в упор… его серые глаза вызывающе прищурены… девочка, растрепанная, рассерженная и оттого еще больше похорошевшая, рвет ногтями кожу с непослушной руки, не догадываясь, что сама себя загоняет в ловушку.

Он лишил ее девственности. Как это было? Рассыпавшиеся по подушке светлые волосы, запрокинутое лицо, прикушенная губа… Она закрыла глаза или нет, ощутив его внутри? Наверняка. А он? Как он вел себя? Нашептывал ласковые слова или атаковал молча и беспощадно?

…холодность страстного по натуре человека…

В поисках ответов на возникающие один за другим вопросы Ника, словно героиня фантастического романа, совершила путешествие во времени и оказалась третьей в постели Деметриоса и его подруги. Что он сказал после того, как дело было сделано? «Ну вот, дорогая, теперь ты сможешь наконец зажить полной жизнью». Или: «Как насчет повторить?» Она это слышала, слышала. Она могла написать книгу об этом.

…страстного по натуре…

С протяжным воплем ярости Ника размахнулась и с силой влепила скомканной мокрой тряпкой по стене. Села на пол, поджав под себя ноги и тупо уставилась на ящики облупленного деревянного комода. Любопытная вещица, черт побери. Антиквариат.

Трудно сказать, сколько времени она просидела так, может, минуту, может, пять минут, но когда в дверном проеме без единого звука нарисовался Деметриос, чуть не упала в обморок от испуга. Хорошо, что уже сидела, не высоко падать. Ей показалось, что ее разбудили посреди кошмарного сна.

– Дмитрий?.. – пролепетала она, моргая глазами.

Он внимательно смотрел на нее сверху вниз. Опять сверху вниз!

– Я слышал крик. – Голос негромкий и ровный. – Что случилось?

Окончательно опомнившись, Ника увидела в его правой руке пистолет. Нервно сглотнула.

– Я… мне, наверное, приснилось… или показалось…

– Что тебе показалось?

Она покачала головой.

– Не знаю.

Быстро и бесшумно он обошел все помещения, заглянул в каждый угол. Вернулся, задумчиво посмотрел на тряпку, лежащую там, куда Ника ее зашвырнула, оценил стерильную чистоту вокруг.

– Постель не разобрана.

– Я тебя не ждала, – съязвила она, выдавая себя с головой.

Деметриос глубоко вздохнул. Поставил пистолет на предохранитель и убрал под распахнутую черную куртку из плащевой ткани. Кивнул головой:

– Собирайся.

– В смысле?

– Вещи свои собирай, – бросил он через плечо, уже направляясь к выходу. – Только самое необходимое. Остальное я привезу тебе завтра.

Услышав рокот мотора за окном, Ника подхватила сумку и вышла из дома. Деметриос ждал ее за калиткой, сидя на большом черном мотоцикле. От этого зрелища у нее захватило дух. Мужчина на железном коне! Вооруженный мужчина. Со стыдом она поймала себя на мысли, что не отказалась бы увидеть его схватку с достойным противником.

– Куда мы едем?

– Садись. Обхвати меня руками. Крепче! И ничего не бойся.

Дрожа от волнения, Ника придвинулась ближе и обняла его так крепко, как смогла. Железный зверь взревел и рванулся вперед.

Этот ночной полет по асфальтированной спирали, восходящей от Каливии к вершине Парнаса – сквозь лиловую тишину, которую вспарывал, как лезвие ножа вспарывает кекс, единственный звук, рев работающего мотора, – запомнился ей надолго. Деметриос вел свой «Харлей» уверенно, дерзко. Грудью Ника чувствовала через одежду, как играют мускулы у него на спине. В свете фары поочередно возникали и тут же проносились мимо деревья, кусты и маленькие подобия парлаклисов – часовен, – похожие на почтовые ящики.

Шальная мысль: мы оба без шлемов и одно неверное движение… Разбиться вдребезги здесь, во владениях величайшего из богов. Романтичная смерть.

Она почти поверила в неотвратимость такого финала, когда Деметриос вдруг направил «Харлей» прямо вниз – туда, где на первый взгляд не было никакой дороги. И все же! Все же она там была. Разбитая, каменистая, почти невидимая с трассы, но – была. Пару раз придорожный кустарник хлестнул Нику гибкими ветками по плечу, мотоцикл вильнул, объезжая какое-то препятствие, чуть подпрыгнул, скатился с горочки и остановился на крошечной горизонтальной площадке между громадными разлапистыми елями.

Деметриос выключил двигатель. По ушам ударила плотная, чудовищная тишина. Тишина, пропитанная запахом хвои. Ни порыва ветра, ни крика птицы. В этом абсолютном безмолвии протекла минута, после чего невдалеке заухала сова, и Ника облегченно перевела дыхание. Мир вокруг был живым, просто спящим. Все в порядке.

– Приехали, – тихо сказал Деметриос. Раздался щелчок, окружающую тьму прорезал узкий луч фонарика. – Добро пожаловать в замок Синей Бороды, дорогая.

Спрыгнув на землю, она посмотрела под ноги. Землю покрывал упругий ковер из опавших еловых игл.

– Дмитрий.

– Да?

– Ты сердишься?

Он подошел к ней вплотную. Под кроссовками хрустели шишки.

– Сержусь.

От него пахло дорогой, бензином, табаком. Запах мужчины. Ника с трудом подавила желание прижаться щекой к его плечу. Это было бы слишком… слишком сентиментально, да.

Слегка усмехнувшись, Деметриос взял ее за руку и повел к дому, темнеющему дальше, за елями. Разглядеть его в деталях не было никакой возможности, да Ника и не старалась. Ей вполне хватило впечатления куба, увенчанного двускатной кровлей, с несколькими крупными тротуарными плитками перед входной дверью и двумя фонарями под козырьком.

Деметриос первым переступил порог, посветил фонарем во все стороны. Дверь из прихожей в гостиную была распахнута настежь. Страшно ему сейчас? Или такие мужчины в принципе ничего не боятся? Жестом он велел Нике войти, закрыть за собой дверь и стоять на месте. Проверил надежность периметра – эту фразу она вычитала в одном детективе, – и вернулся обратно, на ходу убирая пистолет. Убирая. Но когда он его достал?

– Здесь есть электричество? – спросила Ника шепотом.

– Выключатель слева от тебя.

Она пошарила рукой по стене, нажала на клавишу выключателя. О, чудо! Прихожую залил теплый золотистый свет.

– Дмитрий, – опять заговорила Ника и сбилась. Он терпеливо ждал. – Дурацкий вопрос, наверное…

– Ничего, задавай. Я слышал много дурацких вопросов.

Стройный, одетый во все черное, он был возмутительно красив.

– Тебе бывает страшно? Хоть изредка.

– Да, конечно.

– И что ты делаешь со своим страхом?

– Со страхом? – Он слегка пожал плечами. – Ничего особенного. Позволяю ему быть. Но вот мешать мне исполнять задуманное не позволяю.

Стоя около двери с сумкой через плечо, Ника смотрела на него так, будто хотела запомнить на всю жизнь. Он сделал шаг, потом еще шаг, одной рукой привлек ее к себе, другой снял и поставил на пол сумку. Она подняла голову – не для того, чтобы показать свою готовность к поцелую, а для того, чтобы увидеть его готовность к чему-то большему, чем поцелуй. Хотя вот именно сейчас – когда это большее казалось особенно близким и доступным, – оно пугало до дрожи.

Сейчас?.. Но я не готова, я не…

Забавно, она все еще помнила собственную злость, вызванную промедлением, однако это ничуть не мешало ей отталкивать его руки, срывающие с нее одежду, и даже протестующе попискивать. Инстинкт, рефлекс… или как это называется. Он должен преодолеть сопротивление.

Ему известно, чего она ждет, а ей известно, что ему это известно. Так получай же, чертовка! Брошенная, как кукла, поперек кровати, Ника буквально коченеет и несколько секунд лежит без движения. Под ее безвольным телом – не то плед, не то покрывало из толстой щекочущей шерсти. Над головой – белый квадрат потолка.

За это время Деметриос успевает раздеться. Чувствуя, как пружинит под его тяжестью матрас, она выходит из ступора и вновь пытается улизнуть. Ее захлестывает паника. Этот воин-жрец с неожиданно мускулистым торсом, бронзовым от загара, что делает его похожим на фигуры, отлитые Донателло, ведь он способен на все! Если умеет быть холодным, значит, умеет быть и жестоким. Сознает ли он, где проходит граница между злокачественной агрессией и агрессией как силой жизни, чисто мужской первобытной тягой к завоеванию и овладению?

Она погружается полностью в наблюдение за ним, но наблюдает не глазами, а кожей. Глаза, наоборот, закрыты, чтобы красота его лица не мешала впитывать ощущения от прикосновений и движений тела. Резкий. Жесткий. Динамичный. Но не торопливый и не грубый. Вот она, грань. Тебя удерживают за руки, прижимают к кровати, вскрывают как раковину, добираются до самой сердцевины, а ты не чувствуешь себя изнасилованной, твоя плоть устремляется навстречу тому, что пронзает ее. Открыть глаза? Хотя бы для того, чтобы проверить, смотрит ли он. Прямо сейчас – пока вселенная не взорвалась и не разлетелась на мельчайшие осколки от нестерпимого наслаждения.

Смотрит, да. Серые глаза потемнели, из них словно струится дымка, заволакивает все пространство над кроватью. Нике кажется, что они плывут вдвоем по какой-то волшебной реке. Скорость течения неумолимо возрастает, вода бурлит и закручивается воронками – впереди водопад. Мышцы мужчины, окаменевшие от напряжения, бугрятся под кожей. Под смуглой влажной кожей, взывающей к острым зубам. Золотая цепочка, скользящая по шее, подчеркивает ее совершенство. Рухнуть с ним вместе в смертоносную бездну… ту самую, куда сошла бунтовщица Семела… ту самую, куда сошел вслед за ней Дионис.

Смотри на меня, мой бог, смотри!.. Я не боюсь.

Оказывается, она выкрикнула это в голос.

Он рассмеялся, а потом, заметив, что она оскалилась, шепнул ей на ухо:

– Можно.

И когда ее тело перестало ей принадлежать, и утратило контакт с объективной реальностью, захваченное наслаждением более разрушительным, чем девятибалльный шторм, она укусила своего любовника за плечо. Банально, как во всех дамских романах.

Ей хотелось услышать его голос, и он, уловив ее желание, тихо зарычал. Ника крепче вонзила зубы в солоноватую от крови ранку. Шипя и морщась от боли, Деметриос отплатил ей такой таранной атакой, что у нее искры посыпались из глаз.

– Нет, нет, нет! – закричала она, смеясь. – Хватит, Димка… я больше не могу.

Сжалившись, он медленно вышел из нее и со вздохом удовлетворения перекатился на спину, прикрыв лицо согнутой в локте рукой.

Лежа рядом, Ника смотрела на него и прислушивалась к слабой ноющей боли внизу живота. Сейчас эта боль казалась ей приятной. Давно она не испытывала ничего подобного. И вообще качественного секса в ее жизни было не так уж много. Интересно, Иокаста тоже… нет, об этом лучше не думать.

На плече Деметриоса остался припухший красный след. И как тут не думать? О той, другой. О ее вероятной реакции на появление новой отметины. Новой, потому что она далеко не единственная, на его длинном худощавом теле, гибком и мускулистом, как у акробата, отметин более чем достаточно. Имеется даже пара округлых, побелевших от времени уплотнений, наводящих на мысль об огнестрельных ранах.

– Ты воевал? – спросила она, дотрагиваясь до одного из этих вызывающих трепет шрамов.

Деметриос убрал руку от лица.

– Да.

– Где?

– В Восточной и Центральной Африке, в Аравии, в Юго-Западной Азии.

– Ого! Но… как ты там оказался?

Нахмурившись, он перевернулся, но это привело лишь к тому, что вместо груди и живота Ника принялась разглядывать его спину. Лопатки, перечеркнутые длинными белыми полосами.

– Работа.

Процедил сквозь зубы.

– Что за работа? Ты бывший военный?

– Бывший легионер. – Тронувшая его губы улыбка была холодной, как иней на кромке взломанного льда. – Наемник.

Ника кивнула. Ответ ее не удивил.

– Стрелял в людей, о которых не знал ничего.

– Я стрелял в них, они – в меня. Любимая мужская забава.

– И не только стреляли, да? Убийство – не единственная мужская забава?

– Не единственная, – спокойно подтвердил Деметриос.

У нее была к нему еще куча вопросов, но по выражению его глаз она поняла, что он не ответит на них. По крайней мере сейчас. Глаза его вновь заволокла дымка вожделения. Рывком он подтянул Нику к себе и осведомился с наглой улыбкой:

– Тебе все понравилось?

– В смысле? – растерялась она. – Ну, то есть… ты разве сам не знаешь?

Улыбка стала еще более невыносимой.

– Как насчет повторить?

11

Раннее утро. В распахнутые настежь окна втекает хвойная прохлада, щебет птиц сливается в сумасшедшем хоре со звоном цикад. Положив растрепанную голову на худое, если не сказать костлявое, плечо Деметриоса, Ника слушает его хрипловатый со сна голос и понимает, что готова слушать вечно. Вечно.

– Для Гомера Ликург, царь эдонов, был примером человека, который бросил вызов богу и за дерзость был наказан слепотой. Легенда о нем появилась еще в догомеровский период, и в «Илиаде» она пересказывается лишь вкратце. Попробую реконструировать ее. Во владениях Ликурга уже имелось специальное место под названием Нисейон, где кормилицы бога исполняли для него ритуал жертвоприношения. Именно здесь Гомер называет Диониса «буйный» греческим словом… – тут он произнес слово, непригодное для повторения, – которое обозначает состояние, наступающее после распития вина, хотя служительницы Диониса достигали его и без вина, становясь… – еще одно непроизносимое слово, – «неистовыми». Однако их неистовство было неистовством особого рода, не равным безумию. Безумным скорее можно назвать Ликурга, когда он схватился за некое орудие, предназначенное для расправы над быком, и набросился с ним на женщин. Толкователи Гомера, желая сократить масштабы злодеяния, переводили название этого орудия как «бич для загона коров», однако разогнать менад бичом – еще не святотатство, Гомер же о поступке Ликурга высказывается более чем однозначно: «…от убийцы Ликурга сулицей острой свирепо разимые…» – так что орудием мог быть только двойной топор, используемый на Крите.

Ника понимает – другой частью мозга, – что слушать мужчину вечно равноценно самоубийству. Что же доставляет ей большее удовольствие? Звук его голоса или содержание речи? В данном случае и то и другое, но несколько раз она ловила себя на том, что слушает голос, не пытаясь вникнуть в смысл слов.

– Все это перекликается с известной историей о Персее. В Аргосе и сейчас можно видеть могилу менады Хореи, а рядом с храмом Геры-Анфеи – место, где покоятся «женщины моря», павшие в битве с Персеем. Массовое захоронение свидетельствует о том, что и здесь не обошлось без кровопролития. Также налицо связь с архаичным культом Диониса в Лерне – связь, касающаяся судьбы бога. После того как церемония жертвоприношения была прервана Ликургом, а кормилицы Диониса разделили участь жертвенных животных, божественный ребенок – именно так изображает его Гомер – испугался и бросился в море, где его приняла Фетида. У Плутарха, когда он рассказывает о завершении жертвенных обрядов во время Агрионий, в той же роли выступают Музы.

– Что такое Агрионии? – спрашивает Ника, теребя мочку его уха.

– Триетерические празднества, которые проводились в Орхомене, в Беотии. Женщины разыскивали бога, будто бы покинувшего их и нашедшего убежище у Муз, а жрец Диониса преследовал их с обнаженным мечом и убивал наименее проворную. Именно в отношении Беотии был очевиден факт, что амбивалентная жертвенная церемония…

– В каком смысле амбивалентная?

– Не перебивай. – Увесистый шлепок по мягкому месту призван, вероятно, продемонстрировать всю степень его благородного негодования. Цепляя его в отместку ногтями за плечо, она призналась себе, что обожает такие игры. – Эта церемония послужила поводом для возникновения мифа о прибытии бога и сопротивлении новому культу. Сопротивление оказали дочери Миния, основателя Орхомена, когда Дионис призвал женщин города на свой праздник в горах. Они посчитали, что роль менад несовместима с ролью добродетельных жен и были наказаны безумием. Будучи ни в себе, бунтовщицы бросили жребий, а затем разорвали на части ребенка одной из них, в то время как женщины, послушные Дионису, проделывали то же самое с молодыми животными. В этом и состояла амбивалентность: дионисийские женщины выступали как в роли кормилиц, так и в роли убийц.

– Но почему, почему они оказали сопротивление? И не распускай руки, меня это возбуждает… Эй! Сказала же, не распускай руки! Сначала расскажи.

– Существовало два тайных женских празднества, которые отчасти проясняют причины сопротивления «добродетельных жен». Тем более они проясняют причины сопротивления их мужей, озабоченных своей властью и порядком в государстве. В один из праздников живое существо обрекали на страдания и смерть. Связь женщин с этим существом явствует из наказания, бывшего не чем иным, как утрированной, патологической формой того обряда, который грешницы отказались совершить добровольно: они разорвали ребенка одной из них, за которым должны были ухаживать. Безнравственно и беззаконно… Поступок, совершаемый в менадическом состоянии, состоянии неистовства, в котором временно пребывал сам бог, превратился в наказание для строптивых, в маниакальное деяние. Второй тайный праздник, который следовал за первым, женщины справляли в ином душевном состоянии, которое можно назвать фиадическим. На праздник Фийи при храме недалеко от Элиды прибывал сам Дионис. Наказание, присоединенное к мрачному менадическому празднеству, по неписаному закону «зои» предназначалось и для тех, кто совершал жестокий поступок благочестиво, по воле бога. Речь при этом, скорее всего, идет о наследии минойской культуры…

– Что за наказание?

– Известно, каким образом жертвенный обряд проводился на острове Тенедос. Сначала для Диониса, «сокрушающего людей», Диониса как бога подземного мира, вскармливали стельную корову. Когда она начинала телиться, с ней обращались как, женщиной-роженицей. Новорожденного теленка, подобно маленькому Загрею, наряжали в охотничьи сапоги, и в таком виде он был готов для жертвоприношения. Того же, кто наносил удар двойным топором, публично побивали камнями, правда, давая возможность спастись бегством. Если ему удавалось добежать до моря, приговор считался исполненным. В VI–V веках до нашей эры на острове Кеос отправлялся точно такой же ритуал. Топор с двумя лезвиями доставляли к месту жертвоприношения совсем новым, прямо из кузницы, и жрец одним взмахом наносил смертельный удар. Поэт Симонид называл топор «быкоразящим слугой Диониса». Изредка и самого бога именовали «двойным топориком», Дионисом Пелекисом. Итак, бог умирал, но, по логике событий двухгодичного периода, все равно оставался в живых.

Зная о том, кто он, Ника восхищалась его отстраненной, лекторской манерой подавать информацию. Деметриос просто рассказывал ей, как обстоят дела.

Когда за окнами уже разгорелся день, они наконец сползли с кровати и отправились в душевую, где долго обнимались и хулиганили под струями холодной воды.

– Ты хочешь, чтобы я осталась здесь? – спросила Ника, любуясь рельефом мышц на его стройном теле.

– Только если ты сама этого хочешь.

– Хочу, конечно, и ты знаешь почему, но…

Она прикусила губу, уверенная в том, что все ее «но» прекрасно ему известны.

– Где будем завтракать? В Каливии или в Арахове? – Деметриос завернул кран и накинул ей на плечи большое махровое полотенце. – Но сначала я тебе кое-что покажу.

– Еще кое-что покажешь? – притворно ужаснулась Ника.

Но на провокацию он не поддался.

– Одевайся!

Этот дом был меньше половины предыдущего, но благодаря грамотной планировке выглядел на редкость уютным. Традиционно белые стены, керамический пол, на полу – разноцветные тканые коврики с бахромой. Очень простая мебель из темного дуба. Очень красивые бронзовые светильники. Пожалуй, Ника осталась бы здесь – тогда регулярно происходящее между Деметриосом и Иокастой происходило бы по крайней мере не за стеной, – но ее пугала полная изоляция в этих зловещих лесах на склоне Парнаса, где сам воздух был пропитан древним волшебством. Да и если те люди вдруг выяснят, что она скрывается здесь, ждать помощи будет уже не от кого.

Ее мысли споткнулись об это самое «вдруг». Каким образом, интересно, им удастся что-либо выяснить? Ну, чисто теоретически. Выследить и допросить Деметриоса? Больше, пожалуй, никак. Появление в Арахове чужака или нескольких чужаков, задающих вопросы о блондинке с короткой стрижкой, моментально станет предметом пересудов, и Деметриос узнает об этом первым. Можно ли заставить говорить бывшего легионера? Этот вопрос она и задала ему в спину, когда он вел ее через коридор на кухню, чтобы показать обещанное «кое-что».

Деметриос обернулся. В глазах его появилось новое, незнакомое выражение, которого Ника раньше не видела. Насмешка с примесью печали.

– Любого человека можно заставить говорить, моя дорогая. Любого. Это вопрос времени и метода.

Она почувствовала, как холодеет спина и по ней вдоль позвоночника сбегает струйка пота.

– Если они… – К тому же что-то случилось с голосом. – Ты скажешь мне? Ты меня предупредишь? Если…

– Если меня прижмут хорошенько, и я тебя сдам? – уточнил Деметриос.

Отвернувшись, она кивнула. Уставилась себе под ноги.

– Давай договоримся, что ты не будешь этого ждать, – заговорил он очень мягко, – что, не получив от меня никаких известий в течение двадцати четырех часов, ты возьмешь самое необходимое и спустишься к побережью по той тропе, что я тебе показал. Оттуда позвонишь Филимону.

– Ты уверен, что за тобой не следят? – Голос все еще барахлил. – Уверен?

– Я уверен, что за мной следят. Но не дальше Беотии. Я умею сбрасывать «хвост».

Филимон, конечно. Этот сумрачный грек в курсе всех дел Деметриоса, а значит, и в курсе всех ее, Ники, дел. Они встречались лишь однажды и не понравились друг другу. Но Филимон подтвердил, что если ей потребуется помощь, он готов в любое время любую помощь оказать.

Почему Иокаста терпит присутствие Ники – отдельный интересный вопрос. Станет ли она терпеть после минувшей ночи? Те ленты шрамов на лопатках Деметриоса не шли у нее из головы. Ей мнилось, что Иокаста причастна к их появлению. Вот до чего доводит ревность! Ника свирепо ревновала и, отбросив здравый смысл, приписывала сопернице коварные помыслы и гнусные злодеяния.

Окна маленькой квадратной кухни были закрыты ставнями и занавешены плотными шторами в бордово-коричневых тонах. За стеклами буфета Ника разглядела стоящие стопкой керамические тарелки и несколько кружек с геометрическим орнаментом по краю. На двухкомфорочной плите, около которой возвышался газовый баллон, стояла стальная кастрюля литра на полтора. Имелась и раковина для мытья посуды. Застеленный белой скатертью стол выглядел так, будто за ним уже сто лет никто не ел.

– Открой, – велел Деметриос, указывая на правую дверцу буфета. – Увидишь там фонарь. Возьми его и иди за мной.

В углу рядом с плитой Ника еще раньше приметила деревянную крышку погреба с металлической ручкой в виде кольца. Теперь Деметриос откинул ее и начал спускаться по лестнице. Прихватив внушительных размеров фонарь, она последовала за ним.

Точно, это был погреб. Стеллажи, на которых выстроились рядком разнокалиберные фляги, банки и бутылки, покрытые сероватым пыльным налетом. Несколько винных бочек. Ящик, доверху наполненный какими-то опилками. Запах смолы, земли, забродившего виноградного сока…

Деметриос свернул под лестницу, привычным движением, не глядя, протянул руку, снял с гвоздя ключ и открыл им небольшую узкую дверь, почти не видимую на фоне темной стены, обшитой строгаными досками. Ника старательно светила фонариком. Ей было тревожно и вместе с тем любопытно. На память приходили разные книжные истории про подземные ходы вроде «Безымянного города» Лавкрафта и «Темной башни» Кинга.

– Если придется уходить этим путем от встречи с незваными гостями, не забудь запереть за собой дверь с другой стороны. Это займет их на некоторое время. Понятно? – Деметриос испытующе смотрел на нее. – Вероника, ты меня слушаешь?

Она кивнула, облизнув пересохшие от волнения губы.

– Давай, – он протянул ей ключ, – покажи, как ты это сделаешь.

Ключ повернулся в замке идеально. Без единого звука. Осознав это, она вспомнила, что и крышка-люк наверху откинулась так же тихо, без стука и без скрипа. Должно быть, хозяин жилища уделил этому вопросу немало времени и внимания.

Покончив с дверью, Ника перевела дыхание, повернулась и направила луч фонаря вперед, в темноту. Вот это да! Перед ней открылся настоящий подземный ход с бревенчатыми стенами и каменным полом. Потолок был сделан из толстых неотесанных бревен, уложенных поперек. Высота хода – более двух метров – позволяла даже рослому мужчине передвигаться по нему в полный рост. Ширина – метр с небольшим – вызывала желание делать это как можно быстрее.

– Ох, кажется, я поняла, что такое клаустрофобия…

– Подумай о космонавтах, – предложил Деметриос. – Или о летчиках-истребителях.

Ни о каких космонавтах Ника думать не стала, вместо этого потрогала стену, пытаясь подружиться с духами, вне всякого сомнения, обитающими здесь. Потом осторожно постучала по ней. Сухие сосновые бревна ответили тихим звоном.

– Димка! – Называя его мальчишеским именем, абсолютно не соответствующим его нынешнему статусу, она словно передавала закодированное сообщение, смысл которого был доступен только им двоим. – А ты уходил этим путем от незваных гостей? А тебе не было страшно? Совсем-совсем?

Потеряв терпение, Деметриос отобрал у нее фонарь и пошел первым.

На некоторых участках пути пол был горизонтальным или казался таковым, на других появлялись ступени – по три, по четыре, а то и по десять, – ведущие, разумеется, вниз. В подземелье не было ни душно, ни жарко, что свидетельствовало о наличии вентиляционных шахт. Кто же построил этот тоннель в толще горы?

Или систему тоннелей. Она увидела слева еще одну дверь и остановилась как вкопанная. А сколько дверей остались незамеченными позади?

– Дим, постой… Куда ведет эта дверь? Или это не дверь?

– Не обращай внимания, – отозвался Деметриос. – Иди все время прямо, никуда не сворачивай.

Она представила себя идущей подземным ходом в одиночку, и ей стало нехорошо. Ладно духи, но ведь навстречу из тьмы может выскочить существо вполне материальное, проникшее внутрь через одну из многочисленных дверей.

– Где мы? Что это за место? Скажи мне, Дмитрий, пожалуйста.

Он не ответил, только ускорил шаг.

Спустя несколько минут путь им преградила новая дверь, и Ника, повинуясь знаку Деметриоса, открыла ее тем же самым ключом. Переступив порог, они оказались в пещере естественного происхождения, пропетляли по невероятно кривому и узкому проходу со свисающими с потолка сталагмитами, перебрались через хаотичное нагромождение камней и друг за другом выскользнули через щель, напоминающую глубокую морщину на хмуром лике горы.

Снаружи зеленел крутой склон, сияло лютое августовское солнце, от крохотной площадки, обозначающей выход из пещеры, вниз убегала едва различимая тропа. Контраст был столь разительным, что Ника в первый момент ослепла и беспомощно заморгала. На глазах выступили слезы. Но постепенно пришла в себя и осмотрелась по сторонам.

– Ты знаешь, где мы? – тихо спросил Деметриос.

Она знала. Знала совершенно точно, не зря же он целый месяц таскал ее по окрестностям и проводил подробный инструктаж.

– Да.

– Хорошо. Теперь бери фонарь и двигай в обратную сторону. Да, да, да! – Он вскинул ладони вверх, пресекая все возражения. – Приказы не обсуждаются, дорогая. Ты должна пройти этот путь сама, одна. Встретимся в погребе моего дома.

Ника оцепенела от страха. Одна?.. В этой черной кишке горы?.. Сердце тяжело застучало, виски налились свинцовой тяжестью, тело под одеждой покрылось липким потом и одновременно его охватила дрожь. Под пристальным взглядом Деметриоса она включила и выключила фонарь, сглотнула горькую слюну.

– Должна, говоришь?

Он кивнул:

– Да.

– Ладно. Но пообещай мне одну вещь. Это меня поддержит.

– Одну вещь? – повторил он с улыбкой. – Какую же?

– Сначала пообещай. – Ника прищурилась. – Или слабо? – Она обращалась к мальчику с расцарапанной до крови рукой, в которой была зажата девичья заколка. – Слабо, да?

На лице его появилось великолепное выражение – дерзкое и угрожающее. Он смотрел на Нику в упор, улыбаясь одной стороной рта.

– Обещаю.

– Уфф… Тогда, – она набрала в легкие побольше воздуха, – ты выполнишь любое мое желание в постели. Любое. Даже если оно покажется тебе неприличным и недопустимым.

– Скорее мне покажется недопустимым разговор о приличиях в постели, – пробормотал Деметриос. И добавил: – Я выполню твое желание. Любое.

Глаза его весело сверкнули. Он указал на щель в горе:

– Вперед!

Ника подумала, что в сложившейся ситуации уместнее было бы воскликнуть: «Назад!» – но из сострадания не стала критиковать человека, с которого собиралась в самое ближайшее время взыскать сполна.

12

Эта серая «Мазда» появлялась в зеркале заднего вида уже раза три за последние полчаса. За рулем сидел бледный веснушчатый тип лет тридцати пяти с тонкими, аккуратно подстриженными усиками. Голубоватые глаза дохлой рыбы. Рот, больше похожий на шрам. Ну да. Старый знакомец, он и сегодня выглядел так, будто собирался таскаться за клиентом до конца жизни. Бойтесь своих желаний, ибо им свойственно исполняться…

С мрачной улыбкой Деметриос повернул направо и выехал на федеральную трассу Е-94. Прибавил скорость. «Хвост» сделал то же самое. Прибавил еще, стрелка спидометра доползла до сотни. «Хвост» не отставал. Похвальное упорство. Однако, несмотря на раздражение, Деметриос понимал, что устраивать гонки смысла нет, снизился до восьмидесяти и закурил сигарету. Можно было, конечно, покружить по окрестностям и оторваться от преследования так или иначе, но сейчас его ждали дела в Немее, причем самые обычные дела, которые не требовали секретности, поэтому он решил не тратить время на фигуры высшего пилотажа.

Без всяких приключений они миновали первый тоннель, спокойно проехали еще восемь километров, а перед въездом во второй Бледный Всадник начал чудить. Ни с того ни с сего добавил газу, обошел Деметриоса справа – момент пересечения взглядов произвел впечатление на обоих, – вырвался еще немного вперед, одним глотком прикончил свою кока-колу и театральным жестом швырнул бутылку в окно. Стеклянную четвертушку. Правое зеркало «Ауди» сорвало, как бумажный флажок. Это был вызов. Деметриос стиснул зубы и усилием воли заставил себя идти на прежней скорости.

Почему эти люди перешли от пассивного наблюдения к активным действиям? Устали ждать, пока он проколется? Или сегодняшний инцидент целиком на совести Бледного Всадника? Вряд ли. Иначе какой же он профессионал.

Было уже темно, на часах – почти десять. Встречных и попутных автомобилей не так уж мало, хотя заметно меньше, чем два часа назад. С учетом близости пункта сбора дорожной пошлины что будет следующим номером программы?

Деметриос сбавил скорость, достал из кармана мобильный телефон.

– Друг мой, не ложись спать слишком рано. Мне может понадобиться твоя помощь.

– Где ты? – после короткой паузы спросил Филимон.

– Подъезжаю к сборному пункту перед поворотом на Лутраки.

– Ты едешь в Лутраки?

– В Немею.

– Что мне делать?

– Не спать. Ждать моего звонка.

– Понял. Будь осторожен.

Слева мерцали агатовым и лиловым воды Эгейского моря. Справа вместо отвесного склона горы уже сменяли друг друга магазины, гаражи, частные дома со светящимися окнами и вывесками. Вот и шлагбаум. Не спуская глаз с ползущей впереди «Мазды», Деметриос выключил кондиционер и опустил стекло со своей стороны. Синий «Фольксваген»… грузовой фургончик «Мерседес»… наконец очередь дошла до серой «Мазды». Водитель протянул в окошко монеты, взял чек. Рука такая же бледная и веснушчатая, как физиономия.

Наблюдая за процедурой оплаты, Деметриос окинул мысленным взором дальнейший маршрут, и в голове его нарисовался… Нет, не план. Пока только контур зреющего плана.

Тем же порядком они продолжили движение. Впереди был мост через Коринфский канал, и Деметриос рассудил, что на этом участке пути лучше иметь недоброжелателя спереди, чем сзади. Ухмыльнулся. Осознал, что его ухмылку наверняка видит Бледный Всадник, и расплылся до ушей.

Теперь они шли в потоке и не имели возможности маневрировать. Деметриос тихо радовался, что «Ауди» отделяют от «Мазды» тот самый синий «Фольксваген» и влившийся справа, со стороны Лутраки, обшарпанный черный «Форд Мустанг». Мост и трасса за ним были ярко освещены, из салонов авто доносилась чудесная греческая музыка, слабый ночной ветерок освежал разгоряченное лицо.

Человек, который отдает приказы, – вор. Не убийца. Он не знает, что делать дальше.

Всего лишь предположение, но после всех эпизодов с участием охотников-за-блондинкой оно казалось не таким уж невероятным.

Нанять профессионалов ему не удалось. И дело, похоже, не в отсутствии денежных средств, а в его неспособности отличить профессионала от дилетанта. Значит, и сам он – не профессионал. Дилетант, которому однажды повезло.

За мостом Деметриос перестроился и при первом же удобном случае обошел Бледного Всадника. Контур понемногу наполнялся деталями, образуя план. Вспомнились слова Иокасты: «Они пролили твою кровь». Глупцы, да.

Когда они поравнялись, веснушчатый прокричал в открытое окно:

– Ты покойник! Покойник, мать твою!

На скверном английском.

Деметриос не отреагировал. Он видел перекошенное лицо врага, и ему для душевного комфорта этого было вполне достаточно.

На развилке большая часть машин пошла прямо, на Патру. «Ауди» и «Мазда» свернули налево, на Триполи. До следующего платежного пункта оставалось чуть больше десяти километров. На этом отрезке пути «Ауди» предстояло оторваться от «Мазды» – настолько, насколько хватит человеческих и лошадиных сил.

И Деметриос начал убеждать свой любимый, проверенный временем автомобиль в том, что он – ракета.

Справа и слева громоздились темные, поросшие редким кустарником, которого сейчас не было видно, крутые склоны гор. Над головой сияли далекие, безразличные, прекрасные, как бриллианты на дне океана, звезды. Серебристая ракета оставляла позади себя километры ровной асфальтовой ленты, а темноволосый космонавт внутри смотрел прямо перед собой и мурлыкал под нос «Dans Le Port d’Amsterdam»[5]. Эту песню они с Филимоном распевали в два голоса, ковыляя по пустыне после разгрома их отряда группой бедуинов. И позже, в иракской тюрьме, где – в отличие от американских тюрем – над заключенными не глумились, но причиняли простую, честную и крайне жестокую боль, вынести которую можно было, только потеряв всякую надежду на спасение.

Перед самым пунктом сбора пошлины, когда горы уже сменились равнинами, Деметриос ушел на боковую дорогу, повернул направо. Он знал это место. И знал, что вот прямо сейчас счет пошел не на секунды даже – на доли секунд. Проехал двести семьдесят метров параллельно трассе, как бы возвращаясь назад, и повернул еще раз направо, оказавшись под трассой, как под мостом. Нырнул из света во тьму.

На ходу при свете фар он разглядел сбитый и валяющийся на обочине дорожный столбик. Резко затормозил, выскочил из машины, подобрал свою находку и выбросил на середину дороги, по которой только что проехал сам. Бегом вернулся за руль, выехал из тоннеля, развернулся на сто восемьдесят градусов – так круто, что из-под колес фонтаном брызнули мелкие камни, – и едва в повороте показалась «Мазда», включил дальний свет.

Dans le port d’Amsterdam

Ya des marins qui chantent

Les rкves qui les hantent

Au large d’Amsterdam…

«Мазда» ворвалась в тоннель. Удар! Скрежет металла о камень… Деметриос улыбнулся, не разжимая губ. С пробитым картером далеко не уедешь.

Dans le port d’Amsterdam

Ya des marins qui dorment

Comme des oriflammes

Le long des berges mornes…

Он ждал, что водитель либо выйдет оценить масштабы катастрофы и заодно разобраться с виновником ДТП, либо покинет аварийную «Мазду» рефлекторно – в любом случае сидеть внутри не будет. Ну, точно. Минуту спустя Бледный Всадник явил себя в полный рост. Во всей, так сказать, красе. Глянул себе под ноги – масло растекалось по дороге черной лужей, – затем поднял голову и уставился на ослепившую его машину.

Деметриос не успел обдумать свои дальнейшие шаги, например стоит ли познакомиться с этим типом поближе и поинтересоваться личностью его хозяина, а может, чисто в воспитательных целях предложить ему снять штаны и прогулять веснушчатую задницу до ближайшего населенного пункта. По правде говоря, он вообще ничего обдумать не успел. Чуть только в руке направляющегося к нему человека блеснуло тусклым опасным блеском что-то черное, что-то продолговатое, тело его – как тогда, в гостях у мистера Галани, – само пришло в движение, одновременно привело в движение автомобиль, и после этого можно было уже точно сказать, что интервью отменяется.

Dans le port d’Amsterdam

Ya des marins qui meurent

Pleins de bière et de drames

Aux premières lueurs…

Выстрел так и не прозвучал. Вместо него послышался глухой отвратительный звук мощного удара, превратившего нижнюю часть туловища незадачливого стрелка в кровавое месиво. Руки его нелепо взметнулись вверх, глаза выкатились из орбит… Деметриос сдал назад. Секунду или две его преследователь сохранял вертикальное положение, словно приклеенная к капоту «Мазды» тряпичная кукла, затем отвалился и рухнул на асфальт. Выйти посмотреть? Да, наверное, стоит.

Стараясь не вступать в лужи различного состава и происхождения, Деметриос подошел к тому, что еще недавно было мужчиной. Присел на корточки. Несчастный идиот не подавал признаков жизни. Сказать, что его расплющило в лепешку, было бы художественным преувеличением, однако детям и беременным женщинам хотелось посоветовать воздержаться от просмотра. Короткие рыжеватые волосы стояли дыбом. Из приоткрытого рта тянулась струйка не то желчи, не то слюны.

Но он был жив, разумеется, просто отключился от шока. И вот эту проблему следовало решить прямо сейчас. Пистолет лежал неподалеку. Это был полицейский «вальтер» двадцать второго калибра. Предохранитель, расположенный слева на затворе, находился в верхнем положении, то есть Бледный Всадник удосужился-таки перевести его в состояние «огонь», но выстрелить не успел. Осторожно подобрав пистолет, Деметриос навел его на цель и спустил курок. Пуля вошла в голову лежащего без сознания человека, избавив от ужасов возвращения в этот мир.

Но кто он такой, черт возьми? Вернее, кем был, помимо того что был безмозглым болваном?

Во внутреннем кармане коричневой замшевой куртки обнаружился бумажник, который Деметриос забрал себе, чтобы позже тщательно исследовать содержимое. В других карманах – ничего.

Что ты чувствуешь, когда убиваешь?

– Ненавижу я это дерьмо, – сказал он шепотом.

Выключил предохранитель – сухой щелчок возвестил о том, что курок снят с боевого взвода, – обошел «Ауди», открыл крышку багажника, вернулся. Не без усилий взвалил на плечо восемьдесят с лишним килограммов мертвого болвана и загрузил в багажник. Вот так. А теперь – время.

Чуть ли не физически он чувствовал, как утекают минуты. Прыгнул за руль, сдал еще немного назад, вторично развернулся и серебристой ракетой ввинтился в ночь. Но двигался уже не в направлении Немеи, а в направлении Хилиомоди – мимо виноградников, бахчей, теплиц – и дальше, в направлении Галатаки. В горы.

Это был не очень долгий, но и не очень легкий путь. По грунтовым дорогам вдоль обрывов, оврагов и лощин путешествовали, наверное, только крестьяне на осликах. А теперь карабкался псих на автомобиле. Свет фар выхватывал из непроглядной тьмы серые камни вперемешку с песком, чахлые кривые деревца, отдельные почерневшие стволы и целые мертвые плеши на склонах гор, про которые Ника сказала однажды «жуть и грусть» – здешние леса тоже пострадали от прошлогодних пожаров, – неожиданно сменяющие их, радующие глаз изумрудной зеленью сосновые рощи… крошечные полянки, чья поверхность казалась почти горизонтальной по сравнению с диковатой геометрией окружающего ландшафта… На одной из таких полянок он и остановился, решив, что уже забрался достаточно высоко. Извлек из кармана телефон, попутно отметив, что влажные пальцы еще подрагивают от напряжения. С тех пор как он покинул тоннель под трассой, увозя в багажнике труп врага своего, прошло чуть меньше часа.

Филимон отозвался сразу же.

– Ты в порядке? – это был первый вопрос.

– Да, – ответил Деметриос. Ему пришлось откашляться. – Ты сделаешь доброе дело, дружище, если приедешь за мной прямо сейчас.

– Где ты? – это был второй вопрос.

Он слегка вздохнул и начал рассказывать.

– На соседнем склоне должен быть монастырь, – сказал Филимон, когда он умолк. – Видишь его?

Деметриос видел монастырь, сидя в салоне автомобиля, стоящего на ручном тормозе недалеко от края обрыва и направленного в этот обрыв. О чем и сообщил Филимону.

– Я тебя понял, – ответил тот. – Жди меня, Деметриос.

– Водички захвати попить.

– Что?

– Воды.

– Ты не ранен? – уточнил Филимон.

– Нет.

– Выезжаю.

Закончив разговор, Деметриос вышел из машины, уселся, скрестив ноги, на сухую траву и минут пять задумчиво разглядывал при свете звезд трехэтажные братские корпуса прямоугольной формы и крестово-купольный монастырский храм. Розовато-кремовые оштукатуренные стены, арочные проемы вдоль длинных крытых галерей, красная черепичная кровля… массивные бетонные блоки вдоль края дороги… Оттуда было уже недалеко до вершины горы. Чисто теоретически кто-нибудь из монахов мог увидеть свет фар, пока Деметриос заползал на полянку и располагался на ней с учетом имеющихся планов, но вероятность того, что он, будучи спрошен, вспомнит об этом событии и тем более привяжет к сегодняшней ночи, крайне мала. Да и кто его спросит? В связи с чем? Слишком многое должно сложиться вместе.

Усталый, он позволил себе отдаться чарам летней греческой ночи. Полной тишине и полному безветрию, которые были щедро приправлены ароматами базилика, орегано и других душистых трав, названий которых он не знал, несмотря на то что уже довольно долго жил в Греции. Ни шороха, шелеста, ни хруста. Куда подевались ужи и ежи? Тишина обступала со всех сторон. В этой теплой ватной убаюкивающей тишине ему вспомнился день, когда он показал Нике один из подземных ходов, прорытых древними и реконструированными современными служителями Высочайшего, потом велел ей совершить переход в одиночестве, а потом… потом выполнил ее желание в соответствии с договоренностью. Незамысловатое на первый взгляд желание, но оба в процессе испытали ни с чем не сравнимое наслаждение, признались в этом друг другу и даже сделали попытку разобраться что к чему. Поговорили достаточно откровенно. Никогда раньше в его отношениях с женщинами не было ничего подобного – не было попыток сравнить его мир и ее мир. Он получил совершенно новый опыт, который еще не осмыслил до конца.

Чтобы задать новое направление своим мыслям, при свете маленького фонарика, встроенного в телефон, Деметриос принялся изучать бумажник Бледного Всадника. Водительское удостоверение гражданина Российской Федерации Ковалева Сергея Николаевича… дата и место рождения… место жительства… водительский стаж… Бумага от Ajax Rent a Car, сдавшей напрокат «Мазду» означенному гражданину до конца сентября. Наличные – сто восемьдесят евро с мелочью. Банковская карточка. Все. Он сунул бумажник в карман и, рассудив, что в положении лежа думается гораздо лучше, вытянулся на сухой траве.

Разбудил его приближающийся рев мотора. Деметриос поднялся на ноги, ощущая сильные и частые толчки своего сердца под рубашкой. Ниже по склону то появлялось, то исчезало свечение, а еще через несколько минут на поляну, взметая комья земли, вылетел знакомый «Эндуро». Резко затормозил. Упираясь каблуком в землю, Филимон снял шлем. Что за зрелище! Деметриос развел руками в немом восхищении.

– Грязная работа, друг? – Филимон смотрел на пистолет в его правой руке.

– Да. – Деметриос поставил пистолет на предохранитель. – Очень грязная.

Открыл багажник «Ауди» и жестом предложил Филимону полюбоваться. При свете карманного фонаря тот внимательно осмотрел мертвое тело. Перевел взгляд на стоящего рядом Деметриоса.

– Это его пистолет?

– Да.

– Ну, я примерно представляю, что случилось.

– Я расскажу. Попозже.

Филимон кивнул. Захлопнул крышку багажника, достал из кармана кожаной куртки небольшую плоскую флягу, протянул Деметриосу. Тот выпил все – медленно, не отрываясь от горлышка, – и только с последним глотком осознал, что в воду был подмешан коньяк. Совсем чуть-чуть.

– Ну что ж, – буднично произнес Филимон, глядя в сторону пропасти, – теперь давай сделаем это, друг, и поедем домой.

Молча Деметриос открыл водительскую дверь, наклонился, нажал на кнопку, отпустил ручник и быстро попятился, пробормотав: «Покойся с миром». Машина плавно покатилась вперед. Переваливаясь через край обрыва, скрежетнула днищем по камням, и дальше стоящие на краю мужчины уже не слышали ничего, кроме глухого металлического лязга, с которым она ударилась об острый выступ на стене ущелья и легла на дно.

Деметриос глубоко вздохнул. Эта машина хорошо ему служила. Филимон сочувственно похлопал его по плечу.

– Пора.

Надев мотоциклетные шлемы, они уселись на «Эндуро» и начали спуск. Вниз, вниз – к жилым домам, отелям, супермаркетам, заправочным станциям и людям, говорящим друг другу «ты покойник» только в шутку.

Mais dans le port d’Amsterdam

Ya des marins qui naissent

Dans la chaleur épaisse

Des langueurs océanes…

13

Нет, в том доме Ника не осталась. Он очень понравился ей, но… Во-первых: ее пугало столь беспросветное одиночество. Выходя из дома в Арахове, она оказывалась в поселке, среди людей, а там – в лесу, среди елок, шишек и иголок. Как сказал поэт, кроме самого себя, поговорить решительно не с кем[6]. Во-вторых: даже если не делать проблему из скуки, там же не к кому обратиться за помощью в случае появления террористов. Да, Деметриос показал ей подземный ход, и ей удалось пройти по нему самостоятельно, но что, если она забудет запереть ставни на окнах или входную дверь? Дома, в Москве, она дважды забывала запереть входную дверь. Счастье, что жулики не пожаловали. В-третьих: оставшись в доме Отшельника, она, конечно, будет избавлена от сомнительного удовольствия прослушивать по ночам инструментальные пьесы, сопровождающие каждое совокупление царственных особ, но ведь забыть о том, что они регулярно происходят, не сможет все равно…

– Что ты посоветуешь? – спросила Ника в тот день, когда решался вопрос о ее переезде. – Остаться здесь или вернуться в Арахову?

– Если бы на твоем месте был мужчина, умеющий обращаться с оружием, я бы посоветовал остаться здесь, – ответил Деметриос. – Но тебе лучше вернуться в Арахову.

«Наверное, ты прав, – подумала она, лежа рядом с чужим любовником, который пообещал исполнить любое ее желание. – Так проще держать руку на пульсе. Интересно, знакомо ли тебе чувство ревности». Поневоле она сравнивала его со своим бывшим. Всегда же сравниваешь, ну как от этого удержаться…

Максим не говорил «моя дорогая» или «моя бесценная» – без пафоса, с легкой иронией, – как это делал Деметриос. Он говорил «детка», «лапа» и «малыш» – с покровительственной интонацией, – от чего ее воротило. Но в их ближайшем окружении все мужчины говорили своим женам «детка» и «малыш», даже если детка напоминала средних размеров бегемота, так что приходилось мириться с общим идиотизмом, чтобы не прослыть стервой и скандалисткой.

Максим не улавливал момент, когда пора было заканчивать предварительные ласки и переходить к делу, со своей неизменной старательностью – отличник, победитель олимпиад, золотой медалист, – доводил ее до сонного оцепенения, а потом обижался. Деметриос не старался угодить. Он, кажется, не задумывался ни о каких моментах, не отслеживал эти «пора» или «не пора». Тело женщины подавало сигналы, тело мужчины принимало и расшифровывало. Так исполнялись самые сокровенные желания. Озвучивать их не было нужды.

Максим был вечно озабочен соответствием внешнего вида имеющемуся статусу – если костюм, то обязательно Хьюго Босс, если часы, то непременно Патек Филип. В погоне за этими атрибутами успеха он утрачивал то самое, что пытался сохранить. Утрачивал достоинство. Деметриос в простой белой футболке и потертых синих джинсах оставался королем.

