Дамбиса Мойо

Как погиб Запад

50 лет экономической недальновидности и суровый выбор впереди

Мировая экономика: возможные сценарии будущего

Изменения, происходящие в мировой экономике, затронули основные финансовые центры могущества мира. Началось перераспределение сил и богатства. Причиной этого был не только финансовый кризис 2008 года, который стал катализатором процесса, а нарождающаяся экономическая мощь других стран. Центр тяжести стал постепенно перемещаться на Восток. Казалось, что этот кризис был полной неожиданностью для всех, по крайней мере для большей части населения, так как перед этим с высоких трибун их заверяли, что ничего серьезного не происходит, а после случившегося стали обвинять экономистов в неспособности увидеть и предупредить. На самом деле и видели, и предупреждали. Слишком заинституционализированные международные экономические отношения позволяли одно время смягчать, вуалировать противоречия в мировой экономике, но наступило время, когда все вышло наружу. Политики знали о проблемах, тем не менее предпочитали по различным причинам не замечать их, замалчивать, не принимать никаких решений.[1]

В основе развития экономики лежат объективные экономические законы, одним из которых является закон о разделении труда и как следствие — международное разделение труда. Основой этих взаимоотношений стал товар. Постепенно в сферу товарного производства вовлекались все новые товары, и товарное производство становилось доминирующим способом производства. Наступило время, когда капитал стал товаром, это событие оказалось настолько знаковым, что сам способ производства стали называть капиталистическим (или капитализмом). Он имел свои преимущества перед другими способами производства, а также свои внутренние противоречия.

Выход на рынок капитала давал, с одной стороны, большие преимущества — инвестиции стали более доступными и дешевыми, но, с другой стороны, при недостаточном регулировании, а иногда при непосредственном участии властей возможность для манипуляций и мошенничества. Особенно широкие возможности открылись при использовании производных финансовых инструментов.

Перелив капитала — объективный процесс, обусловленный разницей в доходности отраслевых, товарных рынков. И чтобы не было перегибов в одну сторону, например в сторону финансового рынка или рынка услуг, необходим адекватный регулятор. Вывоз капитала за границу обусловлен многими факторами, которые могут быть объективными и субъективными. Одна из важных объективных причин — это высокий спрос на рынке зарубежной страны и ускоренный рост морального износа оборудования. К одной из основных субъективных причин можно отнести экспорт социальных рисков. Все эти проблемы можно и нужно решать на уровне исполнительной и законодательной власти, но проблема в том, что политика сейчас превратилась в избирательное шоу, при обязательном соблюдении материальных интересов групп поддержки, а популистские программы истощают экономику, как верно замечает Дамбиса Мойо.

Книга интересна и полезна для российского читателя своей аргументированностью и возможностью на основе приведенных фактов понять и причины проблем российской экономики, которые объясняются управленческими ошибками, а возможные сценарии будущего, приведенные автором, близки к реальности.

Доктор экономических наук

Бараненко С.П.

Как погиб Запад

50 лет экономической недальновидности и суровый выбор впереди

История от одного топ-менеджера: как-то на конференции глава некоей западной телефонной компании, давно занимающей ведущее положение на рынке, распространялся о том, чего только не умеет его компания и какие только изобретения не находятся у них в разработке. Он довольно долго расписывал размах, охват и выдающиеся успехи своего предприятия. Речь его заслужила восторженные аплодисменты. Потом подошла очередь руководителя аналогичной компании из Китая. Ничтоже сумняшеся, он показал на западного коллегу и сказал: «Мы можем сделать все то же самое… на 40 процентов дешевле». И сразу же сел.

Предисловие

9 июля 2008 года Крайслер-Билдинг, один из популярнейших символов нью-йоркской панорамы, был куплен иностранным правительством за 800 миллионов американских долларов. Итак, один из самых узнаваемых небоскребов Америки, олицетворяющий ее силу, ее трудолюбие, перешел в чужие руки. И купило его правительство не просто какого-то иного государства, не британского, не немецкого, не французского; это вообще не была западная экономическая держава. Покупатели явились из нового силового блока быстро развивающихся стран, которые сегодня угрожают поколебать более чем пятисотлетнее экономическое превосходство Запада. Это был совет по инвестициям правительства Абу-Даби. На покупку небоскреба Крайслер ушла часть суммы приблизительно в 1,8 миллиарда долларов, которую инвесторы с Ближнего Востока потратили на коммерческие приобретения в США всего за первые шесть месяцев 2008 года. Это не первая такая покупка, и последней она не будет. Больше того, после финансового фиаско 2008 года и вызванного им резкого падения цен на активы, подобные сделки, скорее всего, будут происходить все чаще.[2]

Книга «Как погиб Запад» рассказывает историю того, как страны с самой сильной экономикой дошли до такого упадка благосостояния и отхода с доминирующих политических позиций, когда им вскоре предстоит лишиться всего, за что они боролись, — экономического, военного и политического мирового господства.[3] Есть три главные причины, почему Запад стал свидетелем того, как рушатся его огромные преимущества; и скорость этого разрушения увеличивается с каждым годом.

Во-первых, из-за недальновидных политических и военных решений Запад (главным образом, США) сумел оттолкнуть от себя те самые развивающиеся страны, с которыми он теперь конкурирует. И хотя эти страны по-прежнему ведут торговлю со своими западными визави, часто это происходит со сжатыми зубами и подспудным чувством взаимного недоверия. Естественно, что в итоге это скорее лишь увеличивает раскол, чем способствует установлению надежных союзов. Если бы не соображения выгоды, существовал бы реальный риск того, что в день, когда у развивающихся стран исчезнет необходимость вести торговлю с Западом, они ее прекратят.

Вторая причина заключается в том, что Томас Фридман назвал «уплощением мира», — снижение расходов на транспорт, коммуникации и производство, облегчившее передачу технологий. Да, технологические и экономические преимущества Запада сделали его возможным и, как естественное следствие, содействовали освоению передовых технологий и стандартов управления в мировом масштабе. Но эти преимущества, когда-то монопольно принадлежавшие Западу, со временем распространились и, безусловно, продолжат распространяться.

Однако главной темой этой книги является третья причина.

«Как погиб Запад» — это очерк того, как за последние пятьдесят лет самые передовые и благополучные страны мира расшатали свою когда-то непоколебимую позицию в результате ряда последовательных в корне неверных экономических шагов.

Именно эти решения попутно и привели к неустойчивому колебанию экономико-географических весов, чаши которых теперь замерли, готовые склониться в пользу развивающегося мира.[4] Если в ближайшие десять лет не произойдут радикальные политические перемены, то право решать, кто чем владеет, быстро перейдет к Китаю, Индии, России или Ближнему Востоку, а сегодняшнему индустриализованному Западу гарантирован бесповоротный экономический упадок.

Введение

В сентябре 2008 года мир стал свидетелем беспрецедентного удара по финансовой структуре, которую Запад принимал как должное в течение предыдущих пятидесяти лет. Ударные волны одна за другой разгромили систему. Казалось, каждый день несет новое бедствие. Всего за три недели рухнул Lehman Brothers, непоколебимый столп банковской системы США; пришлось национализировать главные ипотечные операторы США Fannie Мае и Freddie Mac; AIG, крупнейшая страховая компания мира, была загнана в угол, и само ее существование встало под вопрос (американское правительство протянет компании руку помощи в виде увесистых 85 миллиардов долларов, чтобы удержать ее на плаву). В Великобритании антикризисные дотации банковским гигантам Lloyds TSB и Royal Bank of Scotland существенно превысили 1,4 триллиона долларов США (850 миллиардов фунтов) в 2009 году. Но и при всем при этом триллионы были сметены с фондовых бирж от Нью-Йорка до Лондона и Рейкьявика, а также с большинства бирж между ними, что поставило под угрозу миллионы пенсий и сбережений частных лиц.

Однако сколь бы экстраординарны и катастрофичны ни были эти события, «Как погиб Запад» не о непосредственных причинах и следствиях того потрясения и нежданного финансового краха. Невозможно отрицать, что мир оказался в тисках кризиса, но подобно цунами, которое появляется как бы из ниоткуда и оставляет после себя смерть и разрушение, события 2008 года были неизбежным следствием сейсмических разломов, чреватых дальнейшими бедствиями, и сдвигов тектонических плит экономики, которые прошли незамеченными под кажущейся гладью финансовых вод, по которым западная экономика благополучно плавала в последние полвека.[5]

Однако, в отличие от тектонических плит морского дна, если бы удалось обнаружить и устранить эти экономические разломы, финансовый кризис 2008 года, возможно, никогда бы не случился, по крайней мере определенно не в той степени и не так свирепо, как это произошло. Крах оказался кульминацией целого ряда ошибок и недочетов политики, которые накапливали инерцию в течение последних пятидесяти лет и прорвались наихудшим финансовым кризисом со времен Великой депрессии. И сейчас, как ни странно, многие государства не отказались от этого ущербного курса, как будто не замечая истинных причин краха 2008 года.

Но не все так просто. Было бы ошибкой рассматривать произошедшее как изолированный и сравнительно локальный эпизод. По существу дела, то, что произошло в 2008 году, ознаменовало очередной этап фундаментального перехода от одной экономической силы к другой; от Запада к остальному развивающемуся миру.[6]

Многие политологи видят в этом сдвиге тревожные гегемонистские последствия. Для них самым важным является вопрос, живем ли мы в однополярном мире (где, например, доминирует США), или двуполярном мире, скажем эры холодной войны, или многополярном мире, которым управляет множество государств с разными политическими идеологиями.

Однако если смотреть сквозь узкую утилитарную призму экономиста, наиважнейшим является экономическое процветание (для Запада — вместе со свободами), чем то, кто в конечном счете правит миром. Экономика и экономисты виноваты в том, что они видят мир, экономики и страны как бы в рейтинговой таблице с единственным первым местом, хотя нельзя и отрицать, что именно мировые финансисты решают, кому обладать военной и политической мощью.

Так ли действительно важно, какая страна богаче и сильнее в военном отношении? Кому какое дело, обладает ли страна экономическим превосходством, если она процветает и справляется со своими внутренними делами? Например, жителей экономически развитых Дании, Швеции и Норвегии, кажется, совсем не беспокоит, кто правит миром, пока они предоставлены самим себе со своим процветанием и покоем, хотя их позиция вполне может измениться, если тот, в чьих руках шнурок от мешка с деньгами, попробует ограничить их свободы и посягнуть на их образ жизни. А до тех пор им, видимо, совершенно все равно, кто управляет глобальными финансами — Китай, Россия или Америка.

Очевидно, что это ложная политико-экономическая дихотомия. В действительности политика и экономика связаны между собой, и связаны неразрывно. Однако в книге «Как погиб Запад» я сосредоточусь на экономических сдвигах и на том, как им предстоит преобразовать мир, в котором будем жить мы и будущие поколения.

Время на исходе. Если Запад не примет радикальных решений, из которых многие предложены в этой книге, и как можно быстрее, будет слишком поздно. Не потому, что Китай обязательно станет настолько богаче, но скорее из-за собственной глупости Америки в выработке политических решений. Как же так случилось, что Запад разбазарил свои неоспоримые преимущества?

Часть первая

Как это было

Глава 1

Однажды на Диком Западе

Давным-давно у Запада было все: деньги, политический здравый смысл, военная мощь; он знал, куда идти, и у него хватало сил дойти туда. Так оставалось на протяжении 500 лет будь то в Португалии, Испании, Нидерландах или Англии. Однако история превосходства Запада во второй половине XX века — это история Америки.[7]

То ли дело в американских войсках, хлынувших на берега Нормандии вместе с союзными силами, то ли в «Эноле Гей», сбросившей бомбу на Хиросиму, но к концу Второй мировой войны скипетр мировой державы (экономической, политической и военной) перешел от Великобритании к Соединенным Штатам. Хотя ушло почти полвека на то, чтобы холодная война изжила себя, США в основном твердо удерживали главенствующую позицию в течение следующих пяти десятилетий и в начале XXI века.

Конечно, перед началом Второй мировой войны США пришлось пережить последствия Великой депрессии 1929 года (к 1933 году стоимость акций на Нью-Йоркской фондовой бирже составляла меньше 20% их пиковой стоимости в 1929 году, а безработица в США взлетела примерно до 25%), а также потери ранеными и убитыми в Первой мировой войне. Хотя «Новый курс» президента Франклина Рузвельта не положил конец экономическому кризису 1930-х, он стал попыткой перестроить американский капитализм и придать новую и более динамичную роль не столь невидимой руке правительства. В своей основе Америка сохранила приверженность идее свободного предпринимательства, но по плану государству предстояло играть ведущую роль в планировании, контроле и руководстве пошатнувшейся экономики, не следуя за частным предпринимательством, а ведя его и управляя широкомасштабными проектами. Все это должно было подготовить США и дать им возможность извлечь выгоду из войны, которая переломит спину Западной Европе.[8]

Таким образом, несмотря на некоторую остаточную слабость, с началом Второй мировой войны Америка оказалась в уникальном положении, из которого могла управлять промышленным, военным и производственным секторами для получения наибольших экономических преимуществ. В этом смысле Вторая мировая война рассматривалась не только в качестве военно-политической необходимости, но и в качестве экономических возможностей, на которые страна была готова отозваться.

Например, в 1941 году президент Рузвельт подписал Закон о ленд-лизе, по которому США продавали, передавали в обмен и отдавали в аренду союзникам всю необходимую военную технику. В рамках этой программы с 1941 по 1945 год Америка отправила за океан материально-технических ресурсов на сумму 50 миллиардов долларов (700 миллиардов в ценах 2007 года) — линкоры, пулеметы, миноносцы, подводные лодки и даже армейские ботинки — для воюющих союзников. Европа приняла на себя тяжелое бремя будущих выплат задолженности по программе ленд-лиза (Великобритания сделала последний платеж по ленд-лизу в размере 83,83 миллиона долларов в последний день 2006 года — пятьдесят лет спустя), и в результате этого американская экономика резко взлетела в 1950-х годах. Благодаря ленд-лизу (разумеется, план Маршалла — это совсем другое предложение) США стали лучшим в своем классе производителем.[9]

В действиях Америки соединились политическая необходимость и экономическая смекалка. Производство товаров, поставлявшихся за границу, было не просто политическим актом помощи союзникам; оно, кроме того, помогло американской экономике набрать обороты. Действительно, результаты этой «великой американской интервенции» оказались ошеломительными, с какой стороны ни посмотреть. Благодаря тому, что весь мир нуждался в американских товарах, вялотекущая американская экономика превратилась в производственный локомотив.

К концу 1944 года безработица в США сократилась всего до 1,2% гражданского трудоспособного населения — рекордно низкий уровень в экономической истории Америки, который так и не удалось превзойти (в пиковой точке депрессии без работы остались более 15 миллионов американцев — четверть трудовых ресурсов страны). Валовой национальный продукт США вырос с 88,6 миллиарда долларов в 1939 году до 135 миллиардов долларов в 1944-м — 8,8% ежегодного роста за полдесятка лет. Это значило, что все было настроено на производство, — и научно-технические изменения ускорились. К концу войны весь остальной мир был разорен: нищая Япония, обанкротившаяся Европа, Великобритания без гроша в кармане, и США, бесспорно, стали единственной экономической силой.[10]

Грубо говоря, единственное, что потеряла Америка во Второй мировой войне, — это люди. Но и в этом ее потери по сравнению с потерями других участников войны были невелики. Из более чем 72 миллионов погибших США потеряли 416 800 человек — 0,32% своего населения. Однако в политическом, военном и экономическом отношении Америка одержала легкую победу. В извращенном смысле, война принесла ей оглушительный успех.

Америка вышла из Второй мировой войны с огромным богатством. Как заметил историк экономики Алан Милвард: «В отношении экономики Соединенные Штаты в 1945 году заняли несравнимо более сильную позицию, чем в 1941-м… К 1945 году фундамент экономического превосходства США в течение последующей четверти века был заложен… [Это], возможно, самое значительное следствие Второй мировой войны для послевоенного мира».

К середине 1960-х Америка финансировала восстановление послевоенной Европы и других стран, одновременно упрочивая свое положение главного экспортера культурных норм и технических ноу-хау. Этот век должен был стать веком Америки, и так это и случилось.

США не только не понесли никакого прямого ущерба на собственной земле (и сэкономили потенциальные миллиарды долларов расходов на восстановление своей инфраструктуры), больше того, самый факт, что Америка смогла победить, спонсировать союзников во время войны и провести план Маршалла (программу помощи Европе на сумму 100 миллиардов долларов в современных ценах, что составляло около 5% ВВП США в 1948 году), показывает, как непомерно разбогатела страна.

Кристофер Тассава писал: «Экономически усиленные промышленной экспансией военного времени… обладающие экономикой, более мощной и богатой, чем любая иная в мире, американские лидеры решили сделать США центром послевоенной мировой экономики». Холодная война затянулась на следующие полвека, но в конечном итоге возобладала именно эта стратегия. Ни одна страна мира не могла даже приблизиться к едва затронутым, фантастически богатым Соединенным Штатам. Мир принадлежал им.

Америка на подъеме проникла во все сферы общества. Такова была ее мощь, уверенность, энергия, что она пробилась и просочилась во все области человеческой деятельности, где ощущалось влияние Запада. Последующие десятилетия, 1950-е и 1960-е, казалось, лишь укрепили эту схему. Политически это была эра общественной сознательности и движения за гражданские права, произошла культурная революция в музыке, литературе и искусстве, а американские инновации доминировали в науке и технологии, доставив человека на Луну и продолжив разработку атомной бомбы.

Удача проекта «Манхэттен» и успехи в гонке ядерных вооружений возвестили эпоху, когда научное и технологическое главенство Америки казалось на Западе непоколебимым. Экспорт США вырос с 9993 миллионов долларов в 1950 году до 19 626 миллионов в 1960-м. Это увеличение экспорта всего за десять лет было поддержано ростом валового накопления основного капитала, который возрос с 58 миллиардов в 1950 году до 104 миллиардов в 1960-м.

В течение тридцати лет, начиная с 1950-х, мир стал свидетелем того, как влияние Америки распространяется повсеместно. От больших промышленных комплексов, таких как General Motors, Ford Motor Company, Mobil Oil, International Business Machines, United Fruit Company и Dow Chemicals, до голливудской киноиндустрии и музыкального бизнеса, образцом которого стала компания Motown, все символизировало мощь Америки как в самих США, так и за рубежом. Но бизнесом дело не кончилось.

С помощью основанного в 1961 году Корпуса мира Америка, экспортируя свои ценности через молодежь, давила своим моральным авторитетом на всех, кто, по мнению американцев, был не похож на них, с прерогативой «продвигать мир и дружбу во всем мире при посредстве Корпуса мира, который должен направлять в заинтересованные страны и территории мужчин и женщин из Соединенных Штатов, квалифицированных для службы за рубежом и готовых служить, при необходимости, в затруднительных условиях, чтобы помочь людям этих стран и территорий в обеспечении их нужд в обученном персонале». Разумеется, Америка не просто экспортировала свои ценности посредством Корпуса мира. США осуществили военные вторжения в Корею и Вьетнам, который до сих пор остается огромным пятном на американской совести. То, что Америка становилась все более дерзкой и обладала беспрецедентной силой за пределами страны, не вызывало никаких сомнений.

В целом это была эпоха того, что американский журналист Том Брокоу назвал «величайшим поколением»: поколения американцев, сражавшихся во Второй мировой войне и вернувшихся, чтобы сделать Америку величайшей страной мира. Очевидно, что в течение следующих пятидесяти лет они добивались успеха, — Америка была олицетворением богатства, силы и культурного превосходства, ее щупальца дотянулись до самых дальних уголков мира. Остальной Запад неизменно обращался по орбите вокруг нее — мог ли оторваться от нее тот, кто был загипнотизирован ее мощью и блеском? Это было солнце, вокруг которого кружились все остальные страны.

Америка не останавливалась ни в хорошие времена, ни в плохие. От нефтяных пиков 1970-х до долгового бремени и краха Уолл-стрит в 1980-х и даже падения коммунизма в 1990-х, которое породит ее злейших экономических конкурентов, Америка казалась непоколебимой. Америка так и планировала все с помощью своей военной силы, производственных мощностей, капитализма свободного рынка и культурной монополии — лозунгом тех времен было «Сделано в Америке».

Но перекрутим пленку до сегодняшнего дня. Посмотрим, что изменилось. Западные государства стоят перед лицом неслыханной финансовой катастрофы, их население стареет, для их обеспечения осталось мало ресурсов, многие необходимые политические реформы остаются политически непопулярны, а экономическое превосходство пошатнулось в глобальном масштабе, да так, что раньше и не снилось. И хотя неприятности случались и прежде, например американский ссудно-сберегательный кризис в 1980-х и 1990-х, тем не менее недавний финансовый кризис и курс, который продолжают проводить США, уверенно доказывают, что хватка, в которой Америка когда-то держала весь мир, быстро ослабевает. В первом десятилетии XXI века она превратилась в финансово слабую и экономически уязвимую страну, настолько, что, как плохая кровь, заразила все политическое тело Запада, сделав историю экономического упадка историей борьбы Запада против многочисленных выскочек из остального мира. Однако у стран Запада остаются веские причины ставить на то, что США в последующие годы будут экономически сильнее Европы.

Но что именно является движущей силой роста в экономике?

Опоры роста

Вокруг, казалось бы, неизбежного экономического упадка индустриализованного Запада — в частности, США — и подъеме остального мира во главе с Китаем было поднято много шума. Хотя в основном предметом этой дискуссии были исторические образцы империализма, а также стратегические и военные соображения, классические модели экономического роста также содержат структуру, которая ясно показывает, каким образом Запад в ущерб себе упорствует в неверном применении ключевых ингредиентов, необходимых для долгосрочного, последовательного экономического роста и успеха.

Эволюция теории роста — весьма увлекательный вопрос, однако его невозможно достаточно подробно рассмотреть в ограниченных рамках тонкой книжки. Первые ее изложения в экономической литературе начались с идеи Харрода — Домара, которая определяла рост исключительно как функцию единственной переменной — капитала.

В 1956 году американец Роберт Солоу, профессор Массачусетского технологического института, развил эту однофакторную модель и продемонстрировал, что труд также играет вполне определенную и решающую роль в обеспечении роста. За свой «вклад в теорию экономического роста» Солоу в 1987 году получил Нобелевскую премию по экономике, и многие годы его модель, в которой рост определяется капиталом и трудом, оставалась опорой литературы по макроэкономическому росту.

Однако, как ни удивительно, когда эти на первый взгляд логичные объяснения роста подверглись придирчивой проверке на практике, оказалось, что на их счет приходится не больше 40% экономического благополучия страны. Чего-то не хватало, и притом чего-то крупного. Этот до тех пор неустановленный фактор — в 60% величиной — назвали совокупной производительностью факторов производства, и это всеобъемлющее понятие охватывает технологический прогресс и все остальное, не входящее в капитал и труд, например, культуру и общественные институты. Таким образом, классические экономические модели демонстрируют, что экономический рост определяют три основных элемента: капитал, труд и совокупная производительность факторов производства.[11] Это поршни, толкающие цилиндры экономического роста. При точной настройке и слаженной работе двигатель, который они приводят в движение, имеет почти неограниченную мощность.

Возможно, ничто так же ясно не иллюстрирует мощь, чистый потенциал слияния этих трех компонентов, как высадка американцев на Луне в июле 1969 года. Мог ли быть более амбициозный вызов, чем тот, который бросил президент Кеннеди в 1961 году, пообещав доставить человека на Луну к концу десятилетия. В условиях, когда его подталкивала, казалось бы, более результативная космическая программа русских, которые вывели в космос и первый объект — «Спутник-1» (в 1957 году), и первое живое существо — собаку Лайку (в 1957 году), и, разумеется, первого человека — Юрия Гагарина (в 1961 году), Кеннеди подхватил дух времени, произнеся свои знаменитые слова: «Мы решили лететь на Луну в этом десятилетии и совершить все остальное не потому, что это легко, а потому, что трудно».

Программа «Аполлон», с ее историей, ее участниками, ее приключенческим духом, остается одним из самых прославленных фактов американской (и мировой) истории, и вполне обоснованно.[12] Но, кроме того, это самый наглядный пример слияния капитала, труда и технологии, когда все они находятся на пике своих возможностей и работают как единое целое. Америка имела капитал, имела труд и, в конечном итоге, создала технологию. Факты и цифры говорят красноречивее всяких слов.

В смысле капитала, стоимость программы «Аполлон» была астрономической. Годовой бюджет Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА) увеличился с 500 миллионов долларов в 1960 году до наивысшего уровня в 5,2 миллиарда в 1965-м, то есть 5,3% федерального бюджета за тот год (5% сегодняшнего бюджета США составили бы около 125 миллиардов). Для сравнения: считается, что война во Вьетнаме стоила США около 111 миллиардов (135 миллиардов в долларах 2005 года).

Деньги представляли собой только одну из трудностей лунной программы. Чтобы достичь поставленной цели, Америке пришлось черпать из двух оставшихся компонентов — труда и технологии. К счастью для США, они смогли это сделать.

Для этого понадобилась огромная армия работников. К 1966 году штат гражданских служащих НАСА вырос до 36 тысяч человек, тогда как в 1960 году на агентство работали 10 тысяч. Также космическая программа НАСА потребовала участия многих тысяч технических специалистов и ученых со стороны. С 1960 по 1965 год число работавших по программе увеличилось в десять раз: с 36 тысяч до ошеломительных 376 тысяч. И суть здесь не в том, что агентству пришлось набрать такое колоссальное количество талантов, а скорее в том, что у него это получилось. А там, где талантов не хватало, НАСА создавало их. Большинство таких сотрудников пришли из частных предприятий, научно-исследовательских институтов и университетов. Именно эта трудовая армия задумает и создаст технологию, которая резко выведет Америку на первое место в космической гонке и доставит Нила Армстронга и Базза Олдрина на Луну, — и этот успех до сих пор часто называют величайшим техническим достижением в истории человечества.

Технологические завоевания программы «Аполлон» вызывали истинное благоговение и восторг. Дивясь на это чудо, примерно одна пятая мирового населения, которая в прямом эфире наблюдала за первой высадкой «Аполлона» на Луну, едва ли смогла бы оценить невидимые зрителям феноменальные технические усилия, без которых все это было бы невозможно.

Идея высадки на Луну прошла через десять лет попыток и многочисленных преград, прежде чем стала реальностью. Размах и сложность аппарата «Аполлон» от огромной ракеты «Сатурн», которой хватало мощности, чтобы вывести в космос американскую космическую станцию, до лунного модуля, доставившего на Луну двух 70-килограммовых мужчин, и каждого из сотен тысяч компонентов и деталей, которые нужно было задумать, спроектировать, произвести и испытать, с трудом укладываются в голове.

Но этим дело не ограничилось: программа ускорила прогресс во многих областях технологии, периферийной для ракетной техники и пилотируемых космических полетов, включая авионику, телекоммуникации и компьютерные технологии, а также в некоторых областях инженерного дела, статистических методах, строительстве, машиностроении и электротехнике. Такова сила идей. Помимо самого механизма или устройства, реальными технологическими достижениями являются сопутствующие результаты. А поскольку, как только идея выходит на свет, кто угодно и где угодно может ее использовать и развивать, предельные издержки идеи равны нулю.

Никакая другая страна, кроме Америки, даже при самом сильном желании, просто не имела возможности — капитала, труда и технологии, — чтобы спланировать, разработать и осуществить высадку человека на Луне. Россия ненамного отставала от США по вложениям в космос, поэтому и возникла космическая гонка, но со временем стало ясно, что Россия Америке не конкурент.

Отсутствие одного из этих элементов означало бы, что Америка не смогла бы выполнить своих лунных планов. Дело в том, что при наличии всех трех факторов невероятное становится возможным; экономики и, следовательно, страны становятся силой, с которой нельзя не считаться. И все-таки если их использовать неправильно и направлять не по назначению, экономический упадок страны не просто вероятен, а приближается с каждым днем.

Вполне очевидно, и это продемонстрирует данная книга, что сознательная (американская) государственная политика ухудшает положение и усугубляет этот экономический спад тем, что ослабляет все три компонента. Экономический рост США замедляется, и экономическая рецессия в целом, несомненно, наступает резче и быстрее, чем это было бы в случае принятия более эффективных политических решений.

Далее будет рассматриваться влияние этих трех факторов по отдельности и вместе на упадок Запада и, кроме того, два фундаментальных аспекта: их соответственное качество и количество. Если сказать яснее, то дело не только в количестве капитала, количестве труда и количестве технологии; их качество не меньше влияет на успех или провал экономики. Иными словами, это распределение капитала, возможности трудовых ресурсов и характер технологии.

С самого начала дискуссии об экономическом росте капитал неизменно рассматривался в качестве главной движущей силы, определяющей успехи и неудачи страны. Поэтому представляется правильным и уместным начать книгу именно с этой важнейшей темы.

Глава 2

История капитала

«Капитал есть деньги, капитал есть товар. Однако на самом деле стоимость… получила магическую способность творить стоимость в силу того, что сама она есть стоимость. Она приносит живых детенышей или, по крайней мере, кладет золотые яйца».

Даже самый яростный хулитель капитализма Карл Маркс признавал всеобъемлющую власть, которую имеет над нами капитал; он, в конце концов, является источником жизненной силы для любой экономики. Поэтому нет ничего удивительного в том, что первые экономисты считали капитал главным ингредиентом роста.

Капитал охватывает все от природных богатств, которые представляют ценность для человека — золото, серебро, земля, — до домов, автодорог, заводов и даже домашнего скота. Можно вернуться в 1086 год, и уже тогда Вильгельм Завоеватель поручил составить «Книгу Страшного суда» и оценить в ней стоимость Англии, да так дотошно, что, как заметил обозреватель, «не было ни единой шкуры, ни ярда земли, ни даже одного быка или одной коровы и свиньи, которую бы не сочли».[13] Во времена публикации «Книги Страшного суда» общая стоимость оцененной земли составила около 73 тысяч фунтов.[14]

Основная часть переписи посвящена оценке и определению стоимости сельских поместий, которые тогда были единственным существенным источником национального богатства, и, подобно оценке современного капитала, перечень включал в себя пахотные земли, количество пахотных упряжек, заливных лугов, лесов, водяных мельниц и рыболовных угодий. В конечном итоге ее цель сводилась к тому, чтобы составить для короля справочное руководство на тот случай, если ему понадобятся деньги.

В США аналогичные данные — моментальный снимок состояния экономики — содержатся на Счетах национального дохода и продукта (NIPA). Согласно бюро экономического анализа, которое и составляет таблицы NIPA, впервые национальные доходы и расходы начали подсчитываться в первой половине 1930-х годов, когда из-за отсутствия исчерпывающих экономических данных президенты Гувер и Рузвельт не смогли разработать адекватный курс для борьбы с Великой депрессией. Департамент торговли поручил русско-американскому экономисту Саймону Кузнецу, который впоследствии стал лауреатом Нобелевской премии, разработать сметы национального дохода. Эти сметы в 1934 году были представлены перед сенатом в докладе «Государственный доход в 1929–1932 гг.».

Каково бы ни было определение капитала, правительства, как правило, представляли его в виде того самого творения человеческих рук — звонкой монеты (которые, само собой, первоначально имели в составе драгоценные металлы). До такой степени, что на современном языке капитал стал синонимом денег. Верно это или нет, но деньги стали мерилом для оценки отдельных людей, государств и общества в целом. Именно это и называется ценностью чего-то. Самым наглядным показателем экономики стало количество произведенных ею денег. Вот почему в наше время экономисты чаще рассматривают то, что производит страна — валовой внутренний продукт (ВВП).

Объем и динамика

Важный технический вопрос состоит в различии между активами и движением капитала. «Книга Страшного суда» запечатлела картину стоимости экономики на конкретный момент (своего рода инвентаризация), а ВВП рассчитывается в динамике и представляет собой общий объем произведенного страной за определенный период времени — скажем, за год. Например, страна с ежегодным ВВП примерно в 14 триллионов долларов, допустим США, за год произвела товаров и услуг на эту сумму, однако она не равна стоимости всех активов Америки. Фактически разумнее всего представить себе современную версию «Книги Страшного суда» как запас основных фондов государства, а не как его ВВП (в движении).

Давайте проясним эту мысль: рассмотрим тот факт, что, если бы кто-нибудь решил срыть страну бульдозером, сровнять ее с землей и вновь построить в том же году, это означало бы высокую динамику ВВП, но низкий объем ВВП (многие развивающиеся и бедные страны попадают в эту категорию). И наоборот, страна могла иметь нулевой, отрицательный или низкий темп роста ВВП (движение), но иметь очень высокий объем ВВП. Для примера можно взять Европу и США (особенно после финансового кризиса 2008 года). Более того, величину ВВП нельзя приравнивать к количеству капитала. Ибо вполне ясно, что, хотя сегодня самый большой ВВП у США, в стране при этом не хватает денег.

Но мы немного отвлеклись. Зачем же тогда уделять столько внимания ВВП? А дело в том, что экономическому упадку Запада и, главным образом, США способствуют два фактора: экономики этих стран испытывают все большую нехватку капитала, а их прогнозируемый ВВП стоит на опасной дороге, предсказуемо ведущей вниз. Говорить о ВВП стоило уже потому, что это дает возможность рассмотреть экономическую производительность страны и оценить ее саму по себе и в сравнении с другими странами. Дальше мы именно этим и займемся.

Сколько у вас денег?

История взлета и падения Запада — это в основном история того, как он понимал свой капитал, как он его хранил и проматывал. В последние пятьдесят лет Запад вел себя как транжира, расточающий накопленное за века семейное богатство, разбрасывая его на своевольные прихоти и неразумные вложения. Пущенные на самотек последние полвека также стали свидетелем заката пятисотлетнего перерыва в двух тысячелетиях экономического преимущества Азии. В конце концов, полезно было бы вспомнить, что еще в I веке до н. э. китайцы разработали десятеричную систему, на которую сегодня опираются финансы мира и буквально все измерения.

Историки и макроэкономисты обязаны вечной благодарностью Ангусу Мэддисону, опубликовавшему свой не имеющий аналогов экономический справочник, охватывающий несколько столетий вплоть до XVI века и рассчитавший рост, народонаселение и уровень инфраструктуры старого мира от Европы до Индии и Китая, а потом и США.[15] Уникальность труда Мэддисона в том, что, забравшись на такую глубину, он изобразил не только состояние мировых экономик по отдельности, но и то, как они с течением времени расширялись и сокращались относительно друг друга.

Что особенно поражает воображение, это картина мирового ВВП на 1820 год. В то время доля Китая в мировом ВВП равнялась 32,4% — больше, чем у любого другого региона мира, больше, чем доля Европы (26,6%), США (1,8%) и Японии (3%), вместе взятых. Доминирование Китая в основном было обязано ненасытному спросу Запада на фарфор, шелк, нанку (грубая хлопчатобумажная ткань) и главным образом чай, доля которого возросла с 36% товаров американского импорта из Китая в 1822 году до невероятных 65% импорта США в 1860 году.

Индийская экономика тоже была на удивление оживленной в первой половине XIX века. Хотя она пережила некоторый упадок по сравнению с XVIII веком, когда доля Индии в мировом ВВП сравнялась с китайской и европейской (около 23%), к 1820 году она по-прежнему занимала доминирующее положение при доле мирового ВВП 16% благодаря надежной экспортной базе в виде чая, хлопка и специй, а также быстро развивающейся опиумной торговле. Действительно, с 1870 по 1918 год в Индии было проложено почти 50 тысяч километров новых железных дорог — примерно десятикратное расстояние между Нью-Йорком и побережьем Калифорнии.

За семьдесят лет — с 1820 по 1890 год — доля Китая в мировом ВВП упала почти на 40%, тогда как доля Америки возросла почти в четырнадцать раз до 13,8%. К 1890 году начинает утверждаться структура западного экономического превосходства, которое было нормой в последние сто лет. На приливе промышленной революции Европа (или, пожалуй, главным образом, Великобритания) совершает скачок вперед и занимает лидирующее положение в доле мирового ВВП (40%). На тот момент у Китая и Америки было примерно по 13% — с той оговоркой, конечно, что Китай переживал быстрый упадок, а Америка твердо встала на путь восхождения.

К 1950 году, казалось, все окончательно утвердилось и мы стали жить в том послевоенном мире, который нам известен. Теперь наступило процветание Америки и Европы, которые стоят у штурвала экономики, и на их общую долю приходятся солидные 60% мирового ВВП, причем Америка приближается к 30%. Между тем, не в силах остановить упадок, Китай почти опускается на дно со своими 5,2% мирового ВВП (действительно, последующие двадцать пять лет Китай барахтается в районе 5% мирового ВВП), тогда как Индия упала до ничтожных 3,8% (ниже только разбомбленная Япония со своими 3,4%).

После разгрома чанкайшистской правительственной армии в 1949 году госсекретарь США Дин Эйчсон успокоил американский конгресс; он сказал, что Китай не является «современным централизованным государством и перед коммунистическим руководством стоят почти все те же трудности, что и перед предыдущими режимами».

В 1978 году казалось, что это наблюдение подтверждается, притом что Америка и Европа твердо стояли у руля экономики. Индия, как и Китай, пережила катастрофический крах, скатившись к беспрецедентно низкой доле мирового ВВП на уровне всего 3,4%. Однако при близком рассмотрении, хотя Европа стабильно держалась на 27,9%, Америка уже потеряла серьезные 7% в пользу восстанавливающейся Японии, которая нажила капитал на собственном промышленном буме, подгоняемом технологическими инновациями. Эпоха потребительства в Америке только начиналась, и японские изобретения оказались тут как тут, чтобы ответить на этот спрос. Даже и в то время Запад играл ведущую роль. Китаю, Индии и другим странам еще предстояло сделать свой ход.

Подъем остального мира

На юго-востоке Китая в провинции Гуандун находится Дунгуань, один из самых быстрорастущих городов мира с населением почти 7 миллионов человек, по данным 2007 года (по сравнению с 1 миллионом в 1979 году). Сейчас в нем располагаются представительства примерно 15 тысяч международных компаний, это один из ведущих центров производства компьютерных компонентов. Вдобавок, притом что Китай является крупнейшим мировым производителем и экспортером игрушек, Дунгуань (с его более чем 4 тысячами фабрик в момент пика) является ведущим производителем игрушек в провинции, которая дает 70% от общего производства игрушек во всем Китае. В 2002 году, когда Китай экспортировал товаров на сумму почти 3 миллиарда долларов — в основном в США, — Дунгуань стоял на третьем месте среди китайских городов (после Шанхая и Шэньчжэня).

Ни одна другая страна не стала таким символом глубоких экономических преобразований, произошедших в последние полвека, как Китай. После того как многие века взгляд Китая был направлен внутрь, на самого себя, он превратился в одну из самых мощных экономических сил планеты. Во время написания этой книги Китай стал крупнейшим экспортером в мире, превзойдя Японию, и занял второе место по уровню ВВП.

И дело не только в одном городе — такая же история в той или иной степени повторяется по всему Китаю, да и по всему развивающемуся миру: в Бразилии, Индии, России, на Ближнем Востоке, в Южной Африке, отдельных частях Восточной Европы и Южной Америки, и список можно продолжать. Такова их мощь и влияние, что эта новая сила получила коллективное название — Остальные — в признание их роли на мировой экономической сцене, когда они потеснили Запад на его собственном поле. Если бы это была лишь одна страна, Запад мог бы приручить ее и поглотить. Но перед лицом объединенной мощи Остальных Запад вынужден бороться с беспощадным приливом трудностей со всех уголков мира. И эти страны набирают уверенность и опыт и приближаются к лидирующей позиции в мировой экономической гонке.

Здесь встает ключевой вопрос: насколько это угрожает Западу? Плохо ли это для Америки, если экономические показатели и уровень жизни многих миллионов людей в восходящем мире улучшатся? Учитывая глобальную торговлю и направление, в котором широким фронтом движется прогресс, вероятно, нет; однако там, где ресурсы ограничены — товары, вода, энергия, окружающая среда при все растущем населении (по отдельным прогнозам, количество людей на планете составит более 9 миллиардов к 2050 году), — вопрос становится насущным. Пока мир превращается в настоящую глобальную деревню — устойчивый рост доходов и сокращение бедности в сторону западного уровня жизни во всех развивающихся странах, — чем-то придется поступиться. При всех равных условиях, конвергенция непременно повлечет за собой экономические всплески (со стороны развивающихся экономик) и падения (со стороны богатых стран). Иными словами, даже если глобализация и способствует приливу для всех кораблей, ясно, что относительное качество жизни непременно должно упасть на Западе, чтобы стало возможно его улучшение в остальном мире. Конечно, благодаря экономике развивающихся стран Запад извлекает свою выгоду из дешевых товаров, дешевой рабочей силы и дешевого финансирования. Однако возросший мировой спрос в результате повышения доходов новых экономик означает неизбежное увеличение расходов, что приведет к относительному падению уровня жизни на Западе. Иными словами, по мере того, как мировой уровень будет выравниваться, Запад неизбежно будет терять в относительном выражении, но его потери в абсолютном выражении еще не предопределены — хотя именно туда и ведет Запад его политика.

Давайте снова посмотрим на Китай. К 1952 году доля Китая в мировом ВВП упала до 5% — самый низкий уровень за 158 лет по сравнению с его зенитом в 1820 году. Однако этот неумолимый и катастрофический упадок бледнеет по сравнению с последующим подъемом. Китай развернул ситуацию на 180 градусов, так что между 1978 годом, когда он отказался от маоистской экономической теократии в пользу прагматизма во главе с рынком (об этом подробнее ниже), и 2000 годом доля Китая в мировом ВВП более чем удвоилась с 5% в 1952 году до 12% в 2000 году — молниеносный взлет всего за 22 года; в то время как, по данным Мэддисона, доля США в мировом ВВП неуклонно снижалась с высокого уровня 28,4% в 1952 году до 22% в 2000 году.

Хотя такие азиатские страны, как Китай, уже имели экономическое превосходство еще в XIV и XV веках, экономики развивающихся стран совершили невероятное — вышли из буквальной экономической тьмы пятидесятилетней давности и показывают устойчивый, систематический наибольший ежегодный рост в последние несколько десятков лет. Их экономическая революция была настолько резкой и всеобъемлющей, что практически невозможно определить ее важнейшие следствия для условий жизни человечества и его опыта, образования и знаний.

Конечно, нет недостатка в разнообразной статистике; розовая картина, нарисованная Ангусом Мэддисоном, отличается от прогнозов доли ВВП, обнародованных Международным валютным фондом и компанией Goldman Sachs. Goldman Sachs прогнозирует долю Китая на 2000 и 2006 годы на уровне соответственно 3,8 и 5,4%, а долю США на уровне 30,8 и 27,7% — ни одна предварительная оценка не дает таких же впечатляющих цифр, как у Мэддисона.

Тем не менее зацикливаться на разнице в цифрах — это значит упустить из внимания более явную тенденцию: доля США падает, а доля Китая и других экономических новичков (Бразилии, России и Индии) возрастает. В мире, где есть победители и побежденные, эта тенденция представляет важность. Действительно, 2006 год стал водоразделом, когда впервые в истории послевоенного мира общая доля восходящих рыночных экономик в мировом ВВП превзошла долю США (27,4% против 26%).

Но не только растущая доля Китая в мировом ВВП подчеркивает его увеличивающееся экономическое влияние. Об этом же говорят и его номинальное накопленное богатство (то есть сколько денег есть у страны), и доход на душу населения (то есть средний доход на человека), которые заметно возросли благодаря необычайным темпам роста страны — с 1989 года темп роста Китая ни разу не опускался ниже 6%, а иногда достигал 10% в год.

Если бы кто-нибудь захотел определить стоимость мирового ВВП на 2009 год, то она бы составила 60 триллионов долларов США. Это совокупная стоимость ежегодного объема производства всех стран мира — богатых и бедных. Для текущего населения примерно в 6,5 миллиарда человек в среднем это составляет чуть больше 9 тысяч долларов на каждого мужчину, женщину и ребенка на планете. (Разумеется, из-за неравенства доходов на самом деле это не так.) Самая большая доля этого капитала приходится на США, богатейшую страну мира, с суммой 14 триллионов долларов; это практически треть мирового ВВП. При грубом подсчете это значит, что в 2008 году средний американец принес домой около 45 тысяч долларов.

Еще в 1978 году (когда США тоже были богатейшей страной) американский ВВП составил примерно 5 триллионов долларов, а ВВП на душу населения — 22 300 долларов. По данным Всемирного банка, которые дают возможность сравнить разные страны в конкретный момент времени, американский ВВП в 2008 году составил 12 триллионов, а ВВП на душу населения — 38 200 долларов. Сравните эту картину с Китаем. В 1978 году его ВВП в долларовом эквиваленте стоял на уровне 150 миллиардов. К 2008 году он взлетел до 4 триллионов. Это был беспрецедентный взлет ВВП на душу населения со 155 долларов (1978 год) до почти 3 тысяч долларов в 2008 году. Если бы население Китая оставалось неизменным в этот период времени, это уже было бы очень впечатляющее число, но когда понимаешь, что за это время население Китая выросло на 100 миллионов человек, размер ВВП на душу населения поистине ошеломляет. У тех, кому удалось поучаствовать в китайском экономическом буме, результаты даже еще лучше, и хотя для сотен миллионов китайцев (многие из которых крестьяне) в экономическом смысле жизнь практически не изменилась, страна идет в верном направлении.

В экономике Китая произошел взрыв. И взрыв такой же ослепительный, как его легендарные фейерверки. Всего за тридцать лет Китай вывел примерно 300 миллионов своих жителей из нищеты и прозябания и дал мм экономический уровень, сравнимый с западным, — это достижение не имеет прецедента в мировой истории. В последние двадцать лет экономика Китая росла быстрее всех в мире, обогнав Германию (третью в мире) в 1982 году, Японию (вторую) в 1992 году, а к 2003 году стала соперничать с США со своими 73% от американского ВВП. Еще до окончания первых десяти лет нового тысячелетия Китай вышел на первое место по количеству пользователей мобильных телефонов, автомобилей и Интернета, стал первым по экспорту, вторым по потреблению электричества[16] и первым по резервам. В первые семь месяцев 2009 года американский банк Morgan Stanley сообщил, что годовой уровень продаж автомобилей в Китае достиг суммы в 12,3 миллиона долларов, впервые в истории превзойдя США. В конце 2008 года в Китае было больше долларовых миллионеров, чем в Великобритании (364 тысячи против 362 тысяч соответственно).

Китай был не одинок в этом неумолимом экономическом походе, за ним шла Индия. Как и для Китая, последние пятьдесят лет не стали для нее первым в истории периодом, когда Индия выбилась в важные игроки на мировом экономическом поле. Возможно, она поднималась медленнее, чем Китай (в последние десятилетия темп роста Индостана составлял в среднем 5% в год, что значительно ниже китайских 7,5%), но рост был последовательным на всем протяжении.

По данным Альянса вероятности асимметричных угроз (АТСА), Индия — все такая же бедная страна в глазах многих на Западе — держит около 1,5 триллиона долларов в швейцарских банках (больше, чем остальной мир, вместе взятый), что в десять раз больше ее внешнего долга. Также в Индии живет более пятидесяти миллиардеров-индийцев. Каждый год около 80 тысяч индийцев приезжают в Швейцарию, из них 25 тысяч посещают ее регулярно.

Для полноты картины заметим, что Россия стоит на втором месте (470 миллиардов долларов) по вкладчикам швейцарских банков, а Украина и Китай на четвертом и пятом с 100 миллиардами и 96 миллиардами долларов соответственно. Как ни удивительно, единственная вошедшая в пятерку западная страна — это Великобритания с 390 миллиардами долларов.

Деньги решают все

24 июня 2008 года газета Financial Times опубликовала свой список пятисот мировых компаний с наибольшей рыночной капитализацией (в конце концов, именно рыночная капитализация имеет значение, а не просто существование огромной многопрофильной корпорации). Почти половина первых десяти компаний оказались не западными: две из Китая (PetroChina пробилась на второе место, а «Промышленный и коммерческий банк Китая» оттеснил соперников с шестой строки), одна из России[17] и одна из Гонконга. Пять из первого десятка были американскими, но сколько еще сохранится такое положение дел? По мере ослабления западных компаний растет сила набитых деньгами компаний развивающегося мира.

Это не просто компании. В разных странах развивающегося мира принадлежащие государству денежные пулы играют весьма значительную роль — они обеспечивают равновесие и формируют глобальный экономический ландшафт на будущие годы. Может быть, Китай вытеснил всех остальных из луча прожектора СМИ, но кассу всегда делает гораздо большее число актеров.

Говоря в чисто денежном смысле, ни Китай, ни Индия не управляют пятью крупнейшими государственными инвестиционными пулами, или, как их чаще называют, независимыми фондами благосостояния, хотя, когда писалась эта книга, одни только китайские фонды росли больше чем на 1 миллиард долларов в день. В основном благодаря нефти, что неудивительно (на ближневосточный регион приходится примерно до 40% мировых нефтяных и 23% газовых запасов), три из верхних пяти фондов принадлежат Ближнему Востоку, что делает регион не менее грозным и устрашающим экономическим блоком, чем его дальневосточные соперники. И наконец, восемь из десяти главных независимых фондов благосостояния мира принадлежат Остальным; крупнейший подобный фонд США дополз лишь до 16-й строчки (Alaska Permanent Reserve Fund с 37 миллиардами долларов).[18]

Да, Соединенные Штаты обладают обширными запасами капитала, но, в отличие от развивающегося мира, где пачками наличных владеет правительство, большинство крупных денежных пулов США принадлежат частным компаниям (в виде пенсионных фондов, страховых компаний, взаимных фондов и т. д.). Эти структурные различия в том, кто владеет и управляет деньгами, уже оказали критическое влияние на гибкость и скорость реакции на финансовый кризис 2008 года. Их роль будет еще важнее для прогресса экономической стратегии и успехов. Однако в конечном итоге продажа товаров и толстая пачка денег не делают страну серьезной экономической силой; скорее, важнее то, как поступают с деньгами их владельцы.[19]

Не так давно мир встал бы на дыбы при мысли, что Китай и Ближний Восток придут спасать финансово ослабленные США. И тем не менее недавний опрос 600 топ-менеджеров, сделанный юридической фирмой Eversheds, приходит к выводу, что в следующие десять лет Шанхай, вероятно, перегонит Лондон и лишь немного будет отставать от Нью-Йорка в качестве мирового финансового центра и, таким образом, станет ведущим претендентом в конкурсе на звание мировой финансовой столицы. Тем временем развивающиеся регионы уже оказали помощь пошатнувшимся западным финансовым институтам (и потенциально экономике в более широком смысле), которые оказались на грани краха.

Абу-Даби вложил 7,5 миллиарда долларов в Citibank, китайская CIC инвестировала 5 миллиардов долларов в Morgan Stanley и еще 3 миллиарда в частную американскую фирму на рынке ценных бумаг Blackstone. По последним подсчетам, в начале 2008 года общая сумма, вложенная развивающимся миром в западные финансовые институты, превысила 30 миллиардов долларов. Да, хотя многие из этих инвестиций остались под водой в кильватере финансового кризиса, смысл в том, что у развивающихся стран нашлись для этого средства. Хотя правительство США (и других западных стран) и подсуетилось со спасительными дотациями после начала финансового кризиса, большую часть собранных денег придется покрывать обычным налогоплательщикам, а не государственным резервам.

Неприятная правда состоит в том, что Запад испытывает отчаянную нехватку денег. Как и раньше, когда бой шел по правилам, управлявшим рыночными экономиками промышленного Запада дольше двухсот лет, все сводится к наличности, к тому, у кого она есть и у кого ее нет.

В глобальной войне торгов «кто больше» — за собственность, компании, товары, за все, что представляет хоть какую-либо ценность, — Запад почти не видно: у него быстро кончаются деньги. Но так было не всегда. Когда-то денег у него было достаточно, даже с избытком. И Запад оказался в этом затруднительном положении из-за того, как он поступал с деньгами, когда они у него были.

В конце 2008 года банковский сектор Америки был очень похож на детройтскую автомобильную промышленность — разбитую и потрепанную. При 20% ВВП США (включая инвесторов с наличными и страховщиков) и многих сотнях тысяч занятых в нем работников банковский сектор и его кризис 2008 года поставил Америку на грань катастрофы.

Хотя кризис 2008 года, скорее всего, не свалит западные экономики (и, в частности, американскую) с их насеста, если рассматривать его в более широком контексте, то это экономическое шатание, спотыкание и падение представляют собой последний этап неизбежного конца западного превосходства и предвещают грядущие события.

Лейтмотив этой книги — то, как западные государственные и частные институты (мозговые центры, факультеты академий, университетские исследовательские программы), лихорадочно изобретая наилучший экономический курс, непреднамеренно произвели пагубные результаты. В сердце американской финансовой системы был заложен агентский риск, то есть возможность, что менеджеры компаний будут действовать не в интересах своих акционеров.

Возможно, это была глупость, возможно, сознательная слепота или, быть может, капризная политическая близорукость — каковы бы ни были мотивы, в последние полсотни лет Запад своей политикой переложил неподъемное бремя непосильных растущих расходов на плечи будущих поколений, и полную тяжесть этого бремени Запад лишь начал ощущать. Опять и опять мы будем понимать, как это произошло. Как станет ясно дальше, многие политические решения, хотя и принятые из благих намерений, принесли краткосрочные выгоды, но обернулись убийственными расходами в дальней перспективе.

Например, в частном случае капитала неумышленные следствия западного (американского) политического курса с целью сделать капитал доступнее для своих граждан (то есть осуществить американскую мечту) поставили США, да и весь западный мир на грань банкротства. Политики позволили себе забыться настолько, что не смогли оценить побочный ущерб, который неминуемо, неизбежно влечет за собой эта политика, в конце концов сметая все на своем пути.

Чужой капитал дешевле своего

В июле 2009 года Барни Фрэнк, государственный деятель и, главным образом, председатель комитета палаты представителей по финансовым услугам — которая отвечает за надзор в области финансовых услуг, то есть ценных бумаг, страхового, банковского и жилищного секторов, — сделал следующее заявление: «Менеджмент обязан перед своими акционерами заботиться об уменьшении риска для компании».

Это с виду безобидное заявление демонстрирует полное непонимание структуры капитала и важных различий между ролью кредитора и ролью держателя акций, которое и привело к финансовому кризису 2008 года, а также показывает, как из-за неверного политического курса Запад продолжает направлять капитал не по назначению и почему это приведет к продолжению экономического спада.

Далее кратко излагается схема финансирования компании. Почему так важно понимать структуру капитала компании? Потому что, как только читатель ее уяснит, ему будет легче понять три вещи: 1) насколько неверно зачастую понимают структуру капитала компании; 2) как непонимание сказывается на рынке жилой недвижимости; 3) как сознательная политика домовладения в западных государствах (в частности, в США) привела к неразумному распределению капитала, что, в свою очередь, поставило индустриализованные страны на путь экономического фиаско.

Исследовать ключевые элементы структуры корпоративного капитала позволяет так называемый анализ условных прав требования. Этот способ показывает, как финансируется компания: в основном за счет долевого инструмента (то есть владения акциями) и долгового инструмента (то есть кредитования компании). Как станет ясно, отношение между этими разными типами прав требования к 1) нестабильности доходов и 2) уровню долга (который также называется финансовым рычагом, или левериджем) влияет на финансирование компании.

Положим, вы владеете компанией, на основание которой вы потратили 10 тысяч долларов (к примеру, вы заплатили государству за лицензию). Чтобы не усложнять, допустим, что это невозместимые издержки и вернуть их невозможно — вам их никто не вернет. В тот момент, когда стоимость компании поднимается выше нуля (то есть когда она получает доход), ваше право требования по долевому инструменту тоже становится отличным от нуля. Иными словами, как только предприятие приобретает какую-то стоимость, акционер, держатель права на долю в капитале, начинает зарабатывать.

На финансовом языке у вас, как единственного акционера, «длинная позиция», а также можно сказать, что вы держатель опциона колл со страйком 0 (то есть вы заработаете на любом уровне выше нуля). Так как у вас есть опцион, это значит, что, если стоимость компании когда-либо опустится до нуля или ниже, вы, как акционер, ничего не заработаете и в принципе можете уйти без дальнейших потерь (вы же владелец, и к вам не будет финансовых претензий, в этом смысле ситуация напоминает предприятие с ограниченной ответственностью). Значит, чем больше денег зарабатывает компания, тем больше денег зарабатываете и вы, будучи единственным акционером.

Чтобы определить стоимость компании, вы должны разобраться в том, что называется стоимостью предприятия. Стоимость предприятия (СП) — единица измерения ценности компании, она рассчитывается как сумма ожидаемой стоимости акций (СА) и ожидаемой стоимости долга (СД), таким образом СП = СА + СД.

Предположим, что друг одолжил вам 50 тысяч долларов на развитие компании. Ваше право на долю в капитале все также действует как опцион колл; единственная разница в том, что сдвинулась цена страйк (точка, после которой вы начинаете зарабатывать деньги). Иными словами, вы, акционер, зарабатываете по мере того, как зарабатывает компания (то есть по мере того, как возрастает стоимость компании). Однако теперь приходится учитывать тот факт, что вы должны отдать 50 тысяч долларов займа, прежде чем начнете получать прибыль.[20] В частности, цена страйк теперь оказывается на уровне 50 тысяч долларов (то есть на уровне долга), следовательно, стоимость компании превышает эту сумму, ваше право на долю в капитале равняется разнице между стоимостью предприятия и 50 тысячами. Вы зарабатываете деньги. Если стоимость предприятия ниже 50 тысяч долларов, для вас, как для владеющего долей в капитале, разумно воспользоваться своим правом уйти.[21]

В качестве права требования по долговому инструменту ваш друг хотя и желает компании успеха, но тем не менее его волнует только одно — как бы вернуть свои 50 тысяч (с процентами). Однако его потенциальные возможности этим и ограничиваются; независимо от успеха компании, максимум, что он может получить, — это вернуть свои 50 тысяч с процентами. На финансовом языке он выступает в качестве продавца опциона пут[22] и зарабатывает до тех пор, пока не вернет свои 50 тысяч, а потом уже больше ничего не получает. Иными словами, право требования по долевому инструменту — это длинный опцион, а право требования по долговому инструменту — короткий опцион, а стоимость опциона коррелирует с волатильностью доходов компании.[23] Держатель долга предоставляет держателю доли выбор: либо вернуть 50 тысяч, либо расплатиться за счет компании, если она стоит меньше 50 тысяч, так что держатель долга всегда получает то, что остается.

Сопоставляя эти две позиции, нельзя упускать из внимания, что между ними существует естественное напряжение.

Владелец компании (держателя права на долю в капитале), чем на больший риск идет, тем большую потенциальную прибыль он ожидает. Дело в том, что есть прямая и положительная корреляция между риском (измеряемом волатильностью активов или уровнем долга) и ожидаемой прибылью, так что держатель права на долю в капитале любит высокую волатильность и более высокий уровень долга и поэтому склонен идти на больший риск.[24] Обычно происходит так, что держатель права на долю в капитале отвечает за текущее управление бизнесом и принимает ключевые решения о будущем компании. Конечно, и акционер, и кредитор хотят, чтобы стоимость предприятия была высокой.

Главное, что для данной ожидаемой стоимости предприятия акционер предпочел бы увеличить волатильность или вариацию этой ожидаемой стоимости, в отличие от кредитора.[25] Ниже мы проиллюстрируем эту мысль.

Чем на больший риск идет акционер, тем выше ожидается отдача. Повышенные риски, на которые идет менеджмент предприятия, увеличивают ожидаемую стоимость доли в капитале. Учитывая этот выбор, акционер предпочитает большие колебания (волатильность) стоимости предприятия, а не меньшие.

С учетом имеющейся у нас информации, в первый день жизни компании стоимость предприятия равна 50 тысячам долларов, стоимость долга — 50 тысячам долларов, и так как мы финансируем бизнес целиком за счет заемных средств, то стоимость собственного капитала равна нулю. (Проверить это просто, как и раньше: СП = СА + СД.)

Если акционер стоит перед выбором: а) вероятность 50%, что стоимость предприятия составит 75 тысяч долларов, и равная вероятность, что стоимость предприятия составит 25 тысяч долларов, либо б) вероятность 50%, что стоимость предприятия составит 100 тысяч долларов, и равная вероятность, что стоимость составит ноль (0 долларов), на что поставит акционер?

Помните, в любом случае ожидаемая стоимость предприятия равна 50 тысячам долларов, поэтому он выберет сценарий, который предоставит ему наилучшие шансы заработать. Поэтому ответ такой: акционер выберет вариант б), где ожидаемая стоимость доли в капитале составит 25 тысяч долларов в противоположность варианту а), где ожидаемая стоимость доли в капитале всего лишь 12,5 тысячи долларов.

Как мы получили эти числа?

Стоимость компании может вырасти или упасть. По первому сценарию, за год стоимость компании может либо возрасти до 75 тысяч долларов (с вероятностью 50%), либо упасть до 25 тысяч долларов (тоже с вероятностью 50%). Если компания в итоге будет стоить 75 тысяч долларов с долгом в 50 тысяч долларов, стоимость собственного капитала будет 25 тысяч долларов. Аналогично, если компания в итоге будет стоить всего 25 тысяч долларов при долге в те же 50 тысяч, то она фактически обанкротится, так как даже не сможет покрыть долг. Это значит, что стоимость капитала равна нулю. Имейте в виду, что оба эти сценария имеют вероятность 50%; поэтому ожидаемая стоимость капитала в целом должна учитывать обе возможности и рассчитываться по формуле: 50% от 25 тысяч долларов плюс 50% от 0 долларов, что дает ожидаемую стоимость капитала 12,5 тысячи долларов.

Однако есть и другой возможный выбор, который меняет точку зрения акционера. Вспомните, что по этому сценарию есть вероятность 50%, что стоимость компании в итоге составит 100 тысяч долларов, и равная вероятность 50%, что компания окажется на нуле. По вышеуказанной формуле и при условии, что долг по-прежнему составляет 50 тысяч долларов и должен быть сначала уплачен (то есть раньше выплаты держателю права на долю в капитале), если компания в итоге действительно будет стоить 100 тысяч, то его капитал возрастет с нуля в день один до 50 тысяч. С другой стороны, если стоимость компании (предприятия) упадет до нуля, то огромный долг в 50 тысяч будет значить, что акционер останется с носом. Однако, используя формулу для расчета вероятности (с учетом вероятности каждого сценария), получаем общую ожидаемую стоимость акции 25 тысяч долларов, то есть 50% от 50 тысяч плюс 50% от 0 долларов.

Это говорит нам, что акционер предпочтет сделать ставку на сценарий с большей разницей стоимости предприятия (то есть с большим потенциалом роста), притом что это не в интересах держателя долга (обратите внимание, что в варианте б) держатель долга не получает назад вложенные средства).

Очевидно, что держатели и акций, и долга хотят, чтобы стоимость предприятия росла, поэтому в смысле направления они заодно. Однако акционер гораздо больше готов согласиться с сильным разбросом стоимости предприятия, то есть пойти на больший риск. С учетом ожидаемого дохода или прибыли на цену актива доля в капитале имеет более высокую ожидаемую стоимость, если вариации стоимости предприятия увеличиваются. А как показано выше, ожидаемая стоимость долга — это ожидаемая стоимость предприятия минус ожидаемая стоимость капитала. Конечно, из-за того, что, как раньше, акционер — это длинный опцион, тогда как кредитор — короткий опцион, жажда волатильности со стороны кредитора является оборотной стороной позиции акционера.

Из этого должно быть легко понять, что, если вариации стоимости хороши для акционера, они должны быть хороши и для кредитора. В нашем случае кредитор предпочитает первый сценарий, то есть стоимость предприятия 50 тысяч долларов. Кредитору, которому не терпится вернуть себе свои 50 тысяч, по существу безразлично, сколько зарабатывает компания, до тех пор пока она может с ним расплатиться. Конечно, он рад, если дела у компании идут хорошо, но он предпочел бы меньшую волатильность стоимости предприятия, а также чтобы акционер шел на меньший, а не на больший риск. С учетом всего он не хочет, чтобы компания шла на лишний риск.

Первый пример демонстрирует, что большая вариация данной ожидаемой стоимости предприятия приносит выгоду акционеру за счет кредитора. В этом смысле доля в капитале — долгосрочная волатильность, а доля в долговом инструменте — краткосрочная волатильность.

Ниже следует пример, который покажет, что держатель права на долю в капитале также обожает леверидж и склонен брать больше долгов, а не меньше, тогда как для кредитора верно противоположное. Помните, основной смысл всего этого в том, чтобы продемонстрировать, что, в противоположность заявлению Барни Фрэнка, акционеры — и, следовательно, руководство компании, работающее от их имени, — любят риск и сознательно его ищут. Именно так они и делают деньги.

Давайте снова начнем с простого случая. В день один наша воображаемая компания имеет стоимость (СП) 50 тысяч долларов. Как и прежде, СП является мерилом стоимости компании и рассчитывается как сумма ожидаемой стоимости акций (СА) и ожидаемой стоимости долга (СД), таким образом СП = СА + СД. В данном случае предположим, что эта стоимость, 50 тысяч, состоит из 20 тысяч собственных средств и 30 тысяч заемных. Также предположим, что есть вероятность 50%, что через год бизнес (стоимость предприятия) будет стоить 40 тысяч, и вероятность 50%, что он будет стоить 100 тысяч.

Если реализуется сценарий, в котором компания (то есть стоимость предприятия) будет оцениваться в 40 тысяч долларов, скажем, через год, тогда при прежнем долге в 30 тысяч ожидаемая стоимость собственного капитала уменьшится до 10 тысяч. Это просто: СП = СА + СД (то есть 40 тысяч = 10 тысяч + 30 тысяч, имея в виду, что кредитор всегда получает деньги первым, раньше акционера). Если же, однако, через год стоимость предприятия поднимется до 100 тысяч, тогда с долгом в 30 тысяч ожидаемый собственный капитал должен увеличиться до 70 тысяч. Конечно, мы опять должны учесть вероятность каждого из этих сценариев (то есть по 50% оба), так что в целом ожидаемая стоимость капитала в итоге составит 40 тысяч (то есть 50% от 10 тысяч + 50% от 70 тысяч).

Доходность акционерного капитала рассчитывается по формуле: ((стоимость капитала в день два минус стоимость капитала в день один) / стоимость капитала в день один) x 100%, учитывая, что стоимость собственного капитала в первый день была равна 20 тысячам долларов. Поэтому когда СА составила 40 тысяч долларов, доходность капитала получается -50%, то есть ((10 тысяч - 20 тысяч) / 20 тысяч) х 100%. Незавидная величина.

Однако по той же формуле в сценарии, где СП в итоге оказывается 100 тысяч, доходность капитала составляет солидные 250% ((70 тысяч - 20 тысяч) / 20 тысяч) х 100%. И опять-таки, учитывая вероятности исхода, доходность с учетом вероятностей здесь составляет 100%, то есть (50% - 50%) + (50% х 250%). Запомните эту величину доходности капитала в 100%.

За рычаг обеими руками

Теперь рассмотрим другой сценарий, когда в день один компания решает финансироваться при помощи финансового рычага (заемных средств, иначе левериджа). Итак, у нас имеется компания все с той же стоимостью 50 тысяч долларов, но с заемными средствами в 40 тысяч и собственным капиталом всего в 10 тысяч.

Как и в предыдущем случае, предположим, что есть два возможных развития событий. В день два стоимость предприятия может составить 40 тысяч долларов (с вероятностью 50%) или 100 тысяч (тоже с вероятностью 50%).

По вышеуказанным математическим формулам получаем, что если стоимость предприятия составляет 40 тысяч долларов, то ожидаемая стоимость капитала должна быть равна 0 (нулю), так как стоимость долга также равна 40 тысячам. Иными словами, стоимость всего бизнеса уйдет лишь на покрытие долга.

Однако если бизнес процветает и СП в итоге оказывается равной 100 тысячам, тогда опять при помощи уравнения СП = СК + СД (и после выплаты долга) ожидаемая стоимость капитала намного увеличится: 60 тысяч долларов. Затем с учетом 50-процентной вероятности исхода с ожидаемой стоимостью в 40 или 100 тысяч у нас получается итоговая ожидаемая стоимость капитала 30 тысяч (то есть (50% х 0) + (50% х 60 тысяч)).

Теперь посмотрим, что происходит с доходностью капитала при этом сценарии с большим долгом. Когда СП равна 40 тысячам, доходность ничтожная -100% (снова ((0 - 10)/10) x 100). Но если стоимость компании взлетит до 100 тысяч, то доходность составит 500% (то есть ((60 - 10)/10) x 100). Итоговая доходность (с учетом 50%-ной вероятности каждого из двух сценариев) составляет +200% ((50% - 100%) + (50% х 500%)).

Сравните эту 200%-ную доходность с финансированием за счет заемных средств и 100%-ную доходность с большей долей собственных средств. С точки зрения держателя права на долю в капитале, финансирование с привлечением заемного капитала выигрывает легко.

Так много цифр, и все для того, чтобы проиллюстрировать простую мысль: чем больше долг, тем больше отдача для держателя права на долю в капитале. В целом акционер всегда будет предпочитать заемный капитал, с радостью накапливать долги и привлекать средства со стороны.

В общем и целом, сопоставив волатильность, риск и уровень долга, становится ясно, что два игрока (акционер и кредитор) имеют очень разные, конкурирующие друг с другом стремления. Таким образом, в то время, как акционер приветствует волатильность и предпочитает накапливать долг, охотно идя на риск, для кредитора верно противоположное — он терпеть не может волатильность и предпочитает не копить долги, то есть избегает риска.

Возможно, самое главное, что при обычной работе компании держатель права требования по долговому инструменту действует в качестве тормоза или автоматического активатора для необузданных амбиций акционера. Мотивация кредитора состоит в том, чтобы вернуть свои деньги, строго наблюдая за далекоидущими планами акционера. Если говорить на языке бейсбола или крикета, кредитор предпочитает синглы, а не хоумраны.

Поэтому, когда чиновники правительства, такие как Барни Фрэнк, говорят, что «менеджмент обязан перед своими акционерами заботиться об уменьшении риска для компании», они упускают из виду основную идею, что риск — это именно то, чего и ждут от менеджмента держатели акций. По сути дела, именно за риск платят руководству, и именно поэтому бонусы выплачиваются тем, кто идет на больший риск. Риск — это суть и смысл.

Мой дом — моя крепость

Непонимание прав требования по долевому инструменту и прав требования по долговому инструменту, которое проявилось в замечании Барни Фрэнка (и которое, к сожалению, демонстрируют многие другие чиновники), не ограничивается корпоративными финансами.

С самыми пагубными последствиями из возможных эта путаница в голове проникла в политику в области жилой недвижимости; беда в том, что, продвигая курс на всеобщее домовладение, государственные деятели явно не осознают результаты своих действий. Это белое пятно в их знаниях настолько вредоносно, что необдуманные решения, которые активно принимают государства, неправильно распределяя капитал и окончательно предрешая экономическую участь Запада, возможно, представляют собой самый яркий пример, когда благие намерения приводят к непредвиденным последствиям. Как же это получается?

Сопутствующие потери на рынке жилья

Учитывая, что жилье и еда нужны всем, надо ожидать, что правильная политика государства будет следить за тем, чтобы цена на них оставалась как можно более низкой. Однако, как будет показано дальше, государственная политика США в области жилья способствовала прямо противоположному за счет того, что напрямую, хотя и неумышленно создала такой режим, какой живет и процветает при высоких… и растущих ценах на жилье.

Действительно, за многие десятилетия правительство США весьма успешно убедило большинство американцев делать индивидуальные сбережения (не единственный пример этого — переход в 1980-х от пенсионной программы с фиксированными выплатами к условно-накопительной системе страхования с фиксированными взносами), а также в том, что наилучший способ вложения сбережений — это покупка дома. Естественно, вследствие этого американцы стали вкладывать слишком много средств и сбережений в жилищный фонд (первоначально в качестве первого взноса) и очень часто за счет других инвестиций — например, в акции и облигации. Несмотря на хорошо известные плюсы домовладения (покраска забора, поливка газона), осуществление курса «свой дом для всех» через финансируемую правительством программу субсидий было колоссальной ошибкой.

Жилищный фонд — уникальный актив, потому что, как только человек вселяется в дом, он уже не генерирует доход или денежные потоки. В этом смысле прибыль от жилья, занятого владельцем, нужно рассматривать как доход от удобства (не генерирующего наличности). Поскольку нет притока денежных средств, который бы генерировал положительную отдачу от инвестиции в жилье, государство должно организовать повышение цен. Естественно, что это приводит к эффекту «эскалатора», когда цены должны постоянно расти, чтобы сохранялась положительная отдача. Такое повышение цен в конечном итоге приводит к тому, что в экономике создается пузырь, который не может не лопнуть, и дома меньше используются для жилья и больше для спекуляций. Подробнее об этом поговорим ниже.

Раздвоение личности у домовладельца

Чуть выше мы наглядно рассмотрели, как взаимодействуют держатели права требования по долевому инструменту и права требования по долговому инструменту и как на каждое их действие влияет их отношение к риску, причем первый больше любит вариации в стоимости предприятия и склонен к высокому уровню долга, а второй наоборот.

Это зеркальное отражение верно и для рынка жилья.

Возьмем случай с рынком арендованного жилья, то есть когда владелец использует дом только в качестве инвестиции. У нас есть домовладелец, который рассчитывает на постоянный доход от сдачи жилья, так же как держатель доли в капитале полагается на приток денежных средств от компании. Конечно, в обоих случаях (домовладельца и акционера компании) они также стремятся к увеличению стоимости их базовых активов. Также их объединяет то, что, если сдаваемая недвижимость заложена без права выкупа (аналог банкротства компании), домовладелец может просто уйти, потеряв лишь первоначально вложенную в недвижимость сумму. В этом случае домовладелец играет роль держателя доли в капитале.

А ипотечному кредитору, как раньше держателю долга, обычно в виде банка, достается то, что осталось (в худшем случае кредитор получает дом, который пошел в счет залога).

Как прежде акционер компании, домовладелец, сдающий дом, обожает волатильность на рынке жилья (обожает вариации стоимости дома), чем больше растет ожидаемая стоимость его дохода, тем больше вариация (волатильность) цены дома; у него страсть привлекать как можно больше заемных средств и, как кажется, неутолимая жажда риска. Между тем, подобно кредитору компании, держатель ипотечного долга (то есть банк) не любит большую волатильность цен и стремится ограничить уровень накопленного домовладельцем долга. И потому, что он хочет быть уверен, что его деньги к нему вернутся, он постоянно сдерживает рискованные порывы домовладельца. Пока все нормально.

Проблема возникает, когда человек живет в собственном доме, являющемся ипотечным имуществом. Считайте, что у этого человека раздвоение личности.

Наполовину он находится в точно таком же положении, как акционер компании; а именно он любит волатильность цен на недвижимость. Разумеется, как и акционер компании, он хочет, чтобы стоимость его имущества (то есть дома) росла — и чем быстрее, тем лучше. И хотя есть весьма реальный риск, что цены на недвижимость могут упасть, оставив его с отрицательным капиталом, в целом большинство домовладельцев склонны недооценивать этот риск, предпочитая думать, что (ведь большинство людей мечтают иметь собственный дом) единственное направление цен на жилье — это вверх. Косвенным образом владелец рассматривает свой дом как инвестицию, так же как и в случае с компанией и домом, сдаваемым внаем.

Владелец, который живет в собственном доме, как и акционер, предпочитает высокую вариацию ожидаемой стоимости дома, то есть он хочет, чтобы цены выросли, а также предпочитает увеличение вариации значения цен на недвижимость. Однако у этого же домовладельца есть вторая половина, которая сильно отличается и от акционера компании, да и от домовладельца, который получает доход от сдачи своей недвижимости.

Это единственный в своем роде случай. Если акционер потеряет самое большее, что может потерять, свою компанию (или, если говорить о владельце, сдающем в аренду дом, свою недвижимость) — ну так что ж? Жизнь продолжается. Однако если домовладелец, живущий в собственной недвижимости, ее потеряет, он окажется на улице. Он станет бездомным. Иными словами, у него от природы «короткая позиция» с надеждой на понижение цены — он родился, не владея крышей над головой. И именно из-за этого он будет всегда бояться потерять свой дом, и этот страх будет висеть над ним, словно дамоклов меч. Он не может просто уйти. Или, если выразиться по-другому, чтобы просто уйти, ему придется подумать о стоимости замещения имущества. Таким образом, он видит свою собственность в совершенно ином свете. В частности, его мнение по поводу волатильности, уровня долга и риска диаметрально противоположно.

Проживание в заложенном по ипотеке доме переводит анализ условных требований из ситуации «кредитор против акционера» в ситуацию, где, очевидно, есть три действующих лица: кредитор (в форме ипотекодателя или банка), акционер-домовладелец (по сути, описанный выше) и новый участник в лице «восполнителя», обитающего в том же теле, что и домовладелец. Проблема в том, что все три лица имеют собственные, отличные друг от друга мнения по вопросам волатильности и долга.

В этом сценарии владелец права долгового требования (ипотечный кредитор/банк) и акционер-домовладелец не отличаются от того, что мы рассматривали выше. В частности, как и выше, акционер-домовладелец предпочитает волатильность, риск и обожает брать в долг, тогда как банк/ипотечный кредитор предпочитает низкую волатильность, не любит риска, не одобряет больших долгов и следит за тем, чтобы домовладелец их не делал.

Раздвоение личности овладевает домовладельцем из-за его желания удовлетворить свой естественный дефицит, то есть из-за страха остаться на улице. Этот естественный недостаток можно проиллюстрировать следующим образом: представьте себе акционера компании, который переходит из плоской позиции (то есть без компании, но без ущерба для своего благосостояния) в длинную (то есть +1, где он владеет компанией, это такая же позиция, как у владельца, сдающего свой дом). Теперь сравните его с домовладельцем, который живет в своем заложенном доме. Здесь мы видим движение из короткой позиции (то есть -1, негде жить; к примеру, молодой человек, покидающий дом по достижении 18 лет) в плоскую нулевую (0, то есть где он владеет домом). Если банк наложит взыскание на его дом, он опять перейдет в неприятное положение человека без дома (-1).

Желание восполнить естественный дефицит оказывает значительное (хотя и противоречивое) влияние на склонность домовладельца к волатильности, уровню долга и риску.

Что касается волатильности, в то время как акционер предпочитает большую волатильность цены на дом (поэтому люди беседуют о ценах на недвижимость на фуршетах, и она же является главной темой разговоров за обедом), восполнитель волнуется о том, что слишком большая волатильность может привести к отрицательному капиталу или совсем уже к изъятию имущества (скажем, если рынок жилья рухнет), оставив его без дома. (Конечно, он в этой роли так же, как и ипотекодержатель, опасается, что волатильность его дохода в худшем случае приведет к тому, что он окажется не в состоянии делать выплаты.)

Здесь есть один тонкий, но важный момент. Восполнителя не волнует, пойдут ли вниз цены на жилье, — по сути дела, его вообще не волнует ни волатильность цен на жилье, ни отрицательный капитал. Однако его волнует волатильность дохода, так как снижение дохода может привести к его неспособности выплатить ипотечный кредит и его выставят на улицу. Как у акционера, у него уменьшается желание вернуть дом банку, потому что ему нужно удовлетворить свой дефицит — он должен где-то жить. Более того, стоимость опциона радикально уменьшается, когда вы одновременно и акционер, и восполнитель, а не просто один акционер. Что касается уровня долга, то восполнитель, несомненно, предпочитает, когда он ниже, что сводит к минимуму риск остаться без дома, но это, как рассматривалось выше, противоречит другой его части — акционеру, который любит долг.

Из этого происходит одна существенная проблема, а именно что в течение многих лет государственная политика промышленных стран, таких как США (да и вообще-то решения отдельных семей), практически игнорировала не склонного к риску восполнителя и обслуживала только акционера, любителя риска, волатильности и долга. Эта близорукость в результате привела к катастрофе, масштаб которой еще предстоит осознать.

Целенаправленная политика краха

Когда еще в 1930-х годах правительство США начало агрессивно проводить политику всеобщего домовладения, которая должна была открыть миллионам американцев дорогу к собственному жилью, оно не предвидело, во что ввязывается. Сбитые с толку оглушительным призывом «свой дом для всех», политики ненароком положили начало пятидесятилетней эпохе долга и породили поколение, которое твердо поставило экономику на путь экономического коллапса. По данным переписи населения, количество американцев, владевших недвижимостью, составило 47,8% в 1930 году, 61,9% в 1960 году и 66,2% в 2000 году.

Игнорируя внутреннего восполнителя и подпитывая акционера-домовладельца, государство поддерживало и поддерживает коварную идею финансового рычага — до такой степени, что большинство жителей Запада живет далеко не по средствам. Западные страны, их правительства и отдельные семьи погребены под неодолимыми горами долгов (кажется, единственный выход в том, чтобы за счет инфляции освободиться из этих обязательств). Продвигая политику домовладения для всех, сдобренного государственными субсидиями, западные правительства наделали больше вреда, чем пользы, и, по существу, способствовали краху западной экономики в целом.

Эта политика старательно осуществлялась с помощью двойной стратегии, а именно: 1) поощрения отдельных людей к долговым займам с помощью субсидируемой ипотеки и налоговых льгот на выплату процентов по ипотечному кредиту и 2) гибельного дара в виде предоставления гарантий институтам ипотечного кредитования. Что касается второго пункта, то дело в том, что Fannie Мае и Freddie Mac (косвенно) были компаниями с государственными гарантиями и одновременно коммерческими компаниями.[26]

Само собой, что не все субсидии плохи. Есть, пожалуй, свои плюсы в том, чтобы помочь восполнителю получить крышу над головой, и убедительные аргументы в пользу того, что собственный дом (а не арендованный) побуждает домовладельца заботиться о своем имуществе. И хотя есть доводы за субсидии, которые дают возможность большему количеству людей купить дом, также есть несомненные причины их ограничить. Ведь одно дело — поселить человека в дом, и другое — в особняк, из-за которого ему придется взять на себя чрезмерно тяжелое бремя долгов. Именно поэтому, возможно, государство с наилучшими намерениями задумывало более дешевые, субсидированные ипотечные займы, но не сумело вовремя остановиться. Вначале мотивы предоставления субсидированных кредитов были совершенно ясны, но взаимодействие между квазичастным сектором (в лице Fannie Мае, Freddie Mac и т. п.) и государством позволило благим намерениям выйти из-под контроля.

Прямым следствием культуры субсидированного домовладения стало общество кредитов, в котором и граждане, и страна заложены и перезаложены по самую шею; поощрение такого образа жизни, при котором человека перестала тревожить мысль о том, что он живет не по средствам. Эта идеология пустила настолько глубокие корни, что, несмотря на тот факт, что именно пагубный долг привел к финансовому кризису 2008 года, его-то опять и предложило правительство после краха в качестве верного выхода из трясины.

Да, это правда, что, когда экономика уязвима, увеличение долга не такая уж безумная идея в краткосрочном плане. Фактически такая установка — это классический переходный эффект. Даже когда желательно снизить уровень задолженности в обществе, если это происходит слишком быстро (как во время кризиса, если не вмешиваться в него), тогда существует риск, что экономика погрузится в депрессию. Именно поэтому государство вынуждено снова предлагать прибегнуть к левериджу, чтобы обеспечить гладкий и организованный переход. Но в действительности на практике частное заимствование заменяется государственным, и, разумеется, с плачевным результатом, когда в конечном итоге процесс снижения задолженности сводится к тому, что держатели акций и облигаций получают бесплатный подарок.

В Великобритании, США и остальных странах развитого мира правительства практически неизменно отвечали на финансовый кризис 2008 года той или иной комбинацией резкого снижения процентных ставок (с расчетом, что банки восстановят уровень кредитования для частных лиц, чтобы они смогли удержаться на плаву за счет новых долгов) и тем, что сами влезали в новые долги.

Другой возможный вариант (гораздо более устойчивый и оздоровительный) — это затянуть пояс, сократить потребление и призвать людей жить по средствам — в политическом смысле оказался неприемлем и остается таковым. Когда в июне 2009 года некоторые британские банки начали смело рекламировать ипотеку под 125%, это напомнило всем, как мало мы учимся на ошибках и насколько общество загипнотизировано идеей, что долг излечивает все. Не менее поразительно, что в Великобритании клиентам, впервые покупающим недвижимость, советуют жить на кредиты по банковским картам; это единственный способ обеспечить ипотеку. Советник по ипотеке говорит: «Мой лучший совет тем, кто хочет купить дом, но не имеет большого депозита, — это жить по кредитной карте. Покупайте с ней продукты, ужинайте с ней в ресторане, тратьте по ней то, что, как правило, тратите по дебетовой карте».

Но не только субсидированными займами государство поощряет излишне использовать леверидж и залезать в долги. В Америке домовладельцев дополнительно поощряют брать кредиты при помощи субсидируемых государством налоговых льгот на процентную ставку, по которой они должны выплачивать ипотечный кредит. Культуру домовладения поддерживает не только изобилие дешевых кредитов и налоговых льгот, но и тот факт, что государство годами систематически предоставляло гарантии по долгам для кредиторов.

Эти гарантии действуют извращенным образом: кредиторы уже не волнуются о том, вернут ли они свои деньги, и свободно идут на неограниченный и безрассудный риск, без разбору раздавая субстандартные кредиты.

Как отмечалось выше, теоретически говоря, можно утверждать, что субстандартное кредитование само по себе не так уж плохо, скорее вредно неправильное определение его стоимости (когда оно становится слишком дешевым и легкодоступным) и риск чрезмерного использования заемных средств — когда люди залезают в большие долги. Возникает вопрос: насколько государство должно вмешиваться со своим регулированием? Есть мнение, что если частные лица и организации рискуют разориться — и осознают этот риск, — то им нужно предоставить возможность решать за себя самостоятельно.

Конечно, проблемой для общества в целом является системный риск — что множество частных лиц и организаций разорятся одновременно и взаимосвязанно, и таким образом сложившаяся ситуация отрицательно скажется на всей экономике. С последним можно справиться за счет ограничения левериджа, при этом, возможно, была бы полезна лучшая капитализация организаций и управление риском убытков для отдельных лиц (не только для организаций), работающих в финансовых институтах, вплоть до ипотечного брокера. Одно исправляет системный риск, другое — агентский риск.

Пожалуй, это неудивительно, что область, которая в течение многих лет наиболее охотно шла на риск, это именно та область, которая пользовалась наилучшими государственными гарантиями по долгам: банковский сектор. В США долговые гарантии могут принимать форму страхового полиса Федеральной корпорации страхования частных вкладов[27] или Корпорации защиты фондовых инвесторов,[28] которая вступает в дело, если брокерская фирма закрылась из-за банкротства или других финансовых проблем и клиентские активы пропали. Тогда вмешивается Корпорация защиты фондовых инвесторов, чтобы вернуть клиентские деньги, акции и другие ценные бумаги. Ассоциация страхования муниципальных облигаций,[29] главным образом страхующая муниципальные обязательства по ценным бумагам, обеспеченным активами и пулом ипотек, дала возможность некоторым финансовым институтам сделать ставки, которых они почти наверняка не сделали бы без гарантий или, по крайней мере, если бы цена гарантий не была занижена. Насколько же абсурдно то, что Ассоциация страхования муниципальных облигаций не имела достаточного капитала, чтобы ответить по своим же потенциальным обязательствам по страхованию, — настоящий замок на песке, если замок вообще был! Имейте в виду, подобная банковская деятельность не является незаконной. Банки и банкиры просто действуют в рамках курса, заложенного правительством. Таковы правила игры.

Так как банки превратились из партнерских бизнес-структур (где долговые обязательства несут владельцы) в государственные коммерческие банки с государственными гарантиями по долгам и вкладам на случай неблагоприятного развития событий, произошло неизбежное повышение готовности идти на риск — и зачастую в незнакомых и очень сложных инструментах. По данным Банка международных расчетов, в начале 2000-х было примерно на 100 триллионов долларов невыполненных деривативных контрактов, то есть их количество выросло в пять раз за предыдущее десятилетие.

В конце концов, какое же налаженное партнерство согласится рискнуть всем, пускаясь в море хаоса на рынке сделок с деривативами в форме обеспеченных долговых обязательств, облигаций с ипотечным покрытием или с обеспечением активами при таком высоком риске и недостаточно во всем этом разбираясь? Никакое. При этом банк, у которого риск убытков покрывается долговыми гарантиями, может позволить себе (и позволял) рисковать напропалую. Помните, именно потому, что руководство банков было застраховано от потерь (со стороны должников — ведь государство предоставило гарантии), и потому, что руководство заботилось о доходах акционеров, необузданный риск привел к финансовому краху 2008 года. Да, многие инвесторы совершили ошибку, так что к краху привел не только агентский риск; есть и многие другие игроки, не устоявшие перед соблазном рынка.

То, что ипотечные институты Fannie Мае и Freddie Mac имели гарантии по долгам от американского государства (не забывайте, их долги — это ипотечные кредиты для всех остальных), означало, что держатели обязательств не очень заботились о поддержании порядка среди своих должников и ничто не побуждало их проверить, способны ли люди справиться с выплатами по ипотеке, иными словами, насколько рискованным был каждый клиент. Неудивительно, что Китай (один из крупнейших держателей долга Fannie Мае и Freddie Mac) потребовал от правительства США — а не от руководства Fannie Мае и Freddie Mac — гарантировать, что они получат назад свои деньги, когда поезд пойдет под откос. Если бы государство не подстелило этой соломки в виде гарантий с самого начала, то держатели долга Fannie Мае и Freddie Mac гораздо бдительнее следили бы за тем, как тщательно руководство проверяет готовность и способность заемщиков расплатиться по долгам.

Гарантии — неплохая идея в очень узком смысле — оказались источником финансовой катастрофы, усугубленной еще одним актом «щедрости» американского правительства. В Великобритании и Канаде, если вы не смогли расплатиться по ипотеке и потеряли дом, на вас остается сумма долга, который вы взяли у ипотечной компании. Вы все еще на крючке. Однако во многих штатах США нет такого права регресса. Отдав ключи, вы ничего уже не должны ипотечной компании. Здесь в дело вступают государственные гарантии. Нет последствий ни для заемщика, ни для банка, только для государства (хотя, конечно, многие могут просто оказаться на улице). Во всяком случае, создается такое впечатление. В конце концов, когда само государство встает перед лицом разорения, оно поворачивается и облагает своих граждан налогом, чтобы самому остаться на плаву.

Похоронный звон по капиталу

Какое отношение все это имеет к нашей теме? Ответ простой: государство хочет увеличить темп экономического роста, а для увеличения темпа роста нужен капитал. При этом капитал распределяется неправильно.

Правительство США через снижение налогов на процентную ставку и субсидированные в форме гарантий кредиты стимулирует чрезмерные вложения в жилищный фонд. Этот избыточный спрос на жилье неизбежно приводит к повышению цен, что само по себе ухудшает положение, так как инвестиции в жилищные активы не генерируют денежных потоков. Фактически единственный способ получить отдачу от такого вложения — это если вырастут цены на жилье. Когда ценовые сигналы таким образом искажаются, это, в свою очередь, приводит к трем последствиям.

Во-первых, ценный капитал гарантированно перенаправляется из продуктивных, генерирующих денежные потоки инвестиций (таких необходимых вещей, как инфраструктура) в другие активы, не генерирующие денежных потоков, не приносящие дохода, «активы удобства», такие как жилье.

Во-вторых, текущая политика США в области жилья приводит к парадоксальному результату: она обеспечивает положение, при котором ни одна из основных потребностей американцев со временем не дорожает больше, чем они могут себе позволить. Поскольку жилье и еда — это товары первой необходимости, здоровая государственная политика должна быть нацелена на то, чтобы удерживать цены на низком уровне. Однако под лозунгом «свой дом для всех» правительство США побуждает многих к тому, чтобы излишне вкладывать свои накопления и собственные дома, что приводит к повышению средней цены на недвижимость.

И наконец, еще больше усложняя проблему, государственная жилищная политика поддерживает излишнее финансирование жилищных активов за счет левериджа, за счет долга (в отличие от приобретения за собственные средства), и это в конечном итоге ведет к росту цен на жилье и экономической нестабильности. Постоянный рост цен привлекает внимание неограниченного круга лиц, что приводит к излишнему вложению средств в этот сектор, что, в свою очередь, приводит к росту цен, что в силу психологии рынка и ценообразующих принципов вновь неизбежно приводит к чрезмерному росту цен выше справедливых (так что завышенный уровень текущих цен уже не отражает реальной стоимости), и это создает ценовые пузыри на рынке жилой недвижимости.

Многие утверждают, что у субсидий есть свои плюсы, что государственные гарантии облегчают множеству людей покупку дома. Да, секрет не в том, чтобы отменить все субсидии разом, а в том, чтобы ограничить их масштаб или, по крайней мере, правильно определить цену дополнительного риска, который они влекут за собой. На практике это могло бы проявиться в сокращении общей суммы субсидируемого ипотечного капитала за счет ограничения номинального размера займов у Fannie Мае и Freddie Mac.

Но недавний опыт свидетельствует, что стратегия «свой дом для всех» лишь повышает уровень долга для государств и отдельных граждан, а сами дома, которые и так уже по большей части профинансированы за счет кредита, и дальше используются в качестве обеспечения, чтобы брать все новые кредиты на непроизводительные предприятия и потребительские цели по кредитным картам.

Больше того, поскольку общество не может повесить одну здоровенную инвестицию на одного человека, страдает все общество в целом. Вот почему 2008 год стал первым в истории США годом, когда цены на жилье упали по всей стране. Хотя диверсификация является фундаментальным принципом инвестирования, государственные гарантии побуждают миллионы людей вкладывать в единственный актив — жилье, и, когда жилищный рынок падает, большая часть общества оказывается под ударом.

Как же в таком случае должны люди оценивать рынок жилья? Несмотря ни на какое социальное влияние, в отсутствие государственных субсидий отнюдь не очевидно, что человеку выгоднее владеть своим домом, чем снимать его, а первый взнос и ежемесячные выплаты по ипотеке вложить в диверсифицированный портфель акций и облигаций.

Будучи эффективным субъектом экономической деятельности, я должна сразу же снять дом, чтобы не остаться на улице (то есть обеспечить потребности восполнителя). Затем с оставшимися деньгами я должна оценить все потенциальные инвестиционные возможности, будь то в виде акций, облигаций, наличных или той же недвижимости, и, если я все-таки решу инвестировать в жилье, мой выбор не должен ограничиваться вложением в свое собственное жилье. Иными словами, я должна иметь законное право снять дом в Лондоне и купить дом во Флориде в качестве инвестиции.

Государству должно быть безразлично, в каких домах живут его граждане — собственных или снятых. Но вместо этого в США оно поощряет приобретение домов в собственность (например, при помощи политики «свой дом для всех») и тем самым способствует тому поверхностному впечатлению, что собственная недвижимость является самым предпочтительным видом инвестиции, хотя на самом деле за счет кредитов оно подталкивает граждан вкладывать все деньги в единственный актив, даже в тех случаях, когда это, возможно, и не самое удачное инвестиционное решение.

Есть и еще один, более тонкий момент. При системе государственных гарантий, способствующих быстрому росту цен на жилье, в выигрыше остается только тот, кто может уменьшить размер (снизить класс) своего жилья и переехать в другой район и купить дом поменьше (подешевле). Все остальные проигрывают. Представьте себе молодого человека, который покидает университетское общежитие, копит деньги, чтобы одной ногой встать на лестницу собственника жилья (покупает свою первую квартиру в многоквартирном доме или кондоминиуме), потом переезжает в более просторный и дорогой дом, где хватит места его жене и детям. На каждом этапе он должен все повышать сумму, чтобы не выбыть из игры. Да, цена его квартиры может вырасти с того дня, когда он ее купил (назовем его Д1), до дня, когда он продаст ее, чтобы перейти в дом побольше (Д2), но помните, в Д2 ему придется заплатить больше, так как цена дома на четыре спальни тоже выросла. Этот эффект «эскалатора» продолжается до тех пор, пока детям не придет пора поступать в колледж. Так по мере роста цен на жилье происходит передача богатства от молодого поколения пожилому поколению.

Только выйдя на пенсию, домовладелец может «выиграть», так как он или она может продать большой дом и переехать в более дешевое жилье с кучей денег в кармане. Такое ощущение, что единственный способ преуспеть и выиграть в игре с недвижимостью — это смерть или пенсия. Неудивительно, что, как говорит Роберт Шиллер, в перспективе реальный доход от недвижимости составляет ноль, — именно так и должно быть при условии, что цены на дома в основном следуют за демографией.

При существующих на Западе демографических условиях — неуклонное движение к тому времени, когда стариков станет больше, чем молодых, — вскоре может наступить момент, когда покупателей недвижимости будет становиться все меньше и меньше, так как все больше и больше людей будет выходить на пенсию. Избыток жилья на продажу и недостаток покупателей — рецепт падения цен на жилищном рынке.

Прогнивший корень проблемы

Во всем индустриализованном Западе огромные объемы капитала распределяются не по назначению. В корне такого распределения лежит разрыв отношений между кредитором и акционером — отношений, чьи фундаментальные механизмы находятся в самой основе функционирования капиталистической системы, да и всей экономики в целом. Несмотря на благие намерения, государственная политика и общее непонимание того, как работают финансовые рынки, способствовали этому разрыву. В этой главе прежде всего будет говориться о трех ключевых факторах, которые совместно способствовали неправильному распределению и разбазариванию капитала в США.

Первый фактор — напряжение и затем коренной разрыв отношений между кредиторами и акционерами из-за государственной политики в виде субсидий и гарантий. Как мы подробно рассмотрели выше, менеджмент компаний (как представители акционеров) не работает, как правило, на кредиторов, и потому основная обязанность кредиторов — держать в узде акционеров (и менеджмент). Фактически политика США, в частности благодаря гарантиям для держателей обязательств, банков и других кредиторов, разрушила механизм сдержек и противовесов, что привело к неправильному распределению и эрозии капитала. Как показал недавний опыт, кредиторы, которые должны были вести себя как дуэньи на вечеринке и осуждать безрассудство менеджмента, следить за неограниченными рисками и ограничивать непомерные бонусы, вместо этого просидели все танцы в углу. По сути дела, кредиторы не справились со своей опекунской обязанностью контролировать акционеров, потому что были застрахованы государственной политикой.

Кредиторы в своей опекунской роли отвечают перед теми людьми, чьи деньги они одалживают разнообразным компаниям и инвестируют, а не перед акционерами компании. Таким образом, Fannie Мае и Freddie Mac в своей опекунской роли на самом деле отвечают перед американскими налогоплательщиками, которые доверили им свои деньги, а не перед теми, кто получил дома по субстандартной ипотеке (само собой, многие из ипотекодержателей тоже являются налогоплательщиками). Государственные гарантии привели к тому, что кредиторы все чаще не исполняли роль надзирателя за склонными к риску акционерами, и это повлекло за собой пагубные следствия.

Во-вторых, на всех финансовых рынках, да и в уме обычного гражданина крепко поселилось заблуждение, что цена активов может и будет идти только вверх. Даже самые искушенные участники рынка, как кажется, отказались от накопленных десятилетиями знаний о капризах рынка и заменили их непрошибаемой уверенностью, что рыночные цены могут только подниматься. Они ошиблись. Эта ложная уверенность как заемщиков, так и заимодателей значила, что инвесторы фактически сбросили со счетов ту возможность, что цены пойдут вниз. Что еще хуже, при том же количестве имеющихся активов заемщики считались даже излишне обеспеченными.

В-третьих, и это прямое следствие первых двух причин, ни один кредитор не знал, кому он дает деньги. Сформировалась культура, воспитавшая полный разрыв отношений между заемщиком и кредитором. Дух времени заключался в том, что все больше росла безмятежность кредиторов относительно договоров займа, которые все чаще не предусматривали обычных обязательств и гарантий со стороны заемщика, что кредиторы предъявляли к заемщикам все меньше и меньше требований. Инвесторы, вкладывавшие в долговые инструменты, все чаще отказывались от своей обязанности контролировать долговой продукт. По мере того как ситуация запутывалась и усложнялась, кредиторы чаще полагались на рейтинговые агентства и на то, что финансовые фирмы с Уолл-стрит сделают проверку за них. Конечно, проблема в том, что и рейтинговые агентства, и, даже больше, банки имели все основания заботиться о том, чтобы инвесторы в долговые инструменты продолжали вкладывать деньги, — их самих побуждали продавать сложные продукты. В итоге кредиторы буквально перестали понимать, кому они одалживают деньги; произошла дальнейшая эрозия самой основы отношений между заемщиком и кредитором.

История с жильем — идеальный пример сочетания трех факторов (государственных субсидий и гарантий, непоколебимой уверенности в том, что цена актива будет расти, и культуры долга (часто через секьюритизацию), когда кредиторы практически не понимали, кому дают деньги). Однако рынок жилья отнюдь не является единственным сектором, погрязшим в невообразимой неразберихе.

В октябре 2009 года в New York Times вышла статья «Долги взлетают, прибыли фирм-скупщиков растут». Она рассказывала историю компании Simmons, одного из самых знаменитых американских предприятий по производству матрасов.

За пять лет компанию купили и продали пять раз, причем буквально каждый следующий покупатель 133-летней компании занимал все больше средств (отчасти чтобы реинвестировать в компанию и отчасти чтобы выплатить дивиденды самому себе). По мере того как кредиты дешевели, а биржевой курс взлетал, владельцы могли даже еще активнее привлекать сторонние средства для компании и брать из них наличные, чтобы вознаградить себя солидными премиями. Тем временем за короткое время долг компании вырос примерно со 164 миллионов долларов в 1991 году до 1,3 миллиарда долларов в 2009 году. Фантастический пример проржавевшей системы и сочетания трех пагубных факторов, лучше не придумаешь.

Правда, в этом случае обошлось без существенных государственных гарантий (хотя можно достоверно утверждать, что у банков-кредиторов все-таки были государственные гарантии). Однако, когда уровень долга взлетел и вырвался из-под контроля, в то время как акционеры выкачивали наличность, кредиторы не исполнили свою обязанность, и в этом нет никаких сомнений. Очевидно, что покупатели в основном полагались на то, что цена на активы будет расти (так что владевшая фирмой Simmons компания прямых инвестиций смогла получить наличные, а последующие владельцы набрали еще больше долгов) и что настоящие держатели долга запутаются. Возможно, самое худшее то, что многим были выплачены крупные суммы, и никто даже не поставил под вопрос надежность компании в перспективе; это верно не только для таких компаний, как Simmons, но и для более широкого рынка жилья и экономики в целом. Разумная политика, безусловно, должна отреагировать на кризис жилищного рынка США. Вопрос в том, как это нужно сделать?

Что делать государству?

Произнося речь в Лондоне в 2009 году, генерал Стэнли Маккристел, командующий контингентом коалиционных сил в Афганистане, заявил: «Начинать надо с того места, где ты стоишь, а не с того, где ты хотел бы быть».

К тому времени, как эта книга выйдет из печати, уже не будет недостатка в предложениях, спорах и, может быть, даже реализуемых программах по выводу США и большей части развитого мира из этой жилищной трясины.[30] Едва ли нужно, если не вообще бессмысленно, рассуждать здесь о том, какова будет жилищная политика США и, в частности, вмешается ли вообще или нет правительство США в жилищный сектор.[31] Действительность, в конце концов, заключается в том, что правительство США уже по уши влезло в жилищный сектор, тем что поддерживало его с помощью программы субсидий и накликало многие рыночные беды, которые мы видим сегодня.[32]

В этой действительности замечание генерала Маккристела звучит особенно уместно: политика США теперь должна заняться тем, что государству следует делать, с учетом того, что оно вмешивается в рынок жилья. Что же в таком случае должно предпринять государство в отношении жилищного сектора?

Вместо того чтобы заниматься тайным субсидированием, как было раньше, государство должно теперь побуждать граждан меньше прибегать к кредитам и больше полагаться на собственные средства с предоплатой в виде соразмерного первоначального взноса. Это было бы самое разумное. В конечном счете государство должно позаботиться о том, чтобы отучить финансовую систему от гарантий по ипотечным займам, и убрать налоговые льготы по ипотечной задолженности, а не предоставлять субсидии на каждый взнос капиталом (деньгами). Между тем, то ли это будет создание спонсируемого государством фонда недвижимости, чтобы у обычного человека была возможность участвовать на рынке жилья в качестве инвестора без необходимости приобретать дом в собственность, то ли поощрение форвардного рынка недвижимости, в любом случае это более достойные варианты, чем теперешняя система, — всего лишь очередной пример того, как благие намерения государства ведут бог знает куда.[33]

Глава 3

Карточный домик

Предыдущая глава показала, что главное бедствие финансово-экономической политики Запада коренится в неспособности кредиторов выполнить свою основную опекунскую обязанность по управлению авантюрными и рискованными подвигами акционеров. Количество накопленного долга за последние двадцать лет — ключевой момент в истории структурного упадка американской экономики. США — отдельные люди, компании и государство — настолько залезли в долги, что их экономическое будущее чревато бедами и опасностями.

Очерченные в предыдущих главах системные провалы, несомненно, усугубились уже из-за самого объема и величины долга, поразительного объема и величины. Все это вызывает вопросы: как и почему США приобрели такую большую долю заемного капитала? Как и почему в системе накопилось столько долгов? Ответ на эти вопросы состоит из двух частей: с одной стороны, это ненасытный спрос на долг и его легкодоступность — с другой.

В этой главе говорится о том, как непонимание того, чем человек действительно владеет, а чем он только распоряжается, подогревало спрос на долг; а также, что связано с предыдущим пунктом, как взлетел спрос на долг, потому что люди не понимали своих прав, и, что еще важнее, каких прав они лишались по мере накопления долга.

Также в этой главе речь пойдет и о предложении. Когда спрос на долг взлетел, то же случилось и с предложением при влиянии ряда факторов. Во-первых, кое-кто (главным образом, Китай) хотел финансировать ненасытный спрос на долг. Стратегия Китая с самого начала состояла в меркантилистском подходе к Западу — он действовал как максимизатор объема (старался продавать как можно больше при сравнительном невнимании к ценам), а не максимизатор прибыли (для которого прибыль и ценообразование неприкосновенны). Действительно, китайцы были готовы нести потери при условии, что, почти как раньше американцы в программе ленд-лиза, с помощью займов они смогут выйти на американский рынок, чтобы в ответ американцы покупали китайские товары.

История повторилась, на этот раз с другими действующими лицами. Почти так же, как во время Второй мировой войны США продавали боеприпасы и оружие, предоставляя Европе то, в чем она нуждалась, Китай продавал миру все, в чем мир нуждался. Сходство не только в том, что послевоенные США и современный Китай нажили свои огромные экономические богатства, поскольку были производителями и главными продавцами товаров; есть и более глубокие аналогии. И Китай, и США добились того, что покупатели их товаров также стали их должниками. Китай очень искусно предоставил миру (и особенно, по иронии судьбы, США) потребительские товары, одновременно завалив их кредитами и удерживая их у себя в долгу.

Кроме того, взлету уровня долга способствовали руководители государств богатого, индустриализованного Запада; низкая процентная ставка, за которой следил самый «долгоиграющий» председатель Федерального резерва (центрального банка) США Алан Гринспен, — всего лишь один пример расточительной государственной политики, которая привела к долговому обжорству. Конечно, быстрые нововведения в продаже финансовых продуктов и рост секьюритизации помогли демократизировать кредиты, сделав их легкодоступными в той или иной форме почти для всех. Наконец, макроэкономические факторы, такие как последующий упадок волатильности ВВП и аналогичный упадок в личных доходах, привели к тому, что люди еще тверже уверились в том, что могут брать еще больше кредитов, и стали их брать.

Как мир увидел в дальнейшем, последствия обошлись очень дорого, и самым дорогим стало раздувание пузыря активов, особенно самого запомнившегося жилищного пузыря.

Краткая история финансового кризиса 2008 года

Было бы неразумно издавать книгу об эрозии капитала на Западе, не упомянув о бедствиях финансового кризиса 2008 года. В конце концов, это самый последний и самый вопиющий пример неправильного распределения капитала. Буквально каждая подробность происшедшего дотошно освещалась в прессе, будь то на телевидении или в газетах, книгах и прочих печатных изданиях. Тем не менее некоторые более философские вопросы, без которых невозможно понять, как развивались события, до сих пор остаются недопонятыми.