Ясно, в чью пользу сравнение.

Периодически Ника задавала себе вопрос: что же будет потом? После того, как вся эта ситуация с бегством и прятками так или иначе разрешится. Так или иначе. Возможно, она разрешится таким образом, что никакого «потом»… Тьфу, тьфу! Что за мысли? И все же. Почему ни Максим, ни его люди третий месяц не появляются на горизонте? Не могут найти беглянку? Или, как предположил Деметриос, намеренно выжидают, усыпляя ее бдительность?

Желание, да… Наглаживая бесчисленные топы и майки, которые при такой погоде приходилось менять каждый день, она позволила себе отдаться воспоминаниям. Посмаковать их, несмотря на стыд. Глупо, но она стыдилась так, будто мысли ее мог услышать строгий невидимый воспитатель-надзиратель. Услышать и осудить. В этом она призналась Деметриосу по следам эксперимента, на что он ответил неразборчиво, прижимаясь губами к ее волосам: «Ох уж это Сверх-Я, великое и ужасное…»

Он не был ни удивлен, ни тем более шокирован. Когда Ника охрипшим от волнения голосом озвучила, запинаясь, свое желание, согласно кивнул, перекатился на живот и заложил руки за спину. Этот жест молчаливой покорности от гордого и дерзкого мужчины возбудил ее до крайности. Она даже почувствовала легкое головокружение и одновременно прилив крови к щекам. Закусив губу, стянула ремнем его запястья, сделала еще один оборот, потом еще… и уселась, поджав под себя ноги, не выпуская из рук кончик ремня.

– Почему ты мне разрешил?

– Потому что не боюсь показаться беспомощным. Многие мужчины боятся именно этого. И еще – отдать свое тело в чужие руки, даже на время утратить контроль над ним.

– Что же помогает тебе не бояться?

– Быть беспомощным и казаться беспомощным – разные вещи. – Он слегка усмехнулся. – В данной ситуации я не беспомощен, надеюсь, ты это понимаешь.

– Ты хочешь сказать…

– Быть беспомощным страшно. Казаться – нет.

– А как насчет отдать свое тело в чужие руки?

– Это более сложный вопрос. – Он закрыл глаза и некоторое время лежал без движения. – Сама мысль не вызывает у меня протеста. Я знаю, что даже величайший из богов изредка пребывает в состоянии бессилия. В древности во внутреннем святилище храма, рядом с золотой статуей Аполлона, показывали его могилу.

– Правда? На что же она была похожа?

– На своеобразный порог или ступень перед треножником. Сиятельный Аполлон в поединке с дельфийским драконом ни разу не терпит поражения, но брат его Дионис, Черное Солнце, претерпевает страдания и смерть.

– Как человек?

– Да.

Ника поймала себя на том, что без конца облизывает губы. Вид широкого кожаного полотна, перетягивающего загорелые мужские руки, действовал на нее как афродизиак.

За последние дни она узнала о себе много нового – о да!.. Как если бы обходила, этаж за этажом, свой изученный до мельчайшей трещинки в паркете дом и вдруг наткнулась на дверь, которой никогда раньше не видела. И, открыв ее, оказалась в помещении, где никогда раньше не бывала. И там с ней стали твориться очень странные вещи. Это место и этот мужчина – неужели они послужили причиной метаморфоз?

– Но, – продолжал Деметриос, – отдать свое тело можно другу или врагу, женщине или мужчине, вынужденно или добровольно. Все это приведет к различным результатам, не обязательно к желаемым.

– Какой же результат можно считать желаемым? То есть… какой результат ты счел бы желаемым для себя?

Он помедлил. И после паузы ответил изменившимся голосом:

– Обретение тела. – Пристально взглянул на нее. – Ты понимаешь?

– Не очень.

– Вероника, мы договорились, что я исполню любое твое желание. Любое. И что же ты пожелала? Связать мне руки. – При виде скептической улыбки, искривившей его красивые губы, она ощутила новое и необычайно жгучее желание – влепить ему пощечину. – Причем сделала это, чуть ли не извиняясь и почти предлагая избавиться от пут за считаные секунды. – Он сердито фыркнул. – Давай, моя дорогая, наберись смелости и признайся, что же в действительности ты хочешь сделать со мной.

Лицо ее загорелось. Как будто она была девочкой-подростком, пойманной за рукоблудием. Откуда этот негодяй… Телепат паршивый! Так что, набраться смелости? Видимо, да. Иначе эта несносная улыбочка будет сопровождать всякое воспоминание о сегодняшнем дне.

Лежа на боку в непринужденной позе, согнув в колене одну ногу и вытянув другую, Деметриос не сводил с нее внимательных глаз. Ника понимала, что ему любопытна ее внутренняя борьба, может быть, даже очень любопытна, но также он преследует собственные загадочные цели и надеется на ее сотрудничество. Обретение тела… Похоже, назад дороги нет.

Она кашлянула. Уставилась на него яростно и смятенно.

Он ободряюще улыбнулся…

– В этом доме есть веревка? – спросила Ника, сделав все возможное для того, чтобы вопрос прозвучал буднично и деловито, как, например, «в этом доме есть кастрюля?».

– Да, – отозвался Деметриос. – На кухне, в шкафчике. Правая нижняя дверца.

– А нож? Ну… острый.

С удовольствием она отметила, что глаза его чуть расширились. Общая непринужденность сменилась готовностью… к чему?

– В кармане моей куртки.

Нож ей понравился. Клинок около пятнадцати сантиметров длиной, рукоятка чуть короче. Он удобно лег в руку, и Ника восхищенно вздохнула.

– Хороший. Из чего он сделан?

– Клинок? Дамасская сталь.

– Ты не спросишь, зачем он мне нужен?

Деметриос покачал головой:

– Нет.

Правильно. Она и сама не знала, чего ей хочется больше: чтобы он допустил ошибку или чтобы оставался столь же безупречен.

– Но научу тебя связывать руки правильно. Смотри. – Он высвободил сначала правую руку, потом левую, сел на кровати, поджав под себя ноги, и погладил пальцами кожаную змею. – Если хочешь связать брючным ремнем, складываешь ремень вдвое, при этом шероховатые поверхности должны соприкасаться. Вдеваешь в отверстие пряжки сверху. Расширяешь петлю… Протяни руки! Не бойся. – Ника протянула вперед обе руки со сжатыми инстинктивно кулаками. – Накидываешь петлю и затягиваешь, вращая конец ремня так, чтобы он не перекрывал отверстие пряжки. Все понятно?

– Да.

Деметриос ослабил и распустил петлю. Передал ремень Нике.

– Выполняй.

– Бывший офицер, да? Я угадала? – Сложив ремень, как он только что показал, Ника накинула петлю на подставленные, сложенные вместе кисти его рук и затянула. – Привык отдавать приказы. – Затянула сильнее. – Терпеть не могу альфа-самцов.

– Да неужели?

Минуту длился поединок взглядов. За это время Ника с удивлением и облегчением обнаружила, что больше не боится показаться глупой или смешной. Все началось как банальное «девочка заказывает, мальчик исполняет», но по ходу дела Деметриос перехватил инициативу, в результате чего игра сделалась интригующей и азартной – ровно в той степени, чтобы происходящее и воспринималось участниками именно как игра, а не как пошлая интимная сцена.

– Руки за спиной ремнем связываешь точно так же. Двойной нерастягивающейся петлей. Кисти рук партнера или противника при этом могут быть либо скрещены, либо расположены одна над другой, либо прижаты одна к другой тыльными сторонами. – Он продемонстрировал все положения поочередно после того, как Ника сняла ременную петлю. – Ты нашла веревку?

– Я нашла кое-что получше.

Перед ним на одеяло шлепнулся смотанный в кольцо кусок гибкого электрического провода.

– Неплохо! Что дальше?

– Дальше, – заговорила Ника, глядя ему прямо в глаза, – ты отдашь свое тело в чужие руки, в мои руки. Я буду делать все, что мне заблагорассудится, и ты не сможешь остановить меня, даже если захочешь. А потом… потом мы с тобой поменяемся ролями.

– Годится.

И следующие полчаса или, может, час смуглое тело воина-жреца принадлежало ей безраздельно. Она убедилась, что в ее власти заставить это тело корчиться, извиваться, выгибаться… стонать от боли и от удовольствия… каменеть от напряжения и расслабляться до состояния водоросли. Несколько раз ее охватывало ощущение невозможности, нереальности мира, в котором они оказались – «не может быть», «все это не по правде», «разбудите меня, я сплю», – но взгляд цеплялся за простой предмет вроде золотого колечка в мочке левого уха простертого на кровати мужчины, и абсурд становился переносимым, его удавалось, пусть не в полной мере, но принять.

Прошло довольно много времени, прежде чем воин, или жрец, или хозяин авторемонтной мастерской, совмещенной с прокатом, вернулся из путешествия по внутреннему космосу. Усталый и задумчивый, сейчас он выглядел особенно сексуальным. Брови и ресницы повлажнели от выступившего пота, стали еще более темными и блестящими. Черты лица заострились. Он лежал на спине, чуть запрокинув голову, и молча смотрел в пространство перед собой.

– Получилось? – спросила шепотом Ника, осторожно поглаживая его согнутым указательным пальцем по щеке.

– Да, – также шепотом отозвался Деметриос. – Кажется, впервые.

Они переглянулись, как заговорщики.

– И о чем же ты думаешь сейчас?

– Пытаюсь утрясти все это в голове.

– Включи звук, пожалуйста. Мы партнеры или нет?

– О’кей, партнер, включаю. Так вот. – Он набрал в грудь побольше воздуха и покосился на Нику, точно проверяя, внимательно ли она слушает. – Современный человек, такой как ты и я, настолько захвачен, порабощен «культурой», что уже не обладает телом как таковым. «Культура» словно бы создает вокруг него оболочку, функционирующую в соответствии с внедренными в мозг программами. Оболочка эта ежедневно подает сигналы удовольствия-неудовольствия, комфорта-дискомфорта, означающие, что тело в порядке либо не в порядке, и если «да», человек живет своей обычной жизнью, а если «нет», обращается к врачам, «специалистам по ремонту и наладке оборудования». Непосредственный контакт с телом утрачен или нарушен. Все, что имеет так называемый цивилизованный человек, это знание о собственном теле как объекте, представляющем его перед другими людьми.

Его слова мало-помалу погружали ее в транс. Она уже догадывалась, каким будет продолжение.

– И вот однажды он решает взломать эту оболочку, прорваться к собственному телу, ощутить себя как полноценное живое существо. Одна из возможностей совершить такой прорыв – отдать себя в чужие руки. Не только умереть для того, чтобы воскреснуть, тем самым утвердив победу над смертью, но и принять безоговорочно любое проявление воли Другого. Именно это, если вдуматься, делают все страдающие, умирающие и воскресающие боги: Осирис, Таммуз, Дионис, Христос. Это не готовность подчиниться власть имеющему, господину, уклониться от принятия решения, переложить ответственность. Напротив, это предельная степень риска, сознательная передача контроля над собственным телом другому человеку с тем, чтобы он взял на себя выполнение всех культурных функций, освободив от них экспериментатора. Представь: тебе больше не нужно контролировать свое тело (или то, что ты привыкла называть телом), расшифровывать подаваемые им сигналы, принимать неотложные меры для изменения его состояния. Ты можешь целиком отдаться чисто физическим ощущениям, стать плотью и кровью, в которых пульсирует жизнь.

Медленно Деметриос повернулся на бок, придвинулся к Нике, положил тяжелую худощавую руку на ее бедро. Она застыла в тревожном ожидании. Эксцентричный полукровка рядом – впервые она видела его таким. С него слетели все маски. Открытый, уязвимый, спокойный. О чем он думает? Чего он хочет? В голове закружились вихрем сладостные и вызывающие великое смущение фантазии. Причем ей отнюдь не хотелось, чтобы он эти фантазии взял да и воплотил, такое обращение с фантазиями она посчитала бы святотатством. Но он мог сделать что-то неожиданное, что-то волнующее, отчего ее фантазии обрели бы новые грани… «Фантазия создает наше желание, – сказал он однажды, – в буквальном смысле учит как желать». Тогда Ника не очень поняла, о чем речь, но происходящее здесь и сейчас стало иллюстрацией к его словам.

Чего он хочет?

Вот где вся соль, вся суть. В ее фантазиях Деметриос видел в ней нечто необъяснимое, неформулируемое, что влекло, завораживало, очаровывало его, и свое реальное поведение она выстраивала таким образом, чтобы оно доставляло ему удовольствие и утверждало ее в качестве объекта его желания.

Крепко прижимая к кровати ее руки, раскинутые в стороны, он склонился над ней так низко, что прядь его темных волос упала ей на лоб. Запястья окольцевала боль. Надо же так схватить! Она не собиралась оказывать сопротивление, но мысль о том, что ее попытки ни к чему бы и не привели, оказалась неожиданно захватывающей. Было ли приятно сознавать свою неспособность вырваться и убежать? Нет, нет… не то. Приятность или неприятность не имели никакого отношения к тому, что чувствовала Ника.

С трудом она разобрала его тихое бормотание:

– Смешаются и кровь, и огонь, и пыль…

– Что?

– Кровь и огонь, – хрипло повторил Деметриос. – Помнишь сбор винограда в Аттике?

– Да, помню. Мы ездили… ты возил меня…

– Помнишь песни сборщиков?

– Да, да…

Они бродили тогда, взявшись за руки, между лоз, а молодые сборщики урожая, не прерывая пения, склоняли головы в знак уважения и одаривали их теплыми улыбками. Смуглые обнаженные руки, перепачканные виноградным соком, ловко снимали одну спелую гроздь за другой и укладывали в корзинки. Мужские и женские голоса сливались в единый жалобный хор, легкая отрешенность на лицах придавала всему происходящему характер церемонии, участники которой были мертвецки пьяны, причем это состояние расценивалось как необходимое и желательное.

Некоторые мужчины, кивая Деметриосу, восклицали: «Эвой!» Он отвечал на приветствия и вел Нику дальше, от молодых лоз к старым, время от времени протягивая руку, снимая с грозди налитую сладким соком виноградину и вкладывая ей прямо в рот. «Как тебе этот вкус? А этот? Чувствуешь разницу?» Казалось, ему известна история жизни каждой лозы.

В отдельные минуты песнь звучала, как плачь, и Ника спросила, о чем поют сборщики. Негромким, хрипловатым голосом, какой появлялся у него на фоне глубоких переживаний, он зачитал наизусть несколько текстов. Песни сборщиков и песни давильщиков – все они были об одном. Ей следовало догадаться…

«В дионисийской процессии Птолемея Филадельфа, – говорил Деметриос, – на большой колеснице возили ленос – чан, в котором шестьдесят сатиров под присмотром силена давили виноград. Сок стекал прямо в дорожную пыль, а сатиры в песнях оплакивали растерзанного бога, ибо он воплощался в лозе не в меньшей степени, чем в жертвенном животном».

Вот она, пыль. И сок, да. Кровь лозы виноградной.

«Я имею в виду коз, – продолжал он, на ходу поглаживая пальцами резные темно-зеленые листья. – Ты читала орфиков? Для своих мистерий они позаимствовали, творчески переосмыслив, тайную жертвенную церемонию, служившую окончанием триетериды. Упрощенная форма ее долго сохранялась на виноградниках. Козы, попадая на виноградник, причиняли вред виноградной лозе, и когда Дионису приносили в жертву коз, искупление шло голова за голову, если можно так выразиться… Но дело не только в этом. Козленок или козел должен был умереть, чтобы из земли вновь произросла виноградная лоза».

И еще кровь жертвенного животного. Разумеется.

«Мясо жертвенного животного отваривали, чтобы сделать съедобным. Виноград же на лозе становился съедобным по мере созревания. Затем отварное мясо сжигали на огне. По-гречески вместо «полностью сожженное» можно сказать «полностью созревшее». Сожженное мясо смешивали с землей».

Козленок или козел – замещающий бога, то есть по сути сам бог, – должен был умереть, чтобы из земли вновь произросла виноградная лоза.

«И козел, и лоза принадлежат к мифу Диониса, – незаметно для себя Деметриос перескочил в настоящее время, Ника умышленно не стала его поправлять, – общей для них (и не только для них) является неиссякаемая жизнь. Вера в то, что эта жизнь переходит из одного существа в другое и таким образом продолжается, служит указанием на божество, не заключенное в каком-либо конкретном индивиде».

Кровь. Огонь. Пыль или земля.

Воспоминания о той прогулке по виноградникам и о недавних, вызывающих трепет и замирание сердца, хриплых возгласах и стонах вперемешку со смехом, которые издавал Деметриос, находясь «в ее власти», погрузили Нику в сладостное оцепенение. Она грезила подобно принцессе в хрустальном гробу, в то время как принц вынес ее на руках из дома и бесцеремонно распластал на ковре из осыпавшихся еловых игл. Приятное покалывание, хвойная прохлада… и шишка – шишка, вонзившаяся в бок. Ах!

Переключив внимание на реакции и ощущения своего тела, Ника поначалу испугалась. Точнее, запаниковала. Включился инстинкт самосохранения? Кто знает, что этому безумцу в голову взбредет. Ведь нужно довериться, да? Отпустить контроль? Попахивает садомазохизмом. Но, окинув мысленным взором все прочитанное на эту тему ранее и приложив к актуальной ситуации, она убедилась, что нет, садомазохизм здесь даже рядом не лежал.

Всему виной проклятые стереотипы. Садист и мазохист, вопреки распространенному мнению, не способны составить идеальную пару. Отношения между ними – это не такие отношения, где каждый из партнеров получает от другого именно то, чего хочет, не такие, где боль мазохиста напрямую доставляет удовлетворение садисту, и наоборот. Мазохизм помимо позиции и практики самого мазохиста подразумевает продуманную до мелочей мизансцену с участием человека, играющего роль Палача, и эта роль – не просто роль садиста, а намного более неоднозначная роль подневольного Господина, который на основании договоренности выполняет приказы мазохиста.

Деметриос не выполнял ее приказы. Она не занималась постановкой спектакля. Происходило нечто качественно иное, чему Ника не сразу подобрала название. Руки Деметриоса, не грубые, но безжалостные, рассказывали ей правду о ее теле, отыскивали новые и новые уязвимые точки, вытаскивали на поверхность всю боль и весь страх… А потом страх ушел. И боль, причиняемая жрецом, не лишенная, впрочем, своеобразной эстетики, подсказала искомое название – ритуал. Таинство воссоединения с утраченной плотью.

Кровь, огонь, земля – все было смешано в тот день на склоне священной горы Парнас. Деметриос освободил Нику так же, как часом раньше она освободила его. Жизнь вскипала в них гейзерами, срывая обертки приличий, погружая в самую сердцевину наслаждения. Забыв о том, что в человеческом обществе секс часто рассматривается как упражнение для здоровья, или супружеский долг, или проявление любви – то есть ему придается определенное значение, – они праздновали победу над «культурой», как настоящие дикари. Добровольный отказ от контроля позволил им получить доступ к чистой телесности, переместил в пространство, где можно было обойтись без ярлыков.

– Поедем к морю? – шепотом спросил Деметриос, когда экстатическое состояние покинуло их и они уже просто отдыхали рядом в тени огромных сине-зеленых елей.

– Да.

И они поехали к морю.

Сияние солнца и блеск воды заполнили все обозримое пространство. Едва Деметриос затормозил на обочине, Ника спрыгнула с мотоцикла и бегом устремилась к маленькому дикому пляжу, лежащему ниже уровня дороги. Ее переполнял восторг – такой, какой возможен только в детстве.

– Посмотри! Посмотри! – закричала она, оборачиваясь к Деметриосу. – Этот день… он золотой!

Высокая поджарая фигура Деметриоса, спускавшегося с горочки, купалась в золоте, как и все вокруг. Одну за другой он расстегнул пуговицы рубашки, улыбаясь, снял ее, швырнул на песок. Туда же полетели джинсы. Ника торопливо раздевалась, ей не терпелось окунуться в чистую прохладную морскую воду.

Это было божественно. Божественно. Наигравшись вволю, точно пара дельфинов, они зависли на поверхности воды, их мокрые руки соприкоснулись.

– Что скажет Иокаста? – вздохнула Ника, с нескрываемым удовольствием разглядывая припухшие от соленой воды многочисленные отметины на его теле.

Деметриос тихонько фыркнул.

– А с ней ты пробовал? Ну…

– Нет.

– Почему?

– Я не доверяю ей. Она не доверяет мне. Сама понимаешь, при таком положении дел трудно решиться на то, на что решились сегодня мы с тобой.

Сердце ее подпрыгнуло.

– Значит, мне ты доверяешь?

Он ответил без колебаний:

– Да. Только не спрашивай почему. Я не знаю, Вероника.

Воцарившееся после этого молчание не было неловким, его не хотелось побыстрее нарушить, как часто бывает в компании даже самых близких друзей. Прикрыв глаза, Ника обдумывала свои новые впечатления, вернее, старалась облечь их в словесную форму, сделать пригодными для обсуждения с человеком разумным.

Что-то случилось. Определенно случилось! Ее кожа ощущала сейчас прогретую солнцем воду как особенно мокрую, особенно теплую и при этом особенно освежающую. Когда она бежала к воде по сухому песку, он казался ей особенно жгучим, особенно шершавым. На лице Деметриоса было написано счастливое изумление, позволяющее предположить, что он испытывает то же самое или нечто похожее.

Но почему… как же так… ведь он…

Не исключено, что как раз поэтому, ответила она сама себе. Из него получился отличный воин и отличный жрец, потому что он не ощущал в полной мере собственное тело и не представлял чужих физических ощущений. Он просто делал свое дело и все. Теперь открылся новый канал восприятия. Как это отразится на нем? Он может превратиться в скептика… или, хуже того, в фанатика… Интересно, насколько крепка его вера. Если, конечно, она у него есть.

14

Что скажет Иокаста? Он не ответил на этот вопрос ни сразу, ни потом, полагая, что на самом-то деле Нике не особо хочется знать, что там еще скажет Иокаста… или уже сказала.

А сказала она буквально следующее:

– Кажется, пища принялась за едока?

Они стояли вдвоем около мраморного алтаря хиосцев, соединенного с храмом Аполлона, вернее, тем, что от него осталось, небольшим пандусом. Ветер трепал широкие льняные одежды Иокасты, швырял ей на лицо черные пряди волос. Глядя на нее, можно было подумать, что она сама производит этот ветер, желая сделать как можно более материальными чувства, обуревающие ее в данный момент.

– Забавная метафора.

Деметриос снял солнцезащитные очки, убрал в нагрудный карман рубашки и насмешливо взглянул на Иокасту. Сцена ревности. Этого следовало ожидать.

– Ты говорил, за ней придут мужчины. Девочка служила приманкой, так? Кто же она теперь?

– Ты говорила, если я пересплю с ней, это будет хорошо для нашего дела.

– Но ты не просто переспал! Ты позволил ей…

– То, чего не позволял тебе? – улыбнулся Деметриос.

Иокаста топнула ногой, обутой в кожаную сандалию.

– Не смейся надо мной!

– Если бы ты сама умела смеяться над собой, дорогая, в моем участии не было бы нужды.

– Какое место занимает она в твоей жизни? – низким и сдавленным от злости голосом спросила Иокаста.

– Не твое.

– Правда?

– Да. – Деметриос отвечал ей не менее жестким взглядом. – Она ничего не отняла у тебя, Иокаста.

– Ты отдал ей то, что никогда не было моим… – прошептала она и отвернулась.

…но могло бы стать.

Окончание этой фразы повисло в воздухе, как не прозвучавший выстрел. Выяснение отношений – штука довольно мерзкая. Но нет ничего хуже выяснения начатого и не законченного.

Обо всем этом размышляет Деметриос по дороге в Афины.

На дворе восьмое ноября, день предутреннего восхода Плеяд. С затянутого тучами неба летит не то дождь, не то снег. Дороги мокры и черны. Так всегда начинается первый зимний месяц дадофорий – «месяц, несущий факел», – и в этом году, втором году триетериды, он будет воистину таков. Община уже готовится к факельному празднеству. Очень скоро со всей Беотии, со всей Фокиды и даже из Афин в местечко Фийи недалеко от храма Аполлона, но уже за пределами Дельф, начнут прибывать избранные женщины, которых традиция именует вакханками.

Всеобщее нарастающее возбуждение… напряжение, нетерпение…

Теперь Иокаста нуждалась в сексе каждую ночь, и Деметриос не отказывал ей. «Она ничего не отняла у тебя, Иокаста», – так было сказано. И так должно оставаться. До каких пор? На этом месте перед ним, в точности как перед Никой, падала шторка, и все попытки заглянуть за нее оказывались тщетными. Несколько раз он возил Нику в дом Отшельника. Они проводили там целые дни, чудесные дни. Вечерами возвращались в Арахову, ужинали в таверне Тэрона Хадзиса, не спеша прогуливались по главной улице, изредка останавливаясь, чтобы поболтать с соседями, и уже в первом часу ночи отправлялись домой спать. Если позже к нему приходила Иокаста, получалось, что он путешествует из постели в постель. Само по себе это ничуть его не смущало, но он знал, что Ника расстраивается, и расстраивался из-за ее расстройства.

«Что с нами будет, Дмитрий?» – спросила она, увидев белый снег на зеленой траве. И он ощутил резкий укол тревоги, внезапно осознав, что Иокаста ему такого вопроса не задавала. Иокасту интересовало другое – когда за женщиной придут мужчины. Но Деметриос не мог сказать в ответ ничего определенного до тех пор, пока вышеупомянутые мужчины не обозначили свое присутствие в окружающем мире. А было это так.

Он вышел из офиса, пересек внутренний двор, подошел к открытым воротам гаража, где рассчитывал найти Филимона и обсудить с ним покупку запчастей. Телефонный звонок вынудил его задержаться снаружи. Голос «на том конце провода» был ему не знаком.

– Господин Стефанидес?

– Да.

– Мы разыскиваем Сергея Ковалева. – Пауза. – У нас есть основания полагать, что вы были последним, кто видел его в живых.

– Вы меня с кем-то путаете.

– Нет, господин Стефанидес, мы вас ни с кем не путаем. И вы не думаете, что мы вас с кем-то путаем. Вы прекрасно знаете, о чем идет речь.

Деметриос посмотрел в угол двора, где под навесом стоял его «Харлей».

На этом в принципе можно было закончить разговор. Но не тогда, когда твоя цель – заманить собеседника в ловушку. Пора? Да, наверное.

До чего же явно твое присутствие, бог всех богов…

– Если вы знаете все, что знаю я, стоит ли задавать мне вопросы?

Из трубки донесся довольный смешок.

– Браво, господин Стефанидес… или Сибирцев, как угодно. Мы не виним вас в смерти Ковалева, возможно, вы оказались в безвыходном положении, но вдова желает получить тело для захоронения. Что вы сделали с телом?

– Сколько вас там? – поинтересовался Деметриос, не спеша направляясь к мотоциклу.

– Что?

Он почти видел, как его собеседник озадаченно нахмурился.

– Я все время слышу «мы», «у нас»… Вот и спрашиваю, сколько вас, озабоченных судьбой Сергея Ковалева.

– Достаточно для того, чтобы близкие вам люди в скором времени оказались озабочены вашей судьбой, – прошелестела трубка.

Зловещий тон в сочетании с комичным акцентом заставил Деметриоса расхохотаться. Он разозлил кукловода. И сам почувствовал бодрящую злость. Звонок на мобильный – отличный ход! Продолжайте, партнеры. Подходите ближе… еще ближе. Вам понравится.

Нажатием кнопки Деметриос прервал связь. Оглянулся. Из открытого гаража на него вопросительно смотрел Филимон. За спиной Филимона, в ярко освещенном помещении, механики возились с прокатным «Фольксвагеном».

– Плохие новости, друг мой? – шевельнул губами Филимон.

Его темное от загара лицо с крупными чертами было покрыто бисеринками пота.

– Наоборот, хорошие.

Тихонько насвистывая, Деметриос подошел к мотоциклу. Застегнул до подбородка «молнию» своей черной кожаной куртки. Надел черный мотоциклетный шлем.

Филимон вскинул руку:

– Эвой!

Затем приложил к груди и поклонился.

Он безошибочно распознавал момент, когда его друг, сослуживец, работодатель вдруг становился кем-то другим.

Развернувшись, Деметриос выехал на дорогу, и за ним сразу же увязался белый «Опель», в салоне которого сидели двое. Широкоплечие мужчины в синих спортивных куртках с белыми полосами на рукавах. Коротко стриженные, светлокожие. Не местные. По одному, значит, уже не ходим? Ну-ну.

Потом началась гонка с преследованиями, причем на этот раз люди, нанятые российским предпринимателем Максимом Яворским, хотели не просто посмотреть, куда направляется Деметриос, они хотели его захватить. Это стало ясно, когда он, стараясь поскорее выбраться из города, свернул в переулок между жилым домом и торговым центром, на первом этаже которого располагался ресторан.

Поглядывая в зеркало заднего вида, где вот-вот должен был появиться «Опель», Деметриос пролетел почти половину пути и вдруг увидел впереди грузовой фургон, выползающий из-за угла, чтобы перегородить выезд из переулка. Фургон остановился, из него вышли еще двое. В руках у них были… не пистолеты, нет. Тяжелые цепи, снятые, по всей видимости, с мотоциклов. Сжав зубы, Деметриос затормозил. Он сам по молодости играл в такие игрушки. При помощи долота и молотка расклепывал все звенья, чтобы цепь обрела гибкость, и без колебаний пускал в ход во время стычек на байкерской стоянке или на дороге. Играл и поэтому отлично знал, что такая цепь может оказаться грозным оружием в умелых руках.

Между тем позади нарисовался «Опель». Черт. Уже, наверное, поздравляют друг друга. Взгляд Деметриоса скользнул вдоль стены здания торгового центра, задержался на двустворчатой двери, похожей на вход в подъезд. Но только похожей. Он уже вспомнил. Он бывал здесь раньше.

Створки, как в салунах из вестернов, легко распахивались в обе стороны, но вели не в помещение, а на лестницу, спустившись по которой вы оказывались в еще более узком переулке, можно сказать, крытом коридоре, и дальше – на параллельной улице, куда заезжали грузовики с продуктами для ресторана. Без промедления Деметриос направил мотоцикл прямо в дверь, кажущуюся закрытой. Со стороны, наверное, это выглядело форменным безумием. Люди, стоящие около фургона, громко закричали, правда, слов он не разобрал. Створки двери распахнулись, «Харлей» ворвался в коридор, за считаные мгновения пересек площадку, скатился по ступеням, преодолел, едва не цепляясь за стены, расстояние, отделяющее его от свободы, и с рычанием вылетел наружу. Есть!

Он чувствовал, что губы растягивает дурацкая улыбка, а по вискам струится холодный пот. Теперь прочь отсюда и побыстрее. Продолжать игру в городе было бы неразумно. Что если сегодня на поимку несговорчивого ковбоя брошено больше машин, чем две? Вскоре он уже мчался по дороге, рассекающей надвое Аонийскую равнину. Как всегда после полудня, в достатке имелся и встречный, и попутный транспорт, что позволяло держаться на безопасном расстоянии от преследователей – они на легковом автомобиле попросту не могли маневрировать в потоке так, как маневрировал мотоциклист. Фургон вообще не показывался. Должно быть, безнадежно отстал еще на выезде из города. Или его отозвали.

Под моросящим дождем процессия приближалась к Парнасу. Вершины его тонули в серебристо-сером тумане. Нижние склоны, на которых обильно произрастали фригана и маквис – вечнозеленые жестколистные кустарники, местами образующие непроходимые дебри, – издали казались черными. Перед началом подъема большая часть машин свернула налево, к поселкам, раскинувшимся у подножия горы, и Деметриос прибавил газу. Водитель «Опеля» сделал то же самое. Затем дорога взвилась круто вверх влажной антрацитовой спиралью, так что гонка стала не только трудной, но и опасной, особенно для человека, впервые оказавшегося здесь. Тем не менее «Опель» не прекращал преследования.

Прежде чем нырнуть в клубящийся выше по склону туман, Деметриос бросил еще один взгляд в зеркало заднего вида, убедился, что «хвост» на месте, сделал рывок вперед, на хорошей скорости прошел один виток спирали, второй виток… крепче сжал пальцами руль и, увидев на обочине знакомое дерево с раздвоенным стволом, свернул направо, на невидимую в тумане тропинку. Склон был достаточно крутым, но Деметриос проделывал этот трюк отнюдь не первый раз и хорошо знал как собственные возможности, так и возможности своего мотоцикла. Докатившись до густых зарослей, он выключил двигатель. Застыл, как черное изваяние, окутанное мягко колышащейся молочной завесой, наводящей на мысли о сонном дыхании прикорнувшего где-то неподалеку чудовища. Вскоре до него донесся приглушенный туманом звук мотора «Опеля», который промчался мимо и скрылся за горой.

Деметриос глубоко вздохнул. Он знал, что чудовище не спит, что оно, наоборот, готово к активным действиям, ибо жаждет крови. Не смерти глупых людей в результате автомобильной аварии, которая может произойти прямо сейчас, а может и не произойти, но смерти этих же или других людей во время священной охоты. «Ты самый молодой из нас, Деметриос, – сказал ему на прошлой неделе шестидесятипятилетний Нестор, один из «чистых». – Сделай все как надо, прошу тебя». Он кивнул в ответ: «Меня не надо просить».

По дороге в одну и в другую сторону проехали еще несколько машин. Деметриос терпеливо ждал. И дождался. В кармане куртки зазвонил телефон.

Нажав на кнопку, он поднес трубку к уху.

– Если ты думаешь, что я не достану тебя, Сибирцев, то ты – законченный идиот.

Новый голос, не слышанный никогда ранее. Яворский? Так точно. Деметриос не мог объяснить толком, откуда взялась эта уверенность, но она была. И крепла с каждой минутой.

– Решил наложить лапу и на женщину, и на деньги? Не пойдет. Даже если бы я не знал ни твоего имени, ни места работы, разыскать тебя было бы проще простого. В этих краях не так много парней, которые могут позволить себе Harley Davidson V-Rod. Пижон.

Деметриос слушал, не издавая ни звука.

– С тобой пытались договориться. Ты отказался. Но это еще не все. Мой человек, который вел наблюдение за тобой, исчез бесследно. На меня работает его брат. Он будет убивать тебя медленно…

В голосе появилась сладострастная хрипотца. Ого! Деметриос улыбнулся уголками губ и приготовился выслушать порцию садистских подробностей. Они посыпались, как из рога изобилия. Теперь можно было точно сказать, что Максим Яворский при всех своих деньгах человек слабый, зависимый, обвешанный комплексами, как новогодняя елка игрушками. Самозабвенно фантазировать на тему пыток – это даже не извращение, обыкновенное ребячество. В детстве не наигрался в индейцев. Деметриос сильно сомневался, что ему хватит духу хотя бы просто созерцать, не падая в обморок, те истязания, которые он сейчас перечислял, а уж применять что-то из перечисленного на практике… Не получая ответной реакции, тот вскоре иссяк.

Туман продолжал сгущаться. Так и не подав голоса, даже не хмыкнув в трубку на радость маленькому фантазеру, Деметриос слез с мотоцикла и некоторое время катил его по тропе, проложенной на крутом бугристом склоне. В метре от переднего колеса еще можно было разглядеть влажную землю, жухлую, побуревшую от холода траву, повисшие словно сами по себе, в пустом пространстве, ветви деревьев с наполовину облетевшими листьями, а дальше – ничего. Парящие перед лицом белые клочья, оседающие на коже жемчужины влаги… Ничего, кроме тумана.

Сквозь эту обволакивающую жуть Деметриоса вело то, что Иокаста однажды назвала памятью тела. Но она была не совсем права. Ближе всех к пониманию этого феномена подошел Галани, когда беседовал с Деметриосом в своем кабинете уже после того, как тот прошел все ступени посвящения: «Внутренний компас, да? Лучше сказать, радар. Тебе не обязательно смотреть, чтобы видеть. Ты не против небольшого эксперимента? Попробуй с завязанными глазами обойти все предметы, которые я расставлю на твоем пути… Да, лучше во двор, там будет удобнее». Они перебрались во двор, в тень могучих кедров, и Деметриос обошел все предметы, которые Галани расставил на его пути. Когда он оказывался в опасной близости от одного из них, перед его мысленным взором возникала картинка, очень темная, и контуры ближнего предмета начинали пульсировать ярким рубиновым светом, контуры же всех прочих оставались серыми, едва различимыми. Так же и сейчас, настроившись на то, чтобы не смотреть, но видеть, он выкатил мотоцикл на грунтовку и через сорок минут был уже в Арахове.

Первое, что он сделал, оказавшись во дворе своего дома, – продрался через розовые кусты к окнам Ники и стукнул в одно из них. В окно кухни. Ника была там и сразу же приоткрыла створку.

– Димка! Что ты там делаешь?

– Реакцию твою проверяю.

– Ну и?..

– Плохо. Очень плохо.

– Почему плохо? Зайди в дом.

Деметриос зашел и рассказал ей о своих приключениях. Когда он упомянул о парочке из фургона, Ника без сил опустилась на стул, а когда воспроизвел дословно монолог Максима Яворского, молча закрыла лицо руками. Присев на корточки, Деметриос попытался убрать ее пальцы, но она помотала головой.

– Черт… мне так стыдно.

– Почему?

– Я занималась сексом с этим придурком, – простонала Ника. – Более того, я всерьез размышляла о замужестве.

– Да уж, – хмыкнул Деметриос, – впечатления большого умника он не производит. Однако, не будучи умником, он вполне может быть хитрецом. Скорее всего, так и есть. И на него работают люди, которых не стоит недооценивать. Люди, способные на убийство. Как, например, Сергей Ковалев.

– И как ты, – шепотом добавила Ника.

Лицо его осталось бесстрастным.

– И как я.

Положив руки на колени, Ника приготовилась слушать. Ему понравилось, как быстро она овладела собой.

– Что ты предлагаешь, Дмитрий?

– На то, что твой бывший партнер оставит тебя в покое, рассчитывать не приходится, судя по всему.

Он выдержал паузу на случай, если она захочет что-то сказать, но она только вздохнула.

– Значит, надо встретиться с ним и решить проблему. Я предпочел бы встретиться на своей территории. Здесь, в окрестностях Дельф.

– Ты хочешь использовать меня как приманку? – тихо спросила Ника.

– Доверься мне. – Деметриос смотрел ей прямо в глаза. – Я сумею тебя защитить.

Инстинктивно она потянулась к нему, он взял ее руки в свои и крепко сжал.

– Послушай, Вероника. Есть одна вещь, которой я не понимаю. Что заставляет Яворского преследовать тебя с таким маниакальным упорством? Да, ты отжала у него деньги. Но прикинь, сколько он вложил в последующий многомесячный марафон по Центральной Греции. Да, ты сбежала из-под венца. Но… в общем, на метания покинутого и страдающего любовника его поступки тоже не очень похожи. Что, Вероника? Что?

– Я не знаю, – испуганно ответила она. – По-твоему, этого недостаточно? Потери денег и потери невесты.

– Он слишком расточителен и слишком настойчив. Ты уверена, что не прихватила ничего, кроме денег?

– Уверена. Да и что я могла прихватить?

– Фамильный изумруд… компромат…

Хмуря брови, она медленно покачала головой.

– Я в такие игры не играю. Шантажировать его? Даже мысли не было. Я хотела просто уйти, и все.

– О’кей. Расскажи об этом подробнее. Каким образом ты вывела свои деньги? Точнее, деньги, которые считала своими.

– Ну, я была генеральным директором региональной сети автозаправок, принадлежащей Максиму. Сама по себе эта сеть ничего интересного собой не представляла, но дела шли хорошо…

– Почему?

– В смысле?

– Чем эта сеть выгодно отличалась от прочих подобных?

– А, ну… качеством продукции при лучших в регионе ценах.

– Каким образом удавалось поддерживать оптимальное соотношение между ценой и качеством?

– Знаешь, – честно сказала Ника, – так глубоко я не копала. Я не технолог и не экономист. То есть экономист, но совсем маленький и скромный…

– Ясно. Вернемся к деньгам. Каким образом ты изъяла их из бюджета?

– Мы с Максом жили вместе. Я знала, что добром он меня не отпустит. Однажды он рылся в своем сейфе, встроенном в стену за картиной, а я в этой же комнате поливала цветы. У него зазвонил мобильник, и он ушел с ним на кухню, чтобы я не подслушала разговор. Вернулся Макс довольно быстро, но я успела взять из оставшегося открытым сейфа электронный ключ, дающий доступ ко всем счетам заправочной сети. И потом, при первой же возможности, перевела свои деньги в один из банков на Каймановых островах.

– Так-так… – Деметриос глянул на нее с прищуром. – Ключ, дающий доступ ко всем счетам. То есть вместе с ключом ты получила возможность не только перевести свои деньги из одного места в другое, но и отследить движение всех финансовых потоков.

– Чисто теоретически – да. Просто я не задавалась такой целью… – Она умолкла и уставилась на него широко раскрытыми глазами. – Черт побери.

– А если бы ты задалась такой целью, Вероника, тебе удалось бы разобраться? Глядя на то, сколько, когда и откуда пришло, сколько, когда и куда ушло, ты поняла бы, что происходит?

Она облизнула сухие губы.

– Думаю, да.

Деметриос кривовато улыбнулся.

– Вот здесь и зарыто искомое дерьмо. – Тихонько вздохнул. – Я не прошу тебя не бояться, потому что не боялся бы в такой ситуации только идиот… я и сам боюсь… но прошу верить и помогать мне. Пожалуйста.

Она кивнула. Хрупкая блондинка, которую он подцепил в Афинах после очередной ссоры с Иокастой. Он мог не зайти в ту таверну, она могла не двинуть его стулом… Случайность.

Незаметно для себя они оказались в спальне, синхронно, как партнеры по танцам, давно выступающие вместе, сбросили одежду, качнулись друг к другу и прямо так, не разжимая объятий, упали на кровать. Кожа Ники была восхитительно гладкой и, покрывая поцелуями изогнутую шею, Деметриос, как всегда, почувствовал аромат белых цветов. Это был ее собственный запах, не парфюм. Теряя контроль, он прикусил зубами мочку ее уха, услышал слабый стон… да, так… все правильно. Два тела встретились и замкнулись, образовав вселенную внутри вселенной.

Потом он объяснил ей, как она должна себя вести. Ника слушала, непрерывно вздыхая, но не возражала. Ему требовалось время, совсем немного. Когда зима вступит в свои права, останется лишь слегка подтолкнуть кое-кого в нужном направлении.

С этими мыслями он подъезжает к Акрополю. В оправе сумрачных небес тот выглядит устрашающе. Белый пентелийский мрамор Парфенона приобрел оттенок червоного золота и разгорается все ярче под моросящим дождем. Контуры храмов словно обведены черной тушью. Оставив машину на одной из улочек Плаки, Деметриос поднимается по лестнице на священный холм, поворачивает направо и не спеша идет по пешеходной дорожке к Пропилеям. Он идет тем же путем, каким ежегодно проходят миллионы туристов. Мелкие камешки хрустят под ногами. Низ штанин намок и потемнел от дождя.

Прежде чем ступить под уцелевшую часть свода Пропилей, он по привычке бросает взгляд направо и вверх – туда, где на небольшом выступе скалы, укрепленном подпорной стенкой, высится храм Ники Аптерос. Сердце, как всегда, на секунду замирает в груди. Вот оно – чувство, которое принято именовать благоговением. Ему становится тепло от мысли, что он еще способен такое испытать…

По ту сторону монументальной входной группы его ожидает высокая брюнетка в плаще цвета хаки, перехваченном на талии широким поясом с пряжкой. Длинные волосы заплетены в косу и уложены на затылке. Ни косметики, ни украшений. Темные глаза с длинными черными ресницами, большой мягкий рот. Однажды эта гордая афинянка навлекла на себя гнев Иокасты тем, что сделала Деметриосу недвусмысленное предложение в ее присутствии. С тех пор им не очень удавались светские беседы.

– Ясу, Деметриос.

– Ясу, Феона.

– Как доехал?

– Нормально.

– Все ли благополучно в Дельфах?

– Да, спасибо.

Феона не спускает глаз с его лица. Пристальный взгляд и учащенное дыхание выдают ее желание. Причем желание отнюдь не безобидное с учетом времени года и привязанных к этому времени событий. Ведь он – мужчина, и значит, неизбежно ощутит пробуждение бога внутри себя. А она – женщина, и значит, не сможет сопротивляться пробуждению в себе менады.

Наконец она, моргнув, отворачивается.

– Прошу тебя, Деметриос. Они ждут.

Тихий голос. Подчеркнутая вежливость.

Кивнув, тем же неспешным шагом Деметриос направляется к юго-восточной части холма, где в современном здании, заглубленном в толщу скалы, расположен музей Акрополя. Феона молча следует за ним, и он почти физически чувствует ее взгляд, скользящий по плечам, бедрам, ягодицам. Если все афинянки, которых ему собираются представить, находятся в таком же состоянии, знакомство будет забавным.

Проходя мимо несравненного Парфенона, он вновь улавливает мгновенный сбой сердечного ритма и замедляет шаг. Совершенные формы, совершенные пропорции… Если бы этот архитектурный шедевр не имел столь сильных повреждений, на него было бы больно смотреть.

– Эти камни звучат, – шепотом произносит Феона, останавливаясь рядом. – В них музыка. Слышишь?

Деметриос кивает еще раз и после этого, уже не задерживаясь, идет прямиком к музею.

В такое время – около девяти утра – туристов на Акрополе можно пересчитать по пальцам одной руки, а музей вообще закрыт для посещения. Феона первая спускается по лестнице и открывает дверь своим ключом. Слабо освещенные залы напоминают гробницы. Хотя в гробницах, напоминает себе Деметриос, никакого освещения вовсе нет. Мысль эта заставляет его улыбнуться. С этой отрешенной улыбкой на покрытом каплями дождя лице он заходит, повинуясь знаку Феоны, в одно из служебных помещений и вздрагивает при виде группы женщин – их так много, что вместо слова «группа» на ум приходит слово «толпа», – с готовностью склоняющих головы, как во время литургии.

Он сдержанно приветствует их, выслушивает имена: Талия, Христина, Лавиния, Мелитина, Леонтия, Калиса, Филина, Кайета, Мина… Вот что действительно звучит как музыка. Женщины поочередно делают шаг вперед и называют себя. При этом беззастенчиво разглядывают стоящего у стены Деметриоса. Идущий от него – единственного мужчины среди них – тестостероновый флюид опьяняет почище всякого вина. Сохраняя спокойствие, он обсуждает с ними детали предстоящей церемонии, уточняет время. Женская коллегия в Дельфах примет их в этом году, несмотря на… гм… некоторые разногласия.

Они кивают и благодарят. Похоже, Андреас Галани был прав, когда утверждал, что только «предмет раздора» способен ликвидировать этот раздор. Просто фактом своего непосредственного участия в переговорах.

Нет ничего хуже выяснения начатого и не законченного…

15

Кутаясь в теплую куртку с капюшоном, Ника стояла около машины, поджидая Деметриоса, который в очередной раз – как всегда, неожиданно – обнаружил, что у него закончились сигареты и, причалив к тротуару, метнулся в ближайший магазин. Дул пронизывающий ветер, по асфальту стелилась поземка, крыши расположенных ниже по склону горы домов были укрыты тонким слоем снега. Хорошо, что она рискнула доверить Деметриосу покупку теплых вещей, и он привез ей неделю назад плотные вельветовые брюки, свитер с горлом из кашемира, шерстяные носки, замшевые ботинки на толстой подошве, куртку и перчатки. Его шуточка про шубу и валенки во время их первой поездки в Фивы обернулась явью.

Сейчас они направлялись в Афины. На ее вопрос, куда конкретно, а главное, зачем, Деметриос ответил уклончиво. Ника тут же заподозрила, что целью поездки является их совместное появление «на людях» – демонстрация ослику морковки, так сказать, – но поскольку она уже согласилась играть назначенную роль, жаловаться, ссылаясь на слабые нервы, не имело смысла. К тому же ей пришла в голову мысль, что между всеми этими делами можно напроситься в магазин косметики и парфюмерии – бальзам для губ и крем с оливковым маслом для рук и лица не помешают… и шампунь тогда уж… лучше два…

Все еще пребывая мысленно в парфюмерном раю, Ника повернула голову и увидела Иокасту, выходящую из таверны напротив. Правильнее сказать, они увидели друг друга. В груди у Ники родился и тут же умер слабый писк, она плотнее прижала к щекам края капюшона.

Очень медленно, что делало ее приближение еще более эффектным, Иокаста перешла дорогу и остановилась в трех шагах от соперницы. На ней было длинное приталенное черное пальто, слегка расклешенное книзу. Небрежно завязанный узорчатый палантин в бордовых тонах… высокие сапоги на каблуке… красиво.

– Здравствуйте, – вытолкнула из себя Ника, тщетно пытаясь улыбнуться.

Черные, как греческая ночь, глаза Иокасты были устремлены прямо на нее.

– Херэте, гостья. Удобно ли тебе в доме Деметриоса Стефанидеса?

Ника догадалась, почему прозвучал этот вроде бы неуместный, запоздалый вопрос. Ей напоминали, где ее место.

– Вполне удобно, спасибо.

Иокаста кивнула.

– Скоро праздник. Надеюсь, тебе он понравится.