В основе неправильного распределения капитала лежит проблема долга — его избытка, потребления, извращенного влияния на то, как жители стран Запада сегодня управляют своей жизнью и экономикой. Что еще важнее, финансирование за счет долга заставило нас забыть, чем отличается собственность от управления, и разжигало наше желание быть «не хуже людей». Однако самое непростительное то, что наша способность ненасытно потреблять долг — и государства, и корпораций, и отдельных людей — убедила нас тратить ценные денежные ресурсы на предметы, которые, по сути, ничего не стоят. Долг как способ жизни на Западе превратился в наркотическую зависимость.

Не хуже людей

Еще не так давно было довольно просто разобраться, кто богат в финансовом отношении, а кто беден, отличить имущих от неимущих. Семья с машиной, новейшими игрушками и самой современной техникой, безусловно, богата. А та, у которой всего этого нет, бедна. Богатые в основном платили за свой образ жизни из заработанного тяжелым трудом дохода или наследства. И в том и в другом случае у них были деньги. И даже если богатые брали заем, то только они имели эту возможность.

Теперь картина иная. Практически любой может поехать в шикарный отпуск, купить новую машину и жить в доме, достойном зависти, но истинное состояние его финансов показывают горы кредитов, без которых он не мог бы все это себе позволить. И вместе с самой американской экономикой миллионы семей учатся все искуснее делать вид, что они богаче, чем на самом деле. Но они не отдают себе отчета, что, если хорошенько присмотреться, им ничего не принадлежит.

Кто владеет, тот и распоряжается

Спросите у большинства людей, которые живут в доме, взятом по ипотеке, принадлежит ли он им, и вы почти наверняка услышите в ответ уверенное «да». Ответ тем не менее неправильный. Формально говоря, пока они не выплатят все по закладной, дом им не принадлежит. В этом заключается разница между реальностью и иллюзией, между владением и пользованием. Путаница поселилась не только в голове отдельных людей, но и в самой сердцевине государственного мышления. Вот вам еще одно проявление нерационального использования капитала.

Юриста, который ведет дела по ценным бумагам, знает назубок все самые заумные тонкости финансов и разбирается в вопросах собственного и заемного капитала, однажды спросили, сколько он потеряет на своей заложенной недвижимости, если цена дома, в котором он живет, упадет на 10%. Он снисходительно заметил, что, разумеется, он потеряет 10%, и в его ответе проявилось поразительное невежество. Ибо, яснее ясного, раз у него заложено имущество (в форме ипотеки), правильный ответ будет «это как посмотреть», ведь реальное число зависит от того, сколько долга он обязан выплатить.[34]

Предположим, он живет в доме, который оценивается в 500 тысяч долларов, и первоначальный взнос по нему составил 100 тысяч долларов (это его капитал, а остальное — долг по ипотеке в 400 тысяч долларов). Если цена на дом упадет на 10%, он потеряет не 10 тысяч, как думал; вернее, он потеряет 10% от полной стоимости дома, то есть 50 тысяч долларов. Иными словами, оставшаяся часть его доли не 90 тысяч долларов, как он ошибочно думает. Теперь она составляет 50 тысяч долларов.[35]

Подозреваю, что его непонимание отнюдь не ограничивается только собственными делами. Вполне вероятно, что если специалист не понимает смысла, то мало кто способен его понять, и действительно, создается впечатление, что смысл доступен немногим. Как большинство остальных ипотекодержателей, он ошибочно полагает, что владеет домом, тогда как всего лишь им распоряжается. Пока он полностью не выплатит ипотеку, он не более чем постоянный арендатор.

Почему так важно это недоразумение? Не в последнюю очередь потому, что буквально все западное общество, во всяком случае многие миллионы людей, в той или иной форме имеют долги — то ли по ипотеке, то ли по автокредитам, кредитным картам и т. д. — и таким образом тоже являются лишь постоянными арендаторами и ничем не владеют. К сожалению, государство делает ту же ошибку.

Рассмотрим простую балансовую ведомость, по которой у человека, как у компании, активы равны его обязательствам плюс его капитал. Если сравнить человека, у которого есть 1 миллион долларов в активах, 1 миллион долларов капитала и нет обязательств, с человеком, у которого есть 1,5 миллиона долларов в активах, 1 миллион долларов капитала и на 500 тысяч долларов обязательств, большинство жителей Запада скажут, что второй богаче первого.

Для них не имеет значения, как он финансирует свои активы; если они кажутся больше, они больше. Проблема в том, что никто не видит более широкой картины; глядя исключительно на левую колонку ведомости (активы) и спокойно игнорируя правую колонку (обязательства и капитал), человек получает искаженную картину богатства. Точно так же, как ипотекодержатель, который ведет себя, будто владеет домом, большинство людей ведут себя, как будто на самом деле владеют своими активами, тогда как в действительности активы им не принадлежат.

Настоящим хозяином вы являетесь лишь тогда, когда владеете 100% актива. И настоящая (полная) собственность — это управление в самом строгом смысле слова. Частичное управление, как в случае с ипотекой, просто дает вам возможность пользоваться имуществом, но вы не владеете им в строгом смысле именно потому, что может так случиться, что актив (или дом, если мы говорим об ипотеке) может и будет у вас отнят.

Безналичное царство

Возникновение культуры кредитных карт в странах Запада привело к тому, что люди перестали различать, что они имеют и чем просто распоряжаются. Обилие кредитных карт и кредитных линий поселило в людях ложную уверенность, что у них есть больше, чем им принадлежит на самом деле.[36]

История кредитного кризиса также отражается в том, как наличные, звонкие монеты и хрустящие купюры, ушли на второй план в жизни большинства людей. В Великобритании вплоть до 1970-х и начала 1980-х годов больше половины населения получали деньги наличными, каждую неделю, из рук в руки, и покупали еду, оплачивали счета и откладывали остаток. Закон о зарплате от 1986 года изменил положение дел. Теперь работодатели смогли (и стали) перечислять деньги на банковские счета своих работников. Конечно, раньше были чековые книжки, но уже начинался бум кредитных карт.

С 1980 по 1990 год число пользователей кредитных карт в Великобритании утроилось. По данным Ассоциации британских банкиров,[37] на август 2009 года в обращении было 62,8 миллиона карт (Visa и MasterCard), задолженность по которым составила поразительную сумму 63,6 миллиарда фунтов, то есть больше одной карты и больше одного фунта на каждого британца. Бюро переписи США в «Кратком статистическом обзоре США за 2008 г.» определяет число владельцев кредитных карт в Америке в 164 миллиона, при этом в обращении находится почти 1,5 миллиарда карт и кредитная задолженность по ним составляет умопомрачительные 832 миллиарда долларов.

Кредитные карты были (и остаются) прекрасным изобретением. Их легко использовать, нет необходимости носить с собой деньги (поэтому они безопаснее), и (и это очень большое и) по ним можно получить кредит. Вы можете потратить больше, чем зарабатываете. Конечно, способы потратить больше, чем заработано, существовали и раньше (покупка в рассрочку, займы), но в рассрочку можно было купить только некоторые вещи. Вы приходили в магазин, заполняли форму и возвращались с телевизором или машиной. Теперь вы можете пойти в любой магазин, в любое время и (в определенных пределах) купить что угодно. Вам уже не приходится выкладывать живые деньги. Именно в этом состоит психологическая уловка казино, где играют на фишки, а не на деньги. Это было воплощенное желание. Отношение человека к своим деньгам коренным образом изменилось. Деньги перестали казаться конкретной, ощутимой вещью. Каким-то образом они превратились в воображение, в выдумку, в исполнение желаний. Живи мечтой — не таков ли был девиз 1990-х?

Аналогичным образом навсегда изменились и такие прозаические сделки, как покупка и продажа долей. Британский министр лорд Майнерс, бывший инвестиционный банкир, сказал: «Мы упустили из виду то, что сертификат акции… фактически у нас их больше нет, ведь все записывается в электронном виде… но сертификат акции — это право, право владения, которое влечет за собой определенные обязанности».[38] Сертификат акции, иными словами, представляет собой нечто ощутимое, нечто реальное, нечто, что делает работников людьми и имеет предназначение более глубокое и более важное, чем колебания ее электронной жизни.

Чувство финансового отчуждения — когда мы больше не соприкасаемся со своими деньгами — стало предтечей электронного века, когда личные взаимодействия осуществляются не в доме, не на улице, не в кошельке, а на экране. Сон стал явью. Но на этом иллюзия собственности, взращенная культурой долга, не заканчивается. Долг стал таким обычным делом, что породил общество, одержимое приобретением всего, независимо от истинной ценности. Теперь стало не нужно думать, перед тем как сделать покупку.

Как Вив Николсон, выигравшая главный приз британской лотереи (пять мужей, роскошные спортивные машины, шубы, драгоценности, война с алкоголизмом и, наконец, банкротство), люди хотели только «тратить, тратить, тратить!». И они начали тратить с таким размахом, что это могло привести только к одному — к раздуванию пузырей. В итоге на Западе началась и продолжается эрозия капитала. Все сводится к вопросу о разнице между тем, чем мы владеем и чем распоряжаемся.

Чтобы по-настоящему разобраться в эволюции капитала в США и в целом на Западе и понять, почему пузыри имеют значение, нужно вооружиться некоторыми базовыми инструментами.

Дернем за рычаг

Финансовый рычаг, леверидж, лежит в основе кредитного кризиса. Говоря совсем просто, это то же самое, что и заем, но он поднимает обычные займы на другой уровень.

Скажем, вы хотите купить актив А. Он стоит 100 долларов. На свои деньги (то есть собственный капитал) вы покупаете его за 100 долларов, и он повышается в цене до 110 долларов. Вы продаете его и зарабатываете 10 долларов, значит, доходность капитала составила 10%. Теперь, допустим, кто-то одолжил вам 100 долларов, и вы купили две единицы актива А. Два актива, которыми вы владеете (то есть ваш портфель), растут в цене с 200 долларов до 220 долларов. Вы продаете активы за 220 долларов и отдаете занятые 100 долларов. С финансовым рычагом вы заработали 20 долларов, тогда как без него вы заработали лишь 10 долларов. Кроме суммы процентов, которую мы не учитываем в данном примере, вам не пришлось потратить больше собственных денег, чтобы больше заработать. Кроме того, человек, одолживший вам 100 долларов, получает назад только свою сотню; он не участвует в непредвиденной прибыли. По существу, вы заработали 20 долларов, вложив собственных средств (то есть наличных из своего кармана) на 100 долларов, что составляет солидные 20% доходности.

Таким образом, возможность воспользоваться финансовым рычагом или, говоря иными словами, возможность вложить в дело меньше собственных средств, увеличивает потенциальную доходность вашего капитала (в нашем примере с 10 до 20%) — невероятно привлекательное предложение. Неудивительно, что финансовые институты были в восторге от перспективы получать доход подобным образом. Многие банки чересчур постарались снизить свои регулятивные требования к капиталу, то есть, иными словами, этим финансовым институтам не терпелось воспользоваться левериджем — в чем многие видели дорогу к большим финансовым прибылям.

Это была золотая эра для финансовых институтов. В течение предыдущих десяти лет они вместе с отдельными домохозяйствами и корпорациями занимали, не зная удержу. Леверидж был у всех на слуху. Но наступил кредитный кризис, кредиты были заморожены, и банкам пришлось уменьшить леверидж, и очень быстро. Без уменьшения нельзя было открыть кредитные каналы и восстановить поток займов. Самая быстрая форма уменьшения левериджа — это банкротство, при котором уровень долга, доступного для отдельных лиц, корпораций и т. д., резко падает до нуля. Хотя это произошло не во всех случаях, множество финансовых институтов действительно обанкротились — например, банк Lehman Brothers в США и Kaupthing Bank в Исландии. Вот как и почему все пошло под откос. Тут весьма уместно было бы привести два уравнения.

Во-первых, леверидж (заем) равен активам, деленным на собственный капитал (деньги): Л = A/К. Проще говоря, леверидж банка с активами на 100 долларов и капиталом 10 долларов равен 10:1. Важно знать, что регуляторы используют эту формулу для расчета риска, на который идет банк. Второе важное уравнение, как мы видели раньше, относится к банковским активам, которые должны быть постоянно равны полной сумме обязательств банка и его капитала: А = О + К.

Эти два уравнения вместе рассказывают всю историю постигшей банки катастрофы. На простом примере проиллюстрируем, что пошло не так: рассмотрим пять эпизодов из жизни банка за последние десять лет. Не каждый банк прошел через этот сценарий, но в той или иной форме его прошли многие.

Сначала, в первом эпизоде, банк имеет активов на 100 долларов, обязательств на 90 долларов и 10 долларов собственного капитала — отметим, как говорилось выше, что активы банка равны сумме его обязательств и капитала. Следовательно, его леверидж (активы/капитал) составляет 100 долларов, деленные на 10 долларов, то есть 10:1 (десятикратный леверидж). Иными словами, у владельцев банка вложено по 1 доллару собственных денег на каждые 9 долларов, вложенных клиентами и кредиторами. Как показано в примере выше, опасность состоит в том, что банки могут использовать дополнительные средства, полученные за счет левериджа, чтобы вкладывать деньги во все более рискованные предприятия, притом что отдача для клиентов банка либо увеличивается очень мало, либо не увеличивается совсем, — иными словами, многие банки используют заемные средства для того, чтобы повысить свои прибыли. На самом деле клиенты банка и держатели обязательств должны больше получать с тех банков, у которых больше леверидж, но этого не происходило и не происходит из-за косвенной страховки: гарантий от государства, например, со стороны Федеральной корпорации страхования депозитов.

В мире, где кредиты стоят дешево и взять в долг нетрудно, цены на активы (такие, как недвижимость) растут, а дефолты случаются редко, изменения отражаются в балансе банка в следующем эпизоде (втором). Скажем, стоимость банковских активов возросла со 100 долларов до 200 долларов. Допустим, что в этот период у банка остались прежние обязательства (то есть 90 долларов), тогда ему нужно изменить количество капитала в соответствии с вышеупомянутым уравнением. Так, с обязательствами на 90 долларов капитал должен вырасти с 10 до 110 долларов, чтобы соблюдалось уравнение А = О + К, то есть 200 долларов. Значит, леверидж банка — рассчитываемый по формуле активы/капитал, см. выше, — равен 1,8:1, это твердая позиция в отчетности: сокращение левериджа и улучшение по сравнению с первым эпизодом. (В сторону заметим, что для отчетности доходы (да и убытки) в активах не только записываются в балансовой ведомости, но также должны проходить через отчеты банка о прибылях и убытках, так что изменение (уменьшение или увеличение) стоимости активов — в нашем примере, увеличение на 100 долларов — должно отражаться в балансе как увеличение собственного капитала на 100 долларов).

Но рассмотрим, что происходит в третьем эпизоде (повторный леверидж), когда у банка есть возможность снова привлечь заемные средства. Поскольку соотношение между собственными и заемными средствами у банка уже не 10:1, у него есть больше возможностей приобрести активы на текущем ценовом уровне и снова привлечь заемные средства, чтобы довести отношение до 10:1. Банк занимает 900 долларов на рынке и приобретает активов на 900 долларов.

Этот дополнительный заем проявляется в резком увеличении обязательств банка с 90 долларов до 990 долларов при условии, что капитал банка остается прежним — 110 долларов, поэтому снова А = О + К. Однако также отметим, что леверидж (А/К, то есть 1100/110 долларов) вернулся к отношению 10:1.

Теперь посмотрим, что происходит в четвертом эпизоде, когда цена активов начинает снижаться (представьте себе падение цен на недвижимость в результате повышения процентных ставок в США летом 2006 года). В нашем примере уменьшение банковских активов с 1100 долларов в третьем эпизоде до 1000 долларов в четвертом, то есть на 100 долларов. На бумаге это снижение в 100 долларов выглядит относительно безобидно, но посмотрим, что происходит с левериджем. Учитывая, что обязательства остаются на прежнем уровне 990 долларов, капитал банка должен упасть с 110 долларов до 10 долларов (соответственно сокращению активов на 100 долларов). Теперь леверидж превратился из 10:1, что вполне поддается контролю, в рискованное и, надо сказать, неприемлемое 100:1.

По мере падения цен на недвижимость (и другие банковские активы) кризис набирает скорость, оставляя банку только две возможности: увеличить капитал (ему нужна 100-долларовая инъекция собственного капитала, чтобы вновь довести отношение до устойчивого уровня, то есть до 10:1) либо распродать банковские активы, что, конечно, откусит большой кусок от банковского баланса, уменьшая сам банк. Ясно, что, если банк ничего не предпримет, леверидж будет наименьшей из его проблем, поскольку вскоре его активы истощатся, капитал рассеется и сам банк прекратит существование.

Как увидел мир в конце 2008 года, банки (да и компании вместе с отдельными людьми) практически потеряли возможность собирать дополнительные средства в условиях кредитного кризиса, и у банков осталась единственная возможность — продать свои активы. Но представьте себе, что это означает в мире, где цена на активы резко падает.

В конце четвертого эпизода банк имеет активов на 1000 долларов. Отчаянно желая уменьшить свой леверидж и спасти себя от краха, банк вынужден продать активы (например, банк решает продать половину активов, то есть на 500 долларов). Но это решение приходится принимать в условиях, где цены неуклонно идут вниз, и это значит, что он вынужден бороться сразу с двумя недугами.

Во-первых, хотя банк пытается продать активы на сумму 500 долларов, их рыночная цена уже изменилась, и банк может получить за них, например, только 250 долларов. Во-вторых, активы, которые банк хотел оставить (то есть вторая половина на сумму 500 долларов), теперь тоже стоят всего 250 долларов, и цена их продолжает падать; и этот упадок в соответствии с правилом о привязке к рынку (по которому реальная цена актива на рынке должна отражаться как можно точнее) должен быть зафиксирован в балансе банка.

Таким образом, чистая позиция банка такова: он имеет активов на 500 долларов, то есть 250 долларов наличными от продажи половины активов плюс еще 250 долларов, сумма оставшихся активов. Трагедия в том, что, по своей балансовой ведомости, банк несостоятелен — у него отрицательный капитал (то есть отношение левериджа стремится к бесконечности). Действительно, даже если банк пустит полученные от продажи активов 250 долларов на уменьшение обязательств (то есть с 990 долларов до 740 долларов), базовое уравнение А = А + К больше не соблюдается, и банк остается с отрицательным капиталом. Банковские активы равны 250 долларам, его обязательства — 740 долларов; следовательно, его капитал составляет минус 490 долларов.

В сути своей это именно то, что и произошло в разных финансовых институтах, в разных странах, в разных уголках мира, только в гораздо более чудовищном масштабе, большая часть 2008 года ушла на то, чтобы уменьшить леверидж там, где он был высоким, в то время как банки продавали свои активы и отчаянно пытались привлечь дополнительный капитал, зачастую напрасно.

На этом упрощенном примере видно, что, когда банкам удается добиться фиксированного соотношения своих и заемных средств, они ведут себя проциклически, то есть стремятся покупать больше активов, когда цены на активы высокие, и вынуждены их продавать, когда цены на активы низкие; они поступают прямо противоположно старому правилу: покупай дешево, продавай дорого.

Не все пузыри одинаковы

«Книга Страшного суда» определила стоимость капитала Великобритании, подсчитав сумму отдельных и коллективных активов страны. В этом смысле активы, их стоимость лежит в основе оценки капитала страны или человека. Но быстрое и необузданное повышение цены активов может привести к образованию пузыря, а все без исключения пузыри приводят к убыткам. Только некоторые пузыри хуже других.

Пузыри раздуваются, когда объем продаваемых активов настолько велик, а их объявленная цена настолько высока, что они совершенно не совпадают с фактической ценностью самого актива.

Это сухое, прозаичное объяснение, что представляет собой пузырь, не описывает происходящего при этом безумия, неуправляемого обжорства — витающего в воздухе стремления заполучить актив любой ценой.

Ситуацию хорошо иллюстрирует тюльпановая мания, охватившая Европу во второй половине 30-х годов XVII века, когда в самый ее разгар редкие луковицы продавались по цене, в шесть раз превышающей среднее жалованье за год. Контракты на тюльпаны продавались в десять раз дороже, чем годовой доход опытного ремесленника. (В 1635 году сорок луковиц были проданы за 100 тысяч флоринов; по сведениям Международного института общественной истории, в ценах 2002 года это примерно 1 миллион 28 тысяч евро[39]).

Пузыри примечательны яростным (и в силу самого факта безумным) ростом и опустошением, которое они оставляют после себя. Экономика, когда она эффективно функционирует, оттачивает умение распределять ресурсы между наиболее продуктивными нуждами. Пузыри, в свою очередь, заставляют направлять ресурсы (капитал, труд и т. д.) на менее выгодные и даже непродуктивные инвестиции. Вместо инвестиций в реальную экономику (скажем, прямых вложений в жилищное строительство) те, у кого есть деньги, стремятся получить быстрый доход от вложения денег в финансовый сектор (скажем, купить акции строительной компании), где в мгновение ока и без особого труда делаются большие деньги.

Все выглядит прекрасно до тех пор, пока не случается неизбежное и пузырь не лопается. В наступившей панике падают биржевые курсы и богатство обесценивается. Фактически богатство обесценивается тогда, когда деньги расходуются на бесполезную, не оптимальную деятельность, но это становится ясно только после того, как цены на активы падают и владельцы бегут их продавать. Более того, как показывают прошлые пузыри, экономическое нездоровье в виде рецессии (или настоящей депрессии) часто затягивается и неизменно приводит к разрушительным последствиям.

Однако характер пузыря, его величина, опасность, нанесенный им вред определяются а) типом активов, б) способом финансирования пузыря: с помощью левериджа в банковском секторе или без левериджа (долевых и долговых инструментов) на фондовых рынках. (Хотя возможно, что для некоторых инструментов фондового рынка привлекается леверидж (таких, как хедж-фонды и сделки РЕПО), большинство инвесторов не привлекают заемных средств для долевых и долговых инструментов.)

Активы можно разделить на две группы: есть производительные активы, приносящие доход и генерирующие постоянный денежный поток, например оборудование, железнодорожные пути, скот или компания; а есть и другие, назовем их непроизводительными, или активами удобства (равносильные потреблению), которые, хотя и влияют на статус или приносят эстетическое удовольствие, не производят денежного потока, например картина или редкая марка. Ясно, что актив, в итоге генерирующий денежный поток, выгоднее для общества в целом, чем тот, чья ценность в его редкости или «в глазах смотрящего», и он не приносит пользы в широком смысле или легко оцениваемого дохода.

Со временем в США домохозяйства, компании и отдельные люди начали менять свои финансовые позиции — в частности, свой баланс — и переносить с активной его стороны (с активами, устойчиво создающими положительный денежный поток) на пассивную сторону (то есть с непроизводительными активами или менее материальными, представляющими удобство, как, например, услуги или жилье, которые не создают денежного потока).

Если говорить конкретно, баланс систематически изменялся во всей Америке: с активной стороны, где денежные потоки от активов более чем возмещали потраченные на обслуживание обязательств деньги и куда стекался весь постепенно растущий доход и последовательно направлялся на создание доли в капитале, он переносился на пассивную сторону, где для создания денежных средств для покрытия обязательств мы вынуждены получать доход на капитал за счет продажи активов (предпочтительно по более высоким ценам, чем те, по которым они покупались), а затем он используется на покрытие стоимости процентов и внутренний денежный поток по обязательствам. Естественно, возникает очевидная проблема, когда цены на активы, которые можно продать, падают (и падают ниже своей начальной цены).

Если намечается пузырь, то «лучше», чтобы это был пузырь производительных активов, финансированный за счет фондового рынка. В пример можно привести технологический бум 1995–2000 годов. Через некоторое время пузырь лопается, стоимость собственного капитала срывается вниз, но нет того страшного процесса уменьшения левериджа, который засоряет банковскую систему и вызывает сокращение кредитов. Потери поддаются сдерживанию. Вдобавок, когда пыль уляжется, производительные активы возвращаются к своей реальной стоимости, и в конце концов их снова начинают покупать и продуктивно использовать.

«Худший» вид пузыря — это непроизводительные активы с банковским финансированием. Пузырь недвижимости в Японии в 1986–1990 годах является примером такого пузыря. Индекс японской фондовой биржи Nikkei 225 взлетел примерно до 38,915 в декабре 1989 года. Когда пузырь лопнул, банковская система рухнула и утащила за собой хорошие компании (не по их вине), которые не смогли получить доступ к капиталу. Цены на землю и курсы акций потеряли в боях около 60% своей стоимости, оставив более 250 миллиардов долларов (6,5% ВВП Японии) для рекапитализации банков.

Помимо того, хотя кое-кто нажил состояние на земельной спекуляции, этот пузырь ничего не добавил к производительным активам страны. По сей день большинство экономистов соглашаются, что Япония до сих пор не сумела по-настоящему от него оправиться.

Кризис недвижимости 2008 года — наихудший пузырь Запада со времен Великой депрессии не только из-за его воздействия на финансовый сектор, но и из-за последствий для реальной экономики — для рабочих мест, компаний и самого государства.[40] Настоящую глубину отрицательных последствий еще предстоит ощутить. Мир не так охотно признает, что правительство США стояло во главе, создавало и продолжает создавать и раздувать наихудшие пузыри: пузыри непроизводительных активов, финансируемые банковской задолженностью (жилищный пузырь).

Вот что сказал конгрессмен Барни Фрэнк 27 июня 2005 года в зале палаты представителей США: «Те, кто утверждают, что цены на жилье готовы лопнуть, как пузырь, мне кажется, упускают из виду нечто очень важное. В отличие от предыдущих известных нам примеров, когда чрезмерное раздувание цен позднее привело к проблемам, здесь мы говорим о чем-то реальном, о собственности, о домах, где нет такой степени левериджа, которую мы видели в других случаях. Это не пузырь интернет-компаний. У нас были проблемы с людьми, которые инвестировали в бизнес-планы, которых не существовало в реальности, с людьми, прокладывавшими волоконно-оптические кабели, в которых не было потребности. Возможно, что цены на дома, в которых живут, будут колебаться в пределах некоторых процентов. Но такого краха, какой имеют в виду, говоря о пузыре, вы не увидите, и поэтому мы в нашем комитете, в частности, продолжим поощрять домовладение».

Он, конечно, прав. Потребность в жилье существует всегда. Проблема в том, что пузыри создали «слишком много» спроса на недвижимость. Он прав и в том, что пузыри не одинаковы. Но он ошибается, думая, что жилищный пузырь «лучше» волоконно-оптического. Он хуже, гораздо хуже, особенно потому, что его финансирует банковский сектор, а не фондовый рынок, как было в случае с оптоволокном.

Почему это так? В основном потому, что традиционный банковский сектор, где финансовые институты ссужают деньгами компании и частных лиц, подвергся преобразованию, которое значительно увеличило способность банков выдавать больше денег и аккумулировать долг.

Как это произошло? Откуда взялись все эти деньги?

Жизнь во время дефляции

Рассказать о том, как людей, компании и страны на Западе смыло денежной волной, довольно просто.

Представьте себе это так: положим, есть западная компания по производству плащей. У себя в стране она производит высококачественный плащ по цене 100 долларов и продает его в розницу за 150 долларов, получая прибыль 50 долларов. Со временем снижение расходов на сообщение и транспорт, технологический прогресс, который помогает добиться точного управления материально-техническими ресурсами, глобализация (больше торговых связей и деловых сетей между странами всего мира) и доступность дешевой рабочей силы, особенно в развивающихся странах, приводят к тому, что такой же плащ такого же качества компания производит за границей всего за 10 долларов (а дома продает за те же 150), получая солидную прибыль в 140 долларов.

Хотя часть этой прибыли снова идет в дело, а часть, может быть, на повышение зарплаты западным сотрудникам, часть этого нового богатства откладывается на хранение в сейф местного банка. Банковские сундуки разбухают, и значит, банк может давать больше денег в долг — для чего, собственно, и существуют банки. Мистер Икс, желая купить плащ, решает занять денег в банке, и банк, заваленный лишними деньгами, с радостью дает ему кредит. Но новый плащ хочет не только мистер Икс; его хочет и мистер Игрек, и мистер Зет, и многие другие.

Тем временем за океаном, на расстоянии тысяч миль, когда спрос на плащи начинает расти, к производству привлекают новых потенциальных работников, что снижает их заработок и стоимость продукции. Теперь плащ можно произвести гораздо дешевле — скажем, за 5 долларов. Дома прибыль производителя теперь составляет 145 долларов. Как видите, относительно дешевая рабочая сила — одна из причин, почему иностранные рынки часто более конкурентоспособны, чем внутренний (американский).

Возросший спрос и прибыль означают, что компания может положить в банк еще больше денег, заплатить еще больше своим работникам на Западе и выплатить дивиденды акционерам, — у всех становится больше денег. Конечно, жители покупают не только плащи; они покупают большие телевизоры, машины, игрушки, часы и т. д. Иными словами, последствия для производства просто огромны.

Но и этим дело не ограничивается. Работники с увеличившейся зарплатой и акционеры с увеличившимся доходом теперь могут пойти в банк и взять большие кредиты, так как кредиты становятся все более доступными. Естественно, это приводит к повышению цены на активы (акции, облигации, недвижимость и т. д.) и к тому, что люди берут все больше кредитов.

Вначале груда дешевых денег, наводнивших финансовую систему США, дала стране возможность импортировать неинфляционный рост, при котором цены не повышались пагубным образом (отсюда неспособность американской финансовой политики предвидеть такое развитие событий и принять меры). Рост цен на большинство активов, которому способствовало дешевое финансирование, подстегивает неправильное распределение капитала и трудовых ресурсов, так как люди в заблуждении чрезмерно вкладываются в жилищные активы, и способные сотрудники выводятся из производственных секторов, таких как наука, в сектор финансовых услуг на Уолл-стрит.

А что делают другие государства, пока все это происходит?

Во всем мире государства видели дефляцию, то есть что цена товаров и услуг шла вниз. Заработки, стоимость транспорта, телекоммуникаций и цены на продукцию падали. Так как естественная реакция в условиях дефляции — снижение ставок и сохранение их на низком уровне, они обеспечивают высокий уровень ликвидности, то есть количества денег, пропускаемых через систему. А так как ставки остаются низкими, люди предпочитают тратить, а не держать деньги на малопроцентных банковских счетах, и это, естественно, означает, что в экономику вливаются все новые деньги.

Некоторые склонны забывать ключевую роль коммерческого банка. Он существует не для того, чтобы копить деньги и хранить их на депозите, его цель — давать деньги в долг и делать на этом прибыль. Однако чем больше денег у банков, тем больше они вынуждены давать и тем дальше им приходится искать заемщиков (позднее они об этом пожалеют).

На первый взгляд приятно сидеть на куче денег; беда только в том, что все эти новые деньги должны были найти для себя дом. Вот и нашли.

Для начала выросло потребление (например, люди чаще брали отпуск и покупали больше потребительских товаров — в одних США потребление выросло примерно с 65% ВВП до 72% за последние десять лет) и спрос на активы (машины, дома и другие предметы, которые можно купить по кредиту). Поскольку стоимость активов выросла (благодаря спросу), так же вырос залог, под который можно было брать кредит.

Но чем больше денег наводняло систему и чем больше они стремились найти для себя новые выходы, тем больше спрос на активы обгонял предложение. В конце концов в Нью-Йорке в конкретный момент времени есть лишь ограниченное количество домов, да и материальным активам (например, машинам) требуется время, чтобы сойти с производственной линии. Деньги должны были найти себе новый дом. Вот когда родилась настоящая финансовая инженерия.

К 2000 году финансовые институты оказались на перепутье. Люди и фонды с избытком денежных средств отчаянно искали новые места для инвестиций. За последние десять лет доступных денег стало так много, что практически все традиционные активы были уже заняты. Руководители фондов умоляли банки вводить изменения и создавать новые пути для инвестиций.

Банки, стараясь не потерять клиентуру, вынуждены были найти выход, и как можно быстрее. Менеджеры по денежным операциям — те, кто управляет пенсионными фондами, хедж-фондами, фондами прямых инвестиций и банками, — живут и умрут за доходы, которые они создают. Бонусы по итогам года просто исчисляются из расчета того, сколько человек принес фирме. Итак, подумали банки, что бы еще такое предложить этим менеджерам, во что они еще не инвестировали?

Ответ нашелся в областях, от которых инвесторы и банки десятилетиями шарахались, как от чумы, — и что примечательнее всего, в секторе (американского) жилищного рынка, называемого субстандартным.

Так уж сложилось, что последнее, куда бы взглянули инвесторы в поисках прибыли, — это кредиты для тех, у кого либо низкий кредитный рейтинг, либо вообще ничего нет, то есть для тех, кто, вероятнее всего, не сможет расплатиться с долгом. Но когда нововведения в виде перекомпоновки стандартных финансовых инструментов, например акций и облигаций, прижились, банковский сектор волшебным образом преобразил плохих должников в приемлемые инвестиции. Довольны были все: у пенсионных фондов появились новые активы для инвестиций, с помощью нововведения банки удовлетворили клиентский спрос и заработали бонусы, а у многих людей появилась возможность приобрести собственный дом (так как те, кому раньше отказали бы в ипотеке, впервые смогли ее получить). Денежная волна развивала скорость. В соответствии с государственной жилищной политикой США.

Разложение банковской системы

В наши дни у любой страны, богатой или бедной, независимой или находящейся под контролем иностранного правительства, есть Центральный банк, который обязан следить за ее финансовым здоровьем и регулировать его.

Именно Центральный банк отвечает за сохранение стабильности национальной валюты и денежные резервы. В этом смысле центральные банки контролируют источники и скорость обращения денег. На количество денег в системе влияют два фактора: объем денежной массы и скорость денежного обращения. Денежную массу определяет Центральный банк. Он управляет денежной массой, поднимая и опуская ставки. В США, как и в других странах, он действует через операции на открытом рынке: Федеральный резерв покупает или продает ценные бумаги на рынке, чтобы уменьшить или увеличить количество денег в системе.

Исторически скорость обращения денежной массы контролировали коммерческие, трастовые, сберегательные банки (эти учреждения, которые также называются ссудно-сберегательными ассоциациями, принимают сберегательные вклады, из которых выдают ипотечные займы) и т. д. В системе частичного банковского резервирования, при которой банк обязан держать только часть депозита (в соответствии с нормой обязательного резерва), а остальное может отдать в качестве кредитов, это приводит к тому, что общая сумма займов в несколько раз превышает первоначальные вклады. Например, если вы положили 100 долларов на свой расчетный счет или счет текущих операций, ваш банк может заработать 1000 долларов на кредитах коммерческим компаниям и отдельным лицам. Эти компании внесут часть денег на свои корпоративные счета, таким образом банк получит возможность давать кредиты, во много раз превышающие эти вклады. Доступность кредитов повышает скорость обращения денег, и чем быстрее деньги движутся в системе, тем больше доступных денег в целом.

Кроме того, на Центральном банке лежит (или лежала) обязанность надзирать за финансовыми институтами, чтобы они не шли на безрассудства или мошенничества, и у банка есть достаточно законных прав своевременно принимать меры, если это происходит. Вместе с комиссией по ценным бумагам и биржам (и другими аналогичными регуляторными органами) центральные банки являются своего рода финансовой полицией.

Центральные банки осуществляют контроль над банковской системой тремя способами.

Во-первых, с помощью процентной ставки: они непосредственно устанавливают (краткосрочную) ставку, которая, в свою очередь, влияет на рыночные ставки по долгосрочным депозитам и кредитам. Во-вторых, они используют операции на открытом рынке (покупка и продажа облигаций на рынке), чтобы регулировать количество денег, обращающихся в экономике страны. За счет покупки облигаций они могут увеличить сумму денег в обращении, за счет продажи — уменьшить. В-третьих, они устанавливают нормы обязательных резервов, то есть количество денег, которые банки обязаны откладывать в Центральный банк.

Поднимая и опуская ставки, покупая и продавая облигации и увеличивая или уменьшая нормы обязательных резервов, центральные банки могут влиять на количество денежной массы, выпущенной банками в широкую экономику в виде кредитов. В конечном итоге каждый из этих инструментов (по отдельности или вместе) предназначен для того, чтобы помочь центральным банкам исполнять свою основную роль, то есть управлять, контролировать и бороться с инфляционными или дефляционными нагрузками. Инфляция превратилась в навязчивую идею центробанков и политиков, так что, кажется, вытеснила все остальные обязанности. Весь мир сошел с ума на контроле за инфляцией (то есть на том, как удержать темпы инфляции в строгих рамках). Ученые, исследователи и советники потратили невесть сколько времени, стараясь разработать оптимальные меры борьбы с инфляцией.

Фактически за более чем одиннадцатилетнее пребывание Гордона Брауна в должности канцлера казначейства (министра финансов) сдерживание инфляции на низком уровне стало критерием, по которому он судит о своем (и общебританском) экономическом успехе, обещая, что «мы никогда не вернемся в прежний цикл бумов и спадов». Фиксация на инфляции стала так сильна, что если бы ей когда-нибудь удалось пробить оборону, Банк Англии должен был опубликовать открытое письмо и подробнейшим образом объяснить, почему и как он не смог выполнить свою задачу. Тем временем по ту сторону океана, подобно тому, как Фукуяма предсказал конец истории, председатель Федерального резерва Алан Гринспен предсказывал мир без инфляции и предупреждал о рисках дефляции. По его мнению, в новой глобализованной эпохе, характеризующейся постоянным расширением рабочей силы (по мере того как сотни миллионов китайских и индийских работников вступают в строй), опасность заключается в том, что, поскольку и заработки, и цены на товары будут снижаться, дефляционное давление займет место инфляционного в роли ключевого фактора дестабилизации.

Был этот страх обоснованным или нет, главное то, что политики видели в соотношении дефляции и инфляции основной эталон для оценки экономического благополучия и собственного карьерного успеха. К несчастью (и большим расходам), это привело к тому, что они пренебрегли своими надзорными и регуляторными обязанностями и предоставили управлять почти нерегулируемым миром беззубым наблюдателям и/или вялым механизмам саморегулирования. Здесь мы видим яркий пример распада отношений между частным и государственным секторами, наложенного на непонимание важности (и внутренних механизмов) номинальной стоимости активов. Еще один классический пример — решение Гордона Брауна разбить роль Банка Англии между двумя отдельными и независимыми органами: один устанавливает процентные ставки, другой (Управление по финансовому регулированию и надзору) регулирует и надзирает за рынком финансов.

Есть убедительные доводы в пользу того, что центральные банки обязаны отслеживать неверную оценку рыночной стоимости активов и раздувание рынка активов и принимать меры. То же нужно сказать и по поводу регулирования, так как именно из-за регулятивной функции оба органа должны быть объединены. Однако была создана одна организация для установления процентной ставки (Банк Англии), которая ежедневно следила за всеми поворотами британской макроэкономики, и другая организация (Управление по финансовому регулированию и надзору), почти полностью оторванная от реальности экономических механизмов, которые потенциально угрожали разрушить экономику. Они не могли знать того, чего не могли видеть, и, следовательно, не могли принять мер. На освободившемся месте не мог не появиться новый игрок.

В США председатель Гринспен, будучи приверженцем и проповедником саморегулирования, проглядел, как возникло то, что потом назвали теневой банковской системой. Это сеть хедж-фондов, фирм прямого инвестирования и внебалансовых организаций, находившихся вне сферы действия Федерального резерва. В этом не было бы ничего плохого, если бы в итоге не случилось так, что скорость денежного обращения (ключевого компонента функционирующей экономики) все больше стал определять в целом и контролировать не Федеральный резерв, а частный сектор.

По мере того как хедж-фонды становились все сильнее и богаче, увеличивалось и количество обращающихся в системе денег. С помощью сложной паутины новоиспеченных финансовых инструментов, так называемых деривативов, которых, пожалуй, никто по-настоящему не понимал (Уоррен Баффет, один из самых уважаемых и опытных инвесторов нашего времени, называл их «минами замедленного действия»), теневая банковская система смогла привлекать заемные средства с невероятной скоростью. 100 долларов, которые раньше с помощью заемных средств можно было довести до 1000 долларов (десятикратный леверидж), теперь можно было поднимать на астрономическую высоту — для ваших 100 долларов можно было привлечь шестидесятикратный леверидж (то есть превратить их в 6000 долларов). Это была самая настоящая алхимия, вода превращалась в вино, а свинец — в золото.

Вдобавок такова была хитроумная византийская натура деривативов, что никто по-настоящему не оценил ни размера, ни даже местонахождения этого лабиринта долга.

Возможно, самое эффектное разоблачение случилось 2 декабря 2001 года, когда корпорация Enron (со «всезнайками» в руководстве), которая считалась воплощением современной промышленной мощи Америки, была вынуждена объявить о банкротстве.[41] Убили золотого гуся не 13,15 миллиарда долларов долга, расписанные в его финансовом отчете и на счетах, а скорее 13,85 миллиарда долларов внебалансовых и потенциальных обязательств, долгов, искусно спрятанных в совершенно законных внебалансовых организациях, так называемых юридических лицах специального назначения, что довело общий долг компании до 27 миллиардов!

То, что позволили им сделать эти юридические лица, фактически то же самое, как если бы обычный человек с улицы взял кредит, и он бы не был зафиксирован ни в одном документе кредитной отчетности. И кстати говоря, эта находка в области финансовой действительности не ограничилась диким, звериным миром теневой банковской системы.[42]

Государство тоже прибегает к внебалансовым хитростям, чтобы его счета выглядели лучше. Например, государственные органы склонны переводить некоторые из основных долговых обязательств во внебалансовые организации, маскируя в официальных финансовых отчетах истинное состояние государственного долгового бремени. То есть соотношение госдолга и ВВП может выглядеть и очень часто выглядит гораздо лучше, чем на самом деле. Например, основные показатели по Великобритании неадекватно отражают долгосрочные долговые обязательства на много миллиардов долларов в форме пенсионных выплат, которые, как известно правительству, входят в государственный долг, но это строгий секрет, и в Европе ситуация еще того хуже.

Чем успешнее работала теневая банковская система, тем больше сил она набирала. В комитет Международного валютного фонда вместе с опытными политиками мира, такими как индонезийский министр финансов Шри Муляни Индравати и глава Банка Мексики Гильермо Ортис, вошли Мохаммед Эль-Эриан, директор по инвестициям Pacific Investment Management (крупнейшей инвестиционной компании в мире) и Роберт Рубин, бывший непоколебимый столп Goldman Sachs и старший советник Citigroup.[43] Комитет должен был оценить, соответствует ли существующая структура фонда своей задаче по принятию решений, и дать рекомендации о возможных изменениях для того, чтобы фонд мог более эффективно выполнять свою международную работу. Именно это теневое банковское сообщество в конце концов и оттеснило Федеральный резерв с его центрального положения и, видимо, взялось отвечать за скорость обращения денежной массы.[44] Оно действовало не только в области политики; теневая система банковского левериджа пронизала банковскую систему (раньше работавшую без левериджа) и буквально все области, где можно было заработать.

В целом жилищные сектора США и Европы тайно финансировались за счет левериджа банковской системы, что в дальнейшем повлечет за собой огромные расходы, когда придется отказаться от левериджа. Так, если пенсионный фонд вложил 1 миллион долларов (без заемных средств) в компанию и затем компания обанкротилась, фонд потеряет только 1 миллион; но если тот же миллион вложили банки, то множитель был таков, что его реальная рыночная стоимость составляла скорее 10 миллионов. Тогда возникает ключевой вопрос: кто именно потерял 10 миллионов? Учитывая государственные дотации, пострадала вся экономика, включая налогоплательщиков.

Говоря в более широком смысле, все это значит, что уменьшение левериджа и вывод денег из разрушенной системы окажется гораздо болезненнее и губительнее, как показали 2008 и 2009 годы. Так из-за чего же начался кризис?

Дома, построенные на песке

Даже весной 2007 года (всего за несколько месяцев до того, как всерьез разразилась финансовая буря) никто не мог предсказать, насколько свиреп окажется предстоящий кризис. Субстандартные займы стали главным фактором увеличения количества домовладельцев и спроса на жилье в США. За десять лет между 1994 и 2004 годом в целом количество домовладельцев в США выросло с 64% до невиданных доселе 69,2%. Но, как говорится в старой пословице, не все коту масленица. Дни финансового и жилищного бума были сочтены.

В 2007 году рухнул рынок субстандартной ипотеки, дотоле такой популярный. Его крах стал катализатором, ускорившим начало конца капиталистической финансовой модели послевоенной эпохи в привычном нам виде. То, что началось с невыплат по ипотекам, яростным лесным пожаром прошлось по финансовому ландшафту, оставив после себя выжженную землю. К концу 2007 года почти на 1,3 миллиона домов в США были обращены взыскания, и их владельцы лишены права выкупа. По сравнению с 1986 годом это рост почти на 80%.

Как ни пыталось государство усмирить кризис, к концу 2008 года фондовый индекс S&P опустился до самой низкой отметки (сравнимой только с 1931 годом в разгар Великой депрессии) за 182 года (то есть с 1825 по 2007 год). Все пошло прахом. Но что же случилось?

СМИ очень часто рисуют субстандартную ипотечную систему как сравнительно новый отход от нормы, но фактически ее предшественники (то есть кредитование тех, кто не может себе этого позволить) уходят назад еще в 1950-е годы, когда при государственной поддержке в США был построен Левиттаун.[45]

Левиттаун изначально строился для возвращающихся со Второй мировой войны солдат и их семей при помощи финансируемой государством программы займов, и будущие домовладельцы смогли купить дома в Левиттауне практически без первоначального взноса. Что лучше всего, взять ипотеку часто было дешевле, чем снимать дом в городе. Левиттаунский идеал ознаменовал растущую популярность пригородного жилья среди обеспеченной Америки, а также стал блестящим примером, как можно подтолкнуть людей к приобретению дома, независимо от того, могут ли они себе его позволить. Это положение достигло апогея в виде субстандартного ипотечного кредитования 2008 года. Да, теоретически, если бы все сделали правильно, система действительно помогла бы людям приобрести новые дома, крышу над головой; но беда в том, что все было сделано совсем не так.

Хотя тычки посыпались на банкиров за их активную роль в финансовой алхимии вокруг субстандартных ипотек, ответственность лежит и на благонамеренных политиках вплоть до послевоенного периода. Руководствуясь благими намерениями, политики создали привилегированные группы, которые затем вышли из-под контроля. Как только финансовый сектор стал получать выгоду от субсидий на покупку домов, был запущен процесс лоббирования и сохранения этого курса — и вскоре он стал нормой.

Затем до 2006 года нетребовательные правила для заемщиков, легкие условия кредитов — даже для тех, кто берет кредит в первый раз, — и растущие цены на жилье подталкивали заемщиков принимать на себя еще более тяжелое долговое бремя, внушая им ложную уверенность, что они без особой возни смогут рефинансировать ипотеку на выгодных условиях. Наступил бум, веселились все. Банки публиковали отчеты о рекордных прибылях, инвесторы получали крупные доходы, а обычные люди хвастались экзотическими отпусками, летними виллами и вторыми машинами. Вспомните из прошлых примеров проциклический характер управления левериджем со стороны банков: когда цены на активы поднимаются, банки получают новые возможности.

Задолго до фиаско системы субстандартных ипотек американское правительство основало агентства Fannie Мае и Freddie Mac, чье назначение заключалось именно в том, чтобы предоставить трудолюбивым американцам доступ к субсидируемым займам и ипотекам. Желая получить голоса на выборах, правительство гарантировало, что никто не останется обделенным; оно хотело произвести впечатление, что способствует распределению богатства. Но в первую очередь оно косвенным образом поддержало культуру рискованного кредитования.

Полномочия были определены свыше, и увеличение количества домовладельцев было заявленной целью администраций и Буша, и Клинтона (и даже Джимми Картера). В 1996 году, например, департамент жилищного строительства и городского развития[46] дал распоряжение Fannie Мае и Freddie Mac предоставлять не менее 42% ипотек заемщикам с доходом ниже среднего в соответствующих регионах. В 2005 году доля была увеличена до 52%.

В качестве дополнительного условия Fannie Мае и Freddie Mac должны были предоставить 12% ипотек заемщикам, получающим доход менее 60% от среднего дохода в своем регионе. То есть к ноябрю 2007 года Fannie Мае выдала субстандартных ипотечных кредитов на сумму почти 56 миллиардов долларов.

Несмотря на похвальное намерение, курс «свой дом для всех» встречал энергичные протесты с самых первых своих дней. Например, 10 сентября 2003 года в обращении к конгрессу конгрессмен Рон Пол[47] заметил, что государственные политики, поощряющие кредитование тех, кто не может расплатиться, неизбежно потребуют финансовых дотаций. Возможно, он и заглянул в будущее (до такой степени, что даже представил билль об отмене этого курса), но едва ли и он смог предвидеть масштаб предстоящей катастрофы.[48]

После того как в 2006 году произошла серия резких повышений процентной ставки, трещины кризиса начали расползаться. Американский жилищный пузырь, разбухавший последние пять лет, вот-вот угрожал лопнуть. Ставки повышались, а цены на дома покатились вниз, рефинансирование кредита стало почти невозможным, и дело кончилось неизбежным — дом за домом, улица за улицей, тысячи людей по всей Америке оказывались не в состоянии выплатить свои ипотечные кредиты. Когда повысились ставки, субстандартные кредиты и кредиты с плавающей ставкой стали первыми. Непритязательные домохозяйства, преобразованные в высокоценные привлекательные инструменты (то есть из среднерискованных превратившиеся в средненадежные), уже не могли справиться с ежемесячными выплатами.

Будет справедливо сказать, что вначале, по всей видимости, никто особенно не волновался. Действительно, многие разделяли мнение председателя Федерального резерва Бена Бернанке, когда 28 марта 2007 года в речи об экономических перспективах перед объединенной комиссией по вопросам экономики конгресса США он сказал:

«Хотя сумятица на рынке субстандартной ипотеки создала серьезные финансовые трудности для многих людей и семей… на данный момент… воздействие проблем субстандартного рынка на экономику в целом и финансовые рынки, вероятно, будет невелико… Мы продолжим внимательно следить за ситуацией».[49]

Однако последующий эффект был ошеломительным. На тот же месяц сумма субстандартных ипотечных кредитов в США оценивалась в 1,3 триллиона долларов при более чем 7,5 миллиона невыплаченных субстандартных кредитов с преимущественным правом требования.[50] К июлю 2007 года (всего четыре месяца спустя), хотя на долю субстандартных приходилось всего 6,8% невыплаченных кредитов, они составляли 43% от тех, по которым было принято решение о лишении права выкупа. К октябрю примерно 16% ипотечных кредитов по субстандартным условиям с плавающей ставкой были либо просрочены на 90 дней и больше, либо проходили процедуру обращения взыскания — примерно втрое больше, чем в 2005 году. Дальше стало еще хуже.

На следующий год картина стала еще мрачнее. В январе 2008 года уровень невыплат дошел до 21%, а в мае 2008 года — до 25%. К августу 2008 года на ипотечном рынке США, оценивавшемся в 12 триллионов долларов, около 9,2% кредитов были либо просрочены, либо кредитополучатели были лишены права выкупа. Конечно, страдали и банки.

К середине июля 2008 года главные банки и другие финансовые институты всего мира сообщили об убытках на сумму почти 500 миллиардов долларов. И всего за десять месяцев, с января по октябрь 2008 года, акционеры американских компаний потеряли катастрофическую сумму в 8 триллионов долларов, так как их акции упали в цене с 20 до 12 триллионов.

Когда кризис был в самом разгаре, Fannie Мае держала ипотек типа ниже стандартного (ипотек, которые почти или совсем не требуют сведений о финансовом положении заемщика) на сумму 324,7 миллиарда долларов, а Freddie Mac держала примерно на 190 миллиардов ипотек того же типа. Вместе у них было более 50% ипотек типа ниже стандартного на сумму 1 триллион долларов. В марте 2008 года примерно 8,8 миллиона домовладельцев, то есть примерно 10,8% от общего количества домовладельцев США, имели нулевой или отрицательный капитал (то есть их дома стоили дешевле ипотечного кредита). Предсказание конгрессмена Пола о кризисных дотациях начало сбываться с ужасающей точностью.

Легкие кредиты и потребительский бум привели к чрезмерному строительству; как в классической пирамиде, цены вышли далеко за пределы разумного, и в конце концов все источники спроса были исчерпаны — больше не осталось покупателей. Именно это несоответствие спроса и предложения, изобилие недвижимости и ужесточение кредитной политики летом 2006 года вызвали падение цен на жилье.

Близорукая, если не безрассудная, уверенность в том, что процентные ставки навсегда останутся низкими, а цены на дома будут подниматься, заставила миллионы заемщиков ввязаться в кредитные схемы, которые в конечном итоге им просто были не по карману. Естественно, чем больше домовладельцев лишалось права выкупа, тем больше становилось доступных домов.

Кризис субстандартной ипотеки повлиял и на сознание американцев, и на их кошелек, да и не только американцев. Он разрушил иллюзию процветания и оставил людей в недоумении. Сначала беднейшие слои американцев убедили, что они смогут владеть собственными домами и таким образом тоже осуществить американскую мечту, но вскоре эти надежды разбились о твердую реальность, которая уверенно показала, что это всего лишь бесплодная фантазия.

Глава 4

Напрасный труд

Редактор одной из ведущих газет мира рассказывает, как несколько лет назад в одном из ежедневных выпусков этой газеты вышла статья о председателе КНР Ху Цзиньтао. Это, по признанию, было честное и точное (хоть и безобидное) изложение его жизненного пути. Каждый номер печатают в Китае ночью и рано утром развозят по стране.

Этот номер тоже вышел в положенное время, но когда он лег в почтовые ящики и на полки магазинов, полосы со статьей о Ху Цзиньтао в нем не было. Говорят, всего за несколько часов согнали целую армию рабочих, чтобы изъять оскорбительную страницу. Допустим, чтобы вырвать страницу в каждом из двух миллионов экземпляров газеты, понадобилось бы пять секунд на штуку (если очень поторопиться), значит, эта задача потребовала бы примерно 3 тысячи человеко-часов (работа тысячи человек в течение трех часов), причем по первому требованию. Не говоря о том, что газету нужно было прочесть и проверить, потом принять решение и разослать указания, прежде чем все это произошло.

Где такое возможно? Только в Китае.

Труд используется не по назначению

До сих пор наш разговор в основном шел о неправильном распределении капитала на Западе. Однако Запад и трудовые ресурсы использует не по назначению, и снова во вред себе. В разных странах индустриализованного Запада трудовые ресурсы — ключевой ингредиент экономического роста — используются не по назначению по крайней мере в трех смыслах.

Во-первых, быстрое внедрение пенсионных планов в послевоенный период непроизвольно привело к широкому распространению неверной оценки рабочих контрактов, что, в свою очередь, привело к тому, что цена труда казалась ниже, чем была на самом деле. Перенос скрытых пенсионных расходов на будущее — главным образом, отсрочка в оценке стоимости рабочей силы — теперь вышел Западу боком.

Во-вторых, широкий социальный сдвиг в пользу сектора услуг по сравнению с производительной промышленностью создал общество, в котором непомерные гонорары и премии идут тем, чья общественная польза невелика (спортсменам, руководителям корпораций, управляющим хедж-фондами), а не тем, от кого, пожалуй, больше пользы для общества в целом (то есть врачам, медсестрам, учителям); закономерный исход неверных установок при определении стоимости труда.

В-третьих, законы, управляющие глобальной трудовой миграцией, становятся все время более строгими и запретительными. Америка всегда была известна как страна, куда стремятся лучшие и умнейшие, но сегодня ее государственная политика весьма ограничивает ее возможности черпать из мирового кладезя талантов. И все это во вред США.

Количественное ослабление

Есть два аспекта труда, которые влияют на эффективность страны на экономическом рынке: количественный и качественный — и по обоим Запад теряет позиции. В первом примере дело в простой демографии.

Исходя чисто из размера населения, самые очевидные соперники Запада — Китай и Индия. С их огромным народонаселением Китай и Индия всегда заставляли Запад поволноваться, особенно как только они расшифровали ключевые политические ингредиенты успеха. Запад встал и продолжает стоять перед лицом демографической угрозы по крайней мере на двух главных фронтах.

Во-первых, послевоенные «дети бума», родившиеся на Западе между 1946 и 1964 годами, родили куда меньше детей, чем их родители. В 1980-х демографы начали обращать внимание на ту весьма реальную перспективу, что к середине 2000-х начнет ощущаться недостаток молодых людей, которые заняли бы на рынке труда место своих родителей, а «дети бума», двигавшие Америку в свои самые продуктивные годы, уже минуют расцвет жизни. То, что население Запада стареет и уменьшается, не могло не повлиять на его экономическую конкурентоспособность.

Во-вторых, характерной чертой развивающихся экономик была (и остается до сих пор) большая доля молодежи в населении. Во многих странах в течение многих лет целая половина населения была младше пятнадцати лет, тогда как на Западе таких было примерно 18%. Это большой запас рабочей силы, готовой и стремящейся приобретать новые навыки и работать в новых сферах промышленности. По прогнозам, к 2030 году из развивающихся экономик выйдут целых 2 миллиарда человек, принадлежащих к мировому среднему классу, и необычайно высокий спрос, который они породят, предоставит новые возможности для этого необычайно высокого предложения труда. Стоит отметить, что такие государственные меры, как старый китайский закон об одном ребенке, возможно, повлияет на процент неработающих категорий населения, но пока Запад стоит перед лицом армии подрастающих талантов.

В конечном счете благодаря инновациям в здравоохранении и лучшему питанию продолжительность жизни человека увеличилась. Но при этом молодежь рожает меньше детей, следовательно, резерв рабочей силы уменьшается, и это неизбежно приведет к сокращению ВВП. Правда, при хорошем здоровье человек может работать дольше, но стареющее население налагает дополнительную тяжесть на социальные службы, что будет иметь огромные последствия для здравоохранения, как и для частных и государственных пенсионных планов.

В довершение всех неприятностей, несмотря на благие намерения, многие государства снова виноваты в том, что своей политикой (на этот раз в форме пенсионных планов) способствуют неправильному распределению ресурсов и вновь ставят индустриализованные страны на порог чудовищного экономического краха.

Демографические тенденции

В 1997 году девяностолетний Алек Холден[51] поспорил с букмекерской конторой William Hill, что доживет до 100 лет. William Hill определила его шансы как 250:1.

В апреле 2007 года он выиграл пари. Отдавая ему чек, представители William Hill заявили, что они больше не будут предлагать таких щедрых условий, и подняли возраст по таким пари до 105 лет. Их представитель сказал: «Если вы готовы делать ставку, что проживете до 105, вероятно, мы предложим вам поставить на условиях 150:1. Чтобы получить полные 250:1, как мистер Холден, теперь вам нужно будет дожить до 110 лет, а ставки мы принимаем только в размере до 100 фунтов».

Статистические таблицы смертности — составляемые страховыми статистиками-актуариями, которые для каждого возраста оценивают вероятность, что человек умрет, не дожив до следующего дня рождения, — подтверждают выводы букмекерской конторы. В октябре 2009 года, например, датские исследователи-геронтологи заявили, что более половины детей, рождающихся сегодня в развитых промышленных странах, доживут до 100 лет. В журнале Lancet они отметили, что продолжительность жизни увеличивалась с 1840 года, а с 1950 года вероятность прожить больше 80 лет удвоилась для мужчин и женщин развитых стран. По основным прогнозам ООН для богатых стран, к 2050 году один из трех жителей будет на пенсии и почти каждый десятый будет старше 80 лет. Те, кому перевалило за 100, являются самым быстрорастущим сегментом американского населения, их число увеличилось с примерно 3700 в 1940 году до примерно 100 тысяч в наше время.

Все это говорит о старении Запада. Чем менее производительным и более затратным становится это стареющее население, тем больше нагрузка на и без того уже загруженный налогово-бюджетный баланс и, конечно, на экономику в целом, угрожая нехваткой рабочей силы, снижением производительности труда и неизбежным замедлением экономического роста. Безусловно, проблема стареющего населения затрагивает не только богатый индустриализованный мир. По последним двухгодичным прогнозам ООН, средний возраст в мире повысится с сегодняшних 29 лет до 38 к 2050 году. А тот факт, что женщины везде рожают меньше детей (в настоящий момент среднемировой показатель равен 2,6 ребенка на женщину по сравнению с 4,3 в 1970 году, и ООН ожидает, что он еще больше снизится, до 2 детей к 2050 году), означает, что чаша весов вскоре склонится в сторону пожилых.

Тем не менее, несмотря на мрачную демографическую динамику в мире, как ни странно, ближайшие трудности ожидают индустриализованные страны. Хотя никто как будто бы не отрицает, что увеличившийся процент пенсионеров обходится экономике очень дорого, проблема в том, что мало кто признает, насколько в действительности велики эти скрытые расходы. Они угрожают подавить под собой западную экономику.

Добро пожаловать в Детройт

Летом 2008 года в Нью-Йорке некий бизнес-журналист спросил усталого руководителя крупного международного банка, что тот думает об обвале мирового финансового рынка. Ответ был показателен: «Добро пожаловать в Детройт».

Во времена своего расцвета в 1950-х годах Детройт, крупнейший город штата Мичиган, был автомобильной столицей мира и штаб-квартирой большой тройки — Ford Motor Company, General Motors и Chrysler — и с населением в 2 миллиона человек считался пятым по величине городом США. Такого размаха достигла автомобильная промышленность, что один из шести работающих американцев либо непосредственно, либо косвенно работал на нее. Этот исполин, когда-то возглавлявший американскую экономику, теперь буквально лежит в руинах, о чем свидетельствует банкротство Chrysler и покупка когда-то непоколебимой General Motors (мирового лидера продаж в течение семидесяти семи лет подряд с 1931 по 2007 год, владельца автозаводов в тридцати четырех странах, работодателя 250 тысяч человек и производителя 8,5 миллиона машин в 2008 году) итальянской автомобильной компанией Fiat. Каких-то года два-три назад такого невозможно было и представить.

Сегодня количество жителей Детройта сократилось до 800 тысяч, а многие блестящие здания, когда-то украшавшие панораму города, лежат в обломках.[52] То ли это из-за автоматизации, сделавшей лишними множество рабочих, то ли растущая конкуренция со стороны японских и немецких производителей, ясно одно: Детройт и поддерживавшая его автопромышленность никогда уже не будут прежними. Кроме этих причин, основным фактором упадка американской автопромышленности было растущее непосильное бремя ее пенсионных обязательств.

Государственные пенсионные пирамиды

Нет ничего плохого в том, чтобы люди откладывали деньги на старость. Пенсия нужна всем. После трудовой жизни, если человек внес хотя бы малую лепту в благосостояние страны, справедливо, если в свои последние и непроизводительные годы он сможет тем или иным образом удовлетворить свои основные потребности. Проблемы возникают, когда правительство создает сложную матрицу, кладя в ее основу систему, не имеющую внутренней ценности.

Забудьте про Берни Медоффа и Аллена Стэнфорда, самая большая пирамида — это западные пенсионные фонды, которые ведут к катастрофе. И, как у любой хорошо отлаженной пирамиды, ее следствия будут разрушительными. Все кончится слезами.

Пирамиды еще называют схемами Понци по имени прославившегося мошенника 1920-х годов Чарльза Понци, который придумал этот тип мошенничества, когда первым вкладчикам выплачиваются доходы за счет последующих вкладов. Правдоподобная схема может «приносить доход» в течение нескольких лет, но в конце концов приток новых денег уже не сможет покрыть все растущие старые обязательства. В конце концов пирамида непременно рухнет.

Через пенсионные фонды правительства всего западного промышленного мира очень успешно продали своим гражданам товар, за который они никогда не смогут расплатиться. В ложной уверенности, что в старости им обеспечены пенсии, люди предпочитают больше тратить, и сбережений становится меньше. Правда, пенсионные планы структурно эволюционировали — постепенно перенеся необходимость откладывать на будущее с государства на отдельных людей, но государство по-прежнему несет непосильное бремя затрат. В США, например, пенсионная программа (гражданская пенсионная ответственность, рассчитываемая по учетным ставкам пенсионных планов) составила громадные 2,1 триллиона долларов, откусив около 15% ВВП. Еще хуже дело обстоит в Великобритании, где годовая пенсионная нагрузка за 2008 год составила около 1,3 триллиона долларов (64% от ВВП), а в большей части континентальной Европы — например, в Германии — государственные пенсионные расходы превышают даже фонд оплаты труда всей страны.

Новые деньги, приходящие сегодня от доходов работающей молодежи, не смогут ответить на финансовые требования непрерывно растущей армии пенсионеров. Все больше приближается мрачная реальность, когда меньше денег придется распределять между большим количеством людей. Во всем развитом мире современная молодежь стоит перед малоприятной перспективой «двойного налогообложения», так как сначала они должны откладывать деньги, чтобы заплатить теперешним пенсионерам, а потом на свою собственную пенсию. В итоге выходит сокращение потребления и рост накоплений (или так должно быть хотя бы в теории — теперь мы знаем, что в начале 2000-х годов сумма накоплений на семью в Америке опустилась ниже нуля).

Говоря проще, стоимость пенсионного фонда равна пенсионным активам (то есть поступающие денежные средства плюс стоимость вложений, сделанных пенсионным фондом) минус будущие пенсионные обязательства, по которым нужно будет расплатиться. Хотя это будущие обязательства, они оцениваются в сегодняшних деньгах по формуле дисконтирования, которая переводит будущие обязательства в сегодняшние финансовые показатели. По этой формуле сегодняшняя стоимость обязательств равна будущей стоимости пенсионных требований, деленной на процентную ставку, которая фиксирует разницу между сегодняшними и завтрашними деньгами, потому что завтра 100 долларов будут стоить меньше, чем сегодня.

Ясно, что пенсионный фонд может понести убытки, если активы подешевеют или обязательства вырастут так сильно, что фонд уже не сможет покрыть их из имеющихся средств.[53] Вдвойне тяжело, когда и то и другое происходит одновременно.

Признаки грядущих бедствий уже заметны. Например, крах британского пенсионного фонда (2000–2002 годы); кризис сектора страхования жизни в Германии после пузыря с гарантированной ежегодной рентой; фиаско страхователей жизни в США в 2008 году, которые не сумели хеджировать выплаты с плавающей ставкой; и конечно, волна банкротств сталелитейных, автомобильных и авиационных корпораций, которая прошлась по американской промышленности, загнанной в угол пенсионным дефицитом в последние десятилетия. Сходство между ними состоит в неверной оценке вариантов взаимодействия как между поколениями, так и между работодателями и работниками; одни обещали выплаты другим, не подумав как следует, каким образом они будут это делать.

Самым последним примером стал ипотечный кризис 2008 года. Падение цен на жилье (и другие инвестиционные активы, конечно, тоже) существенно уменьшило пенсионные активы. Это уменьшение усугубилось как никогда низкими ставками, поскольку это фактически исключило возможность получения дохода на обязательства. Больше того, из-за формулы дисконтирования в условиях низких процентных ставок (которые должны были поддержать пошатнувшуюся экономику) пенсионные обязательства раздулись еще больше. В итоге пенсионные фонды потерпели полный провал. Положение усугубляют массовые наплывы, так как «дети бума», вложив массу денег в товарные запасы и способствовав взлету рынка акций, выходят на пенсию, и в этот момент деньги выводятся из рискованных фондовых бирж в более «безопасные» облигации. По мере роста спроса на облигации растет и их цена, тогда как доход на облигации (ставка), наоборот, снижается. Из-за этого будущие пенсионные обязательства (рассчитанные на основании сегодняшней стоимости таким образом, что будущий долг сокращается из-за уменьшения дохода) растут и пенсионный дефицит увеличивается. В итоге, когда приходит пора, будущий поток пенсионных (ежегодных) выплат, разумеется, превращается в ничто.

По данным отчета актуариев из Lane, Clark & Peacock за август 2009 года, крупнейшим корпоративным пенсионным фондам Великобритании угрожает самый крупный дефицит вследствие финансового кризиса. Они оценивают дефицит пенсионных фондов более чем в 160 миллиардов долларов — в два с лишним раза больше, чем 65 миллиардов долларов, дефицит этих же компаний всего за год до того.[54]

Если и можно вынести хоть какой-нибудь урок из прошлого опыта, это что вред от неверной оценки вариантов — когда государство продает пенсионные фонды, которые не может финансировать, — влечет серьезные последствия не только для финансовых рынков, но и для самой основы реальной экономики, так как лишает людей работы и выводит триллионы долларов из продуктивных вложений для поддержки пенсионных фондов и других финансовых институтов.

Что самое страшное, все этапы финансового кризиса 2008 года, шаги, которые привели мировую экономику к пропасти — плохие финансовые схемы, неправильно оцененные варианты и неэффективно распределенные ресурсы, — ясно видны в проблеме необеспеченных пенсий. Больше того, если посмотреть на следствия неверных решений при продаже переменных аннуитетов, деривативов и субстандартных ипотечных кредитов, нет разумных оснований верить, что продажа составленных государством пенсионных планов не отправится вслед за ними. Фактически государство своими пенсионными фондами только продолжило традицию неправильной оценки и использования капитала, начатую частными компаниями.

Золотые годы

Сегодня буквально во всех западных странах действуют планы выплат пособий по государственным программам, и все они без исключения значительно недофинансированы и потому неприемлемы.

В США общественные пенсионные планы под эгидой соцобеспечения (включая программы Medicare и Medicaid) поглощают до 40% ежегодного госбюджета США. Пенсионная история пронизывает государство на всех уровнях — федеральном, на уровне штатов и даже муниципальном. По финансовым итогам 2008–2009 годов система пенсионного обеспечения государственных служащих и система пенсионного обеспечения учителей штата Калифорния вместе потеряли около 100 миллиардов долларов, эквивалент примерно четверти их пенсионных активов.[55] Пока писалась эта книга, не прекращаются споры из-за того, что в Калифорнии государственных служащих вынуждают брать отгулы и отпуска за свой счет, чтобы уменьшить им зарплату и пенсионные выплаты.

Тайный план

Если эти необеспеченные пенсионные дефициты уже выглядят достаточно плохо, имейте в виду, что западные правительства маскируют реальный размер пенсионных дефицитов и сознательно запутывают вопрос с помощью так называемой внебалансовой отчетности. Это такой трюк, когда настоящую стоимость будущих пенсионных обязательств засовывают в угол, обычно куда-нибудь в мелкую сноску под главным балансом, и он дает правительству возможность искажать опубликованные данные и скрывать реальную величину долгового бремени, возложенного на общество. Естественно, зарывая пенсии в абзац мелкого шрифта, они не просто игнорируют очевидную проблему, но и даже самим себе не признаются в том, что она существует.

Компании виновны в том же грехе. Годами им позволяли на законном основании заметать неудобную правду о громадных пенсионных обязательствах под ковер. Отодвигание пособий на будущее (в форме пенсий и, если уж на то пошло, медицинской помощи) означало, что реальная стоимость труда остается закрытой, и это привело к искажениям на рынке по меньшей мере в двух областях.

Во-первых, без понимания реальной стоимости пенсионного пособия нарушилось стратегическое бизнес-планирование в США. В результате были приняты неверные стратегические решения, которые нанесли большой ущерб компаниям, целым областям промышленности и всей стране. Компании и такие области промышленности, как автомобильное производство, производство стали и авиатранспорт, получили возможность постоянно пренебрегать реальной стоимостью труда, мало заботясь о том, что будет, когда наконец придет время платить по счетам, не говоря уж о том, чтобы задуматься, какова будет реальная стоимость. Как стало ясно позднее, многие компании за счет ловкости рук делали вид, будто приносят прибыль, хотя на самом деле и раньше, и потом несли значительные убытки. Компании, которые нужно было закрыть еще много лет назад и распределить их производственные ресурсы на лучшие цели, искусственно удерживались на плаву, так как менеджеры и инвесторы не сумели правильно оценить экономическое положение.

Во-вторых, откладывание пенсий также привело к неверной оценке, которая отрицательно влияла на решения относительно предложений на рынке труда, заставляя людей выбирать те рабочие места, где им предоставлялись компенсационные схемы с фиксированными пенсиями и полисами с нагрузкой в конце, а не те, где от них требовалась бо́льшая начальная подготовка при меньшей уверенности в пенсионной компенсации. Классический пример: отказ от университетского образования и непредсказуемости карьеры в некоторых областях (например, в частной бухгалтерской фирме) в пользу вакансии на предприятии с профсоюзом (и потому защищенном). Многие оценивали варианты и принимали решения о работе на основании обещанных выплат, но ошиблись, не сделав поправку на будущее и поверив в стопроцентную гарантию, что они получат их полную стоимость. Однако надежда оказалась ошибкой.

Все очень просто: выписанные тридцать лет назад чеки сегодня невозможно обналичить, вследствие чего государственные и некоторые корпоративные пенсионные планы с фиксированной выплатой оказались, по существу, не более чем финансовыми пирамидами.

Хотя в некоторых областях готовятся поправки в законодательство, выводящие внебалансовые статьи из тени, тем не менее и частные компании, и государство не без оснований боятся последствий, если раскроется истинный масштаб проблемы. Безусловно, разоблачение пенсионной системы не пройдет даром для их кредитного рейтинга, биржевого курса и стоимости заемного капитала, не говоря уже о прогнозируемом уровне долга западных стран в результате антикризисных дотаций. По прогнозам на 2010 год, госдолг США в процентах от ВВП приблизится к 100%, хотя всего пять лет назад он составлял 60%. Для Великобритании перспективы таковы: в 2010 году госдолг превысит 70%, тогда как в 2005 году он составлял 40%.

В отличие от США и Великобритании у Китая нет государственной пенсионной системы. По сути, он не принимает никаких решений исходя из неверной оценки, и ничто не виснет мертвым грузом на его балансе. Китай все чаще призывают ввести систему национального здравоохранения и другие программы социальной защиты типа пенсионной. Например, председатель Ху Цзиньтао призывал как можно быстрее охватить социальной защитой города и сельские районы, утверждая, что «развитие социальной защиты существенно для общественной стабильности и гармонии и сохранения экономического роста», а также что «правительство должно найти способ охватить всех жителей страны системой социальной защиты за счет поэтапного увеличения числа людей, получающих базовую медицинскую страховку, введения кооперативной медицинской системы для сельских жителей, страхования от безработицы, страхования от травм на рабочем месте и введения других норм безопасности». В 2009 году китайское правительство объявило о планах истратить больше 120 миллиардов долларов на первый этап десятилетней реформы системы здравоохранения. План состоит в том, чтобы к 2011 году в каждой китайской деревне была поликлиника, а к 2020 году, как говорят в Китае, всем его гражданам должны быть доступны базовые медицинские услуги по приемлемой цене.[56] Китай намерен учиться на ошибках США и других промышленных стран и предполагает финансировать систему из текущих средств, а не взваливать ее на плечи следующих поколений, так как она рисковала бы рухнуть даже быстрее при демографической политике Китая, ограничивающей рождаемость. В конечном счете провал или успех пенсионного плана и его жизнеспособность зависят от того, что происходит со средствами, находящимися в распоряжении пенсионного фонда.

Напрасный труд

Помимо количества рабочей силы, перед Западом также стоит проблема ее качества. Запад гордился тем, что, по многим показателям качества рабочей силы, он приютил у себя самых образованных, самых опытных, самых изобретательных и даже самых производительных людей на Земле. Теперь этого уже никто не гарантирует.

Запад (Великобритания и США в особенности) большую часть последних тридцати лет демонтировали свои традиционные промышленные базы (сталелитейное производство, кораблестроение) и отказывались от своего когда-то бесспорного превосходства в обучении, науке и технологии в пользу сферы услуг с более приятными условиями работы. Неудивительно, что в итоге производственные возможности Запада пришли в упадок.

Возьмите Лондон. Между 1960 и 1990 годами промышленная база Лондона радикально сократилась. В 1960 году более 30% богатства Лондона приходилось на производство, а к 1990 году эта доля упала до 11%. Всего за тридцать лет количество рабочих мест в производстве уменьшилось на две трети, оставив всего 500 тысяч рабочих.[57]

От автобусных заводов британской корпорации Leyland до стекольного производства James Powell and Sons, от производителя мыла Pears до производителя пылесосов Hoover, чье название стало нарицательным в английском языке, ни одна производственная компания не была в безопасности. Лондон даже не был центром британской промышленности; эта картина запустения повторилась прямо в промышленном сердце Великобритании. По всей стране между 1979 и 2006 годами число людей, занятых в производственной сфере, упало на 50%, с 7 миллионов до 3,4 миллиона без малого.

Упадок в производственных профессиях гораздо теснее связан с переменой в отношении Запада к будущему в науке, информационных технологиях и инженерных дисциплинах, чем с любыми внешними экономическими факторами, на которые списывали этот упадок. Разумеется, китайские компании умеют производить товары дешевле, и потому у западных экономик всегда будут сильные доводы за то, чтобы уступить им производственный сектор (и не последний из этих доводов — сравнительное преимущество); однако они обязаны были активнее бороться в тех областях, где все-таки имели сравнительное преимущество (об этом подробнее ниже).

В США количество выпускников по инженерным специальностям на уровне бакалавра (без аспирантуры) достигло пика примерно в 80 тысяч в год к середине 1980-х, затем, ближе к новому тысячелетию, это число упало примерно до 65 тысяч в год. Между тем в Китае в 2008 году училось около 3,7 миллиона студентов инженерных специальностей — даже в пропорциональном отношении (с учетом, что население Китая в четверо больше населения Америки) это существенная разница. Еще в 1999 году в Китае больше 70% студентов получили первые степени по научным и инженерным дисциплинам. Тогда как, по данным из статьи в Forbes за 2009 год, США предпочитают юристов инженерам в соотношении 41 к 1![58]

Чем пристальнее вглядываешься, тем страшнее кажется картина. К 2004 году США занимали семнадцатое место среди стран по доле молодых людей в возрасте от 18 до 24 лет, получивших образование в области естественных и технических наук, тогда как в 1975 году США имели третье место. Конечно, качество имеет значение, поэтому у Запада, пожалуй, есть некоторая отсрочка — хотя, по всей вероятности, небольшая, — поскольку качество выпускников в Китае и остальном мире все же еще должно догнать западные стандарты.

И все-таки на Западе инженерные специальности вышли из моды. В 1950-х и 1960-х лучшие и умнейшие американцы в основном шли в промышленность и работали на передовой технического прогресса, к 1990-м годам верхние 10% талантливейших переметнулись в сферу услуг — главным образом в банковское дело и консалтинг. Сначала выпускники были созидателями (например, инженерами нефтяных компаний и дипломатами госдепартамента в 1950-х и 1960-х годах); потом, в 1970-х и 1980-х, они стали директорами корпораций в нефтяных и технологических компаниях, таких как IBM; потом говорунами, такими как инвестиционные банкиры и консультанты по управлению; и, наконец, спекулянтами, такими как менеджеры хедж-фондов и частных инвестиционных компаний, в 1990-х и 2000-х, вплоть до сегодняшнего дня.

В докладе о научно-технических показателях за 2004 год, представленном президенту Джорджу Бушу-младшему с приложением под заголовком «Возникновение острой проблемы научно-технических трудовых ресурсов», говорится о «тревожном сокращении числа граждан США, получающих образование с целью стать учеными и инженерами, в то время как количество рабочих мест, требующих научной и инженерной подготовки, продолжает расти».

Ситуация по ту сторону Атлантики не очень отличается. Наглядным примером того, как качнулся маятник прочь от естественных наук, является нерадостный отчет политехнического факультета Гламорганского университета за 2004/05 академический год. Чтобы поощрить школьников выбрать инженерные специальности в качестве профессиональной и научной карьеры, представители кафедры посетили несколько школ Великобритании, встретились примерно с 1500 шестиклассниками и отметили, что на первый же вопрос: «Чем занимаются инженеры?» — большинство отвечало: «Инженеры ремонтируют автомобили и стиральные машины».

Как странно думать, что в Британии XXI века так называемым образованным ученикам не рассказали, что делают инженеры, — возможно, потому, что тамошняя система образования не считает инженерную профессию актуальной для современного западного общества.

Если взять дневник мальчишки за период между 1930-ми годами и 1960-ми, скорее всего, там нашлись бы вырезки из газет об инженерных чудесах, о подвесных мостах, железных дорогах и самолетах, может быть, даже принцип действия атомной бомбы. Но не сегодня. Откройте сегодняшний дневник, и на его страницах будут фотографии футбольных команд и мальчиковых групп. Британский изобретатель Джеймс Дайсон сказал об этом так: «Ребенком я разглядывал вырезки из журнала „Игл“, который писал о том, как работает все что угодно — от ракет „Бладхаунд“ до морских буровых вышек… Именно внутренности увлекали и вдохновляли… Что происходит между детством и зрелостью? Мы выдавливаем это из них. Мы клеймим позором инженерное дело и подталкиваем детей, чтобы они становились „профессионалами“ — юристами, бухгалтерами, врачами… Инженер превратился чуть ли не в ругательство. Нам говорят, что „это устаревшая область“ и что мы теперь „постиндустриальная страна“».

Кому какое дело, что Китай выпускает в четырнадцать раз больше инженеров, чем Британия. Это апатичное отношение к науке и технике пронизывает политическую структуру индустриализованного Запада. Чтобы найти американского президента с инженерным или научным образованием, приходится возвращаться к самому Томасу Джефферсону, третьему президенту Соединенных Штатов (1801–1809), который был изобретателем, садоводом, археологом и палеонтологом.

Не считая министра науки лорда Дрейсона, назначенного в 2009 году, на высших уровнях британского правительства нет ни одного инженера. При этом Ху Цзиньтао, председатель КНР, окончил Пекинский политехнический институт Цинхуа как инженер по гидротехнике, и Вэнь Цзябао, китайский премьер-министр, — тоже инженер, окончил аспирантуру.

В научном докладе ЮНЕСКО, Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры, в 2005 году на долю Китая пришлось почти 15% от количества исследователей в мире, а на долю США — около 23% (удивительно близко, учитывая относительное различие средних экономических стандартов). В Китае 3,22 миллиона людей заняты наукой и техникой, из них 68% (около 2 миллионов) ученых и инженеров. Это важная статистика, поскольку есть распространенное мнение, что между количеством ученых, техников и инженеров в стране и ее уровнем экономического роста и развития существует важная, положительная и тесная связь.

Конечно, в пропорциональном отношении Китай не так уж хорошо справляется (у него более миллиарда людей — 20% мирового населения), но эта общая численность показывает в ложном свете некоторые скачки в области научно-технических исследований, экспериментов и публикаций, о чем мы поговорим в следующей главе.

Делая шаг назад, можно спросить, действительно ли деиндустриализация и неизбежное сокращение рабочих мест в производстве имеет важное значение. В конце концов, может быть, это всего лишь естественное следствие экономического прогресса — результат быстрой миграции производственных профессий из богатых стран в бедные.

В классической экономической литературе часто утверждается, что существует четкая траектория экономического роста, по которой страны переходят из одной преобладающей экономической фазы в другую, и всего этих фаз три. В общих чертах, страна переходит от сельского хозяйства к производству и затем к сфере услуг, и каждая стадия примерно совпадает с повышением уровня дохода, поэтому там, где в экономике доминирует сельскохозяйственный сектор (например, в Африке), доходы, как правило, намного ниже, чем в странах, где доминирует сфера услуг (например, в США и Западной Европе). Конечно, в большой степени это ложная классификация; на практике в экономике, как в мешке, все три сектора перемешаны: например, в каждой стране есть люди, занятые в сельском хозяйстве; но, конечно, на отдельно взятом этапе экономической эволюции страны какой-то из этих секторов будет доминировать. Как бы там ни было, пожалуй, существует и четвертый сектор — научно-технические инновации и передовые технологии; уместнее будет поговорить об этом позже.

Тем не менее деиндустриализация — этот термин описывает переход от производства, скажем, к сфере услуг — часто воспринимается как свидетельство экономического упадка, так как сокращается количество рабочих мест на производстве и доля промышленности в общей занятости падает в богатых странах. Например, доля производства в общей занятости индустриализованных стран упала с 28% в 1970 году до 18% в 1994 году, то есть в Америке осталось меньше одного рабочего из шести, а в Европе — один из пяти. Британская промышленность превратилась в собственную тень. Только за последние десять лет доля промышленности в ВВП Великобритании уменьшилась вдвое — с 22% до 11%. И со времени финансового кризиса 2008 года США потеряли более 22 миллионов рабочих мест в промышленности и строительстве; в условиях мировой конкуренции едва ли их когда-нибудь удастся вернуть.

Западные правительства должны признать, что их сфера услуг обречена пойти по тому же пути, что и промышленность, которую они уступили новоявленным экономическим игрокам (Китаю, Индии, Корее, Тайваню и т. д.). Большинству британцев придется на личном опыте убедиться в возрастающей роли Индии в сфере обслуживания в виде интернет-провайдеров, телекоммуникаций, банкинга и научных исследований и разработок. Колл-центры, которые когда-то находились в британском Милтон-Кинсе, выросли по всей Индии. Это не просто компании телефонной связи или компьютерной техподдержки. Даже среди американских инвестиционных банков растет тенденция нанимать индийские фирмы для финансового моделирования и компаративного анализа.

Между тем создается впечатление, что эта ситуация застала западных политиков врасплох и они не сумели к ней подготовиться, поэтому то, что случилось с их промышленностью, случится и со сферой услуг.

Возможно, проиграв первую битву, они больше всего навредили себе тем, что вместо поиска единственной области, которая могла бы вывести их из последующих экономических бед, они по-прежнему оглядывались на промышленность — а в этом бою, если биться в нем без помощи протекционистских мер, они обязательно проиграют. Куда же следовало смотреть? Туда, где у западных стран было и пока еще остается сравнительное преимущество, — на НИОКР.

Конечно, даже если бы западные страны хотели модернизировать научно-исследовательскую деятельность, они, что характерно, проглядели те самые области высшего образования — инженерные специальности, научные, политехнические, — которые требуются для осуществления этой стратегии. Как раз когда нужны специалисты, их нет. Только большая преданность научным исследованиям и разработкам, будь то в области топлива и энергопотребления, будь то в коммуникационных или транспортных технологиях, могут сопротивляться натиску со стороны промышленности развивающихся стран и вернуть Западу потерянное место лидера экономической гонки.

Энтузиазма в прошедшие годы было достаточно; призывов к переоборудованию и переподготовке западного персонала с целью повысить его конкурентоспособность в мире и вывести из устаревшего производства на передовые границы — каковы бы ни были эти границы — от кассетных магнитофонов к портативным плеерам, CD-плеерам и «айподам». Но этого не хватило.

По данным Национального научного фонда США, производственные компании провели исследований и разработок на сумму 169 миллиардов долларов за счет коммерческого финансирования и на сумму 18 миллиардов за счет федерального; компании в непроизводительных секторах провели исследований на сумму 73 миллиарда и 8 миллиардов долларов соответственно. В частности, основная часть федеральных расходов в производственных секторах пошла на детали для компьютеров и электронных устройств (8,83 миллиарда долларов) и авиакосмическую технику и детали (5,04 миллиарда долларов), тогда как расходы в непроизводительных секторах пошли на профессиональные, научные и технические услуги, в том числе архитектуру и инжиниринг, разработку компьютерных систем и НИОКР (7,608 миллиарда долларов).

Если взять номинальные суммы, то миллиарды долларов продолжают вливаться в исследования и разработки. Но при этом и государственные программы, и частные инвестиции в модернизацию испытывали нехватку в главном, возможно, из-за опасений и неуверенности, присущей научно-исследовательским работам, — ведь никогда не знаешь наверняка, заведет ли новое направление в глухой тупик или выведет к очередному эпохальному изобретению.

Западное общество потратило тридцать лет, чтобы привлечь самые лучшие и талантливые умы в консалтинговые, финансовые и банковские услуги, но теперь, когда этот бизнес рухнул под натиском кризиса 2008 года, что будут делать эти люди? И что еще важнее, к какой деятельности подготовлено новое поколение умных и талантливых, ведь они выросли в мире, где умение оказывать услуги ценится выше той работы, которая движет вперед модернизацию производства и превратила Запад в промышленного гиганта, которым он был прежде?

Вперед по ухабам

В перспективе, в частности для Америки, если не сдержать теперешние тенденции, то рынок рабочей силы ожидает мрачное будущее. Большинство прогнозов на основе данных переписи говорят, что американские этнические меньшинства (не белые) вскоре станут большинством. По ожиданиям, меньшинства, которые сейчас составляют треть населения США, превратятся в большинство к 2042 году. К 2023 году меньшинства будут составлять более 50% от всех детей. Население трудоспособного возраста, по прогнозам, будет более чем на 50% состоять из меньшинств к 2039 году и на 55% к 2050-му. В этом же году доля меньшинств среди детей должна достигнуть 62%. Население нескольких крупнейших штатов Америки уже стало «большинством меньшинства» — так называют штаты, где расовый состав более чем на 50% не белый. В их число входят Гавайи, Калифорния, Нью-Мексико и Техас.

Ясно, что США стоят на грани значительных изменений в своем демографическом составе. Однако, несмотря на все прогнозы и несмотря на то, что невозможно отделить статистику от судьбы Америки в целом, именно эти группы остаются наименее образованными и наименее квалифицированными. 15 тысяч школьных округов и 100 тысяч школ США едва справляются с обучением американских школьников, особенно детей из не белых семей и семей с низким доходом, которые к 9-летнему возрасту отстают на три класса и из которых менее половины получают полное среднее образование.[59] У тех, кто все-таки заканчивает школу, в семь раз меньше шансов закончить колледж. В Вашингтоне, где меньшинства составляют большой процент, только 12% восьмиклассников (дети 12 лет) читают на уровне своего возраста и только 9% в конце концов поступают в колледж и оканчивают его за пять лет. В 2007 году, когда Мишель Ри, советник системы государственных школ округа Колумбия и самая отважная защитница государственного образования, заняла свой пост, учебно-методические показатели находились на жалком уровне. Общенациональная программа по оценке образовательных достижений в том году установила, что 61% вашингтонских четвероклассников владеют навыками чтения ниже базовых, то есть едва умеют читать; а 92% восьмиклассников имеют базовый уровень, то есть ниже своего класса, в математике. Во всем округе наблюдался разрыв в 57% баллов по чтению между черными и белыми, причем менее 30% афроамериканцев читали на уровне своего класса в сравнении с 87% белых. И если этого мало, то доля исключенных из старших классов составила около 50%, и всего 9% девятиклассников удалось закончить старшие классы. В отчете за апрель 2009 года под заголовком «Экономическое влияние разрыва в успеваемости американских школьников», транснациональная консалтинговая фирма McKinsey выразилась донельзя ясно: «Образовательный разрыв влечет для США экономические последствия, сравнимые с затяжной общенациональной рецессией». Далее в отчете отмечается, что если удалось бы сократить разрыв между показателями чернокожих и латиноамериканских учеников и белых учеников, то ВВП в 2008 году мог бы быть на 310–525 миллиардов долларов выше, то есть прибавить от 2 до 4%. Естественно, если ничего не изменить, сила этого воздействия только увеличится в последующие годы с учетом прогнозируемых демографических сдвигов, а именно если чернокожие и латиноамериканцы станут большей долей населения и трудовых ресурсов США.

Качество тоже имеет значение, и по всему видно, что в то время как в развивающихся странах поддерживают и поощряют учеников по их заслугам, на Западе все чаще школу рассматривают в духе эгалитаризма: повышение доступности (конечно, с расширением образовательных возможностей) даже за счет качества.

Действительно, растут опасения, что в развитых странах, таких как Великобритания и европейские страны, все больше распространяется уравнительная система образования, которая сопротивляется поиску и выделению сильных учеников, поскольку это одновременно выделит и слабых. Этой системе противостоит конкуренция за школьные места и безжалостное распределение учащихся по способностям в таких странах, как Индия и Китай, где никогда не прекращается отбор учеников.

Однако актуальность образования не ограничивается только процессом собственно обучения. Роль образования бесспорна при закладке путей к экономическим успехам, а также для гарантий общественной стабильности. Не будет натяжкой предположить, что отсутствие образовательных возможностей приводит к отсутствию экономического выбора и отсюда отсутствию социальной мобильности и надежд на будущее, что может повлечь опасный общественный раскол и недовольство.

Экономисты давно признали, какую роль играет стремление и уверенность человека в том, что он будет жить лучше, чем родители, а его дети будут жить лучше, чем он. Это ключевой фактор в действующей капиталистической модели.

Глобализация принесла свои выгоды, но и повысила конкуренцию. Как следствие, неквалифицированные рабочие на рынках развитых стран имеют (и так, возможно, будет и дальше) меньше надежд на будущее из-за большей конкуренции, так как компании становятся транснациональными и стремятся повышать эффективность за счет оптимального распределения трудовых сил (и капитала) в глобальном масштабе.

В то же время развивающиеся страны испытывают постоянные трудности с включением в планы роста беднейших слоев населения, а также стараются последовательно проводить отбор учеников в соответствии с их талантами и заслугами, так как без такого широкого подхода этим странам угрожает опасность, что возникновение небольшого очень состоятельного класса даст начало высокому уровню преступности и насилия среди тех, кому не на что надеяться. От того, как именно развивающиеся государства решат эти вопросы, в конечном итоге и зависит их будущее положение.

Говоря о трудовых ресурсах, ситуацию можно кратко очертить следующим образом: Остальные легко обходят Запад, когда дело касается предложения рабочей силы; их миллиарды погребают сопротивление под собой. В течение многих лет Остальные также доказывали умение управлять человеческими ресурсами, превращая презренный металл в золото. Есть ли что-нибудь, чего не производит Китай? Да, ему еще осталось кое-что улучшить в смысле организации и управления. Конечно, к качеству его выпускников могут быть некоторые вопросы, но китайцы уже догоняют Запад, и догоняют быстро. Они хорошо понимают свои недостатки и усердно трудятся над тем, чтобы овладеть всеми необходимыми умениями для того, чтобы сравняться с Западом, а потом и перегнать его.

Достаточно объяснить, почему в недавнем докладе Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) говорится, что США потеряли место лидера в образовании. Согласно ОЭСР, США упали в рейтинге «не потому, что опустились стандарты для выпускников колледжей в США, но потому, что быстро повысились» в других регионах. Теперь США отстают примерно от 16 стран в Европе и Азии по числу 24-летних бакалавров в естественных и технических науках. В 1960-х годах США имели самый высокий уровень заполнения старших классов школы среди развитого мира; к 2005 году они опустились на 21-е место. Что касается выпускников колледжей, то США были вторыми в 1995 году; десятилетие спустя, в 2005 году, они стоят на 15-м месте.

Боб Комптон в 2009 году снял документальный фильм «Два миллиона минут», и смотреть его нелегко. Как говорится на официальном веб-сайте: «Какова бы ни была его национальность, как только ученик заканчивает 8-й класс, часы начинают тикать. С этого момента у ребенка примерно… два миллиона минут до окончания средней школы… Два миллиона минут, чтобы заложить свой интеллектуальный фундамент… Два миллиона минут, чтобы подготовиться к колледжу и будущей карьере… Два миллиона минут, чтобы стать из подростка взрослым».

Его исследование показывает, что, если сравнить американских учеников и студентов с их китайскими или индийскими сверстниками по уровню успеваемости и количеству проводимого за учебой времени, становится ясно, что США проигрывают по всем пунктам. Журнал Economist особо говорит об этом в своей статье. В среднем школьный год в Америке составляет 180 дней, а в Азии — более 200 (южнокорейские дети проводят в школе еще на тридцать дней больше; это равно дополнительному учебному году по сравнению с их американскими сверстниками ко времени, когда они заканчивают школу). Но и на этом дело не заканчивается. Американский учебный день короче, и дети проводят в школе тридцать два часа в неделю (гораздо меньше, чем многие европейские дети, которые проводят в школе около сорока часов), и в то время как американские школьники посвящают домашним заданиям всего один час в день, китайские дети тратят на домашние задания примерно в три раза больше.

В докладе департамента образования США от 1983 года под заголовком «Страна в опасности» ясно звучала озабоченность: «Наше когда-то непревзойденное превосходство в коммерции, промышленности, науке и техническом прогрессе начинают оспаривать конкуренты во всех уголках мира… Образовательные фонды нашего общества в настоящее время разъедает прилив посредственностей, угрожающий самой нашей основе как государства и народа». Однако, за исключением сравнительно слабых усилий, например программы поддержки государственных школ «Ни один ребенок не забыт», этот призыв по большей части был проигнорирован. Исследование тенденций в международной науке и математике (TIMSS), по всей видимости, подтверждает опасения. В 1995, 1999 и 2007 годах в рамках TIMSS сравнивались успехи четвероклассников и восьмиклассников США в математике и науках с успехами учеников других стран. В последнем рейтинге показатели американских четвероклассников стремятся вниз и в математике, и в других науках.

И не только американских. Третий этап Международной программы по оценке образовательных достижений учащихся (PISA), начатой в 2008 году, демонстрирует не менее тревожную тенденцию в Великобритании. Каждые три года PISA проверяет 400 тысяч пятнадцатилетних школьников из пятидесяти четырех стран по математике, чтению и наукам; оцениваются знания и умения, необходимые молодым людям, чтобы успешно конкурировать в условиях современной глобализации. В международном рейтинге PISA по чтению Великобритания упала с 7-го места в 2000 году на 17-е место в 2008 году, а по математике с 8-го на 24-е место. Тенденция вызывает большую озабоченность.

Неправильное распределение труда: Ценовые сигналы

В июне 2009 года испанский футбольный клуб «Реал Мадрид» заплатил 80 миллионов долларов клубу «Манчестер юнайтед» за Криштиану Роналду, которого называют одним из величайших футболистов мира. В Испании его заработок доходит до 180 тысяч фунтов в неделю (примерно 286 650 долларов по курсу на октябрь 2009 года), что превышает его заработок в Англии на 120 тысяч фунтов в неделю. По другую сторону Атлантики доход Коба Брайанта, звезды баскетбола из «Лос-Анджелес лейкерс», после уплаты всех вычетов за 2009–2010 годы, как ожидается, составит 23 миллиона долларов (то есть около 442 тысяч долларов в неделю). Сопоставьте эти суммы со средней зарплатой в Великобритании 24 тысячи фунтов в год (то есть 463 фунта в неделю) и средней зарплатой в США около 45 тысяч в год (то есть 884 доллара в неделю).

Если поинтересоваться у людей, то многие на Западе сморщатся при мысли о гонорарах спортсменов, но сдержат свои чувства и отнесут эти фантастические доходы за счет понятного и неизбежного следствия свободного рынка.

Чего многие из нас не понимают, это что звездные гонорары обходятся невероятно дорого; не в смысле собственно наличных, которые получают немногие выдающиеся таланты, а в более широком смысле их цены для общества, цены, которую вынужден платить средний житель Запада. Сказочные доходы звезд прочно поселились в западном менталитете, потому что, как говорится в рекламе, они «этого достойны». Надо сказать, и в Индии есть игроки в крикет с высокими гонорарами, но они и близко не подходят к гонорарам западных аналогов.

Что мы здесь видим перед собой: высокие заработки в явно непроизводительных сферах — это очередной пример неверного распределения труда, которое еще дальше заводит Запад в экономическую трясину, очередной гвоздь в крышку гроба западной экономики, хотя его значения почти не признают и не понимают.

Как же относятся эти высокие заработки немногих счастливчиков к затянувшемуся экономическому падению Запада? Как могут гонорары Роналду или Брайанта кому-то навредить? Каким образом их везение обернулось несчастьем для Запада?

В своем бестселлере 2005 года «Фрикономика: бродячий экономист исследует тайную сторону всего» Стивен Левитт и Стивен Дабнер описывают структуру доходов у наркодилеров южного Чикаго, где главари на верхушке зарабатывают миллионы, а пешки готовы ишачить за гроши, веря, что однажды им повезет и они заработают по-крупному. Они попались на приманку — горшочек с золотом на том конце радуги. Хотя для большинства это всего лишь фантазия, как и большинство горшочков на том конце радуг.

В воображении сотен пешек микроскопическая вероятность заработать по-крупному, умноженная на количество денег, которые они могут загрести, выглядит более реальной, чем большая вероятность, что они останутся при своих грошах, умноженная на цену провала (то есть ареста, ранения или даже насильственной смерти). Это эффект лотереи — цена мечты.

Большинство, по-видимому, все-таки понимает, как работают схемы обогащения в преступном мире, но не признает, насколько они характерны и для совершенно законных сфер. Как шестерки в наркоторговле, тысячи молодых людей всего Запада, часто при искреннем поощрении со стороны родителей, мечтают стать звездами баскетбола, футбола или тенниса, смотря какие у них врожденные задатки. Однако почти всегда они не желают признавать, что для большинства дорога туда закрыта, ведь в конце концов лишь немногие попадут в Высшую лигу. На каждого Дэвида Бекхэма и Майкла Джордана есть тысячи разочарованных неудачников, которых никто никогда не увидит. Существует очевидная экстерналия — воздействие на общество того, что огромное число людей мечтает взлететь на уровень суперзвезд, но падает, вместо того чтобы развивать умения, применимые в самых разных областях.

Казалось бы, у государства есть все основания проводить политику взимания «специального» налога на высокие доходы (у спортсменов и т. п.), из которых можно было бы спонсировать тысячи претендентов, не сумевших выбиться в большие звезды. Концептуально этот налог не сильно бы отличался от экологического налога с промышленных предприятий. Если большая часть дохода игроков высшего уровня будет в виде налогов идти на общие нужды, то не только уменьшатся их доходы, но и не так много людей будет стремиться занять их место. Из теоремы лауреата Нобелевской премии Рональда Х. Коуза следует, что нужно закрепить стоимость этой экстерналии за одним субъектом деятельности и пустить ее в свободное обращение. Или, например, можно было бы взимать специальный налог с таких организаций, как ФИФА, Национальная ассоциация студенческого спорта и другие, которые создают звезд с высокими заработками.

Конечно, не только спортсмены и голливудские актеры извлекают выгоду из нерационального формирования доходов. Критике подверглись и главы открытых акционерных обществ вместе с менеджерами хедж-фондов. Однако есть одно важное различие, а именно что даже если вы не выбились в верхние 10% руководителей, брокеров и тому подобных воротил, у вас все-таки остался приличный уровень образования, математические знания и деловой опыт, которые можно использовать в других областях на благо общества в целом. Иными словами, стоимость неудавшегося менеджера хедж-фонда ниже в смысле полной стоимости для общества, чем стоимость неудавшегося баскетболиста или футболиста.

Практическая трудность состоит в том, чтобы убедить родителей принимать решения в интересах своих детей и общества в целом. Конечно, в большинстве стран развитого мира существуют законодательные структуры, которые защищают систему образования и следят за тем, чтобы дети посещали школы и их успеваемость соответствовала требуемому уровню. Однако в действительности стандарты не соответствуют заявленным целям. Сэр Терри Лихи, тогдашний управляющий сети супермаркетов Tesco и главный работодатель Великобритании, в октябре 2009 года обрушился с яростными обвинениями в адрес британских образовательных стандартов, называя их «прискорбно низкими» и жалуясь, что «таким работодателям, как мы, часто приходится подбирать крохи».[60]

Что касается окупаемости затрат, дело не только в том, что дети и их семьи не принимают в расчет вероятность неудачи и переоценивают вероятность успеха, но и в том, что они игнорируют цену, которую придется платить за саму возможность сделать ставку, потому что эта цена почти всегда ложится на плечи общества в целом — независимо от шансов. Самое опасное для экономических перспектив Запада — это стоимость аутсайдеров, которые, отдав свои самые созидательные годы тренировкам, чтобы добиться спортивного «золота» (которого они так и не добились), часто остаются лишь с самыми базовыми навыками чтения, письма и арифметики.

В докладе бизнес-группы Conference Board от 2006 года под заголовком «Базовые знания и прикладные умения новых участников рынка труда США XXI века с точки зрения работодателей» работодатели плачевно низко оценили уровень выпускников школ США. В ключевых категориях ответы распределились следующим образом: 53% респондентов считают, что выпускники не знают математики, 70% — что выпускники не умеют критически мыслить, 70% — что они не имеют трудовой этики и профессионализма, и 81% — что они не умеют общаться письменно. Неудивительно, что авторы предпослали докладу вопрос «Готовы ли они к работе?».

Перед нами ситуация, в которой западное общество не только толкает миллионы детей стремиться к недостижимым свершениям, которые при этом не представляют большой пользы для общества (скажем, в отличие от юристов, врачей, учителей и инженеров, на которых они могли бы выучиться), но и несет затраты от производства неуспешных и разочарованных молодых людей без всякой продуктивной цели. Так, Запад остается с новыми и новыми поколениями неудачников, которым предстоит столкнуться на рынке труда с конкурентами из остального мира, которые если и не обойдут по всем продуктивным пунктам, то как минимум устроят им серьезное испытание.

Кто же нужен западному обществу? Звезды баскетбола или специалисты по астрофизике? Еще больше инвестиционных банкиров или еще больше ученых и врачей? Как и в случае с капиталом, оптимальное распределение труда кардинальным образом влияет на отлаженную работу экономики; смысл в том, чтобы заставить его работать наиболее эффективно. Поэтому так же, как правительство США охотно предоставляет финансовым институтам бесплатный выбор в форме субсидий, которые привели к излишку банковских кредитов и излишку жилья, не принеся пользы обществу в целом, есть реальная опасность, что из-за неразумной трудовой политики и существующей системы поощрения (хотя и при частной поддержке) государство получит больше кандидатов в звезды спорта и кино, чем врачей и учителей. Неужели мы вправду этого хотим?

Из-за использования трудовых ресурсов не по назначению создалась серьезная угроза того, что, даже если промышленные страны оправятся от финансового краха, Западу будет сложно держаться вровень с растущими международными стандартами. От пищевых технологов до ядерных инженеров, от директоров школ до врачей и медсестер, вакансии существуют и в посткризисный период. В 2009 году глава британской Конфедерации найма и занятости Кевин Грин сказал так: «Если дефицит рабочей силы остался даже во время самого глубокого упадка за сорок лет, что же будет твориться на рынке труда, когда мы из него выйдем?»[61]

Проблема выходит за рамки плохого качества выпускников. Самые квалифицированные из них выбирают профессии, которые совсем не обязательно вливаются в широкий поток тех, кто вносит продуктивный вклад в экономику. Посмотрим, что происходит с выпускниками блестящего Массачусетского политехнического института, какие профессии они выбирают. Данные говорят, что 27,2% старшекурсников идут в финансы, 15,6% — в программное обеспечение и информационные технологии и 12,9% — в управленческий консалтинг. Студенты на магистерском уровне также предпочитают консультирование в области управления и финансы, соответственно 19,3% и 14,3%. Программное обеспечение и информационные услуги забирают 13,6%. Выпускники — инженеры и биотехники — строем отправляются на Уолл-стрит. Кажется, все больше людей хочет быть инвесторами хедж-фондов, а не учителями, врачами и инженерами. По данным переписи населения, в США в 2000 году 10,5 миллиона трудоспособного населения имело как минимум один диплом об окончании колледжа по научной или инженерной специальности. Из этого числа только 31% (3,3 миллиона) были непосредственно заняты в науке и инженерных профессиях.

Иностранцам просьба не беспокоиться

В 1996 году Чикагский университет был вынужден взять на работу юриста по вопросам иммиграции, чтобы составить исковое заявление о том, что их недавно назначенный преподаватель по финансам Николас Барберис, родившийся в Британии и получивший образование в Гарварде, является «гением» и, таким образом, имеет право на специальную визу от американского государства, позволяющую ему занять свою должность. Университет выиграл дело, но если бы он ничего не предпринял, то Барберис не получил бы разрешение на работу.[62] На январь 2010 года в рамках новой американской электронной системы авторизации путешествий все европейцы должны заранее обратиться за визами через Интернет и получить разрешение на въезд на территорию США. Авторизация занимает до 72 часов. И бывали случаи, когда иностранные студенты, блестяще окончив американские университеты, брали короткие каникулы, прежде чем приступить к новой работе в США, но, когда приходило время возвращаться, оказывалось, что им отказано в визе.

В последние десять лет правительство все больше ограничивало передвижение иностранцев в США. Посмотрите только, что случилось с выдачей виз в категории Н1-В1 — профессиональных виз для граждан иностранных государств, у которых есть предложение от работодателя в профессии, требующей специализированных знаний.[63] Больше всего заявителей связано с компьютерами, но есть и другие категории специалистов, в том числе специалисты в медицине, архитектуре и образовании.[64] Закон вступил в силу с 1 января 2004 года, и количество виз по категории Н1-В1 было ограничено 65 тысячами в год.