Игра света или в ее глазах действительно промелькнуло злорадство? Присматриваться было некогда, потому что из магазина вышел Деметриос. Приветливо кивнул Иокасте и скомандовал:

– Вероника, садись в машину! Поехали.

Вот теперь она не сомневалась – когда Деметриос назвал ее по имени, Иокасту передернуло. Что же делать? Испуганная и растерянная, Ника съежилась на пассажирском сиденье и уставилась на приборный щиток.

Скоро праздник. Надеюсь, тебе он понравится.

Угроза? Этого только не хватало!

– Расслабься, – процедил Деметриос, разгоняясь на относительно ровном участке дороги. – Не случилось ничего выдающегося, о чем стоило бы думать с таким лицом.

– Рекомендация по мотивам историй про Ходжу Насреддина, – в ответ съязвила Ника. – Не думайте о белой обезьяне!

Он сердито фыркнул.

– Ладно, ладно… – Ника расправила плечи и немного поерзала, устраиваясь поудобнее. Положила ладонь на его бедро, обтянутое черной джинсовой тканью. – Я же делаю все, что ты мне говоришь.

– Ты делаешь это и для себя тоже.

– Мне было бы спокойнее, если бы ты сказал «ты делаешь это для себя». И все.

– Но ведь я тоже имею в этом деле свой маленький шкурный интерес, и тебе об этом известно, дорогая.

– Маленький шкурный интерес… – Она покатала эту фразу на языке, как мятный леденец. – Маленький шкурный… Обожаю говорить с тобой, ты потрясающе честен.

Деметриос пожал плечами. С наступлением холодов он стал одеваться исключительно в черное, и черный цвет придавал ему традиционно зловещий вид. Нику так и подмывало намотать ему на шею голубенький шарфик. И сдерживалась она только потому, что была уверена: подобной инициативы он не одобрит.

– Что мы будем делать в Афинах?

– Сначала пообедаем.

– А потом? Мне нужно постричься. И сделать маникюр. И купить…

– Ничего себе программа! – ужаснулся Деметриос.

– Но я ведь женщина!

– С этим трудно спорить.

– И еще у меня вопрос. Как ты собираешься меня защищать? Особенно если их будет много.

– Я тоже буду не один, Вероника. Забудь пока о том, что тебе нужно постричься и сделать маникюр. Сегодня нам придется следовать по строго определенному маршруту и не выбиваться из графика, иначе у людей, которые согласились мне помочь, появится много лишних трудностей.

Сердце екнуло. И тут же вернулись все опасения.

– Филимон? – тихо спросила Ника, глядя на его заостренный профиль.

– Не только.

– Скажи мне правду, Димка. – Она сглотнула горькую слюну. – Все уже началось?

– Да.

После этого они ехали, не переговариваясь, почти до самой Мандры, и только вблизи от дорожного указателя Ника задала следующий вопрос:

– За нами следят? Ну, эти…

– Люди Яворского? Надеюсь, что да.

– Но ты их не видишь?

– Знакомых не вижу.

Она старалась сохранять спокойствие или хотя бы видимость спокойствия, но одолевающие ее страхи продолжали завязываться узлом в области солнечного сплетения. К тому же ей было холодно, адски холодно, несмотря на работающую в салоне печку. Она даже куртку не расстегнула. Деметриос же сидел в одной рубашке, его куртка покоилась на заднем сиденье. Мыслей не было. Первая связная мысль – о необходимости посетить туалет – появилась только в ресторане, расположенном в районе Керамейкос недалеко от Акрополя.

Ресторан без вывески, с неброской надписью «Funky Gourmet» около звонка, произвел на нее чрезвычайно благоприятное впечатление. Их встретили с королевскими почестями, помогли снять верхнюю одежду, проводили в обеденный зал на втором этаже.

Зал поражал воображение. Лаконичный, стильный дизайн. Продуманное освещение. Черные стены, черные столики, черные балки перекрытия, черные портьеры из тяжелого атласного шелка. Букеты свежих алых роз в высоких вазах из черной керамики. Стулья же белые, все до единого. И мраморный, бежевого оттенка, пол. На черных стенах – картины без рам, освещенные лампочками, встроенными в длинную, до самого окна, белую горизонтальную панель. Картины, судя по всему, кисти одного художника, не то модерниста, не то экспрессиониста, точнее Ника сказать не могла. На белом фоне – выписанные яркими красками фигуры танцоров и музыкантов. Наверное, праздник.

Праздник?..

В оцепенении она разглядывала ближайшую картину.

– Присаживайся, дорогая, – обратился к ней Деметриос. – Мы в ресторане, а не в картинной галерее.

Улыбчивый официант отодвинул стул.

Прежде чем сесть, Ника обвела глазами зал. Посетителей было много. Наверное, Деметриос заказал столик заранее.

– Это один из лучших ресторанов Европы, – пояснил он, перехватив ее взгляд и догадавшись, о чем она думает. – Из разных ее городов в Афины ежедневно приезжают люди, просто чтобы здесь поесть.

– Мм… высокая кухня? Так это называется?

– Да. Рекомендую блюдо из меч-рыбы.

С этими словами он углубился в изучение карты вин.

Ника открыла меню. Открыла и почти сразу закрыла, так как обнаружила, что смотрит на текст, но не видит его. Наличие или отсутствие в зале тех самых людей, которые согласились помочь, которых упоминал Деметриос, занимало ее гораздо больше, чем блюдо из меч-рыбы. Она даже попыталась вычислить их среди присутствующих, но все без исключения мужчины – мы же ищем мужчин, так? – вели себя так, как и положено человеку за обедом, и ни малейшего подозрения у наблюдателя не вызывали.

– Итак? – бодрым голосом осведомился Деметриос.

– Закажи мне то же, что и себе.

В конце концов, он так и сделал. Проворные, обходительные официанты принесли закуски, вино – и пиршество началось.

Уже были съедены салат из морепродуктов, икра, паштет, горка подсушенных хлебцев и мисочка фаршированных маслин, когда сидящий лицом к двери Деметриос медленно выпрямился и устремил взгляд на что-то или на кого-то у Ники за спиной.

– Что там? – спросила она.

– Не оглядывайся.

– Ты скажешь мне?

– Полагаю, тот человек, от которого ты скрываешься уже почти полгода.

– Макс?.. – произнесла Ника без голоса.

И положила вилку с ножом на стол, чтобы не уронить.

– Среднего роста рыжеватый блондин с аккуратными усиками. Опрятный. На левой стороне лба небольшое родимое пятно.

У нее пересохло во рту.

– Да, это он.

– Сиди спокойно, Вероника. Ешь.

– Те люди, которые согласились нам помочь… они здесь?

– Да.

– Макс один?

– С ним мой старый знакомец. – В глазах Деметриоса появился недобрый блеск, но голос остался ровным. – Я зову его Квадратный. Однажды он предлагал мне перейти на темную сторону Силы.

Ника истерически захихикала.

Притихла. Съела последнюю маслинку. Отпила из бокала. Взяла салфетку. Положила салфетку. Судорожно смяла салфетку пальцами.

– Вероника. – Деметриос смотрел на нее из-под сдвинутых бровей. – Прекрати психовать.

Между тем произошла перемена блюд. Теперь перед ними стояли тарелки с рыбой, зеленью и чем-то белым, напоминающим оконную замазку. Также появилась еще бутылка вина – другого, но тоже белого. Открывая ее, сомелье пропел новую песню во славу винограда и виноградарей. Плеснул немного в чистый бокал, предлагая Деметриосу снять пробу. Тот крутанул бокал, поднял за ножку, наклонил вправо, влево, разглядывая влажный узор на стеклянных стенках… поднес бокал к самому носу, вдохнул… набрал немного вина в рот, подержал с глубокомысленным видом… проглотил и одобрительно кивнул. Сомелье расплылся в улыбке. Наблюдая этот спектакль, Ника слушала частые, тяжелые удары своего сердца и мысленно повторяла: не оглядывайся, не оглядывайся…

Сомелье удалился и почти сразу в кармане у Деметриоса зазвонил телефон.

– Слушаю, – произнес он.

И действительно в течение минуты внимательно слушал. Ника с беспокойством всматривалась в его лицо, но оно оставалось непроницаемым.

Наконец он раскрыл рот:

– У меня есть предложение получше, господин Яворский. Вы отзываете своих головорезов и улетаете сегодня же, в крайнем случае завтра, в Москву. Таким образом, вы сохраните жизнь – им и себе. Я был обязан предложить… Нет. Послушайте. Запугать меня вам не удастся. Я местный житель, а вы – чужак, взявшийся не за свое дело. Ваша некомпетентность очевидна. Прямо сейчас вы находитесь под наблюдением, возможно, под прицелом. Не советую вам приближаться к Веронике или… Нет, господин Яворский, я не блефую. У вас была возможность убедиться в том, что при необходимости я становлюсь жестким. – Казалось, что он разговаривает с рыбой на тарелке. Ни единой попытки взглянуть в ту сторону, где сидел собеседник. – Вы не в том положении, чтобы ставить условия. Всего наилучшего.

Он закончил разговор, и Ника вновь обрела дыхание. Заодно почувствовала, что намокшая от пота футболка прилипла к спине. Хорошо, что сверху надет пуловер.

– Ты нарочно злил его?

Деметриос пренебрежительно скривился.

– Я говорил с ним так, как считал нужным. Если при этом он злился, то это его проблема.

– О’кей. Что дальше?

– Дальше, – ответил Деметриос, принимаясь за рыбу, – мы съедим наш обед, заглянем на полчаса в гости к одному моему старому другу и двинемся в обратную сторону. Люди Яворского будут преследовать нас, а мы будем делать вид, что стараемся оторваться. Здесь есть один нюанс. Нужно, чтобы сам Яворский принимал участие в преследовании. Как бы нам его убедить?

Ника задумалась. Несколько секунд ковыряла вилкой рыбный деликатес, потом подняла глаза.

– Он умрет?

Деметриос выдержал ее взгляд.

– Если не последует моему совету и не уедет сегодня или завтра, то да. Скорее всего. Ты должна это понимать.

– Интересно, понимает ли он…

– Я сказал ему об этом открытым текстом. За то или иное отношение к моим словам я ответственности не несу. Первый из его… гм, представителей порезал мне руку ножом, второй угрожал мне пистолетом, последняя компания намеревалась затолкать меня в фургон и доставить, вероятно, к господину Яворскому для… Как ты думаешь, для чего? – Он сделал паузу, дождался, пока сомелье подольет вина в бокалы и отойдет подальше, после чего продолжил: – Вряд ли для составления гороскопа. Скорее для допроса с пристрастием.

– Ты думаешь, – Ника аж задохнулась, – он на такое способен?

– Чужими руками… почему нет?

– Знаешь. – Она прикусила губу. – Я сейчас подумала, насколько же мы порой заблуждаемся на счет людей, которых называем близкими, насколько друг друга не знаем. Максим всегда производил на меня впечатление человека, не склонного к насилию. Он почти не дрался в детстве и в юности. Может, раз или два. И после долго переживал. Он всегда боялся боли…

Деметриос кивнул.

– Именно такие люди чаще всего обладают чертами садистского характера. Во время первого телефонного разговора с ним я предположил, что он и смотреть не сможет на то, что обещает мне. Но теперь думаю, что сможет. И смотреть, и находить в этом особое удовольствие.

– Человек, панически боящийся боли, сможет получить удовольствие от наблюдения за причинением ее тебе?

– Не от наблюдения за причинением ее мне, а от наблюдения за моими попытками сохранить достоинство. За моей борьбой с тем, что пугает его самого.

Что ж, в этих словах был смысл…

– Ты изменил свое мнение после того, как увидел его?

– Да. После того как посмотрел ему в глаза.

– Давай теперь я посмотрю ему в глаза, – тихо сказала Ника, внезапно осознав, что все действительно началось. – И тогда он наверняка примет участие в преследовании.

Покончив с кофе, десертом и фруктами, они обозначили намерение покинуть ресторан. Деметриос расплатился, оставив щедрые чаевые, Ника полезла в сумочку за пудреницей.

– Мне нужно в туалет.

– Иди, – разрешил Деметриос. – Только не торопись. За тобой пойдет женщина в серых брюках и лиловом жакете. Не волнуйся. Так надо.

– Женщина? И она справится с мужчиной? В случае, если…

– Да. Иди.

Не успела она сделать и пяти шагов, как из-за столика, ближайшего к двери, встала высокая стройная гречанка в серых брюках из тонкой шерсти, черных туфлях на невысоком каблуке и лиловом, с кантом более темного оттенка, жакете. Ее длинные, заплетенные в косу волосы были уложены на затылке. Ни серег, ни колец – ничего. Ника заметила коротко подрезанные ногти и мозоли на костяшках пальцев. Ей стало не по себе, но женщина открыто взглянула ей в лицо и, чуть улыбнувшись, пропустила вперед, к выходу. Секундой раньше из-за другого столика, ближе к окну, начал подниматься мужчина. Передумал. Сел на место. Ника видела его краем глаза и решила, что посмотрит как следует, когда сделает все свои дела.

Друг за другом две женщины прошли вниз. Из просторной курительной с квадратными кожаными креслами и высокими зеркалами можно было попасть в женский туалет, направо, и в мужской, налево. Жестом гречанка предложила Нике уединиться в кабинке, сама же осталась возле умывальных раковин.

Было тихо. Повесив сумку на крючок, Ника вытянула перед собой кисти рук с растопыренными пальцами. Они дрожали. Пришлось несколько раз подряд глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть. Интересно, что там поделывает ангел-хранитель. Не тот, который только что кормил ее обедом, а тот, который… впрочем, ладно.

– Эфхаристо[7], – прошептала она, вернувшись назад.

– Паракало[8], – отозвалась ее телохранительница. И добавила на плохом английском: – Рано благодаришь.

– Можно узнать твое имя? – Ника тоже перешла на английский.

– Феона. Мы еще увидимся с тобой.

Деметриос ждал в курительной комнате. Стоял на самой середине и смотрел в сторону лестницы. Руки у него были свободны. Чуть поодаль почти в той же позе, свидетельствующей о полной готовности при кажущейся расслабленности, замер еще один мужчина, грек. Молодой, не старше двадцати пяти, высокий, ладный, гибкий. Гладко выбритое лицо, коротко постриженные волосы. Деметриос тоже недавно посетил парикмахера и вынул из левой мочки уха золотой ободок. Только теперь Ника догадалась зачем – на случай, если дело дойдет до рукопашной. Приглушенный свет укрепленных над зеркалами маленьких светильников с черными плафонами придавал всему происходящему сходство с эпизодом из фантастического триллера. Люди напоминали манекены, которые вот-вот оживут.

Ника услышала шаги на лестнице, почувствовала, что ее мягко подталкивают под руку, встретила взгляд Деметриоса и, не дожидаясь дополнительных распоряжений, быстренько переместилась за его спину. Он слегка кивнул Феоне, та ответила кивком. Со второго этажа спустились двое. Спустились и стали как вкопанные, ошеломленно взирая на компанию в курительной. Изумление на их физиономиях постепенно сменила злоба. Вот тогда Ника и посмотрела на одного из них.

Ей показалось, что она смотрит на незнакомца. Ничто в облике стоящего здесь человека не пробуждало в ней ностальгических чувств. И еще эти дурацкие усы… Как она могла заниматься любовью с усатым?

Его ответный взгляд тоже нельзя было назвать дружелюбным. В нем плескалась гремучая смесь ярости, вожделения и ненависти. Заметив, как сжались его кулаки, Ника мысленно возблагодарила небеса за то, что от них ее отделяет спина бывшего легионера.

– Ты-ы, – хрипло прорычал Макс, озирая ее сверху донизу.

– Прежде чем вы сделаете очередную глупость, господин Яворский, хочу вас предупредить, – заговорил Деметриос, – во всех помещениях ресторана ведется видеонаблюдение. Если вы затеете драку, вам будет предъявлено обвинение в хулиганстве. Если же попытаетесь воспользоваться оружием…

– Не дождешься. – Макс уставился на него с тем же выражением, что и на Нику, причем даже похотливые искорки не исчезли из его глаз. – Избавиться от меня при помощи полиции? Нет. Я же сказал, что доберусь до тебя, Стефанидес… Сибирцев… Как она называет тебя в постели? Димуша? Димуся? Ты еще не забыл свое русское имя?

– …если же попытаетесь воспользоваться оружием, – невозмутимо закончил Деметриос, – мы пресечем попытку, а видеозапись позволит привлечь вас к уголовной ответственности. Драка в общественном месте и покушение на убийство проходят по разным статьям. Это понятно, да? К тому же я сомневаюсь, что у вас имеется разрешение на ношение оружия.

В мертвой тишине протекла минута. За ней другая. Человек, которого Деметриос называл Квадратным, играл в гляделки с прекрасным юношей. Судя по насмешливо изогнутым губам, Адониса не смущали ни габариты потенциального противника, ни угрожающее выражение его квадратного лица.

– За тобой должок, детка. – Макс опять обращался к Нике. – Но мы забудем об этом, если ты вернешься домой.

Она опасалась, что откажут голосовые связки и вместо ответа получится карканье простуженной вороны. Но нет, фраза прозвучала вполне достойно.

– Я ничего тебе не должна.

Бросив на Деметриоса еще один уничтожающий взгляд, Макс круто повернулся и, ни слова не говоря, широким шагом вышел вон. Наемник последовал его примеру.

– Разумно, – пробормотал Деметриос.

– Здесь правда ведется видеонаблюдение? – спросила Ника.

Он хмыкнул.

– Не имею понятия.

Теперь все трое смотрели на него, ожидая дальнейших распоряжений.

– Пока не вижу необходимости вносить изменения в наши планы, – объявил он, поворачиваясь к Нике и обнимая ее за талию. – Феона, позвони, пожалуйста, Андреасу.

За два с половиной часа, что они провели в ресторане, на улице еще больше похолодало. Шел медленный редкий снежок. Но на асфальте не образовывалось никакой каши из снега пополам с грязью, как бывает по такой погоде в Москве.

Без всяких происшествий они дошли до охраняемой стоянки, вчетвером погрузились в «Грант Витару» и выехали на дорогу. На «хвост» им тут же сел знакомый «Опель».

– Куда мы едем? – не удержалась от вопроса Ника.

– В афинскую квартиру Андреаса Галани.

– А кто такой Андреас Галани?

Вместо Деметриоса ответила Феона:

– Плохой парень, который сделает для нас одно хорошее дело.

– Во всяком случае, – добавил Деметриос, – мы на это надеемся.

На что надеялся Макс, было еще менее понятно, однако именно он затеял безобразие во дворе пятиэтажного многоквартирного дома в центре Афин. Видимо, сдали нервы.

Ника вышла из машины, сделала два шага в сторону крыльца, на которое ей указала Феона, и покачнулась от того, что ее сильно дернули за руку… не просто покачнулась, а чуть не упала! Обернувшись, она увидела перед собой багровое от ярости лицо Макса. Багровое лицо, налитые кровью глаза… Когда он злился или боялся, всегда жутко краснел.

Дальше все стало происходить очень быстро, кадры замелькали один за другим. Феона и юноша приятной наружности, которого Ника окрестила Адонисом, оттерли Квадратного в сторону и после короткой схватки уложили грудью на капот припаркованной по соседству с «Грант Витарой» Деметриоса чужой машины. Теперь Квадратный мог только материться сквозь зубы. Деметриос в это время нанес Максу короткий удар в ухо и провел прием, в результате которого тот упал на колени, поскуливая от боли.

– Помнится, вы собирались заставить меня стонать в ваших объятиях, господин Яворский, – почти сочувственно произнес Деметриос. – Но жизнь, как любит говорить один мой приятель, расставила все по местам.

Макс взвизгнул, прохрипел «урод, бля» и завопил в голос. Его правая рука с вывернутым запястьем была заломлена круто вверх.

– Сейчас мы отпустим вас обоих, вы сядете в машину и уедете.

– Да пошел ты!.. – между воплями прорычал Макс.

– Сломать вам запястье, господин Яворский?

– Нет! Нет!

– В таком случае…

– Мы уедем! Да хватит же, отпусти!

С чуть заметной усмешкой Деметриос выпустил его руку.

– Можешь называть меня Димуся.

Через пару минут «Опеля» и след простыл. Феона с Адонисом остались во дворе, Деметриос взял Нику под руку и повел к дому.

16

Безумный день. Поистине безумный. Мчаться сквозь метель по трассе, на которой к вечеру образовался тонкий ледок, гнать прочь суетные мысли о сбившемся внутри ботинка носке и натертой в этом месте ноге, стараться вести себя благоразумно и в любой ситуации сохранять хладнокровие, подобно Тринити из «Матрицы»… Ох. Кто бы мог подумать, что это так трудно.

Когда Андреас Галани, джентльмен с глазами каннибала, обратился к Деметриосу с вопросом: «Твоя дама умеет стрелять из пистолета?» – у нее мороз прошел по коже, и она поспешила отвернуться, чтобы он не увидел выражение ее лица. «Надеюсь, ей не придется этого делать», – ответил Деметриос. Кивнув, Андреас вышел из комнаты и вскоре вернулся со средних размеров спортивной сумкой, судя по виду, довольно тяжелой. Водрузил сумку на стул, расстегнул «молнию», жестом предложил Деметриосу ознакомиться с содержимым. Неторопливо и аккуратно тот начал выкладывать на стол… ну да, оружие. Чувствуя дрожь во всем теле, Ника отошла к стеллажам и принялась разглядывать корешки книг.

Часом позже, в машине, Деметриос поинтересовался, какое впечатление произвел на нее Андреас Галани. С Адонисом и Феоной они уже распрощались – перед этим троица провела короткое, но бурное совещание на греческом языке, из которого Ника не поняла ни слова, – поэтому впечатлениями можно было делиться без всякого смущения. «Честно говоря, он нагнал на меня страху, – сказала она, поежившись. – Мне кажется, именно такие глаза должны быть у палача. Настоящего. Который казнит и пытает людей». Деметриос тихонько присвистнул, но комментариев не последовало.

Метель заметает вовсю. Дворники еле успевают очищать лобовое стекло. Поглядывая в зеркало заднего вида, Ника все время видит там белый «Опель», который тащится за ними как приклеенный. Разумеется. Ведь они сделали все возможное и невозможное для того, чтобы Макс не растерял охотничий азарт.

Изгнанный с позором «Опель» вновь увязался за ними на выезде из Афин. Вынырнул из проезда между домами. Ника заметила улыбку, тенью скользнувшую по усталому лицу Деметриоса, и впервые попыталась представить себе мир без Макса. Вдруг он умрет на ее глазах? Почувствует ли она скорбь, жалость, раскаяние? Неизвестно. Ничто – ни интуиция, ни разум – не подсказывало ей, в каком направлении будут развиваться дальнейшие события.

Деметриос ведет машину ровно, снижая скорость только вблизи поселков и деревень, в его позе нет ни малейшего напряжения, и только это удерживает Нику от позорной бабской истерики. Пытаясь справиться с дрожью, она протягивает руку, касается его волос. Да, да… так хорошо.

– Послушай меня, – тихо говорит Деметриос, продолжая смотреть на дорогу. – Мы едем в Каливию. Эти люди, скорее всего, последуют за нами. Через некоторое время к ним присоединятся другие…

– Другие? – в ужасе переспрашивает Ника. – Ты думаешь, их будет много?

– Больше, чем двое. Мы это знаем, Вероника, правда?

– На что или на кого ты рассчитываешь?

– На господина женщин. Не перебивай… В Каливии мы выполним один трюк и скроемся из глаз, предоставив нашим друзьям блуждать по деревне и ее окрестностям. Вряд ли они отступятся. Я видел их лица. Крючок вошел глубоко.

– И что… что случится с ними во время этих блужданий?

Несколько секунд он молчит. Пальцы, лежащие на рулевом колесе, слегка подрагивают от усталости.

– Запомни главное. Ты должна без споров и без разговоров делать все, что я тебе скажу. Что скажу я сам, лично. Распоряжения, переданные от меня через третье лицо, следует игнорировать.

– Ясно.

– Эту ночь я проведу с тобой.

Охватившее ее облегчение было так велико, что на глаза вернулись слезы.

– Где?

– Надеюсь, в моем доме. В Арахове.

Он оказался прав. На участке трассы, проходящем через западные окраины Фив, к «Опелю» присоединился грузовой фургон «Форд Транзит».

– Ага, – пробормотал Деметриос и надавил на педаль газа. – Поиграем в догонялки.

Весь оставшийся путь они проделали в молчании. Ника сидела, откинувшись на подголовник, полузакрыв глаза. Ее рука лежала на бедре Деметриоса. Прикосновение к шершавой джинсовой ткани было приятно само по себе, но главное – ощущение непрерывного контакта. Оно успокаивало. В своем тревожно-дремотном состоянии она все же умудрилась не пропустить момент, когда машина начала выписывать кренделя на склонах Парнаса. Уши привычно заложило, потом отпустило… опять заложило… опять отпустило… Ника сглотнула слюну, потрясла головой и открыла глаза.

– Они здесь?

– Да. Отстали немного, но… здесь.

– Почему не пытаются нас остановить?

– Боятся сюрпризов. И правильно делают. Ведь я же местный.

– Скоро мы проделаем трюк, о котором ты говорил?

Деметриос немного помолчал.

– Минут через сорок.

Уже совсем стемнело. Небо затянули тяжелые дождевые тучи, и видеть дорогу можно было только при свете фар. Она напоминала блестящую черную ленту, змею, ползущую сквозь инопланетный пейзаж, нарисованный сумасшедшим художником.

Вздохнув, Ника отвернулась от окна и принялась разглядывать свои ногти. Маникюр не состоялся, увы. Но ей хотелось будничного зрелища, не теребящего нервы.

– Скоро, милая, – прошептал Деметриос. – Скоро.

На въезде в Каливию он сбавил скорость, чуть погодя свернул направо, проехал вдоль бетонного забора, раза в полтора превышающего человеческий рост, потом еще раз свернул направо и остановился перед гаражными воротами, полотно которых уже поднималось вверх. Само здание скрывал забор, никакого парадного входа видно не было. Как только машина оказалась в гараже, ворота закрылись.

Деметриос выключил двигатель, повернулся к Нике.

– Хозяина дома зовут Нестор.

– Я должна ему понравиться?

– Для этого не надо прилагать никаких специальных усилий.

Пригладив волосы, Ника выбралась из машины и посмотрела по сторонам. Гараж как гараж, только очень просторный. Светлый и чистый. На бетонном полу – ни соринки. По обе стороны от «Гранд Витары» стояли два черных авто, седан и мини-вэн. От ворот Нике приветливо кивнул человек в коричневом комбинезоне, вероятно, механик. Она улыбнулась и произнесла нараспев, как это делают греки:

– Калиспэра![9]

Тут уж заулыбались все вокруг: и механик, и Деметриос, и высокий мужчина в твидовом пиджаке, с внешностью потомственного аристократа, вошедший в гараж со стороны двора. Выяснилось, что это и есть Нестор. Его густая, как у юноши, но абсолютно седая шевелюра и умные блестящие глаза на покрытом морщинами лице могли очаровать и покорить женщину любого возраста. Ника открыто любовалась. Особенно он выигрывал от сравнения с Андреасом Галани, похожим на штатного инквизитора.

– Добро пожаловать, Вероника, – зарокотал Нестор густым басом, переходя на английский. – Позвольте предложить вам кофе, бренди и сыр. Моя жена Хлоя будет счастлива познакомиться с вами. Вы проживаете в доме Деметриоса? Рад слышать. Плохо человеку быть одному.

По тому, как улыбался идущий рядом Деметриос, Ника догадалась, что отношения у них с Нестором самые сердечные. Ну, наконец-то! Наконец нашелся человек, в присутствии которого можно расслабиться. Между Деметриосом и Феоной существовало несомненное напряжение. Чуть только он отворачивался, она тут же начинала пожирать его взглядом голодной самки, он же делал вид, что ничего особенного не происходит. Между Деметриосом и Андреасом – стойкая взаимная неприязнь. О причинах этой неприязни можно было только догадываться. Однажды Деметриос проронил несколько фраз, позволивших Нике предположить, что если не жизнь его, то физический и психический комфорт не раз оказывались под угрозой по прихоти Андреаса. Именно по прихоти. Виной или ошибкой Деметриос это не называл никогда.

По садовой дорожке, выложенной фигурной гранитной плиткой, они дошли до двухэтажного дома с балконами, верандами, карнизами, винтовыми лестницами, бронзовыми фонарями и прочими архитектурными красотами. Вдоль фасада на равном расстоянии друг от друга, как будто их сажал по линейке садовник-педант, топорщились розовые кусты. Без цветков, конечно, но рослые, сильные. Летом, наверное, от аромата можно с ума сойти. Олеандры, кипарисы и пальмы, оккупировавшие все обозримое пространство, не позволяли составить представление об истинных размерах усадьбы Нестора, но чувствовалось, что они отнюдь не скромные.

Изнутри дом был таким же стильным, как снаружи. Керамические полы, сейчас, по причине зимних холодов, накрытые коврами, белые крашеные стены, создающие впечатление предельной насыщенности помещений светом, яркие цветовые пятна скатертей, салфеток, посуды и картин. Навстречу гостям вышла хозяйка, похожая на своего супруга, как родная сестра. Ее благородная внешность наводила на мысли о знатных дамах из прошлых веков, тем более что одета она была в длинное, до пола, платье из мягкого темно-зеленого джерси, а таких чудесных украшений из черненого серебра Ника не видела ни в одном ювелирном магазине Европы. Она поцеловала в щеку Деметриоса (для этого ему пришлось наклониться), поздоровалась с Никой, назвала свое имя и представила двух дочерей, Леонору и Софию, которые спустились в гостиную со второго этажа. Девушки были в джинсах и клетчатых рубашках с закатанными до локтей рукавами.

Именно это – закатанные рукава – позволило Нике увидеть то, что она видела много раз на руке Деметриоса: маленькую черную татуировку в виде звезды с изящными заостренными лучами.

Проследив за направлением ее взгляда, Леонора улыбнулась.

– Если у тебя есть вопросы, Вероника, ты можешь их задать.

– Красивая татуировка. Она что-то означает?

– Да. – Леонора свободно говорила по-английски. – Это знак принадлежности к жреческому сословию.

Хлоя подтянула вверх рукав своего зеленого платья и, ничуть не смущаясь, продемонстрировала черную звезду на левой руке повыше запястья.

– Так вы все… – начала Ника и умолкла.

Перевела взгляд на Нестора.

– Мы принадлежим к одному и тому же древнему роду, – любезно пояснил тот.

– Потомки Девкалиона?

– Точно. – Стоящий рядом Деметриос взял ее за левую руку, сдвинул к локтю рукав и провел ногтем указательного пальца по коже над косточкой. – Ты не против такого украшения?

– Я?.. – Глаза у нее полезли на лоб. – Но я не принадлежу к этому роду!

– Женщина входит в дом мужчины и продолжает его род, – пожал плечами Нестор. – Таков обычай. Завтра в окрестностях Дельф начинается великая охота, оракул требует крови, и чтобы возлюбленные Диониса, не знающие тебя в лицо…

– …и тем более знающие, – хмуря брови, пробормотал Деметриос.

– …не взяли твою кровь, мы примем тебя в семью и защитим этим знаком, который известен всем.

Ника стояла молча, глядя в светлые, неправдоподобно светлые для грека, глаза Деметриоса.

Потомки Девкалиона… Они не думают о Максе и его людях. Они хотят защитить меня от Иокасты.

– Твоя одежда должна позволять всем видеть этот знак, – добавила Хлоя. – Свитер из толстой шерстяной пряжи, у которого легко поднимается рукав, меховой жилет. Мы посмотрим, что есть у Софии, вы с ней одинаково сложены.

Но Ника была настолько потрясена, что даже не догадалась сказать «спасибо».

– Так ты согласна? – спросил Деметриос, не выпуская ее руку.

– Разве у меня есть выбор?

– Выбор есть всегда.

– Соглашайся, – с видом заговорщика шепнула София. – Я отдам тебе свой новый жилет из волка. Такой не купишь ни на одной меховой фабрике Касторьи.

Тогда только ей полегчало. Чувство юмора – полезная штука.

– Я войду в семью как жена Деметриоса?

Вопрос был задан в пространство, поэтому ответил на него Нестор.

– Да, Вероника, если не возражаешь.

Ей хотелось выяснить, насколько серьезно следует относиться к такому браку, будет ли он, к примеру, иметь силу за пределами Фокиды, но она прикусила язык. Навряд ли Деметриосу будет приятно слышать это от женщины, из-за которой он рисковал своим здоровьем и, возможно, жизнью.

– Жилет из волка… – протянула она, задумчиво глядя на Софию. – Оскар Уайльд прямо-таки читал в моем сердце, когда изрек, что единственный способ избавиться от искушения – поддаться ему.

И все сразу же заулыбались с нескрываемым облегчением, в том числе Деметриос.

За столом разговор шел о современной музыке, русской и греческой, о литературе, о кулинарии, словом, о вещах, близких и понятных всем присутствующим. Дело дошло до кофе, когда на пороге бесшумно материализовался человек в комбинезоне цвета хаки и выразительно посмотрел на хозяина.

– Говори, Янис, – кивнул Нестор.

– Семь человек, – доложил тот. – Расположились так, чтобы просматривался весь периметр.

– Оружие?

– Если и есть, то они им не размахивают.

Нестор кивнул.

– Будем исходить из того, что оно есть. – Взглянул он на Деметриоса. – Давай, сынок. Это твоя игра.

Деметриос аккуратно положил на блюдце чайную ложечку и повернулся к Янису.

– Мы уйдем на рассвете, я и она. – Он указал на Нику. – Нестор сообщит тебе о том, что мы ушли, и через час ты перегонишь внедорожник в мой гараж в Фивах. Если тебя попытаются остановить, не оказывай сопротивления, поговори с этими людьми. Скажи, что ты простой механик, выполняешь распоряжения хозяина. Гости ушли, но каким путем, тебе не известно. Известно только, что ушли. Возможно, тебя начнут расспрашивать обо мне. Ты знаешь только, что я проживаю в Фивах и периодически появляюсь здесь, в Каливии. Вернешься на «Альфе», я позвоню в гараж.

– Понял, – невозмутимо ответил Янис.

Дальше они заговорили по-гречески, и Ника перестала прислушиваться. Когда Деметриос или Дериона произносили что-то медленно и внятно специально для нее, она их прекрасно понимала, но когда носители языка непринужденно общались между собой, всякий раз убеждалась, что ей еще учиться, учиться и учиться.

После кофе их проводили на второй этаж и целомудренно разместили в двух разных спальнях с ванными комнатами. Смешно. В то же время Ника была рада побыть в одиночестве. Хотя бы два часа. Именно столько Деметриос выделил на отдых.

– Кто сделает мне татуировку? – взволнованным шепотом спросила она, прежде чем они разбежались по спальням. – Ты?

– Нестор.

– Когда?

– Через два часа.

Она покосилась на черную звезду, украшающую его левую руку.

– Это больно?

– Немного.

– А почему Нестор? Почему не ты?

– Он глава рода. – Ободряюще улыбнувшись, Деметриос поцеловал ее в висок. – Иди, дорогая. Ничего не бойся.

Спальня ей понравилась. Огромная кровать, накрытая шерстяным покрывалом, толстый ковер на полу, мягкий свет ночника… очень уютно. С наслаждением Ника сбросила с себя всю одежду и босиком прошла в ванную. Пустила воду и принялась исследовать пузырьки и флаконы на стеклянной полочке под зеркалом. Оливковый шампунь, оливковый бальзам, оливковая пена для ванн… О, Греция!

Погрузившись в теплую воду, она пристроила голову на бортик ванны и закрыла глаза. Не заснуть бы. Интересно, чем там занят Макс. Сидит в машине? Наблюдает за домом? Деньги. Все всегда вертится вокруг денег. Но в данном случае дело не только в деньгах. Его мужское самолюбие прищемила девчонка, которую он поначалу даже не принимал всерьез. Затем присмотрелся… влюбился… или просто захотел прибрать к рукам? Как симпатичную вещицу, игрушку, зверушку. Влюбленность в исполнении некоторых людей смахивает на психопатологию. Впрочем, британские ученые, кажется, давно записали ее в разряд психических расстройств… или расстройств поведения… Ника зевнула.

Очнувшись, она не сразу сообразила, где находится. Вода остыла, так что после ванны пришлось еще принимать горячий душ. Мыть голову. Сушить и укладывать волосы феном. Уфф… Часов у нее не было, так что она понятия не имела, как скоро за ней придут. Теперь одеваться. Темно-синие вельветовые брюки, черная футболка.

В дверь постучали. Что, уже?

Ну, точно. София.

Окинув Нику придирчивым взглядом, она улыбнулась и подмигнула.

– Хорошо выглядишь. Ты очень красивая девушка, Вероника. Пойдем со мной.

Ника прикинула, стоит ли говорить, что София тоже очень красивая девушка, и решила воздержаться. Красивая девушка обычно и так в курсе насчет своей красоты.

Небольшое подвальное помещение, куда они спустились по узкой лестнице, расположенной в конце коридора, было ярко освещено. Горели все лампочки, встроенные в панели подвесного потолка, плюс большая настольная лампа, закрепленная на столешнице, с возможностью регулировки высоты и направления света. Под лампой были разложены на лотках татуировочная машинка, скальпель, ножницы, ватные тампоны, стерильные бинты и расставлены баночки с каким-то зельем. Нику передернуло. Какой кошмар! Ведь она ненавидит всякие медицинские и околомедицинские процедуры…

– Как ты себя чувствуешь? – заботливо осведомилась Хлоя, разглядывая ее побледневшее лицо.

На стуле с высокой спинкой, развернутом под углом к столу, сидел Нестор в свежей голубой рубашке и тоже смотрел на Нику. За спинкой другого стула, явно предназначенного для нее, стоял Деметриос. Оба молчали. Негромко гудел кондиционер.

– Все в порядке, спасибо, – ответила Ника, натянуто улыбаясь.

– Не волнуйся, Вероника, – мягко произнес Нестор и, к вящему ее ужасу, надел резиновые перчатки. – Это абсолютно безопасно.

В эту минуту она поняла очень хорошо, что чувствует приговоренный к смертной казни, когда оказывается в помещении, посреди которого установлен электрический стул…

Невозможно.

Невозможно заставить себя сделать первый шаг.

…или маленькая девочка, которую мама приводит за руку в кабинет стоматолога.

Еле слышно вздохнув, Деметриос переступил с ноги на ногу. Его непроницаемый вид Нику не обманул, она считала по плотно сжатым губам все раздражение, которое он испытывал при виде ее колебаний.

Ну, хватит. Подошла… села… все.

– Тебе удобно? – София подсунула ей под поясницу бархатную диванную подушечку. – Главное не напрягайся и тогда не будет больно.

Ловко и быстро Нестор подготовил кожу ее предплечья: сбрил невидимые волосинки, обезжирил спиртосодержащим составом, смазал антисептиком. Затем нанес тонкий слой геля и взял в руки татуировочную машинку. Почувствовав на своем плече руку Деметриоса, Ника перевела дыхание и расслабилась.

Было интересно. Немного больно, как и обещал Деметриос, но интересно. И почему ожидание боли всегда мучительнее, чем сама боль? Вибрируя, иглы выпускали под кожу краситель, и постепенно на ней вырисовывалась звезда.

– Я видела… – неожиданно для себя заговорила Ника, наблюдая за танцем игл. – Помнишь, Димка, ты еще спросил, что со мной? Я видела змея с короной на голове, а в короне на месте центрального камня сияла звезда. Почему я сразу не вспомнила? Мы лежали с тобой на том маленьком пляже…

– Аристофан называл Диониса «струящей свет звездой ночных Мистерий». На монетах с Крита, где зародился его культ, изображена звезда в центре лабиринта.

– Великая Богиня-Мать и Сын-Звезда. Где я читала об этом? – Она бормотала, словно в бреду. – А корона? Почему змей в короне?

– Согласно мифам орфиков, Дионис родился в пещере, где сразу же был провозглашен Царем Мира.

– Царем Мира, вот как…

– В орфическом мифе Диониса расчленили титаны. Роберт Сегал расшифровывает его так: «Молодой бог Дионис взошел на трон, как только родился в пещере на острове Крит. Но титаны зеркалом отвлекли его внимание, и пока дитя глядело в него, увлеченное собственным отражением, они разорвали его на куски и поглотили. Только сердце его осталось. Это значит, что Дионис, увидев свой эйдолон, отражение в зеркале, в известном смысле раздвоился и исчез в зеркале, рассеялся во Вселенной. По словам орфических мудрецов, это означает, что мировая душа разделилась и растворилась в материи. Но мировой дух остается целым и чистым, даже соприкасаясь с материей».

– Царь Мира.

– Да.

– Царь-Змей.

– Точно.

Змей… Не тот ли, что обитает в Корикийской пещере? Змеевидный монстр, появления которого Ника однажды ждала и, возможно, желала. Или в Корикийской пещере никогда не водилось никаких змей? Тогда, жарким летним днем, она спросила, и Деметриос ответил, но смысл его ответа начал доходить до нее только сейчас.

Название пещеры происходило от слова «корикос», обозначавшего кожаный бурдюк для изготовления медового напитка, который на Крите заменял вино и о котором шла речь в преданиях, посвященных рождению Зевса в одной из критских пещер. Но имя «Зевс» было привнесено уже греческим истолкованием. Для критян рождение божества представлялось заревом, исходящим из пещерной тьмы, – это была скорее жизнь, прорвавшаяся из небытия, чем возгорание духа святого. Тифон, Дельфина… бесполое или двуполое чудовище, враждующее с Аполлоном… Значит, существует связь между мифом о борьбе бога с драконом и таинственным событием в Корикийской пещере, между победой одного бога и пробуждением другого. Божество – Дионис и Аполлон, два сына одного отца, две стороны одной медали, – лишь временно утрачивало силу, по сути оставаясь непобежденным. В Дельфах, как и в других центрах своего культа, Дионис занял место более древнего образа неиссякаемой жизни, который в определенном смысле уже и был Дионисом – только не под знаком вина, а под знаком меда.

– Почему женщины?

И этот вопрос она задавала неоднократно, но сейчас он вырвался опять.

– Помнишь фиванскую версию истории рождения Диониса? – Обойдя стул, Деметриос уселся на пол, сжал пальцы Ники своими горячими пальцами. – Дионис – единственный из богов – появился на свет в виде эмбриона, как существо, первое движение которого в материнском чреве является наряду с опытом собственного бытия наиболее непосредственной манифестацией жизни, доступной только женщинам.

– Красавица и чудовище? Принцесса и дракон? – шепотом вопрошала Ника, глядя на сидящего у ее ног темноволосого дракона. – Женщина и змей?

– В точности не известно, было ли имя Ариадны на Крите тем же самым, что имя богини подземного царства в Аттике, то есть Персефона. В греческую эпоху критяне чтили собственного Зевса, подчеркивая его критское происхождение прозвищем Критаген. Ему же принадлежала знаменитая пещера. Если опустить имена «Зевс» и «Дионис», то можно увидеть великое анонимное змееподобное божество, которое, как утверждал Гимерий, в критских пещерах устроило себе свадьбу.

Он говорил низким тихим голосом, от которого по всему телу Ники проходили сладкие медленные волны. Нестор продолжал работать. Хлоя и две ее дочери молча стояли у стены.

– Вспомним знаменитый миф о похищении Персефоны. Аид, Плутон, подземный Зевс – всего лишь псевдонимы похитителя. Критский Загрей, по свидетельству Эсхила, отождествляется то с подземным Зевсом, то с его сыном, также обитавшем в подземном мире. Имя «Загрей» («ловец живой дичи») – еще один псевдоним, за которым скрывается один из великих богов, возможно, величайшее божество всех времен. Это божество посещает в пещере свою дочь, и та рожает ему его самого в качестве сына. Происходящее между Дионисом и Ариадной повторяется здесь, в архаическом мифе, где зачатие и рождение не выходит за рамки одной и той же пары. Оплодотворяя мать или дочь, сын или супруг порождает мистического младенца, который позже, в свою очередь, соблазнит собственную мать. Для таких хитросплетений как нельзя более уместен облик змея. Это ничем не прикрытая форма зои, в которой она является до предела редуцированной по отношению к самой себе. Такую форму для первозачатия от собственного сына принимает богиня-мать Рея. Однако в большей степени змеиный облик соответствует мужскому партнеру – сыну и одновременно супругу, который проходит сквозь поколения матерей и дочерей, обнаруживая непрерывность, подобную непрерывности зои.

Нестор обработал готовый рисунок антисептиком, предварительно удалив с него капельки крови, смазал толстым слоем мази и наложил повязку. Тогда только Ника осознала, что последние полчаса, а может, больше, находилась в состоянии транса. С трудом она выпрямилась на стуле и потрясла головой.

– Посмотри на меня, – обратился к ней Нестор. – Все в порядке?

– Да.

– Голова не кружится?

– Нет.

– Хорошо. Завтра вечером снимешь повязку и ополоснешь руку прохладной водой. Деметриос расскажет, что делать дальше, чтобы заживление прошло без проблем.

Ника открыла рот, собираясь спросить, когда и как они с Деметриосом покинут этот гостеприимный дом, учитывая, что он окружен неприятелем, но тут вошла Леонора, держа в руках предмет, напоминающий столик для телефона. Небольшая круглая столешница, высокие изогнутые ножки… Следом за ней – София. Младшая сестра несла не то кубок, не то вазу для фруктов… Ну конечно! Как же его не узнать? Святой Грааль. Гораздо роскошней, чем тот, который оказался подлинным в фильме про Индиану Джонса, но без излишеств. Не золото, но и не дерево. Черненое серебро. Ника украдкой ущипнула себя за левый бок.

Что я здесь делаю?

Но отступать было поздно. И некуда. И вообще.

Посреди комнаты установили столик, на столик – чашу. Вошедшая последней Хлоя (исчезновения их Ника не заметила, голос Деметриоса ее почти усыпил) наполнила чашу рубиновым вином из декантера, отступила на несколько шагов и встала рядом с дочерьми. Когда с приготовлениями было покончено, Нестор покинул место за большим столом и, держа правую руку за спиной, не спеша приблизился к «телефонному» столику, который в результате всех манипуляций, кажется, обрел статус алтаря. Сердце Ники учащенно забилось. Она не спускала глаз с этой спрятанной руки. Что там?

Худшие опасения подтвердились. Деметриос взял ее за локоть и подвел к столику-алтарю с другой стороны. Мужчины взглянули друг на друга. Нестор задал вопрос по-гречески, Деметриос согласно кивнул и произнес в ответ несколько греческих слов. И тут же зазвучала песня, точнее, религиозный гимн. Пели три женщины – чисто, слаженно, мелодично.

Стоя спокойно и прямо, Деметриос протянул руку над чашей, и Ника раньше догадалась, чем увидела, что он подставил ее под лезвие ножа. Одно короткое, точно рассчитанное движение – и в чашу из пореза между запястьем и сгибом локтя потекла кровь. Все следили за алой струйкой, не отрываясь. Когда кровотечение замедлилось, почти прекратилось, Деметриос убрал руку. Улыбнулся Нике уголками рта.

Она глубоко вздохнула и затаила дыхание. Вытянула руку. Мгновенная острая боль, которая почти сразу превращается в саднящую… легкий испуг… Не слишком ли сильно течет? Нет, нет. Кровь уже сворачивается. Но как же колошматит сердце!

Дыши ровнее, трусиха. Не позорься.

Торжественно, осторожно Нестор поднял чашу и протянул Деметриосу. Глаза его горели от возбуждения, сознания исключительной значимости происходящего. Женщины продолжали петь. Деметриос почтительно принял чашу, сделал несколько глотков, повернулся к Нике и передал чашу ей. Она взяла и заглянула внутрь.

Вино, в котором смешалась кровь мужчины и женщины. Нет, не так… Смешалась кровь мужчины, женщины и бога.

Ника поднесла чашу к губам и принялась пить.

Теперь он в нас – величайший из богов, – а мы в нем.

Поставив чашу на стол, она повернула голову, и Деметриос, наклонившись, поцеловал ее в губы. Кровь, вино, слюна – все смешалось еще раз. Окончание поцелуя совпало с окончанием гимна.

– Ты поняла, что случилось? – тихо спросил Деметриос.

Ника облизнулась, сглотнула горьковато-солоноватую слюну.

– Да.

Нестор подозвал их к большому столу, обработал перекисью водорода и заклеил пластырем порезы. Тщательно вытер лезвие ножа. Передал нож Деметриосу.

– Да не дрогнет твоя рука.

Взгляд Ники упал на нож, и она сама почувствовала, как расширились от изумления глаза. На рукоятке было изображено крылатое существо с телом человека и головой льва, вокруг которого обернулась змея.

Царь-Змей, Звезда, ключи от Времени…

Ее отвлекла София, накинув ей на плечи обещанный жилет из волка. Удлиненный, приталенный, на черной шелковой подкладке. В полном восторге Ника принялась гладить мех. Он был великолепен! Подошедшая вслед за сестрой Леонора застегнула на ее шее золотую цепочку с подвеской. Амулет? Но разглядывать его сейчас Ника постеснялась.

– Пора, – промолвил Деметриос.

Взглянул на Нестора. Смуглое лицо грека дрогнуло от волнения.

– Фа сэ до синдома, Деметриос[10].