И в самих США, и за их пределами в промышленных и научных кругах признают, что визовые ограничения ставят Америку в чрезвычайно невыгодное положение в смысле конкуренции. По выводам исследования, проведенного фирмой McKinsey and Company в 2007 году для мэра Нью-Йорка Майкла Блумберга, ограничения на профессиональные и деловые визы — одна из важнейших преград, которые придется преодолевать Нью-Йорку, чтобы сохранить свой статус мирового финансового центра. Подобные ситуации, когда инвестиционной фирме приходится переносить операции с деривативами в Лондон только потому, что гражданин Китая, нанятый для руководства операциями, не смог получить нужную визу в США, заставляют американские компании идти за нужными работниками за границу. Хотя политики призывают ужесточать меры ради защиты американских рабочих мест, есть множество свидетельств, что наем иностранцев положительно влияет на создание рабочих мест в США.

Нельзя сказать, что Америка ограничивает приток иностранных студентов в США, приезжающих учиться. ЮНЕСКО отмечает, что на долю студентов, родившихся не в США, приходится значительный процент выданных в США научных и технических дипломов, причем в 1999 году на долю студентов из Китая и Индии в аспирантских программах приходилось примерно 35% и 25% от общего числа соответственно. Дальше в исследовании отмечается, что в 1999 году иностранные студенты получили примерно 50% всех докторских степеней в инженерных и компьютерных науках и математике и примерно 35% докторских степеней в естественных науках. Конечно, американские институты получают плату за обучение с этих студентов, но проблема в том, что после выпуска им отказывают в визах и не позволяют найти работу в США, хотя они могли бы внести ценный вклад в развитие американской экономики.

В октябре 2009 года в статье Wall Street Journal под заголовком «Ученые-иммигранты создают рабочие места и получают Нобелевские премии» президент Массачусетского политехнического института Сьюзан Хокфилд пожаловалась на сложившуюся неблагоприятную для иммигрантов ситуацию. Она указала, что, хотя восемь из десяти человек, получивших в том году Нобелевские премии по химии, физике и медицине, являются гражданами США, четыре из американских ученых родились за пределами США и приехали туда аспирантами и студентами постдокторантуры или учеными. Она подчеркнула, что из тридцати пяти молодых изобретателей, отмеченных в 2009 году журналом Technology Review за их исключительные новые идеи, только шестеро ходили в школу в США. Иностранные выпускники одного только Массачусетского института основали примерно 2340 работающих американских компаний, в которых занято более 100 тысяч человек. По оценке Аннали Сэксиан из университета Беркли, более 50% предпринимателей и глав начинающих компаний в Кремниевой долине родились не в Америке и более 25% имеют азиатско-индийское происхождение. Она приходит к выводу, что основанные иммигрантами компании в 2005 году принесли стране 52 миллиарда долларов с продаж и предоставили рабочие места для 450 тысяч человек. Несмотря на эти факты, иммиграционная политика не сдвигается с места.

Эта близорукая и агрессивная позиция, которая одобряет трудовой протекционизм, явно идет во вред экономике США и прямо играет на руку их конкурентам. Не говоря уже о том, что успех Америки построен на богатстве иммигрантов, этот курс оборачивается против самого себя, особенно в свете спада в образовании и научных достижениях, он настолько же слеп, насколько и безрассуден.

Хотя попытки исправить плачевное положение на рынке труда США, такие как намерение президента Обамы вкладывать 3% ВВП в американскую науку и технологии, весьма разумны, этих инициатив слишком мало, чтобы они на что-то существенно повлияли. Больше того, несмотря на их малую результативность, лучшим и умнейшим людям мира по-прежнему отказывают в визах.

Строгая визовая политика и затяжной процесс получения, разумеется, все чаще будет отбивать у иностранных студентов охоту учиться в американских университетах, особенно у студентов крупнейших студенческих поставщиков, таких как Индия и Китай. Такую тенденцию уже можно наблюдать. Госдепартамент США зафиксировал спад количества обращений за студенческими визами (типа F) с пика в 320 тысяч в 2001 году до 236 тысяч в 2003 году.

Хотя иностранные студенты пока еще поступают в американские университеты, намного чаще они решают применить свои таланты в другом месте. Например, быстро растет число докторских степеней в естественных и технических науках, присваиваемых азиатскими университетами. В 1998 году наряду с США азиатские институты присвоили около 20 тысяч докторских степеней. Кроме того, и что еще важнее, ЮНЕСКО в своем докладе отмечает, что во многих случаях увеличению количества докторских степеней в странах Азии соответствует одновременное увеличение качества аспирантского образования в ведущих азиатских университетах.

В статье «Что делает университет великим?» Джамиль Салми высказывает мнение, что есть три фактора: высокая концентрация талантливых преподавателей, исследователей и студентов; значительный бюджет; сочетание университетской свободы, автономии и лидерства. По правде говоря, высшие учебные заведения развивающихся стран еще не могут похвастать высокими показателями по каждому из перечисленных факторов, но было бы близоруко отмахнуться от них по этой причине, потому что они непрерывно принимают важные меры для их улучшения. На той же неделе в феврале 2010 года, когда британское правительство объявило об урезании средств на преподавание в университетах на 250 миллионов фунтов в 2010/11 финансовом году, британская газета Guardian опубликовала статью о том, что китайское правительство намерено тратить не меньше 1,5% ВВП на высшее образование. И даже Саудовская Аравия, не известная тем, что ставит образование на первое место, выделяет около 26% невоенного бюджета страны на образование своих граждан.

В книге «Впустите их: как выйти из тупика глобальной трудовой мобильности» экономист Лэнт Притчет предлагает несколько способов поддержки трудовой миграции из бедных стран в богатые, так чтобы одновременно это было политически приемлемым для богатых стран. Это в том числе выдача временных разрешений на работу, нормирование трудовых разрешений (это уже в некоторой степени введено во многих богатых странах) и опора на двусторонние, а не многосторонние трудовые соглашения.

Американский инвестиционный банк Goldman Sachs уточняет, что волна иммиграции в последние десять лет довела количество граждан иностранного происхождения в Америке до 40 миллионов (из примерно 350 миллионов человек). Считается, что на волну иммигрантов приходится примерно половина роста трудоспособного населения в США за этот период и увеличение роста ВВП примерно на 0,5% в год. Это неплохо. Однако, как отмечается в докладе, скорость иммиграции в США уже начала замедляться, что по большей части отражает ужесточение иммиграционных мер за счет более агрессивной государственной политики. В результате пониженного притока иммиграции не только будет уменьшаться рост трудоспособного населения США, но и со временем приведет к снижению потенциального роста ВВП страны.

В основе системной проблемы труда в США лежит тот факт, что ее трудовые резервы становятся все менее конкурентоспособными в наднациональном мире. Относительная подготовка трудовых резервов Америки и большей части Европы все ухудшается, они не желают работать столько же, сколько работают участники других (развивающихся) рынков труда, и готовы работать только при высоких компенсационных ожиданиях (пенсии, медицинское обслуживание), из-за чего становятся слишком дорогими для конкурирующих предприятий.

Системная проблема труда развивалась последние тридцать лет. Однако ее удачно замаскировала серия макроэкономических событий: интернет-бум, накопление долга, который привел к кредитному кризису, и последующее возникновение пузыря государственных расходов, который продолжает разбухать и до сих пор. Каждое из этих событий скрыло истинные следствия системной проблемы труда, заменив традиционные оклады и зарплаты другими формами дохода — доходом от прироста капитала, долга или государственных субвенций. Рост потребления на семью как таковой и последующие краткосрочные доходы в секторах розничной торговли и обслуживания отвлекли внимание от коренных проблем рынка труда, тем самым отсрочив все реальные попытки искоренить истинное зло.

Вопрос труда, если взять его во всей полноте, состоит не просто в заметном упадке качества работников, необходимых частному сектору, — инженеров, ученых, предпринимателей и промышленников, — но и в поразительном увеличении количества работников, идущих в государственный сектор, растущий уровень компенсаций (который в США перегнал уровень частного сектора) и сопутствующий спад производительности (об этом подробнее в следующей главе).

В публикации «Государственные профсоюзы и растущие расходы на компенсацию работникам» Крис Эдвардс показывает, что средняя денежная компенсация в государственном секторе США (имея в виду уровень штатов и округов, а не федеральное правительство) на тысячи долларов выше, чем в частном секторе. С 1980 года средняя компенсация в государственном секторе значительно обгоняла частные выплаты, и государственные расходы продолжают быстро расти (с увеличением затрат на здравоохранение, безработицу и бедность).

Исследование Эдвардса выполнило важную задачу, так как оно рассмотрело тенденции в области государственных компенсаций на уровне штатов и местной администрации, начиная с 1950 года, и так как компенсации на уровне штата и местной администрации представляют значительную часть экономики США в целом.

Согласно данным Бюро экономического анализа, госслужащие штатов и округов (учителя, преподаватели вузов, полицейские, медицинские работники и многие другие профессиональные группы) составляют около 20 миллионов из 23 миллионов невоенных госслужащих США. В 2008 году общая стоимость зарплат и пособий для работников на уровне штата и местных образований составила 1,1 триллиона долларов, то есть половину от 2,2 триллиона долларов, потраченных в целом правительствами штатов и местных образований.

В этом отношении можно отметить еще один насущный вопрос: в будущем затраты на компенсации почти наверняка возрастут, и намного, из-за растущих расходов на пенсии и здравоохранение. Эти пособия в государственных секторах уже оказывают заметное действие на государственные компенсации в целом. По данным Бюро экономического анализа, средняя компенсация в частном секторе равнялась 59 909 долларов в 2008 году, включая 50 028 долларов в виде зарплат и 9811 долларов в виде пособий. Средняя компенсация в государственном секторе составила 67 812 долларов, включая 52 051 доллар в зарплатах и 15 761 доллар в пособиях.

Хотя государство отчасти признает, что необходимы какие-то фундаментальные изменения, чтобы решить системные проблемы на рынке труда (например, в 2009 году американское правительство поставило цель вкладывать 3% ВВП в науку и технологию), в целом государство ответило на них недостаточными политическими мерами. При прочих равных условиях это ставит Америку и страны Европы перед лицом сурового выбора. Либо придется понизить уровень жизни большинства жителей Запада — и довольно сильно, — либо эти страны, и особенно США, будут вынуждены принять очень широкую и очень дорогостоящую систему мер социальной защиты.

Однако не всякие меры социальной защиты подойдут. Конечно, социальное государство может работать эффективно, если оно удачно задумано, удачно воплощено и финансирует само себя (Германия и страны Скандинавии доказывают, что это достижимо). Вместо этого США движутся в сторону социального государства наихудшего типа, такого, которое рождается от отчаяния и жадно пожирает само себя. Самая быстрорастущая категория населения США — да и всего Запада — это неквалифицированные, нетрудоустроенные и недовольные граждане, которые угрожают благосостоянию и экономическому состоянию страны. Любой экономической системе требуются опытные и прогрессивные работники, а они как раз очень быстро заканчиваются у западной экономики.

Глава 5

Ключи от царства

Разгадка в СПФП

12 ноября 2009 года журнал Economist в своей статье заявил: «Рост производства, вероятно, является наиважнейшим показателем экономического здоровья» — и далее: «Ничто так сильно не влияет на уровень жизни в перспективе, чем более эффективное сочетание капитала и труда в экономике».

До сих пор в книге рассматривались два столпа экономического роста — капитал и труд. В стандартной теории экономического роста есть третья важная составляющая — совокупная производительность факторов производства (СПФП), в которую входят факторы, влияющие на итоговую производительность, но не участвующие в непосредственных затратах на производство. Считается, что СПФП объясняет 60% роста в экономике, и как таковую ее часто называют настоящим двигателем экономического роста. Поэтому она является основным показателем при составлении прогнозов относительно будущего экономического роста.

В то время как такими факторами, как капитал и труд, страна может в некоторой степени управлять, СПФП — всеобъемлющее понятие, которое подразумевает сопутствующие факторы, не всегда поддающиеся прямому контролю, например географические факторы (ландшафт и климат). Оно также включает законодательство, права собственности, права человека, свободу выражения и т. д. Возможно, менее очевидными компонентами являются технический прогресс и эффективность, которые считаются двумя крупнейшими составляющими совокупной производительности факторов производства. Нет никаких гарантий, что страна сумеет их добиться, несмотря ни на какие старания. Почти так же, как деньги двигают накопление капитала, а люди и квалификация двигают производство, СПФП приводятся в движение эффективностью (когда обычные функции выполняются лучше и быстрее), связанной с техническими изобретениями. В очень большой степени превосходство Запада состояло в его изобретениях.

На волне технологии

Джеймс Ватт: первый надежный паровой двигатель (1775). Илай Уитни: хлопкоочистительная машина, взаимозаменяемые детали мушкета (1793, 1798). Роберт Фултон: регулярное пароходное сообщение на реке Гудзон (1807). Сэмюэл Ф.Б. Морзе: телеграф (1836). Элиас Хоу: швейная машина (1844). Айзек Зингер: усовершенствование и продажа швейной машины Хоу (1851). Сайрус Филд: трансатлантический кабель (1866). Александр Белл: телефон (1876). Томас Эдисон: фонограф, лампа накаливания (1877, 1879). Никола Тесла: индукционный электродвигатель (1888). Рудольф Дизель: дизельный двигатель (1892). Орвил и Уилбур Райты: первый самолет (1903). Генри форд: «Форд», модель Т, конвейерная линия (1908, 1913).[65]

Эти изобретатели, начиная с промышленной революции и в последующие годы, радикально изменили принцип действия самого мира и образ жизни человека. Общее между ними то, что они родились на Западе, хотя доиндустриальная история говорит нам, что США или Запад не имел монополии на изобретательность саму по себе. (Китай в дни своего расцвета тоже был источником изобретений.)

Тем не менее нельзя отрицать, что на протяжении почти всего XX столетия именно Запад внедрял новшество за новшеством и таким образом держал в своей технической хватке весь остальной мир. Сэр Тимоти Джон Бернерс-Ли (изобретатель Всемирной паутины), Билл Гейтс (основатель Microsoft), Ларри Пейдж и Сергей Брин (гениальные создатели Google) внесли свою лепту в эту традицию. Однако научно-техническая монополия, которой когда-то обладал Запад, серьезно пошатнулась. Да, в недавнем прошлом, когда появлялась новая технология, почти наверняка она была изобретена в США. Сейчас уже не так.

Технологические подвиги

В середине прошлого века мир стал свидетелем подъема Японии в лидеры технического прогресса в производстве машин, электроники и стали. Возможно, самое примечательное изобретение — это выпущенный в 1979 году «Сони Уокмен», который навсегда перевернул мир любителей музыки. С тех пор, за десятки лет, остальной мир тоже в той или иной форме давал знать о своем присутствии на поле технологий и медицины. Вот несколько примеров.

Ву Цзяньсюн, прозванная «первой леди физики», уважаемый ученый из Китая, работала над проектом «Манхэттен» в Колумбийском университете (считается, что, кроме нее, из Китая в нем больше никого не было) и участвовала в разработке процесса обогащения урана.[66] Потом была противоречивая фигура Цянь Сюэсэня, урожденного китайца, одного из основателей Лаборатории реактивного движения в Калифорнийском политехническом институте, который сыграл ключевую роль в развитии ракетной технологии и ракетной науки. Он умер в 2009 году. В 2008 году индийский космический зонд «Чандраян-1» успешно приземлился рядом с южным полюсом Луны, куя славу азиатских исследователей космоса.

Возможно, Запад втайне надеялся, что эти вторжения в его былую вотчину изобретений и инноваций окончатся унизительным провалом, что, не в силах управлять новой сложной технологией, развивающиеся страны при попытке скопировать ее потерпят ту же участь, что и русские, когда те построили практически копию англофранцузского сверхзвукового самолета «Конкорд» Ту-144 (прозванный на Западе «Конкордский»), который позорно рухнул во время парижского авиасалона в 1973 году. Если не что-то другое, то даже эпизод со злополучным Ту-144 должен был послужить Западу предостережением — ведь, в конце концов, он все-таки летал и использовался в СССР в коммерческих целях до 1978 года.

Со временем остальной мир гораздо яростнее, настойчивее и очевиднее начал узурпировать передовое положение Запада как в области востребованных технологий, так и в медицинской науке.

Врач из ЮАР Кристиан Барнард, работавший в больнице «Гроте Схур», в декабре 1967 года первым в мире успешно пересадил человеческое сердце.[67] В сентябре 2009 года ученые Таиланда объявили, что их экспериментальная вакцина против ВИЧ понижает риск заражения. А сегодня в Индии клиника доктора Деви Шетти, на переднем краю медицинского прогресса, совершает в два с лишним раза больше операций по шунтированию сердца, чем Кливлендская клиника, ведущая больница США. В 2008 году хирурги доктора Шетти также прооперировали на сердце в два с лишним раза больше детей, чем известная Бостонская детская больница. По оценкам, группа доктора Шетти производит около 12% операций на сердце в Индии, и лишь за малую долю того, что такая операция стоит в США. Неудивительно, что, по данным консалтинговой фирмы Deloitte, около 6 миллионов американцев (от 750 тысяч в 2007 году) дожидаются поездки в другую страну за недорогим медицинским обслуживанием.[68]

Китай и Перу стоят во главе исследований стволовых клеток. Мексика считается главным центром так называемого «стволового туризма», так как она предлагает разнообразное лечение под эгидой Международного института исследований стволовых клеток.[69] Лазерная хирургия глаза с применением эксимерного лазера сегодня представляет собой самую обычную процедуру, а когда-то такую операцию впервые в своей клинике в Боготе провел колумбийский офтальмолог Хосе Барранкер в 1950 году, а потом технику отточили до совершенства в СССР в 1970-х. Но что говорить о прошлом, давайте заглянем в будущее.

Как украсть погоду

Во время подготовки к Олимпиаде 2008 года в Китае Пекинское бюро изменения погоды следило за погодой в регионе с помощью спутников, радаров, самолетов и суперкомпьютера. Используя два самолета, батарею артиллерии и стартовые площадки для пуска ракет, расположенные вокруг города, инженеры погоды обстреляли облака на подходе йодистым серебром и сухим льдом, чтобы дождь пролился, не доходя до стадиона «Птичье гнездо». Все случайно уцелевшие тучи посыпали химикатами, которые сокращали капли, чтобы дождь не пролился, пока тучи не уйдут.

Пекинское бюро изменения погоды является всего лишь одной частью Национального бюро изменения погоды, которое управляет погодой во всей стране. Китайская программа управления погодой — крупнейшая в мире, она насчитывает 1500 специалистов по изменению погоды, 30 самолетов с экипажами и еще 40 тысяч работников на частичной занятости — главным образом, крестьян, — которыми укомплектованы 7 тысяч зенитных пушек и 5 тысяч пусковых ракетных установок для обстрела облаков. (На самом деле американские ученые сделали решающий прорыв в создании и управлении дождем у себя в лаборатории в 1946 году, но главное — применение на практике.)

Последствия того, что Китай умеет управлять погодой, влечет колоссальные последствия и для него самого, и для остального мира. С помощью этой технологии можно сделать плодородными огромные регионы планеты, а ее влияние на сокращение засух и наводнений и на производство пищи теоретически безгранично. И только подумайте, какие следствия может иметь управление погодой для ведения войны.

Достаточно вспомнить день высадки союзников в Нормандии во время Второй мировой войны и нелегкое решение, которое пришлось принимать генералу Эйзенхауэру, основываясь на рекомендациях метеорологов, и станет ясно, что от погоды подчас зависят жизнь и смерть. В месяцы перед вторжением стояла относительно умеренная погода, но, когда вторжение было запланировано на июнь, метеорологические прогнозы стали мрачнеть день ото дня. Как рассказывают учебники истории, стратеги союзных армий учли все — войска, технику, артиллерию, проверили даты приливов, — но одного они не могли спланировать, и это погода. Управление погодой на Олимпийских играх 2008 года — всего лишь прелюдия к тому, чего еще сможет достигнуть Китай.

Во время всех этих событий на Западе в области инновационных технологий сложились три тревожные тенденции, угрожающие подорвать его положение.

Во-первых, плоды западного технического прогресса воруют, присваивают или просто передают остальному миру… задаром. Во-вторых, даже когда технологии не воруются, средства, отведенные на исследования и разработки, сокращаются, что приводит к нехватке инвестиций в инновационные технологии и главные области американской промышленности, которые больше всего нуждаются в этих средствах. В-третьих, большая часть оставшихся денег направляется на исследования, которые, пожалуй, не приносят обществу в целом никакой особой пользы.

Кража, присвоение, передача

В последние тридцать лет XX века Запад увидел, как его технологии энергично передаются его самым заклятым конкурентам. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы и другие страны овладели технологическими ноу-хау (в наднациональном мире каждый может пользоваться плодами прогресса); вопрос, скорее, как обеспечить, чтобы те, кто вкладывает деньги в исследования и разработки — в данном случае, как правило, индустриализованный Запад, — получили справедливое вознаграждение за свои изобретения. Из-за шпионажа и нарушения авторских прав передача технологий от Запада остальному миру в основном происходила бесплатно. Отчасти передача технологий происходила добровольно, отчасти нет.

Эпизод с Ту-144 продемонстрировал, что технология может быть и будет освоена и применена. Конечно, это не стало большим открытием. Промышленный шпионаж был важным фактором на протяжении всей холодной войны и сегодня продолжается в самых активных формах.

Считается, что госорганы США ежедневно отражают до 40 тысяч попыток китайских хакеров получить доступ к ее информационно-технологическим системам. Шпионская сеть под названием Ghostnet («Сеть призраков»), вероятно управляемая из Китая, по слухам, подвергла риску почти 1300 компьютеров в НАТО, иностранных министерствах, посольствах, банках и новостных агентствах всего мира.[70] В апреле 2009 года, цитируя настоящих и бывших чиновников национальной безопасности США, Wall Street Journal сообщил, что кибершпионы проникли в электрическую сеть США и внедрили программы, которые могли быть использованы для разрушения системы. По слухам, шпионы находились в Китае, России и других странах, и есть мнение, что их задачей было захватить контроль над электрической системой США. Это всего лишь верхушка айсберга.

В августе 2009 года журнал Foreign Policy предостерег, что США проиграет битву в киберпространстве без лидера, стоящего у руля. Статья далее отмечает, что в 2009 году Китай отметил десятую годовщину публикации «Неограниченной войны» — популярной политической книги, написанной двумя полковниками армии народного освобождения о том, как Китай может разгромить технически превосходящего противника, если будет доминировать в электронной войне. Сегодня в Китае, по оценкам, находятся 100 тысяч хакеров, способных выкрасть результаты оружейных разработок и парализовать системы управления и контроля, без которых невозможно развернуть самые современные армии, опирающиеся на эти платформы. В 2007 году Джонатан Эванс, главный директор МИ-5 (британской службы госбезопасности), предупредил 300 предприятий, что им грозит кибератака со стороны Китая.

Усиление технологического шпионажа против Запада со стороны Остальных позволило конкурентам со всего развивающегося мира производить такие же товары по заниженной цене. Патентованные технологии Запада перестали быть патентованными, и это, по крайней мере, отчасти объясняет, почему количество исков по патентам к китайским «изобретателям» более чем удвоилось с 7500 в 2003 году до 17 500 в 2007 году. И хотя в Китае открылось больше пятидесяти судов для рассмотрения дел об интеллектуальной собственности, в заголовке статьи, опубликованной в апреле 2008 года в журнале Economist, сказано все: «850 тысяч исков: как делают бизнес в Китае».[71]

Хочу и могу

Опережающие ноу-хау должны были надежно обеспечить Западу передовую позицию. Но этого не произошло. Даже когда технологии не воровали, их отдавали. Западные компании велись на соблазн низких производственных затрат и в массовом порядке открывали заводы во всем развивающемся мире. Однако Запад не подписывался на якобы незаконную передачу своей интеллектуальной собственности, на что молчаливо закрыли глаза.[72]

Был ли Запад повинен в культурной узколобости, которая представляла жителей развивающихся стран исключительно за плугом? Возможно, из-за давнишнего ощущения собственного культурного превосходства Запад в основном представлял их отсталыми, примитивными, сельскохозяйственными; ну разве они могли когда-нибудь стать ему серьезными экономическими конкурентами? Шагая за сохой, они не представляли угрозы для Запада, а вот встав у роботизированных производственных линий, они уже стали гораздо опаснее. Сквозь розовые очки любой экономический прогресс развивающихся государств представлялся возможностью расширить западные рынки, а не угрозой для этих самых рынков. Развивающиеся страны должны были войти в армию потребителей западных товаров.

Всё для всех

Запад теряет свое технологическое превосходство и еще в одном — в области инвестиций в НИОКР. Как подробно говорилось раньше, результаты научных исследований и разработок, которые десятилетиями финансировал Запад, то и дело отдаются совершенно бесплатно. Хотя на первый взгляд этот акт мнимой щедрости приносит благо всем, он обходится в огромную цену и действует во вред мировому сообществу в целом. Отлаженная система НИОКР лучше всего работает, когда доходы и выгоды, получаемые от эффективной продажи современных технологий, можно использовать для финансирования завтрашних инноваций. Однако в системе, где разработки раздаются бесплатно, доходов для финансирования будущих прорывов просто нет.

И тем не менее Запад продолжает щедро делать миру множество подарков. Запад поддерживал порядок на морских путях, создал сравнительно высокие социальные и природоохранные стандарты, а США почти в одиночку остановили распространение коммунизма, одновременно отстроив Европу после войны. Например, в 2007 году расходы США на оборону в процентах от ВВП приблизились к 4%, а в Великобритании к 2,5%. В Китае (который, вероятно, в 2010 году станет второй крупнейшей экономикой мира) военные расходы в процентах от ВВП застыли в районе всего 1%.

Щедрость Америки часто изображается как моральный крестовый поход, но так или иначе все это стоит больших денег. Нигде это не видно так же ясно, как в фармацевтической индустрии.

Каждый год лекарственная промышленность тратит миллиарды долларов на разработку лекарств от разнообразных болезней — ВИЧ/СПИД, рака, сердечно-сосудистых заболеваний и т. д. Даже после проведения исчерпывающих испытаний в лабораториях на животных и, наконец, на людях многие попытки терпят неудачу, прежде чем эффективное лекарство ляжет на аптечные полки. Порой на этот процесс проб и ошибок уходит больше десятка лет. И несмотря на всю эту долгую работу, к сожалению, надо признать, что лишь небольшая доля научных разработок превращается в настоящее лекарство, которое можно купить в магазине.

Сегодня бесспорный лидер в глобальных фармацевтических исследованиях и разработках — разумеется, в смысле потраченных денег — это США.

По данным научного доклада ЮНЕСКО от 2005 года и Института статистики ЮНЕСКО, 1,7% мирового ВВП было израсходовано на научные исследования и разработки — примерно 830 миллиардов долларов. Доля Северной Америки в этих затратах составила 37% (в основном США, только их доля составила 35%). Европа остановилась на 28,7% позади Азии, которая потратила 31,5% — кстати, Япония вложила 12,8%, а Китай 8,7%. Вклад Китая возрос с 3,9% в 1997 году. Вклад Латинской Америки (2,6%) и Африки (0,6%) в основном незначителен.

Из доклада 2005 года следует, что США потратили на биомедицинские исследования примерно 5,6% своих общих расходов на здравоохранение, — больше любой страны мира. При этом государственные субсидии на промышленные НИОКР значительно снизились со своего пика 40% в 1953 году до всего лишь 10% в 2000 году. Как отмечает Business Monitor International, в 2008 году фармацевтические расходы в США на душу населения составили 1018,2 доллара в сравнении всего с 27,6 доллара на человека в Китае. Франция, которая шла второй после США в фармацевтических расходах на душу населения, потратила 784 доллара, то есть на 200 с лишним долларов меньше.[73]

В 2001 году общая сумма капиталовложений в промышленные исследования и разработки в США составила 181 миллиард долларов и 17 миллиардов долларов (всего 199 миллиардов в сегодняшних долларах) корпоративного и федерального финансирования соответственно. В 2000 году промышленность профинансировала 66% и осуществила 72% научно-исследовательских работ в США. Помимо федерального и частного финансирования, в исследованиях и разработках также в определенной степени (хотя и в меньшей) участвуют другие организации, такие как университеты, администрации штатов и некоммерческие организации. По данным ЮНЕСКО, частная промышленность США преобладает в исследованиях и разработках, причем с десятикратным увеличением расходов с 18,9 миллиарда долларов в 1953 году до 199,6 миллиарда в 2000 году. Но не только частные деньги спонсируют науку и разработки. В последние несколько лет суммы, предназначенные специально для федерально финансируемых научно-исследовательских центров, составляли около 5 миллиардов долларов в год. Из 21 важнейшего лекарства, выпущенного между 1965 и 1992 годами, 15 были разработаны на основе открытий и технологий, сделанных в рамках федерально финансируемых исследований.[74]

Хотя США остаются лидером в расходах на исследования и разработки, федеральная доля в общих расходах США неуклонно снижается примерно с 65% в 1965 году до примерно 25% в 2000 году. Государственные субсидии на промышленные разработки тоже существенно снизились с пика в 40% в 1953 году до всего лишь 10% в 2000 году.

Несмотря на все эти инвестиции, несмотря на то, что большинство лекарств строго охраняются патентами, которые должны защищать права разработчика и его изобретение по крайней мере 50 лет (компания Pfizer, владелец патента на Lipitor, средство против холестерина и самое продаваемое лекарство в истории, владеет патентом всего на 14 лет — с 1997 по 2011 год), многие лекарства выходят на развивающиеся рынки в виде недорогих непатентованных аналогов. Эти имитации потребляют и производят в развивающихся странах за малую толику от общих затрат на их разработку и производство. Эти имитации целиком отнимают у производителей лекарств не только сегодняшний рынок, но и завтрашний, так как дешевые копии наводняют те самые регионы, где на них самый большой спрос.

Для многих производителей лекарств, вкладывающих миллиарды долларов и миллионы человеко-часов в разработку нужных лекарств для насущных проблем, это означает, что они никогда не смогут сполна возместить свои расходы. Иными словами, часто выходит так, что западные страны как бы обязаны субсидировать здоровье мира, не требуя, чтобы он делил с ними определенные расходы. Когда дело касается фармацевтической промышленности, такое впечатление, что «прибыль» превратилась в неприличное слово. Хотя эти компании пока еще имеют возможность зарабатывать деньги, они находятся под постоянным давлением, которое вынуждает их минимизировать прибыли в пользу благотворительности и тем самым уменьшает ресурсы на проведение дальнейших разработок.

Традиционные западные компании не смогли предотвратить наплыв лекарств по бросовым ценам. Во всем мире неимущие покупают (и поступают очень разумно) непатентованные лекарства, потому что они самые дешевые. И для них несущественно, снизят или нет большие американские и европейские фармацевтические гиганты цены на лекарства, — покупатели дешевых копий не заметят разницы. Западные компании никогда не смогут продавать лекарство по более низким ценам, чем индийские, бразильские и китайские.

Почему бы тогда не построить фабрику в Бразилии или другом подобном месте, где все стоит дешево? Именно потому, что западные компании не смогут заработать достаточно денег, чтобы сохранить приличный уровень дохода. В 2009 году глава GlaxoSmithKline, ведущей британской компании по производству лекарств, пожаловался, что прибыль, полученная компанией от наименее развитых стран, составила меньше 10 миллионов долларов (5 миллионов фунтов) против реальных миллиардных затрат на исследовательскую работу, производство и продажи.[75] Долго так продолжать невозможно, и в конце концов проиграют все. Западные фармацевтические компании, которые находятся на переднем крае медицинских инноваций, уже тратят больше времени на средства против тех вариантов ВИЧ/СПИД, которые распространены на Западе, а не тех, которые чаще встречаются в бедных и развивающихся странах, так как исследования первых окупятся. Таким образом мы получаем коллективную потерю ресурсов, поскольку компании начинают проводить одинаковые исследования в области, скажем, рака, сердечных заболеваний, таких же разновидностей ВИЧ/СПИД и т. д.

В дальней перспективе Америка и Запад не могут позволить себе быть опекунами и спонсорами всего мира; как и в других общественных благах, они должны занять более агрессивную позицию, чтобы заставить остальных взять на себя часть реальной стоимости научно-исследовательских работ. В настоящий момент остальной мир получает все плюсы и фактически никаких минусов. У Запада при этом сплошные минусы. Эта проблема иждивенчества в научно-исследовательских работах усугубляет ситуацию, когда США имеют устойчивый и, видимо, непосильный дефицит по текущим операциям. В то время как США платит полную цену за товары и услуги, импортируемые из Китая и других стран, они получают лишь долю средств, которые могли и должны были заработать на экспорте своих многочисленных фармацевтических и других технологических разработок. Все это только ухудшает внешнеторговый дефицит. Однако есть некоторые подвижки в верном направлении с целью восстановить нарушенное равновесие.

9 февраля 2007 года Фондом Билла и Мелинды Гейтс вместе с правительствами Канады, Италии, Норвегии, России и Великобритании внесено 1,5 триллиона долларов в запуск первой Инициативы предварительного обязательства по будущим закупкам, созданной для того, чтобы сделать новые вакцины более доступными. Такие обязательства по будущим закупкам предназначены для того, чтобы рынок вакцин, фармацевтических препаратов и лекарств (особенно лекарств, которые часто не получают должного внимания со стороны научных исследований с самыми большими (частными) бюджетами) в развивающихся странах сравнился по величине и предсказуемости с рынком развитых стран. Безусловно, радостное нововведение в области охраны здоровья.

Запад был уверен, что всегда будет в выигрыше за счет своего экономического превосходства, — и ошибся. Технологии, придуманные и созданные во благо Западу, в конечном итоге даром перешли в чужие руки и были использованы против него. Может быть, Запад обманом завлекли в ловушку? Забудьте про коммерческий шпионаж или исход западных компаний в дешевые регионы, западные промышленные гиганты в собственных странах просто заснули у руля. Дело не просто в том, что китайцы украли технологию, которая помогла им увеличить производительность, и не в том, что американские корпорации передали в чужие руки свои заводы и ноу-хау (что неизбежно усугубит проблему), а в том, что западные компании со временем добровольно уступили свои лидирующие позиции.

Инновационная близорукость

18 ноября 2008 года главы трех американских автомобильных гигантов — General Motors, Ford Motor Company и Chrysler — обратились к американскому конгрессу с отчаянной просьбой о пакете субсидий для их спасения. Три компании — когда-то мощнейшие корпорации США — были вынуждены обратиться к правительству за деньгами. Как это могло случиться? Главным образом, дело сводится к тому, что они сознательно и последовательно закрывали глаза на технологический прогресс.

По-видимому, эти корпорации годами совершенно игнорировали тенденции рынка и климатические изменения и боролись против более экологичных топливных стандартов. Главная тройка Америки будто в сомнамбулическом состоянии пережила десятилетие перемен, тогда как их иностранные конкуренты — Nissan, Toyota — тратили время и деньги на производство машин, которые могли удовлетворить вкусы и потребности XXI века. Уже в 1950-х годах, во времена господства американской автомобильной промышленности, как заметил историк Дэвид Холберстем, «инженеры [автомобильной] промышленности в основном сидели без дела, а их мастерство никому не было нужно. Так, за все это время американская автопромышленность ничего не сделала для того, чтобы усилить свою лидирующую позицию в технологии и еще больше обогнать конкурентов. Вместо этого она предпочла возиться со стайлингом», предлагая новые плавники и разнообразные сочетания цветов в каждой ежегодной модификации. Главный дизайнер General Motors Харли Эрл назвал это «динамическим устареванием».

Поэтому неудивительно, что их восточные конкуренты настолько расцвели, тогда как доходы американских корпораций упали. Упали до такой степени, что осенью 2008 года General Motors предупредила о том, что вскоре пойдет по миру, как и случилось через несколько месяцев, к самому Рождеству. За десятки лет руководители последовательно уводили автомобильные компании с первых мест на последние.

Правда, некоторые говорят, что Ford, Chrysler и General Motors просто отражали американский дух, который всегда хочет больше и крупнее, и непоколебимую уверенность, что можно иметь все, и без каких-либо последствий (какое-то время такая стратегия работала). Таким же образом призыв автомобильных компаний к американскому конгрессу всего лишь еще ярче разоблачил их нежелание смотреть в лицо действительности.

Когда в 2008 году они обратились с просьбой о вливании 25 миллиардов долларов американских налогоплательщиков, уже было совершенно ясно, что какие бы суммы они ни получили (8 декабря 2008 года конгресс одобрил дотацию в 15 миллиардов долларов), они лишь отсрочат крах. Chrysler и General Motors признали это, раскрыв, что им нужны были 2 миллиарда и 4 миллиарда соответственно еще до конца года, чтобы просто остаться на плаву. Почти наверняка ни единый цент не пошел на то, что действительно было необходимо, — на новые разработки. Если уж на то пошло, упадок американской автопромышленности шел параллельно сокращению инвестиций в исследования и разработки. Это сокращение не меньше экономического спада с самого начала поставило трех гигантов американской индустриализации на наклонную дорожку.

Чем еще, кроме добровольной слепоты, можно объяснить, что автопроизводители рекламировали «хаммер», пожирающий бензин, и здоровенные внедорожники, когда большинство людей в мире переходили на компактные и экологические машины? Самый наглядный пример — это как американские автокомпании не смогли предвидеть спрос на более чистые, маленькие, экологичные электромобили.

В прошлом веке Запад шел во главе технического прогресса, но кто займет его место в новом?

Достаточно только посмотреть на количество патентов, зарегистрированных в Америке азиатскими изобретателями, чтобы увидеть, в какую сторону смещается равновесие. Патентная и лицензионная деятельность считается одним из главных показателей технологического развития. Да, США во многом еще сохраняют ведущую роль, но страны-соперницы из остального мира на подходе. В 1978 году от южнокорейских изобретателей поступило всего 13 патентных заявок. В 2008 году их стало уже 8731. Число патентных заявок в Китае увеличилось на 33% всего за год с 2004-го по 2005-й, выведя его на третье место в мире. А с 1991 по 2001 год количество китайских патентов, выданных американским Бюро по регистрации патентов и товарных знаков, возросло на умопомрачительные 373% (с 63 до 293) по сравнению с 73% роста американских (с 51 703 до 89 565); конечно, надо учитывать, что Китай начинает с довольно низкого старта, тогда как исходная точка у США довольно высока. Тем не менее количество патентных заявок из развивающихся стран демонстрирует явную тенденцию к росту. Остается только думать, что развивающиеся страны будут лидировать в области инноваций. Конечно, едва ли можно сказать, что само по себе это плохо.

Что-то творится на кухне

Вместе с капиталом и трудом технологии тоже использовались не по назначению.

Безусловно, в последние века именно технологический прогресс был двигателем западного экономического превосходства. Однако существует очевидная граница, после которой оно может зайти слишком далеко, граница уменьшения дохода, когда польза от повышения эффективности перестает идти во благо обществу в целом; по сути дела, оно может обойтись слишком дорого.

Представьте себе кухню, где утварь, специи, посуда валяются без разбору. Повар на этой кухне будет половину времени тратить на поиск нужных вещей, а не на приготовление пищи. Поэтому ему имеет смысл навести порядок: чтобы кастрюли и сковороды лежали в одном месте, специи — в другом, а ножи — в третьем. Тогда он сможет легко найти нужное и приняться за работу.

Однако наступает момент, когда дальнейшая организация рабочего места уже не увеличивает его результативности как повара. Если расставить сковороды так, чтобы их ручки находились ровно под углом 45 градусов, а специи на полке по размеру и этикетками вперед, на первый взгляд можно подумать, что повару будет еще удобнее, но на самом деле время, потраченное на расстановку, увеличивает стоимость гораздо больше и сводит на нет все выгоды от повышения эффективности, которые она могла принести повару.

То же вы видим в сделках с акциями и облигациями, которые технология сделала очень быстрыми и эффективными.

Если трейдер А хочет продать долю в General Electric по цене 15 долларов, технология дает ему возможность найти (или не найти) подходящего покупателя Б всего за несколько секунд и тут же совершить сделку через компьютер. Но технология может зайти слишком далеко — я имею в виду так называемый высокочастотный трейдинг.[76]

Вернемся к трейдеру А и трейдеру Б. Между двумя людьми произошла простая транзакция, которая заняла около пяти секунд. Что же сделали финансовые институты? Они создали сверхбыстрые компьютерные системы, которые работают с такой скоростью, что реагируют на намерение трейдера А продать и намерение трейдера Б купить, прежде чем те увидят друг друга. Тогда эти высокочастотные трейдеры могут вмешаться, купить и продать все, прежде чем произойдет «нормальная» транзакция, и между тем получить доход за счет комиссии и с продавца, и с покупателя за их непрошеное, но при этом совершенно законное участие. По недавней оценке консалтинговой компании Tabb Group, на высокочастотный трейдинг приходится целых 73% ежедневного объема капитала в США, и эта доля выросла с 30% в 2005 году. В США траты на банковские информационные системы достигнут 43,5 миллиарда долларов в 2009 году по сравнению с 42,9 миллиарда в 2008 году, по данным бостонской исследовательской фирмы Celent LLC.[77]

Так что же сделала эта технология, кроме как ввела посредника и дала возможность больше заработать и быстро заработать. Зачем нужно это техническое улучшение? Общество несет значительные расходы по меньшей мере по двум статьям: во-первых, сборы, которые платят биржи брокерам за участие, было бы лучше пустить на продуктивные инвестиции; и, во-вторых, обещание большого вознаграждения создателям более крупной, быстрой и технически продвинутой мышеловки отвлекает самые талантливые и творческие умы от таких вопросов, как решение энергетических проблем, исследования рака или производство продовольствия во благо всего общества (а не кучки людей). Это не довод против свободы рынка — это лишь объяснение, как можно принести пользу всему обществу.

Итак, возвращаясь на кухню, зацикленность на гиперэффективности финансовых рынков не только предлагает лишь отдельные незначительные выгоды, которые в лучшем случае имеют минимальное значение (понятие убывающей доходности), но и влечет дополнительные расходы (для общества).

В последние десять лет производительность в США увеличилась, но примерно за тот же период в Китае зафиксирован самый быстрый в мире рост производительности. Хотя США, бесспорно, остаются глобальным лидером технического прогресса, что повышает производительность и эффективность в применении как труда, так и капитала, возникают тревожные тенденции увеличения инвестиций в повышение производительности, когда все выгоды идут относительно небольшому сегменту населения, зачастую не принося прямой или широкой пользы обществу. Например, миллиарды долларов направляются сейчас в крупные инвестиции в таких технических областях, как высокоэффективный трейдинг (с явно низкой экономической пользой), вместо, допустим, инвестиций в такие важные сектора, как энергоэффективность, продовольственная безопасность и здравоохранение.

Здравоохранение

Хотя в основном технологии распределяются по финансовым секторам, над горизонтом быстро восходит то, что сэр Джон Олдем, врач и советник правительства Великобритании по вопросам перспектив здравоохранения, назвал «цунами медицинских нужд».

По его оценке, между 2010 и 2050 годами количество людей в возрасте 65 лет и старше увеличится на Западе на 252%. Почти одновременно на 164% увеличится количество пациентов с диабетом, причем больше всего увеличится число больных диабетом типа 2, который связан с образом жизни, в частности с питанием. И в довершение всего с 2010 по 2014 год (всего через четыре года после того, как выйдет эта книга) 60% легиона диабетиков (то есть большинство) будет иметь более одного хронического заболевания, в том числе, но не исключительно, хронические заболевания сердца, мышечные и сосудистые проблемы и неврологические осложнения. Следовательно, хотя мы и продлеваем людям жизнь, но одновременно удлиняется продолжительность их болезней. В Великобритании 75% больничных пациентов уже страдают от хронических заболеваний.

Поразительно, какое это бремя расходов. А демографические сдвиги неумолимы. В 2010 году 70% средств на здравоохранение и соцобеспечение в Великобритании должны быть потрачены на пациентов с хроническими заболеваниями, а две трети экстренных случаев связаны с обострением этих заболеваний. Данные по болезни Альцгеймера тоже отрезвляют. По оценкам, в 2010 году стоимость деменции для мира составляет 604 миллиарда долларов. Примерно 70% расходов приходятся на Западную Европу и Северную Америку. По прогнозам ассоциации болезни Альцгеймера в США, количество американцев в возрасте 65 лет и старше, которые больны или заболеют болезнью Альцгеймера, увеличится с 5,1 миллиона в 2010 году до 13,5 миллиона в 2050 году. За тот же период затраты на уход за больными, как ожидается, взлетит на чудовищную высоту в 1 триллион долларов. Так как увеличилась продолжительность жизни, то расходы, связанные с возрастными недугами, не могут не лечь изнурительным бременем на экономику. По прогнозам McKinsey, к 2065 году расходы на здравоохранение в США составят 100% ВВП страны, а вскоре их догонит Япония и главные европейские страны. Поскольку в силу своей природы такое положение дел не может тянуться вечно, что-то должно сломаться.

При теперешнем положении дел выбор кажется довольно ясным, хотя и нелегким. В следующие годы государства будут вынуждены меньше тратить на медицину и встретить политическими мерами реакцию недовольства на такое решение. Также неизбежно пострадают и другие (финансируемые государством) связанные сектора экономики, такие как образование, инфраструктура или национальная безопасность.

Другой выбор, ничуть не более приятный, требует глубоких и широких преобразований в сторону, как считает сэр Джон Олдем, переноса ответственности за здравоохранение с больниц на отдельных людей. Трудная задача, учитывая привитые Западу социальные нормы, культуру фастфуда и заедание проблем.

По прогнозам, в 2010 году около 40% первоклассников (в возрасте около 6 лет) будут страдать ожирением. Ожирение — самая частая причина диабета, с ним часто приходят заболевания сердца и почек и другие хронические болезни. Множество врачей всего промышленного Запада согласны в том, что это поколение шестилетних детей будет первым, которое проживет меньше, чем предыдущее поколение.

Что касается серьезных следствий для экономики, то это не только цена денежных расходов на обслуживание целого поколения, страдающего хроническими заболеваниями в слишком раннем возрасте, но и стоимость непроизведенной продукции по мере того, как будет падать трудоспособность населения и экономическая конкурентоспособность западных экономик.

Чтобы преодолеть трудности, которые сегодня стоят перед Западом, отчаянно требуется полностью перевернуть существующее положение дел. Государства конечно же обязаны обеспечить своим гражданам получение какого-то подобия базового образования, состоящего из чтения, письма и основ арифметики. Однако не всем обязательно учить дифференциальное и интегральное исчисление. А там, где требуется блестяще знать математику — скажем, для работы в бизнесе и промышленности, — частный сектор почти наверняка возьмет на себя расходы на подготовку нужных ему специалистов.

Рассмотренные в совокупности, тревожные тенденции в здравоохранении и образовании объясняют необходимость пересмотреть учебные стандарты большинства стран промышленного Запада. Больше того, эти зловещие тенденции требуют от нас меньше обращать внимание на всеобъемлющее образование и больше на здоровый образ жизни и базовые финансы. То есть вернуться к основам.

Цунами, угрожающее захлестнуть здравоохранение, также требует от государства рассмотреть другой вариант вышеупомянутой теоремы Коуза: такой, в котором налоги на нездоровые продукты питания вводятся сегодня, ибо совершенно ясно, что завтра нам гарантированы огромные расходы на здравоохранение.

Энергоэффективность

Не только образование и здравоохранение заставляют западных политиков поломать голову. Существуют весьма реальные и оправданные опасения относительно энергетики и чрезмерной зависимости от ископаемых видов топлива. О политических следствиях нефтяной зависимости Запада можно написать отдельную книгу, но пока достаточно сказать, что эта зависимость неминуемо приводит к многим пагубным результатам. И хотя здесь невозможно рассмотреть энергетический вопрос во всех подробностях, справедливо было бы схематично очертить некоторые моменты в той мере, в какой они непосредственно связаны с темой экономического роста, лейтмотивом этой книги.

Как и во всех добрых старых экономических проблемах, здесь тоже приходится считаться со стороной спроса и со стороной предложения. Проблема энергетики ничем не отличается, при этом, что касается спроса, многие предлагают повышать налоги, чтобы ограничивать спрос на ряд нефтяных продуктов. Однако в мире, где в 2030 году средний класс, возможно, пополнится целыми 2 миллиардами новых участников, сокращение энергопотребления — довольно трудная задача, не говоря уже о том, что западным политикам почти наверняка будет трудно отучить своих граждан от желания иметь несколько машин на семью и других связанных с нефтепродуктами привычек. В целом сегодняшние перспективы говорят о том, что спрос на энергию будет только расти.

Естественно, споры об энергии подпитываются и вопросом предложения. В этом смысле споры более-менее перешли в дискуссию между производителями невозобновляемой энергии (в основном ископаемого топлива — угля, природного газа — и ядерной энергии) и возобновляемой (ветряной и солнечной энергии и биотоплива).

Главная проблема ископаемого топлива состоит в том, что оно производит углеродные выбросы, которые считаются вредными для климата и живых организмов. CCS-технология улавливания и удержания СО_2 (когда двуокись углерода улавливается, например, у крупных электростанций, работающих на ископаемом топливе, и выводится из атмосферы) может смягчить пагубные последствия выбросов, но это очень трудно сделать рентабельным способом. Поэтому так убедительно звучат аргументы в пользу вложения значительных средств в технологические исследования в области CCS-технологий. Между тем хорошо известные проблемы производства возобновляемой энергии — поставка такой энергии может идти с перебоями и ненадежна, кроме того, ее трудно хранить и передавать на дальние расстояния — означают, что, несмотря на весь поднятый вокруг альтернативной энергии шум, вложения в возобновляемые источники на самом деле не приносят большой отдачи, и они последовательно доказывают свою низкую рентабельность, хотя и получают большие государственные субсидии.

Совсем не так обстоит дело с ядерной энергией.

Конечно, Чернобыльская авария 1986 года навсегда врежется в память человечества, есть много разумных оснований рассматривать ядерную энергию в качестве альтернативного источника. Во-первых, в относительном смысле она по-прежнему считается одним из самых безопасных источников, не производит углеродных выбросов, в отличие от ископаемого топлива, не говоря уже о том, что ядерная энергия может поставляться двадцать четыре часа в сутки без перебоев, и только одна ядерная молекула дает во много сотен раз больше килоджоулей энергии, чем ее самые близкие соперники.

Однако сегодня, несмотря на всю остроту энергетического вопроса, государство США не финансирует никаких значительных исследований в области ядерной энергии. Хуже того, ядерная энергия десятилетиями несла на себе клеймо, и потому Америка недостаточно вкладывала в сферу ядерной инженерии, чтобы вырастить ученых, способных на теоретические и практические открытия в этой области. Между тем, по оценкам, в 2010 году целых 50% электростанций Китая работают на ядерном топливе, и даже Франция получает почти 20% электричества из ядерных источников.

Поэтому США, в частности, нуждаются в энергетической программе вроде проекта «Манхэттен». Они не только выпали из общей политической дискуссии о ядерной энергии; даже если бы произошел коренной переворот в их мышлении, у США не хватит ни рабочей силы, ни технических ноу-хау, чтобы в короткое время поставить производство ядерной энергии на рельсы.

Разлив нефти у берегов США в 2010 году и постоянные геополитические проблемы, вызванные зависимостью США от нефти, поставляемой из некоторых самых политически нестабильных и деспотичных государств мира, подтверждают, как важно вкладывать миллиарды инвестиций в технические альтернативы и решение проблем хранения, передачи, отходов и снижения затрат.

Продовольственная безопасность

Каждый день в мире голодают около 1 миллиарда человек.

Хорошая новость: мы сделали важные шаги в борьбе с этим злом, поскольку это число не изменилось в абсолютном смысле, хотя население земного шара увеличилось с 3 миллиардов в 1960 году до почти 7 миллиардов сегодня (как ожидается, число голодающих будет оставаться примерно постоянным до тех пор, пока население земного шара не приблизится к 9 миллиардам к 2050 году). Другими словами, голодать стало меньше людей в процентах от общего числа.

Тем не менее у этого миллиарда «невезучих» остается настоятельный вопрос: может ли мир (развитые и развивающиеся страны) сохранять достаточно быстрый рост производства продовольствия, чтобы отодвинуть проблемы в связи с прогнозируемым ростом мирового населения? Кажется, на этот вопрос есть только два реальных ответа.

Во-первых, обезлесивание и очистка территорий, чтобы дать людям новые пахотные земли для выращивания продовольствия. Из миллиарда ежедневно голодающих людей больше всего, около 300 миллионов, сосредоточено в Африке южнее Сахары. Но одна треть невозделанной сельскохозяйственной земли в мире тоже находится в Африке, то есть, быть может, в некоторой степени там удастся исправить ситуацию с голодом (построить инфраструктуру, определить прозрачные формы землевладения и права собственности и во многом решить продовольственные беды Африки). Тем не менее, учитывая сегодняшние экологические разногласия, пока совершенно невозможно хладнокровно обсудить это предложение, что делает его судьбу неясным.

Другой очевидный вариант — технологический. Очевидно, что производительность сельского хозяйства должна повыситься, чтобы удовлетворить продовольственные нужды. В 1960-х годах урожайность ведущих культур на Западе поднималась на 3–6% в год; в последние годы она упала на 1–2%, причем урожайность беднейших стран застыла примерно на одном и том же уровне.

Технический прогресс — нравится он вам или нет — может с этим справиться. Конечно, урожайность в сельском хозяйстве повышается, но медленнее, чем растет население. Проблема в том, что настоящие технологические прорывы и усилия по борьбе с голодом (и, как мы увидим ниже, болезнями) тормозят люди, которые имеют романтические взгляды на сельское хозяйство (и очень часто не имеют научного образования), и их сопротивление новым технологиям очень опасно для голодных бедняков. Этих людей под палкой не заставишь жить той жизнью, какой жили их бабушки, им не нужны такие отношения, такие средства транспорта и сообщения или такая медицина. Но они же продолжают отстаивать бабушкины способы производства пищи, не обращая внимания на последствия. Поэтому в конечном итоге решение системного продовольственного кризиса состоит не только в том, чтобы увеличить инвестиции в сельскохозяйственное производство, но и в том, чтобы в корне поменять отношение к нему.

Отсюда и дальше

В декабре 2008 года международная компания интернет-исследований comSCore сообщила, что в мире миллиард интернет-пользователей. По ее сведениям, больше всего пользователей, 180 миллионов, в Китае, который обогнал США с их 163 миллионами.

По оценкам comSCore, примерно 55% интернет-пользователей мира находятся в развивающихся странах (41,3% в Азиатско-Тихоокеанском регионе, 7,4 в Латинской Америке и 4,8% на Ближнем Востоке и в Африке); США (18,4%) и Европа (28%) примерно на одном уровне. Возможно, сказалась величина населения, однако нельзя отрицать скорость и распространение возможности подключения все шире в развивающихся странах. И эти показатели быстро растут. Мы уже говорили о том, как технологии способствуют росту. Главным образом за счет увеличения производительности, капитала и труда, а также эффективности экономики.

Главным катализатором была способность трудоспособного населения развивающегося мира освоить и применить технологии. Да, дело не в том, сколько инженеров в стране, а, скорее, насколько продуктивно они работают. Даже при наилучшем образовании и технологиях без материально-технических средств для увеличения производительности и объемов производства (и снижения затрат) даже самые опытные работники могут стать бессильными. Рост совокупной производительности факторов производства (СПФП) зависит от научных инноваций, освоения новых и имеющихся технологий и технологической ассимиляции для обеспечения усовершенствований в производстве. Вот почему наступление компьютерного века навсегда изменило скорость и эффективность работы среднего рабочего во всем мире, но главным образом в развивающихся странах.

По данным ОЭСР еще за 1990 год, рост СПФП в самых индустриализованных странах — США, Японии, Германии, Великобритании и Франции — вяло держался на уровне 1% в год. Между тем, по оценке экономиста UBS Эндрю Кейтса, средний годовой рост китайской СПФП между 1990 и 2008 годами составил 4% — важно отметить, что это самый быстрый рост СПФП в мире, насколько известно. Индия тоже показывает уверенный рост СПФП, как Южная Корея и Япония на пике экономического роста.

Но это не все плохие новости для Запада. В прошлом увеличение СПФП соответствовало повышению оплаты труда, а это повышение, в свою очередь, способствовало большему (качественному) экономическому росту. Однако в последние двадцать пять лет рост СПФП не так активно переходил в экономический, и, более того, повышение западных зарплат скорее отставало от роста производительности. То есть увеличение СПФП, вместо того чтобы накапливаться у тех, кто предоставляет труд (то есть работников, получивших повышенную зарплату), накапливались у владельцев капитала. Владельцы капитала взяли эти выгоды производительности и в ответ ссудили деньгами работников (в виде долгов). Так, вместо того, чтобы у работников увеличилась покупательная способность в результате увеличения зарплаты, их покупательная способность увеличилась в результате накопления долга. Это особенно верно для США, где работники брали большие кредиты на покупку недвижимости и потребительские цели, причем ни то ни другое ничего не сделало для улучшения темпов роста.

По этой причине и некоторым другим, описанным выше, рост СПФП и технологий на Западе затормозились, тогда как рост СПФП в других регионах (особенно в Китае и других быстроразвивающихся странах) превратился в увеличение инвестиций. Во всяком случае, на данный момент есть убедительные доводы в пользу того, что одного только роста производительности недостаточно для обеспечения развития. В своей эпохальной книге по этому предмету директор-основатель Mckinsey Global Institute утверждает, что, если рост производительности сопровождается искажениями, кумовством и корыстными интересами, которые тормозят честную и открытую конкуренцию в развивающихся странах, где компании могут не платить налогов, пренебрегать законодательством и красть интеллектуальную собственность, не обязательно прекращается рост ВВП на душу населения.

В некоторых государственных секторах промышленных экономик рост (в абсолютных величинах и компенсации) почти полностью связывали с упадком производительности. Например, в Великобритании новые миллиарды фунтов, закаченных в государственный сектор за десять лет с 2000 по 2010 год, никак не увеличили производительность. Напротив, почти везде наблюдался упадок производительности, в том числе в важнейших секторах. Например, по данным Бюро национальной статистики, индекс производительности в британском государственном здравоохранении упал примерно со 102 в 1997 году до 96 в 2004 году (за 100 считается производительность 1999 года).

Хотя такие факторы, как недостаточная квалификация, полуразрушенная инфраструктура и громоздкое законодательство, отрицательно сказываются на показателях производительности, большинство признает, что рост госсектора сыграл ведущую роль в усугублении упадка. Если промышленный Запад как минимум не примет радикальные меры для защиты и расширения своих патентованных технологий, эта зловещая тенденция усилится во вред экономическим перспективам Запада.

Часть вторая

Назад в будущее

С Востока на Запад и обратно

Так же как катаклизм Второй мировой войны обнаружил фундаментальный переход силы, раз и навсегда, от Великобритании к США, происходивший за кулисами примерно в течение поколения, так и финансовый кризис 2008 года выявил еще один всемирный переворот, который подготавливался несколько десятилетий, — а именно первые ощутимые свидетельства того, что уже начался новый переход экономической силы от Запада к Востоку, и, может быть, точнее, от США к Китаю. Если ничего уже не поменяется, то новый переход силы чреват даже еще бо́льшими последствиями, чем предыдущий.

В последние пятьсот лет силы, которые доминировали в мире и, в самом широком смысле, сформировали его, были западными; и по мере того, как в ходе технического прогресса сообщение становилось всемирным, таким же становилось и западное влияние. Сегодня всемирный язык бизнеса, торговли и сотрудничества основан на возникшем на Западе латинском алфавите; Запад обращает в свою веру и экспортирует (хотя и постепенно) свою структуру демократии как самое точное выражение политического и социального человека. Во всех уголках мира люди предпочитают западную музыку (вспомните Элвиса Пресли или Майкла Джексона), увлекаются западными кинозвездами, водят машины, созданные на Западе, играют в западные игры — крикет, футбол, теннис и гольф, — слушают западную классику, читают западные романы и спорят о западной философии и мировоззрении. История современного человечества в последние пятьсот лет действительно сформирована Западом.

Теперь, впервые за полтысячи лет, Восток на подъеме, в частности Китай и Индия. Пока что это заметнее всего именно в экономическом смысле, но не заблуждайтесь, рано или поздно в мире произойдут и другие перемены.

Подумайте об изменениях, которые произошли между 1900 и 1950 годами. Подумайте о других изменениях, которые произошли с 1950 по 2000 год в культуре, обществе, которые подталкивали в основном западные понятия, западные изобретения, западные цели. Вряд ли следующие пятьдесят лет будут такими же.

Знаменитый историк Ниалл Фергюсон популяризировал термин «Кимерика», которым он описывает переход силы от монополии США к дуополии Китая и США. Прозорливое слово от прозорливого человека, но, как сказал Рональд Рейган во время президентской кампании на второй срок: «Пока еще ничего не видно». Кимерика всего лишь начинается. Китай переживает вторую революцию. В 1960-х Китай пережил культурную революцию, теперь у него потуги экономической революции, и перед ним открылись мириады возможностей: его растущая экономическая мощь, его всемирный охват, его самоощущение, его уверенность в себе растут день ото дня, как и его способность осуществить свои планы. Его время приходит, он набирает скорость.

Может быть, время Америки уже прошло?

Если Америка продолжит следовать тем же неправильным курсом, который мы обрисовали в первых трех главах, то ответ на этот вопрос будет очень коротким: да. По экономическим прогнозам, Америка уступит первое место крупнейшей экономической державы мира — Китаю — к 2027 году; осталось всего лишь 17 лет. Затянувшаяся эрозия количества и качества капитала, труда и технической монополии США поставила американскую экономику на путь длительного структурного и фундаментального разрушения. Конечно, разрушение еще можно удержать, но только если будут приняты уверенные политические меры и выполнены нелегкие решения.

В Китае еще не произошло промышленной революции в чистом смысле, он еще не стал новатором и пока только имитирует сделанное раньше. И конечно, хотя Китай и может добиться экономического превосходства к 2027 году, средний китаец все еще будет заметно беднее среднего американца.

Однако это всего лишь вопрос победителей и проигравших в игре с прямо противоположными интересами: если Китай победит, должна ли Америка проиграть? Теория улучшения итальянского экономиста Вильфредо Парето предполагает, что не обязательно должно быть так; вполне возможно, что нечто произойдет в экономике, которое никому не повредит и принесет пользу хотя бы одному. В контексте глобальной экономики есть вероятность, что Китай поднимется, а Америка не упадет. Больше того, почему бы им не подняться вместе? Игра все еще стоит свеч.

Но когда Китай на подъеме и, безусловно, набирает экономический разгон, вопрос меняется: как будет Америка вести эту игру? Это вопрос важный, но прежде чем перейти к нему, коротко взглянем на страны нового мирового порядка, бросающие вызов статус-кво.

«Экономическая деятельность — источник силы и благосостояния. Пожалуй, это важнейший источник власти, и в мире, где военные конфликты между ключевыми государствами маловероятны, экономическая сила будет приобретать все большую важность в вопросе, кто главный, а кто подчиненный. По этой самой причине у американцев есть все основания озаботиться стоящей перед ними задачей…»

В книге «Почему международное первенство имеет значение» (1993) Сэмюэл Хантингтон говорил об экономическом вызове, который бросила Япония. Покупка Японией в октябре 1989 года нью-йоркской Rockefeller Group за 846 миллионов долларов стала символом японского подъема. Если бы Хантингтон написал свое проницательное предсказание всего лишь десятью годами позже, он почти наверняка увидел бы, что к схватке готовится совсем другой претендент.

Глава 6

Мир вверх дном

Место за взрослым столом

Некий банкир рассказывает, как ему пришлось иметь дело с одним из высокопоставленных чиновников в России. Всего через несколько месяцев после российского дефолта в 1998 году крупный международный банк решил продлить российскому правительству заем в сотни миллионов долларов. После подписания соглашения высшее руководство банка с нетерпением ожидало обеда в честь заключения сделки (принятый обычай, который предоставляет кредитору возможность напомнить заемщику, кто тут главный, а заемщику (в данном случае русским) предоставляет возможность показать кредитору степень своей искренней признательности).

Под давлением в виде многочисленных звонков и вала электронных писем русские наконец-то капитулировали и согласились встретиться с банкирами в Москве. Однако согласие сопровождалось суровым напоминанием: «Мы Российская Федерация… мы никому не дадим себя поучать».

В последние пятьдесят лет политика Запада в основном основывалась на противопоставлении — «мы против них». В подавляющем большинстве случаев в главных международных организациях, которые определяют политические программы мировой безопасности, экономики, торговли и развития, доминируют страны развитого Запада при практически нулевом представительстве развивающегося мира. Большая восьмерка, советы директоров Международного валютного фонда и Всемирного банка и так далее — список можно продолжать.[78]

Хотя положение медленно меняется, каковы бы ни были причины, эти организации в целом не проявляли никакой склонности к переменам, и развивающийся мир был исключен. В 2009 году иметь постоянными членами Большой восьмерки Великобританию, Францию, Канаду и Италию, но не Турцию, Саудовскую Аравию, Мексику, Южную Африку, Бразилию, Индию или Китай не только смехотворно, но и демонстрирует нежелание смотреть в лицо новой реальности современного экономического мира.

Однако в пику промышленному Западу развивающиеся страны уже ответили созданием собственных клубов. «Южно-южная связка» (как ее называют) означает, что «изгнанный» развивающийся мир сегодня ведет совместную торговлю и строит планы, все меньше оглядываясь на старый индустриализованный Запад.

Весной 2008 года передовая группа новых стран, включающая Бразилию, Россию, Индию и Китай (так называемые страны БРИК), объявили о своем закрытом съезде — первом такого рода — в российском Екатеринбурге в 2009 году. Запад не пригласили. Одна из целей саммита — дать лидерам БРИК возможность «использовать свое экономическое влияние, чтобы усилить свои позиции в управлении мировой финансовой системой». По итогам саммита они призвали к установлению «многополярного миропорядка».

Как утверждал Гидеон Рэкмен в публицистической статье в Financial Times за январь 2010 года, существует равная вероятность того, что четыре главных демократии развивающегося мира — Бразилия, Индия, ЮАР и Турция — поддержат Китай (или даже Иран) в важнейших международных вопросах или США. Конференция по климату в Копенгагене в 2009 году ярко продемонстрировала растущее пренебрежение Америкой. Рэкмен считает, что американцам не удалось организовать президенту Обаме встречи один на один с главами Бразилии, Индии, ЮАР и Турции. Самое интересное, когда президент Обама в последнюю минуту приехал на встречу с китайским премьером Вэнем Цзябао, оказалось, что он уже давно ведет переговоры с Бразилией, Индией и ЮАР. Что еще хуже, хотя и весьма символично, главам государств пришлось потесниться, чтобы за столом нашлось место для американского президента.

Возможно, наивно собирать все развивающиеся страны в единый блок, ведь они могут выйти, или могут возобладать политические соображения, и из-за непредвиденных событий (в самих странах или за их пределами) у них изменятся симпатии и убеждения, но пока что все признаки говорят, что они осознают свой удельный вес, а их связи — торговые, финансовые, политические — укрепляются. Год от года они все больше сотрудничают в области производства продовольствия, инфраструктуры и природных ресурсов.

Например, в феврале 2009 года Китай согласился предоставить российским нефтяным компаниям кредит в 25 миллиардов долларов взамен на поставку нефти в течение двадцати лет.[79] Обе страны также рассматривают строительство 4000-километрового трубопровода из российского дальневосточного Приамурья до Дацина на северо-востоке Китая.[80] Между тем в мае 2009 года одновременно с соглашением об увеличении поставок куриного мяса и говядины из Бразилии Китай предоставил кредит примерно в 10 миллиардов долларов бразильской государственной нефтяной компании Petrobras в обмен на поставку 200 тысяч баррелей нефти в день для Sinopec (китайской государственной компании) в течение следующих десяти лет.[81] Подобные сделки — огромные по масштабу — все чаще заключаются между не западными странами.

В июле 2008 года российская государственная компания Газпром объявила о своих планах купить все будущие объемы ливийской нефти и газа, отправляемые на экспорт, то есть навечно.[82] В последние годы Китай стал дурно известен тем, что расшатывал инфраструктуру и вкладывал в природные ресурсы Африки и Ближнего Востока.

Неприкрытое присвоение земли и природных ресурсов, конечно, грозит более серьезными последствиями, чем финансовые транзакции между развивающимися странами. Планы Газпрома — явная попытка прибрать к рукам поставки энергоносителей в Европу, экспансия Китая в континентальной Африке (и других регионах), очевидно, проводится в ожидании будущего истощения мировых продовольственных ресурсов (в конце концов, в самом Китае всего лишь 7% пахотной земли). Китайский рывок дал ему неоспоримое преимущество в контроле над массой земли в Африке, где находится треть невозделанных пахотных земель планеты.

Ну и, конечно, покупка Китаем перуанской горы Торомончо, содержащей 2 миллиарда тонн меди, — очередной стратегический шаг с целью загнать в угол рынок природных ресурсов.[83] В первые четыре месяца 2009 года Китай перегнал США как крупнейший торговый партнер Бразилии, а к лету 2010 года — и Чили. Запад стал свидетелем неприкрытых попыток управлять и контролировать мировую экономику, что, безусловно, является началом геополитического доминирования.

Развивающиеся страны, имея достаточные денежные средства, щедро их раздают. Дело не просто в том, чтобы скупить мировые ресурсы, и не в том, чтобы царить в мировом супермаркете: им удалось поставить западные страны в подчиненное положение, превратив их в страны-должники — в долгу перед Остальными.

Китай в настоящее время владеет 23,4% от долга США (в ценных бумагах казначейства США на сумму 800,5 миллиарда долларов на июль 2009 года);[84] в разгар финансового кризиса 2008 года Россия одолжила 4 миллиарда евро (почти 6 миллиардов долларов) для спасения Исландии,[85] а Бразилия предоставила 10 миллиардов долларов Международному валютному фонду.[86]

Питая ненасытную страсть Запада к займам, китайцы ловко научились производить западные товары и предоставили им (в форме кредитов) деньги на их покупку; они взяли Запад в мертвую хватку долга и зависимости, из которой ему будет очень трудно вырваться.

Возможно, Америка считала себя очень умной, когда взимала пошлину с китайских товаров в виде займов. Но она оказалась недальновидной: в конце концов, именно Америка тонет в долгах и именно ее граждане тонут в потребительстве. Было бы совсем по-другому, если бы Америка занимала у самой себя и пускала деньги на производство товаров, которое обеспечило бы американцам (а не китайцам) рабочие места. Но она этого не сделала. Америка сама подвела Китай к двери и, как в старой левантийской притче о шатре и верблюде, оказалась на морозе, а в доме поселились китайцы.

В последнее время Остальные вели себя так агрессивно и повелительно, что Запад стал наносить ответные удары — где и когда мог. В июне 2009 года состоялся первый залп, когда США и Европа предприняли скоординированные действия против Китая, так как он в одностороннем порядке решил ограничить экспорт сырья — кокса, кремния и цинка.[87]

Так из-за чего же рассердился Запад? Он не просто осознал, что утратил былую монополию на капитал, труд и технологии, но скорее то, что, пока Запад сопротивляется перед воинственным, если не безжалостным подходом, которым ведущие нации Остальных стараются укрепить свое лидерство, его протесты отдают фальшью в свете того, как он сам прокладывал путь к своему экономическому величию. Лучшее, на что еще могут надеяться страны Запада в глобализованном мире, — это что они станут одними из многих во главе таблицы лидеров, но, учитывая их текущий экономический курс, в этом тоже нет никакой уверенности.

Кандидаты в лидерство из развивающегося мира со щедрой долей злорадства указывают на вопиющее, унизительное финансово-экономическое положение Запада. На мировом экономическом саммите в Давосе в 2009 году мир услышал, как главы Китая и России по очереди разносят Запад, и Америку в частности, за его роль в крахе мировой экономики и говорят о неопределенности экономического будущего Америки.

В своей речи, насмешливо отзываясь о роли США в финансовой катастрофе, российский премьер-министр Владимир Путин сказал: «Напомню лишь, что всего год назад с этой трибуны звучали слова наших американских друзей о фундаментальной устойчивости и безоблачных перспективах экономики США. Сегодня же гордость Уолл-стрит — инвестиционные банки — практически перестали существовать».[88]

Возможно, предчувствуя эти малоприятные нотации и критику, туда не явился ни один из высокопоставленных чиновников США — впервые за последние годы.

Чем они это заслужили?

Лауреат Нобелевской премии Милтон Фридман как-то заметил: «Великим достоинством свободной рыночной системы является то, что ее не заботит цвет кожи людей; она не интересуется их религиозными убеждениями; единственное, что интересует рынок, — это могут ли люди произвести нечто такое, что ты хотел бы купить. Это самая эффективная изо всех известных систем, потому что она позволяет людям, ненавидящим друг друга, совершать сделки и помогать один другому».[89]

Послевоенный капитализм кормил и поил страны мира. Он заботился о здоровье людей, увеличил их продолжительность жизни, дал им работу, образование, одежду и политические права. Все блага, которыми пользуешься ты, читатель, работа, которая у тебя есть, книги, которые ты читаешь, машина, на которой ты ездишь, ты получил благодаря рыночной системе — капитализму. Даже завтрак на твоем столе появился с помощью сложной системы предприятий, труда и средств производства, которую может предоставить только капитализм (несмотря на все его недостатки и беззакония).

Однако, несмотря на его обманчивую привлекательность, у стран всегда был выбор. Действительно, тридцать лет назад развивающиеся страны стояли между двумя противоположными вариантами — капитализмом и коммунизмом. Если они выбирали капитализм — как многие из них и поступили, — им приходилось выбрать и его тип (экономический результат другого варианта в основном приводил к краху — достаточно посмотреть на Кубу, большую часть Африки и Северную Корею).

Здесь не место для исчерпывающей критики капиталистического кредо; тем не менее здесь вполне возможно очертить градации капиталистической системы, поскольку каждый вариант оказывает глубокое влияние на то, каким образом капитализм обеспечивает экономическое процветание при новом экономическом порядке. Та форма капитализма, которую выбрали страны, определяла их экономический путь до сих пор и будет определять перспективы их экономического роста завтра. Но самое важное, быть может, — это что от выбранного типа капитализма решительно зависело, насколько их экономики оказались способны защититься от превратностей финансовых рынков во время кредитного кризиса 2008 года; благодаря этому одни получили возможность оказывать финансовую помощь другим, тем, кто был заражен более вирулентным штаммом капиталистической системы, который до сих пор играл ведущую роль на глобальной экономической сцене. Кроме того, такие страны, как Китай, получили возможность реализовать агрессивные стратегические кампании, например прибрать к рукам мировое производство товаров широкого потребления.

Вопреки распространенному мнению, что все формы капитализма одинаковы, в истории капиталистическую матрицу во многом определяли три главные разновидности.

Первая разновидность почти исключительно основывается на принципе невмешательства государства в экономику и, вероятно, является самым чистым вариантом того, что представлял себе Адам Смит. Эту модель приняли США и в меньшей степени Великобритания (конечно, надо сказать, что в Великобритании существует государственная система всеобщего медицинского обслуживания), и она даже во времена экономических потрясений не отступает от закона, озвученного британским премьер-министром Маргарет Тэтчер перед палатой общин в апреле 1988 года: что бы ни случилось, «против рынка не попрешь».[90]

Вторая разновидность подразумевает сравнительно высокие налоги, государственную поддержку общественных благ (то, что приносит пользу всем, но стоимость чего невозможно возложить на кого-то одного, например, уличное освещение), но при этом частный рынок в основном предоставлен самому себе. Эту модель предпочитают большинство стран континентальной Европы, поэтому налоги на доход в таких регионах, как Скандинавия, Франция и Германия, в основном выше, чем в США. Именно из этой налоговой базы государство черпает средства для поддержки всего — от железных дорог до пенсионной системы.

В третьей разновидности капитализма правительство почти все крепко держит в своих руках. Этот режим с командным стилем управления, главным образом, принят в Китае и других активных экономиках.

Хотя в этом случае государство не обязательно владеет или управляет пекарней, оно диктует цены на хлеб. Очень часто это равновесие достигается через сочетание строгих норм и правил и точного баланса макроэкономической политики. Архитекторы восточноазиатского чуда четко усвоили это. Дэн Сяопин в Китае, Ли Куан Ю в Сингапуре и Пак Чон Хи в Южной Корее каждый своим путем пришел к убеждению, что экономическая модель, отточенная капиталистическим мировоззрением, пронизанная сильным государственным вмешательством, — именно то, что надо. Этот прагматический подход выразил Дэн Сяопин на конференции 1961 года в Гуанчжоу в своем знаменитом высказывании: «Не важно, какого цвета кот, белого или черного. Хороший кот тот, который ловит мышей». Все поняли его так, как если бы он имел в виду, что главное — это производственная жизнь страны, а не то, какая у нее идеология, капиталистическая или коммунистическая.

Азия — не единственное место, где была внедрена и освоена новая модель капитализма. Шейх аль-Мактум, дальновидный правитель Дубая, поднял свою целину, вывел ее из неизвестности и превратил в крупнейшую созданную руками человека гавань в мире, чей ВВП за 2005 год достиг 37 миллиардов долларов при населении чуть более 1 миллиона человек. Хотя нужно сказать (и 2008 год определенно это доказал), что экономика, в большой степени основанная на туризме и финансовой системе с излишним привлечением заемных средств, неизбежно оказывается на шатком основании (чтобы убедиться, взгляните на Дубай в конце 2009 года).

Помимо Азии и Ближнего Востока, движение конца 1980-х годов, названное «перестройкой», экономическое восстановление свободного рынка, которое смело избитые советские лозунги и определило подъем (и конечное падение) Михаила Горбачева, словно мантру, последовательно усвоили страны Восточной Европы. Но, может быть, ярче всего это проявилось, когда при президенте Борисе Ельцине коммунистическая Россия капитулировала перед яростным наскоком капиталистической модели, молниеносно погрузившись в свободный хаос необузданных и неуправляемых олигархов, пока его не приструнила весьма заметная рука правительства Владимира Путина.

Развилка на дороге: Доводы в пользу государственного управления развитием

Хотя невозможно знать, что именно они думали в то время, история могла бы предостеречь Китай (и другие развивающиеся страны) о последствиях неуправляемого капитализма: гиперинфляция в Веймарской республике, крах Уолл-стрит в 1929 году и последовавшая Великая депрессия, а также взлеты и падения еще 300-летней давности в эпоху голландской тюльпаномании XVII века и пирамида Компании Южных морей начала XVIII века, а также серия паник в ходе Наполеоновских войн.

Самым убедительным доказательством в пользу капитализма с государственным управлением (а не в пользу полного невмешательства в свободу рынка) стал кредитный кризис 2008 года. В научных и финансовых кругах был достигнут широкий консенсус относительно непосредственных причин кризиса: чрезмерного привлечения заемных средств (что подробно рассматривалось в 3-й главе) в сочетании с недостаточным регулированием.

Бывший председатель Федерального резерва Алан Гринспен (которого десятилетиями называли главным банкиром мира) за свое девятнадцатилетнее пребывание в должности пришел к мнению, что самый эффективный рынок — это тот, который регулируется минимальным количеством официальных указаний. Это с неизбежностью привело к тому, что возникла культура невмешательства, пронизанная убеждением, что присущие человеку хорошие качества сами по себе будут регулировать систему, и все необходимые сдержки будут идти изнутри, а не снаружи. В 2008 году наступила жестокая ясность: самоуправление — это то, чего никак нельзя было доверять рынку.

Ничто не могло бы так сильно убедить развивающиеся страны не западного мира в необходимости эффективного государственного управления капитализмом, как финансовый кризис 2008 года.

В ответ на обращение российского премьер-министра Владимира Путина на давосском саммите китайский премьер Вэнь Цзябао подчеркнул недостатки системы, основанной на «чрезмерном расширении финансовых институтов в слепой погоне за прибылью», и «неустойчивой модели развития, длительно характеризующейся низкой экономией и высоким потреблением». Хотя он постарался не называть имен, он явно имел в виду США.

Цель главы — не раскритиковать внедренный Западом механизм финансовой системы (или ее основ) (финансовая литература завалена этими нотациями). Скорее она должна просто напомнить нам, что в то время как Запад, видимо, хотел только закрыть глаза на неприятную правду и отмахнуться от различий между теорией и практикой, остальной мир, видимо, слишком ясно осознал недостатки свободного рынка и ту роль, которую государство должно играть в иррациональном мире; и что не только из-за слабости финансовых моделей, но и, возможно, целого сонма макроэкономических причин роль правительства должна быть ключевой — оно должно быть главным героем.

Финансовый кризис 2008 года напомнил миру, что есть по крайней мере две ситуации, когда даже в экономике свободного рынка правительство должно вмешаться и принять меры. Во-первых, когда происходит злоупотребление рынком или нарушение закона. Во-вторых, когда рынок не работает: например, частный рынок может не предоставлять общественных благ. Общественные блага существуют ради пользы каждого, но никто не хочет брать на себя их стоимость — подумайте об образовании, здравоохранении, национальной безопасности или инфраструктуре (хотя являются ли некоторые из них общественным благом, вопрос спорный). Здесь государство может и должно вмешаться и предоставить гражданам то, что иначе не мог бы предоставить частный рынок.

В этой книге уже подробно говорилось о том, что и качество, и количество американских инвестиций в образование радикально уменьшилось в последние десятилетия. Да и в спорах о плюсах и минусах финансирования национальной безопасности в США, о государственном здравоохранении и о том, что целых 50 миллионов американцев (около 20% населения страны) не имели медицинской страховки, пока администрация Обамы не ввела государственную схему медицинского обеспечения. И разумеется, растущие расходы на продолжение войн в Ираке и Афганистане означают, что и политики, и граждане никогда надолго не забывают о безопасности и интересах страны. Совсем не так с инфраструктурой. Но именно в инфраструктуре — решающей для работы экономики — Америка уязвима, а Китай надрывается изо всех сил.

Состояние американской инфраструктуры и сравнительное невнимание к ней хорошо известны. Однако внимание правительства и финансовые вливания — именно то, в чем отчаянно нуждается этот сектор.

Обрушение моста на шоссе I-35 в Миннеаполисе, штат Миннесота, в августе 2007 года и разрушение дамб в Новом Орлеане во время урагана «Катрина» в 2005 году — всего лишь два примера повсеместной слабости американской инфраструктуры. В своих регулярных отчетах Общество строителей США прилежно фиксирует другие многочисленные примеры. В своем опубликованном исследовании Общество строителей утверждает, что американская инфраструктура в целом близка к краху и тянет разве что на двойку. Также оно отмечает, что около 30% (590 750) мостов в США имеют «конструктивные недостатки или функционально устарели» и что на их ремонт требуется 9,4 миллиарда долларов в течение двадцати лет. И это только мосты.

Роль американского государства в обеспечении условий для предпринимательства и экономического роста за счет строительства инфраструктуры уходит к дням Дикого Запада. В книге «Смелые предприятия: как наше государство построило Америку и почему сейчас ее нужно перестроить» Феликс Рохатин высказывает ясные и убедительные аргументы и доводы за роль государства в обеспечении инфраструктуры. Он подробно описывает, как государственная политика подготовила площадку для общественных сооружений, сыгравших неотъемлемую роль в экономической судьбе Америки, от Трансконтинентальной железной дороги до канала Эри, Финансовом акте о реконструкции, корпорации Tennessee Valley Authority и создания системы автомагистралей между штатами, которая модернизировала Америку; как в XIX веке власти привлекли армию США для защиты рабочих, строивших инфраструктуру.

Все больше людей осознает, что, по словам Рохатина, «дороги и мосты Америки, школы и больницы, аэропорты и шоссе, порты и дамбы, водопроводы и системы управления воздушным движением — вся инфраструктура страны быстро приходит в угрожающее состояние», но встает насущный вопрос: откуда возьмутся деньги, чтобы исправить ситуацию, и исправить быстро? Фактически деньги, выделяемые на инфраструктуру, — частные деньги, разумеется, — по всей видимости, направляются на тщеславные проекты, из-за чего большинство ньюйоркцев с трудом припоминают, когда в последний раз на Манхэттене или в любом другом из пяти районов Нью-Йорка строили новый мост или туннель. При этом для спортивных команд города — «Нью-Йорк Метс», «Джайентс» и «Янки» — недавно построили новый стадион.

Из-за обветшалой и ослабленной инфраструктуры страдают не только США. Как утверждается в книге «Британия после Блэра — либеральная программа», по заявлению британских предприятий, состояние британской транспортной инфраструктуры является не только одним из главных препятствий на пути повышения производительности, но и очевидной преградой для деловых инвестиций. В обзоре, сделанном для Конфедерации британской промышленности, 51% компаний заявил, что репутация Великобритании как делового центра серьезно пошатнулась из-за транспортных проблем.

Закон «О восстановлении и реинвестировании американской экономики», принятый администрацией Обамы в 2009 году, предусматривает расходы на сумму 45 миллиардов долларов на транспортные проекты, то есть вдвое больше доли федерального бюджета на эти цели, и 27-миллиардный вклад частного инвестора Уоррена Баффета в 2009 году в американские железные дороги — это шаги в верном направлении, хотя и сравнительно мелкие. В конце концов, американское Общество инженеров-строителей в «Ежегодном отчете об инфраструктуре» за 2009 год оценило, что США потребуются не меньше 2,2 триллиона долларов, чтобы исправить структурные недостатки и дефекты системы общественных сооружений всей страны. Что еще хуже, еще в 2005 году Общество оценивало необходимые траты в 1,7 триллиона долларов; значит, всего за четыре года сумма увеличилась на 500 миллиардов (с 1,7 триллиона долларов до 2,2 триллиона) — весьма тревожная тенденция и, вероятно, она еще будет набирать силу в будущие годы.

Между тем уже первые шаги Китая в инфраструктуре достойны войти в легенды. По оценке журнала Economist, между 2006 и 2010 годами Китай потратит 200 миллиардов долларов на одни только железные дороги; больше этого в железные дороги не вкладывала ни одна страна, начиная с XIX века. Вдобавок в следующие десять лет китайское правительство проследит за строительством 300 тысяч километров дорог в сельских районах, а также почти сотни новых, оборудованных по последнему слову техники аэропортов.

Что касается железнодорожного транспорта, то есть данные, что к 2020 году 50% скоростных поездов мира будут ездить в Китае со скоростью 250 километров в час по дорогам протяженностью 18 тысяч километров. В Шанхае, финансовой столице Китая, уже построен маглев — суперскоростной бесконтактный поезд на магнитном подвесе, самый быстрый поезд в мире, достигающий скорости 430 километров в час. Он был построен всего за четыре года. Китайская инфраструктура, возможно, начинает из невыгодного положения, но главное, она явно находится под пристальным вниманием государства.

В поисках политической свободы

Запад верил в модель, сформулированную на языке политической свободы (особенно личных свобод и демократии), а также финансовые идеалы, основанные на рациональном, полном и сравнительно надежном мире, где личные свободы побуждают человека действовать в собственных интересах, что, в свою очередь, приводит (должно привести) к саморегуляции, которая и будет сдерживать рынки. До 2008 года все это казалось верным. Фрэнсис Фукуяма в своем полемическом «Конце истории» (1992) кратко изложил мнение, что западная модель испытана, проверена и лучше ее нет.

Остальные более цинично (и, быть может, более реалистично) подошли к миру, в котором мы живем. Их политико-экономическими системами управляет твердая уверенность в государстве и опасливое недоверие к личным поступкам и мотивам. Они считают, что, если не сдерживать человеческую жадность, она всегда приведет к такому равновесию системы, при котором немногие будут наживаться за счет многих — и общества в целом. Они указывают на неравенство доходов в западных странах, да и на непотизм и корыстные интересы, характерные для нашего общества, и полагают, что их позиция оправданна. Они видят иррационализм, неполноту и ненадежность мира и еще тверже убеждаются во мнении, что в случае бедствия можно надеяться только на государство, которое должно разработать план спасения экономики от краха, и что только сильное государство способно вывести страну из кризиса. Последствия непредвиденного краха 2008 года, призывы к национализации, усилению контроля и более строгому регулированию, возможно, укрепили их уверенность. Как странно, что помешанный на индивидуализме Запад решил игнорировать опасности и причуды человеческой природы, притом что Китай, предстающий перед Западом монолитом коллективизма, по всей видимости, принял их в расчет.

Конечно, возможно, еще слишком рано подводить итоги; надо подождать и посмотреть, как справится Китай, если и когда он достигнет западного уровня жизни. В конце концов, есть мнение, что в развивающихся странах остается большая опасность «тяжелого хвоста» (то есть маловероятных рисков с далеко идущими последствиями) именно в силу уязвимости их политических институтов и в том, что их образ управления не прошел проверку временем. Конечно, западным институтам, экономике, политическим организациям и системе поощрения присущи недостатки, большинство которых сводится к злоупотреблению доверием и/или принятию решений при недостатке информации. В развивающемся мире это не всегда так.

Возьмем важнейший сектор природных ресурсов. Тринадцать нефтяных компаний мира с крупнейшими резервами являются государственными и управляются государствами развивающихся рынков. Государственные компании, такие как саудовская Saudi Aramco, Национальная иранская нефтяная компания, венесуэльская Petroleos, российские Газпром и Роснефть, китайская Национальная нефтяная компания, малазийская Petronas и бразильская Petrobras, контролируют больше 75% мировых запасов и добычи нефти. При этом на промышленном Западе просто не существует государственной собственности на нефть. Крупные западные нефтяные компании — ExxonMobil, BP, Shell — находятся в руках частных акционеров. Больше того, какими грандиозными они бы ни казались, на их долю приходится лишь 10% мировой нефтедобычи и 3% запасов.

Далее встает вопрос накоплений. Как говорилось выше, государства развивающегося мира управляют независимыми фондами богатства и следят за тем, чтобы решения в вопросах национальных накоплений принимались на самом высоком политическом уровне прежде всего в интересах государства в целом, а не отдельных людей. Конечно, и в этих регионах есть предприниматели, которые заботятся только об увеличении собственных прибылей и которыми движет одна корысть, но невозможно отрицать, что они вынуждены действовать в контролируемых рамках, где важнейшим является благосостояние всего общества. Конечно, капитальные инвестиции Китая не стали для него легким односторонним успехом, но важно то, что фонды с независимым управлением являются пулами капитала, которыми владеет правительство, действуя в интересах широкого населения, — и в этом они чрезвычайно отличаются от знакомых западу Эверестов частного капитала.

Даже на персональном уровне граница между частными и государственными решениями размыта. То, что люди на Западе считают исключительно личным делом, большинство остального мира относит к компетенции государства. Хорошо известная политика «одна семья — один ребенок», введенная Китаем для снижения социально-экономической нагрузки (китайские власти утверждают, что со времени ее введения в 1979 году до 2000 года она предотвратила рождение не менее 250 миллионов человек), всего лишь один из примеров того, что лидеры развивающегося мира, как видно, мало что оставляют на волю случая.[91] В 2008 году китайская Национальная комиссия по населению и планированию семьи заявила, что государство не откажется от политики одного ребенка по крайней мере еще десять лет.[92]

А в то время как жители Запада возмущаются, что их снимают камеры видеонаблюдения, Сингапур вводит Сеть социального развития — государственную брачную организацию, чья цель «способствовать заключению браков между образованными одинокими людьми, прививать положительное отношение к браку одиноким людям и способствовать образованию крепких и стабильных семей в Сингапуре».[93] За более чем двадцать лет эта государственная служба в роли Купидона помогла заключить почти 30 тысяч браков. О дивный новый мир!

Такое впечатление, что в развивающемся мире государство не знает границ; коллективное государство имеет первостепенное значение и господствует над всем личным, оспаривая западный догмат о примате личности.

При современном жестоком, основанном на соперничестве миропорядке безрассудно ожидать, что Остальные откажутся от агрессивного подхода, который до сих пор приносил им успех, — достаточно только посмотреть на обнаруженное Остальными экономическое Эльдорадо.

Инь против Яна, Запад против Остальных

Предыдущие разделы рассматривали эволюцию ВВП в разных странах на протяжении веков, рисуя картину периодических подъемов и падений разных действующих лиц. Однако, чтобы лучше понять теперешнее положение совокупного ВВП стран, лучше всего разбить его на составные части.

Экономическая способность страны производить богатство (ее валовой внутренний продукт — ВВП) сводится к одному простому уравнению: Д = П + И + Г + (Э - И). Многие узнают здесь основную и простейшую из всех макроэкономических формул. Но именно эта простейшая догма яснее всего показывает, в чем ошибся Запад и в чем не ошиблись Остальные. Фактически самый легкий способ объяснить нечто очень сложное. Рассмотрим формулу подробнее.

Д — это ВВП страны, то есть ее доход. ВВП складывается из следующих частей: П — конечное потребление, количество трат населения (индивиды, а не государство); И — валовые инвестиции в экономику (частные и государственные); Г — чистая позиция государства, то есть его доходы (налоги и т. п.) минус расходы, а (Э - И) — экспорт страны минус импорт. Например, страна с потреблением 200 долларов, капиталом 100 долларов, чистой позицией государства 500 долларов, экспортом 400 долларов и импортом 200 долларов (то есть с чистым экспортом государства 400 долларов - 200 долларов = 200 долларов) будет иметь ВВП 1000 долларов.

ВВП каждой страны определяется суммой этих составляющих (и в том числе отношение между экономикой страны и экономиками других стран). Подробное рассмотрение этой формулы также позволит понять, почему промышленный мир оказался в свободном падении, а остальной мир на подъеме. Это не случайно. Возможно, фактор случайности кажется довольно сильным в экономике, все же поразительно, как эффективно остальной мир добивается будущего экономического успеха. Трудно сомневаться, что эти страны твердо встали на путь к нему.

Потребление

Если есть некая идея, определившая западный образ мыслей в XX веке, — это неограниченное потребительство. История американского потребителя — это история того, как его всеми средствами делали все прожорливее и ненасытнее. В потреблении самом по себе нет ничего плохого. Более того, если взглянуть на приведенную выше формулу ВВП, увеличение потребления положительным образом вливается в ВВП (или в поток доходов) — чем выше потребление, тем выше ВВП.

Однако в последние десятилетия случилось так, что сочетание низких процентных ставок, легкодоступных кредитов и быстрого роста цен на все типы активов (за период с 1997 по 2006 год цены на недвижимость в США увеличились на 124%) питало и финансировало бум потребления в Америке, которое все набирало обороты. Например, рост цен на недвижимость позволил многим воспользоваться увеличением стоимости дома для рефинансирования ипотечного кредита по более низкой процентной ставке и взять второй кредит и затем в духе времени использовать освободившиеся деньги на то, чтобы с головой уйти в потребительские траты. Конечные потребительские расходы на домохозяйство в процентах от ВВП составили в 2007 году 70% — сравните их с примерно 35% в Китае и 54% в Индии. Несмотря на положение Китая — это вторая крупнейшая экономика мира, — по потреблению он занимает всего лишь пятое место, и поэтому в McKinsey Quarterly его потребительские траты назвали «анемичными».

В 2009 году Китай имел уровень сбережений 51% от ВВП — один из высочайших в мире, в отличие от всего 1,6 триллиона в американской экономике (13% от ВВП), которая, между прочим, в шесть раз больше китайской. Эта оценка совокупных сбережений (государственных вместе с корпоративными и личными) показывает, какие разные сберегательные пути выбрали две страны и в какие разные стороны они идут. (В ходе посткризисного освобождения от левериджа объем накоплений в США пошел вверх.) Если разобрать картину сбережений по частям, мы увидим между ними еще большую дистанцию.

Например, в Китае сбережения на домохозяйство составляли высокие 30% от семейного дохода. Сравните с отрицательной (после выплаты налогов) нормой сбережений 0,4% американских домохозяйств. Это значит, что средняя американская семья вообще не откладывает денег — что за счастливые дни! Конечно, проблема в том, что это не внезапное статистическое отклонение — пропасть росла десятилетиями. Как в 2006 году сказал Стивен Роуч, бывший главный экономист Morgan Stanley: «США и Китай, два главных игрока всемирной экономики, действуют на разных концах спектра сбережений. Бережливые китайцы довели экономию до крайности, а расточительные американцы залезли в долги».[94][95]

История рынка субстандартных ипотек уже хорошо известна, но, говоря о причинах финансового кризиса, обозреватели, как правило, ошибочно заявляют, будто бы частное потребление в США увеличилось за счет валовых частных внутренних инвестиций, что просто не соответствует действительности. Вопрос потребления имеет двойственный характер: растет ли потребление за счет инвестиций? И растет ли потребление за счет торговли (в частности, торгового баланса)?

Инвестиции

Так же как частное потребление, инвестиции в частный сектор в США выросли с 1,389 триллиона долларов до 2,136 триллиона долларов в период с 1997 по 2008 год.[96] При близком рассмотрении становится ясно, что эти сенсационные цифры представляют реальность в ложном свете; большая часть этого инвестиционного вала накопилась в секторе жилья, увеличив жилищную пирамиду.[97]

Дело в том, что потребление росло не за счет совокупных инвестиций. Проблема в плохом качестве инвестиций: слишком много средств было вложено в самые непроизводительные сектора. Эти вложения в непроизводительные предприятия, которые не создавали денежного потока, означали, что США встали на путь неизбежного краха. Вкладывать в заводы, автомагистрали, железные дороги и оборудование — это одно, все это активы, которые приносят деньги и помогают экономике, а вкладывать в картины, отпуска и всевозможную недвижимость — совершенно другое; эти активы удобства ничего не производят, однако экономический рост зависит именно от производства.

Обозреватели и государственные деятели, по-видимому, слишком сосредоточены на размере потребления в процентах от ВВП, но это отвлекает от главного, и, если думать только о том, что американские потребители слишком много покупали, это значит упустить из внимания истинную, коренную проблему. Рост потребления в процентах от ВВП сам по себе ни плох, ни хорош. Важно, чем он сопровождается. Фактически то, что для одного человека покупка, для другого доход.

Для иллюстрации представьте на минуту, что правительство США создало систему государственного здравоохранения; вследствие этого индивидуальное потребление, скорее всего, упадет, потому что в данный момент расходы на здоровье составляют часть потребления. Однако государственная доля ВВП изменилась (то есть государственные расходы); они возрастают, если стоимость здравоохранения выше, чем налоги, собранные на его оплату, и потому увеличивается дефицит. Если же, наоборот, государственные расходы снизятся в маловероятном случае, когда расходы на государственное здравоохранение обходится дешевле собранных налогов, то с бухгалтерской точки зрения практически ничего не изменится, при условии, что государство сможет предоставлять такие же услуги, как и частный сектор (здесь на минуту забудем про скептицизм).

Представьте в таком же духе, что произойдет, если правительство США полностью выйдет из оборонного бизнеса и все служащие армии, флота и ВВС немедленно будут наняты частными охранными фирмами. Немедленное сокращение государственных трат на военнослужащих отразится в том, что государственные расходы пойдут вниз, а потребление (частное) — вверх. В обоих случаях изменение процента потребления от ВВП само по себе мало что значит; значение имеет относительные изменения элементов ВВП.

Да, если потребление растет, а вложения снижаются, пора волноваться. Ярчайший пример — британская экономика в 2000-х годах. Однако в течение нескольких лет потребление в США увеличивалось, а инвестиции, хотя в основном они оставались на одном и том же уровне, порой даже возрастали!

Проблема США в том, что рост потребления в процентах от ВВП компенсировался не инвестициями или изменением государственной доли, но только ростом торгового баланса. Большая часть увеличившихся затем доходов утекала за границу. Это значит, что проблема американского потребления сама по себе лишь часть более крупной проблемы, на которой и должны сосредоточиться политики, то есть на решении торговой проблемы.

Торговый баланс

Генри Форд, как известно, платил рабочим своего завода выше тогдашней ставки, а когда его спросили почему, сказал знаменитую фразу: «Я хочу платить своим рабочим больше, чтобы они покупали мои машины».[98]

Так же и американский потребительский бум не стал бы пагубным для американской экономики, если бы доходы не уходили кому-то еще. Да, если бы американцы в основном потребляли американские товары, производимые американскими рабочими (даже при долговом финансировании), тогда чистый итог определенно был бы положительным. Данные говорят, что увеличение потребления в США на самом деле произошло за счет торгового баланса (разницы между экспортом и импортом). Проблема Америки заключалась в том, что ее возросший объем потребления, свидетелями которого мы были в последние десятки лет, помог обеспечить рост и рабочие места Китаю, а не дома американцам. Иными словами, американское потребление создало доход, который утек не в американские карманы. Это не аргумент в пользу протекционизма, а констатация факта.

В 2007 году Китай и Америка обменялись товарами на сумму более 400 миллиардов долларов; огромный рост по сравнению с 5 миллиардами долларов в 1980 году. Взгляните на красноречивую разницу торговых балансов (экспорт минус импорт). В 2006 году США имели зияющий дефицит в 6% ВВП — рекордно низкий процент за почти десятилетний цикл колебаний между -4,3% в 2000 году и -5,3% в 2007.

Между тем чистый экспорт Китая разве что не взлетел до небес. В 1970 году доля торгового баланса от китайского ВВП составила всего 5%. Хотя Китай продавал гораздо больше, чем покупал, этот положительный торговый баланс — ничто по сравнению с пиком 2007 года, когда после многих десятилетий положительного баланса он достиг колоссальных 75% от ВВП. Именно поэтому в 2009 году Китай и оказался на первом месте в мировом экспорте, оттеснив оттуда Германию.

Все это не прошло мимо внимания западных граждан и политиков. Несмотря на сопутствующую угрозу потери рабочих мест в производстве, лозунг «Покупай американское», выступления знаменитостей, формирующих общественное мнение в США, таких как телеобозреватель Лу Доббз, и даже обвинение китайцев в неспортивной игре (обозреватели давно высказывали свою озабоченность тем, что Китай манипулирует своей валютой ради торговых преимуществ; удерживая курс на низкой отметке — как когда-то поступили западные страны, — и не позволяя рынку самому отрегулировать стоимость валюты, таким образом делая сравнительно дешевые китайские товары привлекательными для иностранных покупателей: чем больше китайский экспорт, тем сильнее его торговый баланс).

Сравнительные преимущества против максимизации объема

Коренная проблема США — то, что они следуют принципу торговли, установленному в экономических учебниках лет сто пятьдесят назад, — концепции сравнительного преимущества. Сравнительное преимущество означает, что в идеале человек, компания или страна должна специализироваться на тех товарах и услугах, в производстве которых она наиболее эффективна либо если у нее наименьшие издержки на их производство. Понятие сравнительного преимущества, очень симпатичное в теории, работает, только когда все страны (люди и компании) играют по одинаковым правилам. На практике же это совсем не так. И хотя есть возможность получить прибыль от торговли с партнером, который не отвечает взаимностью, по идеальному сценарию торгующие страны производят то, что умеют производить лучше всего самым рациональным и эффективным образом.

Фактически азиатские страны во главе с Китаем стремились вести торговую игру по правилу абсолютного преимущества, когда где люди, компании и страны производят товары и услуги с наименьшими абсолютными (а не сравнительными) издержками. Как многие другие развивающиеся страны, Китай максимизирует объем, а не прибыль, поскольку это нужно ему для создания рабочих мест и в конечном итоге для сохранения общественной (и политической) стабильности.

Вот почему Китай не хочет просто производить футболки и радиоприемники, игрушки и безделушки и обменивать их на системы управления и самолеты; Китай хочет производить все. В целом максимизаторы объема склонны стремиться к абсолютному, а не конкурентному преимуществу, которое постулируют западные страны.

США должны понять это и соответствующим образом приспособить международные и торговые отношения. Подробнее об этой насущной проблеме ниже.

Государственные траты

Наконец, есть еще Г, состояние государственного бюджета.

В 2008 году большинство индустриальных стран имело бюджетный дефицит порядка 4% ВВП (США — 4,1%, Япония — 3,4%, Великобритания — 3,5%). Китай между тем гордился двузначным бюджетным профицитом в том же году, как и в большей части последних десяти лет. Сравните его с успехами Запада. С 1992 по 2001 год средний бюджетный дефицит в США составлял 2%, которые стали прелюдией к последующим шести годам государственного недофинансирования (в 2010 году бюджетный дефицит США приблизился к тревожным 11% ВВП).

Достаточно сказать, что дефицит сам по себе не так уж плох (на самом деле многие экономисты утверждали, что это предвестник длительного роста), но главное, в состоянии страна финансировать его или нет. Учитывая, сколько западные страны занимали у Китая и других, ничуть неудивительно, что они превратились в страны-должники с огромными долгами. В 2009 году состояние американских финансов было угрожающим: США имели самый большой бюджетный дефицит со времен Второй мировой войны.

Налоговые поступления федерального правительства США (примерно 17% ВВП) в основном компенсируют государственные траты на оборону (еще в 2008 году Джозеф Штиглиц подсчитал, что стоимость одной только иракской войны составила 3 триллиона долларов — почти треть ВВП США), выплаты на пенсионное и медицинское обеспечение (соцобеспечение, программы Medicare и Medicaid, пособия ветеранам) и проценты по долгам.

Остальное финансируется за счет займов. Образование, инфраструктура (автомобильные и железные дороги, мосты, водные пути, транспорт и туннели), наука и технические инновации, чистая энергия и программы изменения климата финансируются за счет заемных средств. И сейчас самое время перейти непосредственно к следующему показателю — долгу.

Счетчик долга

В 1989 году застройщик Сеймур Дерст, стремясь привлечь внимание общественности к росту государственного долга, установил часы размером с рекламный щит на Таймс-сквер в Нью-Йорке. Теперь его часы как раз этим и занимаются секунда за секундой сутки напролет. Если вы не можете приехать в Нью-Йорк, сходите на сайт www.usdebtclock.org и получите такой же ушат холодной воды. На часах вы увидите общую сумму государственного долга США на каждый момент времени.[99]

Во время написания этой книги весной 2010 года общая сумма долга США (который определяется Федеральным резервом как совокупный долг домохозяйств, предприятий, администраций штатов и местных образований, финансовых институтов и федерального правительства) составляла около 55 триллионов долларов (если точнее, то 54 799 285 524 321,22 доллара США). Если, по подсчетам, госдолг США с 2007 года увеличивается на 3,6 миллиарда в день, можно быть уверенным в одном: к тому времени, как вы будете читать эту книгу, он вырастет намного больше. Между тем неуплаченный госдолг на сумму около 12 триллионов долларов означает, что каждый американский гражданин несет долговое бремя примерно в 40 тысяч долларов. (Имея в виду, что средняя зарплата американца после всех вычетов составляет около 45 тысяч долларов, это значит, что номинально он заработал за год 5 тысяч долларов.) Так, чтобы покрыть этот долг, фактически каждому американцу нужно работать год бесплатно.

Иными словами, неуплаченный госдолг Америки быстро приближается к годовому ВВП страны, который составляет около 14 триллионов, и, вероятно, к тому времени, как эта книга ляжет на полки магазинов, превысит его. Неудивительно, что оригинальные часы Дерста пришлось заменить, чтобы там поместилось больше цифр.

Культуру потребительства, сложившуюся после эпохи относительной бережливости, можно было поддерживать только за счет беспрецедентного количества долга. Голая правда об этом долге постепенно доходит не только до правительства, но и до отдельных людей. На практике это означает, что и западные правительства, и обычные люди тратили больше, чем зарабатывали, и это не оставило им иного выбора, кроме как брать в долг, чтобы заткнуть бюджетные дыры. И они брали, да еще как.

В эти годы американцы тратили на 800 миллиардов в год больше, чем зарабатывали. К 2008 году долг домохозяйств вырос с 680 миллиардов в 1974 году до 14 триллионов (это размер американской экономики, вместе взятой). Долг американских домохозяйств в процентах от дохода вырос до 130% за 2007 год против 100% в предыдущие годы и почти в четыре раза по сравнению с 36% в 1952 году. Средняя американская семья владела тринадцатью кредитными картами, из которых по 40% имелись невыплаченные долги (это по сравнению с 6% в 1970 году).

Совершенно ясно, что клеймо несостоятельного должника давно осталось в прошлом. Люди забыли, что в середине XIX века в Великобритании должников сажали в тюрьмы за такие долги и не выпускали, пока они полностью не расплатятся.

В период с 2001 по 2007 год бремя государственной задолженности США выросло с 3,3 триллиона до 6,51 триллиона долларов, то есть на 96% всего за шесть лет, а также с 33% ВВП в 2001 году до 47% ВВП в 2007 году. Как говорилось в предыдущих главах, большая часть государственного долга США принадлежит Китаю и Японии, на чью щедрость (хотя и не бесплатную) приходится 23% и 21% обязательств США соответственно, по данным доклада госказначейства США «Главные внешние держатели казначейских ценных бумаг США» (2009 год). Все это время Китай был весьма бережлив со своим долгом в скромные 16% от ВВП, а российский долг в преддверии мирового финансового кризиса вообще был каких-то 10% от ВВП.