Они обнялись с его женой, на глазах которой блестели слезы – похоже, все члены этой семьи были сильно привязаны к Деметриосу, – накинули верхнюю одежду, спустились по лестнице еще на один пролет и оказались перед дверью, очень похожей на дверь, ведущую из погреба дома Отшельника в подземный лабиринт. Деметриос открыл ее своим ключом, спрятал ключ в карман куртки и, держа в одной руке фонарик, в другой пистолет, вступил под своды темного тоннеля.

– Иди за мной, Вероника.

Из недр земли на нее дохнуло холодом и угрозой. «Спокойно, – сказала она себе. – Иди за свои мужем». За мужем, хм… Дикость, конечно. С другой стороны, не самый худший муж, если вдуматься.

И она пошла за ним.

17

Ника уже спала на своей половине дома, за крепко запертыми дверями и закрытыми ставнями, когда Деметриос, посовещавшись с остальными жрецами по поводу предстоящих празднеств, зашел к себе побриться и переодеться. Повесил куртку на крючок, сделал два шага и остановился, вглядываясь во тьму.

Он был в помещении не один. Это безошибочное ощущение присутствия… Держась поближе к стене, Деметриос взвел курок и медленно двинулся вперед по коридору.

– Убери оружие, – послышалось из гостиной.

Только голос. Больше ни звука.

– Иокаста? Ты одна?

– Конечно, одна! – Язвительно, раздраженно. – Кто еще, по-твоему, здесь может быть?

Он знал, что она одна, и задал вопрос, чтобы по интонациям голоса уловить ее настроение.

– Или ты думаешь, что я решила сдать тебя этим русским? – Ехидно. – Вместе с твоей курочкой.

Деметриос прошел в гостиную, включил верхний свет.

– Нет, Ио. Я так не думаю.

Красивая и злая, Иокаста стояла, скрестив руки на груди, прислонившись плечом к арочному проему между гостиной и кухней. На ней были черные кожаные брюки в обтяжку, приталенный жилет и высокие сапоги.

Взгляд ее прошелся по его фигуре, задержался на полоске пластыря, прикрывающей порез. Глаза изумленно расширились, рот приоткрылся… она догадалась.

– Давно ты здесь? – спросил Деметриос, чтобы заполнить паузу.

Положил пистолет на стол.

Иокаста молчала. Закипающий гнев сделал ее лицо похожим на ужасный лик Деметры-Бримо. Надо было срочно дать ему выход. Еще неделю назад для этой цели подошел бы секс, но теперь Деметриос чувствовал себя связанным определенными обязательствами.

– Говори, – тихо произнес он, глядя в ее пылающие глаза. – Я слушаю тебя очень внимательно.

Оттолкнувшись от стены, Иокаста сделала несколько шагов по бежевому с рыжим и коричневым ширазскому ковру. Еще раз оглядела Деметриоса сверху донизу. Теперь их разделял только стол.

– Я уже спрашивала… – Ей пришлось задержать дыхание, мысленно сосчитать до трех и только после этого продолжить: – Какое место занимает она в твоей жизни.

– А я уже отвечал: не твое.

Осмыслив эти слова, Иокаста вспыхнула до корней волос. Прикусила губу. Пальцами левой руки схватилась за край столешницы, словно боялась упасть. Деметриос предвидел ее реакцию и был готов к любому варианту развития событий, но сегодня жрица оказалась проворнее. В следующее мгновение он увидел напротив своего лица ствол пистолета.

Глаза Иокасты сузились.

– Твоя жизнь может закончиться прямо сейчас, Деметриос Стефанидес. Страшно тебе?

Он не шелохнулся.

– Отвечай!

– Моя жизнь никогда не закончится. Этому научила меня ты, Иокаста Катраки.

Продолжая держать Деметриоса на мушке, Иокаста обошла стол, приблизилась и стволом пистолета коротко и сильно ударила его по щеке. Он зажмурился, но тут же снова открыл глаза. Повернул голову. Их взгляды скрестились почти со звоном, как клинки. Горячая кровь струйкой стекала по его саднящей щеке, капая на рубашку.

– Ты совершил ошибку. – Иокаста поставила пистолет на предохранитель и вернула на то же место, откуда взяла. – Я бы не подняла руку на женщину, которая ночевала в твоем доме и принимала пищу и воду из твоих рук. Тебе не надо было вводить ее в семью, чтобы защитить от моей ревности. Она ни в чем передо мной не виновата, но ты… ты виноват. Заподозрив меня в том, что я могу ей повредить, ты нанес мне оскорбление.

Он не стал говорить, что ввел Нику в семью не только чтобы защитить от ревности Иокасты, хотя и для этого тоже. Любые объяснения и оправдания лишь усугубили бы конфликт. Молча он направился к креслу, через спинку которого было перекинуто черное пальто Иокасты, но та, опередив его, взяла пальто сама, надела и стремительно покинула поле боя.

Ну что ж… С одной стороны, ничего хорошего. С другой стороны, могло быть и хуже. Рассуждая таким образом, Деметриос запер изнутри входную дверь и двинулся в ванную оценить масштабы катастрофы. Ссадина еще кровоточила. Он пустил холодную воду, намочил полотенце и, прижимая его к скуле под правым глазом, уселся на край ванны.

Зазвонил телефон.

Нестор сообщил, что Янис блестяще справился со своим заданием и благополучно вернулся домой. На выезде из Каливии его действительно тормознули, после чего он удостоился знакомства с Максимом Яворским. Того интересовало фактическое место жительства Деметриоса Стефанидеса, его контакты в окрестностях Каливии, а также статус в иерархии современной языческой секты, о которой толком не было известно ничего. Слухи, домыслы… Так кто же он – этот тип с запутанной биографией, любитель совать нос не в свои дела – и как его найти? Янис ответил, что сам он из Македонии (это было чистой правдой) и про местных знаменитостей знает чуть больше, чем ничего. Но тем, что знает, готов поделиться. И поделился. Яворский не выглядел удовлетворенным, тем не менее велел своим молодцам отпустить механика на все четыре стороны.

Деметриос бросил полотенце в таз и посмотрел на себя в зеркало. Ушибленное место припухло, под влажной ссадиной налилась болезненная синева. Он вздохнул. Нервное напряжение нарастало. Вздохнул еще раз. Глоточек виски?

Телефон зазвонил опять.

Феона.

– Мы выступаем, господин.

– Ждем вас, Феона.

– Господин Андреас уже…

– Да. Андреас уже прибыл в Дельфы.

– Скажи, что ты будешь рад меня видеть, прошу.

– Я буду рад тебя видеть, Феона, и ты это знаешь.

Замочив полотенце в холодной воде, Деметриос отправился на кухню. Достал из бара бутылку шотландского виски, из буфета – низкий квадратный стакан. Наполнил стакан на треть, бросил несколько кубиков льда, сделал глоток и только тогда почувствовал некоторое облегчение. Завтра. Вернее, уже сегодня. Женщины Фокиды, Беотии и Аттики поднимутся на Парнас, чтобы поприветствовать фиад и верховного жреца Аполлона, который благословит охоту. Но это позже, позже, а сейчас…

– Спать, – сказал он вслух самому себе.

Под одеялом было тепло, даже жарко, и настолько уютно, что он тихонько замычал от удовольствия, нырнув туда и устроившись рядом с Никой.

– Все нормально? – сонно пробормотала она.

– Да.

– Обними меня.

Деметриос привлек ее к себе. Она ласково провела кончиками пальцев по его щеке и вздрогнула, нащупав свежую ссадину. Открыла глаза, несмотря на то что в темноте все равно не сумела бы ничего разглядеть.

– Ты сказал, что все нормально.

– И готов это повторить.

– Кто разбил тебе лицо? Иокаста?

– Да.

– Ты сказал ей?

– Она догадалась.

Пальцы Ники скользнули по его плечу вниз, к запястью, обхватили руку поверх пластыря, прикрывающего порез.

– Когда я училась в школе, классе в пятом или в шестом, часто думала о своей будущей свадьбе. Белое платье с кружевным корсетом, белые перчатки и обязательно фата. Ну, знаешь, похожая на тюлевую занавеску. Я даже рисовала все это в альбоме. Лакированные туфли на каблуке, золотые кольца с каменьями. – Смущенно усмехнувшись, она по-кошачьи потерлась о гладко выбритый подбородок Деметриоса. Кожа его слегка попахивала огуречным лосьоном. – Два больших лимузина, украшенные лентами и цветами, подъезжают к церкви, отец ведет меня по проходу к алтарю, где уже ждет жених, и священник задает красивые вопросы, как в кино: «Согласны ли вы, Вероника, взять в мужья этого мужчину и быть с ним в радости и в печали, во здравии и в болезни, в богатстве и в бедности, покуда смерть не разлучит вас?» И то же самое жениху: «Согласны ли вы… имя в своих фантазиях я опускала… взять в жены эту женщину…» На этом месте церемонии меня, как правило, захлестывали эмоции, и лист бумаги, на котором я рисовала статного жениха в смокинге, с длинными темными локонами, становился мокрым от счастливых девичьих слез.

– Ты разочарована? – тихо спросил Деметриос, понемногу возбуждаясь от близости ее тела, но пока не предпринимая никаких активных действий.

– Нет, нет, просто думаю… как мало нам дано знать о нашем будущем. И чем меньше мы о нем знаем, тем сильнее желаем узнать.

– Да, и поэтому оракул не останется без работы.

Ее это удивило. И даже больше – поразило до глубины души.

– Оракул? Ты имеешь в виду… – Она припомнила все, что читала о дельфийском оракуле, и впервые осознала, что внятной информации практически нет. – Оракул функционирует и сейчас? В наши дни?

– Каждый год, седьмого числа предвесеннего месяца бизия, как это происходило в древнейшие времена.

– В течение одного дня?

– В течение суток.

– Бизий – это февраль, правильно? А почему седьмого?

– Этот день считается днем рождения Аполлона.

– Почему же мне казалось, что в древности оракул можно было вопрошать круглый год? Не помню, откуда я это взяла, но…

– В историческое время, в период своего расцвета, оракул действительно функционировал круглый год, за исключением некоторых несчастливых дней – «дней отсутствия бога». Однако местная община, основанная, точнее, возрожденная Андреасом и ныне покойным Ионидом, сделала откат к той древности, о которой писал Плутарх.

– Правильно ли я понимаю, что Андреас – религиозный лидер? Хозяин всего положения?

– Ну, хм… что значит хозяин… – Деметриос улыбнулся в темноте, ласково потормошил Нику, как тормошат кошку, приглашая поиграть, почти сразу выпустил и откинулся на спину, чтобы она смогла устроиться сверху, сжимая его ногами. – Если вести речь о должности или статусе, то он считается верховным жрецом Аполлона.

– Ты говоришь так, будто верховным жрецом Аполлона его считают все, кроме тебя.

– Я в общем тоже не возражаю.

– Ты смотришь снаружи, а не изнутри, – догадалась Ника. – Поэтому его власть на тебя не распространяется. Ты веришь? Ну…

– Я понял, о чем ты спрашиваешь. Верю ли я в дельфийских богов и считаю ли себя членом религиозной общины.

– Однажды я уже спрашивала, и ты ответил, что не веришь, а знаешь.

– Да. – Он немного помолчал. – Смотря что подразумевать под словом «боги». Если некие таинственные силы, внешние по отношению к человеку, то не верю. А если его собственные психические механизмы, то опять же нет, в них я не верю, о них я знаю, поскольку они исправно работают из века в век, и работа эта доступна для наблюдения. – Еще одна короткая пауза. – Что касается общины, здесь все не так просто. Мне сделали предложение, и я его принял. Можно сказать, вслепую. Не зная, на что конкретно подписываюсь. Чистейшее безрассудство, да… В итоге я оказался связан целым рядом обязательств, хотя изначально ничего подобного не планировал.

– Тебя вынудили?

– Нет. Я взял их на себя по доброй воле. Это была цена тех знаний и умений, которые я хотел приобрести.

– Ты их приобрел, хорошо. Что дальше?

– Дальше нужно изменить ситуацию так, чтобы она потребовала пересмотра существующей договоренности.

– О! Понимаю.

Деметриос накрыл ладонями ее ягодицы. Тело Ники мгновенно отозвалось, почти не контролируя себя, она привстала, раскрывшись навстречу, несмотря на приступ безотчетного страха, который охватывал ее всегда в этот первый момент – момент проникновения. Реакция на агрессора? Возможно. На мужчину доминанта. В том, что Деметриос именно таков, она уже не сомневалась. Легко соглашается на эксперименты, на игры со сменой ролей, но руководит ими непременно сам, даже если не сам предлагает. Кажется, просто не представляет, что может быть иначе. Вообще звучит забавно: «Делай что хочешь. Сначала так, потом так, а потом вот так. Понятно?» Так точно, сэр.

Зато в голове нарисовалась примерная схема его взаимоотношений с Иокастой. Властная, высокомерная Иокаста (тоже наверняка из доминирующих) все время пыталась нагнуть Деметриоса, как привыкла поступать со всеми своими любовниками, но в данном случае коса нашла даже не на камень, а на другую такую же косу, поэтому звон стоял на всю Фокиду, а искры долетали аж до Аттики. Вначале он мог показаться легкой добычей. Покуда не осмотрелся. Молчаливый брюнет с неторопливой походкой и внимательным взглядом… Но потом – сюрприз! – вся компания, включая Иокасту и Андреаса, увидела перед собой совершенно другое существо.

– Давай же, чертовка, – стонет Деметриос, прикусывая губу.

Он хочет, чтобы Ника привела его к финалу, подарила ему несколько минут пассивного наслаждения. Ей нравилось, что он не стыдится подобных своих желаний, а когда в Нике пробуждается маленький хищный зверек, жаждущий власти и крови, охотно подыгрывает ей, не считая, что от этого страдает его мужское достоинство. Макс вечно носился со своим достоинством, как с писаной торбой…

Запрокинутое лицо Деметриоса, искаженное сладкой мукой, кажется ей неописуемо прекрасным. Взгляд жадно выхватывает из тьмы знакомые черты. Прямой, слегка длинноватый нос с тонкой переносицей, запавшие щеки, выступающие скулы, великолепно очерченный рот. Красота мужчины – это всегда нечто непостижимое, противоестественное. Смуглые пальцы сжимают бедра Ники, сияющие сливочной белизной, и на их фоне кажутся еще более темными, темными как пальцы араба. Сила их ей известна. Однажды на ее глазах пальцы эти согнули ключ от сарая. Просто был неудачный день.

Хриплый возглас Деметриоса действует на нее, как удар хлыста. Она застывает на миг – волосы растрепаны, спина изогнута, бедра напряжены, – присоединяет свой голос к его голосу, и, растеряв последние мысли, летит с ним вместе в бездонную пропасть. Там, где их тела смыкаются, отдавая и принимая энергию, пульсирует огонь, живой огонь… словно раскаленная сердцевина планеты.

Первыми вернулись мысли. Впрочем, как всегда. Эта нескончаемая карусель в голове порой доводила ее до изнеможения, но разве можно оставить без внимания вопросы, касающиеся Деметриоса, а значит, и ее тоже.

– Дмитрий! Слушай. – Он издал слабый рык в подтверждение того, что слышит, и ободренная Ника продолжила: – Кажется, мы впервые занимались сексом после того, как стали мужем и женой.

Его мускулистая рука сдвинулась с места, проползла немного вверх и замерла на уровне ее талии. Ужасно тяжелая рука.

– Я бы предложил выпить за это, дорогая, но у меня нет сил идти на кухню. Кстати, вино у тебя осталось?

– Бутылка красного от Бутари.

– Та самая, которую мы с тобой…

– Которую мы купили в том маленьком супермаркете по дороге на пляж.

– Летом, – уточнил Деметриос.

То, что бутылка хорошего вина могла простоять в буфете нетронутой больше недели, явно не укладывалось у него в голове.

– В середине сентября, да.

Деметриос тяжко вздохнул.

– Безобразие. Придется спасать продукт.

И начал подниматься с кровати. Поскольку Ника лежала сверху, это было не очень легко. Возня, хихиканье, обмен шутливыми прозвищами (никто еще не называл ее кусачей крысой с такими интимными интонациями) – после всех этих глупостей они добрались, наконец, до кухни, нагрузили на поднос бокалы, салфетки, штопор, тарелку с нарезанным кубиками сыром и со всем этим добром вернулись в спальню. Бутылку Деметриос на всякий случай нес в руках.

При свете Ника хорошенько рассмотрела ссадину под его правым глазом. Он хмурился, но не отворачивался. Рукой такое не сделаешь. Чем же? Ясно было одно: женщина, которая разбила ему лицо, до сих пор влюблена.

– Она все еще любит тебя. Ты знаешь?

Он кивнул. Поднес бокал к губам, сделал глоток, улыбнулся с довольным видом. Кивнул еще раз, но этот кивок – знак одобрения, а не подтверждения или согласия – относился уже к вину.

– Поэтому и разрешил ей тебя ударить? – спросила Ника, загипнотизированная столь красноречивым свидетельством страсти другой женщины.

– Нет.

Прислонившись к спинке кровати, Деметриос аккуратно поставил бокал на свое смуглое колено, выглядывающее из-под одеяла, которым накрылся из соображений приличия – в самом деле, негоже за трапезой выставлять напоказ интимные места, – задумчиво повращал за высокую тонкую ножку. Ника знала, что он любит делать такие паузы, во время которых наслаждается одновременно и вкусом напитка, оставшимся на языке, и букетом, раскрывающимся постепенно, нота за нотой, как у хорошего парфюма, и игрой оттенков бордового за прозрачным стеклом.

– Нет, – повторил он и перевел взгляд на Нику. – Я не считаю себя изменником, предателем, заслуживающим вечных мук или хотя бы короткого спонтанного мордобоя, но Иокаста считает себя преданной. Или оскорбленной… Да, так она сказала. Оскорбленной. Разрешить ей ударить меня в той ситуации было проще, чем все это обсуждать.

– Ты не любил ее? Никогда не любил?

– Вот и сейчас мне легче подставить тебе вторую щеку, чем обсуждать мои отношения с Иокастой.

Деметриос натянуто улыбнулся. Отпил еще немного вина.

Ответа, судя по всему, не дождаться… Несмотря на досаду, Ника признала, что за такое поведение его можно только уважать. Он отказывался трепать имя бывшей подруги ради того, чтобы удовлетворить любопытство теперешней.

– Хорошо, я тебя поняла, это не тема… Тогда объясни вот что. День, когда функционирует оракул, считается днем рождения Аполлона. Андреас Галани – верховный жрец Аполлона. Но что конкретно он делает? Каковы его права и обязанности? Куда и насколько простирается его власть?

– Андреас считается верховным жрецом Аполлона. Скончавшийся в позапрошлом году Ионид считался верховным жрецом Диониса. Двадцать лет назад они возродили культ, адаптировав к современным условиям…

– Чей культ? Аполлона или Диониса? И какая между ними связь?

– Давай в порядке очереди. Верховный жрец Аполлона несет ответственность за функционирование оракула.

– Это большая ответственность, – заметила Ника, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Да.

– Что же для этого требуется?

– Во-первых: Пифия. Во-вторых: жертвенная кровь. Первое поставляет Андреас. Второе… – Деметриос чуть поколебался. – Второе раньше поставлял Ионид, вернее, его менады. Теперь у Андреаса прибавилось хлопот. В желающих вопросить оракул недостатка не было никогда. И вряд ли будет.

– Андреас поставляет Пифий… Что это значит? Кто она вообще такая, эта Пифия? Сейчас, в двадцать первом веке. Нет! – Чувствуя нарастающее возбуждение, Ника подалась вперед и крепко сжала его запястье. – Это неправильный вопрос. Я задам другой. Кому принадлежит оракул?

– В соответствии с простейшей традицией, Аполлон прибывает как завоеватель и овладевает оракулом, ранее принадлежавшим Великой Богине – очевидно, речь идет о Земле или Гее, – и охраняемым змееподобным существом женского пола.

– Дельфийский дракон, – прошептала Ника, любуясь рассказчиком.

– Если же ориентироваться на классическое учение дельфийцев, сиятельный является четвертым по счету владельцем оракула. Предыдущих перечисляет Пифия в «Эвменидах» Эсхила – это богиня Земля и две ее дочери в качестве наследниц: Фемида, двойник матери, возведенная в ранг богини правосудия, и Феба, мать Лето. Феба передала своему внуку, Аполлону-Фебу, собственное имя, а вместе с ним – в качестве подарка – и дельфийское прорицалище. Аполлону предстояло давать оракулы, исходившие от Зевса. Имя Диониса подчеркнуто отнесено на периферию. Но этой периферией был весь Парнас с его Корикийской пещерой, нимфы которой стоят в одном ряду со всеми великими греческими богами. А упоминание об охоте на Пенфея превращает всю территорию между Дельфами и Фивами в одно сплошное охотничье угодье.

Он по-прежнему сидел, прислонившись к спинке кровати, подсунув под поясницу свернутую валиком подушку, придерживая пальцами бокал, стоящий на полусогнутом колене. Золотой ободок серьги и коротко стриженные темные волосы матово поблескивали в свете ночников. Нике хотелось спросить, о чем он разговаривал в постели с Иокастой – люди же всегда болтают после секса, – но она знала, что не посмеет. А даже если посмеет, то вряд ли услышит правдивый ответ.

– Эсхил и Еврепид считаются самыми древними классическими источниками информации, касающейся очередности обладания оракулом в Дельфах. Однако есть еще другие, пусть и не столь древние, но также заслуживающие доверия, так вот согласно этим источникам, первым прорицателем, сидящим на триподе, был Дионис.

– Прежде Пифии?

– Да. Упомянутые источники на третье место после первых двух владелиц оракула – имеются в виду богини Никта и Фемида – ставят не Аполлона, а Пифона, первым же владельцем трипода назван Дионис. Имя «Пифон» образовано от семитского корня, греки называли это змееподобное существо Дельфиной. Согласно мифу, известному и грекам, и хеттам, чудовище временно брало верх над своим противником и терпело поражение, только когда он, взятый в плен и расчлененный, получал назад части своего тела, сохраненные в кожаном мешке. В Дельфах это могло относиться лишь к растерзанному Дионису. В конечном итоге победителем оказывался Аполлон, носивший, среди прочих, сохранившееся в мистической традиции имя «даритель Диониса».

– Значит, в настоящее время оракул принадлежит Аполлону?

– Ты не понимаешь. – Деметриос покачал головой. – Но ты поймешь.

– Весна, лето, осень – время Аполлона. Зима – время Диониса. Значит, Аполлону без Диониса не обойтись. Без ночи не будет и дня, так?

– Им не обойтись друг без друга, моя дорогая. Так было, есть и будет. Сотни лет назад в первый год триетериды, год пребывания бога в материнском чреве Парнаса, фиады пробуждали его неистовым бегом, вакхическими танцами и короткими страстными совокуплениями со всеми подряд мужчинами, оказывающимися в непосредственной близости. Аполлон и его жрецы помогали им тем способом, который, если верить Гомеру, был заимствован у критян, – исполняя пеан.

– Что такое «пеан»?

– Призывная песнь. У Плутарха можно прочитать, что большую часть года в Дельфах исполняют пеан, а на протяжении трех зимних месяцев – дифирамб. То есть вместо Аполлона, иначе именуемого Пеаном, начинают призывать Диониса, именуемого Дифирамбом. Плутарх характеризует дифирамбы как «полные страданий и переменчивых настроений, выражающих смятение и колебание», пеан же как «песнь упорядоченную и благоразумную». Однако в честь Диониса пели не только дифирамбы, к нему обращались и в пеанах. Причем не только косвенно, помня о том, что это бог-герой и одновременно бог-жертва, нуждающийся в исцелении и пробуждении, но и непосредственно: «Приди, явись, о Вакх-Дифирамб!»

– Ты видел и слышал это, Дмитрий? В прошлом году и раньше… Ты слышал призывную песнь жрецов Аполлона? Видел танцы фиад?

Прежде чем ответить, Деметриос наклонился, подхватил с пола открытую бутылку и подлил вина себе и Нике. Лениво пережевывая кубик белого козьего сыра, она любовалась грацией этих простых, будничных движений. Ее завораживало буквально все. Скользящая, мрачноватая улыбка. Росчерк черных бровей. Шея и плечи, как у античных скульптур. Привлекает ли Иокасту то же самое? Иокасту, Феону, других женщин. Или их притягивает другое?..

Ей не удавалось совершить бросок в отдаленное будущее, на месяц или на год вперед, но любые мысли о наступающем дне сопровождались болью в груди, как будто там затягивались невидимые узлы, и Ника старалась убедить себя отдохнуть, пока еще была такая возможность.

– Да. – Деметриос посмотрел ей в глаза. – Причем неоднократно.

– Ты поднимался на вершину Парнаса? Принимал участие в жертвенной церемонии?

– Да и еще раз да.

– Все это происходит в зимние месяцы первого года триетериды, – дрогнувшим голосом произнесла Ника. – А второго? Что происходит в зимние месяцы второго?

Он продолжал смотреть на нее, не говоря ни слова. Смешавшись, она опустила глаза. Сделала пару глотков из бокала, облизнулась.

– Ладно. – Кашлянула. – Жрецы Аполлона исполняют критскую призывную песнь. Опять Крит.

– В гомеровском гимне рассказывается о том, как Аполлон явился критским купцам, плывшим из Кносса в Пилос, сначала в образе дельфина, а затем в образе звезды «ярче полдня». – Деметриос коснулся татуировки на своей руке. – И вынудил их поселиться в качестве жрецов в его храме в Дельфах.

– Почему именно их? Сделать жрецов из купцов… оригинально в общем, но…

– Потому что никто не умел петь и танцевать пеан так, как умели критяне. Жители Кносса почитали Пеана, врачевателя богов, называя его Paiawon. Его нельзя приравнивать к Аполлону, но можно рассматривать как один из его аспектов – божество света, способное вернуть к жизни другое божество, страдающее, обезумевшее и даже расчлененное.

– Теперь понимаю. В индуизме женщина считается воплощением жизненной силы, жизненной энергии. И эту жизненную силу она несет в мир. Мужчинам, детям – всем, кто в ней нуждается.

– У мужчины нет прямой связи с энергетической структурой жизни. Его дело – направленные и специализированные действия. Это отражено в самых ранних произведениях искусства, таких как наскальные рисунки, например… Женщина, богиня, не занята абсолютно ничем, она просто стоит и позволяет собой любоваться. Мужчины же обязательно играют какие-то роли, исполняют какие-то функции – охотника, шамана, вождя племени и так далее. – Улыбнувшись, Деметриос кинул в рот кусочек сыра. – Исключением является Будда.

– Не потому ли древние инициационные практики для мальчиков и для девочек так сильно различались?

– Именно поэтому. Когда у девочки случалась первая менструация, ее запирали в хижине на три дня, регулярно подавая пищу и воду, и после этого она становилась женщиной, автоматически входила в силу. У мальчиков подобного опыта не было и не будет. Право называться мужчинами они заслуживают, проходя через боль.

Проходя через боль… как греческий Дионис.

Ника слегка поежилась. Он заметил, но никак не прокомментировал, давая ей возможность собрать вместе все нити.

– И сейчас, как сотни лет назад, фиады, будучи женщинами, возвращают Диониса, Черное Солнце, Солнце Ночи, к жизни, выплескивая свою энергию в беге по склонам Парнаса, в танцах и в совокуплениях с мужчинами. Аполлон, Солнце Дня, и его жрецы помогают им, исполняя призывную песнь. И бог пробуждается. – За окном раздался громкий не то треск, не то крик, заставивший ее содрогнуться всем телом. Она даже не поняла, исходил этот звук от живого существа или от ломающегося под ветром дерева, но поскольку Деметриос не проявил беспокойства, глотнула вина и продолжила. – Когда мы сидели с тобой на камнях… там, над храмом… ты сказал, что пробуждение совершается в Корикийской пещере.

– Но не сказал, что оно совершается одновременно с другим священным обрядом.

– А сейчас? Сейчас скажешь?

– Речь идет о двойном обряде: в храме и в пещере. В Корикионе фиады заняты собственно пробуждением. Тот, кого следует пробудить, лежит в небольшой корзине для просеивания зерна, так называемом ликноне, отсюда еще одно имя – Дионис-Ликнит. В это же время в храме Аполлона, в непосредственной близости от трипода, где по преданию хранятся останки расчлененного Диониса, «чистые» исполняют…

Силы небесные! Новый акустический эффект.

На этот раз Деметриос запнулся и посмотрел в сторону закрытого окна. С таким звуком могла треснуть льдина или скала. Или корабельная сосна под ногой сказочного великана.

– Что это было? – спросила Ника шепотом, чувствуя, как холодеет спина.

– Я же предупреждал, в этих местах можно увидеть и услышать такое, чего не увидишь и не услышишь больше нигде, – ответил Деметриос, протягивая руку, чтобы поставить бокал на прикроватную тумбочку.

Голос его не изменился, и Нику это немного успокоило.

– Тебе нельзя говорить об этом другом обряде, тайном обряде? Но почему? Ведь я твоя жена.

– Ты не принадлежишь к посвященным в мистерии Диониса. Но даже если бы принадлежала, данный конкретный обряд оставался бы тайной для тебя. Ни фиады, ни менады никогда не имели доступа к той части храма, где делали свою работу «чистые». И сейчас их приводит в ужас одна только мысль о возможности приблизиться к триподу в то великое время patet mundus[11], когда подземная сфера раскрывается и посылает наверх свои дары.

– Тогда не говори больше ничего! – с жаром воскликнула Ника. – То есть… – улыбнулась, как бы извиняясь за свое непобедимое любопытство, – говори только то, что мне положено знать.

Конечно, упомянутый тайный обряд – это обряд жертвоприношения. За право всех желающих вопрошать оракул жрецы проливают кровь животного или… Да-да, животного! Иначе и быть не может. Например, кровь козы. Или кровь быка. Чтобы получить что-нибудь из нижнего мира, надо в нижний мир кое-что отдать. Во имя равновесия. И кто, кроме «чистых», годится для такого дела?

…даже совершая жертвоприношение, они оставались свободными от греха.

Поймав себя на том, что разглядывает руки Деметриоса – красивые загорелые руки с длинными пальцами, – которые столько раз ласкали ее обнаженное тело, Ника торопливо отвернулась. Мужчина должен уметь все, в том числе ласкать и убивать. Откуда же этот ужас, изредка начинающий шевелиться под прекрасным зданием, сложенным из кирпичиков любви, уважения, восхищения, доверия. Если она все так хорошо понимает. Откуда?

– День и ночь, жизнь и смерть… страшные нераздельные пары, – пробормотал Деметриос, глядя туда же, куда и она.

Сжал и разжал пальцы. Протянул Нике раскрытую ладонь. Без колебаний она вложила в нее свою.

– Я знаю этот страх, поверь мне, Вероника.

– Я верю. – Она стиснула его руку. – Рассказывай дальше. Когда все это начнется, я должна точно знать, что происходит. Чтобы не делать ошибок.

– Правильное решение. – Он придвинулся ближе, свободной рукой убрал ей за ухо растрепавшуюся прядь светлых волос. – Итак, тот, кого предстоит пробудить, находится в ликноне, заменившем на определенном этапе кожаный мешок, и фиады, божественные кормилицы, обращаются с ним, как с божественным младенцем. О нем говорят, как о ребенке, за ним присматривают, как за ребенком… Между тем в корзине лежит не ребенок.

– Кто же или что же там лежит?

– То, что лежит в корзине, в дельфийских мистериях, как и во всех первоначальных мистериях античности, долгое время было «всеобщей священной тайной». Но теперь это уже не такая страшная тайна, за разглашением которой следует немедленная и неотвратимая кара. В корзине лежит фаллос. – Деметриос ослепительно улыбнулся. – Символизируя часть тела не подвластного смерти божества.

Ника уставилась на него в совершеннейшем изумлении.

– Фаллос? Эээ… чей?

– Жертвы второго года триетериды, которую вместо бога расчленяют менады. Эта часть тела не подвергается ни варению, ни обжариванию, ни сожжению, она просто откладывается в сторону и сохраняется. Когда же через год наступает пора пробуждения Ликнита, высохший орган может быть заменен фаллосом из фигового дерева.

Ей вспомнился жаркий день на фиванском акрополе, когда она посмотрела на стоящего рядом Деметриоса, и ей показалось, будто он вышел из-под земли. Он еще сказал тогда, что отпирает двери в чужих головах. Работает как ключ или вроде того. И вот сейчас в ее голове опять отворялись какие-то двери. Одна за другой. Одна за другой.

– Так вот почему ни одна женщина не смеет приблизиться к триподу! Каждый второй год менады берут на себя грех убийства, необходимого для функционирования оракула. Ведь расчленяя, разрывая жертву, они фактически разрывают своего бога… сохраняя фаллос. – Ее передернуло. – Чтобы оракул мог функционировать из года в год, а не только каждый второй год, «чистые» и совершают в храме Аполлона ту дополнительную церемонию, детали которой ты не имеешь права разглашать. Фиады пробуждают бога и забирают его себе, но оракул требует крови. И вы, свободные от греха…

Деметриос не сделал ни единой попытки ее остановить, она остановилась сама, услышав в своем голосе обвиняющие интонации. Минуту они молча смотрели друг на друга, как два канатоходца, застывшие над бездной и отлично понимающие, что ошибка одного будет стоить жизни обоим.

Наконец Деметиос сделал нетерпеливый жест рукой, предлагая ей вернуться к разговору. Характер приближающихся событий не допускал легкомысленного отношения к ним.

– Первый год триетериды – это год пробуждения бога, второй год – год его разрывания.

– Точно.

– Но Пифия не участвует ни в том, ни в другом, – тон, которым Ника произнесла эту фразу, был не вопросительным, а утвердительным. – Она находится на особом положении. Так же как и «чистые».

– Только ее принадлежность к тому или иному роду не значит ровным счетом ничего, – добавил Деметриос. – Значение имеют индивидуальные особенности или способности. Чтобы исполнять обязанности Пифии, нужно быть медиумом. В древние времена недостатка в таких людях не было, позже их количество значительно сократилось, однако места здесь особенные, поэтому жрецам Аполлона всегда удается найти подходящую девочку в одной из окрестных деревень. Девочку, способную общаться с той недоступной для обычных людей сферой, где Дионис властвует в год своего отсутствия.

– Как же они убеждаются в том, что девочка – медиум?

Деметриос пожал плечами.

– Такие способности трудно скрыть, впрочем, никто и не пытается это сделать. О них сообщают родители девочки, ее подруги, соседи. Жрец приезжает, гостит неделю или две в доме, где живет «странная» девочка, расспрашивает ее о снах, о видениях, о предчувствиях. Больше ничего сказать не могу, я ни разу не принимал участия в поисках Пифий, только в испытаниях. Нынешнюю отыскали в позапрошлом году. Ее зовут Эринна. Ей шестнадцать лет.

Испытания?.. Ника почувствовала себя заинтригованной.

– Речь идет всего лишь о метании жребиев, – проговорил Деметриос, заметив вспыхнувший в ее глазах стыдливый интерес, – и о погружении в транс.

– А об этом ты можешь рассказать? Например, что такое жребии?

– Ну, хм… ты представляешь себе трипод?

– Такая штука вроде большой кастрюли? Я видела иллюстрации.

Он слегка улыбнулся.

– Железный котел с тремя ножками из бронзы. Тот, что установлен в современном адитоне, святая святых Аполлонова храма, изготовили лучшие кузнецы Фокиды под руководством Андреаса, и он ничем не отличается от инструмента, которым пользовались Пифии в четвертом веке до нашей эры. Согласно античному описанию, в котле находились пророческие жребии, зубы поверженного Пифона, и когда к оракулу обращались с вопросом, эти зубы или – будем называть вещи своими именами, – камни соответствующего размера, начинали хаотично двигаться, прыгая вверх, к руке Пифии, которая считывала с них ответ Аполлона и придавала ему словесную форму. Ночь с шестого на седьмое число Пифия проводила в адитоне, сидя на котле, к которому специально для этой цели была приделана вогнутая крышка. Бог являлся и овладевал ее телом и разумом, погружая в состояние транса. «Изнасилованные богом» – так эти женщины и сегодня говорят о себе. Через адитон протекали воды источника Кассотис. Рано утром Пифия пила из него воду и начинала сотрясаться в экстазе, ощущая полное единство с богом. В качестве Пифия, победителя дракона, Аполлон черпал свои прорицания из котла через Пифию и через нее же передавал дальше. Ответы из трипода приходили через нее.

– Кто проводил… и проводит эти испытания?

– «Чистые» и еще один жрец, наставник Пифии. Тот, кто ее нашел.

– Значит, ты присутствовал при испытаниях Эринны. Ей было четырнадцать лет. Ты видел, как бог изнасиловал ее?

Деметриос покачал головой.

– Ночь перед началом церемонии вопрошания оракула Пифия проводит одна. Жрецы экзаменуют ее шестого числа днем.

– Ты познакомишь меня с ней?

– Пифии ведут уединенный образ жизни, но Эринна примет тебя, если я попрошу.

– Примет меня? – Глаза у Ники полезли на лоб. – Она такая важная персона?

– Очень важная, – подтвердил Деметриос.

– Несмотря на свои шестнадцать лет.

– Да.

Мысль о том, сколько всего она еще не знает и не понимает, привела Нику в смятение. Просить аудиенции у шестнадцатилетней девочки – это ли не безумие? Пифия. Подумать только, пророчица в двадцать первом веке. Ходит ли она в школу? Собирается ли поступать в институт?.. выходить замуж?.. работать?..

– Дмитрий, скажи мне, она красива?

Он тихонько рассмеялся, протягивая руку за пачкой сигарет.

– Так, как может быть красива гречанка.

Когда в бутылке не осталось ни капли вина, они улеглись рядом, накрывшись теплым шерстяным одеялом в сине-бело-черном пододеяльнике из бязи, Деметриос закурил сигарету, пристроив пепельницу на край кровати, Ника положила голову на его плечо, удивляясь, до чего же на этом жестком плече удобно, и на обоих снизошел долгожданный покой. Узлы в груди пусть и не развязались, но ослабли. Надо немного поспать. Надо. Вот только еще один, самый последний вопрос…

– Менады повторяют преступление титанов? Да? Это… как правильно сказать… архетипический сюжет? Как распятие Христа.

Выдохнув последнюю струю табачного дыма, Деметриос смял окурок в пепельнице, проворчал себе под нос, что пора уже в самом деле бросать курить, переставил пепельницу на тумбочку и только после этого ответил:

– Господа психоаналитики давно рассказали нам, что в каждом живом существе присутствуют две тенденции: тенденция созидания и тенденция уничтожения. С одной стороны – инстинкт жизни, с другой стороны – инстинкт смерти. Ты согласна, да? Та же установка на чистую диалектику обнаруживается в триетериде: «жизнь из смерти» и «смерть из жизни» чередуются в нескончаемом повторении, заключающем в себе неиссякаемость жизни. – Он произнес по-гречески «зои». – Вернее, наоборот, неиссякаемость жизни заключает в себе бесконечность повторения.

Повозился немного под одеялом, как кошка, утаптывающая спальное место.

– Титаны, – напомнила Ника, уже привыкшая к тому, что поток его сознания нужно периодически направлять в первоначальное русло.

И на сон грядущий услышала два предания о вечно умирающем и вечно воскресающем божестве.

Согласно одному из них, положившему начало учению орфиков, титаны, разорвав Диониса, проглотили все куски мяса, за исключением одного. Для непосвященных это было сердце. В самом деле, сердце представляет собой довольно жесткий кусок мяса, совершенно не пригодный в пищу, поэтому легко поверить, что его отбросили в сторону. Афина Паллада подобрала сердце и принесла Зевсу, который приготовил из него напиток для Семелы – так Дионис был рожден вторично. Но слово, которым обозначался предмет, отвергнутый титанами и положенный в корзину сестрой растерзанного бога, имеет два значения: с этимологической точки зрения оно выводится как из понятия «сердце», так и из понятия «фиговое дерево». Известно, что Дионис сам изготовил из фигового дерева фаллос для исполнения обряда, связанного с его возвращением из подземного мира.

Согласно другому преданию, пустившему корни на дельфийской почве, плотью Диониса в конце концов завладел Аполлон. Он же захоронил останки брата на Парнасе. Указания на место захоронения были туманными и противоречивыми, однако могилу Диониса, по свидетельству афинского историка Филохора, показывали святая святых Аполлонова храма, и выглядела она как лестница из двух ступеней, ведущих к триподу. На аттическом вотивном рельефе конца V в. до н. э. изображен Аполлон, сидящий на месте Пифии и касающийся ногами ступеней, – таким образом раскрывалась ключевая идея и функция оракула. Оракул связывал верхний и нижний миры. Именно из нижнего мира, из сферы подземного Диониса, которую символизировала его могила, Аполлон черпал свои откровения. Неопровержимым свидетельством взаимосвязи между божественными братьями являлось принесение жертвы, без чего оракул не смог бы функционировать: в этом случае дионисийский ритуальный акт предшествовал аполлоническому.

Окончив речь, Деметриос зевнул и закрыл глаза с видом человека, честно исполнившего свой долг во всех смыслах этого слова.

– Фаллос, – прошептала Ника.

– Что? – Он вздрогнул, как будто его неожиданно и бесцеремонно разбудили, хотя, конечно, еще не успел заснуть.

– Для какой цели Дионис изготовил фаллос из фигового дерева?

– Ну, – фыркнул Деметриос, – это очень поучительная история. Уверен, тебе она понравится. Только, может, в следующий раз? До утра остается всего ничего, а мы…

– Сейчас! Сейчас! – закричала Ника и для пущей убедительности заколотила его кулаком по плечу. – Ну, пожалуйста!

– При одном условии.

– Я согласна!

– Ты даже не спросила, что это за условие.

– Если мне не изменяет память, ты тоже однажды дал свое согласие, толком не представляя, на что соглашаешься. Причем дал его не жене, а совершенно незнакомому человеку.

– Это точно, – признал Деметриос. – Ну что ж… Мое условие: ты повторишь поступок Диониса, о котором я сейчас расскажу.

– Договорились.

Он поправил пуховую подушку под головой, улыбнулся каким-то своим мыслям и тоном диктора из детской радиопередачи заговорил:

– Давным-давно рядом с бездонным болотом Алкиония недалеко от Лерны, откуда Дионис спускался в Аид и куда возвращался из Аида, на небольшом могильном холме высился фаллос. – Пауза. – Надо сказать, что в древности фаллосы на могилах часто заменяли надгробные памятники, это объясняется мифом о подземном и «ночном» Дионисе, как именует его Плутарх. Однако в мифе, связанном с упомянутым местом, речь идет не о могильных фаллосах, а о фаллосах из фигового дерева, использовавшихся для культовых надобностей. – Еще пауза, подлиннее. – Фаллос поблизости от Лерны установил сам Дионис в знак благодарности некоему Просимну или, может, Полимну, который показал ему дорогу в подземный мир, при этом попросив прекрасного юношу отдаться ему по возвращении, как это делают женщины. Он скончался раньше, чем Дионис вернулся из подземного царства, но бог, всегда исполняющий свои обещания, честно сел на фаллос, отмечавший место захоронения Полимна.

Воцарилось молчание. Ника лежала неподвижно, от всей души надеясь, что ему не слышен скрип ее извилин, которым сопровождалось обдумывание рассказа.

– Итак, моя дорогая, – вкрадчиво произнес Деметриос, нарушив торжественную тишину, – собираешься ли ты выполнить свое обещание, как сделал это господин наш Дионис?

– Ты имеешь в виду… но… эээ…

– Я не настаиваю на применении деревянного изделия, если тебя смущает именно этот момент.

Она приподнялась, опираясь на локоть, заглянула ему в лицо. Увидела белеющие в темноте зубы – негодяй ухмылялся во весь рот, – хихикнула и запустила руку под одеяло.

18

С открытием лыжного сезона отели Араховы начали заполняться туристами из Европы, Японии и России, на главной улице один за другим открывались магазины спортивного снаряжения, окна и вывески ресторанов, кафе и таверны гостеприимно светились до глубокой ночи. В то же самое время язычники Фокиды приступили к отправлению зимних обрядов. Из Беотии и Аттики чуть ли не ежедневно прибывали небольшие группы женщин, чтобы поучаствовать в них. Однажды даже появились четверо мужчин и долго сидели на камнях неподалеку от Толоса Мармарьи, пока жрецы двух богов, темного и светлого, совещались в одном из подземных помещений, которое называлось Пританей. Наконец к ним вышел Матиас и объявил, что они могут присоединиться к своим женам, входящим в свиту Диониса. Все эти люди разного пола и возраста приходили пешком, несмотря на сильные ветры и метели. Вглядываясь в их смуглые сосредоточенные лица, на которых горели неистовым фанатичным огнем темные глаза, Ника спрашивала себя, а есть ли на белом свете что-нибудь такое, ради чего она готова совершать аналогичные подвиги. Спрашивала, но ответа не находила.

И вот опять она стоит между Феоной и Деметриосом на небольшом плато в местечке под названием Фийи поблизости от Дельф и наблюдает за процессией из десяти или двенадцати женщин, взбирающихся вверх по заснеженному склону горы.

И опять ее накрывает ощущение нереальности происходящего. Кажется, в этой точке земного шара, именуемой Парнас, встретились и отчасти проникли друг в друга через несколько дыр… или разрезов… в общем, странных отверстий в скомканной ткани бытия, два мира, настолько непохожие друг на друга, что от одной мысли о возможных последствиях этой встречи мороз пробегал по коже.

На женщинах плотные темные штаны, заправленные в высокие шнурованные ботинки наподобие армейских, свитера толстой вязки, стеганые куртки или жилеты. Они поднимаются по тропе гуськом, без улыбок и разговоров. По очереди подходят к Деметриосу, издают короткий приветственный возглас, напоминая потревоженных птиц, склоняют голову, вновь распрямляются, бормочут «херэте» в сторону Ники и Феоны, поворачивают налево, делают еще двадцать шагов и сбиваются в кучку на крытой площадке, представляющей собой заброшенный ток для молотьбы. Деметриос, стоящий на ветру в распахнутой кожаной куртке, с непокрытой головой, выглядит усталым и до странности беззащитным. Нике приходит в голову, что эти кланяющиеся женщины могут в любой момент наброситься на него сообща и подвергнуть насилию. Какому? Сексуальному, разумеется. Хотя не исключены и другие формы.

Дионисийское безумие… Оно всегда обостряется в сумерках, как в романах ужасов. Сквозь яркий глянец «нормального» мира начинает сочиться холодный туман призрачного подмирья, пропитывать его наркотическим зельем, оставляя влажные бесформенные следы.

Феона тоже поглядывает на мужчину, которого – и всем присутствующим об этом известно – охотно сделала бы своим сексуальным партнером. На его по-военному прямую спину, чуть расставленные ноги в ковбойских сапогах со скошенными каблуками. На большие пальцы рук, цепляющиеся за шлевки потертых джинсов. На плотно сжатые обветренные губы и холодно поблескивающие под нахмуренными черными бровями серые глаза. Что-то делает его неприкосновенным до поры до времени. Но что?

Когда все женщины собираются под крышей, Деметриос и Феона строят их в колонну по одному и ведут к бревенчатому сараю, по виду которого можно предположить, что он самопроизвольно вырос из крутого каменистого склона горы сотню лет назад и с тех пор ни разу никому не пригодился. Бревна почернели, поросли мхом и поганками – серебристо-серые шляпки мелких поганок наполняют сердце Ники суеверным страхом, – дверные петли покрылись ржавчиной, крыльцо провалилось, вокруг него скопилась замерзшая грязь. Однако Деметриоса это не смущает. Спокойно и уверенно он вставляет в заржавленную замочную скважину новенький блестящий ключ, поворачивает без малейших усилий – раз, другой, третий, – распахивает обманчиво хлипкую дверь, первым заходит внутрь, и спустя несколько секунд из темноты доносится команда: «За мной!»

Феона мягко удерживает Нику за кисть руки, предлагая уступить дорогу членам делегации Аттики. Та послушно пятится, машинально переводит взгляд с одного застывшего в гримасе отчаянного возбуждения лица на другое и… вздрагивает всем телом от неожиданности. Переступая порог бревенчатой развалюхи, женщины как будто теряют рассудок и начинают выть и стенать, как жены Абдуллы из «Белого солнца пустыни».

Что там творится, черт возьми? И Деметриос… там же Деметриос!

– Тихо, тихо, – шепчет Феона.

Как ни странно, ее это успокаивает. В присутствии Феоны она не испытывает такого запредельного ужаса, как в присутствии Иокасты, хотя обе греческие фурии облизываются на ее мужа. Есть в ней… сдержанное благородство, которое не может не восхищать.

Они входят в сарай последними, Феона поддерживает Нику под локоть. Фонарь в руках идущего во главе колонны Деметриоса освещает небольшое пространство впереди, и этот колеблющийся кинокадр передвигается вместе с ним по коридору. Дощатый настил на полу. Растрескавшаяся, осыпавшаяся со стен штукатурка. Бормоча себе под нос что-то невнятное, судя по интонациям, скорее ругательства, нежели молитвы, Феона достает из кармана свой фонарик и включает, к вящему облегчению Ники. Свет – это всегда хорошо. Бояться того, что видишь, все же легче, чем бояться того, что не видишь, не знаешь, не понимаешь…

Доски под ногами заканчиваются, обнажая камень или бетон, толком не разберешь, и начинается лестница, ведущая вниз, в глубокое подземелье. Ника давно уже знает об этих Дельфах-под-Дельфами, но впервые вступает в их мрачные пределы. Беготня по тоннелям, связывающим жилища жрецов со всевозможными объектами на поверхности, не в счет. Женщины продолжают голосить. Их не то песнь, не то плач наполняет кишку коридора, проплывает над ступенями, отражается от стен и потолка. Было бы просто чудесно, если бы Феона или Деметриос остановили этот концерт, но поскольку они не вмешиваются, до Ники в конце концов доходит, что он является частью религиозного обряда.

Лестница, коридор, еще одна лестница под прямым углом к первой, еще один продолжающий ее коридор – и вот уже вереница женщин под предводительством мужчины пересекает по диагонали пустой квадратный зал, на стенах которого горят факелы, вставленные в бронзовые гнезда. Они направляются к еще одному мужчине, стоящему невдалеке от узкого арочного проема с чашей из черненого серебра в одной руке и тонкой кистью, похожей на китайскую писчую кисть, в другой. Роскошная седая шевелюра, очень смуглое и очень красивое морщинистое лицо… Нестор! Женщины останавливаются, вероятно, ожидая какого-то сигнала, а Деметриос проходит мимо, разворачивается и замирает, как страж, справа от проема, за которым царит непроглядный мрак. Странно манящий мрак. Сочетание ужаса и соблазна.

Друг за другом гостьи из Аттики приближаются к Нестору, и он, обмакнув кисточку в бордового цвета жидкость, быстрым движением наносит какой-то знак на каждый подставленный лоб. Помеченная таким образом женщина наклоняется, целует полу его распахнутого длинного плаща. Затем поворачивается к Деметриосу, хриплым полушепотом отвечает на вопрос, заданный отрывисто, четко, бесстрастно, и, получив разрешение – еле заметный кивок, – проскальзывает через узкий проем, чтобы скрыться во тьме. Оба служителя культа держатся неприступно и отстраненно, словно бы дистанцируясь от «паствы» с целью подчеркнуть собственный высокий статус. Если бы на них были какие-нибудь специальные одеяния, например жреческие мантии, и соответствующие головные уборы, все происходящее смахивало бы на маскарад. Но они исполняют свои религиозные функции в обыкновенной будничной одежде – и это придает церемонии жутковатую, пронзительную подлинность.

Когда последняя менада – ибо в том, кто они такие и зачем прибыли в Дельфы, усомниться невозможно – с позволения Деметриоса исчезает в проеме, Нику буквально пронзает мысль, а вдруг от нее ожидают, что она присоединится к ним? Но… с какой стати? Ей совсем не хочется нырять в черноту подземелья, а потом, вынырнув неизвестно где, участвовать в безумных забегах по склону Парнаса.

В состоянии, близком к панике, она оборачивается, ищет взгляд Феоны. Та делает шаг вперед, успокаивающе касается ее руки.

Впервые и, надо признаться, с большим опозданием, у нее возникает вопрос: а кто такая Феона? Тоже жрица? Как Иокаста?

Иокаста – предводительница фиад. Но сейчас время не фиад, а менад. Вот почему Иокасты здесь нет. И значит…

Она не успевает додумать эту мысль до конца. Своей характерной стремительной походкой Деметриос направляется к ней через зал, протягивает руку: «За мной!» – и увлекает ее туда, откуда они пришли, но не выводит на поверхность, а мягко подталкивает к проему в стене ближайшего коридора, который они миновали полчаса назад.

Да это же целый город в чреве горы…

– Куда мы идем?

– Ты хотела познакомиться с Эринной. Она ждет нас. К ней надо обращаться «госпожа».

– Что?..

– Не капризничай.

– Я не…

Деметриос сжимает ей руку, приказывая остановиться, разворачивает к себе лицом и говорит тихо и внушительно, нацелив указательный палец в точку между ее бровей:

– Госпожа Эринна. Понятно? Госпожа. Или ты сейчас же отправляешься домой читать дамские журналы.

– Фу!

Серые глаза потомка Девкалиона смотрят нежно и строго.

– Это не шутки, Вероника.

Привстав на цыпочки, она целует его в обветренную щеку.

– Да, дорогой. Я поняла.

19

Дериона встала, сняла с подставки закипевший чайник и подлила чаю себе и Нике.

– Она тебе понравилась?

Всесторонне обдумав вопрос, Ника кивнула.

– Красивая девочка. И правда необычная. Да, это самое слово… Я все думала, что же оно означает. Слишком много смыслов, слишком много оттенков. Необычная. Она не носит украшений, представляешь? Вообще. Простое молочно-белое платье из шерсти, туфли на низком каблуке, никакой косметики. Деметриос поцеловал ей руку.

– Он тоже необычный, твой муж, – заметила Дериона.

– Иногда мне кажется, что я это вижу. – Ника помолчала, глядя на свою чашку, в которой дымился ароматный горячий чай. – А иногда… – Она пожала плечами. – Наверное, я сама слишком обычная, поэтому многое проходит мимо меня.

Да, он поцеловал ей руку. Этой юной госпоже, внешне напоминающей Галадриэль, владычицу Лориэна, из фильма Питера Джексона «Властелин колец», только темной масти. Блеклая сомнамбулическая красота и нечеловеческой природы могущество. Когда ее темные, лишенные блеска безжизненные глаза обратились в сторону Ники, ей захотелось немедленно провалиться сквозь землю. Она чувствовала, как становится горячим лицо, как футболка под свитером намокает от пота, и не сомневалась, что Пифия видит ее насквозь, вместе со всеми ее дурацкими страхами и проблемами. Но Пифия если и видела, то молчала.

Аудиенция проходила в скромной гостиной самого обыкновенного с виду одноэтажного каменного дома в десяти километрах от Каливии, в стороне от туристических маршрутов. Как и дом Нестора, он был окружен высоким сплошным забором и имел не только парадный вход-выход, но и тайный (или лучше сказать запасный…), ведущий в подземный лабиринт. Хозяйка и гости сидели в удобных креслах со светло-серой велюровой обивкой. Перед ними на низком столике с овальной столешницей из толстого стекла стояли керамические тарелки, наполненные засахаренными фруктами, орехами, фигурным шоколадом, кувшины с апельсиновым и вишневым соками. Чуть погодя подали кофе и клюквенный ликер.

– Ты побудешь рядом со мной в этот день, Деметриос? – спросила юная госпожа, устремляя на него свой дымный взгляд.

И Ника вдруг осознала, что ее муж и эта девушка отбросили всякие церемонии и уже некоторое время называют друг друга просто по имени.

– Не рядом, но неподалеку, – улыбнулся Деметриос. – Конечно, Эринна. Будь уверена.

– Только бы Андреас не начал возражать, как в прошлом году.

– Мы решим этот вопрос, не беспокойся.

– Я не просила бы тебя, если бы не знала точно, что твое присутствие мне поможет. Это не каприз.

– Я знаю, Эринна.

Они обменялись теплыми понимающими улыбками, а Ника вновь вспомнила тот жаркий летний день на фиванском акрополе.

…рядом со мной такие способности у людей появляются.

Если их нет, то они появляются, а если они есть, то… усиливаются?

– В его присутствии вы лучше слышите бога, госпожа? – не удержалась Ника.

– Вы правы, – подтвердила Эринна. – Я не могу объяснить, почему это так. Но это так.

Она улыбнулась.

– А ты можешь объяснить, сэй Бротигэн[12]? – повернулась Ника к Деметриосу.

– Кто? – удивленно переспросил тот. Но быстро сообразил. – А… ну да. Мутация. Я не считаю себя мутантом, Вероника.

– А кем считаешь?

– Тем, кто сохранил нечто, утраченное другими. Точнее, в ком оно сохранилось. Вопреки его желанию.

– Думаешь, это случайность?

– Думаю, да.

Дериону интересовало все, даже самые незначительные подробности, и Ника охотно делилась с подругой. Не так уж много было у нее в жизни подруг, а эта гречанка, приветливая и внимательная, умудрилась завоевать ее доверие.

– Вероника, позволь дать тебе совет. – Дериона смотрела на ее татуировку, которая почти зажила. – Не пытайся узнать больше, чем рассказывает Деметриос, и ему не задавай слишком много вопросов. Возможно, настанет день, когда вы захотите уехать из Араховы, вообще покинуть Грецию, и тогда для тебя будет лучше знать мало, нежели знать много.

В области сердца Ника ощутила знакомый неприятный холодок.

– Спасибо… Но я спрошу тебя, если не возражаешь. Здесь совершаются ритуальные жертвоприношения?

Лицо Дерионы застыло. Аккуратно поставив чашку с чаем на стол, она метнула на Нику настороженный взгляд.

– Ну… да. Ты разве не знала?

– Человеческие жертвоприношения?

– О нет! – Изумление Дерионы было искренним и неподдельным. – Нет, конечно! Ведь если бы в окрестностях Дельф пропадали люди, местные или приезжие, этим давно занималась бы полиция. Родственники и коллеги ведь не молчали бы, да? Сама подумай.

Я думала, – хотелось ответить Нике. Думала, но откуда же этот холодок в груди?

Она облизнула губы.

– Не молчали бы. В случае если жертвами не оказывались бродяги. Или одинокие люди, которых дома никто не ждет.

– Одинокие люди из числа туристов? А на работе их тоже никто не ждет? И потом, чтобы приносить в жертву только одиноких людей, надо точно знать, что они одиноки.

– Кажется, у меня разыгралось воображение. – Ника глубоко вздохнула и с виноватой улыбкой посмотрела на сидящую напротив подругу. – Начиталась в детстве Стивена Кинга и Роберта МакКаммона.

– К тому же здесь такие места… как это называется…

– Мифогенная зона, – подсказала Ника.

– Да. И ты приехала сюда с большими проблемами. Поэтому… – Дериона развела руками, пожала плечами и, закатив глаза, покачала головой. – Кстати, ты знаешь, что уже дважды в Арахове появлялись люди, разыскивающие Деметриоса Стефанидеса? Чужие люди.

Ника замерла с непрожеванным куском во рту.

Прожевала. Сглотнула. Спросила с бьющимся сердцем:

– Не греки?

– Двое точно русские. Остальные – непонятно.

Медленно она потягивала из чашки остывший чай, устремив взгляд на занавешенное окно. Известно ли об этом Деметриосу? Наверняка. Как там сказал Нестор: «Это твоя игра, сынок». В какую игру он играет с Максом?

Посидев еще минут пятнадцать, Дериона засобиралась домой. Ника вышла ее проводить. Сначала в прихожую, потом на крыльцо.

Вечер был ясный и – вот уж редкость так редкость! – безветренный. Черное небо приблизилось вплотную, раскинулось прямо над головой, как бархатное полотно, на которое ювелир бросил целую горсть сверкающих алмазов. Крупных алмазов, затем алмазов поменьше и, наконец, вовсе алмазную пыль.

Какая красота! Стройная фигурка Дерионы в лисьем полушубке давно уже скрылась за углом, а Ника, кутаясь в большой кашемировый платок с бахромой, все стояла на нижней ступени крыльца и завороженно глядела на небо. Чистый горный воздух приятно холодил ей лицо. Пройтись бы сейчас по дорожке до забора, слепить снежок, бросить в ствол чернеющей за забором сосны…

От стены дома отделилась длинная темная тень.

– Зайдите в дом, госпожа, прошу вас, – услышала Ника низкий тихий голос.

– Кто здесь?

Мужчина сделал несколько шагов к крыльцу, давая себя рассмотреть, и она узнала Адониса. В расстегнутой черной куртке, темно-синих джинсах и черной бейсболке с золотой вышитой эмблемой «Naval Special Warfare SEAL TEAM» Морских Котиков Военно-Морского Флота США.

– Вы следите за мной? – спросила она, стараясь побороть дрожь.

– Я охраняю вас, госпожа, – ответил Адонис. И терпеливо повторил: – Зайдите, пожалуйста, в дом.

Она повернулась и, не говоря больше ни слова, вбежала в прихожую. Захлопнула дверь. Прислонилась спиной к стене, посмотрела на свои ноги, обутые в домашние тапочки, и – неожиданно для себя – разрыдалась.

20

Везти ее к Андреасу он поначалу отказался наотрез, но часом позже ему позвонили по телефону, и он пробормотал в трубку: «Да, понял… да». Взглянул на Нику. Она вопросительно подняла брови.

– Одевайся.

– Попроще или понаряднее?

– Поедем на мотоцикле.

– Ясно.

Она ушла в спальню и через некоторое время вернулась в узких синих джинсах и белой блузке с расстегнутым воротничком. Сидящий на стуле Деметриос внимательно оглядел ее с головы до ног. Аккуратно подкрашенные бледно-розовой помадой губы – в первую очередь чтобы защитить их от ветра, а уж потом для красоты. Маленькие сережки из серебра с лазуритом. Еще только причесаться, надеть кожаные сапожки на каблуке, толстый шерстяной свитер, меховой жилет…

Губы Деметриоса дрогнули, он торопливо поднес к ним сигарету, затянулся, тщетно пытаясь не улыбнуться, выпустил дым тонкой струйкой и… улыбнулся до ушей.

– Я нормально выгляжу? – подозрительно спросила Ника.

– Блестяще!

Сам он предсказуемо облачился во все черное, побрызгал на себя туалетной водой, и они тронулись в путь.

Позже, возвращаясь мысленно к событиям этого дня, она пыталась понять, отследить, где и когда Деметриос допустил ошибку. Или угодил в ловушку. В какой степени Андреас Галани был ответственен (и был ли вообще) за то, что в половине пятого вечера они оказались на дороге между Араховой и Каливией, преследуемые знакомым «Опелем» и не менее знакомым «Фордом Транзит».

Было пасмурно. Над вершиной Парнаса висели свинцово-серые тучи. Деметриос гнал мотоцикл на максимальной скорости, какую допускали дорожные условия, а Ника крепко держалась за него обеими руками и молила бога, чтобы из идущих позади машин не начали стрелять. У нее уже не возникало подозрения, что она попала в кошмарный сон или фантастический боевик. Она точно знала, что находится именно там.

На одном из отрезков пути «Опель» приблизился настолько, что едва не коснулся бампером номерного знака и задних габаритов «Харлея». Судорожно стиснув пальцами плотную непромокаемую ткань куртки Деметриоса – человека, от мужества и хладнокровия которого сейчас зависели их жизни, – Ника зажмурилась. Ей было страшно, очень страшно. Страшнее, чем в тот день, когда они познакомились в Афинах. Страшнее, чем в ту минуту, когда он предложил ей роль приманки.

«Харлей» ревел, как разъяренный дракон. Еще поворот… еще…

Наконец он оторвался от наседающего «Опеля» и – не успела Ника перевести дух и мысленно возблагодарить небеса – рухнул прямо под откос. Ей уже было известно, как это выглядит со стороны. Крушение, падение. На самом же деле мотоцикл ушел с асфальтированной дороги на почти невидимую тропу и устремился вниз по склону сквозь чащу леса под совершенно невероятным, головокружительным углом. Ника опять зажмурилась, уткнулась лбом в спину Деметриоса, чтобы уберечь глаза от встречных ветвей. Грудью она чувствовала, как перекатываются под одеждой напряженные мускулы его спины, и старалась не сжимать объятия сверх необходимого, чтобы не стеснять его движений.

Она потеряла счет времени, но заметила, что сначала они ехали вниз, потом повернули направо, налево, а после этих маневров еще долго петляли по лесу без всякой, как ей казалось, системы. Ориентировался ли Деметриос среди медленно погружающихся во тьму холмов, полян, чащоб, лощин?.. Вскоре выяснилось, что да.

Затормозив в густом ельнике, он выключил двигатель, повернул голову и тихо сказал:

– Слезай. Дальше пойдем пешком.

– Куда пойдем? – испугалась Ника.

Оказавшись на твердой земле, вернее, на усыпанной мокрыми еловыми иглами и потому не очень твердой, но очень холодной земле, она обнаружила, что вся дрожит мелкой дрожью.

– Домой.

– В Арахову?

– Нет.

Она поняла, что речь идет о доме Отшельника.

– До Араховы слишком далеко. – Деметриос слез с мотоцикла, поставил его на подножку. – Слишком далеко для пешего перехода. Особенно в зимнее время. – Он посмотрел на Нику. – Чувствуешь, как похолодало? – Шагнул к ней, обнял, крепко прижал к себе. – Прыгать на мотоцикле по кочкам и ямам в темноте я не рискну, а выбираться на дорогу… в общем, предлагаю переночевать под крышей, а там видно будет.

– Ты не хочешь позвонить Филимону?

Он промолчал, но Ника догадалась, о чем он думает. Звать Филимона с автомобилем, когда в то же самое время по тем же самым дорогам шастают люди Яворского на двух машинах как минимум… Возможно, добраться до дома, о котором преследователям ничего не известно, и отсидеться там до утра – не самая плохая идея.

– Тогда идем, – сказала она. – А то у меня уже зуб на зуб не попадает.

Приподняв ее голову за подбородок, Деметриос нагнулся, прижался губами к ее губам. Чуть отстранился. Заглянул ей в глаза.

Его слова прозвучали, как клятва:

– Я не позволю ему добраться до тебя. Никогда.

– Я верю тебе, – прошептала Ника.

На глаза навернулись слезы. Шмыгнув носом, она повторила:

– Идем.

Она не знала, да и не особо стремилась узнать, каким образом он ориентируется в этом хаосе стволов, веток, кочек, ям, коряг и камней. Она просто шла, переставляла ноги, которых почти не чувствовала от холода и усталости. Изредка спотыкалась и тихонько хныкала, как маленький ребенок. Крепко держа за руку, Деметриос вел или лучше сказать тащил ее вперед. Неумолимо, упорно. Сквозь ветер, стужу и страх. За все это время в ее голову забрело не больше двух мыслей, на редкость дурацких: переживут ли поход по горам новые сапоги и есть ли в доме Отшельника хотя бы печенье. Невероятно, но она проголодалась.

Дом возник перед ними неожиданно, по крайней мере для нее, точно вырос из-под земли. Держа наготове пистолет, Деметриос несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь к звукам ночного леса. Ника молча стояла рядом, ожидая распоряжений. Наконец он кивнул и направился по тропинке к двери.

В этом доме они впервые занимались любовью, здесь же проводили своеобразный эксперимент по «обретению тела». Летом. В прошлом веке. В прошлой жизни.

Промерзшая до костей, Ника вознамерилась было вскипятить воду в чайнике, но Деметриос ее остановил.

– Нет. Не включай ни свет, ни газ.

– Свет понятно, но газ… ты думаешь… – Она вздохнула. – Ладно. В чайнике по крайней мере есть вода? Умираю от жажды.

В темноте он открыл дверцу буфета, пошарил на полке, вернулся к Нике и вложил ей в руку небольшую пластиковую бутылку. Полную, судя по весу.

– Минеральная вода. Пей.

Ощупью, разыскав табуретку, Ника уселась, повернула пластмассовую крышечку и с наслаждением глотнула прохладной воды. Еще бы снять сапоги, прилечь на кровать…

– Давай перебираться в комнату, – предложил Деметриос, читая ее мысли. – Тебе надо отдохнуть.

– А тебе?

– Мне тоже.

В комнате он распахнул ставни, задернул шторы и занял место слева от окна, наблюдая за улицей через щель между краем шторы и краем проема. «Что он надеется там увидеть? – недоумевала Ника. – Ведь снаружи немногим светлее, чем внутри. За последний час тучи разошлись, на небе показалась луна, но ведь люди, желающие остаться незамеченными, не станут… люди, которые не знают здешних мест, – мысленно возразила она самой себе, – будут просто вынуждены передвигаться с фонарями. Иначе костей не соберут. Окажись она в горах Фокиды не с Деметриосом, а с кем-нибудь другим, тоже села бы на землю и не сдвинулась до тех пор, пока ей не включили бы солнце».

– Дим…

– Мм?..

– Ты так и будешь там стоять?

– Сейчас приду. Ложись.

Ника сбросила сапоги, ощупала гудящие ноги. Носки не промокли, уже хорошо. Потом сняла жилет и свернулась калачиком на кровати, натянув до ушей одеяло. Деметриос мельком глянул на нее и вернулся к сканированию ночного пейзажа за оконным стеклом. Ей хотелось невозможного, чтобы он лежал с ней рядом и оставался на своем посту. Пока он охранял ее сон, она могла спать спокойно…

…и уснула. Не чувствуя уже ни ноющих ступней, ни мечтающего о пище желудка.

Из глубокого и тяжелого сна без сновидений, похожего на обморок, ее выхватил голос. Мужской голос. Знакомый. Деметриос?..

– Вероника, проснись. Вероника! Вставай, вставай.

И руки, бережно, но ощутимо встряхивающие ее за плечи.

– Что такое? – пробормотала она, силясь открыть глаза.

– Молчи. Просто вставай и одевайся.

Вообще говоря, она была одета. Еще только сапоги… вот здесь, у изножья кровати… и на спинке – жилет…

– Объясни хотя бы в двух словах, – шепотом попросила она, застегивая «молнию» сначала на одном сапоге, потом на другом. – Что случилось?

– Дом окружен.

– Что? – Ее парализовало от страха. – Ты уверен?

– Нет. Но я не собираюсь в этом убеждаться. Идем!

– Куда?

– В погреб, конечно, – отозвался он, уже с некоторым раздражением.

Стараясь двигаться бесшумно и быстро, они миновали коридор, вошли в кухню. Деметриос откинул крышку люка. На мгновение Ника замерла, глядя широко раскрытыми глазами в сторону окна.

– Вперед, – сквозь зубы проговорил Деметриос.

И вот они уже под лестницей. Поворот ключа… Деметриос распахнул дверь, передал ей электрический фонарь, повторил вполголоса «вперед!» и втолкнул ее вместе с фонарем в мрачное ледяное чрево горы.

С бешено колотящимся сердцем Ника шла так быстро, как только могла. Деметриос молча следовал за ней. Наконец он скомандовал «стоп!» и, взяв ее за плечо, развернул на сто восемьдесят градусов. При свете фонаря она увидела его лицо и ужаснулась. Выступающие кости черепа, мрачно горящие глаза… В его внешности не было ничего человеческого. Демон из ада.

– Сегодня ты пойдешь не тем путем, каким ходила летом. Сейчас тебе сюда. – Он указал на прямоугольный проем, еще более темный, чем стена, слева по ходу их движения. – Затем два раза направо и один раз налево. Запомнила? Как выйдешь наружу, позвонишь Филимону и скажешь, что ты в гнезде сойки. Он поймет. Два раза направо и один раз налево. Ничего не бойся. Просто иди и все.

– Я не смогу, – сказала она, задыхаясь.

Все ее внутренности пульсировали от страха.

– Сможешь, – тихо и веско произнес он, глядя ей в глаза. – В тебе моя кровь, женщина. И кровь моего бога. Вперед!

Не подчиниться этому голосу было невозможно.

– Почему ты не можешь пойти со мной?

– Если я пойду с тобой, эти люди кинутся за нами вслед и, возможно, догонят. Внутри или снаружи, но раньше, чем приедет Филимон. Здесь не слишком запутанный участок лабиринта. Если же я останусь и сумею их напугать, они не сунутся сюда без проводника и…

– …и попробуют заставить тебя привести их ко мне. Терпеть не могу героев! – в отчаянии простонала Ника и нырнула в проем.

Губы Деметриоса растянула жутковатая улыбка. Не теряя ни секунды, он повернулся и побежал назад.

Ворвался в погреб. Чисто.

Вверх по лестнице на кухню. Чисто.

По коридору к выходу… Есть.

Дверь была распахнута, и с улицы в дом, сопровождаемые ветром и снегом, уже заходили серьезные мальчики в камуфляже, с мощными фонарями в руках. Несмотря на специфику ситуации, Деметриос ухмыльнулся. Камуфляж? Жаль, что без эластичных масок. Стараясь не выпускать оккупантов из поля зрения, он попятился в гостиную.

– Окно снаружи контролируют мои люди, – доброжелательно произнес Максим Яворский, вошедший последним. – Так что не делай резких движений, Стефанидес. Положи пушку на пол и отойди к стене. Медленно.

Не последним… он вошел не последним. Деметриос ошибся.

Последней вошла Иокаста.

– Удивлен?

Своей неподражаемой походкой охотницы и танцовщицы она прошествовала мимо труппы Яворского и остановилась в трех шагах от Деметриоса, не забыв по пути небрежным нажатием на клавишу включить верхний свет. Щеки ее раскраснелись на морозе, ярко накрашенные губы блестели, точно присыпанные бриллиантовой пудрой. Лак на ногтях был подобран в тон губной помаде.

– Да, – ответил он, мысленно прикидывая, сколько времени потребуется Нике для того, чтобы пройти через подземный коридор, сообщить о своем местонахождении Филимону и дождаться его прибытия.

– Пушку на пол, – повторил Яворский. – Если не хочешь, чтобы тебе прострелили колено.

Деметриос обвел глазами ряженых, которые по очереди прошмыгнули в гостиную, расположились полукругом и теперь внимательно следили за каждым его движением. Пятеро, включая босса. У троих было огнестрельное оружие.

Без разговоров он поставил пистолет на предохранитель, присев на корточки, положил его перед собой, выпрямился и отступил на два шага. Подобрала пистолет Иокаста. Яворский потянулся было, но она, сжав губы, покачала головой: «Нет».

Если бы Деметриос знал, что она явится с этой компанией, то засел бы в погребе и отстреливал врагов по одному, потому что, имея на своей стороне Иокасту, в нем как в проводнике они уже не нуждались. Единственное, чем он мог бы помочь в такой ситуации Нике, – не допустить погони за ней. Но он этого не знал, вообще не рассматривал как вариант, и теперь был вынужден корректировать план по ходу дела.

– Собственно, у меня к тебе только один вопрос. – Яворский уселся на диван и закинул ногу на ногу. Почти дружелюбно взглянул на Деметриоса, вероятно, предвкушая забаву. – Где она?

– Ее здесь нет.

– Дорогой мой, ты ответил совсем не на тот вопрос, который был задан. Если это повторится, мой человек причинит тебе боль.

– Полагаю, в настоящий момент она уже достаточно далеко отсюда.

– Она была в этом доме полчаса назад?

– Да.

– Каким же образом она покинула его?

Деметриос молчал.

– Мы видели, что из дома никто не выходил.

Молчание.

Яворский нетерпеливо побарабанил пальцами по колену.

– Снимай куртку.

Это сказал Квадратный. Лицо его, как всегда, не выражало ровным счетом ничего. Голос был таким же тусклым, как лицо. Деметриос снял куртку и бросил на пол, оставшись в черной рубашке, заправленной в черные джинсы. Пока он занимался этим, двое ряженых, которых он никогда раньше не видел, отодвинули к стенам журнальный столик и два кресла, освободив середину комнаты.

– Рубашку тоже, – велел Квадратный.

Под рубашкой обнаружилась черная майка, ее разрешили оставить. Благодаря этой любезности Деметриос почувствовал себя значительно лучше, ибо уже начал готовиться к тому, что его разденут донага. К счастью, у людей, услугами которых пользовался интеллигент Яворский, тюремные обычаи были не в чести.

В полной тишине Квадратный подошел к стоящему неподвижно Деметриосу, окинул его равнодушным взглядом и нанес прямой удар… вернее, намеревался нанести. Деметриос контратаковал, и его более тяжелый противник оказался на полу раньше, чем сообразил, что случилось.

Разумеется, остальные тут же активизировались и, угрожая оружием, сбили его с ног. Но он сделал главное – дал им понять, что виктимного поведения они от него не дождутся.

– Это было глупо, – протянул Яворский с нескрываемым разочарованием.

Но Квадратный, поднимаясь и растирая ушибленный бок, ему возразил.

– Нет, босс. Он все правильно сделал. Я должен был это предвидеть, но…

– Он – Альфа?

Присев на корточки, Яворский с любопытством разглядывал лежащего ничком Деметриоса.

– Думаю, да, – отозвался Квадратный. – В крайнем случае, Бета. Тоже высокий ранг[13].

– И как нам его пробить?

Квадратный почесал в затылке.

– Если это Альфа, пробить будет трудно. Если Бета – невозможно.

– Вот как?

– Да. Беты не так амбициозны и высокомерны, как Альфы, не брезгуют контактировать с массами, способны исполнять обязанности лидера, если местная Альфа оказалась так себе, и хранить верность тем, кого выбрали. К тому же обладатели этого ранга отличаются повышенной стрессоустойчивостью.

– Какие молодцы. И все же они существа из плоти и крови, не так ли? Которые помимо всех своих достоинств имеют совершенно конкретный порог болевой чувствительности и совершенно конкретный интервал болевой переносимости.

– С этим трудно спорить.

– Ну, так не мудрите особо. Самые простые средства – они, как правило, самые эффективные.

– Переломать ему пальцы на руках? Или вырезать на спине признание в любви?

– Признание в любви я ему вырежу сам, – ласково промолвил Яворский.

Деметриос лежал тихо. Он знал, что подобное циничное обсуждение его дальнейшей участи является частью психологической обработки. Но и Квадратный с Яворским знали, что он это знает.

– Я повторяю вопрос. Каким образом Вероника покинула дом?

Вместо Деметриоса ответила Иокаста, решив, по всей видимости, придать ситуации большую остроту.

– Покинула через подземный ход. Один из подземных ходов, о существовании которых известно всем представителям жреческого сословия.

– Один из?.. – повернулся к ней Яворский.

– Да. Этот склон Парнаса представляет собой обширную многоуровневую систему тоннелей под поверхностью земли – лабиринт, ориентироваться в котором обучены только избранные. Попасть туда можно из всех святилищ и из некоторых частных домов. Увидев, что дом окружен, Деметриос отвел женщину к двери, ведущей в лабиринт, и рассказал как добраться до нужного места. – Она пожала плечами. – Это же очевидно.

Несколько секунд все переваривали услышанное.

– Из Каливии они ушли точно так же, – с досадой произнес наконец Яворский, пришел к неизбежному выводу. – Почему же сейчас Стефанидес остался в доме?

– Не почему, а зачем. Чтобы задержать вас. Обнаружив, что дом пуст, вы начали бы осматривать его, спустились в погреб, наткнулись на запертую дверь… и что дальше?

Иокаста ободряюще улыбнулась Яворскому, точно маленькому ребенку.

– Взломали бы замок и пустились в погоню.

– Правильно. Из этого дома на поверхность можно выйти тремя различными путями…

– И попасть в три разные точки наверху?

– Да. Разные дороги ведут в разные точки на склоне священного Парнаса. Вдруг вы случайно выбрали бы верное направление? Деметриос не хотел рисковать. Он рассказал женщине, как добраться туда, где ее встретят… скорее всего, встретят… и отвезут в безопасное место, а сам остался играть с вами в войну.

– Что же это за три точки на склоне Парнаса? Ты можешь нам их показать?

– Конечно, могу, – усмехнулась Иокаста. – Вы желаете обойти их поочередно?

– Нет. – Яворский вздохнул. – Надо выяснить, куда направляется Вероника, и затем либо преследовать ее под землей, либо встречать наверху. Хотя… мы ведь можем разделиться.

– Вы можете, но я не могу. Без меня никто из вас не найдет точек выхода подземных тоннелей на поверхность. – Она выдержала роскошную паузу и закончила с победной улыбкой: – А без Деметриоса никто не пройдет через лабиринт, не рискуя заблудиться или угодить в ловушку.

– В какую еще ловушку? – напрягся Яворский.

– В какую-нибудь. Их в подземелье немало.

– Но Вероника отправилась туда без него.

– Он указал ей правильный путь. Кто может гарантировать, что и вам он укажет правильный? Если вы убедите его идти первым, ему придется обходить ловушки. Но если поверите на слово и сунетесь в лабиринт без проводника, только боги знают, где вы в конце концов окажетесь.

Деметриос слушал с большим интересом. Во-первых: из этого дома на поверхность вели всего два пути, о чем Иокаста отлично знала. Во-вторых: в зимнее время пригодным для той цели, с какой Деметриос отослал Нику прочь, было одно место из двух – небольшой грот среди зарослей над дорогой, которую они с Филимоном окрестили гнездом сойки. Иокаста могла возглавить экспедицию прямо сейчас, но предпочитала морочить Яворскому голову.

Она ни в чем передо мной не виновата, но ты… ты виноват.

Поставить бывшего любовника в такое положение, при котором безопасность соперницы зависела бы только от него… неплохо придумано.

И когда его подхватили под руки и усадили на принесенную из кухни табуретку, так ей и сказал:

– Неплохо, дорогая.

Квадратный наотмашь ударил его по лицу. Подсохшая болячка на правой скуле треснула, по щеке опять заструилась кровь.

– Я могу превратить твою смазливую мордашку в кровавое месиво, – доброжелательно произнес Квадратный.

– Не сомневаюсь.

– Зубы не выбивай, – проворчал Яворский. – Он должен быть в состоянии отвечать на вопросы.

Один из ряженых, подпиравших стены в ожидании распоряжений, подошел и остановился у Деметриоса за спиной.

– С выбитыми зубами он не будет в состоянии отвечать на вопросы, – закивал Квадратный, – с простреленным или сломанным коленом не будет в состоянии вести нас через лабиринт… Может, сразу отпустим его, босс?

– Я плачу тебе не за то, чтобы ты рассказывал мне анекдоты.

– А за то, чтобы я показывал фокусы. Понятно. Разговорить, не травмируя, боевого офицера. Чтобы я показывал фокусы и творил чудеса.

Из внутреннего кармана куртки Яворский извлек алюминиевую тубу, вытряхнул из нее сигару, обрезал каттером запечатанный кончик, чиркнул обычной деревянной спичкой, как положено настоящему гурману, и принялся раскуривать. Наблюдая за плавным вращением кончика сигары в пламени, Деметриос примерно представлял, что будет дальше.

Стоящий позади человек четко и жестко заломил ему руки за спину, так что хрустнули плечевые суставы. Спросил по-русски:

– Нравится?

– Да, ты молодец, – после короткой паузы отозвался Деметриос.

Яворский слегка подул на кончик сигары и, убедившись, что она горит равномерно, поднес к его лицу.

– Посмотрим, понравится ли тебе это…

Сигара ужалила в челюсть с левой стороны. Затем чуть выше, в щеку около уха. Деметриос резко выдохнул сквозь сжатые зубы, закрыл глаза, открыл и уставился на Яворского с такой холодной яростью, что тот покрылся мурашками с головы до ног. Разозлившись на себя за эту позорную реакцию от беззащитного и все-таки умудрившегося унизить его человека, он наотмашь ударил его по лицу.

От удара Деметриоса мотнуло. Это движение отозвалось сильнейшей болью в вывернутых плечах. Перетерпев ее, он осторожно потянул носом, из которого сочилась кровь, провел языком по разбитой нижней губе и вновь устремил взгляд на холеного блондина с аккуратными усиками, чуть было не ставшего мужем Вероники.

– Да, ты этому обучен, – с неохотой признал Яворский. – Не опускать голову. Смотреть в глаза палачам.

Повернулся к невозмутимо созерцающей сцену расправы Иокасте.

– Как думаешь, она еще не добралась до места?

– Трудно сказать. Я не знаю, насколько извилисты пути, проложенные под землей.

– По логике вещей, подземный путь должен занимать меньше времени, чем наземный. Тем более в такую погоду.

– По логике вещей – да.

– Будь ты на моем месте, жрица, каким путем повела бы своих людей?

– Я повела бы через подземный лабиринт, – все так же спокойно ответила Иокаста. – Но для этого тебе нужен Деметриос. Способный ходить и говорить, как справедливо заметил твой человек.

Длинным смуглым пальцем, украшенным массивным кольцом из серебра с рубином, она указала на Квадратного.

– Неужели ты не обучена обходить ловушки? Ты принадлежишь к жреческому сословию…

– Да, принадлежу. Но я – женщина из свиты бога, одна из тех, что сопровождают его на земле. А Деметриос – мужчина, один из тех, что сходят под землю, подобно самому богу, и невредимыми возвращаются назад.

– Я не совсем понял. Ты не умеешь ходить по лабиринту или не имеешь права по нему ходить?

– Я не умею ходить по лабиринту, – без запинки солгала Иокаста, глядя Яворскому прямо в глаза. – Мне просто известно о его существовании.

– Кто же умеет? Кроме Стефанидеса.

– Жрецы Аполлона, жрецы Диониса и трое «чистых». Мужчины.

– Подобно самому богу, – повторил с отвращением Яворский, разглядывая обожженное, окровавленное лицо Деметриоса. – Ты производишь впечатление разумной женщины, жрица. И веришь во все эти… – он поискал слово, – абсолютно иррациональные вещи? Ну, допустим. Тогда почему же ваш бог не явил себя в силе и славе, так сказать, и не избавил своего верного слугу от мучений?

Иокаста тоже посмотрела на «верного слугу». Знакомое до мельчайшей черточки лицо, искаженное гримасой боли. Темные волосы, прилипшие к мокрому от пота лбу. Но этот непреклонный взгляд!

– Страдающие и умирающие боги никого не избавляют ни от страданий, ни от смерти. Они даруют новую жизнь…

– Жизнь вечную? – иронически приподнял брови Яворский.

Она не обратила на это никакого внимания. Она не спускала глаз с Деметриоса. Он отвечал ей тем же.

– …но даруют лишь тому, кто проходит…

– …через «нулевую точку», – шепотом закончил Деметориос, – и соглашается потерять все.

– Фанатики. – Яворский выругался по-русски. – Проклятые фанатики.

– И еще, – добавила Иокаста, улыбаясь холодной и безжалостной улыбкой королевы вампиров, – пролитие крови верных слуг такие боги никогда не оставляют без отмщения.

В гостиной воцарилась тишина. Мужчины в камуфляже ошеломленно взирали на преобразившуюся жрицу. Она и правда казалась сошедшим со страниц готического романа прекрасным и опасным, чрезвычайно опасным сверхъестественным существом. Гладкое, без единой морщинки, лицо. Пурпурные губы и ногти. Блестящие черные волосы, шелковым водопадом стекающие по плечам. Потусторонняя красота.

– Мне нужна информация, – сказал Яворский, словно оправдываясь. – Ничего, кроме информации. Ты ложилась с ним в постель. Подскажи, чего он боится?

Глаза Иокасты вдруг наполнились нежностью и печалью.

– Какая разница? Он может выдержать то, чего боится, и может не выдержать то, чего не боится. Страх здесь ни при чем, глупый русский мальчик. И вовсе не информация тебе нужна. Прибереги эту ложь для своих людей, которым платишь. Тебе нужна месть. Ты хочешь восторжествовать над мужчиной, который увел твою женщину. Лишить его человеческого достоинства, чтобы через это вернуть достоинство себе… или обрести? Вернуть мы желаем то, что имели, но позже утратили, обрести же – то, чего не имели никогда.

– А ты? Чего хочешь ты?

Деметриос, внимательно прислушивающийся к беседе, по тону Яворского понял, что тот, несмотря на раздражение, не забывает, на чьей территории находится, и, вяло огрызаясь, все же старается не переступать грань.

– У меня своя цель, тоже не очень благородная. Но я, по крайней мере, отдаю себе в этом отчет.

– Наказать унижением мужчину, который предпочел тебе другую?

– Увы, да.

Покачав головой, Яворский перевел взгляд на объект ее желания.

– Она всегда была честной, – заметил Деметриос. – Теперь, наконец, мы можем покончить с этой мелодрамой и перейти к делу? Вы оба решили, что я заслуживаю предельной ситуации – пытки. Так давайте, помещайте меня в эту ситуацию. Я знаю правила и готов играть.

В доме было не душно, даже прохладно, но физиономия Яворского, усыпанная крошечными веснушками, побагровела и отекла, как будто это ему, а не Деметриосу, надавали пощечин. Родимое пятно на лбу казалось лакированным.

– Знаешь правила, да? И ты, знаток, тоже считаешь, что мне нужна не информация?

– Конечно, тебе нужна не информация. Ты меняешь местами цель и средство, пытаясь таким образом переложить ответственность за твои поступки на меня.

– Смотри. – Яворский показал ему горящий кончик повторно раскуренной сигары. – Я причиняю тебе боль, чтобы ты согласился сотрудничать. Цель – твое согласие. Средство – боль. Если дашь согласие добром, подвергать тебя пыткам никто не станет.

Деметриос кивнул.

– Ты так говоришь. Но на деле все наоборот. Боль – это цель, а не средство. Мое согласие сотрудничать – это мотив, а не цель. Мотив, придающий боли чисто инструментальную функцию и логически открывающий именно такой путь к нужной тебе информации – путь через боль. Ты утверждаешь, что тебе требуется мое согласие идти с тобой через лабиринт, но при этом осознаешь бессмысленность подобного мероприятия – тебе не нужна женщина, ты потерял ее навсегда и уже не вернешь, тебе не нужны деньги, их ты тоже потерял, к тому же они, насколько мне удалось разобраться с вопросом, никогда тебе не принадлежали, – стало быть, за твоим требованием стоит нечто иное. Что же?

Подавшись вперед, Яворский приложил раскаленный кончик сигары к его плечу. Приложил еще – задыхаясь, потея, дрожа от болезненного возбуждения. На коже Деметриоса налились пурпурной чернотой дымящиеся, воспаляющиеся пятна ожогов, по комнате пополз тошнотворный запах горелой плоти.

– Где сейчас Вероника? Куда и каким путем она ушла?

Мужчины стояли вокруг с каменными лицами. Единственная женщина, глядя на них, вспомнила сказанное однажды матерью: «Мужской мир жесток». И плотно сжала губы. Она знала способ прекратить истязания, но говорила себе, что ведь Деметриос тоже принадлежит к миру мужчин, поэтому должен либо сдаться, либо устоять.

Вокруг начали кашлять и морщиться с нескрываемым отвращением, тогда только Яворский решил отставить игры с огнем и перейти к следующему номеру программы. Деметриос воспользовался короткой передышкой, чтобы продолжить свою речь. Он действительно был хорошо обучен и, обращаясь к инициатору мероприятия – вроде бы только к нему, – постепенно разрушал защитную оболочку из презрения и превосходства, которая позволяла рядовым исполнителям сохранять психологическую дистанцию между собой и жертвой.

– Причинение боли, совмещенное с допросом, делает пытку обоснованной и справедливой… точнее, создает иллюзию справедливости. – Речь его оставалась связной и внятной, но голос охрип, обрел металлическую жесткость. – Ты стараешься добиться от меня признания, которое – если я его сделаю – неминуемо обретет статус предательства. В силу того, что в нем будет фигурировать близкий мне человек. Его благополучие ставится в зависимость от моей стойкости. Что говорят впоследствии о таких случаях? «Он сломался через пять минут», или «он держался, сколько мог, но в конце концов не выдержал», или «он с честью перенес все испытания» и так далее. Все эти фразы отнюдь не нейтральны. Они содержат этическую оценку.

– Пусти его, – приказал Яворский своему человеку.

Почувствовав себя свободным, Деметриос осторожно выпрямился, отдышался, скосил глаза на горящее от боли, многократно заклейменное плечо. На висках его блестели влажные дорожки пота.

Яворский протянул ему карманную фляжку из нержавеющей стали.

– Пей.

– Спасибо, нет.

– Там вода, не бойся.

– Я не стану делить с тобой воду.

– Ах, вот оно что.

Глубоко уязвленный, Яворский убрал фляжку обратно в карман. Он не сомневался в том, что Деметриоса мучит жажда, и решил проявить великодушие, предложив ему напиться. Но получил отказ… Это было неприятно.

– Итак, мы приближаемся к сути дела. – Деметриос говорил и следил глазами за Квадратным, который медленно пропускал сквозь пальцы гибкий кожаный хвост плети, сплетенный из четырех ремешков метровой приблизительно длины. – Зачем ты задаешь мне вопросы, ответы на которые тебе не нужны? Чтобы возложить на меня моральную ответственность за происходящее. Я могу проявить силу или слабость, могу вытерпеть довольно сильную боль или не вытерпеть совсем ничего, могу пожертвовать собой ради того, чтобы моей женщине не причинили вреда, или капитулировать из страха за свою шкуру…

Яворский попятился, уступая место наемнику. Тот шагнул вперед, переложил плеть из левой руки в правую.

– Как бы я себя ни повел, наблюдатели будут оценивать (и уже оценивают) именно мое поведение и именно меня, Деметриоса Стефанидеса, либо как «стойкого» и «мужественного», либо как «слабовольного» и «малодушного», превращая таким образом из жертвы произвола в участника событий, который своими действиями, согласием или отказом, сам определяет меру и степень причиняемой ему боли. Ты же будешь чувствовать (и уже чувствуешь) себя свободным от какой бы то ни было ответственности. Конечно, ведь ты «всего лишь» делаешь свое дело, выполняешь свою работу и не обязан вовлекаться в мою боль, испытывать по отношению ко мне простое человеческое сочувствие. Вот что сейчас происходит. Функция деятеля переносится с Максима на Деметриоса, с палача на жертву.

Воспользовавшись тем, что его никто не держит, Деметриос вскочил на ноги, подхватил табуретку и с силой швырнул ее в наступающего врага. Отбил атаку справа… атаку сзади… Звук выстрела и пуля, вырвавшая клок из низа левой штанины, его укротили.

– На колени. – Ему показалось, что заговорил наведенный на него ствол.

Он кивнул:

– Я понял.

– Надо было сделать это еще на первом нашем свидании в Фивах, – процедил Квадратный.

И взмахнул рукой.

Плеть вспорола черную майку стоящего на одном колене Деметриоса и кожу под ней. Он дрогнул, застонал, но уйти от следующего удара не смог. Тот же человек, который держал его раньше за обе руки, теперь взял за одну. Сначала вывернул ее назад, а затем вздернул вверх, причем настолько мастерски, что у него замерло сердце. Невидяще глядя в пол, он чувствовал себя парализованным болью.

– Где сейчас Вероника? – прозвучало над головой. – Куда и каким путем она ушла?

По спине и плечам танцевал огонь, кожу срывало клочьями.

– Где она? Где Вероника?

Мир. Не терять контакт с внешним миром.

– Говори!

И он заговорил.

– Главная уловка палача заключается в том, что он превращает тело жертвы в ее злейшего врага, в самый эффективный инструмент подавления и обезличивания. – Поднял голову, усилием воли растянул губы в ужасающей улыбке. – Боль вытесняет из сознания все остальное, потому что тело разрушается, выживание оказывается под угрозой. С возрастанием боли возрастает и власть палача, позволяющая ему задавать параметры мира жертвы. Как я уже сказал, обычно пытке приписывают мотив – раздобыть так называемую «ценную информацию» или «согласие сотрудничать». Однако такое согласие имеет совсем другое значение: в момент, когда жертва сдается, она отказывается от всего своего психического содержания, от своих жизненных ценностей, от своей самобытной ментальности.

Последние слова перешли в стон. Подскочивший Яворский с перекошенной от ярости физиономией ткнул его кулаком в зубы. Не ударил, а именно ткнул костяшками. Зубы остались на месте, но рот наполнился кровавой слюной. Деметриос сплюнул на пол, уже без того забрызганный кровью, и для устойчивости выдвинул вперед левую ногу, уперся в пол каблуком сапога, чтобы его не поставили на другое колено тоже.

– Отвечай на вопрос! На мой вопрос отвечай, сука! – пролаял Яворский, теряя контроль над собой. – Отвечай, падла!

Он начал как строгий и неподкупный судья, а закончил как малолетняя шпана из подворотни. Визгливый, с подвыванием, голос плохо вязался с камуфляжем, заставляя неловко отворачиваться даже пришедших с ним людей.

– Хорошенькое дельце ты предлагаешь мне, Максим. Вернее, не предлагаешь. Предлагают не так. Ты стараешься меня заставить, хотя вряд ли представляешь себе мои ощущения. Я прав? – Справившись с накатившей дурнотой, Деметриос в очередной раз поднял голову и уставился Яворскому прямо в глаза. – Вероника говорила, ты боишься боли. Тебя когда-нибудь ласкали плеткой, Макс? Нет? Когда ты делаешь это с другими людьми, нужно знать, парнишка, ЧТО ты делаешь…

Вскоре он умолк, потому что на монологи уже не хватало дыхания. Во рту стоял соленый привкус крови, смешанный с горьким привкусом желчи, кровь запекалась на губах, кровь стучала в висках… Умолк, но смотреть не перестал. Он знал эту силу – силу взгляда жертвы. Сейчас он сам был жертвой для Яворского и для каждого из собравшихся в доме мужчин. И смотрел, смотрел на них, на всех по очереди.

Квадратный работал без устали, как машина. Его стараниями Деметриос уже не мог представить себе мир без боли, не помнил, как это было, и не верил, что такое может быть. Ему позволили упасть на пол, и, прижимаясь щекой к паркетной доске, он не то рычал, не то хрипел, не то стонал, не делая только одного – не отвечая на заданные вопросы. Тело его корчилось и выгибалось под плетью. Черная майка превратилась в кровавые лохмотья, облепившие исполосованный торс.

Время, которое в мирной, будничной жизни он воспринимал как непрерывно движущийся поток, сначала сгустилось до состояния киселя, а потом застыло, затвердело, замерзло. Он оказался впечатан в лед момента.

Не закрывай глаза.

Стал пленником айсберга, ледяной горы.

Зацепись взглядом за что-нибудь совсем простое и держись изо всех сил.

Присутствующие хранили молчание. Наконец один из ряженых как-то странно дернулся и, прижав ладони ко рту, метнулся из комнаты вон. На улице его, судя по звукам, вырвало в свежевыпавший снег.

– Возможно, ты останешься в живых, – прошептал ему вслед Деметриос.

Потряс головой, разгоняя туман. Встретил взгляд Иокасты и увидел, что она понимает.