Задним умом мы все действительно сильны, и, если посмотреть на эти числа в холодном свете дня, любой увидит, насколько они несообразны. США не одни завязли в этой трясине. Как заявляет Financial Times, «в 2009 и 2010 годах [британское] правительство, как ожидается, возьмет в долг больше денег, чем все долги британского правительства за столетия между 1692 и 1997 годами».

Конечно, можно занимать, сколько влезет, пока есть кто-то, кто готов давать в долг. Проблемы возникают, когда уже никто не хочет давать вам в долг, и щедрые кредиторы дают по тормозам, оставляя вас с огромными долгами; из последних примеров так случилось с Исландией в 2008 году.

Долг попадает в формулу ВВП через те способы, какими государство и отдельные люди финансируют свою деятельность. И хотя процентные ставки отсутствуют в формуле Д = П + И + Г + (Э - И), их уровень управляет объемом потребления и инвестиций как отдельных людей, так и государств. Поэтому, когда процентные ставки, скажем, повышаются, уровень инвестиций соответственно понижается (повышение ставок приводит к повышению стоимости заемных средств, что, видимо, отрицательно влияет на размер инвестиций) и наоборот. Также, когда процентные ставки падают, уменьшаются сбережения и увеличивается потребление, так как люди не желают хранить деньги, не получая выгоды, и вместо этого начинают их тратить.

Нужно иметь в виду, что, хотя в разговорах о кредитном кризисе долг приобрел ругательный оттенок, он играет (и всегда будет играть) важнейшую роль в работе рыночной экономики. В конце концов, это кровь финансовой системы, она дает заемщику шанс инвестировать в проекты, которые иначе остались бы на бумаге (например, кредитные карты — один из способов добыть капитал на открытие нового дела; считается, что поисковик Google первоначально финансировался из таких средств), а государству возможность сегодня оплатить общественные блага (автомобильные и железные дороги и т. п.), на финансирование которых иначе ушла бы целая жизнь и которые конечно же завтра будут неотъемлемой частью успеха всей страны.

Казалось бы, почему китайцев не возмущает безумный взлет американского потребления и безрассудно неэффективные вложения в рынок жилья — в конце концов, они же давали им в долг миллиарды долларов, как и Япония, и ближневосточные государства. Все это значит, что в итоге американское государство оказалось на крючке у этих стран из-за огромного груза в 2 триллиона долларов.

Ответ ясен, во всяком случае для Китая.

Во-первых, в долг давал тот, кто продает. Благодаря набитым деньгами сундукам китайцы были готовы предоставить субсидированные займы Соединенным Штатам, займы, которые помогли увеличить потребление, поддержанное долгами, — долгами по кредитным картам, грабительскими кредитами на автомобили, на обучение и т. д. Китайцы должны были забеспокоиться, но они могли на этом заработать намного больше (но крайней мере, в краткосрочной перспективе). Взамен китайских кредитов, финансировавших эту оргию покупок, потребители и потребление США двигали конвейерные линии китайской промышленности и обеспечивали миллионы китайцев рабочими местами; это было бы политической победой для любого правительства, но особенно для Китая, с его программой развития, для успеха которой необходимо, чтобы миллионы граждан Китая имели работу.

Помните, уже из-за одного количества жителей и необходимости сохранять политическую стабильность Китай занял позицию максимального увеличения объема. Чем больше продукции он сможет продать за границей, тем лучше для всей страны. Не важно, продукция продается не по рыночным (то есть искаженным) условиям, не важно даже, если он вовсе не получает прибыли; Китаю это подходит, а западные рациональные мотивы максимизации прибыли отходят на второй план. Говоря вкратце, потому что для Китая было очень важно занять это положение, и, заняв его, он не стал бы резать курицу, несущую золотые яйца. Внешнеторговая комиссия США оценивает объем импорта из Китая в 2008 году примерно в 337,8 миллиарда долларов, иными словами, это доход, которого мог лишиться Китай, если бы потерял своих американских покупателей.

Вторая причина отсылает нас к тому, что мы выше говорили о государственных гарантиях. Миллионы американцев делали долги ради того, что стало, возможно, самой огромной непроизводительной пирамидой в истории, но правительство США при этом дало Китаю и другим кредиторам железные гарантии в том, что они вернут свои деньги назад во что бы то ни стало. И даже когда «во что бы то ни стало» случилось на самом деле — почти полный крах Fannie Мае и Freddie Mac, — китайцы не пришли и не потребовали, чтобы эти институты снизили свои риски; они только позвонили в американское правительство и напомнили им, кто хозяин, и заставили их дать гарантии по долгам США перед Китаем. США дали такие гарантии и еще больше залезли в долги. Прежде чем выставлять Китай к позорному столбу и обвинять в бесчестности из-за того, что он потребовал гарантий, стоит вспомнить, что даже между собой большинство американцев ведет себя точно так же.

Да, возможно, многие еще в 2005 или 2006 году заметили, что цены на недвижимость чересчур раздуты, и могли бы выйти из рынка, продав инвестиционные трасты недвижимости и позиции жилого фонда, но что они сделали? Взяли деньги и положили их на банковские счета, даже не поинтересовавшись, что банки будут делать с их деньгами. А зачем? Ведь, конце концов, государство дало им гарантии по вкладам. Конечно, потом выяснилось, что буквально все банки вложились в тот самый (жилищный) рынок, от которого вкладчики и пытались убежать.

Гадание по Книге перемен

Часто говорят, что один из лучших способов лучше понять китайскую душу — это понять сянци — родственную шахматам настольную игру для двух игроков, которая собирает тысячи зрителей.[100] Пожалуй, игра позволяет заглянуть в китайский образ мыслей и увидеть, как они вырабатывают стратегию на будущее. Возможно, есть еще один, гораздо менее замысловатый, способ разобраться в китайской экономической стратегии — прочитать Одиннадцатый пятилетний план национального социально-экономического развития Китайской Народной Республики.[101]

В нем черным по белому изложены 14 пунктов, разработанных китайской Государственной комиссией по реформам и развитию. Обзор охватывает все ключевые секторы, которые можно было предполагать: науку и образование, экологию, безопасность, а также темы, традиционно менее характерные для китайской истории, например демократическую политику и институциональные реформы. Каковы бы ни были детали китайской стратегии нападения — а деталей, что показательно, немного, — ясно одно: он делает что-то правильное.

Хотя экономическая политика Остальных не всегда была одинаковой (например, Индия осталась более закрытой для мировой торговли, чем, скажем, Китай), если посмотреть на последние тридцать лет, экономические результаты главных игроков развивающегося мира в основном были одинаковы. Пока у Остальных увеличивался объем частных сбережений, на Западе он уменьшался; пока у Остальных взлетал профицит госбюджетов, на Западе взлетал бюджетный дефицит; и пока у Остальных торговый баланс становился все более положительным, увеличение доли импорта оставило зияющие дыры в торговых позициях Запада. Кроме того, развивающийся рынок продемонстрировал сознательный и систематический подход к развитию, — так ничего не оставляли на волю случая. Что самое важное, по большинству прогнозов выходит, что это была эффективная стратегия.

На рубеже веков Ангус Мэддисон заявил, что Китай может перегнать США и достигнуть первого места крупнейшей экономики земного шара еще до 2020 года. Американский инвестиционный банк Goldman Sachs привлек всеобщее (неодобрительное) внимание такими же пугающими прогнозами в 2001 и 2003 годах, когда в опубликованном исследовании показал, что Китай уверенно идет к верхним строкам таблицы высшей лиги ВВП. Бразилия, Индия и Россия не далеко отстали от него. Фактически, по прогнозам Goldman Sachs, эти четыре страны, как ожидается, к 2050 году будут в пятерке крупнейших экономик.

Хотя доход на душу населения в Китае превысил индийский 1986 году, во многих отношениях Индия являет собой образец. По некоторым прогнозам, Индия станет одной из трех крупнейших экономик мира в течение следующих тридцати лет и единственной страной БРИК, чья экономика сможет сохранить рост более 5% на протяжении следующих пятидесяти лет.

Индия со своим 450-миллионным населением на 2009 год имеет самый многочисленный средний класс в мире — больше, чем все европейские страны, вместе взятые. Нарождающийся средний класс Индии, разумеется, вольется в то море 2 миллиардов новых участников, которые, по прогнозам, должны присоединиться к всемирному среднему классу к 2050 году. В 2006 году доля США в мировом ВВП составляла 26%. В предыдущие два года ее превзошли развивающиеся экономики, которые теперь составляют почти треть мирового ВВП.

Что все это значит?

В начале лета 2009 года Тим Гейтнер, недавно назначенный секретарем американского казначейства, выступал перед полным залом китайских студентов Пекинского университета о продолжении финансового кризиса. Когда, стараясь уверить их в честности США, он сказал, что официальная доля Китая в облигациях казначейства в полной безопасности, его заявление встретили откровенным смехом. Кажется, вера во всемогущий доллар уже иссякла.

Репутация американской валюты упала не только в глазах десятка недисциплинированных студентов, но и на самом верху и не только в Китае. На все том же Всемирном экономическом форуме в Давосе, где они оба не стеснялись указывать на американскую гордыню, Вэнь Цзябао призвал улучшить регулирование основных резервных валют, а Владимир Путин раскритиковал чрезмерное доверие мира к доллару, назвав его «опасным». Глава Народного банка Китая Чжоу Сяочуань предложил заменить доллар в качестве мировой резервной валюты (хотя специальные права заимствования МВФ — корзина главных мировых валют — включают американский доллар, евро, японскую иену и британский фунт стерлингов).

Хотя американский доллар остается предпочитаемой валютой во всем мире (на его долю приходится около 65% мировых резервов в иностранной валюте на 2010 год, правда, эта доля опустилась с почти 85% резервов в 1973 году), если вспомнить об истории фунта стерлингов, просматривается зловещая тенденция. В конце 1899 года на фунт стерлингов приходилось примерно 64% резервов иностранной валюты, а к концу 1913 года — около 48%.

Еще меньше ста лет назад британский фунт был самой популярной мировой валютой.[102] Его сменил американский доллар. Заглядывая всего на тридцать лет вперед, нетрудно представить себе мир, где другие валюты равны ему или превосходят его по силе. Притом, что три четверти всех валютных резервов принадлежат развивающимся экономикам (самому Китаю принадлежит треть всего резервного пула), неудивительно, что на рынках форекс ведутся рассуждения о том, что должна появиться новая валюта, которую будут контролировать лидеры развивающихся стран.

Есть те, кто считает перспективы китайского юаня стать мировой резервной валютой весьма отдаленными. Они утверждают, что центральные банки мира, скорее всего, и дальше будут держать большую часть резервов в долларах, так как большая часть мировой торговли по-прежнему ведется преимущественно в долларах. Они также утверждают, что союзники Америки в Азии и на Ближнем Востоке едва ли откажутся от доллара, так как им выгодно укрываться под военным зонтиком США, — это решение столько же политическое, сколько и экономическое. Есть мнение, что китайская экономика должна еще немного подрасти, прежде чем юань станет предпочитаемой валютой. В частности, его валютному режиму и рынкам облигаций не хватает размера, глубины и конвертируемости, чтобы соперничать с американским долларом. А что касается вопроса «держать или сбросить», то тут нужно говорить о постоянстве и инфляции цен в стране или регионе, правах собственности и политической стабильности. Однако уже замечены противоположные признаки.

Многие сочли 50-миллиардный заем, предоставленный Китаем МВФ, явным сигналом того, что его валюта — ведь заем должен был предоставляться в местной китайской валюте — набирает силу на международной арене. Были и другие признаки.

В 2009 году, чтобы предоставить начальные инвестиции своим торговым партнерам, Народный банк Китая заключил двусторонних валютных своп-соглашений на общую сумму 650 миллиардов юаней (95 миллиардов долларов) и, скорее всего, будет расширять их на всех торговых партнеров в странах Азии. Стратегия Китая состоит в том, чтобы поднять статус юаня в международной торговле и всемирных финансах, и он явно добивается своей цели.

Того мира, где доллар — главная мировая валюта, больше нет. На его место встанет красный юань. Задумайтесь об этом. Форекс, биржевые курсы, цены на медь, нефть — и все в китайских юанях.[103]

Глава 7

Еще не все потеряно

Между Сциллой и Харибдой

Гомеровская Одиссея[104] рассказывает о двух причудливых чудовищах, которые живут по обе стороны Мессинского пролива. У Сциллы шесть голов на длинных шеях и двенадцать ног. Она обитает в темной пещере и часто нападает на проходящие мимо корабли и пожирает моряков. По другую сторону пролива притаилась Харибда с огромной зияющей пастью, в которую она втягивает воду и, изрыгая ее потом, создает опасные водовороты. Когда Одиссей шел через пролив, ему пришлось выбирать между двумя чудовищами, и он решил пройти мимо Сциллы и потерять лишь двенадцать моряков, чем попасть в водоворот Харибды и весь корабль поставить под угрозу гибели.

Подобно Одиссею, Запад, по всей видимости, стоит перед выбором, к какому чудовищу пойти на растерзание: если он ничего не предпримет, то быстро канет в экономическое забвение; если продолжит и дальше проводить неверную политику, то хоть и проживет еще немного, но в конце его неизбежно ждет экономический крах.

По данным опроса Rasmussen Reports от 2009 года, 37% американцев не рассчитывают, что до конца века Америка останется номером один. И почти половина опрошенных (49% американцев) считает, что лучшие дни Америки прошли.[105] А согласно исследованию Pew Research Center, проведенному в декабре 2009 года, лишь 27% американцев назвали США главной экономической силой мира. Теперь, как сказали 44% опрошенных, это положение занимает Китай.

В теории мир (включая Запад) должен радоваться, что у сотен миллионов людей значительно вырастут доходы и уровень жизни — и догонят доходы и уровень жизни граждан промышленного Запада. В конце концов, расширение и рост мировой экономики создают условия для расширения мировых рынков и технического прогресса, борьбы с бедностью во всем мире и улучшения уровня жизни населения всего земного шара. Правда, как ни печально, все не могут быть победителями. Небесконечные природные ресурсы и другие ограничения напоминают нам об этом. Забудем на минуту о неутешительной статистике — все-таки есть причины не терять оптимизма. Несмотря на потрясения финансового кризиса, не все еще кончено для Запада.

В активе у Запада то, что США по-прежнему остаются крупнейшей экономической зоной мира. На их долю все еще приходится почти 30% мирового ВВП, то есть они занимают сравнительно сильную начальную позицию. Они остаются крупнейшим производителем, им принадлежат несколько лучших университетов мира, являются самой конкурентоспособной экономикой и опережают всех по созданию прибыли. Они сохраняют ведущую позицию по прозрачности и надежности институтов — и в условиях главенства закона, хоть он и далек от совершенства, остаются одной из ведущих стран мира. Для многих миллионов людей Запад по-прежнему предоставляет наилучшие возможности. Он предлагает лучший уровень жизни (питьевую воду, воздух, которым дышат люди) своим гражданам даже в самых густонаселенных конурбациях, таких как Нью-Йорк, Лондон и Париж, и в смысле природных ресурсов Америка, пожалуй, обеспечена лучше всех в мире.

Несомненно, развивающиеся страны быстро догоняют богатейшие экономики. По прогнозам Merrill Lynch и Capgemini, Азиатско-Тихоокеанский регион перегонит Северную Америку по числу богатых людей к 2013 году. Далее, развивающимся странам остается только устранить отдельные препятствия, чтобы достигнуть экономического превосходства. Их города еле вмещают жителей, инфраструктура трещит по швам, и они задыхаются от загрязнения. Кроме того, в число их проблем входят огромное неравенство доходов, изнурительные болезни и политическая нестабильность.

После обжорства на всемирную диету

Летом 2008 года Нигерия встала перед фактом серьезного дефицита энергии. По имеющимся сведениям, страна могла произвести только 6 тысяч мегаватт электроэнергии для своих 150 миллионов людей. ЮАР, которой тоже грозит энергетический дефицит, напротив, ежегодно производит почти 40 тысяч мегаватт для своих 60 миллионов жителей. У Нигерии явно большие неприятности. Однако острые перебои в электроснабжении случаются не только в Африке и даже не только в развивающемся мире, как это показали веерные отключения в Калифорнии и Техасе. Нехватка электроэнергии ощущается в глобальном масштабе, и любые попытки распланировать и/или модернизировать производство электроэнергии сами требуют надежного и бесперебойного снабжения энергией; к несчастью, этого нет.

27 триллионов долларов — во столько, по прикидкам Международного энергетического агентства, обойдется миру решение проблемы хронического дефицита электричества. Это примерно вдвое больше совокупного ВВП США на сегодняшний день.

Британские исследователи предсказывают, что глобальный спрос на электроэнергию увеличится на 50% к 2030 году. Хорошо известно, что нагрузка на энергетические ресурсы продолжает расти. В 2002 году, например, Великобритания стала нетто-импортером газа — после того, как она десятилетиями была одним из ведущих экспортеров нефти и газа, а также удовлетворяла внутренний спрос. Европа уже импортирует 30% своего газа из России, сильно истощив собственные ресурсы. Сегодня США, где живет всего 5% мирового населения, используют при этом 25% мировой энергии.

Естественно, то, что промышленный Запад является должником бедных стан, чья экономика основана на нефти, влечет огромные последствия. Однако США остаются зависимыми от импорта энергии из самых, пожалуй, нестабильных стран в мире — Анголы (3,2%), Ирака (6,3%), Венесуэлы (8,4%) и Нигерии (9,6%), не говоря об остальных. Что еще хуже, все процветающие страны, кроме Норвегии, уже являются импортерами энергии, так как ее экспортирует лишь кучка стран.

Поскольку страны — экспортеры нефти (да и остальные страны развивающегося мира) продолжают наращивать свой средний класс, которому требуется энергия (для внутреннего пользования), ситуация в мировом масштабе становится еще опаснее. В публикации «Страны БРИК и мировые рынки: сырье, машины и капитал» от 2004 года экономисты из Goldman Sachs отметили, что спрос Китая на нефть вырос до 16,5% от глобального спроса на нефть примерно с 9% за предыдущие двадцать пять лет, этот рост сопровождался быстрым увеличением среднего класса; по их прогнозам, больше 200 миллионов человек в странах БРИК могут иметь доходы выше 15 тысяч долларов.

Однако спрос на энергию — лишь половина истории. Вторая половина — весьма реальные опасения, что предложение не сможет ответить на этот спрос. В докладе Британского Совета по энергетическим исследованиям говорится, что мировая добыча обычной нефти может дойти до пика и начать неуклонно снижаться еще до 2020 года, и есть серьезная угроза, что мировые объемы нефтедобычи могут упасть уже в ближайшие десять лет. Производство нефти в США достигло пика в 1970 году, а газа — в 1973 году.

Международное энергетическое агентство (МЭА) тоже забило тревогу. В 2008 году оно предсказало почти 50%-й упадок добычи обычной нефти к 2020 году и значительный потенциальный разрыв между спросом и предложением к 2015 году. Как следует из доклада МЭА «Мировые энергетические перспективы — 2008», чтобы ответить на ожидаемый мировой спрос в 2030 году, «между 2007 и 2030 годами должно добываться около 64 миллионов баррелей в день дополнительно к максимальной нагрузке — почти в шесть раз больше суточного производства нефти в Саудовской Аравии на сегодняшний день».[106]

Сегодня Саудовская Аравия является крупнейшим нефтепроизводителем мира, а на втором месте стоит Россия; вместе они производят чуть больше 9 миллионов баррелей нефти в день. При этом Америка импортирует 11–12 миллионов.

Международная консалтинговая фирма McKinsey утверждает, что американская программа стоимостью 170 миллиардов долларов в год, нацеленная на поиск рентабельных способов производства энергии, может вдвое уменьшить рост спроса на энергию, снизить выбросы парниковых газов и создать неплохую прибыль. Однако заменители нефти — атомная энергия, гидроэнергия, биомасса и возобновляемые источники — это лишь капля в море спроса на нефть. Больше того, даже самые целеустремленные и активные поиски «зеленой энергии» пасуют перед непосредственным спросом на нефть и электричество и геополитическими условиями производства продовольствия и транспортных нужд современного мира.

Каковы же итоги? Учитывая текущие прогнозы по ресурсам (энергии, земле, воде), миллиард китайцев не может жить, как 300 миллионов американцев. При прочих равных условиях это невозможно; но именно к западному уровню жизни и стремятся китайцы (не говоря уже о сотнях миллионов граждан других развивающихся стран).

Гонка с препятствиями

В докладе, озаглавленном «Глобальные вызовы — наша ответственность», шведское правительство определило шесть других серьезных препятствий, которые стоят перед миром и могут задержать прогресс в следующем веке, и это притеснение, экономическое неравноправие, миграционные потоки, изменение климата и экологические проблемы, конфликты и щекотливые политические ситуации, инфекционные болезни и другие угрозы для здоровья. Ясно, что каждый из этих пунктов требует отдельного подробного изучения, но тем не менее общий смысл очевиден, а именно что все это — фирменные характеристики развивающегося мира. Все они и каждый в отдельности препятствуют неограниченному подъему развивающихся стран и тормозят экономический рост и процветание.

Притеснение многие до сих пор считают одной из характерных черт развивающегося мира. Даже в странах с, казалось бы, демократией многие свободы, которые Запад считает само собой разумеющимися, ограничены или отменены. Свобода выражения, свобода прессы, свобода передвижения, свобода собраний и даже свобода экономической деятельности — на все есть свои степени ограничений. В конце концов, еще в 1977 году в Индии, крупнейшей демократической стране мира, Санджай Ганди инициировал программу насильственной стерилизации с целью ограничить рост населения. Тысячам людей, имевшим двух детей и больше, пришлось (в обмен на транзисторный радиоприемник) пройти через вазэктомию, но государственные чиновники и полицейские так решительно были намерены довести дело до конца, что еще тысячи людей — холостых мужчин, женщин и политических оппонентов — тоже прошли стерилизацию.[107]

Между тем со всех сторон развивающегося мира бушует вражда — в Пакистане, Ираке, Афганистане — или вспышки вроде мусульманского восстания в Китае в 2009 году. Миллионы молодых людей в отчаянных поисках работы стоят перед нерадужными экономическими перспективами, а это рецепт политических беспорядков и даже настоящей войны. Такие страны, как Уганда с населением 32 миллиона человек и средним возрастом 15 лет, или Иран, где около 65% населения младше тридцати, — это всего лишь два примера из многих других в мире, где демографические условия могут решительно и пагубно повлиять на будущее страны, если там не удастся направить силы (то есть молодежь) в нужное русло.

И конечно же жестокий факт экономического неравноправия, при котором в развивающихся странах неравенство доходов (измеряется коэффициентом Джини по стобалльной шкале, где низкий коэффициент соответствует меньшему неравенству доходов, а высокий — большему неравенству) остается значительным: коэффициент Китая — 41,5; Индии — 36,8; Бразилии — 55,0, России — 37,5. США справляются ненамного лучше, у них коэффициент Джини составляет 40,8.

Что касается экологических проблем, то в длительном противостоянии между Индией и Китаем, главным образом из-за нехватки воды, нужно видеть прелюдию ко многим более серьезным конфликтам, которые неизбежно возникнут вокруг воды, энергии, земли и основ человеческого выживания. Некоторые видят первые признаки войны за воду в китайском проекте переброски Брахмапутры в Желтую реку, что окажет губительное действие на состояние земли и жизнь людей в Бангладеш и Индии.[108] А тем временем, по расчетам Международного энергетического агентства, неразвитые страны будут ответственны за 97%-е увеличение выбросов углерода между 2009 и 2030 годами, причем 75% придется только на Китай, Индию и Ближний Восток. Ужасный смог 1952 года убил около 12 тысяч жителей Лондона всего за пять дней. Если оставить опасность загрязнения в развивающемся мире без контроля, то последствия могут быть гораздо хуже.

Малярия, холера и ВИЧ/СПИД — эндемические заболевания бедных стран, хотя в последние годы мир стал свидетелем возникновения новых угроз в виде атипичной пневмонии, птичьего и свиного гриппа (правда, надо сказать, что страхи не всегда были обоснованны). Все эти заразные болезни появились в доиндустриальной среде, в среде быстро развивающейся экономики, где люди и животные находятся в тесной близости из-за перенаселения и в традиционных мелких хозяйствах. Были жертвы, но ни одна из этих высокоинфекционных болезней не мутировала до такой степени, чтобы охватить весь мир, но это, скорее всего, только вопрос времени.

Притеснения, войны, экологические проблемы, болезни, неомальтузианская нехватка ресурсов (земли, воды, энергии) и безработица без всяких перспектив трудоустройства, видимо, неизбежно будут приводить к широкой миграции. Уже сегодня около 200 миллионов людей (3% населения мира) живут за пределами родных стран; существуют вполне обоснованные страхи, что если не решить этих проблем, то глобальная миграция будет только расширяться, а количество мигрантов — расти. По оценкам ООН, на 2008 год из этих 200 миллионов около 42 миллионов были перемещены насильственно, включая 15,2 миллиона беженцев.[109]

Роберт Каплан в знаменитой статье 1994 года «Наступающая анархия» в Atlantic Monthly высказывается еще мрачнее. Он убедительно говорит о том, что «дефицит, преступность, перенаселение, межплеменная вражда и болезни» похоронят под собой развивающийся мир, и тот потащит за собой в пропасть и всех остальных. Глобальный катаклизм.

Опасность перенаселения

Болезнь может снять чудовищную жатву: вспомните чуму XIV и XV веков, которая унесла 66% жизней во Франции и 50% в Великобритании.

Если не случится такой же смертельной пандемии, всемирного голода или третьей мировой войны, то, по современным прогнозам, к 2050 году население земного шара превысит 9 миллиардов человек. Советники британского правительства оценивают население планеты в 8 миллиардов в 2030 году (33% теперешних 6 миллиардов с лишним). В Китае уже есть 40 городов с населением в миллион и больше человек. Косвенные следствия громадного количества людей на планете представляют реальную угрозу по многим фронтам.

Что касается урбанизации и городской миграции, то, согласно некоторым прогнозам, к 2050 году 70% людей в мире будут жить в городах. В Китае, по оценкам, около 20 миллионов человек каждый год переезжают из сельских районов в города (при такой скорости, по самым грубым подсчетам, в ближайшие десять лет им потребуется 200 миллионов новых рабочих мест). А к 2035 году около 40 миллионов человек нахлынут в крупнейший город Нигерии Лагос, который при этом расположен на нескольких островках площадью менее 100 квадратных километров.

Правда, прогнозы по населению для богатой старой Европы гораздо мрачнее. Без массового притока мигрантов, по оценке Евростата, население Европейского союза (сейчас это около 500 миллионов) будет расти все медленнее, причем, по прогнозам, в 2010 году оно начнет сокращаться и упадет примерно до 444 миллионов к 2050 году. Между тем, если верить опубликованному отчету Национального совета по разведке США «Глобальные тенденции — 2025: изменившийся мир», почти весь рост населения мира в следующие двадцать лет будет происходить за счет Африки, Азии и Латинской Америки, а за счет Запада меньше 3%. 50% африканцев имеют возраст восемнадцать лет и меньше, из них 47 миллионов сирот. Когда такое количество молодых людей входит в трудоспособный возраст или нуждается в участке земли для жизни, очень вероятно, что это создаст серьезное политическое давление.

Демографическая динамика неизбежно влечет серьезные последствия для спроса на еду и воду, который, как ожидается, возрастет на 50% и 30% соответственно к 2030 году. Исследователи неоднократно отмечали слабые места в вопросе продовольственной безопасности. Например, в Великобритании, которая сегодня производит 60% идущего на ее нужды продовольствия, всего через двадцать-тридцать лет рацион среднего британца будет весьма напоминать рацион Второй мировой войны, когда на все — от мяса до хлеба, варенья, сахара, чая, сыра, яиц, молока и кулинарного жира — были карточки. Положение между молотом и наковальней: растущий спрос на продовольствие в результате роста населения при недостатке вводимых ресурсов (воды, сельскохозяйственных земель и т. п.). Чем многочисленнее будет становиться население, естественным итогом экономического роста и сокращения бедности станет возросший спрос на белковую пищу — например, мясо и молочные продукты. Это влечет повышение спроса на воду (нужно 1000 литров воды, чтобы вырастить 1 килограмм пшеницы) и на землю (требуется до 9 килограммов зерна, чтобы произвести 1 килограмм мяса).

Логика такова: количество пахотной земли в мире не бесконечно, и за нее уже идет конкуренция. Не только отдельные люди из частного сектора, компании и фонды введут борьбу за покупку земли у государств в остающихся плодородных регионах всего мира. В статье, озаглавленной «Новый колониализм: иностранные инвесторы расхватывают африканские сельскохозяйственные земли», газета Der Spiegel отмечает всего лишь несколько подобных сделок: правительство Судана сдало 1,5 миллиона гектаров первоклассной земли государствам Персидского залива, Египту и Южной Корее в аренду на 99 лет. Кувейт арендовал 130 тысяч гектаров рисовых полей в Камбодже. Египет планирует выращивать пшеницу и кукурузу на 840 тысячах гектаров в Уганде. При том что 80% еще невозделанной сельскохозяйственной земли находятся в Африке, дело не только в конкуренции, но и в безопасности, а также в побочных эффектах в виде роста цен на еду, по мере того как ее будет становиться все меньше.

Что касается политической уязвимости, Евразийская группа подсчитала глобальный индекс политического риска (от 0 до 100, где низкий балл означает плохой результат, а высокий балл — хороший) для двадцати четырех развивающихся рынков на основании их способности справляться с внутренними и внешними потрясениями и кризисами. Самые стабильные страны (с индексом выше 80) обладают большинством следующих характеристик: эффективные государственные институты, высокая степень политической институционализации, высокая степень легитимности, здоровая экономическая деятельность и экономический курс, отсутствие серьезной антигосударственной оппозиции, немногочисленные случаи политического насилия, низкий уровень социальных, этнических и религиозных трений и редкие гуманитарные катастрофы. Пожалуй, неудивительно, что высокие баллы (в скобках) набрали Венгрия (77), Южная Корея (76) и Польша (74), а низкие баллы — Пакистан (42), Нигерия (46), Венесуэла (51) и Иран (51). Кроме того, по другим рейтингам страны с беднейшей экономикой одновременно являются самыми опасными странами мира, по порядку: Сомали, Афганистан, Ирак, Демократическая Республика Конго и Пакистан.

Компании, предлагающие страхование политических рисков, несколько снижают инвестиционный риск за счет того, что страхуют потенциальных инвесторов от враждебных действий государства, войны, гражданского конфликта и терроризма в разных странах. Таким образом, индустрия страхования от политических рисков имеет свой, основанный на рыночных условиях рейтинг самых рискованных стран мира.

Никто не говорил, что будет легко, но у Остальных есть кое-что такое, чего нет у Запада — политический характер, который помогает им принять необходимые решения, чтобы сохранить стабильность в обществе. Конечно, все эти трудности представляют в невеселом свете путь развивающегося мира к прогрессу, который может запнуться и замереть. Но в следующем разделе мы поговорим о том, что, несмотря на всю уязвимость развивающихся стран, преграды на их пути вполне преодолимы.

Политический императив

В августе 2009 года в Цзыкэтане (город с 10 тысячами жителей в китайском уезде Синхай) произошла вспышка одной из самых редких и смертельных форм чумы — легочная. Китайское правительство действовало без промедления. Власти изолировали город и поместили жителей в карантин, то есть повели себя так, как, видимо, всегда ведут в ответ на события, затрагивающие всю страну: односторонне и решительно и, как сказали бы некоторые, наступая на личные желания ради высшего блага общества.

Теперь сравните то, что случилось в том же месяце в Великобритании, где властям пришлось иметь дело со вспышкой свиного гриппа. Хотя медики предостерегли правительство об опасностях свободной раздачи противогриппозных препаратов, власти, боясь реакции избирателей, решили раздавать лекарства не просто излишние, но даже вредные, так как они могли способствовать мутации вируса и его возвращению в гораздо более опасной форме. Профессор Роберт Дингволл, член Комитета по этическим аспектам пандемического гриппа, сказал: «Власти сочли просто неприемлемым сказать жителям Великобритании, что у нас огромные запасы лекарств, но их не будет в свободном доступе».

Здесь и заключается существенная разница между образом мысли Остальных и Запада. В таких странах, как Китай, государство стоит на первом месте и правительство действует ради общего блага, даже вопреки интересам отдельной личности. Западным правительствам, наоборот, изначально присуще понятие, что права человека важнее всего.

С помощью политической тактики твердой руки и сильного аппарата развивающиеся страны могут принять и принимают сложные, нелегкие решения и обладают достаточной властью, чтобы осуществить их быстрее, чем их западные коллеги. В США, например, политическое решение должно пройти через конгресс, сенат и администрацию президента, прежде чем закон будет принят. Пока пишется эта книга, президент США ездит по стране, агитируя в поддержку программы здравоохранения, которая может принести благо миллионам американцев, но встречается с сильной оппозицией заинтересованных лиц и их сторонников. Пожалуй, так и работает демократия, но какой огромной ценой.

В Великобритании годы могут уйти на запросы и общественные слушания, прежде чем будет одобрен план строительства шоссе, электростанции или крупных проектов инфраструктуры (прошло уже шесть лет после публикации документа британского правительства о строительстве третьей взлетно-посадочной полосы аэропорта Хитроу, но полоса так и не построена).

Так или иначе, в большинстве стран Запада вновь избранное правительство может быстро изменить или отменить принятые решения, если оно придерживается других политических убеждений и взглядов. Последовательность в политике гарантирована только на то время, пока избранная власть стоит у руля. В США политический императив (не говоря уже о лобби) таков, что при выборах в конгресс и сенат раз в два года власти приходится бороться на выборах и побеждать каждые двадцать четыре месяца (плюс еще раз в четыре года президентская гонка — и риск политических перемен).

Честно говоря, рамки конституции, которая определяла США в последние три века и является предметом национальной гордости, едва ли могут измениться так, чтобы наделить государство большей властью. Похоже, однако, что США как раз и нужно больше власти, больше гибкости и меньше комитетов. Какой прок в том, чтобы в тисках финансового кризиса — экономического ЧП, которое, по мнению большинства, подкосили и страну, и мир, — президент США добивался консенсуса по вопросу отчаянно необходимого пакета мер но стимулированию экономики, прежде чем он и его советники получат возможность действовать? В ноябре 2008 года в Китае пакет мер по стимулированию экономики на сумму 596 миллиардов долларов (4 триллиона юаней) для борьбы с финансовым кризисом был принят за несколько дней. Он составил почти 15% от ежегодного объема производства и был рассчитан на два года с лишним.[110][111] Аналогично, когда в середине 2000-х вспыхнул птичий грипп, в Китае, как считается, всего за несколько дней было забито 2 миллиона птиц, чтобы предотвратить распространение эпидемии, тогда как из-за политических препирательств в США едва ли сумели забить хотя бы одну.

В пользу отлаженного процесса принятия решений у китайцев, да и во многих других развивающихся странах, есть убедительные аргументы — в первую очередь быстрота, с которой принимаются и выполняются политические решения. Но остается вопрос: одержит ли победу демократия и неприкосновенность прав личности, которые превыше всего. Вспомните, ведь доводами об экономике и общественном благе иногда оправдывали чудовищные действия и политические меры, в то время как в действительности история учит нас, что свободные люди со временем добиваются больших результатов, чем несвободные.

Перчатки сняты

В последние пятьсот лет история западного экономического господства была историей бессердечности и корысти. История военной силы Запада, его власти над миром, его влияния на мир — историей торговли или, скорее, целенаправленного умения извлекать из других стран, других континентов, других народов сырье, землю, людей, которые двигали вперед его экономику и, другими словами, сделали его богатым. Хотя власть переходила от одного государства к другому, будь то Венеция, или Голландия, или Испания, Франция, Великобритания или США, будь то 1760 или 2006 год, сквозь войны, болезни, политические бунты, Запад держал мир в железной хватке — безжалостный в своей решимости извлечь из остального мира что хочет, любой ценой.

Примеры грубой реальности его желаний повсюду: так, британцы вели в Китае циничную и жестокую опиумную войну, развязанную с единственной целью — для защиты прибыльной наркоторговли с Китаем, которая истощила тысячи китайцев (об этой войне молодой Гладстон сказал: «Я не знаю войны, которая была бы более несправедливой по своим причинам и могла бы более покрыть вечным позором нашу страну»[112]). Так, история Африки была историей рабства, навязанного ей не только британцами и американцами (между 9 и 12 миллионами), но и французами и голландцами, чтобы создать буквальную монополию на дешевый труд. Нефть, пшеницу, пряности — Запад получал все, чего хотел; его запросы, цена, которую он был готов платить, стояли на первом месте. Все остальное не имело значения. Страны и народы могли остаться на бобах, лишь бы потребности и желания Запада удовлетворялись.

В своей книге «Капитализм и колониальное производство» Хамза Алави пишет, что между 1793 и 1803 годами Британия выкачивала из Индии ресурсов на сумму около 3 миллионов фунтов в год (сегодня это были бы миллиарды), и это, как замечает он, «было не только главной причиной разорения Индии… но и существенным фактором промышленной революции в Великобритании».

Что может еще нагляднее проиллюстрировать сложившуюся схему, чем история египетской хлопковой торговли? В середине XIX века хлопок в Британию в основном поставлял американский Юг, «король хлопка», основы южной экономики. Хлопковая торговля сильно пострадала во время Гражданской войны в США. Импорт резко сократился. Тогда Британия и Франция повернулись к Египту и сделали большие вложения в плантации хлопка. Египетское правительство тоже сделало большие займы у европейских банкиров и биржевиков. Торговля хлопком в Египте расцвела. Но когда Гражданская война в Америке закончилась, британские и французские торговцы без колебаний ушли с египетского рынка, ввергнув Египет в финансовую пропасть, которая привела к тому, что в 1882 году страна объявила себя банкротом.

Возможно, в то время это не казалось очевидным, но Запад навсегда лишился своей позиции неоспоримого экономического превосходства, когда в середине XX века американские и другие западные политики сознательно решили открыть свои экономики для свободного движения товаров и услуг.

В предшествующие годы до 1950-х западные экономики во главе с США в основном придерживались принципов меркантилизма и держали экономику мертвой хваткой за счет ограничения потоков капитала и труда через границы. Торговля была лишь одним из орудий в их арсенале. Западное законодательство изобиловало такими мерами, как американский закон о тарифе Смута-Хоули, налагал 60%-ю пошлину на более чем 3200 импортируемых в США товаров и материалов. Но еще раньше американские законы о тарифах от 1824 и 1828 годов защищали американские интересы от более дешевых британских товаров широкого потребления, включая изделия из хлопка.

Хотя торговые тарифы вводились с целью защитить экономическое благосостояние своего народа и были полезным орудием государственной политики, для более либерального образа мыслей, не признающего вмешательства в экономику и твердо верящего в преимущества свободного рынка, они стали объектом ненависти. Крестным отцом экономической религии, которая называется теорией сравнительных преимуществ, был Адам Смит, а десятилетия спустя на Бреттон-Вудской конференции она приобрела форму и законность.

Милости просим в реальный мир

В первые три недели июля 1944 года в отеле «Маунт-Вашингтон» города Бреттон-Вудс в американском штате Нью-Хэмпшир проходила конференция, навсегда изменившая судьбу Америки. Больше 700 делегатов из 44 четырех стран решили установить принципы всемирной системы финансового и валютного управления. Джон Мейнард Кейнс, выдающийся британский экономист, и Гарри Декстер Уайт, в то время госсекретарь США, возглавляли обсуждение, которое заложило фундамент трех организаций: Международного банка реконструкции и развития (который обычно называют Всемирным банком), Международного валютного фонда (МВФ) и Международной торговой организации. Их цель состояла в реструктуризации международных финансов, внедрении системы многосторонней торговли и создании основы для всемирного экономического сотрудничества.

Доктрина свободного рынка, основанная на рикардианских принципах, могла бы прекрасно функционировать, если бы все страны вели честную игру, соблюдая правила. Главным образом они заключались в том, чтобы каждая страна создавала, выращивала и производила товары и услуги, которые она умеет создавать, выращивать и производить лучше всего. Это называется концепцией сравнительных преимуществ. Она предполагает, что, действуя в своих личных интересах, страны никогда не будут добиваться незаконных преимуществ за счет манипуляции имеющимися у них политическими орудиями. Это предположение мало учитывало реальность, поэтому и Всемирная торговая организация не добилась каких-то впечатляющих успехов.

Можно было бы долго рассказывать о том, как государства — западные в том числе — не обращали внимания на правила игры. Да, те самые страны, которые так активно боролись за открытые рыночные системы, оказались среди первых, кто пошел на попятную.

Результатом бреттон-вудских соглашений стал политический курс, названный позднее «Сделай соседа нищим». Его применяли западные государства, стремившиеся к выгодам для одной страны за счет другой. Например, вводя торговые тарифы и квоты на импорт, такие как закон Смута-Хоули, Америка смогла (хотя бы временно) увеличить количество рабочих мест внутри страны и сбить цены по сравнению с иностранными производителями. В том же духе в 2002 году президент Джордж Буш ввел пошлину (до 30%) на импорт стали, чтобы поддержать американские сталелитейные компании.[113] А администрация президента Барака Обамы в 2009 году ввела торговые барьеры для ввоза китайских шин.

Манипуляции с обменными курсами — еще один пример того, как политические меры очень активно использовались государствами в собственных целях. Искусственно удерживая сильные позиции валюты, политики могли бороться с внутренней инфляцией за счет конкурентов, у которых слабость своей валюты вызывала собственную инфляцию.

Эти приемы отнюдь не дело прошлого. Даже сегодня Запад проводит эгоистичную политику за счет развивающихся стран, либо это американская программа сельскохозяйственных субсидий на 300 миллиардов долларов, либо общеевропейская политика в области сельского хозяйства,[114] либо европейская самолетостроительная промышленность, которая ежегодно получает миллиардные дотации. А в США в посткризисный период торговый протекционизм снова расхваливают как чрезвычайно полезный инструмент.

Это неприкрытое стремление к выгоде любой ценой не прошло незамеченным для остального мира, особенно для Китая. Китай увидел, как хорошо работает манипуляция, и отточил ее до совершенства. Известно, как долго Китай препирался с Западом из-за своей валюты (юаня), которую он искусственно удерживал на благоприятном для своего экспорта низком курсе. Многочисленные протесты Запада практически ничего не добились. Китай непоколебим. При всем при том протекционизм, хотя он и привлекателен как способ привлечения заемных средств на короткий срок, в конечном итоге он редко приносил хорошие результаты.

Также Китай известен отточенным владением тактикой, которая называется «гонкой уступок». При этом государство добивается экономического преимущества за счет того, что постоянно предлагает более низкую цену, чем конкуренты. Например, конкурируя за низкую стоимость труда в большинстве стран Азии, да и всего развивающегося мира, Китай постоянно заставляет соперников сбивать цены на труд, пока все они не дойдут до того момента, когда уже не смогут опустить цену, и не уйдут из бизнеса. В самой экстремальной форме такой игры победитель, уничтожив всех конкурентов, приобретает настоящую монополию и возможность отныне поднимать цены на свои товары. Сравнение цен Китая и других азиатских стран весьма красноречиво: по показателям мирового развития Всемирного банка, в 2006 году выплаты работникам в процентах от общих расходов составили 28% в Шри-Ланке, 11% в Южной Корее, 31% на Филиппинах и всего 5% в Китае.

Как говорилось выше, в результате этой циклической войны по принципу «око за око» Китай стал максимизатором объема продаж с абсолютным преимуществом, а не максимизатором прибыли со сравнительным преимуществом, которое предпочитает классическая теория Рикардо. Иными словами, в конечном итоге Китай больше заботит трудоустройство его граждан (предложение объема) и меньше — полученная прибыль. Как много раз случалось раньше, американские беды нельзя целиком возложить на совесть Китая; Америка сама отчасти выбрала свой жребий. Итак, если отбросить теории, что же должна сделать Америка? Она должна обеспечивать и обхаживать своих все менее конкурентоспособных и все более необразованных граждан и создавать для них рабочие места (в 2009–2010 годах безработица в США достигла 10%, а если считать и временно безработных, то всех 20%) — создание рабочих мест является решающим фактором.

В мире, где не все игроки подчиняются установленным правилам, порой приходится выбивать клин клином, именно поэтому, к большой досаде многих теоретиков концепции сравнительных преимуществ, на Западе (и особенно в Америке) все громче раздаются голоса сторонников протекционизма. Какой смысл играть по правилам свободного рынка, когда реальность требует некоторой доли протекционизма, чтобы просто выжить.

Хотя Китай не всегда вел честную игру (а может быть, и не собирается — зачем? Это не в его интересах), открытие американского рынка капитала в рамках бреттонвудских соглашений заложило основы для сегодняшнего положения, когда американские корпорации стали сильнее американского правительства. Такая передача власти предопределила судьбу Америки.

Цель государства в управлении: оно принимает законы, ведет войны, подписывает договоры (торговые и другие) и, что самое важное, действует от имени своих граждан. В течение столетий, хорошо это или плохо, именно этим и занимались западные государства. Но после бреттонвудских соглашений произошло нечто такое, чего никто не сумел предвидеть. Медленно, но наверняка власть утекла из рук американского правительства и перетекла в руки корпораций. Когда расцвела мощь Америки, так же расцвели силы, размах и финансовая мощь ее главных корпораций. К 1955 году они превратились в настоящих китов экономики: General Motors (№ 1), доход 9,82 миллиарда долларов, Exxon Mobil (№ 2), доход 5,66 миллиарда долларов, и US Steel (№ 3), доход 3,25 миллиарда долларов.[115]

Но, в отличие от государства, компании действуют не от имени всех граждан, а в интересах своих акционеров.

Когда американские политики решили открыть счета капитальных активов, тем самым позволив капиталу неограниченно двигаться через границы, Америка встала на путь к пропасти. Весь доход на американский капитал, инвестированный за рубежом, оказался в карманах акционеров, а они не чувствовали себя обязанными вкладывать деньги в Америку в интересах страны, им достаточно было просто положить деньги в надежные частные банки за границей. Вот вам прелесть глобализации.

В поисках дешевого труда международные корпорации не упускали возможностей и строили заводы на краю земли, создавая рабочие места не для Запада, а для остального мира. Единственное, чем интересовались корпорации, — это прибыльность предприятия и доходность капитала акционеров, даже еще меньше связанных со своей страной.

То, что начиналось как ряд с виду весьма разумных и безобидных политических решений, превратилось в то, что фирма GaveKal Research назвала «платформенными компаниями» — корпорациями (в основном американскими), которые разрабатывают и продают концепции на Западе, но всю черную работу — трудоемкое производство, транспорт, строительство и т. д. — осуществляют в развивающемся мире. Схема работоспособна, если только нет незаконной передачи интеллектуальной собственности.

США должны позаботиться о том, чтобы доходы от потребления шли наибольшему количеству ее граждан. В последние десятки лет прибыли попадали в США через прибыли платформенных компаний, часто в форме доходов на капитал. В то время как прибыли от труда и интеллекта (то есть идеи и знания) идут остальному миру, прибыли на капитал, которые получает Запад, приносят пользу лишь небольшой группе акционеров и оседают в одном месте. Но и это не все. Самое опасное — это что доходы на капитал уходят к корпорациям и богатым людям, то есть наверняка покинут страну.

Потом есть прибыли, огромные прибыли американских компаний. Однако эти прибыли редко накапливаются в государственных сундуках. Сравните с государственными суверенными фондами благосостояния в развивающемся мире, куда собираются все полученные доходы на капитал и откуда они потом идут на пользу страны по усмотрению государства. Часто можно слышать, что средства из этих государственных денежных фондов идут на крупные инфраструктурные проекты, строительство школ и больниц.

Конечно, нет ничего невозможного, но США будет очень трудно загнать джинна рикардианской политики обратно в бутылку.

Спиритический сеанс: Что готовит будущее

В настольной игре «Риск» участники воспроизводят битву за мировое господство. Цель игры — управляя армиями, захватить чужую территорию и окончательно уничтожить остальных игроков. Как и настоящая жизнь, эта игра полна риска и вероятностей.

Экономически мир устроен примерно так: у США и большей части Западной Европы заканчивается капитал, динамика трудовой деятельности ослаблена (население стареет, падают стандарты образования), они все больше выпускают из рук монополию на технический прогресс, которой когда-то владели. Остальной мир во главе с Китаем на подъеме, у них есть деньги в банках и превосходные перспективы в смысле труда и энергии, чтобы возглавить технологическую гонку.

Каким станет мир через тридцать лет? Есть четыре возможных сценария — и все они вращаются вокруг важнейшей экономической оси Китай — Америка.

Сценарий 1: статус-кво сохраняется

Если ничего не случится, если рост и структурные изменения в экономике будут и дальше идти по тому же пути, будьте уверены: Америка вместе с самыми передовыми европейскими экономиками к концу XXI века будут с трудом тащиться где-нибудь в лучшем случае во втором ряду. Как ни тяжело в это поверить, как ни неприятно это осознавать, но, если ничего не изменится, это несомненный факт.

Такое недоброжелательное мнение поддерживают многие экономические прогнозы, как, например, прогноз инвестиционного банка Goldman Sachs, по утверждению которого уже к 2050 году из числа теперешних экономических лидеров только США останутся среди пяти крупнейших экономик мира (остальные — Китай, Бразилия, Индия и Россия).

За последние полвека остальной мир во главе с Китаем проводил сознательный, систематический и высокоэффективный курс, предпочитая экономить, а не потреблять, и вкладывать в производство, а не брать на себя стоимость охраны порядка во всем мире (например, патрулирование международных войск и миротворческая деятельность), как это часто делал Запад. Пока Запад изобретал стратегии, чтобы господствовать над миром, экспортировать свою идеологию, вести международные войны, бороться с коммунизмом и поддерживать союзников (с любыми убеждениями), наполнять мир финансовой и военной помощью, расширяя сферу своего влияния, остальные не теряли времени даром — они создавали свою оборону, принимали правила западной экономической игры и готовились перехитрить его и стать престолонаследниками всемирного экономического царства. Все признаки свидетельствуют о том, что они не отступятся от своих намерений.

Западу не привыкать к потрясениям и конфликтам. Фактически они питают его политическую систему, экономическую динамику и красноречие ораторов. Послевоенным западным демократиям (особенно американской) не терпелось вторгнуться в остальной мир на всех фронтах сразу: военном, политическом, идеологическом и даже финансовом. Они патрулируют моря, финансируют войны, продвигают свой политический, социальный и экономический образ жизни как образец для подражания. Они готовы, если воспользоваться знаменитой фразой президента Кеннеди, «заплатить любую цену, вынести любую ношу, преодолеть любые трудности» ради того, чтобы их важный голос громко звучал на мировой сцене. Но цена этой стратегии для экономики все растет, и растет очень быстро.

Войны армий, идеологий, религий, холодные войны — мы видели их все. Но была и еще одна война, такая же длинная и затяжная, для которой требовались планы и стратегии, поощрения, договоры, альянсы, друзья и враги, хотя ее значение Запад не готов (или просто не способен) признать, — это экономическая война, в которой будут победители и побежденные, и на сегодняшний день в итоге побежден Запад, а победители Остальные. Конечно, Запад может в конце концов прийти к мнению, что это не так уж плохо, если больше людей во всем мире стали лучше жить.

Если не начать с чистого листа, экономическая война, по-видимому, закончена; кажется, есть победитель и побежденный. Но, может быть, выиграна не война, а битва. И как у великих полководцев прошлого, которые в самый трудный час перестраивали войска и меняли направление, у Запада тоже есть выбор, который может спасти его от пропасти. Однако, если он ничего не предпримет, игру можно считать законченной.

Сценарий 2: Китай колеблется

В 2010 году Америка все еще остается крупнейшей экономической державой мира, самой передовой, самой динамичной в смысле технического прогресса. И хотя Китай заставляет Америку поволноваться, все же спросим: как долго сможет Китай показывать такие же удивительные результаты? Прошло уже тридцать лет, на сколько еще его хватит?

Многие обозреватели считают, что успехи Китая сильно преувеличены и что его дорога к экономическому превосходству полна препятствий. Йозеф Йоффе в статье в Foreign Affairs высмеивает недавнюю волну статей, провозглашающих упадок Америки, и утверждает, что она по-прежнему занимает ведущую позицию и что не только экономика имеет значение: скорее, «для этого страна должна быть не просто богатой, но еще и демократической и свободной».

Миньсинь Пэй в журнале Foreign Policy отвергает мысль об упадке Америки и рассвете новой азиатской эпохи, говоря, что это надувательство, что пройдут десятки лет, прежде чем Китай, Индия и прочие возглавят мир. Он справедливо указывает на то, что Азия производит примерно 30% от мирового объема производства, но из-за огромного количества жителей доля ВВП на душу населения в Азии составляет всего 5800 долларов в сравнении с примерно 48 тысячами долларов в США. Более того, продолжает он, даже при теперешних темпах роста среднему жителю Азии понадобится 77 лет, чтобы его доход сравнялся с доходом среднего американца: среднему китайцу понадобится 47 лет, а индийцу — 123 года.

Гадание на чайных листьях

Верно, что в некоторых вопросах Китай начинает подражать Западу, и, пожалуй, во вред себе. Например, Китай ставит в основу общества автомобиль, но, учитывая ооновские прогнозы, что 50% населения Земли будут жить в городах, стоило бы задуматься, а не лучше ли было бы развивать общественный транспорт. А что касается намерения Китая ввести у себя пенсионную систему, которая повторяет обременительные для государства западные схемы с фиксированным пособием, что ж, лучше бы ему туда вовсе не соваться.

Настоящие трудности Китая, по-видимому, не столько в экономике (с экономикой он, кажется, справляется неплохо), сколько в том, как будет развиваться система управления экономическим курсом страны. Сможет ли правительство и дальше твердой рукой, централизованно удерживать бразды экономического правления или, как крупная успешная корпорация, по мере увеличения мощи и сложности все больше будет передавать обязанности вассалам. Сегодня акционеры корпорации — члены партии, ее руководство — политбюро Китая, а совет директоров — китайские политики, которые встречаются раз в год, чтобы обсудить и наметить государственный курс.

Со временем второй подход доказал свою эффективность, не в последнюю очередь из-за присущей ему способности решать проблему неверного распределения ресурсов, одновременно осуществляя деятельность, требующую концентрации сил, — то, с чем очень хорошо справляются успешные корпорации. И конечно, как показал опыт СССР, в излишне жесткой и централизованной политической системе есть риск того, что она рухнет под собственной тяжестью.