21

На негнущихся ногах Ника вывалилась из грота. Налетевший моментально ветер колючими снежинками ошпарил ей лицо, заставив зажмуриться. Несколько секунд она просто стояла, привалившись плечом к каменной стене, и в отчаянии спрашивала себя, как же, черт возьми, усмирить пульс. Сердце стучало так, что было невозможно дышать. И все же, все же…

Деметриос. Нельзя терять ни секунды.

Тихонько застонав от усилий, она оттолкнулась от стены, предельно осторожно, боясь уронить, достала из кармана джинсов телефон, села на каменную ступеньку естественного происхождения и дрожащими пальцами принялась нажимать на кнопки. В голове вихрем кружились страхи: что если абонент недоступен… что если разряжена батарея… что если…

Слава богу, Филимон отозвался сразу.

– Это Ника, – быстро заговорила она, борясь с головокружением. – Я в гнезде сойки. Пожалуйста, Филимон. Они окружили дом на горе, и Деметриос отослал меня прочь, а сам… Ты слышишь?

– Да, – ответил он по-английски. – Оставайся на месте, Ника. Я выезжаю.

– Жду тебя, Филимон. Поторопись.

Выключив связь и прижав трубку к груди, она даже вспотела от облегчения. Теперь – ждать. Ждать и сохранять спокойствие.

Последнее удавалось чуть лучше, чем никак. Мысли о Деметриосе буквально сводили ее с ума. Что с ним там делают? Вот прямо сейчас. Ей не верилось, что Максим способен на убийство или на причинение тяжких телесных повреждений – на это способен скорее Деметриос, чем Максим, – но нанятые им люди вряд ли расположены церемониться с человеком, на поимку которого затратили столько времени и сил. Макс – слабак. Но именно осознание собственной слабости, мучительное осознание, может стать причиной жестокого обращения с противником, явно волевым. Так заманчиво испытать эту волю… и целый праздник – сломить ее… Подавив рыдания, Ника зажмурилась и прикусила зубами мякоть ладони.

Телефонные трели прервали ее горестное оцепенение.

– Буду через пять минут, – донесся из трубки низкий глуховатый голос Филимона. – Темно-синий «Фольксваген Гольф». Как увидишь меня, сразу спускайся. Но не раньше.

– Ясно.

Поднявшись на ноги, Ника убрала трубку обратно в карман и уставилась из кустов на зигзаг дороги, доступный для обозрения.

Уже достаточно рассвело для того, чтобы отличить синий «Гольф» от любого другого автомобиля. Вокруг громоздились горы, вершины которых были укрыты снегом, а ниже, на склонах, белое чередовалось с зеленым и черным, с густыми ельниками и острыми выступами гигантских камней. Ветер стих, и Нике даже показалось, что стало теплее. Она и не подозревала, что в самое ближайшее время это неожиданное потепление сослужит ей добрую службу.

Из-за поворота выехал темно-синий «Фольксваген Гольф». Хватаясь руками за ветки, чтобы не поскользнуться на диком склоне, где под снежным покровом неизвестной толщины могли скрываться какие угодно сюрпризы, Ника заковыляла вниз. Вскоре она уже сидела в теплом салоне «Гольфа» и сбивчиво рассказывала Филимону обо всем, что произошло за последние двенадцать часов.

– Значит, ты их не видела и не знаешь, сколько бойцов привел Яворский? – уточнил Филимон.

Она покачала головой:

– Нет.

– Но вас преследовали две машины: седан и фургон.

– Да.

Филимон насупился и ушел в раздумья.

Несмотря на весь ужас положения, Ника вдруг осознала, что чувствует себя гораздо лучше. Наконец-то для спасения Деметриоса предпринимались и планировались какие-то действия. Она пока слабо представляла, что именно замышляет сидящий за рулем греческий колосс, но не сомневалась в его верности и отваге. Да и в профессиональных качествах тоже. Глядя на мелькающие за стеклом чертовы камни и чертовы елки, она всем нутром ощущала, как сокращается расстояние между «Гольфом» и домом Отшельника, хотя на местности не ориентировалась абсолютно. Филимон вез ее таким маршрутом, каким Деметриос не возил никогда.

Он остановил машину недалеко от поворота, за которым, вероятно, был расположен спуск к дому или открытый участок дороги, где преследователи вполне могли припарковать свои авто. Опустил стекло со своей стороны, выключил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, слушая тишину за бортом. Коротко кивнул, точно принял окончательное решение, и повернулся к Нике.

– Сиди здесь, поняла? В рюкзаке на заднем сиденье термос с кофе и пакет с бутербродами. Поешь. Я пойду, посмотрю. – Он кивнул еще раз, глядя ей прямо в глаза своими жгучими черными глазами. – Только сделаю один телефонный звонок.

Из его греческой скороговорки ей, как всегда, удалось понять от силы десять слов, но больше и не требовалось. Она поняла, с кем он говорит. Поняла главное. Он говорил с Феоной. Закончив, вышел из машины, осмотрел обочину – слева стена, справа обрыв, все стандартно, – выбрал подходящее место, прыгнул вниз, прямо туда, где топорщились непролазные дебри, и скрылся из виду.

Поесть, напомнила себе Ника. Самое время.

В пакете обнаружились два бутерброда с копченой осетриной, два бутерброда с ветчиной и два бутерброда с сыром. Она уплела их, запивая горячим ароматным черным кофе и мурлыча от удовольствия. Филимон сущий ангел.

– Седан и фургон стоят на дороге, – сообщил ангел, вернувшись из разведки. – При них один человек. Водитель фургона. Гуляет, курит, смотрит по сторонам.

Ника не стала спрашивать, точно ли человек один и точно ли он – водитель фургона. Ей было достаточно того, что информация исходит от Филимона. Молча она ждала продолжения, глядя на него, как фанатик на идейного лидера.

– Надо снять его быстро, чтобы он не успел, увидев нас, по телефону или по рации предупредить своего босса, и тихо, чтобы в доме не услышали выстрела.

– Ты сделаешь это, Филимон?

– Да, если мне удастся подобраться к нему незамеченным.

– То есть… его надо отвлечь?

– Точно.

Ника обдумала его слова.

– Я могу… – Прикусила губу и хихикнула. – Я могу показать ему сиськи.

Всего одно мгновение Филимон глядел на нее во все глаза, после чего запрокинул свою огромную голову и расхохотался. Хорошо, что окна в машине были уже плотно закрыты.

– Это подойдет? – застенчиво спросила Ника, когда он поутих.

– Да, – ответил Филимон, вытирая кулачищем слезящиеся от смеха глаза. – Вы хорошая пара, ты и он. Теперь я вижу, хорошая.

Они посовещались. Уяснив свою задачу, Ника выскользнула из «Гольфа», скатилась по склону там же, где недавно показывал чудеса акробатики Филимон, и отважно полезла в торчащий повсюду, насколько хватало глаз, унылый жесткий кустарник.

Дальнейшее прошло как по маслу. Притаившись среди ветвей, Ника любовалась статной фигурой водителя (если это и впрямь был водитель) до тех пор, пока не заметила, как выбравшийся из зарослей Филимон шмыгнул за кузов фургона, держа в руках предмет, здорово напоминающий булыжник. Потом разделась до пояса, аккуратно сложив на плоском выступе скалы, как на табурете, жилет, свитер и блузку. С ближайшего кривого деревца за ней внимательно наблюдал синий каменный дрозд. «Пожелай мне удачи», – тихо сказала Ника дрозду, поднялась на обочину и, непринужденно помахивая белым кружевным бюстгальтером, модельной походкой двинулась по краю дороги в направлении фургона. Широкоплечий мужчина в короткой «летной» куртке как раз догулял до задних колес фургона и уже начал разворачиваться, чтобы гулять в другую сторону. При виде полуголой блондинки на фоне горного ландшафта он застыл, разинув рот, и этого мгновения Филимону хватило, чтобы выступить из-за фургона и сразить его ударом в висок.

Ника остановилась. Присев на корточки, Филимон осмотрел поверженного врага, коснулся пальцами его горла, встал и одним выразительным жестом объявил об успехе операции.

Губы Ники раздвинулись в холодной улыбке. Если бы она видела себя со стороны, удивилась бы, насколько эта улыбка похожа на улыбку Деметриоса, когда он особенно зол. Кожа ее груди, шеи, спины ощущала движение чистого студеного воздуха, но что она замерзла, сказать было нельзя. Она не замерзла. Ее согревала изнутри лютая, неистовая, неукротимая ярость.

– Я готова, – произнесла Ника вслух, хотя, пожалуй, не смогла бы объяснить, к чему собственно.

Одеваясь, она смеялась. Резким, неприятным смехом человека, который оставил себя прежнего далеко позади.

Застегнув крючки мехового жилета, опять улыбнулась зимнему небу, в котором широкими кругами парили два белоголовых сипа, и прошептала:

– Твоя очередь, Феона. Иди же, давай. Помоги ему, греческая стервь, и я уступлю его тебе на пару часов. Если он еще жив.

22

Деметриос пришел в себя от того, что ему лили воду на лицо. Вода струилась по скулам и подбородку, раздражая ожоги и ссадины, затекая в уши. Его сотряс кашель, от которого заболели все внутренности. Водопад прекратился.

– Ну как он, в порядке? – донесся до слуха скрежещущий, механический голос, словно принадлежащий роботу.

И многократное эхо: «…рядке…рядке…рядке».

О ком они говорят?

Он шевельнулся, поднял руки, ощупал сначала себя, затем пространство вокруг. До чего смог дотянуться. До чего не смог, решил оставить как есть.

– Да, – ответом был такой же скрежет железа по стеклу. – Крепкий парень. Впрочем, я вас предупреждал.

– Он не выглядит героем.

– Герои никогда не выглядят героями. Или что вы хотели увидеть? Табличку с надписью «я – герой»?

– Тебе он, похоже, нравится.

– Больше, чем вы, босс, если честно.

На этом месте Деметриос не выдержал и засмеялся. Он вспомнил, где находится и почему.

Его подняли с пола и усадили на табуретку. Опять. Черт возьми… Стараясь дышать медленно и ровно, он сидел, слегка наклонив голову, и смотрел исподлобья на нервно курящего в углу дивана Яворского.

– Как самочувствие? – каркнул Яворский и выпустил в его сторону клуб сизого табачного дыма.

– Надо думать, это был твой искрометный юмор, – отозвался Деметриос.

– Дмитрий, давай начистоту.

– Давай.

– Я понимаю, теперь уже нет смысла убеждать тебя быть нашим проводником на земле или под землей. Вероника улизнула. Ты молодец. – Он сделал паузу, чтобы затянуться. – И я готов признать свое поражение. Но. Пойми, я собирался жениться на этой женщине. Позволь мне увидеться с ней еще хотя бы раз. В твоем присутствии, разумеется. После этого я уеду из Греции и больше никогда не напомню о себе.

Деметриос хранил молчание.

– Только мы втроем. В городе, на людях. Ну чем это может ей повредить? Подумай сам. Я же не бэтмен какой-нибудь, не терминатор…

Ни слова в ответ.

– Я хочу покончить с этим, ты тоже, – гнул свое Яворский. – Соглашайся, Дмитрий, иначе…

Тот слегка вздохнул. Лицо его было покрыто корками запекшейся крови. Слева около уха темнел синяк.

– Иначе я буду вынужден настаивать, – закончил Яворский. – Это важно для меня.

Знакомый стук каблуков. Деметриос хотел взглянуть на нее – хотя бы для того, чтобы понять, чувствует ли она себя удовлетворенной, – и в то же время не хотел. Слишком тяжело. Подойдя вплотную, Иокаста протянула ему кружку, на три четверти полную минеральной воды.

Медленно он поднял правую руку… обхватил кружку заляпанными кровью пальцами…

Расположившиеся вокруг люди внимательно следили за каждым его движением.

…дотянулся губами до края… сделал глоток, другой…

Боясь, что он выронит кружку, Иокаста аккуратно придерживала ее за донышко.

…выпив примерно половину, так же медленно отстранился.

Он не вымолвил ни слова, но все услышали облегченный вздох Иокасты и поняли, что это значит.

– Ты принял воду из ее рук, – подал голос Яворский. – Почему?

– Почему бы нет? – ответил Деметриос вопросом на вопрос.

– Она предала тебя, вот почему. Я не предавал, я честно боролся за свое, но от меня ты воду не принял, а от нее принял.

– Увы, я не способен вести беседу в той тональности, которую ты задаешь, – усмехнулся Деметриос. – Слишком пафосно.

– А ты? – обратился Яворский к улыбающейся Иокасте. – Ты довольна? Считаешь, что он искупил свою вину? Ведь он не просто оскорбил тебя. Он пустил в свою постель, которая была и твоей постелью тоже, другую женщину. И тебе достаточно того, что ему малость подпортили шкурку? Как насчет того, чтобы сделать его импотентом? Достойная месть, а?

– Честно боролся за свое, – протянул Деметриос, задумчиво разглядывая Яворского. – Может, и честно, Макс, но хреново, очень хреново. Почему ты не нанял профессионалов? Таких, которые убрали бы для тебя Веронику еще летом. Один выстрел в голову… – Он усмехнулся, сделав движение, как будто вскидывал к плечу винтовку. – В тех же Афинах, когда она бегала по улицам без всяких телохранителей. Да и мое присутствие вряд ли стало бы помехой для снайпера. Почему? Не знал, где водятся профессионалы? Рассчитывал справиться самостоятельно? Или скрывал, тщательно скрывал наличие проблемы под названием Вероника от своего настоящего делового партнера? Серьезного. Который за невыполнение существующих договоренностей легко мог убрать тебя самого.

Яворский моргнул. Кажется, вопрос принятия воды и наказания изменников вдруг перестал его интересовать.

– О чем ты…

– Не надо. – Деметриос покачал головой. – Не надо рассказывать мне про твое разбитое сердце. Она увидела состояние счетов компании, поэтому должна была умереть.

– Чушь! – возопил Яворский. – Никто не собирался ее убивать!

– Максим, я в курсе, на какую сумму она облегчила твой кошелек. За такими деньгами не носятся табуном по всей Европе на протяжении многих месяцев, ибо содержание табуна, пусть даже такого несуразного, как твой, тоже стоит недешево, можно прямо сейчас прикинуть сколько. За сбежавшей невестой не носятся табуном…

– Чушь, – повторил тот свистящим шепотом.

«Табун» между тем проявлял к беседе все больший и больший интерес.

– Автозаправочные станции, – продолжил Деметриос, убедившись в том, что затыкать ему рот никто не собирается. – Качественный бензин по доступной цене. Откуда же он такой берется? – Мечтательная улыбка. – Качественный. По доступной цене.

Яворский молчал.

– Так откуда? – спросил, подходя ближе, Квадратный.

– Давай подумаем вместе. Что такое бензин? Ну, в начале пути.

– Нефть.

– Правильно. Кто контролирует нефть в России, мы все отлично знаем, но ведь можно найти альтернативного поставщика. – Быстрый взгляд в сторону Яворского. – Не напрягайся, Максим, это всего лишь мои фантазии. Итак. Допустим, имеется небольшая арабская фирмочка с офисом в Эр-Рияде, которая поставляет нефть по рекордно низким ценам. Кому поставляет? Не всем же подряд. Такой продукт и такие цены, да? Ясно, что не всем. А только тем, кто в обмен на один интересный продукт по заманчивой цене может предложить другой интересный продукт по заманчивой цене. Что интересно Саудовской Аравии?

– Оружие.

– Это первое, что приходит в голову, правда? А после этого уже ничего и не приходит. Оружие. Какое отношение к оружию имеет владелец автозаправочных станций?

– Этот – никакого, – фыркнули из «табуна». – Для нас ему пришлось…

– Молчать! – рявкнул, обернувшись, Квадратный.

Его, как и остальных, разбирало любопытство, однако он еще не созрел для того, чтобы вывалить на всеобщее обозрение секреты хозяина.

– Таким образом, мы приходим к мысли о наличии в игре еще одной фигуры, до сих пор никакого участия в преследовании Вероники не принимавшей и, возможно, даже не подозревавшей о ее бегстве. Кстати, – перебил сам себя Деметриос, – как ей удалось бежать? Почему ее не остановили еще в Москве?

– Я был в отъезде, – процедил Яворский. И не сдержавшись, добавил: – Вот сучка!

– Из каких соображений ты скрыл факт ее бегства от своего делового партнера? Давай, Максим, удовлетвори любопытство приговоренного к смерти. Исполни мое последнее желание. Если это серьезный парень, имеющий доступ к оружию и способный организовывать регулярные поставки заинтересованным лицам из Саудовской Аравии – где потом всплывает это оружие, отдельный интересный вопрос, я бы не исключал Сирию, – то у Вероники не было ни единого шанса уцелеть. Тебя пугала необходимость рассказать ему не только о том, что она увела деньги, но и о том, каким образом она их увела? Я угадал? Информация. Ты не знал, как много ей удалось понять из того, что она увидела.

– А ты это знаешь? – тихо спросил Яворский. – Она тебе рассказала?

Никто не сообразил, в чем дело, но все вдруг замерли, обратившись в слух. Там, снаружи, творилось что-то странное. Загадочное и зловещее. Трое мужчин, включая Квадратного, в едином порыве устремились к окну. Раздвинули шторы. Яворский по-прежнему восседал на диване, ибо не пристало командиру группы захвата суетиться, как мальчишка, но с тревогой ожидал доклада своих подчиненных.

Наконец нервы у него не выдержали.

– Ну что там?

– Ничего, босс, – после долгой паузы ответил один из ряженых. – Никого и ничего.

– Откуда же эти звуки?

С улицы доносились песнопения, как в церкви во время литургии. Ангельский, точнее, женский хор выводил на греческом языке не то гимны, не то псалмы – чужаки не различали нюансов.

Яворский повернулся к Иокасте, собираясь повторить вопрос, но увидел выражение ее лица и прикусил язык. Побледневшая жрица, как и все остальные, смотрела через запыленное стекло на улицу, и в глазах ее расцветал смертный ужас. Черными цветами. Кружка, из которой она поила Деметриоса, выскользнула из онемевших пальцев, но не разбилась, а покатилась с грохотом по паркетной доске.

Безотчетно Макс перевел взгляд на соперника, справедливо полагая, что уж он-то должен быть осведомлен о природе и причинах наблюдаемого явления.

– Так что ты говорил о потенции? – без выражения спросил Деметриос, покидая табуретку и направляясь к дивану. – Давай отмотаем назад, это важный вопрос.

Яворский вскочил. Попятился, на ходу занимая оборонительную позицию.

– В каком смысле важный?

– В прямом. – Деметриос медленно наступал, глядя ему в глаза. Прямо и твердо, как во время допроса. – Сколько дамочек ты способен обслужить без перерыва на обед? Не исключено, что в самом ближайшем будущем от этого будет зависеть твоя жизнь, Максим. От того, как долго ты продержишься.

– Что за бред?

Но глазки-то забегали…

– Священная охота, – прошептала Иокаста.

Брови Яворского поползли вверх.

– Ты серьезно? Там, снаружи, те самые женщины, о которых писали философы древности? Женщины, разрывающие на части животных? Женщины… – Он сделал усилие и все же вытолкнул из себя: – Насилующие мужчин?

Ему никто не ответил.

Одетые в камуфляж бойцы переглядывались, ухмылялись и покашливали. Разве можно, в самом деле, воспринимать как угрозу женщин, жаждущих секса? Их смущал только страх Иокасты, явно непритворный, но ведь у жрицы могли быть свои причины…

Громко стукнула входная дверь, и все, как по команде, повернулись в сторону прихожей.

Шум, какой бывает, когда волоком торопливо тащат по полу не особо ценную тяжесть… удар по межкомнатной двери… бац! В проем влетел, точно им выстрелили из пушки, и приземлился посреди комнаты труп обнаженного мужчины. Только он. Люди, зашвырнувшие в дом мертвое тело, как вошли, так и вышли. Очень быстро. Обе двери после их молниеносного визита остались распахнуты настежь, поэтому все находящиеся внутри услышали приказ:

– Выходите по одному.

Звучный женский голос, спокойный и ровный. Иокаста с Деметриосом молча переглянулись. Они узнали этот голос. Все же прочие после минутного оцепенения, обследовав, узнали мертвеца. Этот был тот бедняга, которого подразумевал Яворский, заявляя в самом начале операции: «Окно снаружи контролируют мои люди». Смерть наступила от потери крови, ему перерезали горло. Но не сразу. Его половые органы были в таком состоянии, что воображение включалось само собой. Из заднего прохода торчал деревянный фаллос.

– Господи Иисусе, – проскрипел Яворский.

Его лицо, еще недавно такое гладкое и самодовольное, стало рыхлым и отечным. К щекам прилила кровь.

– Выходите! – прозвучало с улицы. – Если не хотите умереть точно так же.

– Эй, босс, – окликнул человек, сообразивший еще раз выглянуть в окно. – Кажется, нам лучше выйти. Если выйдем добром, может, и уцелеем, а если нет…

Вся компания уставилась на труп с фаллосом в заду.

Приободрившийся от выпитой воды Деметриос фыркнул, оборвал с себя остатки майки и, промакивая одним из лоскутов кровь с нижней губы, затрясся от беззвучного смеха. Он примерно представлял, что увидит Яворский, подойдя к окну. Женщины. Много женщин. Все разные – разного роста, возраста, телосложения, – но одинаково разгоряченные танцами на зимнем ветру, одинаково опасные и возбужденные.

– Стойте. Погодите. – Слово взял Квадратный. – Зачем выходить? Ведь у нас есть заложник. – Он указал на Деметриоса. – Просто скажите им, босс, что мы вобьем ему кол и в зад, и в рот, и в печень, если они не уберутся отсюда к чертовой матери.

– Ага, – кивнул Деметриос, накидывая на плечи рубашку и пытаясь попасть руками в рукава, гримасничая от боли и смеха, как спятивший клоун. – Валяй, скажи им. И послушай, что они ответят. Хорошо послушай.

– Им нужны мужчины, – в воцарившейся тишине промолвила Иокаста, ни к кому в особенности не обращаясь. – Все мужчины, находящиеся здесь, в том числе Деметриос. Если вы убьете его, вам, оставшимся, придется возлечь с большим количеством женщин, и, значит, возрастет вероятность того, что ваша мужская сила пойдет на убыль раньше, чем менады почувствуют себя удовлетворенными. Деметриос от природы силен, к тому же как жрец владеет специальными техниками ритуальных совокуплений. Я уверена, он проявит себя наилучшим образом даже после того, что вы сделали с ним… и, возможно, его стойкость спасет ваши жизни…

– Наши жизни? – презрительно и вместе с тем требовательно переспросил Квадратный. – Я правильно понимаю, что эти тупые, сексуально озабоченные суки, уже замочившие одного из наших людей, не остановятся перед убийством еще пятерых?

– Или шестерых, – добавил Яворский, произведя в уме несложные вычисления. – Владимир, оставшийся на дороге, наверняка уже мертв. Иначе позвонил бы.

– Больше всех повезло Геннадию, – заметил коротко стриженный блондин скандинавского типа с коротким белым шрамом, пересекающим левую бровь.

Геннадием, судя по всему, звали парня, который в разгар экзекуции выскочил на воздух проблеваться да так и не вернулся назад.

– Что ты сказал тогда? – обратился Яворский к Деметриосу.

– Он говорил по-гречески, – сообщил блондин тоном ябеды из старшей группы детского сада.

– Я сказал: «Возможно, ты останешься в живых».

– Ты знал? – полюбопытствовал Яворский.

– Нет, не знал. Однако вероятность такого развития событий была довольно высока.

– Ты умеешь говорить правду, Дмитрий?

– Конечно. Я говорил ее тебе много раз, только ты не слышал.

– Ты скажешь ее мне еще раз?

– Да.

Яворский поежился. Было видно, что серьезность положения наконец-то начала доходить до него.

– Эти женщины… они в самом деле способны на умышленное убийство?

Пожав плечами, Деметриос указал на лежащий посреди гостиной труп.

– И они убьют нас, если мы не подчинимся?

– Не обязательно убьют, – вторично вмешалась Иокаста. – Может, просто оскопят.

Просто!..

Яворского передернуло. Впрочем, не его одного.

– Как насчет уйти через подземный ход? – кротко спросил он Деметриоса.

Тот отрицательно покачал головой. Пару секунд они в молчании разглядывали друг друга, точно видели впервые.

– Ладно, – сдался Яворский. – Как мы должны вести себя, чтобы выжить?

– Чтобы получить шанс выжить, – поправил Деметриос, – гарантий здесь никто не дает.

– О’кей. Чтобы получить шанс.

– Твой деловой партнер – кто он?

– Школьный друг. Прошел обе Чечни, после чего остался в армии, дослужился до полковника. Ему принадлежит небольшая компания, занимающаяся морскими перевозками, преимущественно в страны Ближнего Востока.

– Время, Максим, – шепотом проговорил Деметриос. – Что он делает, этот твой друг?

– Предоставляет свои контейнеры для транспортировки туда и обратно. И организовывает бесперебойные поставки оружия саудам.

– «АК» и его модификации?

– Да. Еще «РПГ-29», он же «Вампир».

– То-то мне померещилась Сирия…

Яворский коротко кивнул.

– Ты сказал, что был в отъезде, – напомнил Деметриос. – Поэтому Веронике удалось бежать.

– Я был в Катаре.

Деметриос присвистнул.

– Теперь ясно, почему мне пришлось разгребать все самому?

– Король Абдалла очень стар и очень болен. Наследному принцу больше семидесяти лет и он тоже болен. Поэтому хитрый мальчик Максим отправился в Катар, чтобы в случае чего не остаться у разбитого корыта. Ласковый теленок двух маток сосет, это да. Проблема в том, что между ними имеются некоторые, ммм… разногласия. Будем называть вещи своими именами, Катар и Саудовская Аравия ненавидят друг друга до чертиков в глазах. Ясно, что ты не мог допустить утечки информации, дискредитирующей тебя по всем направлениям.

– Думаешь, не сработало бы?

– В принципе могло сработать. Но ты, Максим, взялся за дело, которое оказалось больше тебя.

– Ладно, – скривился тот. – Твоя очередь, Дмитрий. Как нам вести себя с этими женщинами? Что делать?

– Что делать? – Деметриос обвел взглядом напряженные лица обступивших его мужчин. – Полностью отдаться им. Отпустить контроль.

Они зашевелились, заморгали. Но поняли, прекрасно поняли, ЧТО он старается до них донести.

– Вот черт… – отрывисто проговорил Квадратный. Уперся в Деметриоса неприязненным и в то же время почти восхищенным взглядом. – Ты точно Бета. Гибкая, скользкая, изворотливая змея.

Тот не удостоил его ответа. Подобрал с пола куртку, крикнул: «Мы выходим! Я первый!» И направился к двери.

Блистание снега, сияние неба, тени соколиных крыльев, скользящие по склону горы… После спертого воздуха и искусственного освещения гостиной, превратившейся на несколько часов в камеру пыток, все это показалось ему раем. Тяжело дыша, он сделал несколько шагов по утоптанному снегу, сквозь который проглядывала бурая примятая трава. И наверняка бы упал, если бы его не поддержали.

– Деметриос.

– Феона. – Он улыбнулся, глядя в ее бездонные глаза. Из треснувшей нижней губы по подбородку опять потекла кровь. – Рад видеть тебя, дорогая.

Вторая женщина без слов подставила ему плечо и увлекла прочь от двери. Он вспомнил, что ее зовут Лавиния.

Со всех сторон на них смотрели женщины, стоящие поодиночке и группами. Распущенные волосы, непроницаемые лица и горящие глаза явственно свидетельствовали о том, что дионисийское безумие уже охватило их и они, эти женщины, здесь и сейчас готовы приступить к отправлению обряда, который регулярно отправляли их сестры десятки сотен лет назад.

Предельно собранные, сплоченные, готовые ко всему. Ужасные и прекрасные.

Менады.

– Следующий! – крикнула Феона.

В дверном проеме появилась фигура, состоящая из одних квадратов. Квадратная голова, квадратные плечи, квадратные кулаки… Деметриос припомнил их первую встречу в офисе.

И вот где ты оказался, братец.

Ловкие пальцы в момент освободили его от оружия. Он не оказал ни малейшего сопротивления – не то запомнил рекомендации Деметриоса, не то обалдел от открывшегося зрелища, не то разглядел среди пестроты распахнутых одежд тусклый блеск стволов… Подступив справа и слева, две женщины оттянули ему руки назад и защелкнули на запястьях стальные «браслеты». Не удержавшись, он оглянулся через плечо, чтобы посмотреть на одну из них. Обольстительно улыбнувшись, так что у него мороз пошел по коже, женщина распластала ладонь над пряжкой его ремня, немного помедлила и, оскалившись, запустила руку ему в штаны. Он дернулся. Она расхохоталась. Ее подруги заулюлюкали, отпуская непристойные шуточки, которых он не понимал.

– Следующий! – крикнула Феона, убедившись, что Квадратный в надежных руках.

Так продолжалось до тех пор, пока очередь не дошла до Яворского. Он переступил порог, моргая, держа руку под распахнутой полой куртки. Этого было достаточно для того, чтобы выдать ему хорошую порцию тумаков после изъятия пистолета. Поскуливая, он лежал, уткнувшись носом в снег, ничем не напоминая того крутого парня, который однажды сказал в телефонную трубку: «Если ты думаешь, что я не достану тебя, Сибирцев, то ты – законченный идиот».

И еще он сказал: «На меня работает его брат. Он будет убивать тебя медленно…» Брат Сергея Ковалева не убивал Деметриоса, он его просто бил. Зато бил долго и со вкусом. Ему помогали двое, держали жертву, чтобы не трепыхалась. Если бы Деметриос не был голоден как волк, точно выблевал бы на этом этапе все содержимое своего желудка. Во время короткой передышки Яворский подошел к нему и неожиданно погладил по мокрой от крови и пота щеке. От него опять повеяло похотью, как тогда, в афинском ресторане. Между ними состоялся короткий бредовый диалог.

– Ты трахаешь мою подружку, Дмитрий. Имею ли я право трахнуть тебя?

– Я не трахаю твоих подружек, Максим. Я не знаком ни с одной из них.

– Вероника. Помнишь это имя?

– Она ушла от тебя раньше, чем повстречалась со мной.

– Что значит ушла? Я ее не отпускал.

– Ушла – это значит перестала находиться в непосредственной близости от тебя. Что мы и видим. А уж отпускал ты ее или не отпускал, совершенно неважно в контексте событий. Женщина – не коза на веревке. Для того чтобы перемещаться в пространстве, ей специального разрешения не требуется.

– Если бы не подвернулся ты, мы с ней давно решили бы наши проблемы и опять были вместе.

– Если бы не подвернулся я, подвернулся бы кто-нибудь другой. Дело не в том, кто ей подвернулся, а в ее внутренней готовности эту случайность использовать.

Не зная что возразить, Максим Яворский ударил его кулаком в область печени и, насладившись произведенным эффектом, уступил место успевшему выкурить сигарету и собраться с новыми силами брату Сергея Ковалева. Не исключено, что еще несколько часов истязаний закончились бы для пленника травмами, несовместимыми с жизнью, но появление язычниц изменило расклад.

– Вставай! – Феона брезгливо поддела валяющегося на снегу, как тряпичная кукла, Яворского. – У нас есть работа для твоего члена, если он у тебя с перепугу не отсох.

Приблизилась к Деметриосу, все еще опирающемуся на плечо Лавинии. Окинула беглым взглядом его лицо, грудь под расстегнутой рубашкой. Легко, стараясь не причинить боли, потрепала по плечу и шепнула:

– Для твоего тоже.

Он ничего не ответил.

Последней Иокаста вошла в этот дом, последней и вышла из него. Сощурилась от солнца, которое выглянуло в этот момент из облаков и ударило ей прямо в глаза. Никто не успел сказать «ой», как Феона развернулась, в результате чего женщины оказались лицом к лицу, и вслед за солнцем, ударившим Феону в глаза, ударила ее в горло. Ножом. Остро заточенное лезвие рассекло яремную вену, смерть наступила практически мгновенно. Только что прекрасная женщина с распущенными волосами цвета воронова крыла стояла, живая и здоровая, перед входом в дом – и вот уже лежит на раскисшем грязном снегу в луже собственной крови.

Деметриос почувствовал, как пальцы Лавинии нащупали его запястье и крепко сжали. Феона же больше не взглянула в его сторону. Склонившись над безжизненным телом Иокасты, она произнесла несколько слов, из которых он разобрал только «принимать последствия своих действий». Потом его внимание привлекли звуки справа и сзади, он обернулся и увидел, что Яворский сложился пополам в приступе неукротимой рвоты, а женщины, чьим заботам он поручен, смотрят на это безобразие и покатываются со смеху. Одна, пышнотелая и громкоголосая, пнула его ботинком под зад, так что он едва не нырнул в лужу собственной блевотины.

А чуть дальше, среди громадных елей с отяжелевшими от снега лапами, в окружении шестерых менад стояли двое, мужчина и женщина, о которых он думал непрерывно последние полчаса, но не решался спросить. Филимон, с рюкзаком на плече и с чем-то вроде свернутого кольцами лассо в правой руке, мрачно взирал на происходящее из-под густых насупленных бровей. Ника, от соседства с ним кажущаяся еще более хрупкой даже в жилете из волка, явно нервничала и, судя по всему, давно уже искала взгляда Деметриоса. Сильно ли он пострадал? Остальное ее пока не интересовало. Рукава толстого свитера были завернуты до локтей, как советовали жена и дочь Нестора.

– Лавиния, – тихо, почти шепотом, проговорил Деметриос, не спуская глаз с лица Ники, нежного осунувшегося лица в обрамлении белокурых волос. – Я должен поговорить со своей женой.

– Сегодня у тебя нет жены, господин, – ответила та почтительно, но твердо.

– Ладно. Я должен поговорить с женщиной, у которой на руке такая же татуировка, как у меня.

Он подтянул вверх манжету рукава и продемонстрировал татуировку. Минуту Лавиния разглядывала ее – четверо или пятеро женщин, в том числе Феона, тем временем вошли в дом проверить, не остался ли там кто живой, и убрать мертвого, – наконец кивнула, но при этом увязалась за ним. Ладно, черт с ней… Наблюдающий за их приближением Филимон стал не то что мрачнее тучи – он стал мрачнее тучи, сгустившейся над преисподней. Деметриос постарался сделать свою походку непринужденной, но обмануть профессионала ему, конечно, не удалось. По выражению глаз Ники также было ясно, что она заметила и скованность движений, и испарину на осунувшемся лице.

Только бы не кинулась на шею. Не время и не место. К счастью, не теряющий бдительности Филимон аккуратно ее придержал.

– Тихо. Тихо. Молчи и слушай, – быстро заговорил Деметриос по-русски, подходя вплотную и сжимая ее холодные, дрожащие пальцы своими, горячими и перепачканными кровью. – Половина дела сделана, но только половина. Другая половина впереди. Теперь, что бы ты ни увидела, какие бы чувства при этом ни испытала, веди себя так, будто все в порядке вещей. Поняла? Ты меня поняла? Иначе мы умрем за компанию с идиотами, которых привел твой бывший партнер, дорогая.

Она торопливо закивала, со страхом обшаривая взглядом его фигуру.

– Успокойся, – сказал он уже мягче, переходя на греческий. – Я тоже в полном порядке.

– Ты уверен, друг мой? – спросил Филимон.

– Да. – Деметриос отвернулся от Ники и шагнул к нему, раскрыв объятия. – Спасибо, друг мой. Спасибо. И прости меня.

– За что?

– За то, что ты сейчас стоишь здесь. За то, что тебе еще предстоит.

– И тебе, и мне, – усмехнулся Филимон, бережно обнимая его за плечи. – Но я справлюсь. И ты справишься, Деметриос. У меня есть для тебя кое-что…

Обступившие их женщины деликатными прикосновениями дали понять, что пора заканчивать разговоры и двигаться вперед, к вершине горы, где должно было состояться то самое действо, намеки на которое звучали беспрестанно, занимая умы всех вокруг.

Ветер разогнал облака, выглянуло солнце. Сразу стало теплее. В небе замелькали ласточки. Подбадривая друг друга громкими гортанными возгласами, возбужденные, пьяные без вина женщины сорвались с места и устремились, подгоняя захваченных в доме Отшельника мужчин, за своей неистовой предводительницей, ничем не напоминающей сейчас ту сдержанную аристократку, которая впервые предстала перед Никой в афинском ресторане и чье присутствие всегда так благотворно действовало на нее. Благотворно, о боже… Каждая сжимала в руке деревянный жезл, увенчанный шишкой пинии, современный аналог знаменитых тирсов.

Деметриос, Ника и Филимон замыкали шествие. Они были свободны и в то же время под конвоем. Менады не торопили их, не позволяли себе никаких фамильярностей, но решительно направляли туда, куда двигался весь отряд. Когда Деметриос остановился, чтобы бросить последний взгляд на тело Иокасты, над ухом тут же прозвучало: «Не задерживайтесь, господин. Вы сможете попрощаться с ней позже». Без возражений он зашагал по тропе, на которой и вокруг которой виднелось великое множество следов, оставленных «табуном взбесившихся баб», как мысленно окрестила их Ника. Лицо его было маской боли, однако причин для этого хватало, и трудно было сказать наверняка, потеря бывшей возлюбленной – главная или всего лишь одна из имеющихся.

Помня его наставления, Ника тоже послушно переставляла ноги, хотя больше всего на свете ей хотелось залезть во внутренний карман его куртки, свернуться там маленькой мышкой и не вылезать до весны.

Иначе мы умрем за компанию с идиотами, которых привел твой бывший партнер, дорогая.

Смерть Иокасты убедила ее в обоснованности этого предупреждения.

От руки менады пала жрица. Жрица. Значит, может пасть и жрец. А его спутники – и подавно.

23

Который час?.. а день?.. а…

С этой мыслью Ника проснулась, оторвала голову от подушки и, медленно, но неотвратимо впадая в панику, ощупала себя с головы до ног. Вроде все на месте. А почему, собственно, в этом возникли сомнения?

Деметриос. Здесь его нет. Значит, надо встать и найти.

Найти… его…

Стараясь удерживать в поле зрения такие простые, бесхитростные предметы, как тумбочка, подоконник, дверь, Ника встала с кровати, прошла несколько шагов и оказалась в объятиях Софии.

София! Жилет из волка!

Вскрикнув, она схватилась за голову и услышала шепот:

– Все хорошо, Вероника, все хорошо. – Ласковые руки поглаживали ее по спине. – Давай наденем тапочки, халат, и я отведу тебя к нему. Он здесь, недалеко. Уже почти проснулся.

Халат? Осмотрев себя сверху донизу, Ника пришла к выводу, что халат не помешает, ибо она стояла на ковре босиком и в нижнем белье. Ох, как неудобно… Но София продолжала твердить свое заклинание: «Все хорошо, все хорошо», – и неловкость постепенно прошла. Ника безропотно вставила руки в рукава длинного белого махрового халата, ноги – в серые войлочные тапочки. Потерла пальцами лоб. Голова не то чтобы болела, скорее гудела. Мир вокруг казался чересчур ярким и странно искаженным.

– В том вине был наркотик?

– Да. Но это не опасно.

Значит, они в доме Нестора. Тогда все действительно хорошо. Или почти все.

Не оставляя попыток разделить то, что случилось – вчера?.. позавчера?.. – с ними в горах над Дельфами, и то, что приснилось ей уже здесь, Ника вошла вслед за Софией в комнату с раздвинутыми шторами, где на огромной двуспальной кровати, укрытый по пояс шерстяным одеялом, лежал Деметриос.

Он лежал на животе, повернув голову. Без подушки. Глаза закрыты, темные волосы облепили вспотевший лоб.

Склонившись над ним, чтобы выбрать место куда поцеловать, Ника ощутила поднимающуюся вверх горячую волну и прошептала испуганно:

– У него жар.

– Ничего, ничего. Не волнуйся. Нестор колет ему антибиотики.

– Я не сплю, – невнятно пробормотал Деметриос.

Открыл глаза. Попробовал изменить положение тела, чтобы удобнее было смотреть на Нику, но тут же отказался от своего намерения. Его худое, с пятнами нездорового румянца на скулах лицо перекосилось от боли.

Стоящая рядом София сочувственно произнесла:

– Обезболивающее, Деметриос?

– Нет, хватит. – Вернувшись в прежнюю позу, он расслабился и вновь закрыл глаза. – Меня и так за последние сутки зарядили на десять лет вперед.

– Но, может быть…

– Не надо.

София удалилась, пообещав заглянуть через час или полтора.

Чувствуя, как ноет в груди, Ника скользила взглядом по затылку Деметриоса, по шее, по плечу, по вытянутой поверх одеяла руке. Ей не хотелось смотреть на его израненную спину… наверное, от этого и жар… но не смотреть не получалось, глаза сами собой косили в запретном направлении. Следы расправы одного мужчины над другим обладали невероятной притягательностью. Не потому ли, что причиной конфликта послужило ее, бестолковой блондинки, поведение?

– Это он тебя? – в конце концов задала она мучающий ее со вчерашнего (или с позавчерашнего?..) дня вопрос, проводя кончиком пальца по полоске чистой кожи между бурыми от засохшей крови рубцами.

– Нет, – ответил он, не шелохнувшись. – Тот человек уже мертв.

Мертв… Опять у нее возникло неприятное ощущение укачивания, как на аттракционе в городском парке или на плывущем по морю корабле.

– Я что-то забыла.

– Ты вспомнишь. Не сразу, но вспомнишь, Вероника.

– Наркотик?

– Да.

Усилием воли она заставила себя отвернуться. Несколько тягостных минут пялилась в приступе необъяснимой паранойи на прямоугольный серебряный поднос, где в открытых стальных контейнерах блестели ампулы и шприцы, а потом…

…голос Филимона. Его слова, обращенные к Деметриосу: «Присядь. Руку! Лучше левую. Не двигайся».

Они сидят на камнях в большом гроте почти у самой вершины, которая раньше носила название Лекорея, а сейчас – Леокура. Неподалеку от входа, где достаточно светло. Достаточно для чего? Для того чтобы фантастически быстро и фантастически точно сделать человеку две внутривенные инъекции подряд, используя брючный ремень в качестве жгута, и убрать оба шприца обратно в стальной пенал, минутой раньше извлеченный из внутреннего кармана куртки.

Филимон – настоящий виртуоз. Ника следит за его медицинскими манипуляциями со смесью ужаса и изумления. Конечно, ей известно о существовании препаратов, предназначенных для использования в экстремальных условиях, например в ходе боевых действий или ликвидации последствий природных и техногенных катастроф, но она никогда не думала, что в один прекрасный день окажется свидетельницей их применения.

Сжалившись, Филимон поясняет, что одна инъекция – это антибиотик.

«А другая? – спрашивает она, чувствуя дрожь в коленках. – Другая?»

«Другая, – вместо своего друга отвечает Деметриос, – это мобилизация, стимуляция, обезболивание».

Филимон осторожно накидывает ему на плечи куртку, и он еще некоторое время сидит с отсутствующим выражением лица, прислушиваясь к изменению своего состояния. На улице три женщины развели небольшой костер и теперь жарят мясо на шампурах. Одна, по имени, кажется, Лавиния, подходит к Деметриосу с готовой порцией.

«Прошу, господин».

Тот медленно поднимается на ноги, берет у нее из рук шампур с нанизанными кусочками мяса, сочными и ароматными, благодарно кивает и принимается есть. Такие же шампуры получают Филимон и Ника.

Вкус мяса восхитителен, поэтому Ника старается не строить предположений относительно того, кем оно было при жизни. Запах костра и пряностей ласкает ноздри. Деметриос и Филимон выходят на улицу, присаживаются на корточки около огня. Лавиния подает им еще по одной порции шашлыка. Они едят с видимым удовольствием и с бессознательным достоинством крупных хищников. Крепкие белые зубы энергично рвут и перемалывают плоть, которая еще недавно бегала или летала и, разумеется, сама питалась кем-то или чем-то.

Это зрелище зачаровывает. Лавиния и ее подруги, которых вместе с ней уже шестеро, располагаются вокруг, протягивают мужчинам кружки с темно-рубиновым напитком. Одна кружка достается Нике. С опаской она делает маленький глоток. Вино! Поднимает глаза на Деметриоса. Он пьет спокойно, что отчасти успокаивает и Нику. К тому же деваться некуда, в ушах до сих пор звучат слова: «…что бы ты ни увидела, какие бы чувства при этом ни испытала, веди себя так, будто все в порядке вещей…» Сидя на корточках и держа кружку обеими руками, она пьет, смакуя, терпкое полнотелое вино, и наблюдающие за ней женщины одобрительно кивают.

Рука Лавинии ложится на затылок Деметриоса. Соскальзывает вниз, принимается ласкать шею. Он поворачивает голову и бестрепетно встречает взгляд ее призывно горящих глаз. Миг абсолютной неподвижности. Слышно, как трещат в костре сухие ветки, подброшенные Феоной.

Да, Феона. Она самая. Появляется с другой стороны, выступает прямо из-за стены огня. Языки пламени дрожат и колышатся у Ники перед глазами, над головой рассыпаются искры, как будто их, горсть за горстью, швыряет в небо гигантская невидимая рука. Выпитое вино действует странным образом. Голова остается ясной, но окружающий мир словно распадается на фрагменты, на видеоклипы. И она просматривает эти видеоклипы, паря над склоном горы – белый снег на черных камнях…

…поглаживание по голому колену. Ника накрыла пальцы Деметриоса своими, порывисто сжала. Он смотрел на нее, лежа на правом боку, довольно близко к краю кровати, куда подполз, пока она грезила наяву. Лоб его уже не был мокрым от пота, красные пятна исчезли со скул, взгляд прояснился.

– Как ты? – спросила Ника.

– Все лучше и лучше. Кажется, жар спадает.

– Ты уверен, что внутренних повреждений нет?

– Таких, которые требовали бы хирургического лечения, нет.

– Димка. – Она проглотила комок. – Ты помнишь все, что с тобой делали? Там, в доме… и позже, в подземелье…

– Да, – ответил он, чуть помедлив.

– Когда-нибудь ты расскажешь мне?

– В подземелье ты была рядом со мной, дорогая. – Голос его звучал уже по обыкновению ровно, чуть иронично. – Ты совсем ничего не помнишь?

– Не помню. Вернее… не хочу вспоминать.

– Зачем же я буду рассказывать тебе то, о чем ты не хочешь вспоминать? – Стараясь не морщиться и все-таки морщась, он отодвинулся, поманил ее к себе. – Иди сюда. Ложись.

Поскольку он лежал полностью обнаженным, Ника скинула халат, белье и забралась к нему в таком же точно виде, прикрыла ноги краем одеяла. Глядя на нее в упор, Деметриос хмурился и улыбался одновременно. Она не знала другого человека, у которого это получалось бы так выразительно, как у него.

Завораживание. Соблазн. Да, она не хотела вспоминать, но кое-что вспоминалось само, и никуда от этих воспоминаний было не уйти. Глаза Феоны, жгучие женские глаза, жадно озирающие Деметриоса, отслеживающие каждое его движение. Гортанный хриплый смех возбужденных самок, играющих друг с другом. Похабные шуточки. Резкие, звонкие шлепки по грудям и щекам… стоны боли, переходящие в стоны страсти… поцелуи до крови… сплетение, колыхание, раскачивание мужских и женских тел. Истошный вопль, от которого Ника, покорно принимающая ласки Лавинии и Агаты, содрогнулась… потому что узнала голос Максима.

– Я боюсь вспоминать. Но знаю, что должна.

– Кому должна?

– Деметриос, я запустила череду страшных событий и должна отдавать себе отчет… ну, хотя бы… – Неожиданно для себя она разрыдалась. Деметриос не делал попыток успокоить ее. – Я должна понять и запомнить, ЧТО натворила.

– Ника, мы не можем предвидеть все, абсолютно все последствия своих действий. Мы можем только соглашаться или не соглашаться нести ответственность за них.

– Это я понимаю.

– Даже там, в моем доме, который ты называешь домом Отшельника, у них была возможность сдать назад и таким образом спасти свои жизни.

Спасти свои жизни. Спасти свои жизни.

Эти слова молотом стучали у нее в голове.

– Они погибли? – спросила Ника, заранее зная ответ.

Ее охватил могильный холод. Все тело, до кончиков пальцев на руках и ногах.

– Если ты спрашиваешь о Максиме Яворском, то я не могу дать тебе однозначный ответ. Женщины забрали его, но, полагаю, он еще жив. Он умрет позже. Накануне…

– Накануне дня рождения Аполлона, – медленно проговорила она.

– Скорее всего, так. Хотя и не обязательно. Возможно, раньше. Помимо его жизни им нужна часть…

– Я знаю, какая часть Максима им нужна, – перебила Ника, пожалуй, с излишней поспешностью. – А другие мужчины? Они погибли?

– Да.

– Как?

Не отвечая, Деметриос обнял ее и прижал к себе так крепко, как позволяло состояние его ребер и всего прочего. Близость горячего мужского тела, одетого в жесткую броню мускулов, помогла Нике справиться с накатившим ужасом. То есть ужасное не перестало быть ужасным и даже не сделалось чуть менее ужасным, но Ника почувствовала, что противостоит ему не в одиночку. Они снова вместе. Вместе. А ведь был момент, когда ей на полном серьезе казалось, что она больше никогда не увидит Деметриоса живым.

– В любом случае Максим уже не опасен?

– Не опасен. Но это не значит, что у нас больше нет проблем.