По долгосрочным прогнозам Goldman Sachs для стран БРИК, сделанным в 2010 году, у Китая уйдет всего 17 лет, чтобы стать крупнейшей экономикой мира (то есть к 2027 году). Чтобы лучше осознать подъем Китая, представьте себе, что при первой публикации тезиса БРИК в 2002 году Goldman Sachs утверждала, что увеличение долларового ВВП Китая фактически равно созданию двух новых Индий, новой Италии, почти целой новой Франции или Великобритании. Теперь, пересмотрев прошлые цифры, экономисты Goldman Sachs отмечают, что с 2000 года китайский ВВП вырос почти на 4 миллиарда долларов. Китай практически создал семь новых Индий (в объеме 2001 года), почти три Италии, две Франции с лишним и почти треть США (в объеме 2002 года). Между тем общий ВВП стран БРИК, как считается, вырос больше чем на 6 триллионов долларов США — почти до 9 триллионов долларов с 2,5 триллиона в начале десятилетия. Для сравнения, США прибавили за тот же период 4,5 триллиона.

В 2010 году Китай перегнал Японию и потеснил ее со второго места в мире. По оценкам Goldman Sachs, чтобы занять первое место в 2027 году (с ВВП около 21 триллиона долларов), Китай должен расти примерно на 10% в год в долларах. Однако даже при этих невероятных темпах роста и прогнозах перед Китаем лежит долгая дорога. Это разница между миллиардером, которому надо лишь сохранить свой капитал (как США), и миллионером (остальные развивающиеся страны), который должен быстро увеличивать капитал, чтобы оказаться хотя бы рядом со сферами, где вращаются главные капиталы мира. Конечно, есть еще вечный вопрос о том, сможет ли этот рост сопровождаться созданием рабочих мест, и если да, то в каких секторах — государственных или частных, постоянных или временных. Китай год за годом обеспечивал устойчивый рост по рикардианскому типу. Встает вопрос: а сможет ли он в течение более продолжительного времени обеспечить еще больший рост по шумпетерскому типу? Эту форму экономического роста, названную в честь австрийского экономиста Йозефа Шумпетера, также называют «творческим разрушением». Она основана на постоянных инновациях и одновременном увеличении предпринимательской силы, которые приводят к длительному экономическому росту.

И еще неизвестно, сумеет ли Китай, да и все остальные экономические новички, обеспечить такой рост.

Каковы бы ни были дальние перспективы, Китаю, видимо, не нужно чудо, чтобы в ближайшей перспективе действительно добиться высоких темпов роста. Тому, кто верит в прогнозы роста и осознает всю тяжесть финансового положения Америки, трудно не радоваться перспективам Китая и остального мира. Если не случится ничего непредвиденного, Китай победит. Может быть, на это уйдет десять лет, может, двадцать, но он победит. Если Запад не организует настоящего сопротивления и не изменит ключевых элементов своей долгосрочной стратегии, это произойдет еще раньше.

Сценарий 3: Америка наносит ответный удар

Америка и в меньшей степени Европа еще может нанести ответный удар. Чем сидеть и безропотно соглашаться с неизбежностью происходящего, она может перейти в контратаку. Однако для этого потребуются самые радикальные решения и самая пробивная политическая воля. Ведь мелкая возня на политической периферии и призывы к всемирному сотрудничеству и дружественным переговорам в надежде на то, что все будут вести честную игру, едва ли даст Америке куда-нибудь продвинуться.

Пока что США, как видно, озабочены только тем, как уладить свои экономические беды в контексте современного мира, и в основном остаются открыты для глобальной экономики.

В последние два года администрация Обамы наобещала солидных инвестиций и политической поддержки в самых настоятельных вопросах. По закону о науке и технологии, 3% ВВП США направляются на образование, а по закону о восстановлении и реинвестировании американской экономики 2009 года, 45 миллиардов долларов пойдет на транспорт и инфраструктуру, что вдвое больше прежнего федерального бюджета на эти цели. В своей речи в университете Карнеги-Меллон в 2010 году после разлива нефти в Мексиканском заливе президент Обама обрисовал, какие новые политические усилия будет предпринимать США для поддержания инвестиций, которые помогли бы США перейти от ископаемого топлива к альтернативным источникам энергии, таким как природный (сланцевый) газ, чистая энергия и даже атом.

Как ни похвально оно смотрится на бумаге, у этого лекарства от всех болезней американской экономики есть два осложнения.

Во-первых, учитывая масштаб и глубину американских проблем, обрисованный Обамой выход слишком мал и узок. Чтобы добиться эволюционных изменений, нужен широкий и смелый подход и, безусловно, гораздо более энергичный. Для этого нужен непредвзятый взгляд на роль США как единственной силы, обеспечивающей всемирные общественные блага (такие как охрана морских путей, международная безопасность и т. д.), и ее переоценку.

Во-вторых, лечение экономических болезней Америки при той же открытости подразумевает, что остальной мир будет играть по правилам. При этом недавняя полемика по поводу конкурентных девальваций резко напомнила, что вопросы честности экономической политики (например, валютных манипуляций) не входят в сферу полномочий американских политиков.

Открытость имеет свои минусы. Прежде всего, вероятно, последует дальнейшее падение уровня жизни в США, поскольку американские рабочие по-прежнему слишком дорого обходятся работодателю, их квалификация все ниже, и потому на мировом рынке они неконкурентоспособны.

Далее, есть вероятность расширения социальной защиты со стороны государства, чтобы противодействовать последствиям роста системной безработицы в США; в настоящий момент почти 54% американцев не платят федеральных налогов, а начиная с 1980 года средние компенсационные выплаты госслужащим уже превышают выплаты в частном секторе.

Наконец, в США продолжит увеличиваться неравенство доходов, так как, если страна останется открытой, разрыв между доходами образованной и конкурентоспособной рабочей силы в тех областях, где у США есть всемирное сравнительное преимущество (например, в научно-технических разработках), и доходами огромного числа неквалифицированных и недовольных будет неизбежно расширяться.

Политические меры должны быть агрессивными, инновационными и радикальными. Однако в контексте американского государства, учитывая его политическую структуру, это невероятно трудно. Возьмем, к примеру, связи США с Китаем; они осложняются тем, что многочисленные группировки и заинтересованные круги тянут одеяло на себя. На V конвенции по менеджменту, проведенной концерном Finnmeccanica в ноябре 2009 года, Джон Хэмер, президент и руководитель американского Центра стратегических и международных исследований, предложил примерную классификацию заинтересованных групп по вопросу отношений с Китаем.

Первая группа — рабочие демократы. Это демократы, близкие к «синим воротничкам», они в основном относятся к Китаю крайне отрицательно как к стране, которая крадет американские рабочие места при помощи нечестных манипуляций с валютой и снисходительным отношением к потогонной системе на своих предприятиях, что позволяет ей сбивать цены по сравнению с американскими рабочими. Вторая — демократы высоких технологий, или демократы Кремниевой долины. Это высокообразованные, воспитанные космополиты, которые в культурном смысле восхищаются Китаем. Они видят мир в свете широкой глобализации и полагают, что Китай весьма интересен и сложен. Третья — религиозные республиканцы (а также некоторые прогрессивные демократы), которые видят Китай в черном цвете, главным образом в смысле нарушений прав человека. Четвертая — республиканцы-оборонщики. Это республиканцы, которые считают Китай вторым Советским Союзом и убеждены, что США нужно готовиться к борьбе. И наконец, есть республиканцы большого бизнеса, для которых Китай — превосходная возможность снижения затрат на производство и потенциально огромный рынок сбыта, и они не хотят упустить тех шансов, которые им дает Китай.

Эти пять групп сходятся и расходятся в зависимости от конкретного вопроса (между ними большие разногласия по поводу оценки китайского юаня, но все пятеро единодушно противятся намерению Европы снять тяньаньмэньские экспортные санкции, хотя и по разным причинам). Вот почему Америка, по всей видимости, занимает нерешительную позицию по Китаю, хотя должна бы проводить твердую, последовательную линию. Политика США в отношении Китая лишь отражает баланс сил между всеми политическими фракциями на внутренней арене, и в конечном итоге это работает против страны.

Жить по средствам

Помимо политических махинаций, перед Америкой стоит трудная задача: она должна привести в порядок свой дом. Капитал: Америка должна начать жить по средствам. То есть сократить потребление, финансируемое за счет долга, на уровне и правительства, и отдельных людей.

Труд: она должна снова вкладывать в народ — в трудовую силу высокого качества, народ, который построил Америку и нужен снова, чтобы опять поднять ее с колен. Технология: США должны вкладывать большие средства в новые технологии, чтобы увеличить производительность труда, и всерьез заняться защитой своих авторских прав. На все это требуются деньги — деньги, которых у США нет. Конечно, дело не только в деньгах, но и в разумных политических мерах — бюджетных, промышленных, законодательных, — которые снижают неуверенность, пробуждают веру в собственные силы и поощряют инвестиции.

Действительно ли Америка — банкрот? Другими словами, действительно ли США исчерпали все ресурсы, истощились, продали последнюю рубашку, разорились, обнищали, стоят с протянутой рукой и потерпели полный крах из-за того, что не смогли расплатиться с кредиторами? Эти вопросы задает профессор Бостонского университета Лоуренс Котликофф. Ответ словно ушат холодной воды. Котликофф полагает, что США на грани разорения, и, если они останутся открытыми для иностранных инвестиций, это поможет им отодвинуть банкротство и что для экономического будущего страны необходима радикальная реформа фискальных институтов.

Госдолг США как доля ВВП составлял 47% в 2007 году, но после финансового кризиса ожидается его взлет, и немалый. МВФ прогнозирует, что к 2019 году отношение госдолга к ВВП приблизится к 100%.

Что может Америка

После финансового краха 2008 года политические дискуссии вращались вокруг его очевидных уроков — например, что нужно больше государственных органов, осуществляющих практическое регулирование. Но самый очевидный урок — это, пожалуй, необходимость обратить внимание на более производительные инвестиции (а не спекуляции с кредитами) и принять реальные, серьезные меры, которые исправят вред и нерациональное распределение ресурсов в форме капитала, труда и технологии. Для этого нужны знания, нужна дальновидность, нужен долгий путь — хватит ли Америке запала?

Сценарий 4: крайние средства Америки

Крутые времена требуют крутых мер.

Само собой, у Америки есть один более агрессивный ответ, особенно если дело касается решения ее финансовых проблем; выбор, который совсем не по нутру американцам: стать гораздо более закрытой, протекционистской страной, даже ненадолго, хотя бы до тех пор, пока Америка не приведет в порядок свою экономику и не поднимет темп экономического роста.

Хотя политическое большинство с насмешкой встречает предложения об усилении протекционизма, последние тридцать лет говорят о том, что открытость США для глобализации принесла американцам не так уж много пользы.

Пожалуй, хотя глобальное неравенство доходов между развитыми и неразвитыми странами сократилось, неравенство доходов внутри США усугубилось. По данным исследования Чикагского университета, в то время как доходы 1% богатейших американцев увеличились втрое за последние тридцать лет, пока США были открыты, доходы 10% беднейших американцев выросли на какие-то жалкие 10%.

Больше того, за это же время произошло минимальное повышение уровня жизни (измеряемое как средний доход на человека). Во время открытости США между 1980 и 2001 годами средний рост ВВП составил 2,1%, то есть столько же, сколько и в период между 1950 и 1980 годами, когда США были относительно закрыты.

Эти данные, по крайней мере, позволяют предположить, что стоило бы повнимательнее присмотреться к возможным плюсам более протекционистской политики. Есть убедительные причины, почему американцы (как и другие ведущие экономики Запада) не получили больше выгод от глобализации, например, то, что экономические выгоды в последние десятилетия непропорционально накапливались у владельцев капитала, а не тех, кто предоставляет труд, и то, что американские домохозяйства чрезмерно вкладывали (как минимум, 30% средств) в жилищные активы, тем самым мало инвестируя в глобализацию, которая принесла заметные выгоды.[116]

Выбирая между двумя путями — остаться ли открытыми или закрыться от глобальной экономики, — политики должны думать о будущем (больше чем на двадцать лет вперед), потому что неотложные вопросы, которые приходится решать самым развитым экономикам мира, сегодня имеют именно долгосрочный и системный характер. Конечно, в свете сложившейся экономической обстановки важны и краткосрочные, тактические соображения. Но, к несчастью, как всегда, близорукость Запада, обусловленная политической необходимостью, мешает ему смотреть в далекое будущее.

Именно поэтому нужно срочно отделить экономическое мышление от ближайшей политической необходимости. Все обнулить и начать заново. В конце концов, «будущее не принадлежит малодушным, оно принадлежит храбрецам»…

Более радикальный вариант, говоря о протекционизме, — это дефолт США.[117] Открытый государственный дефолт США нельзя так просто сбрасывать со счетов. Звучит он как катастрофа: фондовые биржи рухнут, стоимость долга взлетит, доллар за секунду превратится в крашеные бумажки и, естественно, поднимется оглушительный международный рев. В ноябре 2009 года рынок деривативов уже ставил на то, что правительство США объявит дефолт по своим обязательствам, который казался все вероятнее. По данным Депозитарно-трастовой клиринговой компании, объем американских кредитных дефолтных свопов — деривативов, которые измеряют стоимость и страхуют от невыплаты по облигациям, — более чем удвоился с 4 миллиардов долларов в 2008 году до 10 миллиардов долларов в 2009 году. Но так ли уж плох дефолт для США?

Дефолты уже случались на Западе (в Исландии в 2008 году и Великобритании, хотя он и не назывался дефолтом, в 1976 году, когда она была вынуждена обратиться в МВФ за спасительным займом), но, конечно, не с таким эпическим размахом — ведь, в конце концов, это же США, вождь мировых экономик. Не то чтобы Америка должна была идти на дефолт ради дефолта, чтобы отделаться от всех своих обязательств. Плюс его в том, чтобы Америка начала с чистого листа, чтобы государство обнулило свою финансовую отчетность. Как произошло в Великобритания в 1976 году, такой дефолт мог бы дать США возможность произвести необходимую перестройку внутренней политики, особенно в области долга, а также пересмотреть стратегию «свой дом для всех» и добиться увеличения инвестиций в труд и технологию.

Сегодняшнее состояние американских финансов таково, что политикам кажется, будто у них связаны руки, будто кредитор — Китай — ставит перед ними препоны. Но они недооценивают влияние, которым обладают, и силу симбиотической связи между Америкой как должником и Китаем как кредитором.

Убийство-самоубийство Кимерики

Именно дефолтного сценария Китай должен и бояться больше всего. По оценке компании Standard Chartered, целых 82% из 2 триллионов долларов, которые Китай держит в валютных резервах, приходятся на доллары, что делает Китай одним из крупнейших держателей ценных бумаг казначейства США, которое иногда выплескивает по 10 миллиардов долларов в месяц; взамен Китай зарабатывает около 50 миллиардов в год по процентам от США, как утверждает Брэд У. Сетсер из Совета по международным отношениям. Половина рынка облигаций казначейства США принадлежит зарубежным инвесторам.

Да, в случае дефолта американская экономика пострадает, если зарубежные инвесторы ее покинут (например, взлетят долгосрочные процентные ставки, и это увеличит стоимость ипотечного финансирования и рынка корпоративных облигаций во вред экономике США), но все же его можно рассматривать как необходимую и временную перезагрузку экономики.

И пострадают не только США. Помните, Китай не только потеряет стоимость всего американского долга, но, что еще важнее, дефолт США одним ударом поставит под угрозу собственную стратегию развития Китая, в основе которой расчет, что США (и на государственном уровне, и на частном) продолжат занимать деньги, чтобы покупать китайские товары и предоставлять рабочие места китайцам. Возможно, предчувствуя это, еще несколько лет назад Китай начал поощрять увеличение внутреннего спроса (рост внутреннего спроса, по прогнозам, должен был достичь 15% в Китае и 10% в Индии и Бразилии) и продвигать свои товары на других (не американских) иностранных рынках.

Конечно, США попрощаются со своей репутацией, но надолго ли? Можно предполагать, что финансовые рынки будут готовы снова кредитовать США через полгода, если судить по опыту России. В конце концов, всего через три года после объявления дефолта по внутренним долгам в 1998 году международные долговые рынки снова стали принимать облигации из России — в ноябре 2001 года Москва выпустила облигацию на 400 миллионов евро (примерно 600 миллионов долларов США).

Многие опасаются, что после дефолта Америка надолго останется в тисках долга и зависимости, от которых ей будет очень трудно освободиться. Конечно, она может уничтожить долг за счет инфляции, как сейчас происходит во многих странах (это такой способ тайного дефолта, поскольку во время инфляции стоимость долга все равно падает), но и этот подход тихой сапой в конечном итоге будет иметь те же последствия.

Американская политика на грани войны

Когда игра идет не по правилам и дипломатии терпит неудачу, тогда Америка должна обороняться — пойти другим путем и ответить ударом на удар.

В стратегической игре самые дальновидные игроки просчитывают ходы вперед и определяют, кто будет занимать самую выгодную или сильную позицию при наихудшем развитии событий, то есть если сотрудничество будет полностью прекращено. Само собой, при таком развитии событий в наилучшем положении будет тот игрок, который обладает преимуществом и наилучшими возможностями для обеспечения сотрудничества между другими игроками на сегодняшний день.

В международных отношениях, внешней политике, трудовых отношениях, военной стратегии и даже в покере существует прием балансирования на грани, когда одна из сторон подталкивает опасную ситуацию к катастрофической развязке, чтобы добиться наибольших преимуществ. В этом смысле у Америки есть наилучшая альтернатива на тот маловероятный случай, если она решит пойти на крайние экономические меры.

Задумаемся на минуту, что значит для Америки прием балансирования на грани в экономике. Исключая возможность полномасштабной войны, вследствие агрессивной протекционистской политики США в худшем случае главные экономические силы индустриализованного мира разойдутся по своим углам. Можно предположить, что этот мир разделится примерно на экономические блоки.

Во-первых, американский экономический блок (вероятнее всего, к нему присоединится Канада). В пользу этого региона говорит не просто почти полмиллиарда человек (по демографическим данным на сегодняшний день) с наибольшей покупательной способностью, выраженной в подушевом доходе. Северная Америка легко может стать самодостаточной. Если ввести заградительные меры для торговли и иммиграции, она все равно сможет прокормить своих граждан, обеспечить себя энергией (Северная Америка — лидер в разработке и добыче сланцевого газа, который все больше становится важным источником энергии в США), а по своим географическим особенностям она в любом случае очень неудобна для вторжения.

Далее, Европа. Глядя сквозь призму экономики, ее перспективы видятся в не слишком розовом свете. Европейскому региону по-прежнему угрожает системный упадок, которому пытаются сопротивляться с помощью мер, направленных на достижение общественного единства, невзирая на серьезные бюджетные опасения (как можно видеть по показателям Португалии, Ирландии, Греции и Испании, получивших коллективное прозвище ПИГС[118] за их экономические результаты и перспективы). Так или иначе, о Европе в общем смысле можно сказать, что ей не хватает сохранности капитала, решительной трудовой политики и технических инноваций, что делает ее шансы на длительное экономическое превосходство довольно призрачными.

Наконец, остается Китай. Да, у него огромное население и прогнозы сулят ему место крупнейшей экономики мира к 2017 году. Но перед Китаем еще лежит долгий путь, прежде чем подушевой доход среднего китайца сравняется с доходом американского потребителя. Кроме того, 1,3-миллиардное население Китая вынуждено обходиться всего лишь 7% пахотной земли. И хотя экономически присоединенные к Китаю регионы Африки и Южной Америки предоставляют ему небольшую отсрочку, афро-китайские и латино-китайские связи всегда будут достаточно непрочными, в отличие от спаянного американского блока.

Так у кого же козырь, а у кого шестерки? Для кого хуже всего протекционизм и тактика балансирования на грани? Определенно не для США. В этом кону все карты и козыри в руках у Америки, а с виду и не подумаешь.

Если дойдет до дела, американские политики сумеют доступно растолковать жителям, в чем плюсы закрытой Америки. В отличие от Китая. Как его руководство объяснит сотням миллионов целеустремленных китайцев (из 1,3 миллиарда человек только у 300 миллионов уровень жизни сравним со средним экономическим уровнем на Западе), что шансы добиться экономического успеха у них серьезно упали?

Выгодно ли США подрывать рост Китая? Ведь, скорее всего, это и произойдет в случае настоящего американского дефолта — по крайней мере, в период сразу после дефолта. При росте доли населения, не способного конкурировать на глобальном рынке, и поголовном падении уровня жизни США не будут слишком волноваться из-за китайских планов роста и вероятного их срыва.

Так или иначе, но в ходе опроса, проведенного FT/Harris в мае 2010 года, на вопрос: «Есть ли, по вашему мнению, вероятность того, что в ближайшие десять лет правительство США объявит дефолт, то есть не сможет вернуть взятые у кредиторов деньги?» — почти 50% опрошенных ответили «есть».

Заключение

Последние пятьдесят лет стали самым продолжительным периодом в истории человечества, когда не происходило крупных мировых конфликтов, в которых гибнут дома, заводы и люди. Одним из главных дивидендов этого мирного периода было то, что страны получили возможность накопить богатство, так что мир в целом стал богаче, чем когда-либо прежде. Пусть перед США и другими развитыми государствами стоят большие экономические трудности, расширяется неравенство доходов, и все же в последние десятилетия уровень жизни людей во всем мире поднялся на невиданную никогда доселе высоту. С увеличением доходов уровень жизни бедных стран быстро приблизился к уровню жизни самых богатых.

Все это накопленное богатство нужно куда-то вкладывать и как-то сохранять, отсюда ненасытный спрос на финансовые продукты и разнообразные активы последних десяти лет. Феноменальный взлет Китая и многих других регионов развивающегося мира внесли свой вклад в этот, как кажется, неостановимый рост всемирного процветания. Со временем мировая экономика стала меньше полагаться на промышленность и меньше накапливать запасы. Все те деньги, которые раньше были бы вложены в заводы, оборудование и запасы, стали доступны для торговли финансовыми продуктами, как и огромный капитал, накопленный благодаря высокому уровню сбережений в развивающемся мире.

Каков план выживания для Запада? Прежде чем приниматься за практические меры, Запад должен изменить образ мыслей. Он уже не может позволить себе смотреть на восходящие экономики как на опасных незваных выскочек. Как мы увидели, просто установить тесные связи с развивающимися экономиками и устранить (и не строить новые) торговые барьеры не поможет. Однако если Запад пересмотрит налоговую систему, так чтобы поддерживать накопление, а не безудержное потребление, и по-другому взглянет на три главных компонента роста (капитал, труд и технологию), то он получит шанс снова занять уверенное место во всемирной гонке.

Однако существует вероятность, что ко второй половине этого века США превратятся в настоящее социальное и социалистическое государство. Да, если ничто не свернет ее с теперешнего пути, Америка почти наверняка превратится из стопроцентно капиталистического общества предпринимателей в страну социализма всего через несколько десятков лет. Беда в том, что это будет вполне конкретное социалистическое государство (в конце концов, в социалистическом государстве самом по себе нет ничего дурного, если оно хорошо продумано и организовано и способно финансировать себя).

Это верно, что государства социалистического толка сравнительно хорошо построены и развиты в Германии и Скандинавии, хорошо развиты, но, пожалуй, плохо организованы в Греции и Италии, но проблема в том, что США стоят на дороге к созданию наихудшей, самой продажной формы государства (плохо задуманной и организованной) — такой, которая рождается из отчаяния в результате многолетней неверной экономической политики и в обществе, которое ненасытно пожирает само себя.

В США уже проявились признаки этого фундаментального сдвига. Растет давление на государственный карман: налоговая база уменьшается, а госрасходы быстро увеличиваются (государство больше тратит на здравоохранение, пенсии, борьбу с безработицей и бедностью). Все это на фоне тяжелого налогового бремени, которое сопровождается прогнозами медленного экономического роста на многие годы вперед.

Рассматривая взаимосвязь разных уровней долга и экономического роста стран в последние два века, экономисты Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф обнаружили, что у стран с валовым государственным долгом свыше 90% от ежегодного объема производства, как правило, рост намного медленнее. В частности, в развитых экономиках, которые перешагнули 90%-й порог, средний годовой рост был примерно на 2% ниже, чем у стран с государственным долгом меньше 30% ВВП. Америке (как и Великобритании, и другим промышленным странам) это не сулит ничего хорошего.

Уже после финансового кризиса уровень долга США и других стран, оказавшихся в центре катастрофы, приблизился к 90%-й отметке. В 2009 году валовой государственный долг США составил 85% ВВП и, согласно прогнозам МВФ, достигнет 108% ВВП к 2014 году. При этом валовой государственный долг Великобритании составил 69% ВВП и, но прогнозам, достигнет 98% ВВП к 2013 году.

Решению проблемы неправильного использования капитала, труда и технологии никак не помогает политическая необходимость (короткие сроки полномочий и децентрализованная власть), которая не дает американским политикам, да и большинству западных проводить преобразовательные реформы, которые могли бы вернуть развитые страны на правильный экономический путь. В конечном итоге именно в этом преимущество таких капиталистических стран с государственным управлением, как Китай.

Есть и такие, кто говорит, что крах 2008-го и последующих лет — не более чем провал западного эксперимента с системой соцобеспечения. Что теперь, когда лидеры развитых стран понимают, как глупо иметь дефицит и копить горы долга ради того, чтобы финансировать социальную защиту и расширять вмешательство государства в дела граждан, мы увидим, как маятник качнется назад в сторону рынка — основы экономики; и частный сектор, и предпринимательство снова будут в центре и вернут свои позиции за счет большей дерегуляции и низких налогов, которые снимут оковы с предпринимательского духа. Эта экономическая стратегия могла бы иметь смысл, если бы не один момент. Такая рыночная доктрина немыслима без квалифицированных и высокопроизводительных трудовых ресурсов, которых, учитывая статистику труда и образования для следующих поколений, будет катастрофически не хватать.

Если уж на то пошло, откат от социальной защиты к экономике, более основанной на рынке, угрожает увеличить неравенство доходов в развитых странах. Почти наверняка доходы сравнительно малой доли образованных новаторов и предпринимателей будут выше, чем доходы широкого пласта неквалифицированного, малообразованного населения.

Виноват весь Запад. Например, как говорится в этой книге, в последние пятьдесят лет американское государство, частные корпорации и отдельные люди принимали катастрофические решения, которые в то время с виду обходились даром, а на самом деле стоили слишком дорого и нанесли убийственный удар в самую основу длительной и надежной работы экономики.

В течение многих поколений, при разных правительствах США, как левых, так и правых, государственная политика использовала капитал не по назначению, поощряя доступность жилья для всех, независимо от доходов, проводя неустойчивую в перспективе пенсионную политику, удешевляя стоимость научных исследований и разработок для мира и не окупая затраты для себя, да еще раздавая спасительные дотации целым отраслям по схеме «купи дорого, продай дешево»!

Западные корпорации строили заводы в бедных развивающихся странах (и проложили широкие пути для тамошнего рынка труда), но прибыль и, в частности, доход на капитал накапливались только у горстки акционеров. И конечно, решение миллионов семей во всем западном мире добиваться успехов на звездных, потенциально очень прибыльных поприщах в ущерб образованию приводят к растущему избытку дорогостоящих, малообразованных, неквалифицированных и не способных к мировой конкуренции граждан.

Остается еще много вопросов. Будут ли жители Запада и дальше жить более-менее по привычным стандартам и с завистью смотреть на экономический успех остального мира? Кто откроет холодный ядерный синтез? Или изобретет новое «убойное приложение» — эдакое нечто, которое прямо-таки заставляет тебя купить товар? Где будут создаваться рабочие места? В каких секторах экономики? Будут ли они временными или постоянными, на всю жизнь? В государственном или частном секторе? Робототехника и технология уже пронизывает производство. В Японии работает более четверти миллиона роботов. И даже в Кливлендской клинике в США всего за малую долю от зарплаты сотрудника-человека роботы ежедневно делают около 5 тысяч поездок и проезжают около 1800 километров, перевозя белье, хирургические инструменты, еду, материалы и даже мусор. Если, как говорят сегодня западные политики, будущее развитых стран за цифровыми, низкоуглеродными, фармакологическими инновациями, тогда перед богатыми странами уже стоит нелегкая задача.

Конечно, есть и другие политические вопросы, о которых мы не говорили, например, кого граждане мира хотят видеть в качестве мировой силы? Не будет ли лучше для Запада с экономической точки зрения взять курс на усиление изоляционизма и последовательно уменьшать экономические и финансовые связи с восходящими странами? Хотя все стороны виновны в нарушении тех или иных правил честной торговли, Западу все-таки выгодно торговать с остальным миром, и еще какое-то время он, относительно более богатый, будет привлекателен для развивающихся стран. Но вопрос не в этом, а в том, достаточно ли велики эти экономические выгоды, чтобы для Запада окупилось сотрудничество с остальным миром, которое обходится ему все дороже?

И наоборот, развивающийся мир, имея дело со странами, где быстро происходит индустриализация, не только делает широкие шаги в экономическом развитии, снижении уровня бедности и усложнении технологий, но при этом продвигается вперед неравномерными скачками.

Однако, прежде чем все это вступит в силу, Запад и, в частности, Америка должны взять более разумный курс и перестать сеять семена собственного разрушения. Недостаточно пойти против течения, но это обязательно нужно сделать. Изменения в структуре торговли, финансовая дестабилизация передовых экономик мира и переход экономических возможностей к развивающимся странам определяют наш мир сегодня и самым радикальным образом будут влиять на то, в каком мире мы будем жить.

В этой книге говорилось об экономике. Да, экономика представляет собой одну из форм войны, когда одна страна стремится господствовать над другой, но дело отнюдь не исключительно в деньгах. Другие факторы — политические, социальные, даже природные — формируют и меняют мир. Перемены пугают, они непредсказуемы. Но порой некоторые вещи проясняются; если хотите, что-то такое носится в воздухе.

Кажется, что, когда отцы-основатели Америки сошли с «Мейфлауэра» и вдохнули тамошний воздух, они понимали в глубине души, что отправляются в большое приключение, что это начало чего-то грандиозного. Так же и сейчас, в начале второго десятилетия XXI века, хотя никто не может заранее знать результата, все мы понимаем, что мир стоит на пороге глобального сейсмического сдвига, который обещает величие другой стране. Хотя мы можем представить себе мир после того, как улягутся тектонические плиты, нельзя сомневаться, что впереди ждут потрясения и неизвестность.

Процитирую знаменитую оперу Джона Адамса 1987 года «Никсон в Китае»: «Мы живем в беспокойное время. Кто наши враги? Кто наши друзья?» Главное — история научила нас тому, что, несмотря на распри, войны, катастрофы, мир выживает и потихоньку, вопреки преградам, идет вперед. Будем надеяться, что и для следующих ста лет это будет так же верно, как и для предыдущих.

Об авторе

Дамбиса Мойо — автор бестселлеров New York Times, известный экономист, материалы которой регулярно публикуются в престижных зарубежных СМИ: Financial Times, The Economist и The Wall Street Journal. В 2009 году она вошла в сотню самых влиятельных людей мира, по версии журнала Time, а также стала участником форума молодых глобальных лидеров Всемирного экономического форума.

Примечания

1

Доклад Стиглица о реформе международной валютно-финансовой системы: уроки глобального кризиса (М.: Международные отношения, 2010. c.14).

2

Не следует видеть в этом аргумент в защиту протекционизма по отношению к активам; это всего лишь констатация растущей экономической тенденции.

3

Конечно, тех, кто живет при свободной, либеральной демократии, в мире меньшинство, однако нет сомнений, что последние пятьдесят лет были охарактеризованы превосходством политической доктрины и экономическим господством Запада во главе с США.

4

Теория экономического роста (конвергенции) предполагает, что у бедных стран проявится тенденция к более быстрому росту, необходимому, чтобы «догнать» более экономически развитые страны. Поскольку экономические улучшения в бедных странах не могут не способствовать глобальной стабильности, экономический успех беднейших стран послужит к выгоде всего мира (включая и богатые государства).

5

Конечно, капитализм свободного рынка в его современной форме существует, пожалуй, лишь с эпохи премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер и президента США Рональда Рейгана — с 80-х годов XX века.

6

Многие утверждают, что вследствие политического императива (того факта, что у клептократий меньше шансов на успех) экономическое господство скорее перейдет к Китаю, Индии, Бразилии или другим странам Азии, чем, скажем, к России или Ближнему Востоку.

7

Конечно, Америке угрожали опасности в виде холодной войны и подъема японского экономического империализма в середине 1980-х, но ее решимость преодолела все преграды.

8

???

9

Подробнее о ленд-лизе см. http://ru.wikipedia.org/wiki/Ленд-лиз.

10

Еще была Россия, которая приобрела обширную территорию, но потеряла множество жизней.

11

В экономике функция Кобба — Дугласа представляет зависимость объема производства от факторов производства, роста от капитала, труда и технологий.

12

Подробнее о программе «Аполлон» см. по адресу http://www.asi.org/adb/m/02/07/apollo-cost.html.

13

Подробнее о «Книге Страшного суда» см. http://www. domesdaybook.co.uk/.

14

Статистика «Книги»: http://www.nationalarchives.gov.uk/ education/íocuson/domesday/lake-a-closer-look/. В строгом смысле слова сравнение невозможно, но все же в 2009 году Государственное статистическое бюро оценило общую стоимость активов Великобритании, которая составила чуть менее 7 триллионов фунтов против 4,2 триллиона фунтов в начале тысячелетия.

15

Публикации Ангуса Мэддисона: http://www.ggdc.net/Maddison/content.shtml.

16

По данным ежегодного доклада об энергопотреблении Управления по энергетической информации (опубликованного в январе 2009 года), в 2007 году общее производство энергии в США достигло 4,156 миллиарда мегаватт-час.

17

Стоит сделать два замечания по поводу рейтинга Financial Times. Во-первых, относительно объемов ВВП развивающихся стран их рыночный рейтинг, пожалуй, не так уж впечатляет, поскольку в списке всего пятьдесят девять стран, тогда как, учитывая их объем ВВП, можно ожидать в нем от семидесяти пяти до восьмидесяти компаний из стран БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай), и в таком случае можно утверждать, что эти страны недостаточно представлены в рейтинге. Второе замечание относится к динамике валютных курсов, которая, естественно, влияет на оценку рыночной капитализации в разных странах, однако этот фактор недостаточно отражен в рейтинге.

18

Конечно, другой вопрос, сохранит ли Запад геополитическое или военное превосходство, — кое-кто бросает ему вызов по мере распространения ядерного оружия во многих странах.

19

Что касается России, идет интересная дискуссия о том, действительно ли она демонстрирует экономический рост, или ее впечатляющие темпы роста лишь отражают повышение мировых цен на товары.

20

Этот упрощенный пример предполагает игру в один тайм. Игру на много таймов, в которой проверка платежеспособности помешала бы неплатежеспособному предприятию (то есть такому предприятию, которое влезло в долги по самые уши) действовать в последующих таймах, нужно анализировать более подробно; однако базовый вывод о том, что держатель права требования по долевому инструменту — это долгосрочная волатильность, а держатель права требования по долговому — это краткосрочная волатильность, действителен и в этом случае.

21

Учитывая, что ожидаемая стоимость доли в капитале в обоих сценариях меньше 50 тысяч долларов, маловероятно, что этот бизнес вообще будет финансироваться, однако суть в том, что держатель этой доли, как правило, предпочитает более сильные колебания стоимости предприятия.

22

Опцион пут, опцион на продажу — это финансовый договор между продавцом и покупателем опциона. Покупатель приобретает право, но не обязательство продать базовый инструмент по договорной цене (цена страйк). Говоря проще, покупатель ожидает, что цена базового актива упадет, тогда как продавец ожидает, что цена вырастет.

23

Это просто паритет опционов пут и колл.

24

Пожалуй, есть уверенная положительная корреляция между волатильностью дохода и волатильностью цены актива, однако, чтобы излишне не усложнять анализ, сейчас мы не будем в это углубляться.

25

Конечно, это верно лишь до какого-то момента. Если вы ожидаете повышения в любом случае, вам не нужна такая сильная волатильность, которая могла бы погубить отличную инвестицию.

26

Проблема гарантий для Fannie Мае и Freddie Мае аналогична проблеме рейтинговых агентств (Moody’s и Standard & Poor’s), которые вписаны в регулируемую инфраструктуру, но сами по себе являются коммерческими организациями.

27

О Федеральной корпорации страхования депозитов см. http://www.fdic.gov.

28

О Корпорации защиты фондовых инвесторов см. http://www.sipc.gov.

29

Об Ассоциации страхования муниципальных облигаций см. http://www.nibia.com.

30

Конечно, следует признать, что многие американские банки все-таки приняли спасательные дотации в рамках программы по освобождению от проблемных активов (TARP), а банковские институты всего мира смогли собрать дешевые деньги с фондовых рынков и таким образом получили свою выгоду от государственного вмешательства. В частности, банки действительно воспользовались косвенной государственной гарантией (которая дала им возможность получить доступ к дешевому капиталу) и, несомненно, получили прибыль от программ по повышению цен активов, как и от реакции правительства и инвесторов.

31

А также о том, может ли быть, что стратегия «свой дом для всех» верна, но всего лишь плохо реализована.

32

«Общество собственников» Джорджа Буша: http://www.сaleulatedriskblog.com/2009/08/rentership-society.html.

33

Об инвестиционных фондах недвижимости см.: Dambisa Moyo. Holding Housing’s Head Above Waler // Barron’s. 27 November 2010, http://online.barrons.com/article/SB50001424052970203676504575618580846900178.html.

34

Конечно, в зависимости от права регресса по кредиту, соотношения между основной суммой кредита и приблизительной стоимостью актива и собственного капитала у домовладельца действительно есть дельта (отношение изменения цены опциона к изменению цены финансового инструмента, лежащего в его основе). Хотя многие еле справлялись с расходами на дом, они жили в огромных особняках, за которые расплачивались за счет кредита, и при этом не могли позволить себе мебель.

35

Формально говоря, у него есть дельта. Даже если он взял ипотеку без права регресса, у него все-таки есть дельта 505 при нулевых собственных средствах.

36

На самом деле безналичные расчеты довольно удобны, особенно если вам нужно движение капитала, — вот почему кредиты сами по себе не являются плохими. Вполне разумно (и даже желательно) иметь небольшой долг, проблема в неправильном ценообразовании, распределении и излишнем привлечении заемных средств, но, если говорить о правильном уровне долга, это, безусловно, не ноль.

37

Британская ассоциация банкиров, статистика по кредитным картам на август 2009 года: http://www.bba.org.uk/statistics/article/auigust-09-credit-card-statistics/credil-card-market/.

38

Слова лорда Майнерса: http://business.timesonline.co.uk/tol/business/industry_sectors/banking_and_fmance/article6735905.ece.

39

Тюльпаномания: http://ru.wikipedia.org/wiki/Тюльпаномания.

40

Финансовый кризис 2008 года также финансировался за счет фондовых рынков: просто банки увеличили леверидж и владели большим количеством бумажных активов, чем в конце 1900-х годов. Банки решили изменить поведение, поскольку стоимость их собственного долгового капитала была такой низкой, что они чрезвычайно снизили требования и их затянуло в тот же пузырь. Но на этот раз мы видим неправильную реакцию на последствия. Спасительные дотации, отказ от применения санкций и зомби-банки, практически живущие за счет государства, вместо национализации, приватизации и функциональных банков.

41

См. Enron: The Smartest Guys in the Room, документальный фильм 2005 года.

42

Надо сказать, это не так уж отличается от рынка облигаций с низкой надежностью в смысле диверсификации и объединения в транши, чтобы добиться более низких спредов. Само по себе и то и другое не плохо, просто кое-кто принимает неверные решения. Остается извечный вопрос: почему люди принимают эти неверные решения и какую роль должно (и должно ли) играть правительство, чтобы их предотвратить?

43

Комитет по реформе управления МВФ, 4 сентября 2008 года: http://www.imf.org/external/np/sec/pr/2008/pro8200.htm.

44

Естественно, скорость обращения денег могла остаться под контролем Федерального резерва, но его руководство предпочло не заниматься скоростью и денежной массой, или ценой активов, и вместо этого занялось денежной массой и основным индексом личных потребительских расходов.

45

Левиттаун: документы идеального американского пригорода: http://tigger.uic.edu/~pbhales/Levittown/.

46

Департамент жилищного строительства и городского развития: http:// www.huduser.org/Publications/PDF/gse.pdf.

47

Речь Рона Пола: http://www.lewrockwell.com/paul/paul128.html.

48

Нуриэль Рубини, экономист и профессор, и Джон Полсон, руководитель хедж-фонда, которые говорили о возможности краха, — исключения. При этом большинство участников рынка не рассматривали такой сценарий развития событий.

49

Заявление председателя Федерального резерва США Бена Бернанке: http://www.federalreserve.gov/newsevents/testimony/bernanke20070328a.htm.

50

По вопросу невыплаченных субстандартных ипотечных кредитов с преимущественным правом требования см. http://www.federalreserve. gove/newsevents/speech/bernanke20070517a.htm.

51

История Алека Холдена: http://guardian.co.uk/uk/2007/apr/24/gambling.uknews4.

52

История Детройта: http://www.historynow.org/03_2007/historian6.html.

53

Если, конечно, с этим не справится текущий доход — отсюда и все споры. Если бы пенсионные средства были инвестированы и приносили достаточный доход на капитал, тогда все было бы в порядке. В контексте целой страны это означает, что в условиях растущего процента неработающих категорий населения это будут либо вложения в иностранные экономики, либо должна увеличиться внутренняя производительность за счет правильного использования капитала, — вот поэтому «принудительные» инвестиции в государственные облигации настолько неэффективны.

54

Обзор пенсионных фондов фирмы Lane, Clark & Peacock: http://www.lcp.uk.com/news-publications/news/2009/pa-2009-08-05-lane-clark-peacock-survey-reveals-largest-ever-deficit.

55

Системы пенсионного обеспечения государственных служащих и учителей Калифорнии: http://www.altassets.net/private-equity-news/article/nzl6323.html.

56

«Председатель КНР призывает активизировать систему социальной защиты». Агентство Синьхуа, 23 мая 2009 года.

57

О деиндустриализации Лондона: http://www.museumotlondon.org. uk/English/Collections/OnlineResources/X20L/Themes/1376/1127/.

58

Соотношение между юристами и инженерами в США: East versus West // Forbes. 11 мая 2009 года, http://www.forbes.com/forbes/2009/0511/024-opinions-science-psychology-ideas-opinions.html.

59

О плохой успеваемости учеников из не белых семей и семей с низким доходом в Вашингтоне и образовании в общем см.: The Role of Social Entrepreneurship in Transforming U.S.A. Public Education, 14 октября 2008 года, http://www.hbs.edu/centennial/businesssummit/business-society/the-role-of-social-entrepreneurship-in-transforming-usa-public-education.pdf.

60

Глава Tesco о неудовлетворительных образовательных стандартах Великобритании: http://www.dailymail.co.uk/news/article-1220140/Tesco-chief-raps-woeful-education.html.

61

Кевин Грин из Конфедерации найма и занятости о рынке труда: hnp://www.ft.com/intl/cms/s/0/d687094e-918d-llde-879d-00144fea bdc0.html#axzzldJNslinK.

62

История Николаса Барбериса: http://www.businessweek.com/archives/1996/b3498010.arc.htm.

63

Ограничения по визам категории Н1-В1: Госдепартамент США http://www.travel.state.gov/visa/laws/telegrams/telegrams_1391.html.

64

Количество выданных студенческих виз см. в Science, 5 марта 2004 года, с. 1453.

65

Изобретатели: http://americanhistory.about.com/library/charts/blchartindrev.htm.

66

By Цзяньсюн: http://www.nwhm.org/education-resources/biography/biographies/chien-shiung-wu/.

67

http://ru.wikipedia.org/wiki/Барнард,_Кристиан.

68

CNN, «Lower costs lure U.S. patients abroad for treatment», http://articles.cnn.com/2009-03-27/health/india.medical.travel_l_medical-travel-medical-tourism-patient-wing?_s=PM: HEALTH.

69

Исследования стволовых клеток в Мексике: hllp://www.prlog. org/10109469-proven-stem-cell-treatment-available-in-mexico-now.html.

70

http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/asia/china/5071124/Chinas-global-cyber-espionage-network-GhostNet-penetrates-103-countries.html.

71

850,000 Lawsuits in the Making // Economisl. 10 апреля 2008 года, http://www.economist.com/node/l 1023270?story_id=l 1023270.

72

http://www.wipo.int/portal/index.html.en.

73

Hamilton Moses III et al. Financial Anatomy of Biomedicai Research // Journal of the American Medical Association. 21 сентября 2005 года, http://www.jama.ama-assn.Org/cgi/content/full/294/l 1/1333.

74

US Joint Economic Committee, The Benefits of Medical Research and the Role of the NIH, 2000.

75

http://www.guardian.co.uk/katine/2009/aug/12/katin-glaxosmithkline-andrew-witty-pharmaceuticals.

76

Paul Krugman. Hyper-efficient markets // New York Times, http://www.nytimes.eom/2009/09/06/magazine/06Economic-t.html.

77

Расходы банков на информационные технологии: http://searchfinancialsecurity.techtarget.com/news/1345047/Bank-IT-spending-willgrow-only-slightly.

78

Конечно, положение меняется, и в международных организациях становится больше представителей развивающегося мира.

79

Российские нефтяные компании возьмут 25-миллиардный кредит у Китая: http://www.ft.com/cms/s/0/b29b499c-fd5d-lldd-al03-000077b07658.html?nclick_check=1.

80

Китай и Россия строят 4000-километровый трубопровод из Приамурья в Дацин: http://www.chathanrihouse.org.uk/files/6619_russiachinamay06.pdf.

81

Китай предоставляет 10-миллиардный кредит бразильской Petrobras: http://www.pfie.com/china-makesus$10bn-loan-to-brazil/ 413505-article.

82

О намерениях Газпрома относительно покупки ливийской нефти и газа: http://www.ft.com/intl/cms/s/0/e6bflb98-4e00-lldd-820e-000077b07658.html#axzzlYJfgqKGa.

83

Покупка Китаем медной горы Торомончо: http://www.news.bbc.co.uk./1/hi/world/americas/7460364.stm.

84

Долги США перед Китаем: «Major Foreign Holders of U.S. Treasure Securities», US Treasury Department, 2009.

85

Россия дает деньги Исландии: http://www.telegraph.co.uk/finance/financialcrisis/3151148/Financial-CrisisTceland-gets-4bn-Russian-loan-as-banks-collapse.html.

86

Бразилия предоставляет заем МВФ: http://www.bbc.co.uk/1/hi/8094402.stm.

87

США и Европа предпринимают скоординированные действия против Китая: http://www.ewactiv.com/еп/trade/eu-us-act-china-raw-ìnaterial-exports/article 183436.

88

Выступление Путина на открытии Всемирного экономического форума в Давосе: http://government.ru/docs/3221/print/.

89

Цитата Милтона Фридмана: http://www.en.wikiquote.org/wiki/Economics.

90

Цитата Маргарет Тэтчер: http://www.margaretthatcher.org/speeches/displaydocument.asp?docid=107195.

91

Политика одного ребенка: http://ru.wikipedia.org/wiki/Одна_семья_ — _один_ребенок.

92

Национальная комиссия по населению и планированию семьи: http://www.npfpc.gov.cn/.

93

Сингапурская Сеть социального развития: http://lovebyte.org.sg/web/SDU%20annual%20report%20FA.pdf.

94

Стивен Роуч, главный экономист Morgan Stanley (2006): http:// www.money.cnn.com/2006/03/03/news/international/chinasaving_fortune/.

95

И США, и Китай виноваты в неправильном распределении капитала и, несомненно, еще заплатят за это.

96

Данные о частных инвестициях: Bureau of Economic Analysis, «Table 5.2.5U, Gross and Net Domestic Investment by Major Type»: http://www.bea.gov/national/nipaweb/nipa_underlying/TableView.aspPSelectedTable=71&FirstYear=2010&LastYear=2011&Freq=Qtr&ViewSeries=N.

97

Конечно, можно возразить, что инвестиции были вложены (сравнительно непродуктивно) в жилищный фонд, а не в более продуктивные производственные средства и оборудование, но это уже эффект второго порядка.

98

Генри Форд о заработной плате: «Му Life and Му Work: An Autobiography of Henry Ford», NuVision Publications, 2007.

99

Счетчик госдолга и Сеймур Дерст: http://en.wikipedia.org/wiki/National_Debt_Clock.

100

Сянци, китайские шахматы: http://ru.wikipedia.org/w¡ki/Сянцы.

101

План развития Китая: http://en.ndrc.gov.cn/hot/t20060529_71334.htm.

102

Barry Eichengreen, Sterling’s Past, Dollar’s Future, апрель 2003 года: http://elsa.berkeley.edu/~eichengr/research/tawney_lecture2apr2905.pdf.

103

Сун Хунбин. Валютная война, http://en.wikipedia.org/wiki/Currency_Wars.

104

Гомер. Одиссея: http://ru.wikisource.org/wiki/Одиссея_(Гомер).

105

Rasmussen Reports: http://www.rasmussenreports.com/public_content/politics/general_politics/august_2009/28_say_u_s_will_be_number_one_at_end_of_century_37_disagree, http://www.rasmussenreports.com/public_content/politics/mood_of_america/america_s_best_days.

106

По прогнозам в докладе МЭА, к 2015 году между спросом и предложением возможен дефицит в 7 миллионов баррелей в сутки. Этот разрыв соответствует 7,7% предполагаемого мирового спроса в 91 миллион баррелей в сутки в 2015 году и составляет более чем 60% предполагаемого спроса Китая и 30% спроса США.

107

Принудительная стерилизация: http://en.wikipedia.org/wiki/Compulsory_sterilization#India.

108

Переброска Брахмапутры: http://www.haaretz.com/printedition/opinion/the-sino-indian-water-divide-1.282010.

109

Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев, доклад «Глобальные тенденции» за 2008 год.

110

Вэнь Цзябао: «Китайский пакет мер по стимулированию экономики начинает окупаться в апреле 2009 года», агентство Синьхуа: http://news.xinhuanet.com/english/2009-04/18/content_11208884.htm

111

China Announces Massive Stimulus Package // Forbes. 9 ноября 2008 года.

112

Цитата из речи Гладстона: http://en.wikipedia.org/wiki/Opium_Wars.

113

О пошлинах на сталь: Behind the Steel-Tariff Curtain // Business Week. 8 марта 2002 года.

114

Европейская сельскохозяйственная политика: http://www.europa.eu/pol/agr/index_en.htm.

115

Рейтинг Fortune 500 за 1955 год: http://money.cnn.com/magazines/fortune/fortune500_archive/full/1955/.

116

Инвестиции в рынок недвижимости казались особенно привлекательными из-за сочетания трех факторов (которое едва ли повторится): курс «свой дом для всех», которые заставили американское правительство продвигать класс жилищных активов (налоговые льготы для Fannie Мае и Freddie Mac и т. п.), искусственно сниженные до исторического минимума процентные ставки и демографические особенности «детей бума», поддержавших выгодную для покупателя конъюнктуру рынка, который в конечном итоге превратился в ценовую пирамиду.

117

Один из вариантов дефолта США — это выборочный дефолт, главным образом невыполнение обязательств перед иностранными держателями американских бумаг и предложение полной компенсации на вновь выпущенные долговые обязательства для находящихся в США граждан с американским паспортом. Вероятно, это привело бы к девальвации доллара, но это не должно сильно волновать американцев в Америке в экономически закрытой обстановке. А в ответ на опасения, что в экономически закрытой обстановке возникнет инфляция, правительство могло бы просто выпустить долговые обязательства, индексированные по уровню инфляции.

118

PIGS — свиньи (англ.), аббревиатура из первых букв названий стран.

Content

Дамбиса Мойо
Как погиб Запад
50 лет экономической недальновидности и суровый выбор впереди

Мировая экономика: возможные сценарии будущего

Как погиб Запад 50 лет экономической недальновидности и суровый выбор впереди

Предисловие

Введение

Часть первая Как это было

Глава 1 Однажды на Диком Западе

Опоры роста

Глава 2 История капитала

Объем и динамика

Сколько у вас денег?

Подъем остального мира

Деньги решают все

Чужой капитал дешевле своего

За рычаг обеими руками

Мой дом — моя крепость

Сопутствующие потери на рынке жилья

Раздвоение личности у домовладельца

Целенаправленная политика краха

Похоронный звон по капиталу

Прогнивший корень проблемы

Что делать государству?

Глава 3 Карточный домик

Краткая история финансового кризиса 2008 года

Не хуже людей

Кто владеет, тот и распоряжается

Безналичное царство

Дернем за рычаг

Не все пузыри одинаковы

Жизнь во время дефляции

Разложение банковской системы

Дома, построенные на песке

Глава 4 Напрасный труд

Труд используется не по назначению

Количественное ослабление

Демографические тенденции

Добро пожаловать в Детройт

Государственные пенсионные пирамиды

Золотые годы

Тайный план

Напрасный труд

Вперед по ухабам

Неправильное распределение труда: Ценовые сигналы

Иностранцам просьба не беспокоиться

Глава 5 Ключи от царства

Разгадка в СПФП

На волне технологии

Технологические подвиги

Как украсть погоду

Кража, присвоение, передача

Хочу и могу

Всё для всех

Инновационная близорукость

Что-то творится на кухне

Здравоохранение

Энергоэффективность

Продовольственная безопасность

Отсюда и дальше

Часть вторая Назад в будущее

С Востока на Запад и обратно

Глава 6 Мир вверх дном

Место за взрослым столом

Чем они это заслужили?

Развилка на дороге: Доводы в пользу государственного управления развитием

В поисках политической свободы

Инь против Яна, Запад против Остальных

Потребление

Инвестиции

Торговый баланс

Сравнительные преимущества против максимизации объема

Государственные траты

Счетчик долга

Гадание по Книге перемен

Глава 7 Еще не все потеряно

Между Сциллой и Харибдой

После обжорства на всемирную диету

Гонка с препятствиями

Опасность перенаселения

Политический императив

Перчатки сняты

Милости просим в реальный мир

Спиритический сеанс: Что готовит будущее

Сценарий 1: статус-кво сохраняется

Сценарий 2: Китай колеблется

Сценарий 3: Америка наносит ответный удар

Сценарий 4: крайние средства Америки

Заключение

Об авторе

Примечания