– О нет, – застонала Ника, – не может быть!.. Что еще?

– Ты понимаешь, благодаря чему нам удалось избавиться от Яворского и приглашенных им, – Деметриос усмехнулся, – артистов оригинального жанра?

– Благодаря тому, что двадцать лет назад неоязычники Фокиды вновь пробудили бога, нуждающегося в человеческих жертвах.

– Правильно. Но ты же не думаешь, что их не будут искать? Тех, кто разделил участь Диониса.

Ника вспомнила свой последний разговор с Дерионой.

…если бы в окрестностях Дельф пропадали люди, местные или приезжие, этим давно занималась бы полиция.

В самом деле.

– А тех, предыдущих, не искали?

– Ты говоришь о жертвах прошлых лет? Их никогда не было столько. Хватало одного мужчины и нескольких животных. Когда не удавалось заполучить мужчину, большой жертвой становился бык или козел.

Она должна была задать этот вопрос.

– Так это была твоя идея?

– Ты хочешь знать, не я ли направил мысли Андреаса и Иокасты в нужную нам сторону?

– В нужную мне сторону.

– В нужную нам сторону, – повторил Деметриос, сделав ударение на слове «нам», – тебе и мне. – Пауза. – Да, это сделал я.

– Ну что ж… у тебя получилось. Что ты собираешься делать дальше?

– Уехать отсюда, хотя бы на время, и увезти тебя.

Ну да, вроде бы все правильно. Вот только Деметриос – не последний человек в общине.

– А Филимон? Нестор? Эринна? Что будет с ними со всеми, когда… или если… полиция займется розыском пропавших? К тому же я сомневаюсь, что Андреас так просто отпустит нас.

– Да, здесь много тонких мест, – согласился он. – Еще неделю назад я бы сказал, что добавить мне проблем или вовсе сорвать мои планы способны только два человека: Иокаста и Андреас. Потому что у них есть для этого и желание, и возможности.

– Теперь Иокаста мертва. – Говоря это, Ника не спускала глаз с лица Деметриоса и заметила, как дрогнули ресницы, но и только. – Зато Андреас жив. Давай представим, что он тоже умер. Вдруг. Наше положение улучшилось или ухудшилось?

Деметриос ответил не сразу.

– Палка имеет два конца, Ника. С одной стороны, если полиция и впрямь начнет разыскивать Яворского и компанию, причем разыскивать именно в этих краях, Андреас решит задачу быстрее и лучше любого другого представителя местной знати, используя свои связи на разных уровнях. С другой стороны, при ее решении он может пожертвовать некоторыми элементами системы ради сохранения всей системы, а главное, контроля над ней.

– Под «некоторыми элементами» ты, должно быть, подразумеваешь себя, меня, Филимона… возможно, Нестора и его семью. Проклятье! – Она уткнулась головой в его плечо, стараясь не давить слишком сильно. – Почему бы ему не сдохнуть от инфаркта прямо сейчас?

– Ты понимаешь меня, дорогая, – прошептал Деметриос ей в самое ухо.

– Он всегда тебя недолюбливал. Но терпел ради Иокасты, да? Надеялся со временем приручить? С ее помощью. Ох, как же мне страшно…

– Мне тоже.

– Между скольких же огней ты оказался в этой истории?!.

Он лежал спокойно, глядя на нее своими чудесными серыми глазами, и в порыве нежности она рискнула коснуться губами его покрытых сухими корочками губ и жутких болячек на щеках. Он ответил таким же легким касанием. И вдруг лизнул ее в кончик носа. Оба одновременно рассмеялись, сжимая друг другу руки.

– Может, просто сесть в машину и уехать? – спросила Ника, продолжая смотреть ему в лицо. – Без прощаний, без объяснений. Или у мафии, как там говорится, длинные руки?

– Очень длинные, – подтвердил Деметриос. – Мы не успеем пересечь границу, как эти руки возьмут нас за жабры.

– Почему? Ты слишком много знаешь? Черт, кажется, я обречена сегодня говорить штампами.

– Я действительно знаю слишком много для того, чтобы отпустить меня на все четыре стороны.

– Кто займет место Андреаса, если тот вдруг… – Ника немного поколебалась, – скоропостижно скончается от воды в колене? Будет ли этот человек преследовать нас? Или без Андреаса Галани местная языческая община прекратит свое существование?

Деметриос покачал головой.

– Дионисийская религия для этой земли все равно что кровеносная система для человеческого тела. Почитание Диониса в той или форме будет присутствовать здесь всегда.

– Но при Несторе, например, вряд ли будут узаконены человеческие жертвоприношения…

– Нестор один из «чистых».

– И что? Это является препятствием для вступления в должность верховного жреца Аполлона?

– Он уже не молод. – Деметриос нахмурился. – Да и вряд ли сочтет эту должность привлекательной.

Вот так. Она-то по наивности своей полагала, что все позади, но выяснилось, что все только начинается. Смерть Иокасты устранила помеху в виде самой Иокасты, но развязала руки Андреасу, и неизвестно, какой вариант хуже. Как говорится, они оба – хуже.

Чувствуя, что вновь начинает соскальзывать в тяжкую дрему, Ника сплела свои пальцы с пальцами Деметриоса, не желая расставаться с ним даже там, внутри своих видений или как это лучше назвать…

…кажется, ступени. Да, точно. Сильная рука, явно мужская, поддерживает ее под локоть, не давая оступиться, и, мельком глянув на ее обладателя, она с облегчением убеждается, что это Филимон. Впереди и позади них по лестнице, освещая путь факелами – факелы, о боже… – спускаются люди. Слышны шарканье подошв о камень, перешептывание, покашливание, какое-то непонятное кряхтенье. Изредка – хлесткие удары, сопровождающиеся подавленными стонами. Прямо перед собой Ника видит спину женщины, одетой в куртку из плащевой ткани на подкладке – в обычную такую куртку, какие продаются в магазинах Tom Tailor или Mexx по всему миру, – и застывает с вытаращенными глазами, так что Филимону приходится хватать ее под мышки, приподнимать и нести до самого подножия лестницы. Ника не сопротивляется. Обнаружив столь явный и уродливый рубец на месте стыковки будничной реальности с тем, что на языке лакановского психоанализа называется ужасным реальным, не очень просто вернуться в нормальное, рабочее состояние.

– Что случилось? – шепотом спрашивает Филимон, едва они оказываются под сводами подземного зала площадью, вполне достаточной для того, чтобы вместить и пьяных охотниц, и их сегодняшнюю добычу. – Тебе дурно?

– Куртки, джинсы, – бормочет Ника, затравленно озираясь по сторонам, – и тут же факелы, подземелья, обряды… Я схожу с ума.

Он понимающе кивает, сжимает легонько своей могучей лапищей ее плечо.

– Держись, Вероника. Если ты будешь делать то же самое, что и они, никто не причинит тебе вреда.

– А ему?

– Жрецу? Только если он допустит ошибку. Но он ее не допустит.

– А тебе?

– Я буду хорошим мальчиком. Очень хорошим.

– Да уж, постарайся.

Женщины танцуют, раздеваясь, или раздеваются, танцуя, в любом случае одежды на них не очень много. Очевидно, некоторые играют на музыкальных инструментах – Ника слышит флейты и тимпаны, но за всей этой чехардой и толкотней не может понять, играют живые люди или звучит запись. Голова у нее идет кругом, к тому же здесь довольно тепло, можно сказать, жарко, а она до сих пор стоит у стены, не решаясь снять ни свитер, ни жилет. Провожая взглядом Филимона, которого уводят, на ходу расстегивая пуговицы его рубашки, две хохочущие менады, она чувствует себя абсолютно беззащитной перед надвигающимся безумием.

Этот зал, как и предыдущий, в котором она побывала перед визитом к Пифии, освещают факелы, вставленные в бронзовые гнезда на стенах. Неровный, колеблющийся свет выхватывает из тьмы то, что Ника предпочла бы не видеть, и скрывает то, что видеть ей жизненно необходимо. Деметриос! Где он? Взгляд мечется по всему помещению, от одной группы полуголых тел к другой. Беда в том, что из-за выпитого вина в голове у нее карусель. Верх то и дело меняется местами с низом, правое – с левым. Разобраться со временем, хотя бы просто определить, день сейчас или ночь, кажется делом безнадежным.

Ни с того ни с сего она оказывается прямо посреди зала. Без верхней одежды. Шерстяной свитер и жилет из волка лежат на каменном полу, сама же Ника стоит на коленях на толстой шкуре не то медведя – хотя откуда в Греции медведи? – не то козла. Ловкие руки продолжают ее раздевать. Снимают блузку, бюстгалтер, поглаживают по плечам. Рассеянно улыбаясь, она оглядывается через плечо, и ее губы встречаются с губами молодой гречанки, прекрасной как царица Елена. Но девушка – не совсем тот формат. Ей очень хочется, чтобы в чудовищном хаосе подземелья, среди катающихся по полу, точно течные кошки, ополоумевших баб, нашелся хотя бы один мужчина, способный утолить ее желание. Даже не желание, а голод… дикий сексуальный голод… похоть, обуявшую ее вопреки всем страхам и протестам рассудка.

И вот она видит его. Это он, ее муж. Лежит на спине, чуть запрокинув голову, сдвинув брови, улыбаясь со стиснутыми зубами. Его красота разит наповал. Огненные блики пляшут на лице. Под ним тоже расстелена большая мягкая шкура, но красные полосы на плечах и руках наводят на мысль, что только благодаря действию обезболивающего препарата он может лежать сейчас так, как лежит, и заниматься тем, чем занимается. Нет, это нельзя назвать неожиданностью, но… но… оказывается, видеть это собственными глазами гораздо труднее, чем представлять.

На нем в позе наездницы восседает Феона, предводительница менад. Конечно! Глупо было надеяться, что она упустит такую возможность. Обнаженное тело, гладкое и сильное, блестит от пота. Мышцы бедер под глянцевой кожей работают, не зная усталости. Вопиющая непристойность этого зрелища вызывает у Ники дрожь ярости и смятения. Даже зубы стучат. Бормоча ругательства, она прикусывает язык и почти плачет от злости. Перед ней картина омерзительнейшего разврата. Задыхаясь от наслаждения, Феона хлещет лежащего под ней мужчину пальцами по обожженным щекам, вонзает ногти в свежие ссадины на предплечьях. Все правильно… за эту высокомерную, вызывающую улыбку, с которой Деметриос смотрит партнерше в глаза, его убить мало. Они с Феоной будто состязаются – кто кого. И, глядя на них, Ника понимает, что бесится не потому, что Феона причиняет ему боль, а потому, что сейчас и сама с удовольствием сделала бы это.

Оргазм подхватывает Феону, точно ураган, кружит, треплет, ломает, исторгая из ее горла звуки, для слуха совершенно непереносимые. Хриплые, сладострастные вопли потаскухи. Две женщины – голые, потные, с мотающимися по спинам распущенными черными волосами – стаскивают ее с Деметриоса, и одна тут же склоняется над ним, оскалившись как вампир. Он закидывает вверх согнутую левую руку и прикрывает глаза. От боли или от удовольствия, понять невозможно. Да это и не имеет значения. Их уже не разделить: удовольствие сопровождается болью, а боль вызывает удовольствие. Дионисийство…

Ника не видит того, кто толкает ее в спину, но толкает он сильно, в результате чего она падает, машинально выставив руки вперед. Крепкие руки – руки мужчины – нетерпеливо и уверенно раскрывают ее, и она начинает понимать, каково это – чувствовать себя военным трофеем. Кто посмел? Кто?.. Ника делает попытку обернуться, но ее просто-напросто направляют лбом в расстеленную на полу шкуру и, приведя таким образом в состояние покорности, берут властно и бесцеремонно. Пара минут этого варварского, пугающего и ошеломляющего по своей первобытной мощи акта – и ей уже наплевать, кто там, сзади, главное, чтобы он не останавливался. Упираясь руками в пол, она закрывает глаза и целиком уходит в собственные ощущения. И даже когда мужские пальцы крепко – так, что пресекается дыхание, – сдавливают ее горло, она думает только: «У меня есть тело. Мы едины сейчас – я и оно». Как тогда, в доме Отшельника.

…отдать свое тело в чужие руки, на время утратить контроль над ним.

Она умеет это, да. Деметриос ее научил. Но он бы не научил ее, если бы…

…если бы не умел сам.

С хищным урчанием черноволосые фурии разводят его руки в стороны, открывая лицо. Деревянными рукоятками плетей прижимают запястья к полу. Деметриос скалит зубы, цедит вполголоса дерзости и пошлости, разве что не хохоча. Под мрачными сводами зала, освещенного факелами, звучат вопли, визги, бессвязные восклицания, отрывистые реплики, подобные тем, которыми обмениваются партнеры в порнофильмах. И все это под нескончаемый аккомпанемент тимпанов.

Один короткий вопль раздается шокирующе близко, и Ника вздрагивает, потому что вторично узнает голос. Максим! Поднимает голову, поворачивается на звук и видит знакомое лицо с разинутым в крике ртом и знакомое тело, покрытое следами укусов. Его рвут зубами женщины, которых подстегивает – в буквальном смысле подстегивает многохвостой плетью – улыбающийся Андреас. Улыбаться вот так мог один из персонажей маркиза де Сада.

Поймав себя на этой мысли, Ника тотчас же испытывает оргазм. Такой пронзительный, что сама заходится в крике. Неизвестный мужчина вполголоса бормочет по-гречески: «Хорошая девочка, хорошая». Он разжимает руки не сразу, давая ей время прийти в себя, когда же разжимает, и она наконец оборачивается…

…здесь и облегчение, и стыд – все вместе. Не придумав ничего лучшего, она так прямо и сказала:

– Я трахалась с Филимоном. Только сейчас вспомнила.

Деметриос, опять перевернувшийся на живот, пока она спала, оставил это заявление без комментариев.

– А ты – с Феоной, – добавила Ника. – И вам обоим это нравилось.

Он сконфуженно хрюкнул.

– Тебе же нравилось, правда? – Ее обуяло нестерпимое любопытство. – Ты все помнишь, Дмитрий? Скажи мне.

– Да, помню. – Он помолчал. – И мне это нравилось. Феона – красивая женщина, к тому же все мы находились под действием препарата, усиливающего половое влечение. Который выпили вместе с вином.

– А вы с Филимоном – под действием еще и другого препарата, который получили в виде инъекций.

– Да. Женщины были нужны нам так же, как мы – им.

– И как много женщин вы пропустили через себя?

За окном сгущались сумерки. Но сумерки какого дня? Давно они здесь? Комната тонула в лиловой дымке, по углам было ничего не разглядеть. С улицы через приоткрытую створку окна тянуло прохладой. В голове уже не звенели колокола, и Ника всерьез задумалась об ужине. Интересно, проголодался ли Деметриос. Но еще более интересно, ответит ли он на ее вопрос. Лежит, уткнувшись лбом в матрас. Считает? Секс-машина чертова.

Он поднял голову, открыл рот, но сказать ничего не успел. В дверь постучали.

Нику точно ветром сдуло с кровати. Халат! Запахнуть… завязать…

– Можно! – крикнул Деметриос, дав ей минуту на поединок с халатом.

На пороге стоял Нестор, как всегда, величавый и спокойный. На нем были мягкие темные, почти черные, шерстяные брюки и синий вельветовый пиджак.

– Энона приготовила петуха в вине, салат из помидоров и сырный пирог, – заговорил он своим звучным басом, стараясь не смотреть на Нику, вероятно, чтобы ее не смущать. – Тебе лучше, Деметриос? Ты спустишься в столовую?

– Да, спущусь. Как там Филимон?

Нестор включил верхний свет.

– Филимон собирался обратно в Фивы, но Хлоя уговорила его остаться хотя бы до твоего выздоровления. Постарайся убедить его, Деметриос, что он не стесняет нас. Это большой дом, где всегда рады гостям. – Он говорил по-английски, чтобы Ника тоже понимала. – Если вы трое поживете здесь еще несколько дней, дав мне возможность переговорить без нервов с Андреасом, это будет хорошо для всех нас.

– Согласен, – кивнул Деметриос.

Подойдя поближе, Нестор зорко глянул ему в лицо.

– Жара нет. Хорошо. Но укол я тебе все-таки сделаю.

– Да сам я сделаю, шприц только наполни.

– Твои указания – это как раз то, чего мне сейчас не хватает…

Зажимая рот обеими руками, Ника отошла к окну.

Вечерний сад был настолько красив, что у нее перехватило дыхание: земля, припорошенная снегом, расчищенные дорожки… обрамляющие эти дорожки маленькие фонарики в виде светящихся пирамид… Покрытые тонкой корочкой льда ветви деревьев и жесткие листья кустарников выглядели так, словно их обмакнули в расплавленное серебро. На одной из ближайших к окну веток сидели рядом две пустельги. И до чего же тихо! Нестор предоставил им убежище, в котором Ника чувствовала себя как в сказке Туве Янсон «Волшебная зима».

– …а на ночь, – приятным рокочущим басом говорил Нестор, – смажь ему все больные места вот этой мазью. Вероника! Ты меня слышишь? Вероника!

– Ой! – Она стремительно обернулась. – Я немного…

Нестор смотрел на нее очень внимательно, как будто пытался определить, в своем ли она уме.

– Извините. Я немного задумалась.

– Вот этой мазью. – Он показал ей широкую низкую баночку. – Я ставлю ее вот сюда, смотри. Справишься?

– Да. – Ника энергично кивнула. Подумала и кивнула еще раз. – Конечно. Не думаю, что это будет трудно.

– Я начинаю волноваться, – проронил Деметриос, сидя на кровати и натягивая джинсы.

Вся его одежда была уже выстирана и выглажена. Ника подумала о своей одежде, прежде всего о необходимости добраться до нее… но эту мысль вытеснила другая. Известно ли Нестору о том, что вчера или позавчера в Дельфах-под-Дельфами погибли пятеро мужчин? И еще один, предназначенный в жертву, захвачен менадами. Наверняка. В противном случае как они трое – Деметриос, Ника и Филимон – оказались здесь? Царственная невозмутимость Нестора рождала безотчетное желание доверять ему, положиться на него, следовать за ним куда угодно. С другой стороны, Ника помнила, что совсем недавно такое желание вызывала у нее и Феона. Неужели у каждого человека имеется вот такое кошмарное «второе дно»?

– Дионис распахивает наши бездны, – тихо сказал Деметриос.

Он уже стоял рядом с ней, в джинсах и рубашке навыпуск.

– Я скажу Эноне, чтобы накрывала на стол. Спускайтесь, – с этими словами Нестор покинул спальню.

– Он хочет, чтобы ты убил Андреаса, – произнесла Ника, причем ей показалось, что это сделал за нее кто-то другой.

– Я знаю, Вероника.

– Этого же хотят его жена, его дочери… Эринна, Феона… – Губы шевелились помимо ее воли. – Чтобы ты убил его и занял место… может, не верховного жреца, но…

– Я знаю.

Она заставила себя стряхнуть наваждение и вдуматься в собственные слова.

– Андреас всегда был тираном, не так ли? Его ненавидели и боялись. А когда появился ты, они увидели возможность… О, Дмитрий! Они хотят сделать тебя тем ружьем, которое долго висит на стене, но непременно выстреливает в конце спектакля.

Он тяжело вздохнул. Ласково сжал ее руку.

– Я все это знаю, не беспокойся.

– И все же попытаешься его убить?

– Да.

– Это будет цена нашей свободы?

– По большому счету, да. – Он вздохнул еще раз и пригладил ее растрепанные волосы. – Там, в святилище… Филимон увидел, что к тебе направляется Андреас, и увидел, что я это увидел. Он овладел тобой не только потому, что ты возбуждала его как женщина, но и потому, что считал невозможным отдать тебя Андреасу. Понятно?

– Понятно.

– Тогда одевайся и пойдем вниз. Я голоден, как волк.

Ника опасалась, что, спустившись в столовую, они застанут семейство в полном сборе, но Хлоя, Леонора и София выпорхнули поочередно из недр дома, поприветствовав еще не вполне пришедших в себя гостей и вновь разлетелись кто куда. Бережные объятия, взволнованные речи, непрошенные слезинки – во всем неподдельная искренность, никакого притворства! Между тем все эти люди видели в Деметриосе убийцу, будущего исполнителя их коллективного приговора. Ладно. Поужинать удастся в спокойной обстановке – и на том спасибо. Ника начала понимать мудрость Скарлетт, ее фирменное «я подумаю об этом завтра».

За столом друг против друга сидели Нестор и Филимон, оба пили анисовую настойку. При виде дамы Нестор учтиво привстал, Филимон же вышел из-за стола, поцеловал даме ручку, затем, повернувшись к Деметриосу, оглядел его с головы до ног. Не прикасаясь. Его широкая грудь ходила ходуном, натягивая ткань рубашки так, что казалось, пуговицы вот-вот с треском полетят в разные стороны. Глаза блестели от непролитых слез. Деметриос шагнул вперед и крепко пожал его руку.

– Все в порядке, друг мой. Все в порядке. – Он говорил по-гречески. – Нам надо многое обсудить, поэтому я прошу тебя остаться. Мне нужна твоя помощь.

– А сейчас будем ужинать, – добавил Нестор. Слегка развернулся вместе со стулом в сторону кухни. – Энона! Подавай горячее. Я открою еще бутылку вина.

Ужинали долго, часа полтора или даже два. Расправившись со своей порцией салата и петуха, Деметриос осторожно откинулся на мягкую спинку стула и закурил сигарету. На его худом изможденном лице отражалась вся боль – и та, которую он недавно пережил и еще не успел забыть, и та, которую он чувствовал сейчас и уже не скрывал. Ника не принимала участия в разговоре, и даже когда мужчины перешли на английский, продолжала молча клевать сырный пирог. Она навострила уши только дважды: первый раз при упоминании Феоны и второй раз при упоминании Иокасты.

– Они все убрали, – ответил Нестор на вопрос Деметриоса. – Феона и ее девочки.

– Хорошо убрали?

– Да. – Нестор улыбнулся. – Хлоя проверила.

Эта его улыбка заставила Нику похолодеть.

Дионис распахивает наши бездны.

Теперь можно было не сомневаться, Нестор знает все.

– Они захоронили тело Иокасты?

– Еще нет. Феона сказала, быть может, ты захочешь прийти попрощаться с ней.

Деметриос весь ушел в созерцание колечек дыма. Нижняя губа его опять кровоточила, пятная край бокала и фильтр сигареты.

– Я советую тебе воздержаться от этой прогулки, – мягко произнес Нестор. – Я советую тебе это как глава рода.

Деметриос моргнул, и Ника поняла, что это серьезно.

– Как глава рода ты можешь просто приказать.

– А ты подчинишься?

– Конечно. Ведь нам обоим известно, что меня ждет, если я не подчинюсь.

– Я не хочу поступать так с тобой, Деметриос. – Нестор покачал головой. – Нет, не хочу. Но я почти уверен, Андреас тоже ожидает, что ты захочешь прийти попрощаться с ней.

Воцарилось тягостное молчание, которое прервал Филимон.

– Я тоже советую тебе воздержаться от этой прогулки, Деметриос, – сказал он хрипло. – Советую как друг.

– Подождите. Подождите! – Деметриос смял окурок в пепельнице и поднял вверх обе руки, требуя внимания. – Послушайте теперь меня. Вы говорите, Андреас воспользуется моим предсказуемым желанием попрощаться с Иокастой, чтобы подстроить мне ловушку. Но ведь я знаю об этом, так? О том, что он, скорее всего, подстроит мне ловушку. И значит…

Он умолк, переводя взгляд с одного смуглого сосредоточенного лица на другое.

– И значит, сможешь подстроить ловушку ему, – договорил Филимон. – Все так, друг мой, но посмотри на себя.

– Да, – кивнул Деметриос. – Андреас будет рассуждать точно так же. Он не будет готов к встрече с силой, он будет готов к встрече со слабостью. И я получу хороший шанс застать его врасплох. Позже такой шанс мне вряд ли представится, потому что Андреас посчитает дни и сообразит, что я уже здоров. Или вы думаете, он не догадывается о наличии протестного ядра внутри общины? Или заблуждается относительно того, кому это ядро поручит очистить место для нового верховного? Никто, кроме меня, не способен выжить в открытом противостоянии с Андреасом Галани. – Он искоса взглянул на Филимона. – Никто, кроме меня и тебя, но ты не член общины.

У Ники упало сердце. Забыв про пирог, она смотрела на Деметриоса во все глаза. Он собирается… собирается идти убивать религиозного лидера прямо сейчас?

– У тебя есть завтрашний день, Деметриос, – заговорил Нестор, осмыслив его слова, – и завтрашняя ночь. Потом Иокаста сойдет к Дионису-Аиду.

Тот закрыл глаза и некоторое время сидел, откинувшись назад, потирая пальцами переносицу.

– Если к утру ты не изменишь своего решения, Деметриос, – присоединился Филимон, – мы выйдем с тобой на задний двор и малость разомнемся. С оружием и без оружия. Я хочу посмотреть на твою реакцию. И больше никаких уколов.

После этого все трое, не сговариваясь, уставились на Нику. Демонстративно зевнув, она отодвинула стул и встала. Поблагодарила хозяина за гостеприимство, повариху – за прекрасный ужин, улыбнулась самой обворожительной из своих улыбок и, сославшись на легкое недомогание, покинула общество.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, она обратила внимание на то, что узор деревянных перил, по которым скользила ее рука, словно бы двигается. Волокна извиваются, вздымаются вверх, опадают вниз, тянутся вслед за пальцами… Вот так номер! Ковровая дорожка на ступенях наливалась клюквенной краснотой. Сжав зубы, Ника взбежала по этой нагло оживающей, выпендривающейся под ногами дорожке и ворвалась в свою спальню. Кинулась, как в омут, в постель. Вцепилась зубами в угол подушки. Значит, Андреас намеревался овладеть женщиной своего – недруга?.. неприятеля?.. как лучше назвать-то? Человека, которого он старался, но так и не смог подчинить до конца. Осквернить его женщину, заклеймить изнутри. А друг этого человека…

…берет ее в охапку и легко, точно свернутое в рулон одеяло, несет через зал. Почти ничего не соображая, Ника выгибается, чтобы бросить прощальный взгляд (ведь ее уносят неизвестно куда) на Деметриоса, но вместо него видит Андреаса, на лице которого написаны изумление, раздражение, досада и странное замешательство, как будто он столкнулся с неизвестным науке зверем и никак не может понять, плотоядный он или нет. Перед ним на коленях стоит молодая грудастая женщина и мастерски работает языком. Оттолкнуть ее и устремиться за похищенной блондинкой он не может. Отвергнуть возбужденную менаду – это немыслимо во время зимних празднеств. Он просто вынужден ответить на ее призыв. Эвой! Повсюду, насколько хватает глаз, кровь и сперма перемешиваются, отдаются и поглощаются. Кровь и сперма. Наслаждение и боль.

Прежде чем закрыть глаза и погрузиться в спасительное забытье, Ника непроизвольно выхватывает из окружающего хаоса картину, которую ее сознание – сознание культурного, цивилизованного человека – решительно отвергает. Картина эта всплывет несколько позже, чтобы сотрясти до основания весь ее привычный мир, но в тот момент она ни о чем таком не подозревает, просто отключается и все. Темнота. Тишина.

Нет, не полная тишина… и совсем даже не тишина… Голоса. Оба – мужские.

«Я не уйду без него».

«Не заставляйте себя упрашивать, господин Мораитис. Наша задача и без того чрезвычайно сложна. Идите. Вывести отсюда одного гораздо проще, чем двоих или троих».

«Я не доверяю вам, каннибалы».

«Как угодно. Мы не просим доверять. Мы просим не добавлять нам проблем. Идите за этими женщинами и выполняйте все их распоряжения, если хотите увидеть своего друга живым».

От следующего осколка реальности остались впечатления холода, мрака и жути. Вот Филимон взваливает ее на плечо, ускоряет шаг. Вот приседает, чтобы вписаться с ней вместе в проем, не предназначенный для такого массивного человека, да еще с живой ношей. Вот кряхтит, поднимаясь в горку, еле слышным шепотом призывая Святую Деву. В полусне Ника думает о том, что это чертовски опрометчиво – призывать Марию, христианскую мать, там, где следует призывать мать языческую, Семелу. Но утешает себя надеждой на родственные связи, возможно, имеющиеся между одной и другой. Этот холод склепа, замораживающий последние извилины в голове, эта качка, заставляющая чувствовать себя щепкой в бурном море, эти голоса, звучащие в темноте… Может, она умерла, и ее транспортируют в ад?

Ответ приходит очень скоро.

– Что с ней? Она жива?

– Конечно.

– Клади ее сюда. Осторожнее… Вероника! Вероника!

– Лучше дайте ей глоток коньяка.

– Приподними ее голову. Так, хорошо… Вероника!

Горло обжигает ароматный напиток. Крепкий. Согревающий. Она глотает, кашляет, глотает еще. Потом находит ощупью знакомую большую сильную руку – руку Филимона – и прижимает к груди. Тепло…

…накрыл ее одеялом, устроился рядом и положил свою худую горячую руку ей на грудь. Разница есть, да.

– Ди-и-имка, – протянула она сонно. – Меня опять унесло? О господи. – И тут же вспомнила разговор в столовой. – Ты пойдешь туда? Ну… туда, где лежит сейчас Иокаста. Где, кстати, она лежит?

– Под развалинами храма Аполлона в Дельфах, – дрогнувшим голосом ответил Деметриос.

Значит, под землей. Вот где теперь находится тело, которое он согревал своим. В которое погружался с силой и страстью. Под землей, где лед и мрак.

– Ты плачешь?

– Да, дорогая.

Высвободив руку из-под одеяла, Ника в темноте коснулась его лица. Ресницы и щеки были мокрыми от слез.

– Тебя это обижает? – спросил Деметриос.

– Нет. Я даже рада. Твои слезы – свидетельство того, что она все же что-то значила для тебя, пусть ты ее и не любил.

– Ты права.

– Она любила тебя, и ты знал о ее любви, поэтому… если бы ты был совсем равнодушен… – Ника сердилась на себя, на свою неспособность выразить все как надо, но продолжала говорить, потому что он слушал ее. – За ужином у меня возник вопрос, ты хочешь пойти туда, чтобы попрощаться с Иокастой или чтобы убить Андреаса, но сейчас я получила ответ. И еще. То, что ты оплакиваешь ее, несмотря на то что она тебя предала, это правильно, Дмитрий, это по-человечески.

– Спасибо.

Он поцеловал ее своими шершавыми от кровавых корочек солоноватыми губами, и она вспомнила о мази, оставленной Нестором на прикроватной тумбочке.

– Знаешь что? Сейчас мы пойдем в твою комнату, и я займусь твоими болячками.

– Ох.

– Да-да! Мне приказал глава рода.

Но сначала они вместе приняли душ, и Деметриос опять заполучил в безраздельное пользование ее тело, которое на время присвоил друг, чтобы уберечь от врага.

– Ты не мог ждать, – констатировала Ника, стоя с ним рядом под струями теплой воды. – У тебя все болит, но ты не мог ждать, тебе нужно было восстановить нарушенные границы.

Он не пытался отрицать очевидное.

– Как же следует поступить с нарушителями? – продолжала она. – Насколько я понимаю, у тебя нет претензий к Филимону. Ты признаешь его правоту, во всяком случае на уровне сознания, но на более глубинных уровнях…

– С более глубинными уровнями мы разберемся завтра, – усмехнулся Деметриос.

…мы выйдем с тобой на задний двор и малость разомнемся.

Конечно. И почему она сразу не догадалась? Мужчины!

– А что делать мне? – полюбопытствовала Ника.

Он изобразил задумчивость.

– Ты можешь убить Феону.

– Нет, – сказала Ника минут через десять, если не больше, когда он уже сидел верхом на стуле в одних только джинсах, готовый к процедурам. – Убить Феону я не могу. Ведь она убила для меня Иокасту.

Деметриос взглянул на нее исподлобья.

– Звучит ужасно, я понимаю. – Ника пожала плечами, осторожно перемешивая лопаточкой жирную желтоватую мазь. – Но это правда.

– Это правда, только Иокасту она убила не для тебя.

– Неважно. Я хочу сказать, если бы не она, то Иокаста была бы сейчас жива, и это сильно давило бы мне на мозги.

– Я не вернулся бы к ней.

– И это неважно. – Деметриос приподнял подбородок, и Ника принялась накладывать мазь на его обожженные скулы. – То есть важно, конечно, но не в том смысле. Я верю, что ты не вернулся бы к ней, и все равно факт близкого присутствия женщины, с которой у тебя была такая странная связь, не давал бы мне покоя.

Она напряглась в ожидании вопроса о «странности», но его не последовало. Вероятно, Деметриос и сам понимал, что его роман с Иокастой развивался, мягко говоря, не по классическому сценарию.

– Наверное, останутся шрамы, – с грустью произнесла она, разглядывая его лицо, самое красивое мужское лицо из всех, что видела в жизни.

– Да, это у него получилось. Оставить метку. Он грозился вырезать на моей спине признание в любви, но в итоге выжег его… на лице и на плечах.

– На спине тебе его вырезал другой подонок.

Ника обошла стул и, ловя себя на необъяснимом волнении с примесью патологического удовольствия, приложила ладонь с растопыренными пальцами к его правой лопатке. Затаила дыхание. Это зрелище в совокупности с тактильными ощущениями – ее рука на фоне горячей, в основном подсохшей, но местами еще липкой кошмарной жути, бороздящей его худощавую спину, – выбрасывало Нику в другую вселенную, за пределы добра и зла. Ей хотелось задать сидящему спокойно и расслабленно мужчине тысячу вопросов, нарисовать в своем воображении картину расправы во всех душераздирающих подробностях, но она стыдилась собственного неуместного любопытства, стыдилась и ужасалась, поэтому молчала, и от всех этих невыносимых противоречий у нее даже закружилась голова.

– Можешь спрашивать, – пришел ей на помощь Деметриос.

– Ты догадался, о чем я думаю?

– Конечно. Это было не очень трудно.

Ей потребовалась минута, чтобы собраться с духом.

– Признание в любви – метко сказано. В этом все дело, да. В том, что признаться в любви таким образом тоже можно. Еще до того, как мы… в общем, я видела у тебя здесь… и здесь… – Ника легонько провела пальцем по правой его лопатке, потом по левой, – такие белые полосы, какие остаются…

Она запнулась.

– …от ударов плетью или ремнем, – договорил Деметриос.

– Да. Эти инструменты используются и во время допросов, и во время сексуальных игр. – Перед ее глазами встала сцена в подземелье: кусающие, точнее, грызущие Макса женщины и нахлестывающий их плеткой Андреас. – И я хочу знать, вы с Иокастой…

– Я понял. – Он ненадолго завис в своих воспоминаниях, пальцы крепче сжали спинку стула. – Иокаста прямо заявляла о своем желании… «посмотреть, каков ты под плетью» – так она говорила… и на себе испытать, насколько тяжелая у меня рука. Но я не соглашался.

– Почему?

– Потому что рука у меня тяжелая. Я не хотел экстремальных ощущений для нее. Но знал, что она хочет и будет стараться их получить. Она была… – Теперь запнулся он, очевидно, еще не привык говорить о своей погибшей любовнице в прошедшем времени. – Она была одной из немногих женщин, способных меня разозлить. В сущности, само ее желание реализовать со мной свои сексуальные фантазии вызывало злость.

– Почему? – опять спросила Ника.

– Я не планировал настолько сокращать дистанцию.

– Неожиданный ответ. Ты говоришь, что не хотел экстремальных ощущений для нее. А для себя?

– Нет.

– Где же ты получил те отметины, которые я видела раньше?

Ответ ее сразил.

– В тюрьме.

– Где?..

– В Ираке, – пояснил Деметриос. – Я же говорил, что служил во французском Иностранном легионе. Мы служили вместе, я и Филимон.

– И вместе попали в тюрьму?

– Да.

Ника почувствовала, что ей просто необходимо сделать паузу, иначе лопнет голова. Кровь гремела в висках, во рту пересохло. Дрожащей рукой она зачерпнула из баночки мазь и начала обрабатывать плечи Деметриоса, самые воспаленные места. Сидя очень прямо, он держался обеими руками за спинку стула и глубоко дышал сквозь сжатые зубы, глядя прямо перед собой.

– Получается, перед смертью сбылась ее мечта, – заговорила Ника с горечью, потому что держать паузу долго тоже не было сил, – она увидела, каков ты под плетью. Надеюсь, это доставило ей удовольствие.

– Ей – вряд ли. Она мечтала сделать это своими руками в формате игры. Но Максиму доставило.

– Откуда ты знаешь?

– Он так дрожал, потел и облизывал губы, что трудно было ошибиться.

– Вот сукин сын…

Деметриос чуть повернул голову, и она увидела, что он улыбается.

– Помнишь, Вероника, ты сказала, что он трус? Ты была права. Конечно, он заставил меня подергаться, но…

– …но он не добился от тебя того, чего хотел.

– Он не умеет доводить удар. Понимаешь, о чем я?

– Думаю, да.

– Он сам боялся того, что делал со мной. И не давал воли остальным. Неявным образом пресекал их инициативу. Не потому, что вспоминал уголовный кодекс, не потому, что сочувствовал мне, но потому и только потому, что бессознательно примерял ситуацию на себя. Примерял – и приходил в ужас. Потом смотрел на меня и видел человека, который столкнулся с этим ужасом лицом к лицу. В моем положении было нечто невыносимо реальное…

– Возможность увидеть самого себя таким как есть, без масок и карнавальных костюмов?

– Увидеть себя. И осознать, что другие тоже тебя видят.

– А ты не боялся, Дмитрий? Не боялся увидеть себя?

Он молчал так долго, что Ника уже решила, ответа ей не дождаться. Но все-таки дождалась.

– Боялся, конечно. Несмотря на то что уже оказывался в подобной ситуации. Даже в более критической – когда точно знал, что меня могут не только подвергнуть болезненным процедурам, но и убить, изувечить, травмировать. Угроза телу всегда порождает страх. И в этом состоит особая унизительность положения жертвы. Ты как будто раздваиваешься: с одной стороны человек, его воля, характер, достоинство, принципы, убеждения, взгляды, а с другой – человеческое животное, его инстинкты, эмоции, физиология. Как уберечь тело животного от необратимых повреждений, при этом сохранив человеческое достоинство? Это не очень просто, моя дорогая.

Спать они легли вместе. Деметриос лег ничком, без подушки, вытянулся во весь рост и с протяжным вздохом закрыл глаза. Убедившись в том, что ему хорошо и удобно, Ника подползла поближе, накрыла его руку своей. Прошептала: «Димка…» Но он уже не ответил.

Он крепко спал.

24

Вдоль заднего фасада дома тянулась галерея на кирпичных столбах, откуда можно было попасть в библиотеку, гостиную и бильярдную. Оттуда Ника и решила наблюдать за спаррингом. Или «разминкой», как деликатно выразился Филимон. Ей самой происходящее на заднем дворе казалось смертоубийством. Мужчины вышли на асфальтированную площадку между оранжереей и гаражом – в кроссовках, камуфляжных штанах и одинаковых светло-серых футболках, которые, очевидно, выдал им Нестор, – и Филимон сказал: «Полный контакт». Деметриос коротко кивнул. И вот, оба уже были в поту, в грязи, в крови, но даже не думали останавливаться.

Кутаясь в шерстяной палантин, наброшенный поверх свитера, Ника стояла около перил, смотрела на мужчин и по большому счету даже не понимала, что они делают. Как им удается передвигаться с такой фантастической скоростью, да еще и действовать – защищаться и нападать? Падать, перекатываться и тут же вновь оказываться на ногах в состоянии полной боевой готовности… Они бились всерьез, но мастерство помогало им уберечь себя от серьезных повреждений.

– Филимон очень хорош, – отметила, выходя на галерею из гостиной и останавливаясь у Ники за спиной, София. – Но Деметриос лучше.

– В каком смысле лучше?

– Чистая техника. Мгновенные реакции. И практически нет временного зазора между контратакой и атакой.

Нестор следил за поединком с другой стороны. Когда противники в очередной раз отпрянули друг от друга, он крикнул: «Стоп!» – подошел и выдал им ножи. По виду – самые настоящие, со стальными клинками сантиметров семнадцать длиной. Выдал и попятился.

– Зачем же он… – начала Ника.

София ее перебила:

– Спокойно! Это тренировочные ножи. Специально затупленные.

Сомкнув пальцы вокруг рукоятки ножа, Филимон перевел взгляд на Деметриоса и с глумливой улыбкой произнес несколько греческих слов. Ника негодующе фыркнула: дразнится! София захихикала, прижав к губам сжатый кулак. Она, в отличие от Ники расслышала шутку и поняла ее смысл.

Деметриос покачал головой. Сокрушенно, как человек, которого вынуждают проявлять несвойственную ему жесткость. На его футболке, так же как на футболке Филимона, расплылись темные пятна пота, а на спине еще и бурые пятна крови, но в целом, по мнению Ники, он выглядел неплохо. Выражение лица Нестора свидетельствовало о том, что он ее мнение разделяет. Одобрительный кивок, мимолетная, но явно довольная улыбка, поощрительный возглас… Да, по сравнению со вчерашним вечером Нестору однозначно полегчало. Теперь он уже не думал, что посылает Деметриоса на верную смерть.

Посылает?.. Поймав себя на этой мысли, Ника нахмурилась. Оба они – и Нестор, и Филимон, – вроде бы отговаривали Деметриоса от этой затеи. И в то же время… в то же время все отлично знали, что Нестор и многие другие члены общины заинтересованы в свержении – или лучше сказать, в уничтожении? – Андреаса Галани.

Рука – нож… нож – рука… скрежет металла о металл… Вот как они умудряются нож встречать ножом, а руку – рукой? Без промахов, без ошибок.

– Наверное, я бы ничего не поняла, даже если бы сто раз подряд посмотрела замедленную съемку, – призналась Ника, заметив, что София поглядывает на нее. – Это что за стиль такой?

Та пожала плечами, как будто речь шла о самых обыденных вещах.

– Крав-мага. Синтез. Деметриос еще владеет айкидо. Очень трудно предугадать, как он поведет себя в следующий момент.

Вот тут оно и случилось.

На картину рукопашного боя с ножами, происходящего на заднем дворе усадьбы одного из «чистых», наложилась картина сексуальной оргии под руинами древнего города. Поверх мокрого от растаявшего снега черного асфальта с обрывками нанесенных ветром листьев и комьями затоптанных сосновых иголок легли щербатые каменные плиты, подогнанные друг к другу плотно, почти без швов, с раскиданными в беспорядке шкурами, на которых… да, повсюду, тут и там. В этом финальном видении ей опять явились потные оголенные тела, скачущие на других телах или сплетающиеся с ними, образуя причудливые, гротескные фигуры. Покрасневшие женские лица с жадно раскрытыми ртами и блуждающими взглядами… колышущиеся груди, бедра, ягодицы… проникающие во все отверстия мужские члены, пальцы и языки. Безостановочная карусель из фрагментов плоти. Возбуждающая. Отвратительная. Крики, точнее, вопли, дикие и надсадные, заставили Нику повернуть голову в тот момент, когда Филимон уже уносил ее прочь, следуя за женщиной в черном спортивном костюме с накинутым на голову капюшоном, но лучше бы она крепко зажмурилась или потеряла сознание раньше, чем увидела, кто кричит и почему. Мужчины, которые пришли на Парнас вместе с Максимом Яворским, чтобы расправиться с Деметриосом Стефанидесом, вероятно, не оправдали ожиданий менад, и теперь расплачивались кровью. Кровь текла и брызгала из-под лезвий, из-под зубов… наполняла рты… Те же женщины, что использовали их совсем недавно как сексуальных партнеров, теперь пожирали их заживо, помогая себе ножами. Жертвенная кровь! Но не быки и не козлы замещали в этом году страдающего бога. Его замещали культурные люди, привыкшие носить костюмы, ездить в автомобилях, пользоваться ноутбуками и мобильными телефонами. Жители мегаполисов. И вот, их едят.

Нет! Нет! Этого не может быть!..

Без звука она осела на красивый керамический пол галереи. Забыть. Стереть. Но, кажется, это никому еще не удавалось.

– Ника! Посмотри на меня. – Голос Деметриоса. – Давай, давай. Открой глаза. Ника! Что случилось?

Его лицо. Болячки на скулах. Серые глаза с золотистой короной на радужке, в которых волнение, страх, любовь… правда, любовь?

Она облизнула губы.

– Я вспомнила. – Отдышалась. – Вспомнила, как умерли остальные мужчины.

Посмотрела по сторонам.

Деметриос обнимал ее, не давая ей упасть, а вокруг в молчании стояли Нестор, София и Филимон. Поймав на себе ее взгляд, Филимон отвернулся.

Я не доверяю вам, каннибалы.

Ника не знала, что еще сказать. Она чувствовала себя так, будто ее внезапно выбросило из кошмарного сна. Сердцебиение, дрожь, пот, стекающий между лопаток…

– Отведи ее в дом и возвращайся, – обратился Нестор к Деметриосу. Ровный голос, доброжелательный тон. И к Нике: – Тебе надо отдохнуть. София заварит чай.

Лежа под одеялом, она продолжала цепляться за его руку. Ей был важен физический контакт с ним, его тепло.

– Дмитрий, ты любишь меня?

В пропитанной потом и кровью футболке он сидел на краю кровати, и взгляд его был сочувственным и строгим. Как пройти сквозь огонь и не сгореть?

– Ты хочешь услышать это, да? Потому что не может быть, чтобы ты не знала.

– Хочу. Скажи мне.

Голос внутри головы нашептывал: «Его пытали из-за тебя, идиотка. Если бы он был религиозен, ты могла бы заподозрить, что он воспользовался тобой и твоим положением для того, чтобы ублажить местное древнее божество. Но он не религиозен, и значит, все наоборот, он воспользовался традиционной формой почитания древнего божества для того, чтобы решить твою проблему. Какого черта тебе еще нужно?» Но чисто женское упрямое желание услышать те самые слова брало верх над доводами разума.

– Я люблю тебя, – произнес он спокойно, без улыбки.

Она почувствовала, как загораются веки от выступивших слез.

– Тогда скажи мне, что ты думаешь об этом… жертвоприношении?

– Все, что я мог и хотел об этом сказать, я уже сказал. С чего начали эти люди? С того, что явились в мой офис и начали мне угрожать. Перед этим, заметь, они наводили справки обо мне, однако их ничто не насторожило, ничто не заставило заподозрить, что я могу нанести ответный удар. Даже после того, как погиб, вернее, без вести пропал один из них, они не относились всерьез к моим предупреждениям. Тогда я понял, что они дилетанты, но желание их проучить все равно не превосходило желание избежать кровопролития. Я рассказывал и показывал им, на что способен. Они как будто не слышали и не видели. Они продолжали гнуть свое. – Деметриос пожал плечами. Лицо его ничего не выражало. – И я нанес удар.

– При этом подставив под удар и себя, не так ли? Ты мог погибнуть в доме Отшельника. Ты мог погибнуть в храме под Дельфами.

– Я мог погибнуть в храме под Дельфами, – подтвердил Деметриос.

Повисшее между ними молчание было твердым, как базальтовая стена. К счастью, не очень долгим.

– А что говорила Иокаста? Она же знала, правда? Знала о том, что ты прячешь меня, и знала, от кого. Что она говорила о людях, которым предстояло умереть во время отправления зимних обрядов?

– «Они пролили твою кровь, – процитировал Деметриос. – Глупцы». Она сказала это после того, как я рассказал ей о нашей первой встрече в Фивах.

Глупцы… Как там было в одном замечательном российском сериале: «Самое дорогое на свете – человеческая глупость. Потому что за нее дороже всего приходится платить». Теперь главное, чтобы такую же глупость не совершил сам Деметриос, ведь и Нестор, и Филимон отговаривали его от посещения Аполлонова храма – нижнего храма, расположенного под руинами верхнего. Может, он и хорош как боец, но кто сказал, что Андреас плох? И откуда известно, что Андреас будет ждать его сам? А если сам, то один?

– Дмитрий, мне страшно.

Он погладил ее руку поверх татуировки в виде черной звезды и ответил, как накануне:

– Мне тоже.

– Тебя не подстрелят из засады?

– Там негде спрятаться, Вероника, так что если и подстрелят, то не из засады. Но зная Андреаса… Нет, это не в его стиле.

– Возьми с собой Филимона.

– Он не жрец, вообще не член общины, и не имеет права доступа в адитон[14].

– Тогда…

Нагнувшись, Деметриос заткнул ей рот поцелуем.

Поздно вечером он ушел. Сидя в углу кровати, поджав ноги и кутаясь в покрывало, Ника следила за тем, как он собирается: надевает те же камуфляжные штаны, в которых тренировался утром, чистую черную футболку, застегивает широкий черный кожаный ремень, зашнуровывает кроссовки, тоже черные, затем облачается в короткую куртку цвета хаки и прилаживает ножны к левому внутреннему карману таким образом, чтобы нож размещался в них рукоятью вниз и выхватывался одним быстрым движением вниз вправо. Никакого огнестрельного оружия он с собой не взял. Она хотела спросить почему, но, подумав, догадалась, что нож на внутреннем кармане куртки совершенно не заметен и можно до последнего делать вид, что твои намерения чисты, но револьвер или пистолет – это уже совсем другая история… Прежде чем переступить порог, он оглянулся и, глядя на Нику немигающим взглядом, очень тихо проговорил: «Держи меня, дорогая. Держи крепче». И ушел, бесшумно притворив за собой дверь.

25

Попасть в Дельфы-под-Дельфами, как называла это место Ника, из дома Нестора можно было кружным путем и напрямик. Не ожидая никакого подвоха, Деметриос пошел бы напрямик. Но во-первых: он ожидал подвоха; и во-вторых: Андреас знал, что он его ожидает. Был еще третий путь – по верху до плато Фийи и уже оттуда подземными тоннелями до храма Аполлона. Но такой хитрец, как Андреас Галани, мог раскинуть сеть на любом из этих путей, или на всех сразу, или ни на одном из них. Поэтому Деметриос выбрал самый короткий путь, как если бы ничего не опасался.

Он уже почти добрался до храма, когда из боковой ниши выступила тонкая фигура, закутанная в темный плащ, и женский голос еле слышно окликнул:

– Деметриос!

Направив луч фонаря в пол, он застыл в полной неподвижности. Присмотрелся.

Эринна!

– Иди за мной, – выдохнула Пифия. – Я должна тебе кое-что сказать. И выключи свет.

Деметриос отступил к стене, пропуская ее вперед, и сам двинулся следом. Когда шелестящая тафта плаща коснулась его руки, в голове сверкнула молнией мысль, что вот это, может, и есть та самая ловушка, расставленная Андреасом. Но, – тут же возразил он самому себе, – ловушка, о которой известно, что она ловушка, уже не ловушка… Узкий прямой коридор, параллельный стене наоса, затем спуск, затем поворот – и вот они уже стоят лицом к лицу перед запертой дверью, ведущей в тайные подземные покои Пифии. В темноте слышно легкое частое дыхание юной прорицательницы. Обнять ее? Взять за руку? Нет, все это фальшь.

В итоге он просто сказал:

– Я слушаю тебя, Эринна.

– Верховный жрец Аполлона в сокровищнице храма. Он ждет тебя. Знает, что ты придешь. Он там со вчерашнего дня. – Эринна судорожно вздохнула, почти всхлипнула. – Ты не сможешь войти в адитон, проститься с госпожой Иокастой и выйти. Он тебе не позволит.

– Что же он собирается со мной сделать? Принести в жертву?

– Нет, нет. Понимаешь, Деметриос, в отличие от тебя, он верит. Действительно верит. Он не сможет пролить кровь потомка Девкалиона, но вполне сможет… – еще один полувздохполувсхлип, – заточить пожизненно в подземной темнице.

Он рассматривал такую возможность и все же, когда слова прозвучали, почувствовал, что волосы на затылке встали дыбом. Что может быть страшнее смерти? Медленная смерть.

– Когда ты вступишь в адитон, у тебя будет только одно мгновение, Деметриос, – проговорила Пифия, стоя напротив изваянием мойры Антропос. – Одно крошечное мгновение. Не надейся на свое красноречие. Надейся на быстроту и твердость своей руки. Пусть жрец в тебе отступит назад, пусть вперед выйдет воин. Ты понимаешь меня?

– Да, понимаю. – Все заслоны упали, оба одновременно ощутили контакт. – Ты ждала меня… ждала долго, чтобы предупредить…

Она промолчала. Слова были не нужны.

– Благодарю тебя, избранница бога. – Представив, чего стоило ей многочасовое ожидание в холодной нише темного коридора, поблизости от вынашивающего свои гнусные планы верховного жреца, Деметриос склонился в поклоне. Он больше не сомневался в ней. – Мало кто делал для меня столько, сколько сделала ты.

– Иди, – шепнула она. – С тобой мое благословение.

Быстрым легким шагом, временами переходящим в бег, он двигался по лестницам и коридорам подземного города и решительно вытеснял из сознания все мысли, давая волю инстинктам и рефлексам. До входа в храм добрался уже не человек, а боевая машина. Не обращая внимания ни на прекрасный портик со стройными колоннами и резным фронтоном, ни на драгоценный мрамор пола, он скользнул в преддверие храма, пронаос, и минуту стоял там, прислушиваясь к безмолвию окружающего пространства. Пульс его был ровным, мышцы – упругими, напряженными и эластичными.

Под сводами наоса родился негромкий звук… звук шагов. Будто кто-то перешел с места на место. Опять тишина. Потом сухой щелчок, с каким могла упасть на пол шариковая ручка. Держа левую руку опущенной вниз, а правую – приподнятой до уровня пряжки ремня, Деметриос вошел в прямоугольное центральное помещение, которое сейчас было ярко освещено. В расставленных повсюду канделябрах горели тысячи свечей. Но первым, что бросалось в глаза, была великолепная золотая фигура Аполлона на мраморном постаменте. Прямо от нее по направлению к выходу, то есть навстречу Деметриосу, двигалась другая великолепная фигура, человеческая, в белых с золотом жреческих одеждах.

Верховный жрец Аполлона – а это был, несомненно, он – улыбался проникновенной, всепонимающей и всепрощающей, улыбкой, на ходу раскрывая объятия. Как отец блудному сыну, не больше и не меньше. И даже восклицая что-то вроде: «Мальчик мой!» Деметриос ждал. Когда расстояние между ними уже не превышало пяти метров, пальцы на правой руке Андреаса странно дрогнули, согнулись, улыбка застыла, превратившись в гримасу мумии…

Когда ты вступишь в адитон, у тебя будет только одно мгновение.

…и Деметриос почувствовал спинным мозгом – это оно.

Позже он порадуется, что вступил в адитон не для того, чтобы совершить убийство жреца, а для того, чтобы отдать дань памяти жрице, павшей от чужой руки. Позже, когда вновь обретет человеческий облик.

Без раздумий, без колебаний он выхватил нож…

Одно крошечное мгновение.

…и, не прерывая движения, метнул в горло приближающегося врага. Сила броска была такова, что лезвие прошло насквозь, пробив шейный отдел позвоночника. Верховный жрец захрипел и рухнул на мраморный пол. Из его рукава выскользнул инъекционный дротик, которым он так и не успел воспользоваться. Губы Деметриоса чуть дрогнули. Он стоял, не шевелясь.

За его спиной послышались шаги. И не только за спиной. Из-за украшающих наос мраморных скульптур выступили люди, двое справа и двое слева, и медленно двинулись в его сторону.

– Остановитесь, – заговорил Деметриос, не спуская глаз с дротика. – Вы можете сделать эту глупость, но теперь, когда Андреас мертв, никто не защитит вас. Нестор, Филимон и многие другие знают, куда я пошел и зачем. Еще раз. – Он слегка приподнял подбородок, но в остальном остался недвижим. – Послушайте меня очень внимательно. Ваш лидер мертв. Я не смотрю на ваши лица, чтобы не мстить вам после. Я собираюсь взять свой нож, затем проститься с Иокастой, которую Андреас отнес в адитон, чтобы женщины не помешали ему одурманить меня наркотиком и бесчувственного переправить… полагаю, в один из бункеров под собственным особняком. А вы уходите, пока есть возможность.

Минуту было тихо. Гигантский золотой Аполлон бесстрастно взирал с высоты своего роста и своего величия на группу мужчин посреди храма, шестерых живых и одного мертвого. Тот, что стоял за спиной Деметриоса, рискнул подать голос:

– Ты не будешь преследовать нас, господин?

– Я не буду преследовать вас. Даю слово.

Пока они переваривали информацию и переглядывались (он не видел, но знал, что происходит именно это), Деметриос подошел к бесформенной почти куче остывающей плоти и золоченого тряпья, в которую превратился верховный жрец Аполлона, присел, извлек из нее нож, тщательно вытер лезвие о край парадного жреческого одеяния. Прежде чем убрать в ножны, подержал его на раскрытой ладони – нож, на рукояти которого было изображено крылатое существо с телом человека и головой льва, обвитое змеей. Дротик он тоже подобрал. Перевел дыхание, выпрямился и, бросив хмурый взгляд на статую Солнца Дня, направился к святая святых.

Что заставило Андреаса покинуть адитон? Страх перед недовольством подчиненных? Но он же не собирался проливать кровь одного из «чистых», он собирался пленить его. Но может быть… может быть, этот его поступок был чисто иррациональным, не имеющим никакого разумного обоснования. Человеческим, как сказала бы Ника. Навряд ли ошибка, скорее, порыв. Или же объяснение придет позже.

В этом помещении царил полумрак. Свечи горели вокруг открытого саркофага с телом жрицы, больше нигде. Воздух был свежим, чистым, холодным: вентиляция плюс проточная вода источника Кассотис, заботливо поднятая из земли руками современных зодчих. Переступив порог, Деметриос сразу же задышал свободно, глубоко, бесстрашно. Необработанный камень стен радовал глаз первобытной простотой.

Упав на колени перед сверкающим потоком воды, Деметриос умылся, прополоскал рот, намочил волосы. Да, так… так. О боги, если вы есть, не оставьте меня. Что есть боги? Неважно. В любом случае не оставьте.

Чистый, мокрый, он приблизился к саркофагу. Точно птенец, вылупившийся из яйца. Вторично пал ниц. Собрался с духом и посмотрел. Чтобы запомнить навсегда, до конца дней своих… чтобы запомнить. Лик жрицы был идиллически безмятежным, но Деметриос знал, что это ложь. Страшная рана на шее прикрыта белым шифоном. Запах ладана, не способный перебить запах разложения. «До встречи, Ио», – единственное, что он сумел сказать. Дальше его затрясло от подступающих рыданий, и он крепко сжал зубы, чтобы не нарушать ее покой.

Он стоял так долго, очень долго. Кости его впитали холод камня, суставы одеревенели.

Иокаста. Ты так хотела увидеть меня побежденным. И в то же время не хотела. О, дорогая…

Только сейчас он начал понимать, что значила для него эта женщина, какие грани самого себя она помогла ему раскрыть.

Чуть поодаль нелепой, страховидной конструкцией возвышался трипод. Скоро, скоро юная Пифия взойдет на него, чтобы отдать себя богу и начать изрекать пророчества. До чего же прискорбна эта человеческая потребность в божественном руководстве, божественном покровительстве… Однако пора идти.

Он вдруг вспомнил – или как следует осознал, – что от его руки пал религиозный лидер. Кто следующий? Le Roi est mort, vive le Roi![15] Бросил еще один взгляд на заострившееся лицо Иокасты на фоне гладко расчесанных, красиво уложенных черных волос и вышел из адитона.

Храм был пуст. Ни сторонников Андреаса, ни того, что осталось от самого Андреаса. Только мраморные статуи греческих насмешников-богов. Усталой, расслабленной походкой Деметриос пересек гулкое помещение, вышел в пронаос и увидел, что там стоит и поджидает его одетая во все черное Феона.

– Эвой, – произнесла она, окидывая его лучистым, ласкающим взглядом. – Сам Геракл мог бы позавидовать твоей силе, Деметриос. Идем со мной.

– Куда?

Она взяла его руку и приложила к своей груди. Сквозь плотную хлопчатобумажную ткань мужской рубашки с накладными карманами и клапанами на кнопках он ощутил почти каменную твердость ее сосков. И вслед за этим – ответ собственной плоти, жаркую тяжесть своего нарастающего желания.

– Пожалуйста, не отказывай мне. – В ее хрипловатом голосе звучала чуть ли не мольба. – Именем господина нашего Диониса заклинаю тебя…

С протяжным стоном Феона качнулась вперед и припала к его губам. Накрыв обеими руками ее ягодицы, Деметриос сжал их нарочито грубо, скомкал брючную ткань, прищемляя кожу под ней. Феона задрожала, у нее вырвался еще один долгий стон. Отпрянула. Выдохнула: «Идем!» – и потянула его за собой к выходу из храма.

Ни в одной из этих каморок он раньше не бывал, но знал, для чего они предназначены – для таких вот незапланированных свиданий. Огромное квадратное ложе, накрытое разноцветными одеялами, несколько шкур на каменном полу, на тумбочке в углу – кувшин с водой и пара белых льняных полотенец. Больше ничего.

То рыча, то мурлыча от нетерпения, Феона стаскивала одежду с себя и с него. Деметриос ей помогал.

– Уезжайте завтра, – вдруг сказала она, глядя ему прямо в глаза и совершая инстинктивно-грациозные движения бедрами, чтобы подогреть его желание. – Я позабочусь о том, чтобы здесь все прошло как надо.

– Как надо – это как? – спросил он, отвечая ей таким же пристальным взглядом.

– Мы принесем большую жертву в надлежащий срок. Эринна примет в себя бога и ответит всем пришедшим вопросить оракул. Нестор и Матиас, все члены семьи, которых ты любишь, получат возможность выбирать, остаться в общине при своих прежних обязанностях или покинуть ее. Твой друг, с которым ты вместе воевал, сможет и дальше заниматься бизнесом в Фивах, дожидаясь твоего возвращения… если ты захочешь вернуться. Но не думаю, что ты захочешь.

Он кивнул.

– Это меня устраивает.

– В таком случае…

Феона потянулась губами к его губам. Но не поцеловала. Легонько куснула, облизнулась. Взгляд ее помутился.

– Да, детка, – усмехнулся Деметриос. – Сейчас я заряжу тебя так, что ты пролетишь пару галактик и взорвешься у господа бога на заднем крыльце.

Запрокинув голову, она расхохоталась:

– Ведь ты же не говоришь ничего подобного своей белокурой царевне, а? Давай, воин, отпусти себя на волю с ведьмой и шлюхой.

Он так и сделал.

Когда она лежала, притихшая и довольная, обессиленная удовольствием, он спросил, лениво теребя ее грудь:

– Ты хоть раз была беременна?

– Нет, но надеюсь, что я забеременела сейчас. От тебя.

– Надеешься? – Он посмотрел на нее с любопытством. – Зачем тебе это нужно?

Феона сладко потянулась и, поймав его ладонь, вложила себе между бедер.

– Я так долго хотела тебя, Деметриос. Хотела сюда, и сюда, и сюда… – Она указала поочередно на отверстия своего тела, куда женщина, стремящаяся к особенно близкому и глубокому контакту, допускает мужчину. – Сегодня ты исполнил все мои желания. Я чувствую себя почвой, из которой поднимется лоза. – Беглая улыбка. – Видишь ли, Деметриос, я жутко тщеславна. Я считаю себя достойной продолжить род Девкалиона.

– Я тоже считаю тебя достойной.

– Правда? – Феона нашла другую его руку и поцеловала. – Спасибо. Ты не держишь на меня зла? Я не могла оставить ей жизнь, ведь она предала тебя.

– Я понимаю.

– Она будет захоронена с почестями, клянусь.

– Спасибо, Феона.

Крутые бедра и тяжелые груди лежащей рядом женщины, возможно, уже оплодотворенной им, опять разбередили его желания. Он продвинул руку чуть дальше.

– Ты знаешь, почему Андреас вышел из адитона мне навстречу?

Феона часто задышала.

– Он суеверен. Я кое-что сказала ему… Тебе не обязательно знать.

Мышцы ее рефлекторно сжались, и Деметриос оскалился. Сопротивление! В его объятиях лежала менада – божественная Женщина, восставшая из хаоса, Гея и Никта в одном лице, – которая хотела быть изнасилованной. Достичь высшей степени наслаждения не только от мужской агрессии, но и от того, в чем никогда не рискнет себе признаться, а другим тем более, – от собственной покорности. Оторвавшись от нее на минуту, он встал на колени, окинул простертое перед ним обнаженное женское тело взглядом военного стратега, осматривающего поле боя, перевернул и рывком подтянул к краю лежанки.

– Ты прекрасна, детка. Только невеста Диониса способна так прогнуться в пояснице.

– Ты не посмеешь ударить меня! – вскричала Феона, почувствовав, что он щекочет ее кончиком ремня.

– Еще как посмею. Во-первых: я знаю, что ты этого хочешь. И во-вторых: там, в зале для жертвоприношений, я принял от тебя все, чем ты сочла нужным меня угостить.

– Тебе не понравилось? – с гортанным смешком спросила Феона.

И обернулась, чтобы взглянуть на него через плечо.

– Конечно, понравилось.

Деметриос проводит ее по грани между болью и удовольствием, как она делала это для него. Еще глубже. Ожог! Погружение…

– Я могла убить тебя там! – выкрикнула она громко и хрипло, под конец даже взвизгнув.

– Я знаю, – отозвался Деметриос. – Знаю.

26

На этот раз в гостиной у Нестора собралось столько народу, что Ника сама, пробыв там час или около того, улизнула при первом удобном случае. Она узнала Матиаса, еще одного «чистого», который поприветствовал ее весьма учтиво, Антикрата, отца Дерионы, Яниса, местного механика (или он был все же больше, чем механик?..), Тэрона, владельца лучшей в Арахове таверны, некоторых других. Большинство мужчин были ей не знакомы, и после знакомства их имена сразу же вылетели у нее из головы. Она до сих пор не привыкла к этой истинно греческой манере давать младенцам имена богов и героев, в результате чего самым обычным явлением становились водитель автобуса Антиной, уборщица Афродита, грузчик Орест и так далее. Все эти люди сидели на стульях, в креслах, на диванах, стояли, прислонившись к стенам, курили сигары и сигареты, изредка выходили, чтобы сделать или принять телефонный звонок. Леонора и София разносили напитки. Около кресла Хлои, одетой в длинное шерстяное платье темно-серого цвета и увешанной рубинами, стоял побледневший от усталости Деметриос и, периодически прикладываясь к стакану с водой, рассказывал о событиях минувшей ночи. Когда он умолк, доблестные греческие мужи загалдели, как бабы, и Ника, опасаясь за свой рассудок, дала деру.

Деметриос появился три часа спустя. Еще раз принял душ, рассерженно фыркая под струями воды и бормоча цветистые греческие проклятия, вытерся белым махровым полотенцем, оставив на нем кровавые разводы, побродил взад-вперед по спальне и наконец упал ничком на кровать.

– Что-то не так? – спросила Ника, присаживаясь рядом.

– Все так, – ответил он, не поднимая головы. – Кроме одного. Я не хочу уезжать из Фокиды, Вероника. Но понимаю, что лучше уехать.

– Куда мы поедем?

– Во Францию.

Ах да, ведь он же французский гражданин.

– Хорошо, я согласна.

– Мы уедем завтра.

– Хорошо, – повторила она. – Нестор знает?

– Пока нет.

– Никто не знает?

Он ответил не сразу, и это задало новое направление ее мыслям.

– Только Феона. Она уверена, что сумеет решить все проблемы. С помощью Нестора и остальных, разумеется.

– Ты виделся с ней?

– Да.

– До или после смерти Андреаса?

Деметриос повернул голову, чтобы она могла видеть его лицо.

– После.

– Так… – Ника набрала в грудь побольше воздуха. Он ждал, уже зная, каким будет следующий вопрос. – Правильно ли я понимаю, что после убийства Андреаса у тебя было любовное свидание с Феоной?

– Мы не договаривались заранее. Она пришла к храму, потому что ей доложили, что Андреас мертв, а я жив, и решила дождаться меня и сообщить, какова будет цена моей и твоей свободы.

– И какова же она оказалась? – тусклым, без всякого выражения голосом спросила Ника. – Секс?

– Бери выше. Генетический материал.

– Что? – Глаза ее округлились.

Деметриос кивнул.

– Она намерена произвести на свет потомка Девкалиона. Еще одного «чистого».

– Э-э… прости мою глупость… и что ты сделал?

– А ты как думаешь? Начинил ее спермой под завязку. Со всех сторон.

Услышав это наподражаемое в своем роде, исполненное чисто мужского хвастовства заявление, Ника будто столкнулась в школьном дворе с тем самым мальчиком, у которого светловолосая девочка пыталась отнять свою заколку, царапая ему руки до крови. И тут же ушло все напряжение, вызванное его признанием. Как здорово, что он честен! С ним можно говорить обо всем.

– Уфф! А я-то уж испугалась, что она тоже любит тебя. Ты можешь подвинуться и лечь не поперек кровати, а вдоль?

– Да, – сказал он кротко. – При условии, что ты не будешь ко мне приставать. Больше никакого секса до понедельника. Я, между прочим, не железный, хотя некоторым определенно кажется наоборот.

Произведя мысленные вычисления, Ника подумала, что два дня можно и потерпеть.

– Мы полетим самолетом? Во Францию. Кстати, куда конкретно? Франция большая.

– В Прованс. Поедем на машине.

– Тогда тебе нужно выспаться.

– Что значит «тогда»? – возмутился Деметриос. – Мне нужно выспаться в любом случае.

– И вот еще что тебе нужно в любом случае… – Прихватив с тумбочки банку с мазью, Ника забралась на кровать. – Лежи смирно, мечта всех женщин Фокиды. Сказать по правде, если бы твоя спина не была уже в таком замечательном состоянии, я приложила бы максимум усилий для того, чтобы ее в него привести.

Он громко застонал в притворном ужасе и спрятал лицо в подушку.

Обрабатывая антисептиком ссадины, рубцы и ожоги, Ника уговаривала себя подождать с остальными вопросами до завтра… или до послезавтра… Ее необузданное воображение в отместку рисовало такие картины, что Тинто Брасс скончался бы в конвульсиях. Наконец лежащий смирно, как ему было велено, Деметриос не выдержал и с раздражением отшвырнул подушку:

– Хватит бурчать себе под нос, женщина! Если хочешь спросить – спроси.

Бурчать?.. Ну что ж, если она уже докатилась до того, что бурчит себе под нос, не замечая собственного бурчания, то в самом деле лучше спросить.

– Я вот чего не понимаю. Андреас приготовил дротик с транквилизатором, чтобы ты уснул и проснулся уже в камере, в бункере… короче, там, где он собирался тебя держать. Потому что убить тебя он не мог, община бы ему не простила. Плюс суеверия и все такое. Но почему он пошел тебе навстречу? Почему не метнул дротик с безопасного расстояния?

– Нас разделяло метров пять. Может, чуть меньше. Именно та дистанция, которая считается наиболее подходящей как для метания дротика, так и для метания ножа. Андреас начал извлекать дротик, но я ожидал чего-то подобного и сработал быстрее. От дротика, пущенного с десяти метров, я мог уклониться. Андреас на той же дистанции мог уклониться от ножа. Чтобы поразить его с десяти метров, мне пришлось бы метать нож по-другому и принимать во внимание возможность того, что рана окажется не смертельной. А я хотел действовать наверняка. Максим был дилетантом, Вероника, но Андреас… Андреас был профессионалом.

– Ты сказал, с ним пришли еще пятеро. Шесть человек и ты – один. При таком раскладе зачем вообще тебя усыплять? Они могли скрутить тебе руки и увести…

– Эти пятеро – мирные люди. Не забывай об этом. Кое-какая военная и спортивная подготовка у них, конечно, имеется, но не такая, как у меня. Никто из них не хотел умирать от моей руки, но они понимали, что кто-нибудь умрет непременно, ибо в случае нападения я буду защищаться. И защищаться грамотно. И меня, в отличие от любого из них, не остановит тот факт, что все происходит на территории храма.

– Потому что ты был единственным «чистым» среди них, – промолвила Ника чуть ли не с благоговением. – Ты мог пролить кровь и остаться свободным от греха.

– С учетом всех обстоятельств Андреас решил пойти на хитрость. Убедить меня в своем дружеском расположении. Он тоже хотел действовать наверняка.

– И в дом Отшельника заявились пятеро, не считая Иокасты… надо же, какое совпадение… – сказала она, подумав. – Но ты не убил ни одного. Почему?

– У них было огнестрельное оружие. И не было ни веры в дельфийских богов, ни почтения к моему происхождению и положению. Иокаста, при всей своей мстительности, постаралась снизить вероятность причинения мне травм и увечий, но «снизить вероятность» не равно «исключить». Помня об этом, я не пресмыкался, но и не наглел. А когда их уже ничто не удерживало и они вполне могли изувечить или убить меня просто для развлечения, появилась Феона со своими менадами.

– А если бы не появилась? Я имею в виду… Я хочу понять, на что рассчитывала Иокаста. Каким образом планировала уберечь тебя от смерти или увечий после того, как время ушло?

– Например, воспользоваться моим пистолетом. Или передать его мне. В большинстве случаев достаточно физического уничтожения лидера, чтобы рядовые члены группы утратили боевой пыл.

Сидя с ним рядом, поджав ноги, касаясь коленом его бедра, Ника пыталась представить мысли и чувства женщины, наблюдающей за тем, как ее любимого подвергают пыткам. Причем по ее же милости. Пожалела ли она хоть раз о содеянном? Испытала ли ужас, смятение, сострадание?

Деметриос мало рассказывал о ней. С одной стороны, это правильно, но с другой… какое пространство для домыслов и фантазий!

Ника помнила сжатые губы Феоны и опасный прищур ее черных глаз, когда они стояли втроем на заснеженном склоне и Филимон говорил, а Феона слушала.

– Они потеряли вас в лесу, довольно далеко отсюда, не так ли, Вероника? Но кто подсказал им, где следует вас искать? Об этом доме известно не многим.

– Андреас? – предположила Ника.

Ведь они ехали к нему… Но Феона отрицательно покачала головой.

– Андреас никогда не отдал бы такого врага чужаку. Он любит Деметриоса. И если захочет убить его, то сделает это сам.

– Любит врага? – переспросила Ника удивленно.

– Да. Очень. Ибо впервые встретил достойного себе.

– Тогда кто же… кто надоумил чужаков?

– Кажется, я знаю кто, – промолвила Феона, и ее черные глаза стали еще чернее.

– Я тоже, – пробормотал Филимон.

Тогда и до Ники наконец дошло. Но никто из них так и не произнес имя.

То самое имя.

Иокаста.

К вечеру все в доме уже знали, что Деметриос принял решение и наметил отъезд на завтрашнее утро. Началась обыкновенная для таких случаев суета. Мужчины съездили в Арахову и привезли документы и личные вещи Деметриоса и Ники, без которых было трудно или невозможно обойтись. После этого Филимон отправился в гараж снаряжать «Альфа-Ромео», а Ника занялась осмотром дорожных сумок и чемоданов, подаренных Хлоей. Необходимость укладывать вещи спасала ее от вредных мыслей. И она совсем было уже настроилась на новую жизнь без беготни по подземным ходам, без распития вина пополам с кровью и вообще без экстрима, как вдруг произошло событие, которое лишило ее надежды выбросить все перечисленное из головы.

– Вероника, спустись, пожалуйста, в гостиную, – смущенно проговорила София, заглядывая к ней в спальню. – Там к тебе пришли.

– Пришли? Ко мне? – Ника заправила за ухо свесившуюся прядь волос, встала (она сидела на корточках, распихивая по боковым карманам сумки всякую ерунду типа влажных салфеток и носовых платков) и вытаращилась на хозяйскую дочь. – Кто?

София попятилась в коридор.

– Женщина. Мы знаем ее, не беспокойся. Ей поручили кое-что тебе передать.

Они ее знают. Переодеться, что ли? Ника осмотрела свои джинсы, вытянувшиеся на коленках – еще бы, целый час ползать между чемоданами, – футболку не первой свежести… но, внезапно рассердившись, так прямо и спустилась вниз.

При виде гостьи – высокой, статной греческой молодухи в солдатских ботинках, штанах цвета хаки и такой же куртке, – у нее замерло сердце. Опять! Что на этот раз?.. Однако она включила улыбку и вежливо поздоровалась. Губы женщины дрогнули, но не сложились в ответную улыбку. С поклоном она протянула Нике довольно большую шкатулку из очень темного, почти черного, дерева, украшенную резьбой.

– Примите, госпожа, прошу вас.

Ника оторопело уставилась на шкатулку.

– Что это?

– Подарок для вас. От моей госпожи. Если вы примете, это будет честь для нее. Так она сказала.

По лестнице неторопливо спустился Деметриос и остановился на нижней ступеньке, выжидательно глядя на Нику. После секундного замешательства та взяла шкатулку, оказавшуюся неожиданно тяжелой, и осторожно поставила на край стола. Открыла. Святые небеса!.. На черном бархате сверкало божественной красоты ожерелье. Бриллианты и сапфиры в белом золоте. От их блеска можно было ослепнуть. Украшение, достойное царицы.

Ника подняла глаза на гречанку. В совершенной растерянности перевела взгляд на Деметриоса. Он еле заметно кивнул. Тогда до нее дошло, кто прислал эту великолепную вещицу и почему.

– Передай своей госпоже, что я благодарна ей, – сказала она слегка изменившимся голосом, глядя в смуглое невозмутимое лицо менады, – и за этот подарок, и за все, что она сделала для меня. И тебе тоже благодарна.

Менада низко поклонилась. Выпрямилась, повернулась всем телом к лестнице, где стоял Деметриос, и отвесила поклон ему тоже. После чего удалилась так стремительно, что Ника не успела добавить привычное «ясас»[16].

Проводив ее слегка насмешливым, как показалось Нике, взглядом, Деметриос шагнул с последней ступеньки вниз, приблизился к столу и внимательно осмотрел ожерелье.

– Неплохо!

– Феона, да? Зачем она это сделала? – Ника погладила указательным пальцем самый крупный из камней. – Впрочем, я знаю. Компенсация морального ущерба. Она извинилась передо мной за то, что использовала моего мужчину в качестве сексуального партнера и донора спермы.

Деметриос побледнел, как будто получил пощечину. Но продолжал стоять молча. Спохватившись, Ника тронула его запястье.

– Я не права. Наверное. Нет, точно не права. Она помогала нам тогда, в Афинах. Она помогала после… Но все так запутано, что у меня уже ум заходит за разум.

– Я обязан ей жизнью, – глядя на ожерелье, спокойно проговорил Деметриос. – Как ты думаешь, кто вывел меня из помещения, где менады устроили свой кровавый пир? И еще одному человеку я обязан жизнью. Завтра утром, перед отъездом из Фокиды, мы с тобой нанесем ей прощальный визит.

– Ей?

– Да.

И опять Ника догадалась без подсказок, о каком человеке идет речь.

Эринна выглядела еще моложе и еще красивее, чем в прошлый раз. Конечно, она пригласила гостей пройти в дом, но они это предложение вежливо отклонили. Теперь все трое стояли на большой полукруглой веранде с видом на сад. Солнце уже взошло. Высоко в небе парил одинокий сокол, высматривая добычу. По саду бродили поджарые большеухие кошки, с места на место перелетали сизые голуби.

– Я дам тебе знать, Деметриос, когда все закончится, позвоню или напишу, – тихим мелодичным голосом говорила Эринна, кроша сухой хлеб и кидая через перила голубям. – И ты сам решишь, стоит ли торопиться с возвращением или подождать до родов. В этом году боги получат такую жертву, какую не получали уже давно, и я уверена, что справлюсь с оракулом без твоей помощи.

– Феона родит? – не удержалась Ника.

– Да, – тепло и радостно улыбнулась Пифия. – Она родит сына.

– От него, – Ника указала пальцем на Деметриоса.

– Да. Ты разве не знаешь?

– Ну, – та прикусила губу, – я надеялась, вдруг обойдется.

Деметриос и Эринна одновременно рассмеялись, как будто услышали отличную шутку. Он, кажется, тоже не сомневался в том, что предводительница менад зачала.

– И у тебя будут дети от этого мужчины, – доверительно сообщила Пифия, глядя на Нику. – Чуть позже, но обязательно будут. Я вижу, – повела она руками в воздухе, – новые ветви этого древа.

Ника немного помолчала, формулируя в голове вопрос, который собиралась задать.

– Эринна, почему именно такая жертва требуется для функционирования оракула? Женщины разрывают на части мужчину… ногтями, зубами, ножами… – ее слегка передернуло, – но сохраняют его половой орган. Какой во всем этом смысл?

– Деметриос не объяснил тебе?

– Он попытался, но дух места, кажется, был против. В нашей спальне чуть не вылетело окно.

– Ах, вот как… Понимаю. – Эринна мельком взглянула на Деметриоса, как будто ожидая протеста, но он стоял, прислонившись плечом к опорному столбу, и наблюдал за серой кошкой, выслеживающей под кустом мышь. – Орган, отделяемый от тела жертвы во время церемонии, играет мистическую роль, не допускающую упоминания о нем. Будь то бык, козел или человек, эта часть плоти рассматривается как воплощение мужской силы – силы овладевающей, проникающей и оплодотворяющей. Связь женщин с этой частью неиссякаемой жизни, с этой конкретной частью конкретного единства зои, неизрекаема, невыразима, священна. Женщины берут на себя заботу одновременно и о части, и о целом, поскольку делают себя виновницами мнимого уничтожения и угасания мужского рода, иными словами, половины всего человечества. Они убивают неиссякаемое божество только по видимости, сохраняя и периодически, каждый второй год, его возрождая. Это и есть их великие мистерии.

Слушая девственницу с белой шалью на плечах, Ника поняла, почему Феона стремилась зачать именно в этот период времени. Как сказал однажды Деметриос, войти в поток. Почувствовать неиссякаемость жизни.

Эринна стряхнула с пальцев последние крошки, ушла ненадолго в дом и вернулась с небольшой фигуркой из темно-серого камня.

– Деметриос, посмотри. Я нашла его среди вещей Андреаса и сразу поняла, что должна отдать его тебе. Возьми. Андреас любил тебя. Если бы ему удалось одержать победу, он причинил бы тебе много боли, но я знаю, он тебя любил.

Тот осторожно взял в руки статуэтку. Ника подошла поближе, чтобы как следует рассмотреть. Из камня было искусно вырезано крылатое существо с телом человека и головой льва, обвитое змеей.

– Ты знаешь, кто это? – спросила Эринна, глядя на него снизу вверх.

– Да. Он говорил мне. – Глаза Деметриоса заволокла дымка воспоминаний. – Айон. Бог, символизирующий единство противоположностей: света и тьмы, созидания и разрушения, мужского начала и женского. Ключи Айона – это ключи от прошлого и будущего.

Протянув тонкую руку с длинными пальцами без колец, Эринна приложила ладонь к левой стороне его груди поверх куртки.

– Достань свой нож, которым ты поразил Андреаса.

Ну конечно! Она уже видела, видела… То же самое существо изображено на рукоятке его ножа.

– Это первый ключ, – молвила Пифия, прикладывая лезвие плашмя к своему лбу. – Ключ, отворяющий кровь, врата между жизнью и смертью.

– А второй? – спросил Деметриос.

Она тепло улыбнулась.

– Второй ключ – это ты, Деметриос Стефанидес. Ключ, отворяющий двери в чужих головах.

Слова эти еще долго звучали у Ники в сознании. «Альфа-Ромео» цвета серый металлик оставлял позади километры асфальтовой ленты, черной от моросящего дождя, а она смотрела вперед через лобовое стекло с качающимися вправо-влево щетками-дворниками и слушала тихий девичий голос, повторяющий: «Ключ, отворяющий кровь, врата между жизнью и смертью… И ключ, отворяющий двери в чужих головах…»

27

Весна в Провансе – чудеснейшее время года. Изумрудная зелень листвы и травы, благоухание распускающихся ежедневно все новых и новых цветков на деревьях, красота лавандовых полей пронзительно сиреневого цвета, над которыми с жужжанием зависают облака из пчел. Уютные кафе и ресторанчики в глубокой тени платанов, где можно обедать часами, никуда не торопясь. Наслаждаться изумительной прованской кухней и местными винами, а потом бродить с корзинкой по фермерским рынкам, закупая для ужина белый козий сыр, оливки, хлеб, сладкие ароматные дыни и клубнику.

Первым городом, приютившим путешественников еще зимой, был Оранж. Они провели там две недели, сначала покидая отель только по вечерам и прогуливаясь по узким мощеным улочкам исторического центра, а потом совершая вылазки к Вердонскому ущелью, минуя староеврейский городок Карпантра, и, конечно, к ущелью Ардеш с его наскальными рисунками в пещерах. Через две недели Деметриос проснулся рядом с Никой на двуспальной кровати в номере отеля с окнами на восток, зевнул, потянулся, исполнил свой супружеский долг и заявил, что пора двигаться дальше. Так они оказались в Воклюзе, маленьком городке с большим – самым большим во Франции и пятым по величине в мире – источником пресной воды, городке, где Петрарка, застигнутый вдохновением в тенистой аллее на берегу реки Сорг, слагал знаменитые сонеты к Лауре. Поскольку Деметриос свободно говорил и читал по-французски, проблем с расшифровкой входящей информации не возникало – английский в Провансе, как выяснилось, не в чести, – Ника требовала, чтобы он зачитывал ей все, вплоть до надписей на заборах, и он делал это, не протестуя, пользуясь случаем поупражняться в произношении.

– А теперь переведи!

– Здесь написано, что источник питается от огромного подземного озера, которое исследовала, среди прочих, команда Жака-Ива Кусто. С помощью глубоководных аппаратов удалось установить, что глубина озера немного превышает триста метров и от него еще отходит масса подземных тоннелей. Так что с какой глубины поднимается вода, которая превращается в реку Сорг, никому не известно.

Затем были Сен-Реми-де-Прованс и Экс-ан-Прованс, где они задержались несколько дольше. Сен-Реми-де-Прованс запомнился Нике главным образом Триумфальной аркой римлян да еще развалинами римского города Гланум в нескольких километрах от него. Ни Мишель Нострадамус, ни Винсент Ван Гог не являлись ее кумирами, поэтому тот факт, что именно им город обязан своей славой, на нее впечатления не произвел. Другое дело Экс-ан-Прованс. Ей с первого дня полюбились кафе и лавки бульвара Мирабо, и три затейливых фонтана, один из которых забирал воду из расположенного неподалеку термального источника, известного еще во времена римлян. А кафедральный собор Сен-Совер! Но главное – краски и свет, присущие Эксу, не зря же ими всю жизнь восторгался Поль Сезанн.

Затем опять прозвучало: «Пакуй чемоданы, Вероника, завтра мы уезжаем». Ох уж эти переезды! Только привыкнешь к очередному унитазу… Она предложила вернуться в Воклюз, но Деметриос выбрал Авиньон.

– Тебе понравится там, дорогая.

– Не сомневаюсь. Когда ты собираешься вернуться в Фокиду?

Деметриос повернулся всем телом (он доставал из шкафа чистую рубашку) и удивленно посмотрел на нее, как будто она завела речь об арктической экспедиции.

– Я не собираюсь возвращаться в Фокиду.

– Вообще?

– Вообще. Почему бы нам не остаться в Провансе? Ты не думала об этом? Мы могли бы купить дом или небольшое шато…

Нет, об этом она не думала. С момента пересечения границы они практически не возвращались к обсуждению событий минувшей зимы. Деметриос регулярно созванивался с Филимоном, но Нике ни о чем не рассказывал, поскольку она не задавала вопросов. Ей действительно не хотелось знать. Он счел нужным довести до ее сведения только одно – что божественные братья благосклонно приняли большую жертву, и день вопрошания оракула прошел удачно как никогда. Фактически это означало, что Максим Яворский мертв, а член его покоится в ликноне на вершине Парнаса. Вот и попробуйте уложить это в своей голове.

– Ты не хочешь присутствовать при рождении своего сына?

– Не особенно.

Итак, он не рвался к женщине, которая носила его ребенка. С одной стороны, это действовало успокаивающе, но с другой… вот если бы она, Ника, забеременела прямо сейчас! Однако в этом естественном на первый взгляд желании присутствовал неуместный элемент соперничества, и осознание его неуместности примиряло Нику с необходимостью положиться в этом вопросе на волю богов, точнее, на волю случая.

Остаться в Провансе. В самом деле, почему бы нет? Маленькие городки и деревушки, старинные замки и крепости… винные домены, козьи фермы, обширные виноградники, оливковые рощи… вся эта прованская пастораль пленила ее всерьез. А когда они прибыли в Авиньон, осмотрели грандиозный Папский дворец и искупались в одном из горных озер поблизости от Пон-дю-Гар, мысль о том, чтобы состариться и умереть на этой земле, окончательно укрепилась в ее сознании.

– А ты не хочешь вернуться в Россию? – спросил Деметриос, подплывая к ней и щекоча пальцами ее грудь под водой.

– Нет.

– Вот и я в Грецию не хочу.

Отлично. Все понятно.

Мокрые и счастливые, они выбрались на берег, добежали до цветущих благоуханных зарослей неизвестно чего, и там Деметриос долго любил ее на теплой земле, укрытой мягким травяным ковром, то становясь нежным и страстным, как книжный Ромео, то впадая в ярость и ожесточение, подобно варвару, после долгой изнурительной осады ворвавшемуся в Рим и накинувшемуся на гордую строптивую патрицианку. Прованс понемногу изменял и его тоже, растекаясь по венам неодолимой магией южного Средиземноморья, всеобъемлющей негой щедрых солнечных дней и звездных ночей. Он много спал и мало говорил, а вечерами подолгу просиживал в одиночестве на балконах отелей или на верандах кафе. Ника старалась не беспокоить его понапрасну, она подозревала, что последний год был не самым легким не только для нее.

– Что ты умеешь делать? – поинтересовался Деметриос, когда они сидели после ужина в старом бистро и пили молочно-белую анисовку, pastis. – Ну, в мирной жизни. У тебя есть специальность?

Только что он сообщил ей, что строительство Пон-дю-Гар, этого величественного акведука, являющегося частью водопроводной системы между городом Ним и городом Юзес, началось примерно в середине первого века новой эры и продолжалось пятнадцать лет, поэтому вопрос о специальности, мягко говоря, застал ее врасплох.

– Я же тебе говорила. Я экономист.

– Неплохо! – Деметриос откинулся с дымящейся в зубах сигаретой на спинку благородно обшарпанного углового дивана, не обращая ни малейшего внимания на двух молоденьких француженок за соседним столиком, которые тоже пили pastis, тоже курили и оценивающе разглядывали его, изредка перешептываясь. – Думаю, совместными усилиями мы сможем заработать на кусок хлеба с вареньем.

– Я тоже так думаю, – кивнула Ника.

Ей было интересно, надолго ли его хватит. Сидеть вот так и начисто игнорировать девчонок в шелковых сарафанчиках, игриво сверкающих голыми плечами и коленками.

– А ты что умеешь делать? Кроме…

…кроме того, что умеешь убивать.

– О, я умею… – Он наморщил лоб, отпил из стакана, задумчиво осмотрел потолок. – Я умею… – Отпил еще немного. – Колоть дрова, водить грузовик, класть кирпич, останавливать кровотечение, заниматься спасением на водах. – Теперь он смеялся, в серых глазах прыгали бесенята. – Строить забор, красить забор. Растить виноград, собирать виноград, давить виноград.

– Ты знаешь три языка помимо родного, ты можешь работать гидом.

– Еще я умею читать, я могу работать библиотекарем.

– Клоун!

– Нет, клоун из меня, пожалуй, не…

– Да перестань же! – Она полезла в сумочку за носовым платком. – Это дурная примета – столько смеяться.

– Правда? Ну так скажи это «перестань» самой себе, потому что я серьезен, как апостол Эль Греко. Знаешь, по поводу гида… наверное, я смогу работать гидом, я справлюсь. Я говорил тебе, что Пон-дю-Гар сложен из шеститонных блоков без применения скрепляющего раствора? Да-да. Римляне поднимали эти блоки на высоту чуть меньше пятидесяти метров, чтобы арку за аркой возводить мост. Три яруса арок, разных по ширине и абсолютно независимых друг от друга. Вот так, моя дорогая. Человек может все.

– Но чем ты реально можешь и хочешь заниматься?

Деметриос скромно улыбнулся.

– Я инструктор крав-мага по самозащите для гражданских лиц, для полиции и сил правопорядка. Также военный инструктор крав-мага. И наконец, инструктор для специальных подразделений по борьбе с терроризмом. Я не останусь без работы ни во Франции, ни в любой другой цивилизованной стране.

Осмыслив услышанное, Ника молча кивнула. Еще один фрагмент мозаики, вот и все. Ведь он никогда толком не жил в Арахове. Он туда приезжал. Приезжал часто, особенно осенью и зимой, но где он пропадал и чем занимался все остальное время, ей было не известно.

В кармане его рубашки зазвонил телефон. Он ответил, минуту слушал, не перебивая, потом сказал бесцветным голосом, глядя через распахнутое окно на площадь Ле-Бон-Пастер:

– Нет. Мне жаль вас огорчать, но – нет.

Ника уговаривала себя не прислушиваться, чтобы не психовать. То, что ей нужно знать, он расскажет сам, а то, что не нужно… что не нужно, пусть ветер унесет прочь и развеет над рекой Гардон.

Поймав на себе ее взгляд, подошла официантка. Мадам желает десерт? Кофе? Мороженое? Бисквит? Ника попросила холодный чай. Большую кружку, как пьют в России.

– Мои наилучшие пожелания, сэр, – говорил в трубку Деметриос. Пальцы другой его руки небрежно вращали зажигалку. Взгляд был по-прежнему устремлен за окно. – Не думаю, что вы этого действительно хотите. В любом случае советую вам крепко подумать, прежде чем… Ха! Я сказал бы иначе. Если бога нет, то ничто не позволено.

Официантка в платье вишневого цвета и белом накрахмаленном переднике поставила перед Никой кружку с холодным чаем. Большая кружка. Лед, лимон. Поблагодарив, Ника повернула кружку, чтобы взяться за ручку… и замерла, не в силах ни поднести ее ко рту, ни отвести от нее глаз.

Тело ей больше не повиновалось, она наблюдала за ним словно бы со стороны. Сердце билось резкими, болезненными толчками, на руках выступили колючие мурашки и даже самые тонкие, почти невидимые волосинки встали дыбом. То же самое она испытала, когда Деметриос сунул ей в руку фонарь, процедил «вперед!» и втолкнул ее в подземный тоннель, начинающийся в погребе дома Отшельника.

– Мадам! – ворвался ей в уши голос официантки. – Мадам, вы хорошо себя чувствуете?

Чудовищным усилием воли она заставила себя моргнуть, перевести взгляд на озабоченное лицо девушки в передничке и улыбнуться через силу:

– Да. Спасибо.

– Ника! – почти шепотом окликнул Деметриос, закончив или, может быть, прервав телефонный разговор. – Что с тобой?

Чем бы это ни было, она уже справилась.

– Голова закружилась. Уже все прошло.

– Точно прошло?

– Точно.

И только когда он, по-прежнему не замечая хихикающих соседок, чиркнул зажигалкой, чтобы закурить новую сигарету, Ника отхлебнула чаю, поставила кружку на стол и еще раз внимательно ее осмотрела.

Простая кружка цилиндрической формы из толстого матового стекла, какие продаются во всех супермаркетах Европы. Кружка с рисунком. На стекле – изображение головы, не то мужской, не то женской, с длинными волосами и венком из плюща. Губы раздвинуты в чувственной и жестокой улыбке. Взгляд больших, удлиненных к вискам глаз устремлен прямо на зрителя.

Когда ты собираешься вернуться в Фокиду?

Имя этого существа было ей известно.

Я не собираюсь возвращаться в Фокиду.

Пять минут назад она была уверена в том, что не собирается и что сидящий напротив воин-жрец не собирается тоже, но теперь…

Прекрасное не-мужское-и-не-женское лицо в обрамлении стеблей и листьев плюща – просто рисунок, синие линии на белом фоне, – призывно улыбающееся ей со стеклянной поверхности кружки.

Кружка. Посуда из бистро.

Когда ты собираешься вернуться в Фокиду?

Примечания

1

Здесь и далее внутренняя логика мифа в целом и отдельных его элементов заимствованы из монографии Карла Кереньи «ДИОНИС. Прообраз неиссякаемой жизни»; Научно-издательский центр «Ладомир»; Москва 2007.

2

Вальтер Ф. Отто «Дионис. Миф и культ». Из сборника «Безумие и его бог»; Изд-во ЭННЕАГОН ПРЕСС; Москва 2007. Пер. с немецкого Е. Головина.

3

Деяния апостолов 17, 22–23.

4

Имеется в виду, что упомянутые церемонии были не банальным развлекательным действом по случаю праздника, а носили характер мистерий, то есть включали в себя и публичные церемонии, доступные всем желающим, и тайные ритуалы, доступные лишь посвященным. Тот, кто прошел инициацию (посвящение) и был допущен жрецами к участию в таинствах, вступал в сферу бога и обретал бессмертие. В качестве примера можно привести Гомерический гимн Деметре (здесь речь идет об Элевсинских мистериях, не менее знаменитых, чем Дельфийская триетерида), стихи 480–482: «Благословен среди мужей тот, кто видел эти мистерии; тот же, кто не инициирован и не принимал в них участия, никогда не увидит добра после смерти и погрузится во тьму и мрак». На Элевсинской эпитафии также значится: «Истинно, благословенные боги провозгласили прекраснейшую из тайн: смерть приходит не как проклятье, а как благословение для людей».

5

Песня Жака Бреля.

6

Высказывание принадлежит Оскару Уайльду.

7

Спасибо (греч.).

8

Пожалуйста (греч.).

9

Добрый вечер! (греч.)

10

До скорой встречи, Деметриос.

11

Мир зияет (лат.).

12

Ника имеет в виду Теодора Бротигэна, умножителя «светлого разума», из цикла Стивена Кинга «Темная башня».

13

Понятия из психологии социальных групп.

14

Адитон – особое помещение, святая святых, в древнегреческих храмах, расположенная позади основного помещения (наоса), где находилась статуя божества. В адитон могли входить только жрецы или высокопоставленные лица, и лишь в строго определенное время. Там находились алтарь и сокровищница. В адитоне Аполлонова храма в Дельфах был также установлен трипод.

15

Король умер. Да здравствует король! (фр.)

16

«Привет» или «пока» при обращении к собеседнику на «вы» (греч.).

Content

Татьяна Воронцова
Время черной звезды

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания