Владимир Васильев

Око Всевышнего (сборник)

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Око Всевышнего

Рукопашная сказка

Глава первая

1.

В вечернюю тишину вплетались мерные удары гонга. Монастырь встречал закат. Малиново-красное солнце пряталось за отроги Сао-Зу – Великого Горного Хребта, увенчанного пушистыми снежными шапками. Лишь одна дорога вела к монастырю – южная, та, что поднималась снизу, из озерной долины. Никому еще не удавалось перевалить через хребет в этом месте, хотя несколько узких троп уводили высоко в горы. Бродили неуверенные слухи, передаваемые чуть слышным шепотом, будто одна из этих троп ведет сквозь Хребты к самому северному побережью, однако уже много лет никто не ходил за Сао-Зу и не приходил оттуда.

Монахи, собравшиеся на вечернее очищение, отбили положенное количество поклонов и разошлись по кельям-таутам. Ученики первого круга устало брели с поздних занятий, ситы-работники подметали узкие дорожки и тренировочные площадки. Скоро и они уйдут в свой таут – большую общую спальню рядом со зданием кухни. Только привратники в свете лучин будут вести неспешные ночные разговоры.

Монастырь затих, спрятавшись за неприступными стенами, которые соперничали высотой с горными соснами. Темнело; последние лучи солнца таяли в хрупкой свежести воздуха. Холодный ветер тянул с гор, принося дыхание вечного льда.

Путник появился на дороге вместе с первыми звездами. Он спешил; учащенно дыша, опираясь на длинный посох, изредка оглядываясь. Достиг ворот, трижды ударил тупым концом посоха в Круг Путника, чернеющий в центре правой створки.

На стене возник привратник, бесшумно, словно летучая мышь.

– Да будет благословенно имя Каома! – хрипло сказал путник, склонив голову и сделав ладонью ритуальный жест.

– Навеки будет! – почтительно отозвался привратник. – Что привело тебя в нашу обитель?

Ладонь его застыла у груди.

– Прошу крова и защиты.

Привратник кивнул:

– Не совершил ли ты зла и не спасаешься ли от справедливой кары Императора и гнева Каома (да будет благословенно имя его!)?

– Руки и сердце мои чисты перед Императором и Тем, кто Выше, хаат.

– Ворота монастыря всегда открыты для скитальцев, чистых перед Тем, кто Выше! Входи, путник.

Правая створка неспешно приоткрылась, пропуская одинокого гостя.

Два монаха встретили его поклоном и застывшей перед грудью ладонью. Путник поклонился в ответ, стоя на отпечатке огромной пятерни у самых ворот; потом опустился на колени, отложив посох, и поцеловал священную землю монастыря.

Он не был здесь сорок семь лет.

– Голоден ли ты, путник? – спросил тот, кто разговаривал с ним со стены, одетый в зеленый плащ Наставника со знаком восьмого круга.

– Нет, хаат, хвала Всевышнему, – легкий обоюдный поклон, – добрые люди накормили меня в полдень.

Наставник снова кивнул.

– Брат Цхэ, отведи путника в гостевой таут.

Еще поклон, еще хвала Всевышнему, и у ворот опять стало безлюдно, а привратники возобновили свои ночные речи в неверном свете лучины.

Наутро странника отвели к Верховному Настоятелю.

Странник был стар. Седые усы и борода, седая голова, морщинистое лицо. Однако глаза его горели, словно у юного тигра, а мышцы полнились силой. Чем-то он походил на Настоятеля, только у того усы и борода были гораздо длиннее, а голову он, как и все в монастыре, брил наголо.

– Сатэ? – удивился и обрадовался Настоятель. Путника он хорошо знал, хотя виделись в последний раз они почти полвека назад.

Старик Сатэ поклонился сначала изображению Каома, потом Первому-в-храме и шести его теням-Настоятелям.

– Приветствую тебя, Бин, Первый-в-храме, и вас, Старшие!

Повинуясь жесту Верховного, один из слуг-учеников принес циновку и несколько подушек.

– Садись, Сатэ! И не зови нас Старшими, ведь ты равен нам, хранитель.

Сатэ присел.

– Разве пыль в придорожной канаве равна солнечному свету? Вы – слуги Каома, Старшие в монастыре, а я – одинокий старик, забытый всеми.

Чувствовалось, что подобные речи были всего лишь ритуалом.

– Недобрые вести принес тебе Сатэ, Первый-в-храме.

Выразительный взгляд – слуги покинули таут Верховного, осталась лишь семерка старших да путник. Двое Настоятелей стали у выхода.

– Я слушаю тебя, Сатэ-хранитель.

Странник неотрывно глядел Бину в глаза.

– Весна начинается, Первый-в-храме. Скоро равноденствие, не мне напоминать, что наступит год Тигра. Это будет год Тигра-воина.

– Я помню, Сатэ. Посланники Южного монастыря скоро выступят, ведомые братом нашим, Настоятелем Тао. Обряд будет исполнен.

Тигр приходил каждый двенадцатый год; однако Тигр-охотник ничего не менял в жизни монастырей. Раз в двадцать четыре года приходил Тигр-воин, и тогда весной либо Северный монастырь Каома, либо Южный (по очереди) отправляли друг другу посланников. Отбирались два молодых монаха, по одному от каждого монастыря, родившихся в год предыдущего Тигра-воина. Они уходили сразу после Турнира. Куда – знали немногие. Семеро Настоятелей каждого монастыря да десяток избранных. Возвращались монахи обычно летом; посланники-гости тотчас отбывали в свою обитель, и все повторялось спустя двадцать четыре года. И еще одно: молодые монахи-избранники, вернувшиеся в монастыри, впоследствии почти всегда становились Первыми-в-храме. Сорок восемь лет назад, когда Бину исполнилось всего двадцать четыре и был он молод и горяч, отправился он в путь вместе с Тао-южанином…

Бин вспомнил и едва заметно вздохнул. На лице его ничего не отразилось – ведь он давно уже не юноша-избранник, а Верховный Настоятель Северного монастыря Каома, Первый-в-храме.

– Клан Орла посягнул на одно из двенадцати Святых Мест. В горах было землетрясение и ход в тайник обнажился.

Бин нахмурил брови, не перебивая.

– Волею случая это оказалось именно двенадцатое Место. Око Каома едва не попало в руки Орлам.

Тени-Наставники зароптали. Такого не случалось со времени основания монастырей. Око всегда находилось в одном из двенадцати Мест, надежно укрытых от мирских глаз. В год Тигра-воина его переносили. Из первого Места во второе, в следующий раз – из второго в третье и так далее. Око кочевало по кругу из века в век; монахи двух монастырей всегда находили силы его защитить.

Сатэ продолжал рассказ:

– Глупые Орлы тронули Око раньше срока – они, конечно, умерли, так и не успев поведать своим Верховным, куда перепрятали его. Остался лишь один свидетель, который знает, где сейчас Око. Орлы повсюду ищут его, но не найдут, если вовремя вмешаться.

– Кто он? – только теперь перебил Бин.

Сатэ прикрыл глаза и выдержал приличествующую паузу.

– Юноша-паломник с Архипелага.

– Островитянин? – Бин вскочил, сжав кулаки. – Великий Каома! Судьба мира в руках чужеземца!

Первый-в-храме быстро овладел собой и сел.

– Где он?

– В столице. Прячется и ждет сигнала. Моего сигнала.

– Что ты предлагаешь, Сатэ?

Старик погладил короткую бороду.

– Дай мне семерку избранников, и я приведу его сюда. Заодно и смену себе присмотрю. Надеюсь, что в этот раз избранники достойны… хм… тех юношей, что мечтали перенести Око с десятого Места на одиннадцатое сорок восемь лет назад.

Бин задумался.

– Хорошо, Сатэ. Только вот что: отсюда в Столицу семь дней пути и из Южного монастыря – четыре. Ведите чужеземца в Южный и возвращайтесь со свитой брата нашего Тао.

Сатэ поразмыслил.

– Ты как всегда мудр, Первый-в-храме! Орлы вряд ли сумеют предвидеть это.

Бин поднес руку к груди:

– Мудр лишь Каома, мы же – жалкие слуги его, внемлющие мудрым советам.

Ритуальный поклон.

Хлопок в ладоши. Появился монах-слуга.

– Семерых избранников-до ко мне, младший.

Монах склонил голову и исчез.

– Кто будет первым, как думаешь? – спросил вдруг Сатэ.

Верховный пожал плечами:

– Все хороши. Хотя Даан Геш, пожалуй, покрепче остальных.

– Геш? Сын Линга?

– Да. Он уже Наставник, представь! Уже почти год.

– А прочие кто?

– Рут Ма, братья-близнецы Каат и Ао Хито, Юл Ю, Сань Но и Лоот Зин.

Сатэ покачал головой:

– Никого не знаю. Ты о них никогда не писал.

Верховный нетерпеливо взглянул на громадные песочные часы, которые опрокидывали всего раз в сутки, в полдень.

– Как зовут чужеземца?

– Матурана, Старший.

– Матурана, – повторил Первый-в-храме, шевеля губами, словно пробовал непривычное имя на вкус. – Странные у них на Архипелаге имена.

Сатэ пожал плечами:

– Наверное, наши имена им тоже кажутся странными. Кстати, – Сатэ понизил голос почти до шепота, – он родился в год Тигра-воина. Двадцать четыре года назад.

Верховный неотрывно глядел на Сатэ, соображая, что это может означать.

В таут входили избранники в одеяниях монахов; один был в зеленом плаще без каймы. Единственное, что отличало их от остальных обитателей монастыря – длинные волосы, собранные в пучок на затылке.

2.

Два года назад, весной, Даану и еще шестерым монахам четвертого круга Старшие велели не брить более голов. Вопреки первому обычаю монахов Каома. В остальном их жизнь не изменилась. К исходу года Крысы Даан завершил четвертый круг, первым из своих сверстников. Настоятели предложили ему путь Наставника. Даан удивился: ведь он еще молод. Однако его мастерство позволяло ему стать в один ряд с Настоятелями, мастерами ши-тао. Выдержав экзамен (он сражался со Старшими!), Даан заслужил зеленый плащ и избрал свой кон: им стал шест. И принялся учить первый круг, вчерашних ситов-работников, приемам боя с шестом, не переставая, впрочем, совершенствоваться в пятом круге. Так прошел еще год; Даан успел привыкнуть, что младшие зовут его «учителем», хотя совсем недавно это его забавляло.

Приближался год Тигра. Монахи высших кругов вдруг стали часто появляться на тренировках пятого круга, которого достигли все «до» – лохматые, как прозвали их в монастыре. Иногда они вмешивались и показывали лохматым что-нибудь новое из своего богатейшего арсенала трюков и приемов. Лохматые прилежно запоминали, шлифуя новую технику.

Что-то назревало, Даан чувствовал это. Но что? Внешне он никак не высказывал своего нетерпения, ибо пятый круг есть пятый круг и многому Даана научил.

А потом всех лохматых вызвали к Первому-в-храме.

3.

Мирская одежда казалась странной и непривычной. Даан то и дело глядел на себя и других, смеясь одними глазами. Было отчего! Сатэ не обращал на это веселье внимания, уверенный, что оно ненадолго.

Стены монастыря скоро растаяли вдали, и потянулась навстречу бесконечная дорога, ибо под двумя лунами бесконечны лишь две вещи: дороги и познание.

Какая она – Столица? Такой вопрос задавал себе каждый из семерых. С малых лет они почти ничего не видели, кроме монастыря, разве что горную деревушку в половине дня пути, куда, еще будучи ситами или монахами первого круга часто наведывались за продуктами.

Уже на второй день одежда перестала казаться им чужой и неудобной.

В полдень зашли подкрепить силы в харчевню, притаившуюся на самом краю небольшого придорожного селения. Сатэ договорился с хозяином о плате и вернулся к рассевшейся за столом семерке лохматых.

За соседним столом поглощали рис и мясо двое бродяг из восточных провинций – серебристые рыбки, нашитые на левый рукав курток, свидетельствовали, что раньше эти двое были рыбаками.

Даан не переставал ломать голову над загадкой последних недель. Кто такой Сатэ? Его отлично знают Старшие. Сам Сатэ прекрасно знаком с нравами и обычаями монастыря. Но он не монах, это всякому видно! В том, что Сатэ мастер ши-тао, Даан не сомневался ни секунды. Пожалуй, по уровню старик принадлежал к Старшим. Но опять, опять: Сатэ не монах!

Куда ведет их этот таинственный старик? Первый-в-храме велел избранникам повиноваться ему так, словно он сам Каома.

С шумом и руганью в таверну вошли трое горожан; Даан отвлекся от своих мыслей.

– Эй, хозяин! Накорми нас да поживее!

Проклятия так и сыпались из уст этих троих. Они ругали все: жизнь, смерть, погоду, дорогу, попутчиков, встречных, харчевню, ее посетителей, хозяина, его стряпню…

Монахи, мысленно воззвав к Тому, кто Выше, продолжали обед. Однако от буйных незнакомцев это их не спасло.

– Эй, старик! – сказал вдруг один из них, высокий и плечистый, – Мне кажется, что я тебя знаю!

Сатэ смиренно опустил взор, не сказав ни слова.

– Точно! – смирение старика подогрело вошедшего. – Ты должен мне пять монет, провалиться и не жить!

– Уважаемый, я впервые вас вижу и никогда в жизни не занимал ни у кого денег.

Спутники высокого засмеялись.

– Ты проиграл мне эти деньги в маджонг, старик! Ну, выкладывай долг, или я оборву твои седые усы!

Сатэ терпеливо изрек:

– Я не играю в маджонг, уважаемый. Только в го, но не на деньги.

Высокий презрительно сплюнул на пол.

– Ты смеешь перечить мне, дохлая медуза? По-твоему, я – лжец?

Высокий лениво протянул руку, взял Сатэ за шиворот и поставил перед собой. На недостаток силы он, понятно, не жаловался.

– Это тебе для памяти, – сказал он и ударил Сатэ. Вернее, хотел ударить.

Старик неуловимо для глаза отклонился, и высокий лишь зачерпнул рукой пахнущий специями воздух таверны.

Разозленный неудачей горожанин провел серию быстрых ударов, но Сатэ без труда отбил их одной рукой.

– Ступайте своей дорогой, добрые люди, и не мешайте ним идти своей, – тихо сказал Сатэ.

Однако высокий не собирался отступать. Теперь он пустил в ход ноги.

«Старший не станет сражаться в нашем присутствии, – подумал Даан. – Вмешаться?»

Но его опередил Юл Ю. В мгновение ока он возник между Сатэ и высоким.

Блок, блок, увертка, блок, выпад, блок, захват, удар!

Высокий безжизненно рухнул на дощатый пол. Два его товарища вскочили и, недобро глядя на Юла и Сатэ, сделали шаг вперед. В руках их тускло заблестели ножи, тупые, как кора акации.

– Прошу вас, не делайте этого! – заголосил в углу хозяин.

Юл не двигался; Сатэ же вернулся к столу и сел на свое место. Даан хотел придти на помощь Юлу, однако старик поймал его за руку.

– Сядь!

Даан повиновался. Тем временем двое с ножами напали на Юла. Сталь со свистом рассекла воздух. Юл мягко уклонялся, приседал, подпрыгивал, вертелся на месте. Вот один из нападавших словно бы случайно наткнулся на кулак Юла и опрокинулся на спину; второй сердито прыгнул, взмахнув ножом, но захрипел, потеряв дыхание и выронив оружие. Юл Ю выбросил ногу назад, не глядя, жестко, по-южному, окончательно свалил первого и молча вернулся за стол.

Когда они покидали харчевню, один из троицы пришел в себя и приподнял голову.

Сатэ и его спутники уже вышли на улицу, лишь Рут Ма задержался в дверях.

– Постигайте ши-тао! – сказал он с издевкой и последовал за остальными.

4.

Столица встретила путников пестрыми улицами, яркими одеждами горожан, сдержанным непрекращающимся гомоном. Утро выдалось солнечное, высоко в небе темными молниями метались стрижи.

Сатэ вел монахов вдоль вереницы лавок, аптек, вдоль приземистых домишек зажиточных горожан, вдоль утопающих в зелени домов знати – в ту часть Столицы, где было много постоялых дворов и комнат для приезжих. Сатэ шел, не глядя по сторонам, опустив голову, словно боялся, что его узнают.

Хозяин гостиницы поклонился Сатэ:

– Здравствуйте, уважаемый Ани! Вам комнату?

Сатэ поклонился в ответ:

– Да, Ло. До завтра. Мне и моим молодым друзьям. Мы прибыли как раз к празднику.

Даан не особо удивился, когда хозяин назвал Сатэ другим именем. Им сказали – миссия держится в секрете. От всех, кроме Старших.

Несколько монет перекочевали от Сатэ к Ло; затем монахов проводили в комнаты.

Комнат было две. В каждой могли спать по четыре человека. Сатэ отозвал Юла, Даана и Сань Но и сказал, чтобы они располагались с ним; во второй остались братья Хито, Рут Ма и Лоот Зин.

После этого Сатэ ненадолго исчез. Хозяин Ло принес монахам прекрасного гиданского чаю.

Сатэ вернулся в другой одежде, одежде нищего, из тех, что тысячами наводняют большие города, прося подаяния, а также втихомолку воруя все, что плохо лежит.

– Слушайте меня, избранники! Я – Сатэ-Старший, но мало кто видел меня в стенах монастыря, ибо я покинул его сорок семь лет назад. С тех пор я больше не монах, однако подчиняюсь Тому, кто Выше и Верховному Настоятелю, Первому-в-храме. Наш поход в столицу – лишь первый шаг на пути, который ждет одного из вас. Когда посланцы Южного монастыря войдут в нашу обитель, из вас семерых выберут наиболее достойного – вы знаете об этом. Зачем – поймете в свое время. А сейчас мы должны отыскать в городе одного человека.

Зовут его Матурана. Да, он чужеземец с Архипелага. Однако он связан с нами одной нитью, ибо тоже служит Каоме, да будет благословенно имя его!

Монахи привычно склонили головы. Сатэ продолжал:

– Он ваш ровесник. Найти его нетрудно, но клан Орла пытается опередить нас. Наша цель – незаметно увести его из Столицы в монастырь.

Теперь же – отдохнем, ибо завтра нам многое предстоит…

Монахи удивленно моргнули: Сатэ вдруг перешел на язык жестов, один из тщательно оберегаемых секретов монастыря.

«Тихо! У стен бывают уши и надо позволить ушам уйти…»

Даан подавил желание улыбнуться: шорох за дверью он услыхал давным-давно и дал знать Сатэ, но тот, не прерывая речи, показал, что и сам слышит.

Старик бесшумно переместился к маленькому окну. Молодежь загалдела, изображая непринужденную обстановку. Сатэ одобрительно кивнул.

Через некоторое время из дверей внизу выскользнул низенький человечек, пересек улицу и свернул за угол.

Сатэ знал, что там человечка ожидают двое людей из клана Орла.

Снова в ход пошел язык жестов.

Даан и Юл должны были пойти в точно такую же гостиницу, расположенную неподалеку, спросить заклинателя змей по имени Део и ожидать знака чужеземца – выброшенного в боковое окно панциря морской черепашки; дать ответ – особый поклон островитян Са – и уходить с чужеземцем в уловленное место. Все предстояло сделать быстро и по возможности незаметно.

Братьям Хито выпало идти с Сатэ слоняться по городу и водить за собой соглядатаев-Орлов, скучающих сейчас под окнами.

Руту Ма и Лооту Зин Старший приказал побродить по округе и ввязаться в возможно большее число драк и ссор, нередко случающихся на улицах, но ни в коем случае никого не убивать и не калечить, а также уберечься от солдат императора и Надзора.

Рут и Лоот немало удивились: вмешиваться в драки монахам запрещалось тысячелетним кодексом. Запрещалось вообще применять ши-тао без крайней необходимости. Но Верховный приказал слушаться Сатэ, будто это сам Каома.

Сань Но должен был незаметно следовать за Дааном и Юлом, держаться в стороне и ни в коем случае ни во что не вмешиваться. При любом исходе Сань Но обязан узнать что стало с Матураной и где его найти. Еще Сатэ посоветовал не удивляться, если Сань увидит поблизости от себя совершенно седого человека в одеждах лекаря, который будет идти следом за Дааном и Юлом, – это друг.

Встречу назначили на южной окраине, у Двух Дорог. На закате. Сатэ подробно объяснил, как туда попасть; руки его так и мелькали.

Первыми комнаты покинули Рут и Лоот. Вполголоса переговариваясь, они пошли влево по улице. Один из соглядатаев ненавязчиво двинулся следом; остальные скрылись.

Настала очередь Сатэ и братьев Хито. За ними увязались все Орлы, кроме одного.

В это же время Даан и Юл, а чуть позже и Сань Но выбрались через окно крытой галереи на крышу соседнего дома, спустились во двор и, немного поплутав по переулкам, направились у указанной гостинице.

Минут через пять хозяин Ло задернул занавеси в комнате Сатэ. Оставшийся соглядатай спрятался в тени дома напротив, немного поглазел на круглые окна и уселся прямо на траву, привалившись спиной к теплым оструганным доскам.

5.

На площади толпился народ. Трое бродячих артистов показывали свои трюки в центре живого кольца; зрители громко переговаривались, подбадривали их криками. Некоторые бросали на розовый булыжник мелкие монетки.

Рут с Лоотом долго глазели на представление; «хвост» – высокий длинноволосый парень в цветастом халате – крутился неподалеку. Солнце неумолимо ползло к зениту. Сатэ велел им не спешить.

Часа два спустя артисты закончили представление, собрали монетки, поклонились и исчезли в своем фургончике. Зрители остались довольны, зрелище не обмануло их ожиданий.

Лоот, не поворачивая головы, приглядывал за Орлом. Монахов учили видеть все вокруг, двигая только глазами.

– Отвязаться бы от него… – шепнул он напарнику.

– Сатэ ничего не говорил…

– Значит, не запрещал!

В этот миг один из многих торговцев-лоточников истошно завопил:

– Держи вора!!

Щуплый немытый оборванец, прижимая к груди украденную брошь, кинулся наутек. Рут немедленно подставил ногу. Тут же нашлись добровольные ловцы-помощники; все скопом они навалились на покатившегося кубарем вора. Брошь отлетела в сторону, ее схватил кто-то из зевак. Лоточник, ругаясь, крича и взывая к справедливости, пробирался меж галдящих горожан. Его толкнули в спину, лоток выпал из рук, грошовые украшения дождем посыпались под ноги. Началась форменная свалка, кто-то кого-то бил, со всех сторон слышались проклятия, стоны и ругань.

Монахи, ограничившись несколькими тумаками особенно ретивым драчунам, выбрались из толпы.

– Бежим!

На площади как раз показались солдаты Надзора в серых мундирах, вооруженные дубинками и пиками.

Они кинулись узкой улочкой, ведущей в сторону императорского дворца. В жаркий полуденный час горожане старались не покидать домов: пили чай на открытых верандах, переговаривались с соседями, выглядывая в раскрытые окна.

«Хвост» показался в конце улицы. Монахи спрятались в коротком тупичке, прижимаясь к шершавой каменной стене. Топот преследователя звучал все ближе.

– Эй, что вам здесь нужно, бродяги?

Позади, у массивной, окованной железом двери стоял рослый горец-велш. Рут выразительно приложил палец к губам, но тот не желал успокаиваться.

– Проваливайте! – горец злился, а это не предвещало ничего хорошего.

Дверь медленно отворилась, в проеме показалась молодая девушка. Голос ее был подобен журчанию горного ручья.

– В чем дело, Ман?

Золотых и серебряных украшений, сверкающих в свете дня драгоценных камней и жемчужин на ней было больше, чем звезд на летнем небе.

Ман ответить не успел: показался «хвост». Лоот, который стоял к Орлу ближе, не теряя ни секунды, напал на него.

Горец, мгновение поколебавшись, сжал в руке короткую палку и шагнул к Руту. Вздулись твердые, как дерево, мышцы. Монах стоял у него на пути и отступать не собирался.

Лоот наносил удары, уворачивался, отклонялся, прыгал; двигался он как мог быстро. Однако соглядатай оказался неплохим бойцом: выстроил грамотную защиту и тронуть себя не позволил. Он действительно был Орлом: пальцы его рук застыли согнутыми на манер когтей гордой птицы, прыжки были высоки, держался он прямо, не припадая к земле, как Змея или Леопард, но и не вытягиваясь в струну, как это делал бы журавль. Лоот же придерживался классического стиля монахов Севера: кулаки сжаты, стойка полувысокая, удары в основном тычковые, а не рубящие.

Рут стал в оборонительную позицию, но первый же удар здоровяка-горца швырнул его на камни. Ман, конечно же, не новичок. Не зря он служил привратником, а заодно и телохранителем богатой горожанки. Палка глухо ударилась о гранит, но Рут проворно откатился в сторону.

– Послушайте, уважаемый! – скороговоркой выпалил он. – Мы не воры и не бродяги, не бейте нас, пожалуйста!

Горец еще раз ударил палкой и вновь промахнулся.

У Лоота дела шли получше: найдя слабину в обороне Орла, он методично развивал успех. Обойдя блок, сбил противнику дыхание неуловимым ударом из арсенала Старших и отправил беседовать с духами – минут на десять.

– Уходим, Рут! – сказал он, оборачиваясь.

Ловким финтом Рут ускользнул от палицы Мана, и монахи поспешили прочь.

Горец и девушка-хозяйка некоторое время глядели им вслед.

– Что делать с ним, госпожа? – указал Ман на неподвижного Орла.

– Он жив?

– Сейчас посмотрю…

6.

После долго кружения по окрестным кварталам Даан и Юл добрались до указанной Сатэ гостиницы, соблюдая по дороге все меры предосторожности. Добрались без приключений. Слежки за собой они не заметили, лишь седой, как хребты Сао-Зу, незнакомец в желтом плаще императорского лекаря дважды попался навстречу, да иногда, оборачиваясь, видели вдалеке Сань Но, занятого чем-то посторонним: разговорами с лавочниками, ругней с разносчиком рыбы, разглядыванием девушек…

Все окна гостиницы были плотно занавешены; привратник отсутствовал, хотя двери остались полуоткрытыми.

В полутьме, царящей за дверью, слышалось размеренное дыхание спящего служителя.

– Эй, хозяин!

Спящий перестал сопеть и без излишней суетливости вежливо осведомился:

– Чем могу служить? Свободных комнат нет и не будет.

– Здесь ли живет заклинатель змей Део? Скажи, что друзья ждут его на улице, – сказал Даан со свистящим придыханием, характерным для солнцепоклонников юго-запада. – Мы не выносим тьмы.

Даан и Юл вышли наружу, не дожидаясь ответа хозяина. Да, впрочем, он и не ответил.

Перед домом Даан стал, как учил Сатэ, и внимательно присмотрелся к каждому из окон. Юл отошел в сторону, наблюдая, не проявляет ли кто излишнего любопытства. Вдалеке маячил желтый плащ, но это не в счет…

Спустя несколько минут штора в крайнем слева окне слабо шевельнулась и в уличную пыль шлепнулся небольшой, с орех-цу, панцирь морской черепашки. Два чужих непонятных иероглифа украшали выпуклые пластины.

Даан поклонился, приложив руку ко лбу, а потом к сердцу; отступил на восток и неторопливо пошел прочь. Юл последовал за ним.

Вскоре их догнал стройный юноша-островитянин, хрупкий, словно девушка. Сатэ сказал, что он ровесник «лохматых», но выглядел он много моложе двадцати четырех лет. Одежда и прическа ничем не отличались от общепринятых в стране Гор и Солнца.

– Здравствуйте! – негромко сказал чужеземец. – Я – Матурана.

Говорил он чисто, без малейшего акцента.

Даан не любил слабаков. А Матурана выглядел именно слабаком. Мозолей на кулаках нет, мышцы не выделяются, а значит о ши-тао он не имеет ни малейшего представления.

Вздохнув, Даан вполголоса поздоровался, не сумев скрыть недовольства. Юл остался равнодушным.

Окраинами долго пробирались к Двум Дорогам, избегая людных площадей, опуская взгляд перед редкими прохожими. Лекарь и Сань Но «вели» их, прикрывая спереди и сзади. Солнце успело сползти к самому горизонту и покраснеть. Даан подумал, что Столица – очень большой город, гораздо больше, нежели он ожидал.

Туда же, еще ничего не ведая друг о друге, спешили и остальные: Рут Ма и Лоот Зин, сумевшие избавиться от слежки и до самого вечера толкавшиеся на празднике, Сатэ с братьями Хито, которым пришлось втроем отбиваться от семерых Орлов, а потом долго прятаться от солдат и беспощадного Надзора в припортовых кварталах.

Когда они встретились в условленном месте, выяснилось, что седовласый лекарь бесследно растворился в сгущающейся полутьме.

Их стало девять: семеро избранников, Сатэ да юноша-островитянин.

А Орлы, оставшись ни с чем, зашлись, наверное, злобным клекотом.

Глава вторая

1.

Шли всю ночь. Столица осталась за спинами, расцвеченная буйными огнями праздничного фейерверка. Пошли по правой дороге, потом перебрались на левую, спрятав следы на дне придорожного ручья. Сатэ перекинулся с Матураной несколькими фразами, но никто из монахов не знал языка Архипелага, поэтому смысл сказанного остался неясен. Островитянин шел легко, дышал размеренно, хотя все избранники решили, что скоро он станет жаловаться на усталость. Ничуть не бывало: тот шагал и шагал следом за Сатэ, поступь его оставалась такой же воздушной и пружинистой, как шаг тонконогой лани.

К утру устроили себе отдых в густых зарослях малины: по дорогам вполне могли шастать лазутчики Орлов. Сатэ надеялся, что следы достаточно запутаны, однако вдвойне осторожный вернее достигнет цели, чем единожды беспечный. Им же ничего не оставалось, кроме как достигнуть цели: в противном случае… Но об этом лучше не думать.

Рассвет застиг посланников Каома спящими; лишь Сатэ бодрствовал, искоса наблюдая за дорогой.

2.

Гут Фо, глава клана Орла, гневно сжал кулаки.

– Что значит – исчезли? Вы Орлы или слепые мыши, годные только на корм дряхлым кошкам? Найти! Обшарить все дороги, весь лес к северу от Столицы! Не отыщете – что же… Вы знаете наш закон: оступившийся достоин лишь смерти.

Трое, стоящие перед Гутом, вздрогнули. Гут не шутил.

– Мы найдем их, господин…

– Надеюсь!

Приспешники Гута, низко кланяясь, вышли. Глава Орлов, мужчина лет сорока, высокий и крепкий, с длинными тонкими пальцами на мускулистых руках, длинной, черной как смоль косой, умным волевым лицом с глазами-щелочками, одетый в богатый халат без рукавов, штаны-баты и мягкие тапочки, сидел в широком кресле работы столичных мастеров. Внешне он оставался спокойным, но в душе бушевал смерч. Чужак, владеющий тайной, исчез так стремительно, что олухи-слуги ничего не заметили. Око Каома почти уже попало к нему в руки – и вот такая незадача.

Однако на этом неприятности не закончились. Вошел Той, правая рука и один из лучших учителей клана Орла. Вид он имел крайне озабоченный.

– Плохие новости, господин. Змея еще жива и подняла голову.

Гут вскочил. Невероятно! Больше семи лет он полагал, что клан Змеи уничтожен навсегда, последние учителя выслежены и убиты им, Тоем и еще двумя лучшими из Орлов, многовековому соперничеству пришел конец и клан Орла стал самым сильным и сплоченным. И вот…

– Говори!

– Трое моих лазутчиков нашли на юго-западных склонах Фын-Бая старую хижину. Вокруг много приспособлений для тренировок, почти все говорят о стиле Змеи. Парень, живущий там, уверяет, что поселился недавно и не понимает их предназначения. Его пытались схватить; сначала он использовал всеобщую технику ши-тао; потом, когда его прижали к скале, – технику Змеи. Судя по словам уцелевшего – технику высочайшего уровня. Я ему верю: остальные двое убиты.

– Значит, один из учителей Змеи ускользнул тогда, в год Лошади. И воспитал ученика. Но где он сам?

Той развел руками:

– Похоже, ученик долгое время живет в хижине один. Не меньше года. Почему-то они с учителем расстались.

Гут хмурил брови. О, Небо, все разом! Определенно, все ополчились на него.

– Займись этим, Той. Змея должна умереть. Вырви ей жало.

Той понимающе кивнул:

– Она умрет, господин.

В глазах его горела ненависть, холодная, как зима высоко в горах, а пальцы сами собой согнулись лапой орла, птицы отважной и беспощадной.

Гут снова остался один. Что еще принесет ему этот на редкость неудачный день?

3.

Тин Пи по прозвищу «Ихо», что значит «змея», шагал в сторону столицы. Все его вещи умещались в маленькой котомке, подвешенной к гладкому посоху. В мелкой пыли оставались четкие следы, отмечая его путь.

Итак, все, о чем говорил Учитель, сбылось. Клан Орла выследил их. По крайней мере, его, Ихо.

Давняя вражда кланов была ему непонятна. Он с детства пытался научиться ши-тао, но немногого достиг к двенадцати годам. Всеобщая техника ни для кого в стране не являлась секретом, и достигнуть тут особых высот было трудно. Платить за тренировки в школе Ихо не мог – не хватило бы денег. Да и пришлось бы переселяться в какой-нибудь большой город, что без денег опять же не удалось бы. Так и сидел он в своей деревне, пока невесть откуда не появился странного вида старик. Низкий, сутулый, в выцветшем синем балахоне, весь увешанный какими-то сумочками на ремнях, глиняными горшочками… Ихо не отказал ему в крове и скудной крестьянской пище. Старик, разделив с ним ужин, сразу же смастерил себе ложе: воткнул в земляной пол родительской хижины две палки, натянул меж них веревку в палец толщиной, немедленно улегся на нее, словно на циновку, и преспокойно захрапел, сняв свои горшочки…

Мальчишка сразу зауважал гостя, еще не зная, что ему впервые с тех пор, как умерли отец с матерью, улыбнулась непостоянная Судьба.

Наутро старик первым делом спросил, откуда такое прозвище – «змея»? Тин объяснил, что умеет разговаривать со змеями. Тот попросил показать и вытряхнул из полотняной сумочки здоровущую болотную гадюку. Впору было удивиться – зачем старик таскает с собой эту смертельно опасную змею, но Ихо только плечами пожал: уговорить пеструю гостью заползти назад в сумку не составило больших трудов. Тогда старик задал второй вопрос: как насчет ши-тао?

Ихо показал все, на что способен.

– Плохо, – вздохнул старик. – Попробуй вот так.

И показал как. Рука его изогнулась, до странности напомнив вставшую на хвост змею, да и движения у старика стали какие-то ужасно текучие, змеиные. Ихо попробовал повторить и, конечно же, ничего не получилось. Но старик что-то в нем разглядел.

В общем, через неделю он покинул родную деревню вместе со стариком, которого теперь предстояло звать Учителем. Они забрались высоко в горы, в такую глушь, что звери их совершенно перестали бояться. Старик учил Ихо одиннадцать лет, выжимая из подопечного все соки и порой заставляя себя ненавидеть. Результаты не замедлили сказаться: юноша быстро понял, что до сих пор, в сущности, ничего не умел. Упорства ему было не занимать, и он тренировался до умопомрачения, пока не опускались от усталости руки и не слипались глаза. Учителю же все казалось: ленится, мало работает. И гонял Ихо еще сильнее.

Однажды утром старик молча понаблюдал за разминкой своего ученика, немного «побеседовал» с ним в паре на зеленой лужайке у хижины, вздохнул и негромко сказал:

– Мне больше нечему тебя учить, парень. Остальное ты должен постичь сам, и тогда через много лет ты станешь великим бойцом. Если, конечно, будешь так же упорен, как в последние годы. Ступай. Помни: никогда и никому не говори, что знаешь технику Змеи. Используй ее лишь тогда, когда без этого останется только умереть. Прощай, Ихо. Ты был не самым плохим учеником.

Ихо вернулся в родную деревню, но там многое изменилось за одиннадцать лет и он понял, что с ней уже почти ничего не связывает. Поскитавшись пару месяцев по округе, он вернулся к Учителю, но нашел хижину пустой, и пустовала она уже не первый день. Старик исчез и за полгода не объявился ни разу. Ихо остался в хижине, вспоминал Учителя и ждал, надеясь, что тот вернется.

Потом невесть откуда явились трое Орлов. Ихо всеми силами пытался избежать столкновения, но те оказались не в меру воинственно настроенными. И вдобавок – неплохими бойцами. Всеобщего шитао, даже с поправкой на одиннадцать лет тренировок, не хватило. Когда не осталось выхода – применил стиль Змеи. Двоих уложил, но третий сумел ускользнуть.

Предстояло уйти отсюда – Ихо знал это. Клан Орла силен, как никогда, и везде у него найдутся глаза и уши. Лишь один враг ему пока не по зубам: монастыри Каома. Ихо собрался, постоял у хижины, вспоминая прошедшие годы, пролетевшие как один день, и двинулся на восток, в долину, навстречу рассвету и Судьбе.

4.

Спустя четыре ночи монахи-северяне впервые в жизни ступили за ворота Южного монастыря. Здесь все было очень похоже на родную обитель и вместе с тем разительно отличалось.

Клан Орла зря шарил в столице и прочесывал дороги: беглецы ушли от соглядатаев, не оставив ни единого следа.

Изнуренные длинными переходами, избранники проспали двое суток и большую часть третьих в гостевых таутах, поднимаясь только изредка. Сатэ пропадал в покоях Первого-в-храме, Матурана был единожды вызван к Верховным, после чего не расставался с избранниками севера.

Южане относились к ним без вражды, но с заметной ревностью. Вековое соперничество монастырей впитывалось в кровь каждого монаха, переступившего черту третьего круга. До этого что мощные атлетичные южане, что сухие да жилистые северяне были еще неумелыми и неуклюжими учениками без плащей. Слово Верховного оградило избранников севера от нападок, однако оценивающие взгляды они ловили на себе даже во сне.

Словно во сне прошла и дорога из Южного монастыря в Северный. Орлы, конечно, следили за процессией, но у них достало благоразумия не показываться.

Лишь в стенах родного Храма Даан Геш позволил себе расслабиться. Знакомые лица Высших, улыбки братьев-наставников, кутающихся в зеленые плащи, почтительные поклоны учеников… Напряжение последних двух недель постепенно проходило. Он даже потренировался пару дней.

А потом Верховные объявили о начале Турнира. Ситы и младшие монахи вылизали всю обитель до блеска. Главный таут украсили алыми и желтыми вымпелами с изображением солнца и серебристыми – с полукружиями двух лун.

Ворсистые ковры устлали арену. Монахи-зрители расположились ближе к выходу; Верховные – Бин и Тао – на возвышении в глубине таута, рядом с возвышением – шестеро теней-наставников Севера и трое приехавших южан.

По правую руку Верховных в ряд сидели семеро избранников Севера – Даан Геш, Юл Ю, Сань Но, Каат и Ао Хито, Рут Ма и Лоот Зин. Серебристые одежды Гор отливали холодным сиянием. Напротив них застыли в золотых одеждах семеро парней-южан.

Даан не знал их имен, не знал он и кто будет его первым соперником. И кто вторым, если, конечно, у него будет больше одного соперника…

Обряд. Древнее, как сами монастыри, слово. Раз в двадцать четыре года сходятся не Турнире по семь лучших бойцов, чтоб выявить двух сильнейших. Двух, а не одного. Почему? Последние события убедили Даана, что Турнир – лишь ступенька к чему-то более значительному, хотя до сих пор он воспринимал Турнир лишь как состязание, которое не дает победителям почти ничего, кроме почета да алой каймы на плаще.

Он настраивался на поединок. Бин и Тао сказали приветственное слово, зрители загалдели, предвкушая волнующее зрелище, и вот уже Цхэ-хаат вызывает на арену первую пару. Даан напрягся, но первым вызвали Сань Но.

Двое застыли друг против друга – золото и серебро, долина и горы, день и ночь, солнце и луны…

Соперник выглядел повнушительнее Сань Но. Впрочем, с первых же секунд Даан отметил, что южанину недостает настоящей скорости. Южане вообще не любили скорость, уповая более на точность и мощь. Их статичные стойки казались странными, хотя и внушали определенный трепет.

Сань Но как истый северянин атаковал на предельной скорости; удар следовал за ударом. Южанин, застыв, парировал их едва заметными движениями кистей и колен. Вот и он нанес удар – резкий, исполненный гранитной сокрушительной мощи. Сань Но увернулся, пытаясь сбить соперника с ног нижним «хвостом дарка». Безуспешно: южанин стоял, как скала. Еще некоторое время избранники танцевали на арене, так и не сумев одолеть друг друга.

– Время! – сказал Цхэ, взмахнув полосатой лентой.

Следующим на ковер взошел Ао Хито. И снова ни один из сражавшихся не добился перевеса.

Не повезло Лооту Зин: под конец схватки он попался на ловкий маневр южанина, пропустил удар в грудь и рухнул на арену. Уходил он, низко понурив голову, под возмущенный ропот зрителей-северян и ликование трех десятков гостей-южан.

Зато Юл Ю тут же восстановил равновесие: его соперник даже уйти сам не смог и его унесли ситы под восторженный рев болельщиков.

Рут Ма с трудом отбился от великолепного бойца-южанина по имени Су То, но время схватки выдержал до сигнала Цхэ с честью и ушел с гордо поднятой головой. Его приветствовали даже немногочисленные южане из свиты Тао.

Каат Хито на равных завершил свой бой с самым высоким из южан. Страсти накалились.

Настал черед Даана. Его соперник, поводя плечами, вышел в центр арены. Был он невысок, коренаст и низколоб.

– Начинайте!

И снова золото против серебра, Север против Юга…

Крепыш, не раздумывая, атаковал: его удар пробил бы, наверное, винную бочку. Рука чуть-чуть завалилась влево. Даан зафиксировал это в памяти.

Удары сыпались на него один за другим, приходилось уклоняться, падать, вставать, садиться на шпагат, вновь вставать; ответить пока не удавалось. Каждый раз крепыш уводил ударную руку (или ногу) немного влево, словно боялся, что Даан его зацепит встречным.

Не зря боялся: улучив момент Даан, рванулся в ближний, отвел руку южанина еще дальше влево, сблокировал удар колена коленом же, полуобернулся и…

Не ударил. Кулак его застыл у самого виска южанина.

– Стоп! – сказал Цхэ, и Даан увидел, как улыбается Бин, Первый-в-храме. Видит Каома, он сражался достойно!

Перед вторыми поединками осталось по пять избранников с каждой стороны. Перед третьими и последними – всего по два. У северян – Юл Ю и Даан, у южан – Су То и первый соперник Сань Но. Сам Сань Но покинул арену со слезами на глазах: он ни в чем не уступил перед этим высокому южанину, но Настоятели выбирают только двоих…

Последние две схватки увенчали турнир. Юл Ю и Су То долго вынуждали зрителей замирать и вскакивать с мест, а сигнал Цхэ застал их во встречных блоках. Даан, собранный и заведенный до предела, напротив, быстро и красиво разделался со своим оппонентом: пресек «ступню Каома» встречным ударом кулака, и пока ошеломленный южанин пытался сохранить равновесие и удержать горизонт, свалил его заурядным «хвостом дарка».

Опомнился Даан лишь когда Цхэ повязал ему на шею полосатую ленту и велел стать на колени перед Верховными. Он скосил глаза: рядом с такой же лентой на шее преклонил колени Су То-южанин.

Все ясно. Они – победители. Что же, Су То – достойный боец, Даан уже жалел, что не сможет встретиться с ним на арене. Впрочем, время покажет.

А вот Юла жалко. Он ведь не проиграл, хотя и не победил. Кто знает, что случилось бы, если с Су То довелось бы встретиться ему, Даану?

5.

Когда поздним вечером зрители удалились после остальных поединков, не имеющих отношения к избранникам и Обряду, унеся с собой шум, споры и веселье, в тауте остались только Верховные, тени-Настоятели из обоих монастырей, Даан и Су То, снова поставленные на колени, и Сатэ.

Встал Бин, Первый-в-храме Севера.

– Вы постигли многие тайны ши-тао, младшие. Вы оказались лучшими среди избранников-до. Но это не значит, что отныне вам предстоит жить за ладонью Каома. Нет: испытание только началось.

Даан и Су То еще долго показывали Высшим, на что способны. По команде они ломали каменные плиты, пробивали толстые доски, доставали в прыжке высоко висящие кувшины, сражались с Наставниками последнего круга, ходили с завязанными глазами по слабо натянутому шнуру, отвечали на тысячи вопросов…

Даан видел, что ровесник-южанин делает все по-своему, немного иначе, чем северяне, но справляется не хуже.

Испытание закончилось далеко за полночь. Избранников отправили спать, так ничего толком и не объяснив.

– Они вполне достойны, брат Бин! – удовлетворенно сказал Тао-южанин. – Ничуть не хуже тех парней, что побывали на их месте сорок восемь лет назад…

Бин усмехнулся. Он все помнил: тогда на этом же месте в этом же тауте стояли, преклонив колени перед тогдашними Верховными, они с Тао и легкий ветер, врывающийся в таут, шевелил свисающие с шей полосатые ленты победителей.

Сатэ-хранитель привел Матурану. Юноша приветствовал Настоятелей по обычаю монастырей. Его уже несколько раз выслушивали, но до сих пор не решили, какую роль сыграет он в исполнении Обряда.

Сатэ предлагал послать его с избранниками. Настоятели вежливо сомневались: надо ли? Хранитель отыскал в библиотеке старые записи, из которых явствовало, что много циклов назад островитянин (кстати, родившийся в год Тигра-воина) помогал монахам исполнить Обряд. Это вынудило Настоятелей задуматься и еще раз все взвесить. В конце концов решили подвергнуть испытанию и Матурану.

Бин хмурился. Не нравился ему Матурана. Хрупок, нежен, словно девушка. Мужчина должен быть сильным.

– Готов ли ты служить Каоме, чужеземец?

– Да, Высший. Я служу ему всю свою недолгую жизнь.

Ритуальная татуировка паутинилась на его левом плече, это давно проверили. На островах Архипелага встречались общины, поклоняющиеся Каоме, в монастырях прекрасно знали это. Изредка появлялись островитяне-паломники и всякий раз находили кров и пищу в обители монахов.

– Постигал ли ты ши-тао?

– Нет, Высший, это ваше искусство, и нам оно неведомо.

И это было правдой. Архипелаг воспитал свое учение и свои стили единоборств. Но ведь любой стиль требует силы и тренировки. А что Матурана? Ни одной рельефной мышцы.

– Как же ты защитишь себя в трудную минуту?

Островитянин прижал ладонь к груди:

– Над всем властен Каома и если ему угодно будет сохранить мою ничтожную жизнь, я останусь невредим.

– Каома любит сильных.

Матурана покорно склонил голову.

– Докажи, чужеземец, свою силу. Видишь эту черепицу? Разбей ее.

Юноша поднял на Бина твердый на удивление взгляд.

– Я не умею разбивать камни, Высший. Разве это поможет справиться с недругами?

Бин поморщился. Такой попутчик будет избранникам только обузой.

– Хорошо. Тогда попробуй защититься от человека. Брат Фын!

Один из теней-Настоятелей, невысокий монах, глава кона меча, встал и поклонился Верховным. Но Матурана виновато отступил.

– Мне нельзя сражаться, Высшие, если нет угрозы жизни. Учитель говорил о любви ко всем, в том числе и к врагу, а не о ненависти. Он запрещал пускать в ход силу.

На Архипелаге Учителем звали главу общины.

– Оставим это, брат Бин, – подал голос безмолвствовавший Тао-южанин.

«Чужак совсем не так прост, как пытается показаться. Может быть, он слаб телом, но наверняка силен духом».

– Он умен и смекалист; думаю, избранники сумеют защитить его в случае нужды. А нет – пусть пеняет на себя и своего Учителя. Пусть идет!

Бин поразмыслил.

– Ладно, брат Тао! Пусть. Ступай, чужеземец! Ты пойдешь с избранниками. Сатэ очень хвалил тебя, так не подведи же его!

Сатэ вздохнул с облегчением. Последний козырь не понадобился, Матурану допустили к Обряду и так.

Хранитель не хотел без нужды раскрывать истинную сущность островитянина даже Первым-в-храме. Удивительно еще, как монахи не обратили внимания на главную татуировку, что украшала левое предплечье.

Матурана поклонился и покинул таут. Несколько минут все Настоятели молчали.

– До рассвета, братья. Завтрашний день станет первым днем Обряда. Воззовем к Каоме, дабы хранил он наших посланников.

Все на несколько мгновений склонились, и направились к выходу.

– Сатэ! – окликнул Бин. – Подобрал ли ты себе нового Хранителя?

Старик обернулся.

– Да, Высший. Мне нужен Юл Ю.

Бин кивнул и проворчал:

– Зачем ты называешь меня Высшим?

Собственно, он и не сомневался в выборе Сатэ. Сорок восемь лет назад в последних схватках Турнира Сатэ сошелся с Тао и никто не уступил в том поединке. А Бин сумел одолеть бойца-южанина, ныне – Хранителя Седьмого Места. Выбрали тогда Бина, как победителя, и, конечно же, Тао. А ведь случись все наоборот, будь соперником Бина Тао, а не второй южанин… Сатэ бы с ним тоже справился… Кто знает, не стоял бы сейчас Сатэ в плаще Первого-в-храме, а Бин не был бы Хранителем? Кто знает, кроме Каома?

Бин не возразил:

– Юл Ю твой, Сатэ-Хранитель.

Тот отвесил благодарственный поклон, воздал хвалу Тому, кто Выше, и удалился.

Ночь вползала в таут: Цхэ гасил светильники.

6.

Даан, Су То и Матурана покинули монастырь на рассвете. Верховные в последнем напутствии сказали две вещи: надеяться только на себя и не пренебрегать случайностями.

Теперь они могли положиться лишь на собственные силы. Невыполненный Обряд означал все, что угодно, вплоть до конца Мира. Впервые ощутив на своих плечах такую ответственность посланники недолго погрузились в размышления. Их путь лежал на северо-запад, в горы, к южным склонам Фын-Бая.

Монастырь растаял в неверной дымке высокогорья. Можно забыть о его существовании, пока Око Каома не будет доставлено в Первое Место, в долину Утан.

Когда не подозревающих ничего худого Орлов настигла мучительная и неотвратимая смерть оттого, что они коснулись Ока, Матурана-пленник перепилил путы о выступ камня и оставил тайное убежище враждебного клана, прижимая к груди котомку со святыней. Он, рожденный в год Тигра-воина, мог без вреда ненадолго прикоснуться к ней, но лишь весной и лишь в год Тигра-воина, в год Обряда, когда могучая пульсация божественных сил пригасала и Око готовилось к смене Места. Око не могло долго существовать вне одного из Мест – слишком многие силы перекрещивались на нем, чтобы Мир уцелел. Давным-давно хранители отыскали такие точки, где необузданная мощь Каома нейтрализовалась энергией всего Мира. Но недолго: всего двадцать четыре года. По истечении этого срока Месту необходим долгий отдых, чтобы вновь накопить энергию Мира. В чем и состояла суть Обряда – удерживать в равновесии небесные и земные силы, дабы человеческий род имел где жить, воздавая хвалу Тому, кто Выше, глядящему единственным Оком, что навсегда осталось внизу, среди людей.

К концу двадцать четвертого года, к весне все того же года Тигра-воина, Место так выдыхалось и слабело, что даже присмиревшее Око выплескивало наружу потоки своей мощи. Землетрясения и бури становились особенно сильными и свирепыми и случались в эту пору гораздо чаще, чем обычно.

Сейчас же Орлы утащили Око из двенадцатого Места на склонах Фын-Бая. Матурана спрятал его, но ничем не сдерживаемая сила святыни с каждым днем все сильнее сотрясала горы. Бураны и снегопады бушевали на отрогах Сао-Зу. У посланников оставалось совсем мало времени.

В первый день они перевалили через отрог Пе. Огромный диск заходящего солнца висел над горами, словно перезревший плод южных деревьев. Сытный ужин и крепкий сон восстановили молодые силы, и когда солнце нехотя выползло из-за пиков на востоке, все трое были готовы к новому переходу. В первый день посланники не разговаривали друг с другом, погруженные в собственные мысли. С утра пришли новые, прогнавшие озабоченность. В конце концов, они не мальчики. Монахи пятого круга, и если им доверена такая миссия, значит они им по плечу.

Молчание нарушил Су То-южанин.

– Эй, чужеземец, только ты знаешь, где спрятано Око. Мне кажется, что это несправедливо. Тебя направили с нами, а не нас с тобой. Все решать должны мы с Дааном.

Матурана, весь вчерашний день прошагавший в двух шагах впереди монахов, так что тем волей-неволей приходилось следовать избранному им пути, согласно кивнул.

– Я и не думал оспаривать ваше первенство. Но как я расскажу вам о тайнике? Для этого нужно прийти на место. Знаете озеро Десяти Гротов?

Даан знал, хотя ни разу не видел его и не приближался ближе, чем на недельный переход. Оно значилось на картах, издревле изучаемых монахами, одинокое горное озеро, походившее на петушиный гребень.

– В Гротах? – хмыкнул Су То. – Надежно. Сам-то хоть отыщешь его вновь?

Матурана всем видом показал, что на глупые вопросы отвечать не собирается; впрочем, Су То и не ждал ответа.

– Ладно, пошли, – проворчал Даан. – Но не вздумай хитрить, чужак.

В голосе его звенел вечный лед.

«Не наткнулись бы на Око Орлы, пока мы идем к озеру. Наверняка в тех местах шныряют десятки их лазутчиков», – подумал северянин. Он не ошибался: лазутчиков хватало и здесь. За троицей именно в этот момент наблюдали две пары любопытных глаз. С двух сторон…

Посланники спускались в узкое ущелье за отрогом Пе, укутанное плотной утренней тенью. Внизу, параллельно отрогу, тянулась старая тропа. Если, выйдя из каменных врат ущелья, свернуть влево, то тропа спустя день-другой (смотря как быстро идти) сольется с Северо-западным трактом, ведущим в Столицу. Если же свернуть вправо и следовать тропе, она взберется высоко на южный склон Фын-Бая. Туда и стремились монахи с чужаком-островитянином. Озеро Десяти Гротов лизало свое скалистое ложе, зажатое в узкой котловине на полпути к снегам.

Матурана снова очутился на шаг или два впереди Даана и Су То, но Даану с самого начала было все равно, где тот идет, а Су То на этот раз не высказывал недовольства.

Матурана, уныло уставившись в дорожную пыль, вдруг тихо предупредил, не отрывая глаз от земли:

– Справа выше по склону кто-то есть. Только не поворачивайте головы, пусть думает, что мы его не видим…

Даан скосил глаза, насколько это было возможно, но никого не разглядел.

– Ты уверен?

– Я заметил, как он перебегал от камня к камню. Прячется, значит что-то замышляет.

В словах Матураны имелся известный резон.

Подал голос Су То:

– Да и слева какой-то человек… Даже не прячется. Стоит, смотрит.

Матурана замер, Даан и Су – тоже. Человек слева остался недвижим, а тот, что справа, неожиданно вынырнул из-за скалы шагах в семидесяти выше по склону. Уверенно прыгая по камням, он приблизился.

– Куда шагаете, путники? – осведомился он тоном человека, который имеет право спрашивать.

– В Шатан, город за Фын Баем, – твердо ответил Даан. На самом деле их цель лежала неизмеримо ближе.

– Что же ведет вас туда? – незнакомец был не в меру любопытен.

– Дорога, – ушел от ответа Даан. – А тебя что вынуждает расспрашивать мирных путников?

– Любознательность, – парировал незнакомец. – Вы монахи?

Даан и Су То переглянулись; губы их тронула усмешка.

– Монахи, вроде бы, бреют головы. Или я неправ? – спросил Даан.

Незнакомец тоже усмехнулся, но как-то недобро. Потом процедил сквозь редкие зубы:

– Не всегда… Бывают исключения…

Даан пожал плечами. Незнакомец начал ему надоедать. Наверное, это человек из клана Орла. А их Высшие велели остерегаться. Даан размышлял, как от Орла поделикатнее отделаться, но вдруг тот впился взглядом куда-то за спины путников, издал невнятное восклицание, опрометью пересек дорогу и устремился вниз по склону, опережая даже потревоженные им же камни.

Все оглянулись – вдалеке кто-то вооруженный шестом сражался со вторым соглядатаем. Прежде чем успел вмешаться недавний собеседник, человек с шестом уложил противника на камни, подхватил котомку и был таков. Скоро он скрылся в зарослях, покрывающих склон ниже дороги.

Монахи снова переглянулись и продолжили путь. Теперь Матурана шагал немного позади них.

7.

Наутро после Турнира, когда двое избранников и их добровольный помощник покинули монастырь, Сатэ нашел в дальнем тауте Юла. Тот был мрачен, словно безлунная ночь. Старик молча сел рядом с ним.

Солнце успело заметно подняться, прежде чем он заговорил.

– Сорок восемь лет назад я провел три поединка на Турнире. Дважды я одолел соперников-южан, третьего – не сумел. Но и он меня не одолел. Знаешь, кто это был?

Юл Ю впервые взглянул на Сатэ.

– Кто?

Старик вздохнул:

– Тао, Первый-в-храме Юга. Поэтому полосатая лента так и не обвила мою шею.

– Она досталась Бину, Первому-в-храме Севера, не так ли?

– Ты догадлив, Юл.

Глубокий вздох прозвучал в повисшей тишине.

– Я так надеялся исполнить Обряд! До последней минуты.

Голос Юла полнился горечью.

– За этим я и пришел, – невозмутимо изрек Сатэ. – Слишком это важное дело, чтобы поручить лишь двоим. Или троим, как случилось на этот раз и как случалось раньше.

Юл вскинулся, словно вспугнутый олень. Сатэ продолжал:

– Почему, как ты считаешь, с Дааном и Су То отправили чужеземца, а не тебя, скажем? Ведь ты, по мнению Высших, стоишь большего, нежели чужеземец.

Юл молча внимал, жадно, как изголодавшийся путник, добравшийся до таверны.

– Собери всех до-безутешных. Южан тоже. Высшие ждут вас. Знайте: Обряд вершат многие люди, и у каждого своя, известная задолго до начала роль. Настал черед и вам узнать свои роли.

Сатэ встал и бесшумно покинул таут. Юл еще несколько секунд оставался недвижим. В эту секунду он понял, что значит «родиться заново». Хотелось вскочить и бегом броситься на поиски товарищей-неудачников. Но он неторопливо встал и так же неторопливо направился к выходу.

Глава третья

1.

Деревня была захудалая, Даан даже назвал бы ее болезненной. Хотя и большая. Люди одеты в невообразимые лохмотья, в глазах нездоровый блеск. Су То презрительно оттопырил губу – в цветущих долинах юга не найти таких убогих лачуг и таких грязных улиц, хотя нельзя сказать, что абсолютно все живут там счастливо и богато. Даан только вздыхал: где-то в глубинах памяти шевельнулось воспоминание о такой же захудалой деревеньке, грязной улице и убогой лачуге, именуемой некогда домом. Лишь островитянин остался невозмутим.

Довольно быстро удалось договориться о пище. Правда, хозяева ничего, кроме рисовых шариков и воды, не смогли предложить, но монахи не из тех, кто привередничает. Медная монета повергла крестьян в немое изумление; путники тут же поспешили убраться. Чувствовался в воздухе какой-то скрытый подвох.

Чутье не подвело: едва вышли на улицу, вспугивая облезлый кур, их окликнули.

Пятеро. Неторопливо ступая, стали полукругом. Четверо – невысокие и кряжистые, видимо, из местных, пятый – стройный парень в халате с вышитыми орлами на полах. От него за много шагов веяло Столицей.

– Спешим, слуги Каома?

Говорил высокий. Понятно, главарь.

– Тебе-то что? – процедил Су То как мог неприветливо. Он готов был взорваться.

Даан предупредительно опустил ладонь ему на плечо: не нарывайся, мол! Су То насупился.

Матурана тем временем отступил на несколько шагов в сторону и сделал вид, что происходящее его не касается.

Высокий медлил с ответом, криво улыбаясь в жиденькие усы.

– Злимся, монахи…

Су То нетерпеливо шагнул вперед, но на пути у него моментально выросли двое кряжистых. Один тотчас же оказался в дорожной пыли, ибо южанин шутить не собирался; второй усердно пытался достать Су То.

Краем глаза Даан заметил, что двое оставшихся без дела потихоньку приближаются к Матуране и тот в ужасе пятится.

«Надо выручать», – решил Даан и метнулся туда, но путь ему преградил высокий, приняв боевую стойку Орла.

Даан, не раздумывая, вступил в поединок. С минуту слышалось только шлепанье ног в пыли да громкое дыхание. Ну, еще иногда глухой звук удара. Кряжистые оказались крепкими бойцами, но и только. Даан и Су-южанин же были монахами пятого круга. Высокий, пожалуй, равнялся им по мастерству, но монахов-то было двое…

Вскоре из Орла вышибли дух; из четверых местных дух вышибли еще раньше. Даан и Су То, довольные собой, переглянулись; Матурана, переминаясь с ноги на ногу, стоял поодаль.

Су То обратился к Даану:

– Выбрали же нам попутчика…

Презрения в его голосе было больше, чем снегов на склонах Сао-Зу.

Даан промолчал. Матурана не понравился ему с самого начала, но сейчас не время выяснять симпатии. Потом. Когда они исполнят Обряд.

– Надо уходить… – хрипло сказал островитянин. Наверное, сердце у него сейчас колотилось, словно он полдня без передышки бегал по горным тропинкам.

– Здесь могут еще оставаться Орлы… Они нас ждали, это же ясно…

Даан огляделся. Великий Каома! Он прав, этот слабак-чужеземец. Они-то с Су То упиваются собственной победой, забыв обо всем, когда нужно спешить. Наверняка десятки глаз видели, что произошло на деревенской улице, и десятки уст готовы поведать это пытливым ушам.

Первый вывод: они раскрыли себя. Орлам известно, что Даан и Су – монахи. Скорее всего, известно и то, зачем они здесь, в горах.

И второй: хоть Матурана и слабак, его, похоже, трудно сбить с толку. Посему он ценен для их миссии. Даан не считал себя глупцом, но все больше склонялся к мысли, что в сообразительности и уме с Матураной ни ему, ни Су То нечего и тягаться.

Мудрые всегда знают, что делают. Поэтому островитянин и с ними. А оспаривать решения Высших молодым монахам пока еще рано.

Все это Даан прокрутил в голове на бегу. И собирался поделиться с выводами с Су, как только представится такая возможность.

Деревня осталась далеко позади, погони, вроде бы, не намечалось. По крайней мере, немедленно. Бегущие перешли на шаг.

Матурана дышал теперь более спокойно и ровно, чем тогда, сразу после драки. Даан нашел это весьма странным и объяснить не сумел.

От озера Десяти Гротов путников отделял всего день ходьбы.

Они часто оглядывались, ожидая появления погони, путали следы, свернув с дороги в заросли молодых сосен, но ни в этот день, ни в следующий Орлы так и не вышли из злополучной деревни. Хотя их там насчитывалось больше десятка – сильных и умелых бойцов, верных слуг главы клана – Гута Фо. И заданием их было как раз схватить монахов и чужеземца.

Но на то имелись свои причины.

2.

Той стоял перед господином навытяжку, содрогаясь в душе. Да и как не содрогаться? Новости, которые предстояло сообщить Гуту Фо, приятными никак не назовешь.

Монахи-посланники и чужак островитянин улизнули, поколотив Хти-ястреба и его болванов-учеников, а остальных, ожидавших в деревне, вообще непонятно кто поколотил. Известно только, что нападавших было много и что исчезли они так же внезапно, как и появились. И ведь пострадали далеко не худшие из бойцов клана!

Вдобавок мальчишка, владеющий стилем Змеи, одолел еще одного Орла, да так убедительно, что тот долго будет отлеживаться. Правда, Змея использовала шест… Но разве это оправдание для хорошего бойца?

Той набрал в легкие побольше воздуха и принялся рассказывать господину невеселые новости. Схожее ощущение Той испытывал дважды в жизни: когда ринулся головой вниз со скалы в холодные воды По-Тхоя и когда столкнулся в джунглях юго-запада со взрослым тигром. Нос к носу.

Предыдущие два раза ему посчастливилось выжить.

Повезло ему и сегодня. Наверняка Гут Фо гневался, но на спокойном лице его не отразилось ничего. Впрочем, не зря он стал главой самого могущественного клана – без великолепного владения собой это никак не удалось бы. Боец такого класса просто обязан прекрасно владеть собой.

Гут Фо задумался. Случайно ли нападение на пост в деревне? Неясно. Впрочем, по-любому лучше выждать, а когда монахи и их спутник с Архипелага возьмут Око из тайника, вот тут и навалиться достаточными силами… Похоже, что десяток олухов, даже хорошо овладевших ши-тао в стиле Орла, – силы недостаточные. Надо еще и голову иметь на плечах.

Кстати: Око, похоже, убивает неосторожных. Придется поручить нести его полным болванам, чтобы людей зря не терять.

Что до мальчишки-Змеи, Гут не сомневался: рано или поздно попадется. Он еще не в том возрасте чтобы заводить учеников, а ветвь без боковых побегов легко перерубить с одного замаха.

Гут отдал распоряжения, и Той поспешно удалился из покоев господина. Стало легче, но ощущение ходьбы по краю пропасти долго не покидало его, второго в клане.

3.

Ихо шел напрямую через лес, взбираясь на склон, не особо крутой, но и не тот, который назвали бы пологим. Иногда приходилось пользоваться и руками, упираться в плотную землю.

Лазутчики Орлов наводнили местность. Сначала Ихо решил, что это по его душу. Даже когда дежурившие у дороги Орлы пристали к трем случайным путникам (тогда он еще считал их случайными), не усомнился в том, что стал целью наиболее могущественного клана в Империи. Назло всем уложил зазевавшегося соглядатая и хотел уходить на юго-восток, к дороге на Столицу.

Дальнейшее показало, что Орлы охотятся не только на него. Едва удалившись от места схватки с неосторожным стражем, Ихо почуял пробирающихся в стороне от дороги людей. Он не видел их: птицы подсказали, что кто-то движется, укрываясь в зарослях.

Ихо взглянул: оказалось, что обнаружил он одиннадцать человек в серых балахонах горцев-пилигримов. Шли они тихо и быстро, как заправские следопыты.

«Такие же пилигримы, как я – князь», – понял Ихо. Сам не зная зачем двинулся следом.

Вскоре он обратил внимание на странную вещь: птицы, умолкавшие, когда «пилигримы» и Ихо проходили внизу, долго не подавали голос, даже когда вся компания удалялась на приличное расстояние. Только трещотки-цон предательски стрекотали где-то позади.

Ихо ушел в сторону и залег у корней вывороченной ели. Ждать пришлось совсем недолго, Ихо не успел бы и трубки выкурить, если бы курил. Мимо торопливо протрусили еще двое в балахонах, почему-то отставшие от основной группы.

На всякий случай Ихо выждал некоторое время, но теперь птицы там, откуда пришел он и остальные, вели себя совершенно спокойно, а две пестрые цон, перепархивая с дерева на дерево, сопровождали отставших «пилигримов».

Стараясь не шуметь по пустякам, Ихо двинулся за вереницей торопливых странников.

Потом произошло побоище в деревне – иным словом он не смог назвать события следующего часа. Орлам изрядно перепало, этому стоило порадоваться. Сначала троица, которую он прежде встречал на верхней дороге, разделалась с пятеркой под предводительством одного из Орлов – Ихо уже сталкивался с ним и знал, что зовут его Хти-ястреб. Впрочем, если быть точным, сражались только двое, но как сражались! Ихо затаил дыхание от восхищения. Третий, похожий на подростка, остался стоять в стороне. После этого троица в спешке покинула деревню, направившись дальше на северо-запад. Оставшиеся Орлы явно намеревались броситься в погоню, но тут, словно тени, возникли горцы-пилигримы…

Ихо стал сильным бойцом, поучившись стилю Змеи у старого мастера. Но он не мог поручиться, что сумеет одолеть любого из этих горцев. Оставалось только порадоваться, что его смертельные враги – Орлы – не вызывают симпатий и у незнакомцев. Хотя к Орлам трудно испытывать дружеские чувства. Вставшие на путь зла становятся всеобщими врагами.

Исчезли серые балахоны быстро и слаженно. Только что добивали растерянных соглядатаев – и вдруг, повинуясь не заметному со стороны сигналу, стремительно отступили, растворились, как туман под солнцем.

Ихо поразмыслил и уполз в заросли, так и оставшись незамеченным. Ничто в этом мире не держало его и не привязывало к какому-либо месту. Он решил последовать за троицей, ибо враги Орлов – друзья одинокой Змее.

Горцев-пилигримов Ихо больше не встречал. Зато на следующий день подслушал разговор двух Орлов-дозорных у глубокого ущелья. Именно здесь он впервые узнал об озере Десяти Гротов и о вещи, которую с трепетом в голосе называли «Око Каома». И что трое умельцев, рвущихся к озеру, – монахи. Желание встретиться с ними возросло, ведь Ихо знал, что в монастырях чтут боевые искусства и слуги Каома достигли немалых высот. А поучиться чему-нибудь новому в ши-тао он всегда был готов.

Чем выше поднимались в горы проскользнувшие мимо дозора путники, тем труднее становилось за ними следить. Сначала лес превратился в кустарник и заросли стланика, потом пошли луга, а вскоре вокруг громоздились лишь неприступные скалы да коварные осыпи.

Ихо решил сократить путь: знал одну неприметную тропу. Может быть, получится успеть к Гротам первым. Всегда ведь удобнее наблюдать за представлением, заранее заняв лучшие места.

Обогнув гранитную скалу, похожую на склонившегося медведя, Ихо остановился. Было тихо, только ветер пел в горах. Темной риской на фоне неба парил вдалеке беркут. Воздух, свежий и прохладный, как и всегда на высоте, полнил грудь пьянящей пронзительной волной.

«И чего меня вечно тянет в Столицу? – сам себе удивился Ихо. – Век бы жил здесь, на Фын-Бае…»

Отыскав чуть заметные впадины на скале, Ихо стал ловко карабкаться по отвесному камню, цепляясь за трещины, за малейшие неровности. Что-что, а взбираться по внешне гладким и неприступным стенам он прекрасно умел.

Прошло совсем немного времени, и он уже стоял на покатой спине «медведя». Отсюда начиналась секретная тропа, уводившая в узкую и неглубокую расщелину. Ихо бросил последний взгляд со скалы: мир, позолоченный закатным солнцем, расстилался у самых ног, и он на мгновение ощутил себя властелином мира.

Малую луну уже можно было разглядеть; пройдет около часа – и взойдет большая, желтая и ноздреватая, словно ломоть сыра, в отличие от малой, ослепительно-белой, без малейшего пятнышка. Пока она еще виднелась тусклым серпиком, но едва сядет солнце, она засияет и осветит мир, словно дивный фонарь Каома.

В горах темнеет быстро; Ихо, размеренно дыша, пробирался по расщелине. Скалы по бокам казались стенами причудливых замков. Каменное крошево, за долгие ленивые годы вылущенное с этих стен, негромко хрустело под ногами. Ихо шел в основном наощупь – плотная тень застилала дорогу. Где-то далеко уныло пел сверчок, одинокий, как пиратский парусник в прибрежных водах. Здесь не водились цикады, неисчислимые на равнинах – слишком высоко и прохладно.

Расщелина стала шире, стены разошлись, и Ихо оказался в обширной горной котловине. На противоположном ее краю зиял вход в пещеру, пронизывающую скалу насквозь, об этом рассказывал Учитель несколько лет назад. Преодолев путь под землей, можно было выйти прямо к озеру Десяти Гротов.

Стало совсем темно; малая луна ярко освещала небо над головой, но в котловине парил неверный и зыбкий полумрак. Ихо, ступая мягко и неслышно, пробирался ко входу в подземелье, где намеревался заночевать.

Размытые фигуры, шевелящиеся у входа, он заметил, лишь подойдя практически вплотную.

Сначала Ихо решил, что это горцы-пилигримы, узрев бесформенные одеяния. Но тут же понял, что ошибается: неизвестные кутались не в балахоны, а скорее в длинные плащи с невероятно узким капюшоном.

Ихо упал на землю и затаился, но зря – несколько сгорбленных фигур тут же возникли совсем рядом. Двигались они, мягко покачиваясь из стороны в сторону.

Секундой позже Ихо осознал, что это вообще не люди. По крайней мере, люди не его расы.

Луна светила в спину, поэтому он мог разглядеть лица тех, кто застыл перед ним.

Кожа у них тускло поблескивала в неверном свете, носы и подбородки начисто отсутствовали, равно как и какая бы то ни было растительность. Глаза, лишенные век, круглые, как монеты, и взгляд тяжкий, словно гранит. И, вместе с тем, лица острые, с покатыми лбами и резко очерченными скулами.

Ихо похолодел. Наги! Люди-змеи! Те, что хозяйничают под землей. Старинные предания рассказывали об этих странных существах, живших многие сотни лет под горами, но последние несколько веков никто о них не слыхал. Ихо считал их такими же сказочными созданиями, как, скажем, драконы или великаны, и не мог даже предположить, что столкнется с ними наяву.

Ужас сковал его крепче, чем железные цепи.

Нагов было четверо. Плавно, словно влекомые ветром пушинки, они окружили его.

И тут Ихо внезапно ощутил себя сильным, как никогда. Пришло спокойствие и уверенность, а ужас он загнал внутрь себя и запер на огромный замок. Сдаваться просто так – ну уж нет, не на того напали!

И он стал Змеей. Гибкой, холодной, расчетливой. Руки обрели самостоятельную жизнь, и любого врага встретило бы ядовитое жало и стальные мускулы.

Но наги тоже во многом оставались змеями. А змея никогда не причинит вреда другой змее.

Фигуры в плащах вдруг расступились, освобождая путь; один наг сделал медленный, но понятный жест – проходи!

Ихо выпрямился. Наги пропускали его! Признали своим!

Что же, он не собирается ни с кем враждовать, тем более с теми, с кем и делить-то нечего… Им – тьма и мрачные подземелья, людям – солнце и зовущий простор.

Поклонившись, он скользнул мимо согбенных фигур; один из нагов, тот самый, что подавал знак, мягко взял его за руку. Ихо напрягся, готовый защищаться, но тот всего лишь вложил ему в ладонь какую-то вещицу, прохладную, шершавую и текучую на ощупь. Рука у нага была чешуйчатая, сухая и холодная.

Снова поклонившись, Ихо зашагал прочь. У входа в подземелье встретились еще двое нагов; жестами они дали понять, что не станут мешать человеку. Ихо торопливо миновал их. Ночевать в этом месте расхотелось, несмотря на подчеркнутое миролюбие нагов. Решил идти через тьму сколько удастся. Собрался зажечь факел, которых много заготовили местные люди еще в прошлом веке – целый штабель смолистых веток, прошедших специальную пропитку, хранился прямо у входа в пещеру.

Когда Ихо разжал ладонь, подарок нагов засветился тусклым синеватым огнем. К этому времени, поглощенный желанием поскорее уйти, он совершенно забыл о подарке.

Это оказался медальон в виде крошечной змейки на тончайшей ажурной цепочке. Свет исходил от медальона. Несколько мгновений Ихо рассматривал диковинный амулет, потом надел на шею, с трудом протиснув голову в отверстие, рассчитанное на змеиные головы нагов. Медальон тут же погас, зато Ихо с немалым удивлением обнаружил, что факел ему теперь совершенно ни к чему: он видел во мраке, словно кошка. Точнее, даже не видел, а чувствовал мрак, ощущал все живое, от летучих мышей под сводами до паучков в трещинах на стенах, отличал холодный камень от воздуха в проходе. Ощущал так, как, наверное, ощущают мир змеи, как ощутили его присутствие наги там, перед пещерой. Это было странно и вместе с тем – захватывающе.

Поразмыслив, Ихо не стал возиться с факелом, надеясь, что новая способность не пропадет так же внезапно, как появилась. Он быстро зашагал вглубь горы, прикидывая, что принесет ему неожиданная милость нагов, существ из легенды.

Над Миром вставала большая луна, но глазами Ихо этого не видел.

4.

Вид на озеро Десяти Гротов открылся посланникам Каома незадолго до полудня на следующий день после схватки в деревне. Накануне вечером Матурана ухитрился изловить горного рябчика и монахи вкусно поужинали. Ночью по очереди пришлось дежурить, но все дышало спокойствием и ничего так и не произошло. Утром, едва рассвело, продолжили путь.

И вот первая цель их миссии – Гроты.

– Недурно, – оценил Су То, стоя на обрыве. – Никогда не думал, что горные озера выглядят столь живописно.

Конечно, ему, жителю плоских южных равнин, странно видеть подобные пейзажи.

– Пошли, – проворчал Даан. – После полюбуешься. Веди, Матурана.

Чужеземец направился вправо, где можно было без риска для жизни спуститься со скалы и подойти к воде. Спуск не занял много времени; обогнув озеро, они приблизились к первому гроту. Даан заглянул внутрь: причудливой расцветки сосульки украшали свод. Из полутьмы доносился гулкий стук падающих капель.

Матурана остановился у четвертого справа грота.

– Здесь, – сказал он и принялся снимать одежду.

Даан вопросительно поднял брови.

– Придется искупаться. Вход в тайник – под водой.

«Блестяще, – оценил Даан. – Попробуй отыщи его, если не знаешь, в чем дело…»

Он тоже стал раздеваться; Су То уже стянул куртку и почти стянул рубаху.

– Постой, – обратился к нему Матурана. – Тебе, Су, лучше остаться и покараулить, пока мы с Дааном возьмем Око.

Су рассердился.

– Что-то ты раскомандовался, чужеземец! Твое дело – выполнять наши приказы и помалкивать. Ясно? Я решил пойти и пойду, и ты меня не остановишь!

Матурана пожал плечами:

– Хорошо. Иди. А я посижу тут, – и он равнодушно опустился на горку одежды.

Су понял, что его оставили в дураках, и гневно сжал кулаки. Даан поймал его занесенную руку.

– Не глупи, Су! Он ведь дело предлагает. Сунемся туда втроем, а нас тут подкараулят. Кому хуже? Прошу тебя, делай как он говорит. Ради нашей цели.

Су То вырвал руку и одернул рубаху. Он продолжал сердиться, но сдержал себя и подчинился голосу разума.

– Ладно… Я остаюсь.

Даан благодарно сжал ему плечо. Видит Каома, монаху-северянину достался прекрасный попутчик!

Матурана тут же встал и кивнул Даану:

– Идем.

Ни одна мышца не дрогнула на его лице – Даан боялся, что насмешка на лице островитянина еще больше озлобит Су То.

Они вошли в грот. По центру его плескалась темная вода, лишь у стен оставалась узкая полоска камня. По ней-то посланники и шли.

Отыскав только ему известную примету, Матурана обернулся к Даану.

Оба были полностью обнажены. По сравнению с чужеземцем Даан выглядел богом. Значительно шире в плечах, сильный и тренированный, с мощной мускулатурой. Матурана же был тощ, как монастырский кот, хотя и подтянут. Мышцы совершенно не выделялись на его теле – ни на руках, ни на груди…

Зато Даан разглядел целых четыре татуировки; понятна была лишь одна, ритуальная, на левом плече. Кроме нее, Матурану украшали изображения змеи, кусающей свой хвост, под левым соском; летучей мыши – под правым; а на левом локте, опустив нос книзу, шел по следу палевый волк.

– Ныряем здесь, – сказал островитянин. – Я найду ход, потом прыгнешь ты. Ход узкий и довольно длинный, по нему придется плыть. Лучше спиной вниз, а рукой ощупывать камень сверху. Скоро почувствуешь пустоту – это крохотная пещерка. Станет мало воздуха, можешь там отдышаться. А сразу за ней, локтях в десяти, наш грот. Понял?

Даан кивнул.

Матурана скользнул в воду. Движения у него были ловкие и экономные, как у выдры. Нырнул раз, другой.

– Здесь, – сказал он, в очередной раз показываясь. – Готов?

Даан снова кивнул.

– Давай, – голова Матураны исчезла без малейшего всплеска.

Даан подошел к нужному месту, несколько раз глубоко вздохнул и прыгнул. Вода была до жути холодная, даже дух захватило. Точно в указанном месте в каменной стене грота нашлась круглая дыра. Перевернувшись лицом кверху, Даан заработал ногами; одновременно вытянул руку, нащупал склизкий свод похожего на трубу тоннеля.

Вокруг царила полнейшая тьма, Даан плыл и удивлялся: в жизни не предполагал, что его занесет в подобное место.

Вот и обещанная Матураной пещерка, но воздуха в легких еще достаточно. Вперед!

Спустя несколько секунд рука его вновь провалилась в пустоту, и Даан высунул голову из воды. Фыркнул. Отдышался.

С каменного уступа уже тянул ладонь Матурана.

– Выбирайся!

Вода крупными каплями стекала с обнаженных тел. Вопреки ожиданиям, в пещере доставало света, чтобы осмотреться. Даан повертел головой.

Крохотный каменный мешок. Стены покрыты изломами, трещинами. Уже знакомые сосульки, свисающие сверху, и точно такие же, но поднимающиеся с пола. Словно зубы исполинского дракона…

– Пришли, Даан. Гляди…

Матурана сунул руки в одну из трещин, змеящуюся на стене, и Даан Геш, избранник северного монастыря, впервые увидел Око Каома.

Оно слабо мерцало и пульсировало на ладонях чужеземца, похожее на небольшую морскую раковину.

«Скорее напоминает ухо, чем глаз», – растерянно подумал монах.

– Возьми, подержи его, – Матурана протянул Око Даану.

Тот принял магическую вещь и зажмурился. Все силы мира втекали ему в ладони и через ноги уходили в тело Земли. Он стал всем и ничем под солнцем и обеими лунами. Око жгло руки и доставляло неизъяснимое наслаждение, полнило Даана несказанной мощью и верой в собственные силы. Миг и вечность. Свет и тьма. Жар и холод.

Даан не помнил, сколько простоял, зажмурившись и слившись с Оком. Из транса его вывело легкое прикосновение Матураны.

– Пора! Су То заждался уже…

Даан открыл глаза. Островитянин вытащил из той же трещины истлевшие лохмотья, в которых с трудом угадывалась походная сумка.

– Гм! Сгорела. Придется нести в руках.

Даан зачем-то заглянул в трещину – камень слабо светился в месте, где ранее покоилось Око, и даже на расстоянии чувствовалось исходящее от него тепло.

– Ты хорошо плаваешь? – спросил Матурана. – Может быть, лучше я его возьму?

Даан одной рукой крепко сжал Око, другой махнул в сторону воды:

– Не волнуйся! Уж я-то его не потеряю…

Матурана серьезно кивнул и пошел к подводному тоннелю.

Назад плыть было заметно труднее, Даан с удивлением обнаружил легкое встречное течение, но справился с ним без особого труда. Даже с одной свободной рукой.

Когда он вынырнул перед самым выходом из грота, Матурана сидел на корточках прямо над головой, прижимая к губам палец.

Даан, собиравшийся громко фыркнуть, проглотил звук и притих, не вынимая Око из-под воды.

– Я гляну, как там Су, – прошептал Матурана и прокрался к выходу. Даан остался сидеть в ледяном хрустале озера. Тело покрылось крупными пупырышками, а пальцы ног совсем закоченели. Только рука, державшая святыню, ощущала приятное тепло.

Матурана быстро вернулся и помог выбраться на сушу. Глаза, успевшие отвыкнуть от яркого дневного света, резануло при выходе из грота. Су То нетерпеливо топтался у сброшенной одежды.

Даан понял, что должен сделать.

– Держи, брат…

Су принял Око обеими руками, а Даан с Матураной, даже не обсохнув, оделись.

Первая цель достигнута: Око у них. Теперь предстоит путь через всю страну, на юго-восточное побережье, в долину Утан. Око всегда переносили в наиболее удаленное от предыдущего место.

Су все еще стоял с закрытыми глазами, когда Матурана приблизился к нему с походной сумкой и слегка потряс, опустив руку на плечо.

Замечтавшийся южанин пришел в себя. Огляделся, бережно опустил Око в подставленную сумку. Даан готов был поспорить, что Су То очень неохотно расстался с ним, ибо сам познал притягательную силу древней реликвии совсем недавно.

– Нести Око лучше по очереди и передавать друг другу как можно чаще, – сказал Матурана. – Иначе и обжечься недолго…

Даан знал это – долго выносить тесную близость с глазом бога не смог бы никто.

– Первым понесу я, – тоном, не допускающим возражений, заявил Су. Но никто и не подумал возразить.

Они отошли от гротов всего на двести шагов, когда у единственного спуска в котловину показались люди. Много – десятка три.

– Проклятье! – вырвалось у Матураны. – Это Орлы!

Даан и Су То замерли. Южанин прижимал сумку с Оком к груди.

– Нам не отбиться, – негромко сказал Даан. – Что будем делать?

Орлы уже спускались к озеру.

– Отходим к гротам! – решил Матурана. – Там настоящий лабиринт, авось запутаем их и ускользнем!

На этот раз даже Су То подчинился без колебаний.

Чтобы беглецы не сбежали, Орлы разделились и стали огибать озеро с двух сторон.

Даан с отчаянием окинул взглядом отвесные кручи. Спасения ждать было неоткуда. Враги приближались, стали различимы даже довольные ухмылки на лицах.

Монахи и островитянин подбегали к первому гроту; неожиданно сверху, с крохотного уступа над разверзнутым зевом подземелья, соскочил ладный парень, совсем не похожий на Орлов. Но Даан не стал его разглядывать: сразу напал.

Парень сжался, руки его, изогнувшись, отвели удары, а прямая, как клинок меча, и такая же твердая ладонь скользнула вплотную к руке Даана и легонько ткнула под ребра.

– Змея? – узнал Даан. – Ладно…

Даан, как и все монахи, знакомился со стилем Змеи, еще в третьем круге обучения. Он принял низкую стойку, правая рука взметнулась, словно кобра, вставшая на хвост; левая застыла перед грудью, подпирая локоть правой.

Парень раскрыл рот, собираясь что-то сказать, однако Даан снова напал на него. Удар ядовитого жала пришелся в пустоту, руки монаха непостижимым образом переплелись с руками незнакомца. Даан дернулся назад, но поздно: одной рукой тот блокировал обе руки Даана, вторая изготовилась к удару, и что-то подсказывало монаху, что этот удар станет последним.

Но противник почему-то не стал атаковать. Даан, опомнившись, немедленно вывернулся с помощью трюка, не имеющего ничего общего со стилем змеи (не зря наставники из Высших посещали занятия до-лохматых) и нанес несколько сокрушительных тычков, увы, вновь пришедшихся в пустоту.

– Да подожди ты! – воскликнул парень, уворачиваясь от новых атак Даана. – Я не враг! Змея не помогает Орлам!

Даан остановился. Действительно, кланы Змеи и Орла издавна смертельно враждовали.

– Я могу увести вас. Поспешим, если не желаете неравной схватки.

– Зачем тебе это нужно? – хрипло спросил Су То.

Парень ответил без раздумий:

– Никогда не откажусь от соблазна насолить Орлам!

Матурана коротко выдохнул:

– Веди! Да побыстрее!

И они кинулись вслед за неожиданным союзником. Тот повел их во второй справа грот.

– Здесь темно, – предупредил он. – Возьмемся за руки, я знаю дорогу.

Матурана протянул незнакомцу руку; следом шел Су То, повесив сумку с Оком на шею; замкнул цепочку Даан.

– Как твое имя? – спросил посланник-северянин.

– Тин Пи. Но все называют меня Ихо, Змея.

Даан сокрушенно вздохнул:

– Кажется, ты владеешь стилем Змеи лучше, чем любой из монахов. Даже лучше, чем Настоятели.

Ихо не ответил.

Скоро стало совсем темно, для всех, кроме владеющего магическим медальоном проводника. Толстый слой пыли, устилающий путь, сглатывал звуки шагов.

Орлы тем временем подоспели ко входу в грот. Той отрывисто отдавал приказания. Немедленно зажгли факелы, и погоня возобновилась.

Той нетерпеливо потирал руки: неожиданно представилась возможность одним махом выполнить оба задания господина – и Оком завладеть, и пленить мальчишку-Змею. Наконец-то удача повернулась к клану лицом.

Огонь помог Орлам – они быстро нагоняли слепых беглецов, даже Ихо, ориентирующийся в кромешной тьме, не смог ускорить их передвижение. Гортанные выкрики Орлов звучали все ближе.

И вдруг впереди зажегся тусклый свет. Иссиня-лиловый, мертвенный. Су То издал сдавленное восклицание.

Поперек подземного хода, там, где вправо и влево ответвлялись такие же коридоры, стояли несколько людей в плащах с очень узкими капюшонами. Каждый держал в руке нечто вроде факела, на кончике которого и горел тот самый синий огонь. Точнее, даже не огонь, вместо живой пляски пламени во тьме светились неподвижные искры, такие же неподвижные, как звезды, только звезды обыкновенно мерцают, а эти точки испускали ровный немигающий поток синего света.

– Не бойтесь, это наги, – сказал Ихо самым обыденным тоном и потащил ошеломленных путников вперед, прямо на фигуры в плащах. Едва они приблизились, шеренга нагов дрогнула, образовав проход, а когда они миновали немую стражу, наги снова сомкнули ряд. Даан оглянулся. Недвижимые фигуры человекозмей внушали смутный страх, и почему-то пришла уверенность, что Орлам тут нипочем не пройти.

Словно в подтверждение, Ихо перешел на шаг.

– Ну, все. Можно уже не спешить.

Позади зазвучали панические вопли; скоро все стихло. Орлы, вероятно, предпочли спешно отступить, превратившись из преследователей в беглецов. До самого выхода под открытое небо монахи, островитянин и Ихо никого не встретили, даже нагов.

Су То вспомнил зловещие фигуры с синими факелами, и его передернуло. Есть моменты, когда самый храбрый человек поддается страху.

– Во имя Каома! Как тебе удалось договориться с этими жуткими созданиями?

Ихо нахмурился:

– Ну, Змея я или нет?

Они опережали Орлов на день, что было весьма неплохо.

Глава четвертая

1.

Даан все удивлялся, как быстро темнеет весной. Казалось, совсем недавно Солнце еще висело над горами, даже не успев как следует покраснеть, и вот уже валится на мир дремотный полог ночи. В лесу, как выяснилось, темнело еще быстрее.

Но леса скоро остались позади, как и Фын-Бай; теперь путь лежал через обширные плоскогорья, простирающиеся к северо-западу от столицы. В горах посланникам удалось остаться незамеченными, хотя незримое присутствие Орлов чувствовали все. Приходилось быть настороже каждую секунду, даже во сне.

Око передавали друг другу каждые два-три часа. Лишь Ихо оставался непосвященным в секретную миссию, хотя тоже мог прикоснуться к святыне, ибо родился в год Тигра-воина двадцать четыре весны назад. Но он и не стремился что-либо выведать и никогда не задавал лишних вопросов. Просто присоединился к посланникам, заявив, что им некоторое время по пути. Но Око он ни разу не нес. Остальные трое приняли на себя удар божественных сил. Если невзрачная на вид сумка задерживалась на плече подольше, сразу чувствовалось, как магическая вещь начинает высасывать энергию, и тогда постепенно наваливалась смертельная усталость.

Ощущение близкой опасности вкупе с грузом ответственности примирили даже Су То с Матураной. Южанин имел обыкновение придираться к чужеземцу по любому поводу, а чаще вовсе без всякого повода. К удивлению Даана, Матурана безропотно сносил все придирки. Сам Даан держал свою неприязнь при себе, ибо считал главным исполнение Обряда, а не мелкие дрязги, совершенно в пути неуместные. Впрочем, чужеземец показал себя с самой лучшей стороны: большой опыт путешествий и завидное знание местности сильно упростили задачу монахов. Последнее сильно удивляло Даана. Чужак знает его родную страну неизмеримо лучше! Парадокс. Хотя странного тут было совсем немного: монахи очень редко покидают обитель, а паломники только и делают, что бродят взад-вперед по империи, от гор до океана.

Теперь на пути чаще попадались деревни и небольшие городки. Прохлада высокогорья сменилась ласковым теплом равнины, а наступавшая с юга весна заставила цвести все, что только могло цвести.

В городок, очередной на пути к Утану, они вошли затемно. Миновав лачуги бедноты, ютящиеся на окраине, попали на главную улицу, единственную, где все без исключения дома были каменными. Городок спал, лишь изредка из-за плотных занавесей наружу просачивался вкрадчивый свет ночников.

Даан поправил висящую на плече сумку. Плечо ныло. Глянул направо, налево. Куда идти, в какие двери стучаться?

– Чуть дальше есть таверна, там можно снять комнату на ночь, если не скупиться, – сказал Матурана. В который раз он словно угадывал мысли Даана, давал ответы на еще не заданные вопросы. Колдун он, что ли?

– А деньги есть у кого-нибудь? – поинтересовался Ихо. – Боюсь, я уже забыл, как выглядят монеты, так давно они мне не отягощали карман…

Су То фыркнул. Он совсем не одобрял тот факт, что теперь их стало четверо, хоть Ихо вовсе не осложнял им жизнь. Молчал Су лишь благодаря Даану, напомнившему, что Высшие велели не пренебрегать случайностями и что Ихо однажды уже отменно послужил Всевышнему.

Они шагали по улице, пока Матурана жестом не остановил всех.

– Пришли. Наверное, будет лучше, если мы с Ихо пойдем в таверну и договоримся о ночлеге, а заодно и проверим, все ли здесь спокойно, вы же подождете нашего знака где-нибудь в тени.

Даан согласно кивнул:

– Хорошо, чужеземец. Будь осмотрителен.

– И об ужине не забудь! – буркнул вослед вечно недовольный Су То.

Матурана кивнул и поманил Ихо за собой.

Не прошло и десяти минут, как все четверо сидели в чистенькой тесной комнатушке над главным залом таверны и уплетали холодное мясо с лепешками, запивая остывшим соком ло-чуну. Судя по лучезарной улыбке хозяина, невзирая на поздний час мгновенно устроившего и свободную комнату, и неплохой ужин, Матурана напомнил ему, как выглядят монеты.

Насытившись, усталые путники заперлись, задули светильник и провалились в глубокий освежающий сон. Даан опустил сумку с Оком на циновку рядом с собой и Су; уже засыпая, он разглядел, что рука южанина сомкнулась на видавшем виды кожаном ремешке у самой застежки.

Никто из них не услыхал слабого скрипа двери, донесшегося снизу. Таверна имела два выхода: на улицу и во двор. Мальчик-слуга неслышно выскользнул из дома и канул в густую темноту, царящую во дворе. Вскоре после этого погас светильник и в комнате хозяина.

Ночью Су То внезапно проснулся: ему показалось, что кто-то прикоснулся к драгоценной сумке. Он приоткрыл глаза, напрягшись, словно тигр перед броском.

Над ним склонился Матурана. Сияние малой луны, проникая в комнату сквозь пыльное стекло окна, освещало лицо островитянина.

Су То вскинулся, согнув руку так, чтобы можно было и защититься, и ударить.

– Что нужно?

Его шепот никого не разбудил.

Су полагал, что Матурана, застигнутый врасплох, растеряется. Ну, хотя бы вздрогнет. Ничуть не бывало: лицо его осталось бесстрастным.

– Ты меня звал?

Южанин чуть потянул за ремень сумки, сразу ощутив приятную тяжесть Ока, скрытого под толстой материей. Это успокоило.

– Никого я не звал!

Матурана внимательно, словно видел Су впервые, уставился ему в глаза.

– Странно. Мне показалось, что ты меня звал.

Су почуял неладное, но, поскольку Око было на месте, счел полезным все замять, притвориться спящим и выждать. Мало ли что задумал этот чужак! Появился шанс вывести его на чистую воду.

– Нечего наедаться на ночь глядя! Мерещится потом всякое… – обронил он сердито. И улегся, не выпуская сумки. Матурана сокрушенно вздохнул и тоже улегся.

Су То ждал напрасно: до самого утра ничего больше так и не произошло.

Зато после восхода солнца события закрутились самым неожиданным образом.

Сначала все шло как нельзя лучше: путники по очереди умылись в фонтане во дворе, выпили чаю и слегка закусили, убрав остатки завтрака в корзинку с едой, приготовленную в дорогу. Даан поблагодарил хозяина, но тот неожиданно отмахнулся, избегая смотреть четверке в глаза. Тут Даан и почувствовал, что не все в порядке.

Не успели они выйти на улицу, хозяин исчез, прислуга тоже, зато везде появились Орлы: и у комнаты, которую они только что покинули, и на лестнице, и в зале, и даже на улице – Даан выглянул в окно.

Положение казалось безвыходным: Орлов было слишком много, чтобы отбиться в не особенно просторном месте, а уйти им просто не дадут. Тем не менее Даан и Су То изготовились к обороне.

Вперед вышел предводитель Орлов; из угодившей в ловушку четверки его имя знал только Матурана: Орла звали Той.

– Эй, вы двое! Нам нужны лишь монахи, поэтому можете убираться!

Матурана, словно только этого и ждал, засеменил к Тою, бестолково прижимая к груди корзинку с припасами и подобострастно кланяясь:

– Спасибо, господин, спасибо!

Из корзинки косо торчали зеленые перья лука, свертки с жареными цыплятами.

– А ты чего ждешь? – сердито обратился Той к Ихо.

Тот насупился, оглянувшись на монахов.

– Я с ними!

И стал в боевую стойку.

– Ну ладно, змееныш!

На самом деле Той вовсе не собирался отпускать ни Матурану, ни Ихо. Он стремился лишь разделить путников, чтобы схватить их без излишних осложнений. Но Ихо уперся, Той на секунду забыл о Матуране, и тот беспрепятственно покинул таверну. Когда предводитель Орлов осознал свой промах, было уже поздно: Матурана удрал. Но он не слишком расстроился, чужеземец не являлся важной фигурой. Господин велел добыть Око, пленить монахов и уничтожить Змею. Все это почти исполнено – так какое ему дело до трусливого островитянина, бросившего своих товарищей в беде?

– Взять их!

Орлы скопом кинулись в атаку. Схватки не вышло: получая многочисленные удары, нападающие висли на руках противников и скрутили их за счет простого численного превосходства. Не прошло и двух минут как все трое были крепко связаны.

Шестеро Орлов недвижимо валялись на выскобленном полу.

Той, криво усмехаясь, приблизился к Су То, у которого через плечо висела сумка с Оком Каома.

– Вот и все, мои юные друзья. Кажется, ваш поход досрочно завершился.

Су То глядел на него с ненавистью, Даан – холодно, но спокойно. Ихо вообще не глядел – закрыв глаза, погрузился в себя.

– Лао! – резко приказал Той одному из своих подручных, – возьми то, что в сумке у этого полумертвого южанина.

Лао торопливо приблизился к плененным и полез в сумку. Су То напрягся изо всех оставшихся сил, но тщетно: веревки еще глубже вгрызлись в тело. Два дюжих стража крепче сдавили его плечи и запястья.

– Ну-ну, не трепыхайся…

Голос Тоя звучал насмешливо.

Су То впал в отчаяние. Они не оправдали доверия Высших и не уберегли тысячелетнюю реликвию. Им нет прощения – даже смерть ничего не искупит.

Крик Тоя, преисполненный злобы и досады, вернул его с небес на землю. Су широко распахнул глаза, несказанно удивленный.

Лао извлек из сумки круглую фарфоровую вазу, расписанную оранжевыми драконами. Вазу, а не Око Всевышнего!

– Искать! Искать островитянина с корзиной! – заорал Той, щедро отпуская пинки своим людям. – Шевелитесь, мерзкие твари!!

Ихо, словно забыв, что его пленили смертельные враги, хохотал самым издевательским образом.

И тут в голову Су То что-то щелкнуло: ночью он проснулся не ДО того, как Матурана пошарил в сумке, а ПОСЛЕ того. Око к моменту пробуждения Су уже было спрятано в корзинке с пищей. Матурана нарочно его разбудил. Но зачем? На чьей стороне он играет?

Рассерженные Орлы метались по городку.

2.

Монахов и Ихо привязали к столбам-опорам в просторной комнате-тауте одного из домов, принадлежавшего какому-то богатому купцу. Трое приставленных к ним стражников играли в маджонг, усевшись невдалеке за стол. Орлы исчезли, прочесав весь городок. Наверное, прочесывали округу.

Су То гадал: что на уме у Матураны? Чужеземец оставался их единственной надеждой.

Час истекал за часом, близился вечер, стала донимать жажда. Охранники все так же дулись в маджонг, не обращая на пленников ни малейшего внимания.

Островитянина первым заметил Даан. Троицу привязали так, что все глядели в разные стороны: Су То – на двери, Ихо – в угол и в окно, Даан в сторону веранды, отделенной от таута невысокой, по пояс, перегородкой.

Матурана легко перемахнул через перила веранды и спрятался за столбом-опорой.

Даан с облегчением убедился, что не ошибся в нем, ибо не верил, что островитянин просто сбежит. Теперь если ему посчастливится освободить хотя бы одного из пленников, можно надеяться на успех.

Удостоверившись, что охранников всего трое, Матурана, более не кроясь, прыгнул через перегородку. Игроки оторвались от костей.

– Эй! Вы только поглядите – удача сама плывет к нам в руки. Все его ищут, а он вот где: сам пришел!

Стражи, уверенные в легкой добыче, встали из-за стола. Матурана шагнул вперед и замер.

Даан затаил дыхание: как же слабый и неловкий чужеземец справится с тройкой крепких Орлов? Надо было незаметно перерезать путы Даану, Су То или хотя бы Ихо… И пока освобожденный занимался бы стражниками, Матурана смог бы развязать остальных…

Ихо изо всех сил скашивал глаза, пытаясь увидеть что происходит; Су То оставалось лишь гадать насчет этого да вслушиваться, потому что события разворачивались точно у него за спиной, а пошевелиться он мог не более, чем муха, угодившая в паучьи тенета.

Зато Даан видел все. Один из стражников, лениво поигрывая ножом, подошел вплотную к Матуране; двое других остались у стола.

– Привет, заморыш. Давай я тебя свяжу. Даже бить не стану, по крайней мере, сильно.

Матурана покачал головой, показывая, что не согласен.

– Нет. Лучше развяжи вот их.

Стражник заржал, обернувшись к приятелям.

– Слыхали? Может, впрямь развяжем?

Приятели тоже заржали. И тогда стражник резко ударил Матурану свободной рукой. Матурана упал на пол…

Стоп!!! Даан выпучил глаза. Это стражник упал, а не Матурана!!

Поверженный и сам не понял, как очутился на полу. Проклятье! Этот заморыш еще и брыкается.

Охранник замахнулся ножом.

На этот раз Даан кое-что заметил. Матурана мягко поймал Орла за руку, сделал округлое плавное движение, теперь уже на пару с охранником, шагнул чуть в сторону…

Стражник, нелепо вывернув руку, врезался лицом в каменный пол, словно начисто забыл о равновесии. Матурана стоял вполоборота к нему, вытянув обе руки перед собой. Нож был уже у него.

Даан ничего не понял.

Тут опомнились двое оставшихся охранников – они разом кинулись на островитянина, но тот вдруг крутнулся на месте и они проскочили мимо, даже не задев его. Едва Матурана оказался за спинами противников, он схватил одного за локоть. Стражника развернула собственная инерция; второй снова кинулся на Матурану, с другой стороны, но лишь наткнулся на первого.

Это напоминало больше пляску, чем драку. Матурана грациозно вышагивал, держа стражника уже не за локоть, а за кисть, и прикрывался им от второго. Второй пыхтел, пытаясь обойти напарника и добраться, наконец, до Матураны, но везде натыкался на своего приятеля, совершенно очумевшего. Первому казалось, что он вот-вот упадет, однако он все не падал, Матурана водил его за руку, как козла на поводке.

Потом локоть первого вдруг непостижимым образом совместился с физиономией второго, и тот безжизненно рухнул на пол, заливая все вокруг себя кровью; а первый неожиданно задрал ноги и с размаху опрокинулся.

Теперь Матурана недвижимо застыл. Руки он вытянул в стороны под разными углами.

Даан, наконец, снова обрел способность дышать. Он не видел объяснения всему произошедшему.

Матурана скользнул к нему, на ходу доставая нож. Опали осточертевшие за день путы.

– Освободи остальных, а я гляну, все ли тихо, – сказал Матурана, передавая Даану трофейный кинжал.

Все было тихо; трое стражников, не шевелясь, валялись на полу. Настала пора покидать этот негостеприимный город.

– Где Око?

– В корзинке.

– А корзинка?

– В кустах у дороги. Пошли!

Как-то незаметно Матурана стал командовать, и невозможно было ему не подчиниться.

По-настоящему Даан успокоился лишь когда они вернули святыню в сумку и поручили ее Су То, а сами под покровом темноты направились к югу.

Матурана сказал, что там река.

3.

Мутные воды разлившейся по весне Кухэ несли утлый челнок, сработанный из древесной коры. Даану казалось, что челнок вот-вот развалится, но хрупкая посудина, ведомая твердой рукой Матураны, рассекала пологую волну и неслась на юго-восток, к океану. Они едва втиснулись в этот челнок вчетвером, а потом боялись двинуться, потому что вода едва не переливалась через борт. Но зато они удалялись от злополучного городка неизмеримо быстрее, чем пешком.

Матурана был мрачен, остальные, наоборот, радовались, что опасность и плен позади, а Око спасено.

Под вечер пристали к берегу. Лес подступал почти к самой воде, оставляя лишь узкую, кое-где поросшую травой полоску. Хвойные деревья здесь уже практически не росли – путники забрались далеко к югу от хребтов Сао-Зу – попадались в основном дубы и гигантские тэ-платаны.

Су То вытащил челнок на сушу и спрятал его в густых зарослях кустарника. Матурана, утомившийся за полдня непрерывной гребли, принялся ломать ветки себе на постель, но Даан остановил его.

– Подожди, островитянин. Сначала ты покажешь свое искусство.

Матурана нахмурился; Ихо и Су, заинтересованные, приблизились.

– Я видел, как ты расправился со стражниками Орлов. Но ничего не понял. Это не ши-тао, верно?

Чужеземец, видимо, настроился играть в молчанку. Он отвернулся и вновь стал готовить себе ложе.

– От меня так просто не отделаешься! – Даан начинал злиться. – Защищайся!

Он справедливо решил, что если напасть на Матурану, тому ничего больше не останется, как применить свое умение.

Удар пришелся в пустоту; не встретив препятствия, Даан на секунду потерял равновесие, а Матурана вдобавок легонько подтолкнул его. Этого оказалось достаточно – монах рухнул на еще не готовую постель. Ихо засмеялся.

Даан тоже улыбнулся. Первое, что он усвоил: Матурана использует энергию противника в собственных целях. Выходило, что Даан сам себя уложил, а Матурана лишь не препятствовал этому. Ну, может, чуть-чуть помог, толкнул легонечко. Обыкновенно таким толчком даже ребенка с места не сдвинешь.

Кардинально иной подход. Прямо противоположный привычному. Там, где Даан поставил бы жесткий блок, затратив столько же сил, сколько и нападавший, Матурана ограничился едва заметным движением руки.

Новый удар, но уже такой, чтобы не потерять равновесие в случае промаха. На этот раз Матурана просто уклонился.

– Прекрати, Даан. Я не хочу с тобой сражаться.

– Да ладно! Мы ведь не всерьез. Как на тренировке: ты показываешь новый трюк, а я учусь.

Матурана ловко ушел от очередного выпада.

– Не надо, Даан. Нельзя вступать в единоборство, если нет угрозы жизни. Я и так сегодня чересчур много дрался. А ты предлагаешь снова нарушить заповедь, не замолив прежние прегрешения.

Вмешался Су То:

– Что ты лопочешь, чужеземец? Тебе нужна угроза жизни? Получай же!

Если Даан бил хоть и сильно, но в безопасные места, то южанин атаковал всерьез, на поражение.

Но и его удары не достигли цели. Матурана чуть повернулся, поймал Су То за руку, поднырнул под нее, снова полуобернулся…

Теперь Су То стоял нелепо выгнувшись. Островитянин легонечко нажал на его согнутую в локте руку, как на рычаг. И южанин мешком повалился на землю.

Матурана застыл над ним, чуть присев. Руки по-прежнему протягивал вперед, словно собирался еще не раз нажать на невидимый рычаг. Пока Су То падал, можно было без труда нанести три, а то и больше смертельных удара, таких же, какой нанес Су То первым. Но чужеземец даже не двинулся.

И тогда Даан впервые увидел сердитого Матурану.

– Послушайте, костоломы, именующие себя слугами Каома! Будь у вас хоть капелька ума, я бы поговорил с вами. Но, поскольку вы умеете только дрыгать ногами и крушить все вокруг и не даете себе труда хоть немного поразмыслить, позвольте мне исполнить Обряд. Не мешайте хотя бы, если уж не помогаете!

Даан устыдился. Действительно, чем-то не тем они с Су То заняты. Обряд, Обряд прежде всего!

Вдруг явственно представились укоризненные лица Высших.

Су То угрюмо встал. Матурану он больше не трогал, но Даан догадывался, что творится у него на душе. Самолюбивый южанин дважды посрамлен тем, кого он считал слабаком и недоумком, а южане такого не прощают.

Вздохнув, Даан побрел готовить себе ложе. В кустах раздавался треск: это Ихо, беззаботный, как всегда, ломал ветки.

4.

Несколько дней Матурана молчал, словно рыба. Вечером неизменно садился, подогнув ноги под себя, лицом к заходящему солнцу и надолго застывал, отрешившись от всего окружающего. Даан не беспокоил его, памятуя о внезапной вспышке ярости. Ихо всем видом показывал, что его дело – сторона и ссориться он ни с кем не намерен. Ни с монахами, ни с островитянином. Лишь Су То затаил обиду. Желание приструнить чужака и поставить его на место переполняло южанина, однако пока не представлялось удобного случая. Но главным он считал все же исполнение Обряда.

Когда вышли на широкий тракт, ведущий в Столицу, стали попадаться многочисленные путники, пешие и конные; все спешили, словно это последний день их жизни. В город направлялось больше народу, чем покидало его. Путь по людным местам был связан с определенным риском; но и напасть на посланников открыто никто не отважился бы.

У городских ворот дежурил большой отряд императорской гвардии. Всех приходящих досматривал средних лет офицер, чересчур серьезный и важный на вид. Когда наступил черед монахов предстать перед ним, Даан заволновался: офицер задавал всем массу каверзных вопросов, на первый взгляд совершенно ненужных.

– Куда направляетесь? – надменно осведомился он.

Матурана легонько подтолкнул открывшего было рот Даана и ответил сразу за всех:

– В монастырь, господин. Мы – паломники с Архипелага.

Офицер подозрительно поглядел на них.

– Что-то не больно вы похожи на жителей островов.

Исподлобья глядя прямо в глаза Матуране, он произнес несколько слов на наречии Архипелага; даже монахи и Ихо поняли, что этим языком он владеет еле-еле.

Матурана коротко ответил по-своему, четко выговаривая каждое слово, потом преувеличенно горестно вздохнул:

– Судьба милостива к сильным. К таким, как вы, господин. Нам она улыбается редко.

Подобревший от лести офицер глянул на путников уже без прежнего недоверия: ну чем могут угрожать огромному городу четверо бродяг, к тому же прекрасно сознающих, что они не более чем бродяги?

– Зачем тогда заходить в Столицу? Обошли бы стороной.

– О-о! – протянул Матурана мечтательно. – Мы хотели выглянуть на этот сказочный город и его счастливцев-жителей. Хотя бы одним глазком! Императорский дворец, говорят, настоящее чудо. Молва о нем дошла до самых дальних краев.

– Глупцы! К дворцу вас и близко не подпустят.

– Может быть, хоть издали повезет его увидеть. И потом, у нас закончилась еда.

– За еду надо платить, – сказал офицер, почему-то оживившись. – У вас есть чем?

– Заработаем, господин. Но для вас… – Матурана многозначительно умолк и незаметно сунул офицеру монетку.

– Гм… Ну что же, – прогудел офицер несколько фальшиво. – Полагаю, нет ничего худого в том, чтобы на Архипелаге лишний раз убедились в великолепии нашей Столицы и нашей несравненной мощи. Поглядите на все, а потом расскажете дома о том, сколь велик этот город и его правители. Пропустить их!

Два рослых солдата освободили проход, и путники ступили под широкую арку северных ворот.

Даан только головой покачал. В прошлый раз Сатэ провел семерых монахов в Столицу, даже не взглянув на начальника стражи, и тот не посмел и пикнуть.

Столица вобрала в себя путников, невообразимый бурлящий муравейник.

Су То знал город не лучше Даана: большую часть жизни он провел в Южном монастыре. Ихо тоже оказался здесь впервые. Оставалось надеяться на Матурану – в который раз. Даан не переставал поражаться чужеземцу. Его послали в помощь монахам-избранникам, на деле же выходило, что заправлял миссией именно он, а монахи лишь помогали. Да и то только тогда, когда требовалось грубая сила.

Миновав грязные окраинные кварталы, четверка ступила в пределы Кольца Площадей. Здесь никогда не бывало безлюдно, Кольцо – это вечный неумолкающий рынок. Сотни и тысячи мелких лавчонок, аптек, харчевен, полчища торговцев-лоточников, повозки крестьян, груженные мешками с рисом, овощами, фруктами, тушками битой птицы, низкие бочки на скрипучих колесах, полные живой рыбы и креветок, тучные южане, продающие съедобных собак, несъедобных собак, собак для охраны, собак для боев, собак для поиска и еще собак одно-небо-знает-для-чего, и, конечно, толпы, несметные толпы покупателей – горожан и приезжих. Шум и гомон не стихали ни на секунду. Кто-то на все лады расхваливал привезенный товар, кто-то азартно торговался, кто-то жалобно причитал, видимо обманутый или обворованный, а у столба-тэкая кого-то нещадно били.

Даан, более-менее готовый ко всему этому с прошлого раза, – и тот враз растерялся в этом бурлящем котле, покрепче сжав сумку с Оком. О Су То и Ихо вовсе говорить не приходилось, Матурана же, напротив, чувствовал себя здесь как дельфин в море.

Он вел спутников за собой, прямо через торговые ряды, небрежно отмахиваясь от особо настырных продавцов, расталкивая нагловатую шпану и умело лавируя в толпе почтенных горожан.

– Эй, чужеземец! – окликнул его Су То. – Мы, кажется, намеревались купить еды.

Матурана застыл, потом терпеливо обернулся.

– Я помню, не волнуйся. Купим. Только не здесь – это место для столичных толстосумов.

Су То со вздохом поднял руки, предоставляя островитянину полную свободу. Впрочем, что ему еще оставалось?

Наконец они пересекли площадь и свернули в узенький переулочек. Шероховатый камень стен легонько царапал плечи. Откуда-то тянуло дымом и жареным со специями мясом, орал прямо над головами полоумный петух да вкрадчиво шелестели бамбуковые завесы на дверях.

Матурана еще несколько раз сворачивал. Как он ориентировался в подобном лабиринте – оставалось загадкой. Даан просто шел следом, отчаявшись что-либо понять.

Однако вскоре Даан догадался: в этом квартале живут выходцы с Архипелага. То и дело слышалась их непонятная речь. Некоторые обменивались с Матураной короткими фразами, а сморщенный старичок, сидевший на пороге приземистого домика, о чем-то серьезно спросил у Даана.

– Не понимаю, – покачал головой монах, надеясь, что повторят по-бодхайски, но старичок вновь застыл, словно мумия.

– Он спрашивает, не ты ли его пропавший сын, – пояснил, не оборачиваясь, Матурана. – Он у всех это спрашивает. Уже сорок лет.

Даан оглянулся. Старик тоскливо глядел в пустоту.

Наконец Матурана толкнул скрипучую деревянную дверь с изображением цветущей на фоне гор вишни, и путники оказались в тесном внутреннем дворике. Где-то тихо журчала вода.

– Сюда, – указал островитянин на очередную дверь. Вошли.

В помещении, выстланном циновками, стояли тяжелый канцелярский стол, пара табуретов и низкие деревянные нары, покрытые цветастыми одеялами. Матурана выгнал из смежной комнаты каких-то развеселых девиц и ненадолго исчез. Вернулся он с подносом, уставленным разнообразной снедью; следом вошел мужчина, в котором нетрудно было распознать соотечественника Матураны. Мужчина принес кувшин с холодным соком ло-чуну.

– Это мои спутники, – представил вполголоса Матурана. – Даан Геш, Су То и Тин Пи. Поприветствуйте главу общины – Басагурена.

Монахи и Ихо склонились в почтительном ритуальном поклоне.

– Наверное, вы проголодались, – сказал Басагурен приветливо. – Поговорим немного позже. Я покину вас ненадолго, а вы тем временем подкрепите свои силы.

Басагурен с достоинством склонил голову, как и подобает старшему, и вышел.

Поданные кушанья тоже несли явную печать Архипелага. Они были странными, но невкусными их не назвали бы ни монахи, ни Ихо.

Когда все четверо насытились, Матурана соизволил кое-что объяснить. Даан обрадовался, опасаясь новой вспышки раздражения от Су То.

– Это – район Фахардо, здесь живут мои соотечественники. Эдакая страна в стране, уголок, где действуют нравы и обычаи Архипелага, поэтому принимайте все как есть и ничему не удивляйтесь. Я привел вас сюда не зря: во-первых, мы здесь в полной безопасности, хотя Орлы и знают наше местонахождение…

– Откуда? – сердито перебил Су То.

Матурана мягко ответил:

– Они следовали за нами, едва мы миновали стражу у ворот. Неужели ты не заметил?

Су То промолчал. Оглядываться ему как-то не приходило в голову. Да и что можно разглядеть в толпе?

Даан тоже не заметил слежки и сейчас несколько растерялся, ощутив слабость перед могучим кланом. В самом деле, против них чуть ли не весь мир, каждую секунду приходится быть настороже, но врагов так много, что всех заметить просто не успеваешь…

А Ихо дважды замечал Орлов, но полагал, что те не видят путников. Очевидно, он ошибался.

Тем временем Матурана продолжал:

– У нас есть шанс прибиться к одному из торговых караванов, следующих на юг, раствориться в толпе погонщиков и стражей. Так за нами труднее будет уследить, да и небольшая передышка нам не помешает.

– Какая передышка? – взорвался Су То. – Мы и так опаздываем. Не крути, чужеземец!

Матурана терпеливо объяснил:

– Не злись, Су. Отдыхая, мы будем неуклонно приближаться к Утану. Какая разница – пройти весь путь пешком и в одиночестве или проехать его в повозке вместе с большим караваном?

Даан не сразу оценил идею островитянина. Ведь если они наймутся в богатый, а значит большой караван, Орлам будет во сто крат труднее. Любое нападение на человека из каравана, даже на самого захудалого далата или погонщика, расценивается как нападение на весь караван, а это сотни людей, многие из которых получают деньги за его охрану, а многие являются владельцами товаров, повозок, лошадей, верблюдов и буйволов, запасов еды и, следовательно, потеряют деньги в случае удачного нападения. За свой карман и свои жизни каждый будет сражаться, как тигр. Матурана в очередной раз преподал им урок находчивости и расчета.

– Я попросил Басагурена разузнать, не идут ли в ближайшее время на юг или юго-восток большие караваны. Сейчас весна, пора торговая, очень может быть, что нам повезет.

Даан кивнул.

«Интересно, – подумал он, – как справлялись с Обрядом монахи прошлого? Вдвоем, без всезнайки-чужеземца? Бин и Тао, например?»

Но за ними не охотился могучий клан Орла. Два путника с сумкой могли заинтересовать разве что мелких грабителей, отирающихся у дорог, но у подобного сброда одолеть избранников Каома шансов попросту не было.

Басагурен вернулся довольно скоро.

– Могу обрадовать вас, молодые люди. Завтра выступает караван Лун Гу, направляющийся в Даоден, но вряд ли вы успеете наняться, слишком поздно. А через четыре дня в Токин уйдет другой, его хозяйка – Дон Хи. Сюда попасть больше надежды.

– Даоден ближе к Утану, чем Токин, – заметил Су То. – Жаль.

Матурана пожал плечами:

– Ненамного. Но все же попытаемся наняться к Лун Гу.

По лицу Басагурена легко было угадать, что в такой исход он верит слабо.

– Пойдем, я напишу рекомендательное письмо.

Обернувшись, Матурана взглянул на монахов.

– Решайте, кто пойдет со мной, кто останется здесь с Оком.

– Останешься, Су? – спросил Даан без нажима.

Су То кивнул: он всегда предпочитал находиться поближе к святыне.

– Останусь. Лучше рядом с ним буду именно я, – рука южанина погладила Око, упрятанное в невзрачную полотняную сумку.

Даан обрадовался: отправившись вместе с островитянином, Су То наверняка постоянно бы во все вмешивался и задирал его, а сейчас внимание к себе привлекать нежелательно. Пусть остается, Даан не станет ссориться с Матураной. День ото дня он все больше уважал чужеземца.

– А мне что делать? – спросил, прищурившись, Ихо. – Здесь ждать?

Даан развел руками:

– Как хочешь. Ты ничем не связан, хотя почему-то помогаешь нам.

– Тогда я пойду с вами. Много раз я собирался в Столицу и вот, наконец, попал сюда. Не сидеть же взаперти?

– Ладно, – кивнул Даан, вопросительно глянув на Матурану. Тот, похоже, не возражал.

– Тогда не будем терять времени. Мы постараемся вернуться побыстрее, Су.

Южанин молча вскинул руку.

Снова Даан со спутниками окунулись в непривычную городскую суету. Казалось, что жителям Столицы больше нравится сновать по улицам и площадям, чем сидеть дома. Впрочем, Даан удивился бы, узнай он, что большая часть горожан находилась сейчас именно в многочисленных домах и внутренних двориках.

Как и полагал Басагурен, в караван Лун Гу уже набрали всех, кто требовался в пути. Седовласый управляющий богатого столичного торговца внимательно прочел письмо, прикрыл глаза, потом извинился и сказал, что, к сожалению, не может нанять людей дополнительно, а те, кто уже нанят, рекомендованы не менее уважаемыми людьми, нежели Басагурен. Вот если бы денька на два-три раньше… Все, что мог сделать управляющий, это посоветовать обратиться к людям Дон Хи – там еще оставался шанс получить работу.

Матурана вежливо поблагодарил и вместе с друзьями покинул дом Лун Гу. Приходилось надеяться на вторую возможность, хотя Матурана немного опасался женского своенравия, совершенно непредсказуемого.

Дон Хи жила совсем недалеко: через площадь, ближе к императорскому дворцу. Узкая улочка ответвилась от округлого простора очередного мини-рынка. Короткие тупички, как правило, заканчивающиеся крепкой дверью, часто обитой листовым железом, открывались справа и слева.

– Здесь! – сказал Матурана, взглянув на вычерченные на стене иероглифы.

Со двора доносился приглушенный гомон.

Островитянин приблизился к двери и громко постучал. Почти тотчас же дверь бесшумно отворилась, в проеме возник рослый привратник.

– По поводу работы? – осведомился он.

– Да, уважаемый, – поклонился Матурана.

Даан несколько удивился: кланяться привратнику? И называть его уважаемым?

– Проходите. Управляющий там, – привратник неопределенно взмахнул рукой, затворяя дверь. На этот раз она глухо звякнула – кованое железо подало голос.

«М-да, – Даан рассеянно оглядел дверь. – Такую и тараном не сразу разобьешь. Крепостные ворота прямо, только поменьше…»

Матурана, кивая встречным, прошел вглубь двора, где в тени раскорячился необъятный стол, желтоватый от множества бумаг. За столом восседало несколько человек. По двору беспрерывно сновали люди с печатью озабоченности на лицах.

Ихо и Даан, озираясь, следовали за островитянином; наконец все трое присоединились к нескольким бедолагам, мающимся у стола в ожидании, пока кто-нибудь обратит на них внимание. На их глазах пожилого трудягу наняли погонщиком, выдали ему какую-то записку и отослали в один из постоялых дворов в Кольце Площадей, где формировали караван. Это заметно приободрило ожидающих.

Некоторое время чиновник, который ведал наймом, шептался с сидящими по соседству коллегами, потом обратился в Матуране:

– Вам что?

Островитянин с легким поклоном протянул письмо Басагурена. Около минуты чиновник читал, шевеля губами.

– А… Община… Ладно. Что вы умеете делать? Погонщики и работники-далаты нам, пожалуй, уже не нужны, учтите.

Матурана не задумался ни на секунду.

– Мои друзья более всего пригодятся в охране.

Чиновник с недоверием прищурился.

– В охране? Туда берут только самых доверенных. Впрочем, рекомендация у вас отменная, и я уверен, что она подлинная. Эй, Ман! – крикнул чиновник, повысив голос.

Появился давешний привратник. Держался он так, словно выше него здесь стояла только хозяйка.

– Вот, предлагают себя в охрану. Рекомендованы Басагуреном из островной общины. Что скажешь?

Ман придирчиво оглядел всех троих. При виде Матураны он поморщился.

– Поглядим, на что вы способны. Ты, – указал он на Даана. – Физиономия у тебя какая-то знакомая…

Даан изготовился к защите. Ман напал. Он не стремился ударить монаха, просто раз за разом ставил того в трудное положение и глядел, как тому удается выкручиваться. Бойцом Ман был на редкость искусным, и Даан мгновенно взмок.

– Прекрасно, – оценил привратник, останавливаясь. – Этот годится. Теперь ты, – вызвал он Ихо.

Тот медленно приблизился.

Даан, восстанавливая дыхание, наблюдал. Ихо тоже держался неплохо, причем технику Змеи он совершенно не использовал. Видно было, что ему трудно.

– Сойдет, – удовлетворенно мурлыкнул Ман. Дышал он на удивление ровно. – Не знаю, как ты дерешься обычно, но того, что ты показал, – достаточно.

Ихо молча поклонился, в душе изумившись. Привратник понял, что всеобщая техника – лишь маскировка, что свои главные козыри Ихо показывать не пожелал. Непростой, однако, этот привратник…

Ман повернулся к Матуране, и Даан затаил дыхание – сейчас он увидит чужеземца с его непонятной техникой в деле!

Но монах был жестоко разочарован.

– Я не стремлюсь в охрану. Мое место скорее среди проводников. Ведь ни один караванщик не откажется от знающего проводника.

– Проводник? – Ман недоверчиво склонил голову набок. – Не похож ты на проводника. Кто ты такой? Если тебе известны дороги на юг, почему я тебя вижу впервые? По-моему, ты лжешь. Никакой ты не проводник.

Чиновник, криво улыбаясь, барабанил пальцами по столу. Он наблюдал за происходящим с таким явным удовольствием, что казалось: еще чуть-чуть – и он засветится.

– Испытай меня, – предложил Матурана невозмутимо.

– Как? Отвезти на юг, бросить в степи и глядеть, куда ты пойдешь? – осведомился Ман ехидно. – Впрочем, ладно. Если ты такой прожженный бродяга-следопыт, угадай, откуда я родом.

– Ман – это настоящее имя или найденное? – неожиданно спросил Матурана.

– Настоящее.

– Значит, западный Го Дун-Бай, долина Вел Ши.

Ман несказанно удивился:

– Верно, во имя Каома! Я велш. Хм… Хорошо, скажи: сколько селений лежит между холмами Четырех ветров и Бодхайской грядой?

– Ни одного, – ответил Матурана, не задумываясь. – Там озера.

Ман, пристально глядя на островитянина, приблизился и медленно-медленно взял его за левую руку.

– Да, – сказал Матурана непонятно к чему.

Горец-велш на мгновение замер, потом рывком приподнял рукав свободной рубахи чужеземца. Даан успел краем глаза заметить цветную татуировку: идущего по следу волка.

– Великий Каома! Ты – Идущий-по-Следу?

– Я же сказал: да, – спокойно подтвердил Матурана.

Привратник выглядел растерянным.

– Я уж думал, что вас совсем не осталось… Но ты ведь слишком молод!

– Даже император когда-то был молодым, – невозмутимо заметил Матурана.

Даан не знал, кто это – Идущие-по-Следу. Никогда раньше о них не слыхал.

Чиновник, так и не сообразивший что к чему, встрепенулся:

– Ну так как, Ман? Ты берешь их?

Ман горячо всплеснул руками, как это умеют горцы, и сразу все стало ясно.

– Конечно! Сегодня удачный день, Лю! У нас теперь лучший из проводников, сейчас о таких и мечтать не смеют! Да и эти двое нашей охране не чета, разве что Поон с ними сравниться может.

Матурана поднял ладонь:

– Еще одно, уважаемый, – обратился он к Ману. – Нас на самом деле четверо. Ручаюсь, что наш отсутствующий товарищ не разочарует начальника охраны. Он не менее хорош, чем Даан или Тин Пи.

– Да-да, – вставил Лю-чиновник. – Басагурен в письме рекомендует четверых.

Ман оживленно закивал:

– Отлично! Четвертый – твой соотечественник или бодхаец?

– Бодхаец-южанин.

Привратник расплылся в улыбке:

– Сегодня нам определенно везет. Мы ведь идем на юг. Вы наняты. Впиши их, Лю. Давай-давай, не сиди, словно цон на ветке. А я пока обрадую хозяйку.

Ман направился к дому, но вдруг застыл на полушаге и вновь смерил взглядом Даана.

– Все-таки знакомая у тебя физиономия. И дерешься ты знакомо. Но я никак не вспомню…

Даан был уверен, что горец ошибается: не могли они встречаться прежде.

Матурана толковал с Лю о плате, Ихо, позевывая, глазел по сторонам, Даан размышлял, почему это хозяйка должна радоваться еще трем охранникам и одному проводнику, и тут из дома вышла красивая молодая женщина, одетая не хуже императрицы.

«Дон Хи, – понял монах. – Богато живет…»

В запасе оставалось целых три дня.

Глава пятая

1.

– Если он такой ценный проводник, почему же тогда Лун Гу его упустил? – спросил Су То. Голос его не предвещал ничего хорошего.

Даан терпеливо пояснил:

– Никто не знал, что он – Идущий-по-Следу. Лун Гу тоже не знал.

– Сказали бы Лун Гу, пошли бы в Даоден, – отрезал Су То. – Крутит что-то твой дружок-чужеземец.

Даан на секунду задумался. Известная логика в словах южанина имелась. Но почему-то Даан был уверен, что Матурана ничего не сказал бы и Ману, если бы тот сам не догадался.

– Зря кипятишься, Су. Матурана уже не раз доказал верность Обряду.

– Тогда почему он все скрывает от нас? Ведет своими путями, решает все сам. Мы ему не нужны, это же ясно! Его интересует лишь Око, а оно может интересовать только нас, избранников Каома. Он опасен, Даан, не будь слепцом. Ихо тоже появился – вроде бы случайно. А я уверен: он с чужеземцем заодно.

– Да успокойся ты, Су. Они же нам помогают! Было время убедиться в этом.

Су не сдавался:

– Теперь еще оказывается, что чужеземец – Идущий-по-Следу. Но кто они – Идущие? Ты знаешь?

– Нет.

– И я не знаю. Кто может ручаться, что они с Орлами не заодно? Никто.

Даан устало прикрыл глаза, а когда снова открыл их, в комнате стоял Басагурен, бесстрастно глядя на монахов. Даан машинально поднялся, отдавая дань уважения старшему; Су То нехотя последовал его примеру.

– Уважаемый, – обратился к нему Даан. – Кто такие Идущие-по-Следу? Вы можете нам рассказать?

Басагурен долго глядел на монахов, потом отрицательно покачал головой и вышел за дверь. Даже если он что-нибудь и знал, с монахами знанием не поделился.

Даан огорчился. Басагурен был соотечественником Матураны, а значит у Су То появился лишний повод злиться на островитян.

– Давай уйдем, – тихо предложил Су То. – Безо всяких караванов. Сами. Видит Каома, так спокойнее.

Даан вдруг понял, что отговорить южанина ему не удастся. Поэтому он и не пытался. Только устало опустился на застеленные нары.

Тревога – она будет его спутником до самой долины Утан. Лишь в этом Даан нисколько не сомневался. Прочие изгибы будущего крылись в тумане еще не наступивших дней.

2.

– Госпожа, – обратился к Дон Хи горец-велш, – я должен вам кое-что рассказать.

Хозяйка, лежа на цветастых шелковых подушках, читала желтоватый свиток, недавно присланный управляющим. Она давно усвоила: все, что считает необходимым сообщить верный Ман, действительно заслуживает внимания. Поэтому свиток был незамедлительно отложен в сторону.

– Слушаю тебя, Ман.

– Это касается нанятых сегодня в караван новичков – проводника и трех охранников.

Дон Хи насторожилась.

– Ты не уверен в новом проводнике?

Горец протянул руку, выставив ладонь вперед:

– Нет, госпожа, проводнику я как раз верю больше, чем себе, и на то есть веские причины. Беспокоит меня один из новых охранников.

– Продолжай, – велела Дон Хи.

– Он отменный боец, госпожа, – задумчиво протянул горец. – Боюсь – лучший в охране.

– Даже лучше Поона? – перебила хозяйка.

– Может быть.

– Даже лучше тебя?

Ман помедлил с ответом.

– Ему недостает опыта. Я с ним справлюсь.

– Это все?

– Я как раз подхожу к самому главному. Помните, как двое бродяг поколотили у наших ворот человека из клана Орла?

Хозяйка кивнула – такое случалось не каждый день. Глава клана Гут Фо тогда прислал ей богатые подарки и рассыпался в благодарностях за то, что о его человеке позаботились в доме Дон Хи. Мало кто в столице мог похвастать, что заслужил благодарность Гута Фо.

– Этот новенький дерется точь-в-точь, как те бродяги. У них одна и та же техника. И мне известна эта техника. Ею пользуются лишь монахи Северного Монастыря.

Дон Хи возразила:

– Но ведь и у тех двоих, и у сегодняшнего длинные волосы! Они не могут быть монахами.

Ман развел руками:

– В Монастырях не обучают посторонних. По крайней мере, до такого уровня, как у этих. Кстати, полагаю, что четвертый круг они все уже прошли и успели изрядно продвинуться в пятом, а это не меньше двенадцати лет Постижения. Чтобы стать такими мастерами нужно тренироваться с детства. И именно в Монастыре.

– Ну хорошо. Однако чем это может угрожать каравану?

– Я не удивлюсь, если они не в ладах с кланом Орла.

Как обычно Ман предоставил хозяйке самой делать выводы. Дон Хи задумалась. Гута Фо она недолюбливала, его подручных тоже, но Орлы имели огромное влияние и в Столице, и в других уголках Империи. Трения с кланом были крайне нежелательны. Впрочем, Ман все же нанял этого странного юношу, значит, скорее всего, все обойдется.

– Ты говорил об этом кому-нибудь?

– Нет, госпожа.

Дон Хи ожидала именно такого ответа.

– Присматривай за ними. За всеми новичками, – сказала хозяйка и потянулась к отложенному свитку.

Ман сдержанно поклонился и вышел.

3.

Уйти решили под утро. Ихо и Матурана вернулись из города поздно и сразу же улеглись, даже не поужинав. Монахи легли раньше, чтобы поспать хотя бы несколько часов.

Рано утром Даан и Су То встали и тихо-тихо, боясь потревожить Матурану и Ихо, вышли во дворик. Там было ненамного светлее, чем в комнатах: до восхода оставалось еще не менее получаса. Сумку со святыней нес Су То.

Квартал еще спал, как и весь город. Только где-то далеко, за Кольцом Площадей, слышался далекий стук кузнечного молота, наверное, из квартала мастеровых. Работа там велась даже ночами.

Утренняя прохлада приятно щекотала кожу. Даан поежился. Ему совсем не хотелось уходить, оставлять непостижимого чужеземца и спокойного Ихо, ведь эти двое прекрасно послужили Всевышнему. Почему так настроен против них его спутник-южанин? Даан не понимал. Ну, пусть Матурана и Ихо не монахи. Ну и что с того? Великий Каома не видит разницы между торговцем и воином – перед его взором равны все смертные. Каждому воздастся за его поступки, а не за принадлежность к какому-либо сословию.

Калитку, ведущую на улицу, заперли еще вчера вечером. Су То ловко вскарабкался на каменную стену и огляделся – ни души. Он призывно махнул Даану и мягко прыгнул со стены.

Немного поплутав извилистыми улочками, они вышли к Кольцу Площадей. Рынок тоже еще спал: торговцы на все лады храпели, расположившись на телегах с товаром, на мешках, на прилавках, а то и просто на булыжнике, подстелив всего лишь тонкие циновки. Откуда-то из-под повозок лениво брехнула собака, отрабатывая хлеб сторожа, но, убедившись, что прохожие вовсе не покушаются на хозяйский скарб, тут же затихла.

Дорогу к городским воротам Даан отыскал без труда. Собственно, тут заблудиться умудрился бы только крот: широкая улица убегала от рынка к северной стене. Вообще-то монахам нужно было на юг, но они боялись не найти прохода через Столицу. А путь к северным воротам они запомнили вчера.

Одинокий страж дремал, опираясь на копье. Из привратницкой доносился могучий храп. Монахи хотели проскочить незаметно, но страж проснулся, едва они приблизились.

– Эй! Куда претесь в такую рань?

– В горы, – осторожно ответил Даан. На Фын-Бай. Мы там живем…

– Что в мешке? – раздраженно перебил привратник.

– Еда. Припасы…

– Покажите.

Сказали это повелительным, не терпящим возражений тоном.

Даан не успел и слова вымолвить; Су То покорно взялся за сумку с Оком, приблизился к стражу и выключил его едва заметным движением локтя.

Даан подхватил обмякшее тело, чтоб доспехи не загремели, ударившись о булыжную мостовую.

Опустив привратника без малейшего шума, Даан выпрямился. Су То возился с запором.

– А, семь драконов… Заперто.

– Брось, Су. Некогда.

Даан кошкой взлетел по воротам на остроконечный гребень.

Спустя минуту они уже припустили прочь от городской стены. Солнце вот-вот должно было взойти, восток порозовел, первые птицы подали голос.

Оставляя Столицу справа, монахи направились на Юг, к далекой еще долине Утан.

4.

Той вошел к Гуту Фо, пытаясь не утратить невозмутимость. Глава Клана Орла читал бессмертный трактат Моона Гая, переплетенный в скрипящую кожу. Он не пошевелился и не поднял глаз от страницы.

– Что скажешь, Той?

Гут Фо говорил ровным и бесстрастным голосом.

– Рано утром монахи бросили чужеземца и Змею в островной общине и покинули город! Они вышли через северные ворота, но направились на юг, мимо стен. Я выслал за ними слежку.

– Слежку? – Гут Фо стремительно встал. Полами дорогого халата прогулялась едва заметная волна; шелк искрился, отражая утреннее солнце. – Их давно пора схватить, Той! Я сам не понимаю, почему терплю твое бездействие. Сколько ты будешь огорчать меня? Жалкие четверо щенков против самого могучего клана в Империи – и мы не можем с ними справиться! Я недоволен, Той, крайне недоволен. Не поискать ли мне нового помощника?

Той побледнел. Но возразил: все же он был смелым человеком.

– Хозяин, вы прекрасно знаете, что это не просто молодые несмышленыши. И островитянин с ними не просто островитянин. И четвертый – не мальчишка-неумеха, а Змея, и умелая Змея. К тому же, нам не везло.

Гут Фо фыркнул. Гнев его отступил вглубь, лицо вновь стало спокойным.

– Не везло! Не может же вам все время не везти – на небе что-то перевернулось бы. Действуй, Той, и постарайся не разочаровать меня на этот раз.

Той поклонился.

– Постараюсь, господин.

Он вышел из покоев Гута Фо, надеясь, что удача наконец-то соизволит улыбнуться ему.

5.

Матурана проснулся рано с неясным чувством тревоги. Он не сразу понял, что в комнате с ним находится только Ихо, но когда заметил исчезновение монахов, не удивился. Он давно ждал чего-то подобного. Удивляло, что Су То терпел так долго. В том, что зачинщик расставания именно Су То, а не Даан, Матурана не сомневался ни секунды. Южане есть южане, они не терпят, когда им утирают нос.

Караван выступал через два дня на третий. Значит, у Матураны было чуть более двух суток на поиски и сутки на возвращение. Оставив Ихо досыпать в комнате, островитянин выскользнул во двор.

Квартал просыпался; Матурану в общине хорошо знали, поэтому он сразу принялся за расспросы: не видел ли кто, как уходили его спутники-бодхайцы, южанин и горец? В городе ничего невозможно скрыть, Матурана еще раз в этом убедился. Четвертый по счету соотечественник поведал, что видел, как незадолго до рассвета Су То и Даан отправились к Кольцу Площадей, в сторону северных ворот. И вели себя так, словно намеревались оставить свое отбытие в тайне.

У ворот Матурана заметил усиленную стражу. Это могло быть связано с монахами, если они утром прошли через пост при помощи силы. Короткие расспросы утвердили его в этой мысли: кто-то утром оглушил стражника, но ворота не тронул. Даже карманы бесчувственного солдата не удосужился обшарить, а там было чем поживиться. Но почему Даан и Су направились к северным воротам? Неужели они не прямиком в сторону Утана?

Поразмыслив, Матурана предположил, что они побоялись заблудиться в незнакомом городе и пошли уже известной дорогой. Вскоре он утвердился и в этой мысли: следы монахов, найденные без особого труда, вели вдоль городских стен и почти сразу отклонились к югу. Матурана вздохнул. Взрослые ведь люди эти монахи, но ведут себя, словно капризные дети. И как таким можно поручать Обряд? Определенно, пора менять устоявшийся порядок вещей. Обычаи предков, конечно, надо чтить, но когда они начинают мешать жизни, их приходится менять. Монастыри слишком уж цепляются за прошлое.

Еще через тысячу шагов Матурана убедился, что не он один идет по следу монахов. За ними спешил отряд в полтора десятка человек, и Матурана понял, что это, конечно же, Орлы. Больше некому.

Он взглянул вперед. Виднелся южный тракт, к которому направлялись монахи; по нему неторопливо тянулись путники – пешие и конные. Хватало и повозок, запряженных буйволами или лошадьми. Вокруг раскинулись возделанные поля, там и сям на них маячили конические крестьянские шляпы. Сетуя на капризы судьбы, Матурана поспешил по следу.

Монахов угораздило уйти в самый неподходящий момент. Островитянин прекрасно сознавал, что незамеченными они могут дойти только до Столицы, а дальше любопытных ушей и глаз на их долю хватит до самого Утана. Поэтому он и стремился пристать к каравану. И сейчас, когда это почти удалось, монахи исчезают. Великий Каома, как теперь глядеть в глаза Басагурену? Ведь Басагурен помог, и с письмом, и вообще. Получается, что Матурана подвел его. И всю общину подвел. Потому что договор под двумя лунами ценился превыше всего. Да и как иначе? Как тогда можно вести дела? Как торговать?

Если Матурана не вернет монахов до отхода каравана, в столичной общине, да и во всех остальных, можно больше не появляться. С ним даже не заговорят: он нарушил уговор. Обещал – и не выполнил обещание.

Вскоре следы вывели на дорогу и растворились, затоптанные всеми, кто прошел здесь позже. Оставалось внимательнее следить за обочинами, чтобы не прозевать место, где монахи или Орлы свернут с дороги.

На одинокого путника без поклажи смотрели без удивления – мало ли людей спешит по делам помимо торговых? Может, это вестник. Или беглый. Тогда вообще лучше держаться от него подальше. Матурана стремительно шагал по укатанной дороге, обгонял повозки и пешеходов, уступал дорогу всадникам, мимоходом кланялся вельможам, чтоб не вздумали прицепиться. Этим только дай повод. Тем более Матурана – чужеземец. Могут пристать просто от дорожной скуки.

Вскоре Матурана заметил Орлов. Десяток крепких ребят трусили по дороге, еще четверо – по обочинам. Двое – по левой, двое – по правой. Видно, тоже приглядывались к следам.

Опустив голову, чтоб труднее было разглядеть его лицо, Матурана поспешил вперед.

6.

Когда Ихо приподнял голову и осмотрелся, солнце уже успело изрядно подняться. В комнате для гостей, кроме Ихо, никого не было; из глубины дома доносился жизнерадостный щебет вчерашних развеселых девиц.

Ихо встал и вышел во двор, к фонтану. Что же, если монахам и островитянину нравится играть во взрослые игры и думать, будто Ихо слепец и ничего не замечает, – пусть думают. Пусть исполняют свой Обряд, несут Око Каома самостоятельно. Ихо не в обиде. Просто будет рядом с ними и все. Пока есть пара свободных дней до отправления каравана, он побродит по Столице, поглазеет на городскую жизнь. Когда еще доведется сюда попасть?

Ихо с наслаждением умылся; вода был холодная, совсем как в горных источниках. Потом его зазвал пожилой островитянин в соседний двор и накормил странной едой архипелага. Блюда были иные, чем вчера, но столь же вкусные. Островитянин плохо говорил по-бодхайски, объясняться пришлось в основном жестами. Поблагодарив за угощение, Ихо показал, что собирается в город. Хозяин кивнул и, указав на солнце, на запад и на блюдо с едой, легонько хлопнул по столу. Ихо догадался, что его приглашают на ужин, и благодарно потряс руку островитянина.

Потом он отправился бродить. Решил, что главное – получше запоминать дорогу, и зашагал по узкой, похожей на ущелье улочке.

Вскоре кварталы островной общины остались позади, а перед глазами открылся рынок Кольца Площадей. Ихо влился в толпу, стараясь никого не толкнуть. На призывы настойчивых торговцев он только улыбался; предлагали ему что угодно – от жареных креветок до длинных низок жемчужных бус. Не видя заинтересованности, торговцы отвязывались и подступали к новым прохожим. Повозки с товарами стояли без всякого порядка, как придется, приходилось меж них лавировать, огибая группы людей. Прямо на булыжной мостовой играли в маджонг, Ихо тоже схватили за рукав и предложили сыграть. Он отказался, широко улыбаясь. Но мальчишка лет двенадцати настойчиво подталкивал его к играющим. Ихо мягко отстранил зазывалу, и рядом тотчас выросли двое парней постарше.

– Эй, ты зачем обижаешь моего брата? – неожиданно радушным голосом сказал тот, что на вид казался покрепче. Ихо усмехнулся и направился в сторону, собираясь просто уйти. Но там тоже стояли двое и нехорошо ухмылялись. Этим было далеко до радушия первого, от них веяло желанием подраться и желательно – всем против одного. Ихо вздохнул. Потом предельно скучным голосом обратился к радушному:

– Послушай, заботливый брат. Я не играю в маджонг, и у меня нет денег, которые можно отнять. Поэтому угомони своих подпевал и ищи жертву побогаче.

За спину ему скользнули сразу двое, Ихо прервал речь и переместился в сторону; теперь справа его защищала низкая повозка, груженная корзинами с виноградом.

Наверное, Ихо пришлось бы драться, не появись в этот момент солдаты Надзора. Игроки в маджонг и зрители тотчас отвлеклись от назревавшей ссоры; Ихо не стал ждать – обогнул телегу и торопливо зашагал прочь.

Рынок на площадях тянулся навстречу. Стараясь обходить стороной места, где играли в маджонг и лайан, Ихо брел, поглядывая по сторонам. Находиться в центре толпы было очень непривычно, но забавно. Ихо привыкал к новому ощущению. Потом он вспомнил первый день, когда за ним и монахами следили Орлы и, спохватившись, стал часто оглядываться.

Как выяснилось, не зря. Довольно скоро он обратил внимание на высокого парня в халате, лицо которого показалось ему знакомым. Он вроде бы и не обращал внимания на Ихо, рассматривал товары, перебрасывался словами с продавцами, смеялся их шуточкам. Но все время держался неподалеку.

Ихо его вспомнил: с ним пришлось сразиться у отрога Пе, незадолго до встречи с монахами и Матураной. Тогда Ихо обошелся всеобщей техникой и шестом. Обойдется ли сейчас? Кто знает, может, он и не один. В родных горах Ихо легко ушел бы от соглядатаев, скрылся в каком-нибудь ущелье или в зарослях. А здесь, в городе, преимущество было на стороне Орлов.

Ихо отошел за цветастую палатку торговца рыбой и осторожно выглянул: парень подозрительно глядел в его сторону. Но Ихо, похоже, не видел. Вытягивал шею, вертел головой. Потом стал делать лихорадочные знаки кому-то невидимому перед левым рядом.

«Уходить нужно», – подумал Ихо. Связываться с Орлами в непривычно шумном городе совсем не хотелось. Он осторожно выглянул из-за палатки, но в пестрой толпе выделить второго соглядатая не смог. Да и как его выделишь? Удивительно, что Ихо узнал первого в такой толчее. Это Матурана мастак обнаруживать слежку и, наверное, уходить от нее. А Ихо привык к безлюдью долин Фын-Бая…

Второго Орла он заметил, едва отошел от рыбной палатки. Высокий, как и все Орлы, горожанин, почему-то не в халате, а в обычных батах и светлой рубахе. Он глядел на Ихо в упор, словно пытался просверлить того взглядом. На секунду замешкавшись, Ихо толкнул проходящего мимо парня прямо на Орла, а сам метнулся в сторону. Через толпу приходилось продираться, как сквозь густой кустарник. Сквозь кустарник было даже легче. Но далеко Ихо не ушел, он завяз в сразу же насторожившейся массе завсегдатаев рынка, а Орлы пронизывали ее, будто нож масло. Вмиг Ихо был окружен, и первый Орел напал на него. Ихо отшатнулся и встал в стойку.

Противников было четверо, всеобщей техники хватило всего лишь на несколько мгновений, а потом пришлось отражать резкие удары и выпады нитью кобры. Орлы словно обрадовались – и насели с удвоенной силой. Ихо почувствовал, что долго не продержится. Он приседал и льнул к земле, потому что Орлы предпочитали высокие стойки и удары на верхнем уровне, но это все равно не спасало. Уже несколько ударов пришлось не отводить, а принимать. Еще минута, и Ихо пропустил подсечку, едва успев увернуться от мощного добивающего сверху.

Зрители, образовавшие плотную стену вокруг стычки, не вмешивались – Орлов в Столице побаивались. Нечего было и надеяться на чью-нибудь помощь. Из последних сил отбиваясь, Ихо выискивал щель в плотных рядах людей, а там придется уповать только на везение.

Но помощь, вопреки ожиданиям, пришла.

Двое невысоких гибких парней, в халатах, как и Орлы, но не в красноватых, а в светлых, вдруг прорвали живое кольцо на площади и сбили с ног двух Орлов, встав рядом с Ихо. Тот молча отбивался от четвертого.

Оба нежданных помощника использовали технику Змеи, но их манера сильно отличалась от стиля, которому обучался Ихо. Они меньше работали ногами, но зато движения рук получались куда сложнее, чем привык Ихо. Кроме того, они прекрасно работали в паре, действуя как единый организм, четверорукий, четырехглазый… Легендарный Тан Дао, да и только…

Один застыл, изобразив правой рукой змею, вставшую на хвост; на его полусогнутые ноги, прямо на колени, вскочил второй, оттолкнулся и прыгнул, быстрый, как тень. Два пальца вытянутой руки поразили одного из Орлов в грудь, и противник упал.

Тем временем Ихо расправился со вторым, тем самым, кого уже победил с помощью шеста совсем недавно. Трое против четверых – это не то что в одиночку…

Уцелевшие Орлы переглянулись; один из них громко свистнул. Тотчас за их спинами встали несколько человек. Ихо пересчитал – семь. Среди них оказался и недавний любитель маджонга, тот, что заступался за своего малолетнего брата. Он тоже узнал Ихо и радостно шагнул вперед.

– Ты вздумал удрать от нас? Ха! От нас еще никто не удирал…

Больше он ничего не успел добавить – Змея нанесла удар в шею. Парень осел на булыжную мостовую, словно пустой джутовый мешок. Подмога оказалась похлипче, чем Орлы из первой четверки, вот те действительно были мастера. А эти – просто уличные шалопаи. Даже Ихо это понял. Положив троих подряд, Змеям удалось вырваться за пределы кольца. При этом полег еще один из настоящих Орлов, Ихо только порадовался.

Потом был долгий бег по улицам, сначала по людным, а позже – по кривым закоулкам ремесленных кварталов. Ихо не понимал, гонится ли кто-нибудь за ними. Голова гудела, в первые минуты стычки с Орлами ему здорово досталось, и сейчас Ихо соображал туго.

Его провели в узкие сводчатые ворота; на стене рядом с воротами умелой рукой была нарисована желто-зеленая змея, свившаяся кольцами. За воротами открылся просторный двор, давно не метенный. В деревянных обломках у стен с трудом угадывались приспособления для тренировок. Кто-то их крушил без разбора, и происходило это очень давно – дух запустения прочно обосновался в этом месте. В окнах низенького, похожего на таут, домика отсутствовали стекла, мебель тоже была сломана, и везде лежал толстый слой пыли.

Один из незнакомцев пропустил Ихо в дверь, огляделся и скользнул следом. Второй прошел внутрь еще раньше.

– Ты из клана Змеи? – жестко спросил тот, что казался постарше.

Ихо покачал головой:

– Нет. Я одиночка.

Он хотел добавить, что Учитель, вероятно, принадлежал к этому клану, но вовремя прикусил язык. Ведь старик, заменивший ему родителей, предупреждал: никому никогда не говорить о владении запретной техникой.

– Кто тебя учил? – последовал новый вопрос, но Ихо лишь слегка улыбнулся в ответ.

– Брось, Хон, он ничего не скажет, – перебил второй. – И будет прав.

Хон пристально взглянул на Ихо и вздохнул.

– Ладно. Не хочешь – не говори, мы не станем тебя донимать расспросами. Только знай: мы – твои друзья. И когда встретишь своего Учителя, обязательно скажи ему: клан Южной Кобры еще жив. Пусть приходит к нам, Орлы сильны только в Столице и на севере.

– Ладно, – сказал Ихо.

– Мы сегодня уходим из города. Если хочешь – пойдем с нами. Тебе будут рады.

Ихо очень хотелось последовать за новыми знакомыми, потому что их техника заворожила его и вновь проснулось желание научиться чему-нибудь новому. Но он отрицательно развел руками.

– Нет, не могу. Я нанят на работу. И меня ждут друзья, которым я должен помочь.

– Ясно, – кивнул Хон. – Если обещал…

– Расскажите, как вас найти, – перебил его Ихо. – Я приду, обязательно приду. Как только смогу.

– Знаешь город Сай Хэ? На южном побережье?

Ихо не знал.

– Это недалеко от Токина. Спросишь. А в городе, – Хон улыбнулся, – ищи изображение кобры.

– Понятно, – отозвался Ихо. – Обещаю, что приду.

– Меня зовут Хон То, моего брата – Чон. Если хочешь, назови свое имя.

– Мое имя – Тин Пи, но все зовут меня просто Ихо.

Хон снова широко улыбнулся.

– Слыхал? И с таким прозвищем он пытается скрываться!

Тихий смех нарушил тишину покинутого дома.

– Нам пора идти.

– Постойте, – Ихо поморщился, взявшись за ноющий бок. – Где мы находимся? Как мне отыскать дорогу к островной общине?

Хон, казалось, удивился.

– Островная община? Что ты там забыл?

– Один из моих друзей родом с Архипелага. В общине мы скрывались от Орлов.

– Твои друзья тоже недолюбливают Орлов? Впрочем, чему удивляться? Мы выбираем друзей среди подобных себе… А находимся мы в старой школе клана Змеи, разоренной Орлами почти сорок лет назад. Если ты выйдешь из ворот и свернешь налево, вскоре окажешься у Кольца Площадей. Сверни еще раз налево и выйдешь как раз к кварталам общины. Но будь осторожен, не попадись Орлам снова…

– Давай его проведем, – предложил Чон брату. – Боковыми улицами. Мы ведь никуда не опаздываем.

– Правильно, – согласился Хон. – Давай. Я и сам об этом подумал.

Он выглянул во двор – все было тихо. Троица неслышно покинула школу и направилась к Кольцу Площадей.

– Ты здорово работаешь ногами, – похвалил Хон. – А вот техника рук какая-то странная. Но вообще мы удивлены. Давно не встречали такого крепкого бойца в стиле Змеи, да еще совсем незнакомого.

– А что, есть и другие? – оживился Ихо.

Хон подтвердил:

– Есть. И много.

Ихо на секунду остановился. На сознание словно накатила щемящая волна, и вдруг он понял, что бесцельное существование последних лет закончилось. Жизнь вновь обретала смысл – искать себе подобных. Таких, как Учитель.

Ведь помогать монахам и Матуране он стал оттого, что нашелся общий враг. Если бы не исчез Учитель, Ихо вряд ли прибился к ним.

До общины он добрался ближе к вечеру, простившись с братьями на пустынной улочке.

– Сай Хэ, – прошептал он. – Недалеко от Токина…

И побрел к знакомому островитянину ужинать, потому что ни монахов, ни Матураны в комнате не нашел.

7.

Влажными тропками, что тянулись вдоль оросительных канавок, монахи вышли к южному тракту. Несмотря на ранний час, на тракте было людно. Даан взглянул на Су То. Путник как путник, не отличишь от остальных.

– Ну, что, Су? Рискнем? Или пойдем скрытно?

Южанин насупился. Раньше подобные вопросы просто и естественно решал Матурана, теперь же приходилось выбирать самому. Это оказалось не так просто, как представлялось вначале. Боязнь ошибки вдруг вселилась в Су То, а раздражение и неприязнь к чужеземцу вспыхнули с новой силой. Даже оставшись в Столице он умудрялся доставлять Су То неприятности!

– Решай сам, – буркнул он неприветливо.

Даан только вздохнул. Как бы не пришлось жалеть об этом уходе, – подумал он с внезапным унынием.

– Рискнем! – решительно сказал Даан вслух и ступил на гладкие булыжники тракта. Су То последовал за ним, поправив сумку с Оком на плече.

И они зашагали на юг размеренной поступью опытных ходоков. Обгоняли неторопливо ползущие телеги со скарбом, товарами, овощами. Спешили убраться с пути стремительно скачущих всадников. Провожали взглядами колесницы вельмож. И терпеливо втаптывали минуты и часы в рыжую дорожную пыль.

Наверное, точно так же они бы шли вместе с караваном, но тогда в душе не нашлось бы места тревоге. Даан мимоходом глазел по сторонам; жизнь крестьянских равнин была ему, монаху-северянину, в диковинку. Су То тоже вертел головой, даром что южанин.

Смутное беспокойство Даан ощутил ближе к полудню. Словно кто-то пристально смотрел ему в спину. Многим знакомо это чувство: вроде бы нет никаких причин тревожиться, однако оно гложет и гложет, и не раз, доверившись ему, потом приходилось радоваться. Даан стал часто озираться, опасаясь слежки, но как отыскать слежку на тракте, где все двигаются потоком, рекой? Понятно, всех, кто идет навстречу, можно не принимать во внимание. Но как выделить излишне любопытных среди попутчиков? Не те ли сумрачные люди на скрипучей повозке под тентом? Нет, не похоже, они и на дорогу-то не смотрят, полностью доверившись двойке исхудавших лошадей, что понуро плелись, цокая подковами по булыжнику. Или вон те шумные парни в одинаковых черных балахонах… Хотя это наверняка студенты. Интересно, что позвало их в путь? Может, они не городские и отправились домой, когда случился перерыв в учебе? Даан слыхал, что в школах есть перерывы. Даже слово специальное ему когда-то называли, обозначающее отдых для студентов. Даан порылся в памяти и нужное слово, как всегда, быстро отыскалось. Каникулы. Точно.

Даан отвлекся от разглядывания студентов, едва не налетев на медленно тащившегося старика в каких-то невообразимых лохмотьях вместо одежды.

– Эй! – устало сказал старик с сильным акцентом Архипелага. – Осторожнее!

– Простите, уважаемый, – смутился Даан. – Я не хотел вас толкнуть…

– Когда идешь по дороге смотреть нужно вперед, а не за спину! – назидательно сказал старик, указывая пальцем в сторону, куда надлежало смотреть.

– Да-да, конечно, – поспешил согласиться Даан. – Простите еще раз.

Монахи обогнали старика. Су То недовольно проворчал:

– Чего ты извиняешься перед каждым бродягой…

Даан промолчал. Не хотелось заводиться. Насколько помнилось, раньше извинений Даан никому не приносил, ни бродягам, ни вельможам. Тем не менее, он не стал возражать спутнику. Как ему объяснишь, что… Даан не мог подыскать нужные слова.

В общем, не похож был этот старик на простого бродягу. Балахон его только напоминал одежду бродяг: Даан заметил, что балахон был чистым. Где вы встретите бродягу в чистой одежде? И вообще старик выглядел ухоженным: борода подстрижена, башмаки вполне крепкие, даже ногти на руках чистые – Даан и это успел отметить.

Даан перестал оглядываться.

– Су… – сказал он поморщившись. – У тебя нет чувства, что за нами идут?

Южанин набычился и негромко спросил:

– И тебе тоже показалось? Я не хотел попусту беспокоить тебя, раз ничего особенного не заметил, но в спину нам пялятся – это точно.

Теперь Даан не сомневался. Если и Су То почувствовал слежку, за ними действительно наблюдают. Монахи пятого круга привыкли доверять чутью.

– Давай сойдем с тракта, – предложил Даан. – Словно решили отдохнуть.

– Тогда нужно дойти до какой-нибудь придорожной харчевни. Или хотя бы до простого родника.

– А они есть по пути?

Су То пожал плечами:

– Должны быть.

Даан поразмыслил. Таким способом они, конечно, могут выявить соглядатаев, но удастся ли избавиться от них? Впрочем, их еще нужно выявить. Этим для начала и стоило заняться.

Но харчевен вдоль дороги, как назло, долго не попадалось. Не видели они и просто отдыхающих путников, поэтому шли и шли дальше, невольно ускоряя шаги.

Около полудня Су То не выдержал.

– Великий Каома! Так мы приведем их прямо к первому Месту, в Утан. Давай задержимся здесь – гляди, вон кто-то отдыхает.

Невдалеке и впрямь виднелись несколько повозок; вокруг них хлопотали торговцы-шаны. Тянуло дымом и запахом готовящейся пищи.

Су То, не дожидаясь ответа Даана, повернул к ним. После истертых тысячами ног булыжников тракта земля показалась мягкой и податливой, как ноябрьский снег. Даан последовал за южанином.

Торговцы при их виде оставили хлопоты и подозрительно воззрились на непрошеных гостей. Наверное, здесь водилось немало охотников пополнить дорожные сумы за счет других.

– День добрый, почтенные! – миролюбиво сказал Даан, приблизившись. – Легок ли был ваш путь? Удачны ли сделки?

Один из шанов, грузный мужчина в возрасте, с трудом маскируя неприветливость в голосе, осведомился:

– Что тебе за дело до нашей торговли? Ступайте своей дорогой и не лезьте к нам. Не то…

Шан не стал уточнять что именно произойдет если монахи не уйдут, но, наверное, он хотел сказать, что им не поздоровится.

– Не думайте, что мы лихие люди, – сказал Даан невозмутимо. – Мы мирные путники, просто у нас закончилась вода. Нет ли здесь поблизости источника?

Шан недоверчиво смерил их взглядом. Потом обернулся и негромко позвал одного из своих спутников:

– Гаат! Налей им воды.

Невзрачный паренек, весь какой-то затравленный и помятый, мигом принес большую чашу. Даан с наслаждением выцедил половину и передал ее Су То. А сам тем временем поглядел на тракт.

Прямо напротив них стояла повозка, вокруг нее сгрудилось человек двадцать. Похоже, у повозки что-то стряслось с передними колесами. Хозяева, громко причитая, суетились, зеваки наперебой давали советы.

Су То вернул чашу Гаату и негромко, чтоб слышал один Даан, сказал:

– Это они и есть. Не владельцы повозки, а зрители. И повозку сломали они – вон те двое, в красных халатах. Я видел.

Красные халаты. Цвет клана Орла. Даан вздохнул. Неужели снова придется от них отбиваться?

Соглядатаев насчитывалось десятка с полтора. Многовато.

– Напились? – поинтересовался из-за спин шан-предводитель. Даан спохватился и обернулся к нему.

– Да, уважаемый. Спасибо.

– К чему мне твоя благодарность? – пожал плечами собеседник. – Лучше будет, если вы пойдете своей дорогой.

Даан заметил, что он тоже с тревогой приглядывается к Орлам на тракте. Боится, что ли?

– Пойдем, – шепнул Даану Су То. – Теперь мы знаем, кого опасаться.

Поклонившись торговцам, они пошли к тракту, но не к месту, где застряла злополучная повозка, а немного южнее. Орлы тотчас утратили интерес к ремонту и рассыпались: часть побежала к месту, где Даан и Су намеревались выйти на тракт, часть осталась у повозки, часть направилась прямо к монахам.

Даан замер. Все. Стычки не избежать. Как не вовремя они пустились в самостоятельный путь! Матурана и Ихо – бойцы не из слабых, хоть островитянин и сражался исключительно редко. Если бы их было четверо – появился бы шанс против полутора десятков Орлов. Вдвоем же отбиться, скорее всего, не удастся.

Впрочем, если бы их было четверо, и Орлов бы послали больше. В который раз Даан позавидовал дальновидности Матураны: пойди они с караваном, чихали бы сейчас и на сотню Орлов.

Но, увы, окрестности Столицы – не северные горы. Даан, чувствовавший себя уверенно только в горах, понял, что просчитался. Пошел на поводу у Су То, и вот результат. На удивление скорый.

Су То тоже остановился, поудобнее перевешивая сумку с Оком. Выглядел он спокойным. Интересно, жалеет он об уходе или нет?

Орлы приближались. С двух сторон. Даан обернулся, прикидывая, сумеют ли они уйти прочь от тракта. До самого горизонта простирались крестьянские поля. Плоская, как стол, равнина не могла укрыть и средних размеров собаку, не говоря уже о людях.

Оставалось уповать на собственные силы и на добрую волю всемогущего Каома.

Первые Орлы оказались совсем рядом, и Даан с головой погрузился в схватку. Мышцы слаженно заработали, а кулаки и ступни затянули старую песню смерти.

Даан заранее настроился на поединок со многими, поэтому с некоторым удивлением отметил, что ему противостоят лишь двое. Правда, оба очень искусные, Даану приходилось весьма туго. Расслабив внимание, он разглядел, что у них появились неожиданные союзники. На Орлов, оставшихся на тракте, насели хозяева сломанной повозки. А совсем рядом с монахами возник недавно встреченный на дороге старик, притворявшийся бродягой. Тот самый, которого Даан едва не сшиб с ног. Рядом с ним бестолково топтались шестеро – целых шестеро! – Орлов, а еще двое неподвижно валялись на земле. Су То сражался с одним и явно побеждал, потому что его противник лишь с трудом отбивался и все время отступал к тракту.

Осознав, что все поворачивается не в их пользу, Орлы перегруппировались. Рассыпались, как стая воробьев, и взяли троицу в кольцо.

Даан, Су То и старик оказались рядом.

Архипелаг. Снова Архипелаг – Даан подумал, что острова вдруг стали слишком сильно чувствоваться здесь, в самом центре Бодхайской Империи. Старик ведь сражался совсем как Матурана, не ударами, а увертками и бросками.

На дороге Орлов положили – Даан с удивлением разглядел у повозки черные балахоны студентов. И еще с той стороны спешил не кто иной, как Матурана, и лицо его было сердитым до невозможности.

Орлы разом напали, Даан сбил одного, Су То сцепился со вторым, а с остальными быстро и невероятно красиво справился старик. Все естество Даана протестовало и говорило, что так не сражаются, но тем не менее Орлы, скопом кинувшиеся на старика, почти все промахнулись; двое из них странным образом крутнулись, потеряли равновесие и упали. Прежде чем они достигли земли, старик коротко коснулся их руками. Результат – у одного сломанная шея, а у второго, похоже, ключица. Следующая атака – еще двое валятся на землю.

И все сразу закончилось. Орлы проиграли схватку со стариком.

– Великий Каома! – сказал потрясенный Даан. Старик, без сомнения, великий мастер. Равный Высшим, равный даже Верховным Настоятелям – Бину и Тао. – Как это называется, уважаемый? Это ведь не ши-тао?

Старик, снова ставший мирным и на вид совершенно безобидным, с интересом поглядел на Даана.

– Верно. Это не ши-тао. Это айдзу-то-домэ. Тебе понравилось?

– Очень! – честно признал Даан.

Тут подоспел Матурана. Гневно глянув на монахов, он не удостоил их даже словом. Зато низко поклонился старику.

– Здравствуйте, Учитель!

Даан и Су То даже рты приоткрыли от изумления. Чудеса продолжали вязаться в причудливый узор, и тона Архипелага проступали в нем все отчетливее.

Самостоятельный поход незадачливых монахов выдался совсем коротким – неполных восемь часов.

Глава шестая

1.

Караван полз по предрассветному городу, словно диковинная змея. Десятки повозок, вьючные лошади, буйволы, верблюды и даже два невесть откуда взявшихся яка. Далаты и погонщики шагали по улицам, перебрасываясь короткими фразами: поход только начался, и настроение у всех было приподнятое. Стражи, проводники и торговый люд отсиживались под тентами. Только всадники из конной охраны носились вдоль вереницы повозок и вьючных верблюдов, наблюдая, чтоб никто не отстал. А то совсем недавно какие-то шутники в Чжуне нанялись в караван погонщиками и спустя семь минут после отхода от постоялого двора завернули пару повозок в боковые улочки и этого никто не заметил! Даже хозяин, ехавший у соседа под тентом. Повозки потом нашли в припортовых кварталах, пустые, конечно же. Груз ковров работы мастеров Архипелага растворился в многолюдном городе без следа. Над несчастным торговцем коврами смеялся весь Бодхай.

Даан сонно таращился на подернутые утренними сумерками улицы Столицы. Рядом дремал Су То, вновь завладевший сумкой с Оком. Ихо, зевая, возился за спинами Матураны и начальника легкой охраны Поона. Последние дни перед выходом Ихо большей частью отлеживался после стычки с Орлами в Кольце Площадей.

Больше всего Даана беспокоил Су То. Южанин выглядел невозмутимым и равнодушным, но Даан подозревал, что он много чего высказал бы Матуране при случае, и поэтому старался не оставлять их наедине.

Из южных ворот караван вышел одновременно с рассветом. Багровый диск солнца всплыл над горизонтом и с каждой минутой становился все более ослепительным. Под тентами сразу стало светло, полумрак рассеялся, уступая место народившемуся дню. Даан уныло глядел на тракт, по которому они с Су То проходили несколько дней назад. До сих пор, вспоминая это, Даан чувствовал себя неловко. Особенно перед Матураной. Впрочем, островитянин не сказал монахам ни единого слова, не бросил ни одного упрека. Но Даан знал, что Матурана сердится. Да и как не сердиться: от до-избранников, которые пуще всего должны беспокоиться о благополучном исполнении Обряда, в последнее время больше помех, чем помощи. Получалось, что практически все, что было сделано для исполнения Обряда, – заслуга в основном Матураны. Спрашивается: зачем ему лишние хлопоты? Зачем терпит он рядом с собой нерадивых монахов?

Даан готов был сгореть со стыда.

Он даже узнал то самое место, где стояла телега, сломанная Орлами. Конечно, никаких следов недавней стычки не сохранилось, слишком много людей прошло здесь с тех пор и слишком много повозок прогрохотало колесами по старому булыжнику.

Пока у легкой охраны дела не было. Да и не предвиделось: вооруженные стражи бдили и в пути, и на стоянках, легкая же охрана вмешивалась только при нападении на караван. Даану, Су То и Ихо даже мечей не дали, хотя практически все, кто попал в подчинение к Поону, получили оружие. Матурана вскоре после того, как покинули Столицу, выпрыгнул из повозки и убежал в голову каравана. Там же большей частью пропадал и Ман, горец-велш.

На второй день мощенная булыжником дорога кончилась. Остались позади возделанные поля и небольшие крестьянские деревушки. На пути каравана раскинулись бескрайние южные степи, где гонял облака пыли ничем не сдерживаемый ветер. Далеко на юго-западе лежали могучие горные хребты и Крыша Мира – Сагарматха, но отсюда горы не разглядел бы и взмывший в прозрачную высь орел. Там, на юге, всего в дне пути от океанского побережья, раскинулась неприметная долина Утан, скрытая от чужих глаз среди пологих холмов песчаного взморья. Но караван не дойдет до нее. Свернет задолго до того, как холмы можно будет различить в белесой приморской дымке.

Тянулась навстречу плоская, как пол в тауте, равнина, тянулись одинаковые дни. Караван медленно, но упорно, словно влекущий непосильный вес муравей, продвигался вперед. Днем Даан и Су То тряслись в повозке Поона, вечером сидели у костра и слушали разговоры и песни далатов и погонщиков. В караване собрался люд из самых разных мест – и горцы, и горожане, и жители восточного побережья. Темы для разговоров не исчерпаются до самого Токина, цели каравана, ведь Бодхай велик и его уголки не похожи друг на друга, а человеческой любознательности нет предела. Монахи, мало что повидавшие в жизни, жадно слушали эти вечерние рассказы.

Будни ежедневных переходов были до того однообразны, что Даан всерьез засомневался: а нужно ли нанимать столько охранников? Казалось, что в сердце степей напасть на караван просто некому. Впрочем, пусть все так и течет: меньше хлопот, Око целее, Утан ближе… Честно говоря, Даан уже устал от постоянного груза ответственности. Требовали отдыха измочаленные нервы. Ежесекундное ожидание подвоха утомило даже железную волю монаха.

На восьмой день проводники остановили караван раньше обычного. До заката оставалось еще немало времени. Даан выглянул из повозки: в голове каравана собралось человек сорок, о чем-то ожесточенно спорящих. Даан покосился на Су То – тот дремал вполглаза, по обыкновению. Ихо еще с утра ушел к Матуране.

Рывком вскинув тело в воздух, Даан выпрыгнул из повозки. Легкие облачка пыли поднялись у его ног и, клубясь, медленно поплыли на восток, хотя ветра совершенно не чувствовалось. Из-под тентов выглядывали купцы и далаты, озабоченно глядя на небо и туманный горизонт справа, на западе. Даан тоже поглядел: небо, как обычно в весеннюю пору, было прозрачным и бездонным. Горизонт выглядел как всегда, разве что на западе он был несколько темнее, чем на севере или, скажем, юге.

Матурана и Ман стояли рядом с караванщиками. Ман что-то негромко втолковывал вену, главному среди них. Остальные просто слушали, не смея вмешаться. Тут же, чуть в стороне, Даан заметил Ихо и приблизился к нему.

– Что стряслось? – спросил он негромко.

Ихо так же негромко ответил:

– Проводники всполошились… Говорят – погода портится.

Даан с удивлением взглянул на безобидно-голубое небо без единой тучки.

– Гм… Что-то незаметно. Мне, по крайней мере.

– Матурана сказал, что степь – не горы. Тут все иначе. Знаешь, я ему верю…

«Конечно! – подумал Даан. – Уж Матуране-то можно верить…»

– А чем нам помешает плохая погода? – сказал он вслух. – Дождь каравану не помеха, разве что дорогу развезет… Но все равно, надолго это задержать не может.

Однако Ихо озабоченно покачал головой.

– Дождь что… Буря, похоже, надвигается, а что такое буря в степи – недавно рассказывали. Слыхал?

Даан слыхал. Рассказу он не очень-то поверил, но впечатление произвелось. Казалось невероятным, что ветер способен вытворять все, что ему приписывали. В горах ветер – тоже не подарок… А здесь ему нет препятствий. Да и проводники, наверняка, знают, что говорят и что делают.

Повозки расположили кольцом, покрепче привязав тенты к деревянным стойкам; животных ввели внутрь кольца, под защиту возникшей стены на колесах. Далаты скрепляли повозки между собой, вбивали в слежавшуюся землю длинные колья. Даан только головой качал, глядя на эти приготовления. Неужели буря так страшна? Хотя ему ли судить?

Небо на западе стремительно потемнело, солнце валилось в лиловую тучу, наползающую на степь. Далаты забегали быстрее, стараясь завершить все приготовления до ветра. Кони и буйволы беспокойно топтались, подавали голос, словно жаловались судьбе; наверное, тревога людей передалась и им. А может, они просто чуяли надвигающийся шторм. Верблюды и оба яка, наоборот, оставались спокойными, словно ничего не происходило, а они находятся в родных стойлах.

Туча уже заняла полнеба; вскоре налетел первый порыв ветра – резкий, неприятный, несущий мельчайший песок. Швырнув его в лицо людям, ветер торжествующе взвыл.

Даан отступил к повозке Поона и забрался под колышущийся тент. Ихо, пригибая голову, последовал за ним. В уютном сумраке повозки завывание ветра казалось не таким зловещим. Су То сонно что-то проворчал и вновь затих.

«Здоров же он спать!» – подумал Даан. Впрочем, сам он тоже спал последние дни много: грех не воспользоваться подвернувшейся передышкой.

Караван, вцепившись в сухую землю южной степи, подставил буре защищенный бок. Повозка скрипела, как стая саранчи, и заметно раскачивалась. В самый разгар бури под тент забрался Матурана. Волосы его были взъерошены ветром.

– Ух! – сказал он, отряхивая с одежды песок. – На день, не меньше. Отсыпайтесь, слуги Каома…

Су То недовольно взглянул на него: в повозке коротали непогоду несколько стражей, подчиненных Поона, и сам Поон. Но Матурана ничем не рисковал, ибо все живущие под двумя лунами могли считать себя слугами Каома.

– Мы и так уже от сна опухли, – вздохнул Ихо.

– Если хочешь, – лениво сказал Поон, – назначу тебя в ночную стражу.

– У меня меча нет, – ответил Ихо.

Поон ухмыльнулся:

– Ничего! Ман говорит, ты и с шестом неплохо управляешься…

«А Ман-то откуда это знает? – удивился Ихо. – Или Матурана разболтал?»

Впрочем, если островитянин рассказал велшу что-нибудь о навыках нанятых людей, значит без этого не обойтись.

– Кстати, – продолжал Поон. – Неплохо бы поглядеть, на что вы способны. Ман считает, что вы сильнее моих людей.

– Ман ошибается, – вмешался Матурана. Голос его звучал лениво и равнодушно.

Су То приподнялся на локтях, от него так и расползалась волна негодования, но, столкнувшись с металлическим взглядом Даана, Су проглотил готовое сорваться с языка возражение и лишь тяжко вздохнул.

Поон отмахнулся от Матураны, словно от назойливой мухи:

– Да о тебе и речи нет, чужеземец! Я спрашиваю о людях из моей охраны, а не о проводниках! Проводники и не обязаны быть бойцами, так что помалкивай…

– Мы, конечно, не ровня тебе, Поон, – придав голосу максимально уважительный тон, сказал Даан. – Но, поверь, тоже кое-что умеем. Не зря же Ман нас нанял?

Поон кивнул.

– Это правда. Ман не стал бы нанимать неумех. Какую технику вы используете?

– Всеобщую, – Даан неопределенно пожал плечами.

Несколько мгновений Поон колебался.

– Кажется, ты не сказал всей правды. Всеобщей техники маловато для настоящего бойца. Особенно для отобранного Маном.

– Ты проницателен, – уклонился от прямого ответа Даан. – Но настоящий боец не станет попусту раскрывать свои секреты. Даже на словах.

– Вот поэтому я и хотел поглядеть на вас в деле.

– Спохватился, – буркнул Су То. – Который день уже в пути…

– Ничего, – Поон ничуть не смутился. – Каома учит не торопиться.

– Каома учит все исполнять в срок, – машинально поправил Даан. Потом подумал, что отменное знание Учения может выдать в нем монаха. Хотя Учение постигают все, каждый в той мере, которая отпущена ему свыше. Вдруг Даан – ревностный последователь Учения?

– Верно! – согласился Поон. – Вот буря утихнет, пока снимемся – как раз успею на вас взглянуть.

И он откинулся на вытертую шкуру. Ветер затянул унылую песню непогоды, повозка раскачивалась, как живая, и скрипела.

Даан подумал, что не зря вспомнил о сроках: у них оставалось не так уж много времени. Скоро мощь Того, кто Выше вновь наполнит Око и прикосновение к нему станет смертельным. И если они не успеют доставить Око к первому Месту, мир окажется у края бездонной пропасти.

2.

Непогода бушевала всю ночь. Лишь к вечеру следующего дня порывы ветра начали слабеть, а жалобный скрип повозок стал заметно тише. Да и сами они больше не раскачивались, будто лодки на волнах. Отоспавшиеся люди оживились, тут и там из-под тентов выглядывали, щурясь, пытливые лица. Даан тоже выглянул. Небо посветлело, хотя песка в воздухе носилось еще предостаточно. Ветер уже не сбивал с ног; кое-где из повозок выбрались далаты и бродили, громко перекликаясь и постукивая сапогами по колесам.

– Эй, просыпайтесь! – Даан пихнул Су То и Ихо. – Сейчас, наверное, сниматься начнем.

Ихо недовольно заворочался.

– Какое сниматься? Вечер скоро. До утра никто не сдвинется.

Даан вздохнул и выпрыгнул на жесткий песок. Ветер еще не совсем унялся, швырнул в лицо горсть колючего песка и негромко взвыл. Даан выругался.

В тот же момент он споткнулся о тело мертвого далата-работника. Багровая лужа не успела еще засохнуть и потемнеть. Даан замер, спиной почувствовав опасность.

В тот же миг на него напали. Сразу двое. Оба по самые глаза закутанные в облегающие серые балахоны пустынников. На коротких мечах виднелись свежие кровавые потеки. Даан уклонился, сшиб одного из напавших и подобрал меч.

Справа от него зазвенело железо: кто-то из стражей рубился, невидимый, за повозкой.

Когда Даан прикончил и второго пустынника, Поон, Ихо и Су То выбрались из-под тента на шум и сейчас недоуменно глядели на трупы.

– Нападение! – прошипел Поон и дважды громко свистнул. Это был знак для охраны. А потом в круг повозок ворвалась целая орда пустынников. Даан заметил, как Су То поднял короткий меч и шагнул навстречу серой лавине. Еще оставалось время встать рядом с ним.

Когда Даан очнулся от сна битвы, мышцы ныли, требуя отдыха. Меч, руки и одежда были в крови – большей частью в чужой. Су То он потерял в поднявшейся суматохе; несколько раз он видел Ихо и Матурану; кажется, оба были целы, но присмотреться времени не оставалось. Почти всех пустынников перебили; из стражников уцелела лишь половина. Погибли также несколько купцов, с десяток погонщиков и далатов. Караван отбился.

Вен с помощниками, храня на лицах печать озабоченности, обошли стоянку. Ман и начальники охраны молча следовали за ними. Был выставлен кольцевой дозор; Ман лично проверил вооружение каждого стражника. Понятно, сегодня никуда уже караван не двинется.

Монахи и Ихо присели на песчаный бугорок, наметенный бурей у колеса повозки. Спустя несколько минут к ним присоединился Матурана. Су То взглянул на него по обыкновению неприязненно. В битве он чужеземца не видел.

– Что скажешь, островитянин? – спросил его Даан.

Матурана, казалось, не слышал вопроса.

– Кто пойдет со мной? Надо прочесать окрестности до темноты.

Все трое с готовностью приподнялись, потом обменялись быстрыми взглядами.

– Су, останься с Оком, – попросил Даан спокойно. – А я схожу.

Как обычно, это сработало. Южанин соглашался на все, лишь бы Око оставалось у него. Даан удовлетворенно вздохнул, хотя он устал после битвы с пустынниками, а сейчас предстояло несколько часов тыняться среди податливых песков и, возможно, снова сражаться.

– А я? – спросил Ихо.

Матурана колебался всего мгновение.

– Пошли.

Степь, совсем недавно выглядевшая цветущей и беззаботной, теперь больше походила на бесплодные пустыни запада. Ветер нанес целые барханчики песка, волнистые, словно подернутый рябью океан. Травы прижались к почве, изогнув высохшие стебли, а те, что не сумели зацепиться корнями, унесло в пыльную даль. Даан знал, что первый же дождь смоет рыжий налет песка с плодородных степных земель, трава вновь зазеленеет и встанет в полный рост и будут в зарослях шнырять увальни-бэхи, жирующие до следующей бури.

«Все, все под двумя лунами колеблется от жизни к смерти и опять к жизни. Мир непостоянен, и непостоянна воля Того, кто Выше. Мы не можем уклониться от качания этого маятника, иногда только удается его чуть задержать. Да и то, когда он освободится и ускорится – шатаемся от поднятого им ветра…»

Даан не заметил, как караван исчез за горизонтом. Их окружила вылизанная бурей степь. Песок и сухие стебли хрустели под ногами. Матурана присматривался к волнистому рыжему налету, словно ожидал разглядеть следы злодеев-пустынников. Но ничто не нарушало правильную поверхность, песчинка к песчинке составлявшую мертвые волны.

– Ты знаешь, что за люди на нас напали? – спросил Ихо островитянина. Он даже не сомневался, что ответ Матуране известен. И он не ошибся.

– Знаю. Это люди Поющих Песков. Живут они далеко на юго-западе, за озерами и Бодхайской грядой.

– Что же привело их сюда? – удивился Ихо. Он краем уха слышал об этих кочевниках, берущих дань с каждого проходящего каравана. Но так далеко на восток их власть не распространялась.

– Наш караван. Точнее, мы четверо… и известная тебе ноша.

Ихо настороженно покосился на Даана, но монах сам с интересом прислушивался. Вот будь здесь Су То – он бы не потерпел, когда посторонние много рассуждают об Оке Каома.

– Неужели они тоже мечтают завладеть святыней? – спросил с недоверием Ихо. – Я думал, Обряд держится в строгом секрете…

– Нет. Они даже не знают, что именно мы несем. Скорее всего, их наняли Орлы. Ничего не объясняя. Поэтому они и забрались в чужие земли.

– А здешние бродяги, – поинтересовался Даан, – напасть могут?

Матурана на ходу пожал плечами:

– Вообще-то им заплачено. Но у Миина Кана в своре тоже сущие головорезы. Если Орлы предложат им больше, нападут.

Даан покачал головой. Дела! Оказывается, пустынные земли давно поделены и хозяйничающие на них разбойники берут мзду за право прохода. Наверное, немалую. Неужели торговля приносит такие барыши, что хватает и на откуп от этих ненасытных?

Вскоре Матурана остановился, пристально вглядываясь в слабые росчерки на песке. Здесь прошли, скорее всего, незадолго до того, как буря утихла, но уже позже самого страшного времени. Даан и Ихо тоже уставились под ноги, но видели только неясные оплывшие вмятины, заметные только если долго их высматривать. Матурана же так и зыркал по сторонам, словно книгу читал.

– Понятно, – сказал он некоторое время спустя. – Они долго следовали за нами. А перед бурей прятались от людей Миина. Значит, с Миином стоит поговорить.

Даан переглянулся с Ихо. То, что Матурана прочел на песке, для них осталось тайной за семью печатями. Поражаться способностям чужеземца уже не было сил. И ведь он ровесник и монахам, и Ихо, а насколько больше знает об окружающем мире! И это он еще в чужой земле. А дома? – тут же возникал невольный вопрос. – У себя дома он наверняка чувствует себя еще увереннее…

Спустя час или полтора их окликнули. Матурана петлял по степи, словно кого-то выискивал. Собственно, Даан сразу понял, что он ищет того самого Миина Кана. Или его подручных.

Перед путниками словно из-под земли возникли трое закутанных в такие же, как и у пустынников, балахоны, только не серые, а буро-зеленые. Рук их, скрытых под одеждой, Даан не разглядел, но не сомневался, что каждый сжимает какое-нибудь оружие.

Матурана заговорил с ними на полупонятном диалекте, то и дело вкрапляя целые реплики из жаргона столичной шпаны. Даан понимал его плохо; Ихо – с пятого на десятое. Но общий смысл Ихо все же уловил.

– Они знают о нападении, – шепнул он Даану. – Спрашивают, много ли наших погибло.

Даан исподлобья взглянул на Ихо, словно удивлялся, что тот понимает странно исковерканные фразы.

– Требуют доплатить за охрану… – продолжал переводить Ихо.

Матурана спокойно возразил, а когда один из троих потянул из складок балахона меч, добавил короткую хлесткую фразу. Вспыльчивый обернулся и свистнул; появился четвертый, ведя под уздцы низкорослых мохноногих лошадок. Матурана и двое степняков вскочили в кожаные седла, причем островитянин скользнул на круп лошадки так ловко, что невольно подумалось, будто он всю жизнь только и занимался, что шатался верхом по окрестным степям.

– Я к Миину загляну, – негромко сказал он Даану. – Вернусь затемно. Передай Ману, что все будет улажено. Караван во-он там, держите закат за правым плечом и скоро выйдете.

– Удачи, – спокойно пожелал Даан и направился к каравану. Здесь не задают лишних вопросов и ничему не удивляются – понял он. Ихо молча последовал за ним. Он ведь тоже был из понятливых.

Кольцо повозок они разглядели вдали, когда начали сгущаться сумерки.

3.

Матурана вернулся ночью. Малая луна отсветила свое и склонилась к югу; а над миром вставала большая, желтая, как сыр, в ноздреватых разводах пятен.

Вернулся он не один, а в окружении дюжины диковатого вида степняков-подручных Миина Кана. Ни на кого не глядя, все соскочили с коней и направились к повозке вена. Даан заметил, что у Матураны руки схвачены за спиной жгутом из жил быка-сона. Как чужеземец умудрялся при этом скакать на коне и не падать – осталось загадкой. Лицо у него хранило печать безразличия, но Даан сразу понял – произошло нечто непредвиденное.

Буквально через несколько минут у повозки Поона возник запыхавшийся страж.

– Даан Геш, Су То и Тин Пи – немедленно к вену!

Монахи переглянулись, а начальник легкой стражи недовольно нахмурился.

– С каких это пор моими людьми распоряжается вен? Его дело – вести караван.

Страж виновато развел руками.

– Что-то стряслось, не иначе, высший. Эти, – он недовольно повел бровями в сторону центральных повозок, – в балахонах, оружием так и бряцают…

Поон не ответил, просто выскочил в темноту южной ночи вместе с троицей. Звезды тускло мерцали на угольном развороте неба, их свет скрадывался желтым сиянием большой луны. Меж стоящих кольцом повозок шелестели, пожирая высохшую траву, костры, вокруг которых расселся караванный люд. Не слышалось обычных вечерних разговоров, все настороженно молчали. Сначала буря, потом пустынники, теперь еще кто-то…

Под тентом вена было светло и просторно; натянутые шкуры впитывали копоть горящих светильников. Вен с напряженным лицом сидел перед наспех собранным угощением. Рядом развалился на подушках один из пришлых. Остальные, разбившись на две группы, устроились поближе ко входу: Ман и несколько купцов из тех, что побогаче, да пяток степняков, недвусмысленно обнаживших мечи. Матурана на коленях стоял перед веном.

– И ты нанял их, Ман! Этих пройдох! – выговаривал велшу первый караванщик. – Как ты мог!

– Их рекомендовал Басагурен, – холодно отозвался Ман.

– Наверное, письма были поддельные! – продолжал сокрушаться вен, косясь на предводителя степняков.

– Письма были настоящие, – голос Мана остался ровным и бесстрастным. – И нам не в чем упрекнуть этих людей. Они честно выполняют свои обязанности и нареканий от Поона я не слышал.

Вен всплеснул руками, как показалось Даану – преувеличенно горестно.

– Из-за них у каравана трудности! Я вынужден буду требовать компенсации с Островной общины и поставлю в известность госпожу Дон Хи…

– Госпожу Дон Хи я поставлю в известность сам. А что до трудностей – мне неизвестны претензии клана Гута Фо к этим путникам. И мне нет до этого дела. Пусть забирают всех четверых, если хотят, но дополнительно платить Дон Хи за проход по этим землям не будет.

Вен с готовностью обернулся к предводителю степняков, слушавшему без единого звука, но, несомненно, с живейшим вниманием.

– Ну, уважаемый? Что скажет хозяин степей на это предложение?

Видимо, Орлы посулили степнякам денег за задержку каравана. И теперь Миин торговался, пытаясь понять: какой куш больше? Тот, что можно содрать с испуганных караванщиков, или же предлагаемый Орлами? Вен, конечно, рад был избавиться от трех охранников и проводника и не платить при этом ни гроша.

Предводитель пришлых не спешил. Пожевав губами для пущей важности, он гнусаво объявил:

– Хозяин подумает. Мы забираем эту четверку с собой. А вам не советую сниматься с места, а то, знаете ли, в степи всякое случается…

Он поднялся. Даан перехватил его взгляд, устремленный на сумку, висящую на боку Су То. У Даана похолодело внутри. Что он знал об Оке?

Монахов и Ихо крепко взяли за локти и вытолкнули из-под тента. Су То тут же, не разбираясь, положил ближайшего степняка неуловимым «ударом грома», но когда у горла южанина оказался кривой, острый, словно зуб дарка, нож, осталось только замереть. Даан даже этого не успел: клинок уперся ему между лопаток. А из освещенного пузыря повозки на это смотрел удовлетворенный вен и бесстрастный горец-велш. Когда монахов утихомирили, из повозки выпихнули и островитянина.

Потом была недолгая скачка через степь. Руки Даана, Су То, Ихо и Матураны привязали к стременам, и они вынуждены были изо всех сил нестись рядом с резвыми степными лошадками. В темноте недолго было сломать или вывихнуть ногу, но всадникам на это было глубоко наплевать.

К стоянке Миина Кана они прибыли совершенно измотанными. Су То судорожно сжимал сумку с Оком, готовый умереть за нее, но умереть ему не дали. Огрели по затылку древком тулана и отобрали святыню. Даан смотрел на это чужими глазами. На что надеяться? На чудо?

Матурана отчужденно уставился в пустоту. Бородатый и толстый предводитель степняков, скаля неровные желтые зубы, принял сумку из рук одного из своих прихвостней и вынул Око Каома.

Даан даже дышать перестал. Миин взял Око голыми руками!

Дыхание вернулось, когда все степняки из своры Миина, сбившись в тесную толпу, стали передавать друг другу Око. Ненадолго, всего на несколько секунд. Они словно приносили какую-то клятву, хотя Даан не слышал ни единого слова. Но надежда тут же вернулась к нему: ведь касаться святыни могут только родившиеся весной в год Тигра-воина. Остальные люди умрут, прикоснувшись к ней. Не сразу, но неизбежно умрут. Степняки этого явно не знали. А значит, монахи, Ихо и чужеземец скоро останутся со связанными руками среди трупов. Если только степняки не убьют их раньше.

Даан обернулся к Матуране – едва заметная улыбка тронула уста островитянина. Он, конечно же, все понял.

Вершителей Обряда, связав попарно, оставили коротать ночь рядом с лошадьми. Запах пота и навоза впечатался в ноздри, но четверо измученных пленников скоро перестали его замечать. Миин явно не собирался говорить с ними, по крайней мере, до наступления утра. А до утра Око успеет раздавить здоровье нечестивцев мощью небес и тверди.

Засыпая, Даан разглядел на фоне заходящей луны странно знакомый силуэт. Пригнувшись, человек скользнул во тьму, растворился в густой ночи. Даан готов был поклясться: с этим человеком он встречался и притом недавно. Однако вспомнить его не мог, сколько ни напрягал память.

Тяжелый сон овладел им, как цунами прибрежной деревушкой.

Разбудил Даана луч солнца, что нагло ломился в глаза, не успевшие привыкнуть к свету. Был полдень. Пленников никто не удосужился разбудить. Некормленные лошади беспокойно топтались рядом. Даан пошевелился, потревожив Су То, к которому был привязан колючей просмоленной веревкой. Небось, степняки отобрали ее какого-нибудь торговца снастями, направлявшегося в один из южных портов… Су То тихо зашипел от боли. Волосы его слиплись от запекшейся крови, Даан видел это. Если скосить глаза, можно было разглядеть даже разбитое лицо южанина. Досталось ему вчера…

– Попробуем встать? – спросил Даан. Су То молча кивнул, забывая, что обращен к товарищу боком и тот может и не увидеть. Но Даан увидел.

С третьей попытки им удалось кое-как подняться и даже, пошатываясь, некоторое время простоять. Но путы и затекшие от долгой неподвижности мышцы не позволили простоять долго – они упали на колючие стебли степной травы, припорошенной рыжим песком, следом недавней бури. Впрочем, того, что Даан успел заметить, было достаточно.

Трое степняков недвижимо валялись у походного шатра, и сразу было ясно, что они мертвы. Либо на шаг от смерти. Око опалило их дыханием божественных сил, а выдержать такое могли лишь избранные.

Рядом закряхтел Ихо; Матурана не издал ни звука, хотя Даан понял, что чужеземец давно не спит. Безучастно вперившись в пустоту, он застыл, как каменный идол у ворот Храма. Даже выражение глаз такое же, словно глядит он внутрь себя, а не перед собой.

– Скоро Око убьет всех, – хрипло сказал Даан и закашлялся. – Кто нас тогда развяжет?

Матурана не ответил. Зато отозвался Су То.

– Попробуй ослабить веревки у меня на руках.

И легонько коснулся одеревеневших ладоней Даана пальцами. Даан попробовал. Получалось плохо, руки совсем не слушались.

«Проклятье! – подумал он. – Когда перемрут люди Миина, мы останемся одни посреди степи, совершенно беспомощные. Нас сожрут шакалы, если раньше не убьет жажда».

Без воды можно выдержать дня три. Это при том, что почти сутки как они не пили и жажда уже дает о себе знать. Вот-вот начнут докучать голод и солнце. Точнее, солнце уже начало: пекло немилосердно, и спрятаться от него шансов не было. Негде. Разве что в шатер Миина, но там скоро такая вонь стоять будет, что лучше уж солнце…

Из шатра донесся болезненный стон. Колыхая кожаный занавес у входа, один из степняков силился выйти наружу. Ноги едва несли его; шатаясь он выпутался из скрипящих складок, сделал несколько неверных шагов и рухнул лицом в землю. Жизнь уходила из него медленно и мучительно, но у осквернившего святыню быстро не осталось сил даже на то, чтобы стонать. Даан внутренне содрогнулся. Не приведи Каома к такой смерти!

К вечеру жажда стала нестерпимой. Попытки развязать или хотя бы ослабить путы ни к чему не привели – веревки стягивали запястья и лодыжки так же надежно, как и ночью. Ничего не вышло и из затеи доползти до шатра и поискать воду. Вдвоем Даан и Су То сумели лишь немного сдвинуться с места около лошадей, совершенно при этом обессилев. Солнце нещадно жгло непокрытые головы, вытягивало из пленников последнюю влагу. Лишь когда оно склонилось к горизонту, стало полегче, хотя духота казалась нестерпимой. Бунтовало иссохшее горло, а губы вдруг стали чужими и бесчувственными. Даан где-то в глубине души поражался: совершенно не замечаешь роли воды, если удается пить каждый день. Но стоит часов тридцать остаться без питья, и даже думать ни о чем другом не получается…

Несколько раз в шатре раздавались тихие стоны. Невозможно было определить – стонет это один человек или же смерть настигает степняков по очереди и стонут они перед последним шагом в этом мире – шагом за порог.

Удивительно, но степные лошадки покорно стояли у вбитого в землю кола, служившего коновязью, хотя нетрудно было понять, что жажда докучает и им. Пленники погружались в тяжелую, полную болезненного бреда ночь, с ужасом думая о завтрашнем дне, когда снова встанет солнце.

Во второй день они парами доползли до шатра, ободравшись до крови, но внутрь протиснуться так и не сумели. Ни Даан с Су То, ни Ихо с Матураной. Голод, потерзав их, отступил, зато жажда едва не сводила с ума. Стоны в шатре прекратились. Последний из людей Миина, наверное, рожденный в год Тигра-воина, но не весной, и поэтому продержавшийся дольше всех, медленно уполз в степь. Сколько ни звал Ихо, чего ни сулил и чем ни угрожал – он остался безмолвен. Даже не посмотрел в сторону пленников.

Ночью Даану снова померещилась знакомая фигура. Наверное, начинался бред. Впрочем, посреди ночи Ихо тоже стал кого-то звать, но крики его умирали в темноте и ни намека на ответ не прозвучало. Но Даан теперь не знал, что и думать. В самом деле, не мог же привидеться знакомый незнакомец одновременно двоим? Впрочем, в их положении, пожалуй, мог и всем четверым.

Утром Даан очнулся от короткого прикосновения к лицу. С трудом разлепив веки, он увидел склонившегося над собой мужчину в пропыленной дорожной одежде. В руке пришелец держал плоский кувшин. Даан вперился в него взглядом – была ли внутри вода? Мужчина вынул затычку из узкого носика и поднес кувшин ко рту Даана.

Никогда еще вода не казалась такой вкусной, хотя на самом деле она отдавала тиной и была слишком теплой. Хотелось пить еще и еще, но Даан подумал о спутниках и после нескольких добрых глотков с неохотой оторвался от живительного сосуда.

Незнакомец невозмутимо напоил всех четверых и лишь после этого перерезал веревки на запястьях пленников.

– Ман сказал, что караван вам незачем догонять. Удачи.

После этого он развернулся и неторопливо ушел в степь, ни разу не взглянув себе за спину.

Даан поднялся и на непослушных ногах побрел к шатру. Су То, разминая затекшие руки, шел рядом. Отбросив кожаный занавес, монахи вошли внутрь и сразу увидели Око: оно покоилось на ковре перед мертвым Миином Каном. Тут же рядом валялась и сумка Су То; только сейчас Даан обратил внимание, что она изрядно обветшала и вытерлась. На швах торчали непослушные выбившиеся нити, обожженные на кончиках.

Глядя на Су То, вернувшего Око в сумку, а сумку – на плечо, невозможно было не улыбнуться, настолько южанин выглядел счастливым. Даже синяки и корка запекшейся крови во всклокоченных волосах казались чем-то несущественным и пустячным.

Потом они нашли мех с водой и напились до свинцовой тяжести в желудках. Хотелось пить еще, впрок, но больше в них, скорее всего, не влезло бы. Потом напоили оживившихся лошадей, Ихо даже насыпал им зерна из притороченных к седлам мешков. Нашлась пища и людям: Даан принес несколько лент копченого мяса и головку козьего сыра. Они отошли подальше в сторону от стойбища степняков, чтобы дух смерти, витающий у шатра, не мешал.

К полудню вершители Обряда почувствовали себя настолько лучше, что решили немедленно трогаться в путь. Вскочив на неприкаянно топчущихся лошадей, они отправились на юг, по старой караванной тропе. Матурана снова вел монахов, а Ихо молча следовал за остальными. Что-то неуловимо изменилось в отношениях между ними. Во всяком случае, Даан чувствовал, что стал другим после этих дней и ночей в сердце степи. И никогда не стать ему прежним – старательным монахом, знающим о мире за стенами обители лишь понаслышке.

Свободные лошади увязались следом и мерно топотали позади, а навстречу распахивалась необъятная степь, надевшая на этот раз приветливое лицо. Но четверо в седлах знали, как легко она меняет лица, и теперь были готовы ко всему.

4.

В который раз Той замер на мгновение перед дверью в покои Гута Фо. Глубоко вдохнул и вошел, словно окунулся в холодный горный поток.

Гут Фо резко обернулся и, будто не замечая помощника, провел быструю серию ударов, от простого «среднего когтя» до «дыхания Бога-Хти». Той невольно залюбовался: техника главы клана была совершенна, как тристишия Гая.

Завершив серию и очистив дыхание, Гут Фо открыл глаза и набросил халат на широкие плечи.

Той молча ждал, пока хозяин обратит на него внимание. А тот словно в размышления погрузился: застыл на полпути к креслу, с сомнением покачал головой. Потом все же сел и холодно воззрился на Тоя.

– Что же помешало тебе на этот раз, верный мой помощник?

Той еще раз прокрутил в голове загодя подготовленные фразы.

– Пока неясно, хозяин. От клана Поющих Песков караван отбился собственными силами и не скажу, что охрана сильно при этом утруждала себя. Я не верил в эту затею с самого начала, если вы помните.

Гут кивнул: он действительно помнил.

– А что же пройдоха Миин? Ты достаточно заплатил ему?

– Конечно, хозяин. Заплачено ему сполна, и дошла весть, что Миин захватил святыню. Но от него никто не явился в условленное место – боюсь, стряслось нечто непредвиденное.

Гут проявил следы заинтересованности.

– Ты хочешь сказать, что он затеял собственную игру?

Той пожал плечами:

– Не исключено. Я навел справки – его люди не пришли за обычной данью сразу в несколько мест. Такого еще не случалось. С тех самых пор, как Миин зарезал Черного Бада и занял его место.

Гут побарабанил пальцами по гнутому подлокотнику. Потом встал.

– Готовь своих людей, Той. Едем к Миину. Пора показать всем этим гордецам, кто на самом деле хозяин.

В дверь осторожно стукнул мальчик-слуга.

– Гонец к мастеру Тою! – сказал он ломающимся подростковым голосом.

Той вскочил, испрашивая разрешения идти, но Гут Фо коротко рубанул ладонью пахнущий благовониями воздух:

– Пусть идет сюда!

Тотчас слуга ввел гонца – пыльного юношу с печальными навыкате глазами горцев-станов. Юноша поклонился и, не дожидаясь команды, обратился к Тою:

– Миина Кана нашли. И его, и всех его подручных. В степи. Мертвых. Раковины с ними нет, лошадей тоже кто-то увел. По следу отправились люди Хти.

Гут Фо исподлобья взглянул на Тоя.

– Едем! Немедленно!

Той поклонился и, жестом отсылая гонца, вышел вслед за ним в полутьму коридора.

Глава седьмая

1.

Утан был теперь совсем близок. К завершению Обряда Су То оживился, Даан же чувствовал только пустоту в душе – он слишком устал. Впал в обычное молчаливое оцепенение Матурана, и только Ихо сохранил остатки любопытства и живо вертел головой, разглядывая прибрежные скалы. За ними тяжело ворочался океан, доселе невиданный монахами. Даан узрел его именно таким, каким описывали монастырские свитки – похожим на реку, но лишь с одним берегом. И еще Даан знал, что океанскую воду нельзя пить.

Четверка мохноногих лошадок неторопливым шагом продвигалась на запад вдоль берега. Берег был высокий; кое-где он круто обрывался в воду, кое-где громоздились причудливые скалы, вылизанные океаном, кое-где удалось бы, пожалуй, спуститься к волнам, прыгая с камня на камень. Где-то недалеко в таких же скалах пряталось Первое место. Цель их похода.

Лошадки без седоков следовали чуть сзади. Иногда они отставали настолько, что совсем пропадали из вида, но всегда догоняли четверых всадников. Их не гнали – зачем? Пусть идут, если хотят. Вдруг что-нибудь случится с какой-нибудь из верховых, всегда можно будет пересесть на другую. Да и следы не четырех, а полутора десятков коней могли сбить с толку преследователей. Правда, насчет этого не обольщался даже Даан, не говоря уж о Матуране: любой следопыт без труда отличит следы лошади с седоком от следов свободной.

Когда впереди показались щетинистые горбы поросших лесом холмов, Матурана натянул поводья. Холмы, смыкаясь в неровную цепь, опоясывали небольшую уютную долину.

– Дошли? – осторожно спросил Ихо.

Матурана проворчал:

– А разве мы уже там?

Ихо пожал плечами и вздохнул.

Матурана вновь тронул лошадку, а Даан, взглянув на пыльную землю, различил едва заметную тропу, что вела как раз к холмам.

Священное место пряталось за холмами, в крохотной долине. Где-то в прибрежных скалах, изобиловавших гротами.

«Неужели Орлы потеряли наш след? – подумал Даан с надеждой. – Закончить бы все, сдать Око хранителям – и отоспаться. С чистой совестью, не вздрагивая ночью от каждого шороха…»

Но чутье подсказывало: так просто все не закончится. Орлы наверняка готовят финальный подвох, ведь это их последний шанс. Упустят – придется ждать двадцать четыре года.

И совершенно непоследовательно Даан подумал, что сейчас, в эти самые дни, родились те, кому вершить следующий Обряд. Двое (или трое) младенцев, которым предстоит стать сначала монахами, потом – избранниками-до, победить на Турнире… А третий – скорее всего, островитянин – будет постигать секреты странного искусства, зовущегося айдзу-то-домэ… Но сперва они – Даан, Су То, Матурана и Ихо (чего бы там ни говорил южанин, Ихо тоже помогает исполнять Обряд) должны донести Око до священного места в долине, чтобы Мир не рухнул, как домик из костяшек маджонга. И чтобы были эти двадцать четыре года, время, за которое сегодняшние младенцы успели бы повзрослеть.

Холмы ползли навстречу, словно огромные ленивые черепахи. Даан глянул налево – плоское полотно моря увеличивалось в размерах по мере того, как они поднимались. Холмы из степи казались низкими, но стоило глянуть на далекую полосу прибоя, как сразу чувствовался перепад высоты. Тот, кто вырос у отрогов Сао-Зу, умел чувствовать высоту.

Четверо всадников упрямо карабкались на морщинистый купол. «Наверное, скоро нас перехватят хранители Места, – подумал Даан. – Не могут же они нас не встретить?»

Мысль неожиданно подбодрила – до сих пор как-то не приходило в голову, что у первого Места вершителей Обряда станет больше, а значит, не так страшны будут недруги. Даан тут же поделился ею с Матураной; глаза Су То сузились еще сильнее, а Ихо откровенно обрадовался. Островитянин же вместо ответа молча протянул руку к северу. Даан ударил пятками в упругие теплые бока, заставляя лошадь развернуться.

Вереница черных точек ползла по степи к холмам, за которыми пряталась долина Утан. Хранителям не мешало бы поторопиться…

Они рванулись к вершине, несясь по едва намеченной тропинке. Миг, и долина открылась им во всей красе – густо заросший зеленью островок свежести в сухих приморских степях; серые зубы скал, торчащие там и сям из зелени; и, словно обрамление этой драгоценности, – неровное кольцо пологих, сросшихся боками холмов.

Поток теплого солоноватого ветра захлестнул их на лысой макушке горы. Здесь Матурана вдруг придержал коня и крикнул:

– Стойте!

Монахи и Ихо послушно натянули поводья. Это уже стало привычкой – слушаться Матурану. Они сначала повиновались, а потом уж начинали соображать: зачем, собственно?

Два десятка всадников поднимались на холм по северному склону. Островитянин неотрывно глядел на них.

– В чем дело? – сердито осведомился Су То. – Не лучше ли поспешить вниз? В долину?

– Там Место, – тихо сказал Матурана. – Нельзя выдать его.

– Но у нас Око, – возразил Даан. – Разве оно не важнее?

Островитянин побледнел. Покусывая губу, он нерешительно переводил взгляд с буйных зарослей в долине на приближающихся всадников. Впервые Даан видел растерянного Матурану.

«А почему я сразу решил, что эти всадники – враги нам?» – подумал Даан чуть погодя. Надежды на лучшее вдруг шевельнулись у него в груди, но это были пустые надежды: прошло совсем немного времени, и он разглядел, что всадники облачены в красные халаты Орлов.

– Нам некуда идти, – наконец подал голос Матурана. – Похоже, наступает главный час Обряда. Либо мы выстоим, либо…

Он недоговорил.

Даан рывком соскочил с невысокой степной лошадки. В нем проснулась решимость.

– Спешивайтесь! Спиной к спине! В конце концов, нас не так-то легко взять, клянусь Всевышним!

Они прыгнули на вылизанную солеными ветрами землю. Спустя несколько минут всадники в красном окружили их. Предводитель Орлов мрачно поглядел на замершую в оборонительных стойках четверку, встряхнул длинной черной косой и обернулся к соседу справа:

– Это и есть те самые щенки, что водили тебя за нос целых два месяца, Той?

В голосе его слышался нескрываемый сарказм. Той лишь развел руками. Предводитель склонил голову.

– Что ж… Посмотрим, устоят ли они против тебя. Иди и возьми Око!

Даан почувствовал, как вздрогнул собрат-южанин при этих словах. Орлы все знали о Святыне двух монастырей!

Четверка вершителей Обряда теснее сдвинула спины. Будь что будет, но взять их будет очень непросто!

Той неторопливо приблизился; критически оглядел всех четверых. Потом медленно указал пальцем на Ихо со словами:

– Сначала ты, змееныш!

Но Ихо лишь оскалился в ответ:

– Подходи сам, курица щипаная! Или боишься?

Той усмехнулся. Он явно был не из тех, кто заводится от оскорблений. Хитрость не удалась, что ж, поищем иные пути, – ясно читалось на его лице. Спешить ему, вроде, некуда…

Надтреснутый старческий голос прозвучал, словно гром среди безоблачного неба:

– Эй, почтенный! Погоди. В чем виноваты эти юноши? Может, я смогу помочь, если они не могут?

Той, не поворачивая головы, замер.

– Это еще кто?

Похоже, Той ждал реакции главаря, но тот, сложив руки на груди, с интересом воззрился на происходящее. Даан скосил взгляд, пытаясь увидеть обладателя надтреснутого голоса. И увидел знакомого старика – Учителя Матураны. Того самого, что уже помог им однажды на южном тракте. Ветер шевелил его немыслимые одежды. Даан повеселел: старик стоил десятка Орлов!

Предводителю красных халатов что-то шепнули на ухо. Наверное, об этом самом старике.

– Ты – Урдинаран? – спросил хозяин Орлов жестко.

Старик-островитянин кивнул.

– А ты не иначе Гут Фо, глава клана Орла. Я не ошибся?

Гут Фо гордо вскинул голову:

– Не ошибся, чужеземец. Думаю, лучше тебе убраться восвояси. На свой любимый Архипелаг, например. Как тебе такая мысль?

Старик со вздохом развел руками.

– Не могу же я бросить своего ученика в беде! Сам посуди…

Гут Фо мгновение поразмыслил.

– Каома с ним! Забирай своего ученика и катись. Чужеземцев не тронем, хотя должен заметить, что твой воспитанник доставил моим людям немало головной боли!

Урдинаран улыбнулся, и морщинки сеткой разбежались вокруг его глаз.

– Плохо ты знаешь моих воспитанников, Гут! Он не уйдет, я уверен…

– Тогда воззови ко Всевышнему! – прервал его Гут Фо, давая знак Тою. Той плавно перетек в боевую стойку.

Но тут вдруг мешком повалился на землю один из Орлов в кольце и к Урдинарану молча направился почтенного возраста бодхаец в выцветшем фын-байском широкополом халате. По дороге его пытался схватить за одежду один из Орлов помоложе, но старик ссутулился еще сильнее, руки его на миг превратились в пару гибких змей, и Орел отпрянул, словно перед ним и впрямь возникла ядовитая тварь. Старик замер рядом с Урдинараном.

– Учитель! – воскликнул Ихо ликующе и тут же осекся. Ведь вокруг Орлы! Враждебный клан…

– Великий Каома! – изумился Гут Фо. – Сегодня положительно удачный день. Змея приползла защитить змееныша. Что ж, не придется тебя искать по всей Империи. Спасибо, что пришел.

Гут Фо оглянулся на присмиревших в кольце подручных.

– А вы что вылупились, бездельники? Два человека приблизились к нам неизвестно откуда, а вы даже не шевельнулись!

Свирепо скрипнув зубами, Гут Фо вновь перенес внимание на стариков, островитянина и Змею. Похоже, со Змеей он собирался сразиться сам.

– Ай-яй-яй, – укоризненно протянул кто-то из-за спин притихших Орлов, что, оглядевшись, вновь принялись наблюдать за происходящим. – Что творится под двумя лунами! Молодые здоровые люди угрожают почтенным старцам! И даже собираются на них напасть! Ну-ка, поглядим, может, трех старцев вам одолеть будет сложнее.

Даан скосил глаза на голос. И увидел не кого иного, как седовласого Сатэ, человека-загадку. Улыбка шире растянула лицо молодого монаха. Сатэ! Он владеет ши-тао не хуже Высших!

А за спиной Сатэ чернели балахоны студентов. И что-то подсказывало Даану: никакие это не студенты. Кто? Он пока не знал.

Повинуясь едва уловимому знаку Гута, десяток Орлов метнулся к Сатэ и его спутникам. Однако старик прошел сквозь шеренгу атакующих играючи, словно раскаленный нож сквозь масло, и встал рядом с Урдинараном и Учителем Ихо. «Студенты» же ловко отбили быструю атаку Орлов и быстро разорвали неровное кольцо, что окружало по прежнему жмущуюся спина к спине четверку.

– Ну и ну! – протянул Су То и дернулся было на помощь черным балахонам, но его остановил Сатэ.

– Куда? Может, пора подумать о завершении Обряда?

Су То замер, сжав сумку с Оком. Даан встрепенулся, с опаской покосившись на Гута Фо, Тоя и остальных Орлов-главарей. Неужели вот так и позволят уйти?

– У водопада вас ждут Хранители Первого Места, – сказал Сатэ жестко и властно. Ступайте!

Одновременно с яростным кличем атакующего Орла Даан, локоть к локтю с Су То, рванулся в долину. Он успел заметить, что на пути Гута Фо и Тоя возникли Урдинаран, старик-Змея, Ихо, Матурана, еще кто-то, а потом в ушах засвистел ветер, а ноги без устали понесли их с южанином вниз, навстречу плотной зелени и шороху водопада. Мысли мелькали, как деревца вдоль тропы.

Конечно, Обряд слишком важное дело, чтобы поручать его лишь двоим неопытным монахам. Или, как в этот раз, четверым – двум монахам, островитянину и бродяге из сильно поредевшего клана Змеи. Конечно, их сопровождали невидимые помощники, не показываясь на глаза и, похоже, стараясь выручать лишь в последний момент, если вспомнить дни в жаркой степи и неутолимую жажду… И Даан даже догадывался, кто именно сопровождал их: перед самым уходом с вершины холма он узнал одного из «студентов». Это был Юл Ю, давний приятель, бок о бок с которым он шагал в монастыре по тропе Постижения.

Двое, сжимая в руках потертую походную сумку, мчались к древней тайне бодхайских монастырей – одному из двенадцати мест, способных сдержать мощь Того, кто Выше.

2.

Хранитель был стар, как Сатэ, или Бин, или Тао. Или Учителя Ихо и Матураны. Из-под низко надвинутого капюшона смотрели многомудрые глаза, какие бывают только у стариков, до конца дней сохранивших острый ум и ясную память. Он стоял на влажных камнях, а рядом с высоты валились сверкающие струи, заставляя оживать зыбкую горбатую радугу.

Даан и Су То, перейдя на шаг, приблизились.

– Да будет благословенно имя Каома! – неожиданно густым басом произнес старик и поднес правую ладонь к груди.

– Навеки будет! – хором отозвались монахи, кланяясь. Су То осторожно запустил руки в сумку и извлек Око на свет дня.

Похожая на морскую раковину святыня уже ощутила мощь свежего Места, Даан давно почувствовал себя легче. Повинуясь древнему ритуалу, оба монаха сплели руки, по-прежнему держа Око перед собой. А потом и хранитель коснулся ладонями святыни, позволяя Тому, кто Выше узнать себя.

Око вдруг налилось красным и будто бы потяжелело. Даан поборол жгучее желание отдернуть руки. Но ладони сами собой доверили тяжесть святыни хранителю и оторвались от Ока. Вместе с ладонями Су То. Теперь Око держал хранитель Первого Места. Один из участников Турнира, в котором победили Бин и Тао-южанин сорок восемь лет назад. Один из неудачников, проигравший второй свой поединок Сатэ, который в свою очередь не сумел в третьем одолеть Тао…

Даан вдруг ясно понял: всего избранников-до четырнадцать. С самого начала. Двое – победители – переносят Око в новое Место. А остальные становятся хранителями. Сатэ – хранитель. И Юлу Ю предстоит стать хранителем. Но прежде они ведут победителей через всю страну, от Места к Месту. Скрытно, чтобы те не заподозрили опеку и каждую опасность, каждую преграду преодолевали полагаясь лишь на собственные силы. Наверное, чаще всего будущим хранителям так и не приходилось вмешиваться; двое же избранников так и оставались в полной уверенности, что исполнили Обряд без чьей-либо помощи. А правду узнавали только со временем.

Интересно, понял ли это Су То?

Низкий тягучий голос стек откуда-то сверху, и на миг на небе бледными монетками стали видны обе луны.

– Х-х-х-а-а-о-о-м-м-м-мммм…

Тот, кто Выше благодарил за исполненный Обряд.

Хранитель с Оком в руках величаво развернулся и шагнул прямо в водопад, враз промокнув до нитки. Даан и Су То тотчас двинулись следом.

Вода была холодна до сбившегося дыхания, но никто не издал ни звука. По ту сторону искрящихся струй в мокром камне чернела узкая щель. Рядом стояли двое: крепыш-мужчина лет пятидесяти и Сань Но в черном студенческом балахоне; правые ладони их застыли перед грудью. Даан встретился взглядом с Сань Но – тот был суров и серьезен, но, как бы глубоко он ни прятал радость, она все равно находила выход наружу.

«Новый хранитель, – понял Даан. – Остальные наверху, утихомиривают Орлов, а он, конечно, призван Обрядом…»

Старик торжественно передал Око крепышу; тот, подержав его в руках, – вручил Сань Но.

– Х-х-х-а-а-о-о-м-м-м-мммм…

Водопад глушил звуки, но голос Того, кто Выше проникал всюду.

Не замечая текущих по лицу и одежде шустрых струек ледяной воды, Даан внимал действу. Его роль завершилась, теперь он стал просто наблюдателем. Как и Су То.

Сань Но тем временем поднял Око над головой и ступил в черноту хода. Неверный красноватый свет тотчас полился у него из-под ладоней, обволок студенческий балахон и замерцал в полумраке небольшого грота. Сань Но уходил в глубину, к плоскому, похожему на языческий алтарь, куску какого-то самоцвета. Сияние Ока дробилось на отдельные искорки, отражаясь от алтаря.

Оба старых хранителя вошли в грот следом за Сань Но, потом настала очередь монахов. На камнях оставались темные потеки от мокрой одежды.

Сань Но бережно, словно драгоценную вазу, опустил Око на алтарь; тотчас вокруг святыни вспыхнул белый светящийся круг.

– Х-х-х-а-а-о-о-м-м-м-мммм…

Красноватое сияние блекло. Око Каома снова стало недоступным: даже хранители не смогут его тронуть целых двадцать четыре года. До весны ближайшего года Тигра-воина. Точнее, тронуть-то смогут, а вот выжить после этого – нет. Око обратит в пепел любого, кто дерзнет нарушить его покой.

– Мы исполнили Обряд… – громко сказал старейший из хранителей Места. – Воздадим же хвалу Тому, кто Выше, за то, что не покидал нас в эти нелегкие дни…

И опустился на колени перед Оком Каома. Остальные опустились секундой позже. Включая монахов-избранников. Точнее, теперь уже избранников в прошлом.

Когда Даан и Су То вновь вышли в безумие весеннего дня, перенеся новое купание под ледяным потоком, их ждали Бин и Тао. Первые-в-храме. Они сидели на тонких походных циновках, пили крепкий гиданский чай из расписанных дарками пиал и неспешно беседовали.

Даан оробел. Сразу вспомнились все те глупости, что успели натворить они с Су То во время исполнения Обряда. Если бы не Матурана… Сцепив зубы, Даан заставил себя подойти и поклониться, не забывая воздать хвалу имени Каома. Рядом тенью скользил Су То. Даже непривычно было видеть его с пустой сумкой на боку.

Верховные прервали беседу, едва молодые монахи приблизились на несколько шагов и склонились в почтительном приветствии. К удивлению Даана, Бин и Тао встали, опустив пиалы с недопитым чаем на циновку, и столь же почтительно поклонились в ответ. Им, едва продвинувшимся в пятом круге! Даан даже растерялся.

Выпрямившись, Бин, Первый-в-храме Севера, заговорил. Длинная седая его борода заколыхалась в такт речи.

– Поздравляю вас, избранники! Вы сумели завершить то, ради чего стоят под солнцем и двумя лунами наши монастыри. Не скажу, что вы всегда поступали наиболее разумно, но никто из вас не трусил и всеми силами приближал эту минуту, когда можно спокойно вздохнуть и воздать хвалу Тому, кто Выше. Мы, Верховные, благодарим вас за это, как благодарит весь Мир.

И Верховные снова поклонились. А Су То легонько съездил Даана по боку, намекая, что нужно ответить подобающими моменту словами.

– Мы старались, Высшие… – чужим голосом выдавил Даан. – И рады, что не обманули ваших ожиданий. По правде говоря, нам очень сильно помог чужеземец островитянин и юноша из клана Змеи. Наверное, стоит поблагодарить и их…

Су То, конечно же, упрямо насупился, а Бин согласно кивнул:

– Им воздадут должное, не беспокойтесь. А сейчас, – Верховный взглянул на вершину холма, – поспешим, нас ждут.

Бин, Тао, а затем и Даан с Су То поклонились Первому Месту, принявшему бремя божественных сил, хранителям – и зашагали вверх по тропинке.

И впервые за много дней Даан почувствовал облегчение. Потому что постоянно быть в ответе за благополучие Мира под силу лишь богам. Люди же нуждаются в отдыхе, потому что даже самый сильный рано или поздно устанет.

3.

Даан так и не понял, что же произошло с Орлами. Когда Верховные поднялись на вершину, там остались только Матурана и Ихо со своими Учителями, Сатэ, одиннадцать новоиспеченных хранителей в черных студенческих одеждах и несколько хранителей постарше. Даана и Су То все встретили ритуальным поклоном. Ни тел Орлов, ни их лошадей Даан так и не увидел. Но сомневался, что их отпустили: слишком близко подобрались они к древней тайне и слишком темны были их намерения. Видимо, дальнейшее было уже давно обговорено: маленьких степных лошадок избавили от скудных припасов и отпустили в безбрежье степи. Только Ихо и его сутулый Учитель оставили себе пару, потому что направлялись в Сай Хэ, что недалеко от Токина. Ведь там ждал дружественный клан – клан Южной Кобры. Их поблагодарили за верность Всевышнему, напомнили, что в любом из монастырей Змею всегда ждет кров и стол, и пожелали легкой дороги. Даан простился с Ихо с искренним сожалением, потому что успел привыкнуть к его молчаливой поддержке и умеющей терпеть натуре. Даже Су То, нетерпимый к чужакам, сдержанно похлопал его по плечу. Двое – Учитель и ученик – скользнули в седла и направили лошадей на закат.

Матурана и старик-островитянин уходили на восточное побережье. Может быть, там они намеревались сесть на корабль и отбыть на Архипелаг, а может, и нет. Идущий-по-следу никогда не раскрывает своих планов, об этом Даан давно уже догадался. Матуране он пожал руку.

– Прощай, Матурана. Я не знаю, кто ты и что тобой двигало… но если бы не ты – не уверен, что мы дошли бы.

– Дошли бы, – проворчал Су То. И добавил: – Я тоже прощаюсь, чужеземец. Готов признать, что ты изо всех сил вел нас к сегодняшнему дню, но это не значит, что я стал лучше к тебе относиться. Тем не менее, я желаю тебе удачи. Надеюсь, что мы больше никогда не встретимся…

– Встретимся, – возразил Матурана. – Ведь ты когда-нибудь станешь Первым-в-храме Юга. А пути еще не раз приведут меня в обитель монахов. Может, ты станешь к тому времени не таким упрямым.

Рук они друг другу не подали, ограничились легкими кивками.

Даан повернулся к Урдинарану.

– Удачи и вам, почтенный! Дважды вы нам помогли. И мне очень понравилось ваше искусство… хоть Матурана и тщательно скрывал его.

– Тебе еще представится шанс с ним познакомиться, – проскрипел островитянин. У него снова возник сильный акцент, который куда-то пропадал во время препираний с Орлами.

Чужеземцы стали спускаться по восточному склону холма.

Ну, а монахов звали хребты Сао Зу. Даже южан – того требовал обычай. Удачное исполнение Обряда всегда завершалось шумным праздником в одном из монастырей. В этот раз праздновать предстояло в Северном. Вереница путников потянулась в степь, и никто посторонний не понял бы, что среди них оба Верховных Настоятеля. Они увидели бы только нескольких старцев в окружении мужчин помоложе.

Даан вспомнил слова Матураны: «Тебе ведь предстоит стать Первым-в-храме»… Он сказал это Су То, а значит, это касалось и Даана. Сначала, конечно, Верховным станет Рат Шу, сорокавосьмилетний монах двенадцатого круга, тот, что исполнил Обряд в прошлый раз. Даану же предстоит еще много лет постижения. Но смотреть на него все равно теперь станут как на Следующего-за-Первым.

«Интересно, это трудно – быть Верховным Настоятелем?» – подумал он. И тут же понял, что очень скоро придется взвалить на плечи ношу потяжелее той, от которой счастливо избавился сегодня. Ношу, которая – воистину! – под силу лишь богам.

И он новыми глазами поглядел на Бина и Тао. Потому что никогда раньше не задумывался: каково было им последние два месяца?

– На Сао-Зу шапки таять начали, – улыбнулся задумавшемуся другу Юл Ю. Оказывается, он шагал рядом, шурша студенческим одеянием. – Лето.

И Даан улыбнулся в ответ, вспоминая привычные снега горных пиков и свежий воздух высот. Вспоминая здесь, в знойных южных степях. Шагая в туманное завтра и навстречу встающей малой луне. И еще понял, что никогда уже не вернется былая безмятежность.

А Каома – по-прежнему – глядел в Мир единственным Оком.

Опускался вечер. Первый спокойный вечер вне стен родного монастыря.

4.

Ман отнял ото лба ладонь, которой заслонялся от солнца.

– Разошлись, – зачем-то сказал Поон. – И что дальше?

Горец невозмутимо поправил уздечку.

– Едем.

– За кем?

– За островитянами. Мне ведь нужен проводник, а не монах, верно?

Поон вздохнул.

– Они и вправду бойцы не чета моим… Кто же знал, что они монахи?

Ман фыркнул и вскочил в седло.

Начальник охраны медлил.

– Все равно не пойму – что они здесь делали? Так далеко от монастырей? И при чем здесь чужеземцы?

Горец-велш снисходительно поглядел на Поона.

– Хочешь совет, Поон? Забудь обо всем, что видел. И никогда никому не рассказывай. Чтобы не разделить судьбу… Ну, ты понял, да?

Поон поежился.

– Легко сказать, забудь…

Он прыжком оседлал своего коня и натянул поводья.

– И-и-э-ххх! Ладно, поехали за твоим драгоценным проводником…

Ман не ответил. Он думал, как быстро Матурана засечет их у себя на хвосте. Вряд ли позже темноты – в этом он был уверен.

Холмы снова обезлюдели. Вероятно, надолго. Еле слышный стук копыт быстро затих на востоке. Мир же обрел равновесие еще на четверть века. Небольшой срок, не правда ли?

© 1991–1996

Территория бывшего СССР

Душа чащобы

«Придется ехать через Черное», – подумал Выр с неудовольствием. Старый бор жители Тялшина и окрестных земель старались обходить стороной. Мрачновато там… Нечисть, опять же, пошаливает. Кому охота голову в омут совать? Правда, кое-кто отваживался там хаживать, но только если не оставалось другого выхода. Вишена Пожарский, говорят, в одиночку Черное проходил не раз, да и побратимы его – Славута-дрегович, Боромир Непоседа, Похил – тоже там бывали и ничего, целехоньки.

Но Выр-то не ровня им. Побратимы – воины, меч им привычен. А Выр – простой охотник. И приятель его, Рудошан, тоже охотник. Только и оружия, что пара ножей да луки со стрелами.

Впрочем, людей ни Выр, ни Рудошан как раз не боялись, а против нечисти оружие тоже не особый помощник. Вот Тарус-чародей, наверное, прошел бы Черное насквозь играючи, даже не глядя по сторонам. Черти, поди, разбежались бы с визгом, только он появись.

Выр вздохнул. Телега, груженная ворохами шкурок, тихонько поскрипывала. Рудошан отпустил поводья и беспечно болтал ногами, даже орехи, стервец, щелкал. Словно не в Черное им теперь дорога, а трактом, до самой Андоги, где путников больше, чем леших в лесу.

– Эй, друже, будь начеку, – посоветовал Выр. – В Черное въезжаем!

Угораздило же Мигу так разлиться! Не пройти нипочем, только бором, чтоб его…

– Да ладно, Выре, – отмахнулся Рудошан. – Не беги впереди телеги. Последнее время в Черном никто не пропадал.

– Потому что никто туда не совался, – проворчал Выр. – И Рыдоги вспомни – ведь никого не осталось, все селения обезлюдели.

– Где Рыдоги! – отмахнулся Рудошан. – Сколько дней топать.

Выр только вздохнул. На душе было муторно, и предчувствие навалилось какое-то нехорошее. А предчувствия часто сбывались.

Чаща стиснула поросшую травой и побегами ольхи дорогу; крепкие ядреные сосны с непривычно темной корой и непривычно темной хвоей мрачно простирали к путникам корявые ветви. Воздух стал каким-то серым, словно и не в лесу. Птичьи голоса остались где-то позади, а в Черном только тишина гулко звенела в ушах. Выр невольно передернул плечами.

Постепенно дорога превратилась в тропу, телега еле продиралась меж колючих веток, а конь то и дело пригибал голову и цеплял гривой хвою.

Рудошан догрыз орехи, выплюнул скорлупу и устроился в телеге поудобнее.

– Эй, Выр, лезь ко мне! – позвал он. Выр отрицательно помотал головой.

– Охота тебе ноги бить, – сокрушенно вздохнул Рудошан.

За очередным поворотом тропы конь стал как вкопанный. Поперек пути лежала сухая сосна в несколько обхватов. Верхушка ее пряталась в переплетении обломанных крон; как рухнуло старое дерево на соседей, так и застыло, чуть не достигнув земли. Человек ползком пробрался бы под мшистым стволом, но как быть с телегой и лошадью?

Выр хотел чертыхнуться, но вовремя вспомнил, что в таком месте имя нечистого лучше не произносить, и только сплюнул с досады.

– Ну вот, приехали, – Рудошан соскочил с телеги, приблизился к преграде и задумчиво пнул ее сапогом. На тропу посыпалась сухая желтая хвоя.

– Чего делать-то будем? – спросил Выр несколько растерянно. Лесом никак ведь не объедешь…

– М-да… – протянул Рудошан. – Топор-то у меня есть, но сколько мы с такой орясиной возиться будем? До темноты никак не успеть.

Выр даже вздрогнул. Ночевать в Черном? Нет уж, лучше сразу лечь и помереть.

– Да чего ты смурной такой, – сердито сказал Рудошан, роясь под тюками со шкурками, – словно прижали нас к стене и деваться некуда? Вечно заранее себя хоронишь!

Наконец Рудошан нашарил топорик и потрогал лезвие пальцем. Топорик был достаточно остр.

Посреди ствола рубить не имело смысла. Рудошан подумал: лучше срубить несколько молодых сосен у пня и тогда попытаться провести коня с телегой чуть в стороне. Вполне может получиться.

Он подошел к корявому толстому пню. Старая сосна подгнила у самых корней, пень напоминал раскрошенный зуб. Разбросанные рядом щепы успели потемнеть от дождей и времени – сколько уже валяется вековая сосна поперек тропы? И сколько тут никто не ходил?

Рудошан еще раз пнул ствол и с размаху тюкнул топором в заплывшую смолой трещину. Удар неожиданно отдался в ладони, и топорище выпало из руки. Словно не по дереву Рудошан рубанул, а по железу. Боль была неприятная, тупая, ноющая. Пригляделся, хотя было сумрачно, Черное все-таки. Под слоем загустевшей бог весть когда смолы что-то крылось. Поднял топор (на лезвии образовалась зазубрина), соскоблил смолу. Осторожно потюкал, расщепляя податливую древесину.

Что-то железное. Не то нож, не то крюк какой-то.

– Чего ты там возишься? – нервно окликнул его Выр, топтавшийся у телеги.

– Да тут в стволе нашлась какая-то штуковина. Топор чуть не загубил, холера… Точи теперь!

Спустя несколько минут Рудошан освободил железку из давних объятий мертвой сосны. Более всего она напоминала обычный клин, но кому понадобилось отливать клин из металла? По крайней мере, Рудошан никогда ни о чем подобном не слыхивал. Разглядывая находку, он приблизился к Выру. На тропе было светлее, клин казался гладким, словно стекло, и на нем виднелись с трудом различимые письмена.

Рудошан протянул клин Выру:

– Разберешь, грамотей?

– Душа Чащобы, – шевеля губами, прочел Выр. – Ничего не пойму. Где ты это взял?

Рудошан повел головой в сторону перегородившей путь сосны:

– Да в стволе… Не то чтобы торчала – наверное, кто-то вколотил его в трещину, да так и бросил. Правда, сколько лет назад – и представить боюсь. А дерево росло, постепенно и втянуло клин этот в себя. Не иначе.

Выр повертел находку перед глазами. И в это мгновение вдалеке кто-то протяжно завыл. Может быть, волк. Но какой волк станет выть белым днем? Да еще летом?

– Чур меня! – побледнел Выр и выронил клин. Конь дернулся и тревожно захрапел. Вой тотчас оборвался, словно тот, кто выл, теперь прислушивался.

Рудошан поднял клин и сразу увидел, что надпись на нем с двух сторон.

– Эй, тут еще что-то написано! – он взглянул на Выра и раздраженно добавил. – Да перестань ты трястись!

Выр неохотно прочел:

– Выдь немедля.

Больше на железке надписей не было: два слова с одной стороны, два с другой.

– Гм! – протянул Рудошан и поскреб макушку. – Что бы это значило: душа чащобы, выдь немедля!

Порыв ветра ударил, словно вихрь в поле налетел. Низкий голос тихо произнес:

– Приказывайте…

Выр нервно обернулся. У тропы стояло похожее на бочонок создание, поросшее седым лишайником. Ноги его напоминали толстые пни, а руки – кривые сучья. Рот – как дупло, носа нет вовсе, а глаза красные, что закатное солнце.

Рудошан некоторое время собирался с мыслями, потом неопределенно промычал, благо рот сам собой открылся:

– А-а-а… Дорогу бы освободить!

Лесовик повел рукой-веткой – и ствол старой сосны рассыпался в пыль, а сучья, шурша, упали наземь.

– Еще?

Рудошан вновь отвесил челюсть.

– Кто ты? – нетвердо спросил Выр. Чувствовалось, что ему очень хочется залезть под телегу. Вообще Рудошан знал, что Выр далеко не трус, на медведя мог в одиночку выйти, но как только дело касалось нечисти, вся его храбрость вмиг улетучивалась. Странно, но это так.

– Я – душа чащобы. Приказывай, хозяин!

Лесовик обращался к Рудошану, несмотря на то, что клин держал в руках Выр.

– Я твой хозяин? – уточнил Рудошан.

– Да. Ты меня вызвал.

«Наверное, когда сказал «выдь немедля», – догадался Рудошан. – Ну и дела!»

– Ты всегда придешь на помощь? – спросил он.

– Тебе – да. До тех пор, пока ты будешь в Черном.

– А за пределами Черного?

– Ты не вынесешь меня отсюда. Смертному это не под силу.

«Клин, – понял Рудошан. – Он имеет в виду клин. Пока он у меня – будет слушаться. Но вынести клин из Черного нельзя. Интересно, почему?»

– Когда будешь нужен, я позову! – сказал Рудошан, отбирая клин у Выра и пряча его за пазуху. Железо было теплое.

С тем же порывом ветра лесовик отступил за стволы. Подобрав топорик, Рудошан стегнул лошадь.

– Н-но, милая!

Выра не нужно было уговаривать – семенил рядом с телегой. Рудошан задумчиво гладил железку за пазухой. Было до странности увлекательно и одновременно жутко.

В глубине леса вновь завыли, на этот раз ближе. Выр тихо выругался.

Близился полдень. Если все пойдет гладко, они успеют миновать Черное задолго до темноты.

Первое время все шло как нельзя лучше, лошадка бодро трусила по тропе, раздвигая колючие ветви. Рудошан зыркал направо-налево, а Выр, то ли умаявшись, то ли еще почему, сидел на тюках и глядел назад.

Волка первым почуял конь. Всхрапнул и замер. Выр схватился за лук.

Зверь стоял у ствола сосны и мрачно глядел на телегу. Глаза его горели, ровно угли, даже в свете дня.

– Громадный какой, – побормотал Рудошан, тоже берясь за лук. И, с замиранием в сердце, позвал:

– Душа чащобы, выдь немедля!

Порыв ветра, упругий, как железная пружина, и глухой голос:

– Приказывай, хозяин…

Бочонок возник совсем рядом с волком, который сразу стал казаться мельче и даже хвост поджал.

– Вели этому, чтоб не чинил нам зла! – потребовал Рудошан.

Лесовик повернулся к зверю.

– Уходи!

Волк послушно канул вглубь бора.

– Пока все, – отпустил лесовика Рудошан, удивляясь своей уверенности.

Порыв ветра был уже привычен.

– Холера! – не своим голосом сказал Выр. – Это был вовкулак, ты заметил?

– Еще бы не заметить! – отмахнулся Рудошан. Железка за пазухой жгла ему грудь. – Н-но, милая!

Телега сдвинулась с места.

До вечера душа чащобы отогнала от тропы двух тупых упырей и голодного грида. Выр как стал белым еще при виде вовкулака, так и сидел мышкой на шкурках. Рудошан, обливаясь потом, призывал нового слугу и отдавал короткие приказы. Нечисть убиралась с дороги, повинуясь лесовику-бочонку беспрекословно. Но нервы натянулись до предела.

А потом тропа вновь обратилась в дорогу и впереди показался долгожданный просвет. Черное осталось позади.

Рудошан остановил коня и потянулся к топору.

– Чего? – забеспокоился Выр. Последние несколько минут он заметно оживился, вновь обрел нормальный цвет лица и перестал напоминать покойника с отчетливо-черной бородой на молочно-белом подбородке.

Рудошан не ответил. Извлек клин из-за пазухи и прыгнул с телеги. Выбрал сосну потолще, обошел кругом и вставил клин в трещину ствола. Обух звякнул, вгоняя железку в плоть дерева.

Сосны дружно зашумели на ветру. Выр, глянув вверх, спросил Рудошана:

– Зачем?

А тот не останавливался, пока не вбил клин полностью. Перебросил топорик в левую руку и обернулся к приятелю.

– Зачем? А тебе бы хотелось расстаться с душой, друже?

Выр непонимающе глядел на него. Но не стал возражать.

В самом сердце старого бора тоскливо завыл вовкулак, но Рудошан даже не обернулся. Впереди виднелись житнее поле и стены большого селения – Андоги.

А над Черным гулял ветер.

© Декабрь 1995

Москва

Мир Листьев придуман и разработан вместе с Сергеем Лукьяненко (Алма-Ата).

Может использоваться и в совместных, и в самостоятельных произведениях.

Хозяева поднебесья

1.

Клауд шумно вспорхнул, взрезал острыми крыльями воздух и канул вниз, за третью кромку. Браслет он упрямо сжимал в массивном клюве.

Сначала ло Вим колебался: глянуть ли за край или сразу же искать подходящий клен. Раз клауд сунулся вниз, значит рядом плывет еще один Лист. Решил для начала взглянуть, тем более что совсем недалеко, сразу за второй кромкой, росло несколько кленов с шикарными семенами-крыльями.

Так и есть: чуть ниже, метрах в ста к солнцу, величаво парил Лист. Гигантское зеленое блюдце пятикилометрового диаметра. Молодой, лет двадцати. Значит, пока необитаемый. Красное оперение клауда мелькало за второй кромкой. ло Вим отполз от края и бросился к клену. Выбрал крылья, перерубил мечом мясистый стебель, захлестнул упряжь на семенах и просунул руки под истертые кожаные лямки. Теперь он походил на птицу, раскинувшую рыжие чешуйчатые крылья, или на гигантскую стрекозу. У третьей кромки он поймал ветер, взошел на рыхлый полузасохший вал и шагнул за край, в пустоту. Тугие воздушные струи заставили крылья петь; пьянящая радость полета охватила ло Вима; как всегда, он заложил несколько крутых виражей, не в силах выразить восторг иным способом.

Однако, клауд мог удрать. ло Вим чуть двинул крыльями и заскользил к новому Листу.

Сел он за первой кромкой, мягко спружинив ногами. На мясистой плотной поверхности Листа выступил зеленоватый сок.

Клауд, нахохлившись, сидел на верхушке молоденькой пихты и глупо таращился на ло Вима.

Стрела тихо легла на тетиву.

На этот раз ло Вим не промахнулся: клауд, пронзенный насквозь, неловко свалился на толстую хвойную подушку; верхушка пихты так и осталась изогнутой.

Теперь можно было не торопиться. Освободив упряжь, ло Вим бережно уложил ее в заплечную сумку; отыскал поблизости полость и бросил в клейкое густо-зеленое месиво крылья-семена: пусть здесь вырастет клен. Вытер меч и лишь после этого подошел к поверженному воришке-клауду. Первым делом браслет: с трудом разжав клюв, ло Вим наконец коснулся магической вещи. Изжелта-тусклый металл приятно холодил пальцы. Тончайшая вязь, работа древних мастеров… А какие камни!

Браслет он завернул в чистую тряпицу и заботливо уложил на самое дно сумки. Теперь стрела: зачем бросать зря? Поддев ножом, освободил ее, оттер загустевшую кровь и сунул в колчан, а тушку клауда спровадил в полость вслед за семенами клена. Там жадно забулькало: Лист любил мясо. ло Вим тоже любил мясо, но клауда стал бы есть только в очень голодное время, а сейчас, хвала Высоте, пищи на Листах хватало, благо лето. Северная зима сей год выдалась мягкая, да еще Лист не летал в этот раз к полюсу – чем не жизнь? Вот еще бы южную переждать так же…

Солнце плыло к горизонту точно на западе – стояла самая середина лета. Скоро точка заката станет смещаться к югу, а день и ночь будут укорачиваться, пока солнце вовсе не перестанет прятаться за горизонтом. Впрочем, как и подниматься над ним: будет маячить багровым полукругом, выставив из-за края Мира крутой бок, и будут висеть долгие сумерки южной зимы. А потом солнце неспешно колыхнется у точки Юга, оставив над горизонтом всего четверть диска, а потом подрастет. Пока в первый раз не спрячется, совсем ненадолго. А еще позже Мир и Высота снова вспомнят, что такое ночь.

Так было на экваторе, где обычно парили Листы. Но на полюсах, ло Вим знал, все совершенно иначе. Полгода туда вообще не приходит Свет. Потом розовый краешек светила осторожно выглядывает из-за горизонта, словно желает удостовериться: нет ли чего страшного? И начинает солнце кружить, постепенно поднимаясь. А потом оторвется от горизонта, взберется по спирали выше и выше и застынет в зените. Повисит неподвижно – и так же по спирали спустится, чтобы скрыться на полгода. Чудно там, на полюсах.

ло Вим полюса не любил. Полгода мрак и холод, полгода жара – и беспощадные потоки света. Иное дело экватор: день-ночь, зима-лето-зима, всего в меру – и тепла, и прохлады, и тьмы, и солнца. Не зря Листы почти всего парят здесь. Кому охота жариться? О холоде речи нет: на ночной полюс Листы не летали никогда.

А вот дневной приходилось видеть: каждый Лист раз в два-четыре года спешил туда, чтобы соединиться с другими в сплошной многокилометровый ковер. Нелетающая и непарящая живность в это время кочевала с Листа на Лист, ветер разносил споры и семена, молодые Листы отделялись от материнских и уходили в самостоятельный полет. Да и люди обычно переселялись на новый, свежий и полный сил Лист именно в эту пору, давая возможность прежнему отдохнуть и восстановиться, ибо жить бесконечно на одном и том же Листе нельзя, ведь он кормит и поит людей, а значит отдает им часть своей жизни. Люди никогда не задерживались на Листах дольше срока: зачем губить свой летающий Дом?

Лист, приютивший клан ло Вима, нависал чуть не над самой головой. Снизу ясно виделись молодые побеги. Выпуклое тело, похожее на тяжкое зеленое облако, казалось необъяснимо уместным здесь, в небе.

Ветер гнал оба Листа вдоль побережья Кольцевого Океана, опоясавшего Мир по экватору. Ничто не предвещало перемены погоды, Листы так и будут лететь вместе, изредка меняя высоту и сближаясь. А раз так, можно и поохотиться. Проверив оружие, ло Вим быстро зашагал вглубь Листа, решив не спешить с возвращением.

Пихты и секвойи становились все выше – в два-три человеческих роста. Поверхность Листа устилал пожелтевший ковер из плотно слежавшейся хвои и сухих веток. Под ногами шныряли джары – крупные, с ладонь, короеды. Миграция у них, что ли? Обычно их вот так запросто не встретишь.

ло Вим шагал к лиственной зоне. Деревья росли на Листах всегда одинаково: у полуиссохшего черенка («кормы») – лиственные: платаны, клены, акации, браки. На «носу» – хвойные: пихты, веши, секвойи, сосны. Конечно, одиночные деревья попадались и в чужой зоне, но довольно редко. Только клены, дающие людям крылья, встречались чаще остальных, особенно между второй и первой кромками. Неудивительно, ведь все, имеющие крылья, садились именно здесь, между кромками, и бросали семена в ближайшую полость. А клен – дерево неприхотливое, да и Листы их любят…

«Хорошо бы добыть зубра…» – думал ло Вим на ходу. Хотелось обрадовать клан и Семью достойной добычей. Клыкастые и коварные хищники беспощадно истреблялись на обитаемых Листах; добыть же зубра на стороне считалось доблестью.

Торопливо убрался с дороги желтый барсук, поедавший ягоды вики. Свистали в ветвях пересмешники. Доносился дробный перестук дятлов-кочевников. Лист, несмотря на молодость, кишел живностью.

До полян, обычных на границе хвойной и лиственной зон, взгляд охотника не встретил ничего достойного стрелы или клинка. Оставалось надеяться на лиственную: дичи там, как правило, больше. Травоядные держались ее из-за богатого подлеска, хищники – из-за травоядных. Да и вообще, на корме жизни всегда больше, чем на носу.

ло Вим вышел на поляну; лучи солнца косо падали на овальную проплешину и после лесного сумрака были нестерпимо ярки. Густая трава, взросшая на зеленом теле Листа, разостлалась пушистым ковром. Табунок оленей рванулся с поляны в чащу. ло Вим улыбнулся: наверное, до темноты успеет добыть ужин для всего клана.

На хоженую тропинку он набрел, пересекая следующую поляну. Вряд ли зверью по силам протоптать такую. Значит, здесь кто-то живет? Абсурд. Обитай здесь чей-нибудь клан, ло Вим давно бы уже встретил следы человеческой деятельности. Оставалось почти невероятное – отшельник. Много лет ло Вим и клан логвита Анта не слышали об отшельниках. Большинство, особенно молодежь, считали, что их и не было никогда.

ло Вим замер, глядя на тропинку и погрузившись в размышления. Но ненадолго.

Потому что…

…что-то гибкое и тяжелое обрушилось на него со спины. Бок и правое плечо пронзила острая боль. Тело сработало само: левая рука молниеносно сомкнулась на рукояти кинжала и вспорола бок нападавшему.

Зубр – а это был именно зубр – взревев, метнулся в сторону. От толчка ло Вим упал. По плечу и раненому боку струил горячий кровавый поток. Оскалив белоснежные клыки, зверь готовился к новому прыжку. Зубки у него были ого-го, не зря же его нарекли «зубром»…

Собрав в тугой комок волю и остатки сил, ло Вим поднялся на колени, кинжал ткнул в землю, отметив место, и, шипя, извлек меч. Было это ужасно неудобно, однако ло Вим забыл об удобстве – дело коснулось жизни, и думать было некогда. Бой – время мудрости рук.

Зубру тоже досталось: алое пятно расползалось по боку, кровь струила сквозь густую желтоватую шерсть.

Медленно-медленно ло Вим поднялся и осторожно попятился к деревьям. Зубр, рыча, надвигался неумолимый и не знающий пощады.

Когда шершавый ствол акации встретил спину ло Вима, уверенность вернулась. Теперь сзади он защищен, а впереди меч. Давай же, зубр, отведай холодной стали! Посмотрим, так ли ты силен!

Зубр бросил гибкое тело навстречу ло Виму. Выставив меч чуть наискось, охотник принял смрадную тушу на клинок и рухнул, не устояв под тяжестью зверя. Боль влилась в тело, пот обжег глаза, а после – гулкий удар сотряс затылок, мир поплыл и померк…

Очнулся он далеко за полночь. Тусклыми фонариками мерцали звезды. В висках гулким ритмом отдавался пульс. ло Вим застонал, ощупал затылок, еле касаясь кончиками пальцев – боль тотчас запустила ржавые когти в свежую рану, липкую от запекшейся крови. Позади на траве валялось сухое бревно, должно быть ствол граба, ибо подобной твердостью больше ни одно дерево, растущее на Листах, не обладало. Об него-то ло Вим и ударился, падая навзничь…

Рядом скорчился мертвый зубр, нанизанный на меч. Кривые, как луны, когти пропахали в теле Листа глубокие борозды, выворотив траву вместе с корнями; борозды полнились твердеющим соком.

Сцепив зубы, ло Вим заставил себя встать и найти силы для того, чтобы вытащить окровавленный меч из зубра и вытереть его пучком травы. После оставалось только рухнуть рядом с мертвым хищником и погрузиться в черное безмолвие накатившего сна.

Засыпая, ло Вим подумал, что запах зубра, даже мертвого, отпугнет всех любителей поживиться раненым человеком.

Вторично сознание вернулось к ло Виму уже днем. Он лежал на опушке, вжавшись в щель между двумя платанами и стволом упавшего граба. Над тушей зубра вилось облако зеленых мясных мух, а в траве шныряли мыши-падальщики. Несколько певчих сов, отяжелевших от ночной трапезы, устроились на нижних ветвях платанов.

Голова еще болела, однако общее состояние стало вполне терпимым. ло Вим встал, неловко припав на затекшую ногу. Меч он, оказывается, все это время сжимал в руке.

«Да, – подумал он сердито, – поохотился, нечего сказать…»

Прихрамывая, он побрел сквозь лес в направлении края. Назойливая мысль, появившаяся вдруг и неуловимая теперь: о чем-то он подумал ночью… О чем-то важном. Но о чем?

Достиг первой кромки, перешагнул через упругий зеленый валик. Где там клены? Ага, вон, целых три. С семенами.

Только приладив упряжь, ло Вим удосужился заглянуть за край.

Листа рядом не было. ЕГО ЛИСТА НЕ БЫЛО.

«Что за чушь?» – опешил ло Вим. Этого просто не могло случиться. Листы парили рядом уже с неделю, после недолгого шторма. Погода не менялась, устойчивый западный ветер влек летающие чаши вдоль Кольцевого Океана с одинаковой скоростью и почти на одной высоте.

Теперь молодой Лист летел один, затерявшись в ничем не нарушаемой небесной голубизне.

«Звезды! – вспомнил ло Вим. – Еще ночью я видел звезды и не заметил на фоне неба своего Листа!»

Именно эта мысль, подспудное наблюдение охотника, терзала его последний час. Выходит, Лист пропал еще ночью.

Стараясь не паниковать, ло Вим брел вдоль третьей кромки, выбирая место, где можно глянуть вниз. В конце концов, родной Лист просто мог опуститься пониже или теперешнее пристанище – взмыть. Маловероятно, конечно, но еще менее вероятным представлялось беспричинное исчезновение громадного Листа.

Глянув за край, ло Вим вовсе обомлел. Никакого Листа внизу он, конечно, не увидел, зато вместо далекой морской поверхности, кое-где подернутой светлыми черточками пенных барашков, совсем рядом проплывали горы. Лист летел неправдоподобно низко, едва не задевая за самые высокие пики, и, кажется, летел он быстрее ветра, что уж совсем ни в какую полость не лезло.

ло Вим долго глядел вниз. Горы скоро сменились унылым каменистым плато со свежими разломами – должно быть, недавно буйствовало сильное землетрясение. Дней пять назад, не больше. Побеги бумбака только-только проклюнулись из щелей, бросив на коричневую кору еще не остывшей земли свежую зеленую пелену.

Здесь же паслась большая стая крыс-оборотней. Еще вчера, поди, друг друга жрали, пока бумбак не пророс. Так и будут пастись да плодиться до следующего землетрясения. Бумбак сгорит в озерах лавы – он ведь всегда в низинах растет, а уцелевшие крысы вновь примутся жрать сородичей, которые послабей, и ждать, когда все ненадолго утихнет и вырастет бумбак.

Насколько ло Вим знал, внизу из животных ухитрялись выжить лишь крысы, а из растений – пяток разновидностей бумбака, отличающиеся лишь размерами да формой листьев. Вся остальная жизнь давно переселилась на Листы, не выдержав бешеного ритма Нижнего Мира. Наводнения, извержения вулканов, землетрясения, бури – все это наваливалось на Мир и постоянно меняло его до неузнаваемости. Где вчера текла река, назавтра могли вздыбиться горы. Где зеленел скорый на рост бумбак, воцарялась голая выжженная пустыня. Неизменными оставались лишь Кольцевой Океан и Листы, парящие над всеми бедами и катаклизмами. Бури, тайфуны и смерчи бушевали где-то внизу, а над Миром был лишь вечный ветер да летающие чаши, надежный людской приют.

ло Вим угрюмо брел к знакомой поляне. Похоже, судьбе угодно сделать его отшельником. Неужто они и впрямь выживают? Не верилось. Как можно жить без клана? Без логвита, без Отцов, без Семьи? Зачем тогда жить?

По правде говоря, ло Вим недолюбливал свой клан. И логвита Анта. Они совершили самое страшное, что случалось на Листах: изгнали человека. Самое страшное, исключая лишь смерть. Человеком этим был отец ло Вима, личность загадочная и скрытная, хранитель старого браслета…

Однако ло Вим предпочитал не лучшее окружение одиночеству. Какие ни есть, а все ж люди…

Говорят, всех, презревших Веру и Закон, кланы изгоняли. Случалось это очень редко. Вины отца ло Вим не понимал – что плохого в старом браслете? Да и самому ло Виму успели несколько раз указать на его меч. Дескать, больно искусно сработан. Пока удавалось отговориться.

Еще рассказывают, что изгнанники стараются сбиваться в группы по десятку-полтора, обживают подходящий Лист и нападают на все кланы без разбора. Чушь, наверное, изгоняют-то их без оружия. ло Вим ни разу не был свидетелем нападения изгнанников. Вот битвы между кланами – это пожалуйста, это дело обычное…

Настроения не подняла даже жареная зубрятина. Вяло дожевав мясо, ло Вим спрятал остатки в котомку, закусил корешком вузы и пошел ладить жилище.

Времени это занимало не то чтобы много, однако приходилось долго готовиться. Сок агавы – раз (не меньше трех бурдюков), полость найти подходящую – два, подождать пока выйдет ядовитый газ – три, и еще следить, чтобы в полость первыми не влезли шмели.

Агава нашлась сразу, шагах в двадцати от поляны. Старая, толстая, истекающая соком. Поверхность Листа вокруг нее пожухла и сморщилась, покрывшись твердой стекловидной коркой. Два надреза под сучками – и вот уже густой маслянистый сок тонкой струйкой стекает в подвешенный бурдюк. Вскоре отыскалась и подходящая полость – наполненный газом пузырь в теле Листа. Благодаря тысячам полостей, многотонные Листы и обрели способность летать. Одновременно они служили Листам желудками: все, что туда попадало, усваивалось без остатка, за исключением лишь семян. Семена Листа выталкивал за пределы полости, где они благополучно прорастали. Вскрытая полость затягивалась в считанные минуты: взмахнул мечом, бросил что хотел и иди себе, много газа все равно не улетучится. Но если плеснуть на края надреза сока агавы, они затвердеют на глазах. Тогда газ выйдет без остатка. Если все так и бросить, Лист нарастит поверх остекленевшего куска новый живой слой и постепенно полость вновь заполнится газом. Если же облить соком всю полость – и стены внутри, и сверху вокруг щели-надреза – получится отличное жилище. Натаскать туда веток, мха, покрыть плащом – логвитское ложе, год можно проспать!

Отточенный меч вспорол зеленую мясистую массу; ло Вим тотчас же нацедил целую лужу сока агавы, обойдя надрез по кругу несколько раз. Сок быстро впитывался в тело Листа; подставив бурдюк под новую струйку, ло Вим задумчиво глядел на быстро стекленеющее пятно.

Газ выходил из полости минут десять. Когда зыбкое марево над трещиной рассеялось, бурдюк как раз наполнился вторично. ло Вим взялся за меч, вырубая правильных ход. Листу было больно, он знал, но знал он и то, что людская жизнь – всегда чья-нибудь боль. Лист простит, как прощал не раз и ло Виму, и всем людям Мира, ибо без людей Листам достанет иной боли.

К вечеру ло Вим опрыскал соком все свое жилище; выждал еще час, чтобы мертвые ткани Листа окончательно затвердели, устроил себе постель из пахучих пихтовых лап и выбрался наружу, преисполненный гордости за свою работу. Отдраил потускневший меч, подкрепил силы мясом зубра и уселся спиной к развесистому платану, стоящему поодаль от других деревьев, созерцать звезды в просветы между ветвями, шуршащими на ветру.

ло Вим любил звезды. Казалось, это далекие костры на небесных Листах, тех, что летают выше солнца. Смотрит ли оттуда хоть кто-нибудь на тусклую звездочку в ином небе – костер у жилища ло Вима?

А как там клан? Как Семья?

Одиночество гнетет людей, вселяя тоску и неуверенность. ло Вим неотрывно глядел ввысь; а ветер все шелестел в кронах, и это было странно и непривычно: значит, Лист действительно обгонял ветер.

Два дня ло Вим отдыхал, отъедался и залечивал рану целебными травами. Внизу тянулась бесконечная равнина – теперь Лист летел перпендикулярно ветру и все так же низко. Тушу зубра пришлось скормить соседней полости – начала портиться. Первая же охотничья вылазка завершилась вполне успешно: ло Вим подстрелил двух куропатов, причем вернул обе стрелы. Больше заняться было нечем. Он послонялся по Листу, распугивая зверье, и вернулся к жилищу. Должно быть, зубр здесь обитал лишь один, а других опасных хищников на том же Листе обыкновенно не водилось.

Еще через день ло Вим, отчаявшись узреть в небе чей-нибудь Лист, надел крылья и взмыл над своим летающим пристанищем. Боковой ветер подхватил его, вознеся к самому солнцу; Мир чернел внизу, беспокойный и меняющийся, подернутый легкой дымкой, и лишь один Лист видел ло Вим из поднебесья – тот, где провел последние дни.

Он метался над Миром, едва не теряя Лист из виду, но только равнина, солнце и ветер разделяли его одиночество. Обессиленный, ло Вим едва дотянул до Листа вечером, не стал даже есть. Заполз в жилище, как барсук в нору, и забылся тревожным сном одиночки, отбившегося от стада.

2.

Наутро ло Вим, злой и невыспавшийся, отправился на охоту. Куропаты так и шныряли в подлеске, подстрелить парочку ничего не стоило.

Отойдя от центра Листа, ло Вим ощутил нечто странное. Лес стал иным, нежели раньше, но уловить изменение никак не удавалось.

Стало, вроде бы, теплее. ло Вим распустил верхний шнурок ворота, взял лук наизготовку…

И услышал голоса. Кто-то переговаривался за кромками. Крылья принесли на его пристанище людей!

До кромок было недалеко. Убрав лук за спину, ло Вим пополз вперед, змеей огибая стволы деревьев. Вот и первая кромка, твердый полувысохший нарост, знак близкого края. Голоса доносились из-за нее. Перевалившись через кромку, ло Вим припал к Листу как жук-джар: растопырив руки и ноги, елозил телом по глянцевитой поверхности, усеянной хвоинками и бурой трухой, отнятой ветром у кромок. Деревьев здесь почти не росло.

Вторая кромка – а голоса все еще далеки. ло Вим скользнул за нее и замер у одинокого клена, странно наклоненного к центру Листа. Да и поверхность что-то круче к краю, чем обычно…

Получалось, что голоса звучат за третьей кромкой. Лист там, что ли? Или парят на чешуйчатых крыльях ло-охотники?

Осторожно и неторопливо, как мудрый ящер-варан, ло Вим достиг третьей и последней кромки, края парящего блюдца. Выглянул и обомлел.

Лист покоился на поверхности Мира. Покинул свою извечную обитель – Высоту – и опустился на каменистую твердь, которой всегда избегал!!

ло Вим даже приподнялся, чтобы получше рассмотреть раскинувшуюся перед ним плоть равнины, близкую и оттого непривычную. Голоса враз смолкли. Теперь ло Вим увидел тех, кто говорил. Двое в черных плащах, стоящие на камнях, словно на Листе. Они смотрели на ло Вима. Вряд ли это предвещало что-нибудь хорошее.

– Эй, гляди! Кто это там?

Незнакомцы обнажили мечи и бросились к Листу. Впрочем, на него так просто не вскарабкаешься: третью кромку от поверхности Мира отделяло локтей семьдесят-восемьдесят.

Однако черные плащи, похоже, придерживались другого мнения – иначе зачем такая спешка? ло Вим решил убраться подобру-поздорову; вскочил на ноги и припустил в лес, перепрыгивая через валики кромок.

Дальше началась чертовщина. Чуть левее ло Вима вдруг сама собой открылась полость и из нее, разбрызгивая нежно-зеленый сок, вырвались незнакомцы. Даже, скорее, не полость, а словно бы узкий канал в теле Листа. Получалось, что они прошли сквозь Лист, а ло Вим отродясь о таком не слыхивал.

– Стой, охотник!

Бежать уже не имело смысла. ло Вим замер, взявшись за меч.

Незнакомцы приблизились. Были они невысоки, коренасты и совсем безбороды. И мечи у них отличались от обычных – подлиннее и поуже, с витыми, украшенными вязью гардами. А на руках – браслеты. Точно такие же, как и тот, что хранил род ло Вима.

ло Вим тупо уставился на браслеты. Он-то был убежден, что владеет одним-единственным!

– Бросай меч! Иначе – смерть!

ло Вим меч, конечно, не бросил. Еще чего – отступают лишь трусы, а его никто не осмелился бы назвать трусом.

– А-хоуи!

Со звоном сшиблись мечи. Мешала незажившая рана. Черные плащи оказались опытными бойцами: ло Вим скоро был прижат к стволу падуба и отчаянно защищался. Меч тяжелел с каждым взмахом.

Однако и противники уставали. Один отступил, второй поминутно отирал со лба обильный пот. Наземная духота навалилась на Лист, привычный к свежим ветрам высот.

Третьего незнакомца, подкравшегося сзади, ло Вим в пылу схватки не заметил. Поэтому и был сбит с ног коварным ударом. А потом на голову его пала тяжелая рукоять меча и ло Вим отключился.

Очнувшись, он обнаружил себя привязанным к столбу. Голова побаливала, но гораздо меньше, чем можно было ожидать.

Перед ним с полупустым бурдюком воды стоял коренастый черноволосый юноша; чуть в стороне на резном деревянном кресле восседал совершенно седой старец. Вокруг толпилось человек сорок, все одинаково приземистые, широкоплечие, все в черных плащах. Лишь старик выделялся белыми, как утренние облака, одеждами и косматой седой бородой. У остальных не было даже усов.

Новая порция воды вылилась на макушку ло Вима, окончательно прояснив сознание.

– Кто ты, человек? – властно спросил старик.

ло Виму скрывать было нечего: он свободный представитель свободного народа.

– Я – ло Вим, охотник из клана логвита Анта.

– Что ты делал на чужом Листе?

– Охотился.

Старец тяжело встал, опираясь на вычурные подлокотники.

– Не лги, охотник. Откуда у тебя это?

Он протянул вперед раскрытую ладонь со знакомым браслетом. В стороне валялась беззастенчиво выпотрошенная сумка.

– Говори, ибо найдешь смерть в непокорности!

Смерть глупая и бессмысленная – последнее, что стал бы искать настоящий охотник. Медленно, очень медленно ло Вим поднял взгляд с браслета на белобородого старца.

– А почему ты думаешь, что достоин знать правду?

В глазах старика полыхнуло пламя, но ло Вим понял, что неожиданно отыскал нужные слова.

– Удан! Зама!

К старику мигом приблизились два черных плаща. Повинуясь властному жесту, они вскинули левые руки: запястье каждого охватывал витой желтоватый браслет, украшенный драгоценными камнями.

– Смотри, охотник. Такой браслет носит каждый из нас. Сотни лет мы собирали потерянных хранителей по дальним чашам. Этот, – он указал на браслет ло Вима, – последний. Сорок четвертый. Клауды искали его двести шестьдесят лет.

ло Вим пристально глядел на левую руку старца – никакого браслета там не было. Перехватив взгляд, старик усмехнулся и мягко подтянул свободный белый рукав. Только не левый, а правый.

Его браслет был куда шире и красивее; у ло Вима даже дыхание перехватило от такого зрелища.

– Ты хранитель? – спросил старик.

ло Вим покачал головой.

– Хранителем был мой отец. Но его изгнали восемь лет назад.

– Он успел сказать тебе Слово?

Узрев в глазах ло Вима недоумение, старик вздохнул:

– Значит, не успел…

По его команде черные плащи перерезали стягивающие ло Вима веревки. Охотник стоял всего несколько секунд, потом рухнул, прямой и негнущийся, как столб. Старик поморщился:

– Людская кровь… Помогите ему!

ло Вима некоторое время массировали сильные и умелые руки черных плащей, возвращая жизнь онемевшему телу.

– Твой клан преследует носителей древнего знания?

Вопрос прозвучал почти утвердительно.

ло Вим грустно кивнул. Когда логвит Ант узнал о браслете, отца едва не зарубили в первые же минуты. Правда, стражи ничего не нашли и последовало лишь изгнание. ло Вим видел из-за второй кромки как отец, поймав ветер, ссутулился под рыжими крыльями и навсегда канул за край. Тогда ло Вим снова плакал, совсем как ребенок, хотя не знал слез уже много лет. А сколько ему перепало за меч! Стражи исходили злобой при виде ажурной гарды и мерцающего клинка. Логвит Ант уже несколько раз намекал, что изделиям древних не место в этом Мире…

Наверное, на Листах скоро вовсе не останется вещей, сработанных древними мастерами, ведь почти все кланы похожи на клан Анта. ло Вим других не знал, иначе уже давно сбежал бы. Как ни тянуло к Семье и клану, браслет властвовал над ним с куда большей силой. И еще… Сбежать… Еще…

Пробуждение было подобно удару грома. ло Вим стоял на коленях; в глаза ему пристально глядел седовласый старец. Зрачок в зрачок. ло Вим потерялся где-то во взгляде старика, а тот проник глубоко в ло Вима, завладел мыслями, поселился в желаниях и надеждах.

ло Вим съежился, почувствовав, что перестает быть самим собой. Но в тот же миг старец исчез из его сознания, оставив после себя странную пустоту и холод. Внутри словно сквозил зимний ветер.

– Ты готов, Хранитель?

К чему?

ло Вим с трудом встал. Тело было странно свежим, но не в меру тяжелым. От вязкого воздуха Низа кружилась голова.

– Готов ли ты служить Высоте?

ло Вим непонимающе воззрился на старика, спрашивающего, в общем-то, даже не у него, а у черных плащей.

– Готов ли подчинить себе браслет и стать последним из нас, замкнув круг посвященных?

– Готов, Мастер! – нестройным хором откликнулись черные плащи.

ло Вим затравленно озирался, а невысокие люди в одеждах ночи, взявшие его в кольцо, пристально уставились на растерянного охотника.

Глаза у них были зеленые, как Листы.

– Тогда слушай Слово, Хранитель!

Это звучало, как песня.

– …мы, парящие в Высоте, дети Листов, держим время за руку!

– …храни последнюю нить, протянутую из вчера в завтра!

– Хранитель станет хозяином, и Солнце склонит перед ним голову, и Мир помашет ладонью, и звезды лягут под ноги!

– …храни и будь сильным; нет напрасной смерти, есть напрасная жизнь! Храни и придут те, кого ждешь!

– Храни, и станешь рядом с ними!

– Звени, Высота!

ло Вим осознал вдруг, что на плечи его накинут черный плащ. День клонился к вечеру – в памяти зиял обидный провал, а голова полнилась звоном, словно его опоили дурманом.

«…последнюю нить, протянутую из вчера в завтра…»

Его вели под руки. Вроде бы – к Листу. Потом каким-то узким ходом; ло Вим запомнил только полутьму да скользкую поверхность под ногами.

«…нет напрасной смерти, есть напрасная жизнь…»

Лист, хвойная зона, поляна, еще поляна. Большая полость. Похоже, главная полость. Ого…

«…держим время за руку…»

Черные плащи заняли места вокруг полости, соблюдая правильные интервалы. Полость вскрыли кривым мечом, потемневшим от времени. Гарды на нем, похоже, никогда не было. Но ло Вим удивился другому: вскрывать главную полость?

«…Мир помашет ладонью…»

Запел ветер – Лист набирал высоту. Вопреки случившемуся, он все-таки взлетел. При вскрытой главной полости.

На руки ло Виму набросили гибкие плетеные веревки. Или желтоватые браслеты? Нет, все же просто веревки. Двое черных растянули его, словно пойманного зубра. В полости клокотал сок; в ноздри лез приторный запах.

«…храни, и станешь рядом с ними…»

ло Вим закричал от боли. Белобородый старик тем же кривым мечом полоснул его поперек груди, рассек куртку и задел кожу. Брызнула кровь.

– Готов ли ты, Хранитель? – изменившимся голосом спросил старик.

Глаза его вновь принялись буравить сознание ло Вима, царапая память и вгрызаясь в мысли. Кровь все текла; один из черных плащей собрал немного в долбленую деревянную чашу и выплеснул в полость. Потом кровью вымазали браслет.

Было больно. ло Вим обмяк, по-настоящему испугавшись; не падал он лишь благодаря веревкам. Старик все больше походил на безумца: размахивал мечом, что-то бормотал, а свежий ветер высоты развевал ослепительно белые одежды.

– Звени, Высота!

И тогда ло Вим понял, что его сейчас убьют. Принесут в жертву непонятным силам, которым поклоняются черные плащи и которые олицетворяет свихнувшийся седой старик. В это не хотелось верить, это казалось нереальным. Чушь, бред, вздор! За что? Он ведь сохранил драгоценный браслет, прятал от глупых стражей… Вот… Вот…

Кривой меч со свистом рассек ветер, вгрызся в трепещущую плоть, вновь обагрившись кровью. Голова ло Вима отделилась от тела и сама упала в разверзнутую полость. В остекленевших глазах застыло равнодушное небо.

Черные плащи отвязали от безвольных рук ненужные уже веревки, сбросили то, что еще совсем недавно было ло Вимом в полость; туда же швырнули и окровавленный браслет.

– Звени, Высота!!

3.

Высота звенела. Звенела могучим ветром, хозяином поднебесья, звенела потоками жаркого света, звенела живой силой свободы. ОН чувствовал ветер грудью. Зеленой тугой плотью. Чуткой тканью Листа. ОН хотел потрогать ветер руками и не мог: рук не было. Было округлое блюдцеобразное тело и смутные ощущения деревьев, едва доносящиеся сверху. Разбираться в них ОН еще толком не научился. Мир маячил внизу, гремел и плевался лавой, бессильный и потому злой. ОН летел навстречу осени.

ОН танцевал в воздушных потоках, огромный и недосягаемый, храня в себе великую тайну – кусочек древнего металла и знания комочка жалкой плоти, именуемой некогда человеком. Лист усвоил без остатка и плоть, и знания, став не просто Листом, но ИМ. В недрах главной полости, в складках черного плаща зрело продолговатое тело, имеющее ноги, чтобы ходить, имеющее руки, чтобы держать меч, имеющее голову, чтобы видеть и доступное общему разуму, чтобы действовать сообща. ОН бережно хранил еще нерожденное дитя, ибо перестал быть просто Листом и просто Человеком. ОН готовился влиться в ряды уже прошедших через это, влиться последним и замкнуть круг посвященных. Влиться и зазвенеть вместе с Высотой.

И тогда зазвенит весь Мир.

© 1992

Ялта – Киев – Николаев

Возвращение в небо

Последним вернулся ло Паули – его отправили дальше всех, на самую корму, туда, где центральный ствол-кильсон Листа переходит в толстый черенок. Едва ло Паули перевел дыхание, логвит Ромеро кратко осведомился:

– Ну?

Мрачен был логвит. И, увы, охотнику нечем было его порадовать.

– Подсыхает, – сообщил он виновато. – Почти уж высох, желтый весь, как падуб в жару.

ло Паули очень хотелось принести клану добрую весть. Но весть была хуже некуда.

– У самого черенка кромки уже наполовину осыпались, – добавил охотник так же невесело. – Крайние полости обнажились, корма скоро начнет провисать.

Если и оставалась у людей клана Ромеро какие-либо надежды, теперь они рухнули окончательно.

Больше года назад появились первые тревожные признаки. Но тогда старейшины решили, что Лист просто заболел – такое иногда случается. Все живое время от времени болеет. Сегодня стало ясно, что Лист не просто болен – он умирает. Полости его жухнут, обнажаются и лопаются, летучий газ уходит, Лист опускается все ниже и неизбежно вываливается из стройной системы воздушных течений над Кольцевым океаном. Гибнут деревья и травы, растущие на Листе. Его покидают летающие животные, а нелетающие становятся как бешеные – кидаются на все, что видят. От безысходности, наверное.

Всего три года назад Лист чувствовал себя прекрасно, даже к полюсу успешно слетал. Клан Ромеро не стал тогда переселяться, но со многими дружественными кланами с удовольствием пообщался. Свадеб в ту пору сыграли – устанешь считать. Лист не был также и особенно старым – наоборот, был он тогда большим и свежим, в самом расцвете. Никому и в голову не пришло в то слияние переселяться.

Не слишком взволновались люди и когда Лист опустился непозволительно низко и долго не уходил выше. Только когда ветры вынесли его к Кипящим Плоскогорьям, логвит забеспокоился.

Поначалу только логвит, да еще старик Кром, больше других повидавший за долгую жизнь. Потом тревога передалась и охотникам – дичь покидала Лист, а бескрылое зверье пришлось истребить, потому что оно стало опасным. Охотник-то отобьется, а вот дети… Почуявшие близкую смерть звери упорно стали лезть к стойбищу. Ну, за них и взялись.

Люди стали заложниками своего заболевшего дома: Лист отправился умирать в пустынные места, где в воздухе не встретишь его полных жизни сородичей, да и обычные обитатели высот не жалуют небо над Кипящими Плоскогорьями. Неуютно тут. И дышится с трудом.

Охотники, конечно, могли покинуть Лист и даже кое-кого увезти с собой на грузовых крыльях. Но остальные-то люди клана прикованы к Листу. Как их спасти?

Логвит Ромеро уронил голову на сцепленные ладони. Его худые локти упирались в отполированную столешницу. Охотники глядели на предводителя с надеждой – кто ж еще может вразумить в такой ситуации, если не логвит?

– Шойц! – не поднимая головы, произнес логвит.

Все невольно обернулись к сидящему у самого входа мастеру.

– Да, логвит? – отозвался ма Шойц.

– У тебя есть хорошая лоза?

– Есть, – кивнул мастер. – Которую позатот год заготовили и еще та, что у клана Вичи на наконечники выменяли.

– На сколько корзин хватит?

– Корзин? – не понял поначалу мастер.

– Да, корзин, под наусов.

– А, – сообразил мастер. – В этом смысле корзин… Ну, штук на шесть, пожалуй, хватит.

«Шесть, – подумал логвит почти с отчаянием. – Всего шесть. Это тридцать-тридцать пять человек. Ну, сорок пять, если брать только самое необходимое. А вывезти нужно больше сотни».

– Годная лоза на Листе еще осталась? Прямо сейчас нарезать?

Мастер поджал губы, словно пытаясь найти компромисс между разумностью предложения и сложностью момента.

– Нарезать-то можно, – с сомнением протянул он. – Но она ж сырая, сушить надо. А времени у нас, сам понимаешь… Хотя я могу плести вперемежку, пару-тройку сухих лоз, одну свежую, так оно не страшно, а хорошую лозу экономит. Тогда, пожалуй, на восемь-девять корзин хватит, а то и на все десять. Но наусов нужно будет впрягать больше – корзины получатся тяжелые.

– Десять, – угрюмо пробормотал Ромеро и подумал: «Все равно мало».

Охотники молча внимали.

– Корзины можно делать побольше размером, – подал голос старый Кром. – Я видел такое. Людей в большую корзину поместится, как в две обычные, а лозы уйдет меньше, чем на две отдельные, потому как на бортах получается экономия.

– Как это? – простодушно удивился кто-то из охотников.

Кром, не вставая из-за стола, протянул руку, снял с полки два квадратных туеска с ягодами и умостил их на столешнице вплотную друг к другу.

– Вот, глядите. Представьте, что это не два туеска, а один большой. Прямоугольный. Получается, что можно обойтись без вот этих вот двух бортов, которыми туески соприкасаются. На этом и экономия!

– А жесткость? – сразу же возразил практичный ма Шойц. – Чем больше корзина, тем больше ребер жесткости нужно. И тем прочнее сами ребра. Хотя жесткость можно и жердями придать. Накрест…

Мастер задумался. Он явно соображал – как же сделать корзину и большой, и надежной одновременно, и при этом чтобы хватило лозы.

– Что скажешь, Шойц? – Ромеро поднял голову и с надеждой взглянул на мастера.

ма Шойц еще немного поразмыслил и не до конца уверенно, но все же обнадеживающе произнес:

– Вообще можно попробовать… Надо прикинуть – чем еще получится заменить лозу? Что можно вплетать в борта? Я сразу подумал о ремнях, о всякой старой упряжи – летателям такое не подходит, а вот для одноразовой корзины подойдет вполне. Много оно не наэкономит, но нам сейчас каждая лозина почти бесценна.

– Можно заборы распотрошить, – подсказал, встрепенувшись, ло Паули. – Там и лоза сухая, и прутья…

Подсказал – и сам испугался внезапно пришедшей мысли.

– Хм… – логвит Ромеро сперва сложил брови домиком, с сомнением так, но потом одобрительно качнул головой: – Молодец, Паули! Соображаешь! Можно ведь, Шойц?

Мастер часто-часто закивал, и на лице его не отразилось ни тени сомнения, наоборот – воодушевление:

– Конечно, можно! Только зачем потрошить? Забор – это ж готовое плетение, готовый борт! Усилить только да срастить с подлогой!

– Так и навесы тогда можно брать, наверное, – предположил другой охотник уже почти уверенно.

– И навесы можно! – все больше воодушевляясь, подтвердил ма Шойц. – Даже шкуры можно использовать, если с толком!

– Так! – логвит Ромеро решительно хлопнул ладонями по столу. Пришло время отдавать приказы, время руководить, ибо зачем еще каждому клану нужен логвит?

– Паули, бери пяток охотников поопытнее… или нет, четверых хватит. Бери – и в небо, за наусами. Женщинам вели: пусть готовят прикорм и полянку для пойманных – все, что нужно, словом. Ловите сколько сможете, пока засыпать на лету не начнете. Давайте, вперед, времени мало!

Паули с готовностью склонил голову: когда нужно было не выдумывать что-либо новое, а исполнять четкие и ясные поручения, он действовал особенно удачно. Хотя и новенькое что-нибудь мог придумать тоже, но новенького он, говоря начистоту, опасался – предпочитал проверенное временем.

Он выбрал лучших летателей клана – братьев Хесусов, всех троих, и еще ло Кике, заслуженно носящего прозвище Стриж. На бегу Паули заранее обдумал, что сказать жене – с наусами она обращаться умеет, а лучше, чем собственной жене, никому ведь не объяснишь.

В штабной полости логвит Ромеро продолжал раздавать приказания:

– Шойц, ты собирай всех, кто может тебе помочь – женщин, подростков, детей, которые постарше. Твое дело – корзины. Сам укажи, что снимать и использовать – заборы, навесы, ремни, упряжь, шкуры, все, что придумаешь. Корзин делай, сколько получится. И не старайся плести на века: нам бы только на живой Лист перебраться, а там пусть разваливаются.

– Понял, логвит! – мастер вскочил; тут же вскочил и его молчун-помощник.

«Справятся, – подумал Ромеро, с прищуром глядя на них. – Эти справятся. Не могут не справиться, по горду им всем в печенку, иначе и трепыхаться не стоит!»

Логвиту тоже предстояло немало дел: направить людей на заготовку сырой лозы; отдельно нескольких потолковее – за крыльями. Охотникам в ближайшие дни придется много летать, да и вообще запас не помешает. Молодняк из летателей следовало разослать на поиски здоровых Листов, а когда хотя бы один найдется – следить за ним, чтобы всегда знать, куда направлять наусов, которых потом впрягут в пока не сделанные корзины. А кроме того, следовало заготовить как можно больше пищи и особенно – питья. Воды больше, чем есть на Листе, не возьмешь, а вот соков нацедить во все бурдюки обязательно нужно, пока деревья окончательно не повысохли.

Дел было невпроворот. И нужно было успеть их переделать до момента, когда их умирающий Лист бессильно опустится на поверхность мира.

* * *

Перед самой поляной Ромеро невольно замедлил шаг. Мастеру Шойцу он вполне верил, но в глубине души все равно боялся, что увиденное его не обрадует. Потом протяжно вздохнул и решительно вышел на поляну.

– Ого! – непроизвольно вырвалось у логвита.

Корзина на поляне была только одна. Зато какая!!!

Огромная. Исполинская просто. Никто – ни логвит Ромеро, ни старик Кром, ни даже ее создатель мастер Шойц – никогда прежде не видели ничего подобного. Детище Шойца занимало почти всю поляну, и если бы Ромеро не знал, что это именно летательная корзина, он бы наверняка и не понял, на что смотрит. Выглядела корзина довольно уродливо: высоченные борта, сплетенные из разномастных материалов, были пятнистыми и несимметричными; ажурное плетение соседствовало в них с грубыми решетками из жердей, явно позаимствованными из загонов для скота. Кое-где в бортах зияли здоровенные дыры – человек пролезет; некоторые из них были заткнуты или занавешены шкурами. Над корзиной возвышалась гнутая сетчатая конструкция, к которой потом будут крепить поводки наусов.

Присмотревшись внимательнее, Ромеро отметил, что высоченными борта только кажутся: сплошное плетение поднимается лишь до пояса, а выше просто натянуты веревки – горизонтально, параллельно друг другу.

ма Шойц потянул за ременную петлю и отворил наспех подвешенный участок борта, выполняющий роль дверей:

– Входите! – пригласил он.

Логвит, Кром и еще двое старейшин вошли. Уже на втором шаге Кром едва не вывихнул ногу – пятка провалилась в проем решетки, которая исполняла роль днища.

– Осторожно! – ма Шойц придержал старика под локоть. – Тут пока не закончено!

Вместо дна у корзины была грубая решетка из прочных и сравнительно толстых жердей; в проемы решетки легко проходил кулак взрослого мужчины.

Логвит, глядя на это, нахмурился, однако ма Шойц перехватил его взгляд и торопливо пояснил:

– Я экономил лозу, логвит! Днище корзины должно быть прочным, а жерди прочнее лозы, особенно когда лозы мало. Что дыры – не беспокойся, набросаем циновок, укрепим их – и порядок. Никто и не заметит, что внизу жерди.

«И правда! – с облегчением подумал Ромеро. – Циновки в жилищах – это ж тоже готовое плетение! Пусть и травяное, какая, в сущности, разница…»

Днище корзины было разбито на шестнадцать квадратов поменьше, каждый из которых размером был примерно с обычную летательную корзину. Жерди, разделяющие сами квадраты, были толще соседних, да вдобавок соединялись попарно по вертикали, одна над другой, словно невысокие порожки.

В двух углах, а точнее – над двумя углами, виднелись ладные навесы, вполне привычного вида – плетение и шкуры; в двух оставшихся углах такие же навесы как раз устанавливали.

В самом центре корзины выделялась плоская окружность, в отличие от прочих частей дна сплетенная из лучшей лозы да вдобавок вымоченной в соке агавы – видно по необычному блеску.

– Для очага? – догадался логвит.

– Для очага, – улыбнулся ма Шойц, явно очень довольный своей задумкой.

В обычных корзинах никто и не думал устраивать очаг – они предназначались для не особенно долгих перелетов, в которых обходились без огня и готовки, немудреными дорожными запасами.

– Очаг уже закрепляют? – поинтересовался Ромеро. – Успеть бы!

– Зачем? – пожал плечами ма Шойц. – Вырубим наш, клановый…

Ромеро сразу посерьезнел.

Все верно. Лист умирает… Это очень хорошо, что главный очаг клана останется с людьми, даже когда они покинут Лист.

– Дрова сначала заменят часть балласта, – принялся развивать мысль ма Шойц. – Постепенно будем их жечь, общий вес хоть немного да уменьшится, горячий воздух будет подбадривать наусов наверху, а разогретые они выше взберутся.

– Ты молодец, Шойц, – впечатленно качнул головой логвит. – Я уж молчу о том, что детям не объяснишь, почему вместо супа солонина…

– Солонину как-нибудь переживем, – сквозь зубы процедил Кром. – И детям объясним в лучшем виде. А вот если кто мне объяснит – как здесь все разместятся, я того лично обниму и расцелую.

– Разместятся, – невозмутимо заявил мастер. – Я все подсчитал.

– А припасы учел? – хмуро поинтересовался Кром. – Они тоже место занимают.

– Учел, ясное дело, – ма Шойц даже фыркнул. – За кого ты меня принимаешь, Кром? Часть подвесим снаружи корзины, по бортам. Часть внутри, заодно удобнее будет блюсти горизонталь. Чуть перекренится – переместил груз, куда нужно, и порядок! Людям, конечно, тесновато будет, спать придется бок к боку, но, во-первых, так теплее, а, во-вторых, не до жиру. Потерпим.

Логвит сердито покосился на старика Крома. Что-то он сегодня не в меру придирчив. Не с той ноги встал, что ли?

– А это что такое? – спросил Ромеро, указывая на узкий проем в борту, как раз напротив основной «двери». По обе стороны от проема в плетение были встроены вертикальные столбики с рогатинами по верху и парой перекрестий чуть пониже.

– А тут летателей принимать будем. И крылья чалить, снаружи, к борту. Внутри-то негде. Тут еще выдвижной пирсик будет, ствол на доски уже распустили, подсыхают как раз.

Ромеро со значением кивнул:

– Ты молодец, мастер! Многое предусмотрел!

– Надеюсь, что не многое, – вздохнув, произнес ма Шойц серьезно. – Надеюсь, что все.

* * *

Логвита разбудили под самое утро, когда сон особенно крепок и глубок.

– Что такое? – Ромеро вскинулся на ложе, ощутив резкую боль в локтевых суставах. Словно на непогоду.

Над ним склонился ло Туре, хворый молодой охотник, вторую неделю залечивающий рваную рану в боку. Старая певчая сова вцепилась – а когти у нее, как известно, будь-будь…

– Логвит! Мы у самой поверхности, – прошептал Туре. – Вот-вот сядем!

– Поверхности чего? – спросонья не сообразил логвит.

– Поверхности мира, – выдохнул ло Туре. – Под нами плоскогорье…

Лист дрогнул, толкнулся в ноги как раз когда они с охотником прошли полдороги от стойбища до кромок. Оба кубарем откатились с тропы в густые кусты на обочине. Из крон с шумом вспорхнули редкие птицы; факел выпал из руки Туре и сразу погас. Стало темно и жутко.

Второй толчок, послабее, – и все затихло. Стало почти как всегда – только тропа теперь вела не по ровному, а ощутимо вверх. Лист упал и замер на поверхности мира не горизонтально, а задрав нос и опустив корму.

«Ах ты, – подумал логвит с досадой. – Не дотянул до рассвета…»

Еще он подумал, что в стойбище наверняка поднялась суматоха. И хорошо, если только суматоха, а не паника. Мужчинам-то старейшины объяснили, чего следует ожидать и как надлежит себя вести, а вот женщинам и особенно детям такое объяснить трудно.

Ромеро прислушался – вроде бы, криков не слыхать. Но до стойбища вообще далековато.

– Логвит! – послышался свистящий шепот. – Ты где? Ты цел?

– Цел, – проворчал Ромеро, оперся на руки (пр-роклятые суставы, опять напоминают о себе!) и, кряхтя, поднялся во весь рост. Негоже логвиту валяться головой в кустах, пусть этого никто и не видит, даже ло Туре.

Как только Туре вновь поджег факел, они продолжили путь к наблюдательному посту у разлома в полуосыпавшихся кромках – чуть медленнее, чем раньше, потому что у Ромеро ныли не только локти, но и колени, да и идти приходилось словно бы вверх по склону.

Ночь была, как назло, безлунная и темная. Сколько ни всматривался Ромеро во мрак за кромками, ничего рассмотреть так и не сумел. Потому, видно, дежурные и послали за ним так поздно. Потому и не поняли сразу, что высоту Лист потерял окончательно.

– Придется ждать рассвета. Туре, ты оставайся. Жгите факелы, а еще лучше разведите тут костер, да глядите за разломом в оба! Как бы не вскарабкался кто-нибудь.

– А кто тут может вскарабкаться? – недоуменно спросил ло Инч, старший из дежурных.

– Кто угодно, – буркнул логвит. – Например, крысы.

– Крысы?

– Да, оборотни. Они даже на поверхности живут.

Дежурные переглянулись и невольно потянулись к мечам при поясе.

«Эх, холера! – мрачно подумал логвит. – Крысиную стаю и десяток охотников не остановит. А тут всего трое! Поскорее бы рассвет…»

Как мог быстро он вернулся в стойбище. К счастью, никто не голосил и не плакал – наоборот, по периметру горело множество огней, а когда Ромеро приблизился, его тут же окликнули.

– Я это, я, – терпеливо отозвался он, выходя на освещенное место. – Ваш логвит Ромеро.

Здоровенный ло Эррик посторонился, пропуская логвита в щель между уцелевшим фрагментом ограды и наспех вонзенными в дряблое тело Листа сырыми еще шестами. По правде говоря, этот импровизированный частокол предназначен был не натиск врага сдерживать, а скорее создавать иллюзию защищенности у женщин и детей. Иллюзию он создавал успешно.

– Старейшины где?

– У штабной, ждут тебя, – ло Эррик повел головой в сторону центра стойбища. Логвит торопливо зашагал к штабной полости; там уже собралась более-менее организованная толпа. Организованная, потому что никто не метался и не вопил. Собирались семьями, соседскими группками; подростки пеклись о детворе, женщины – о самых маленьких. У всех имелась какая-нибудь поклажа – узлы, корзинки, бурдюки с питьем. Но все же толпа – Ромеро услышал раздраженный возглас Крома:

– Сказано же, самое необходимое, дурында! Бросай!

– Не брошу! – хныкала какая-то деваха, логвит не мог по голосу узнать кто. – Это мне сказочник подарил!

Кроме того, в другой стороне кто-то вполголоса ругался и слышался металлический лязг.

– Люди! – громко, так, чтобы все слышали, обратился к подопечным Ромеро. – Лист прервал извечный полет. Мы на поверхности мира. Жаль, что это произошло раньше, чем мы надеялись, но это не повод отступать от намеченного плана! Действуем в точности так, как и собирались! Вам об этом не однажды рассказывали старейшины и я лично! Напоминаю: сейчас мы берем самое необходимое, в первую очередь – еду и питье, и грузимся в корзину. Поскольку сейчас ночь, нужно дождаться утра, после этого начнем впрягать наусов, кормить их и греть! Не переживайте, скоро взлетим! И помните – чем тише и спокойнее вы будете себя вести, тем скорее это произойдет! Помогайте друг другу и не ссорьтесь! Забудьте все обиды – по крайней мере, до тех пор, пока мы не достигнем молодого и здорового Листа и не начнем обустраиваться на новом месте! Все, довольно болтовни! Кто ведет?

– Я, – отозвался ло Вега. – Я дежурный.

– Раздавай факелы и выступаем! Где мастер?

– Он сегодня ночует прямо в корзине, – подсказали логвиту.

– Хорошо, – кивнул Ромеро. И подумал: «Значит, ничего лишнего в корзину не пронесут. Шойц неумолим. А главное, хорошо умеет считать, особенно лишний вес…»

И они двинулись – по тропе, через ночной лес, прочь от стойбища. Двинулись, чтобы никогда больше сюда не вернуться.

Логвит Ромеро глядел, как его клан медленно просачивается сквозь щель в ограде, как ло Эррик провожает последних и выжидательно оборачивается к нему, логвиту.

– Я сейчас, – сказал Ромеро и направился к своему жилищу.

Он должен был забрать всего одну вещь.

Дневник.

Стопку сшитых бумажных листов, которые получил от предыдущего логвита клана и куда записывались все важные события. Кто когда женился, кто когда родился и кто в какой день умер. Когда подрастающие мальчишки впервые поднимались на крыльях и когда становились охотниками. Летопись клана, насчитывающая уже двести тридцать девять лет. Там уже описано было постепенное угасание домашнего Листа и торопливая подготовка с экстренному переселению.

Ромеро очень надеялся, что вскоре напишет историю спасения клана. Уже на новом Листе и в новом жилище, которое непременно соорудят соплеменники.

Он не стал зажигать лампу, тем более что впопыхах выскочил без кресала, а искать его в темноте на ощупь не захотел. А дневник он найдет и без всякого огня.

* * *

Крысы пришли перед самым рассветом, когда ночная тьма только-только начала оборачиваться тусклой утренней серостью. ло Инч уголком глаза уловил движение чуть в стороне, за костром и невольно вскинулся. Тотчас вскочил и ло Туре.

– А? Что? – выпалил он, и ло Инч понял, что молодой охотник задремал, а сейчас проснулся.

Третий дежурный, ло Рико, не вставая с места, порывисто обернулся и вдруг с воплем опрокинулся на спину. В тот же миг крысы напали. Скопом, сплошной серой лавиной они перехлестнули через толстое бревно, на котором за миг до этого сидел Рико. Инч удивился, что не услышал крыс раньше: шорох сотен лап и негромкое попискивание теперь раздавались очень отчетливо.

ло Рико кричал, страшно кричал, как будто его едят заживо.

Через пару секунд ло Инч понял: так оно и есть. Крысы были уже рядом с ним. Сразу несколько вцепились ему в башмаки, одна впилась в правую икру – ногу пронзила нестерпимая боль. ло Туре с проклятиями орудовал мечом; руки его моментально покрылись кровью по самые локти. В неверных отсветах костра кровь казалась аспидно-черной.

Крыс было так много, что ло Инч не мог охватить всю стаю взглядом. Он сам все еще стоял на ногах только потому, что с одной стороны его прикрывал костер. Бедняге Рико повезло меньше – на него напали сзади.

Позже ло Инч не мог объяснить – почему он не схватился за меч, подобно молодому ло Туре, а поступил так, как поступил. Возможно именно потому, что почувствовал: в самом начале его защитил костер. Значит, и дальше нужно искать защиты у огня.

Инч, не обращая внимания на впившуюся в ногу крысу, прыгнул в сторону, схватил мех с горючим маслом, рванул завязку на горловине и уронил мех в костер.

Полыхнуло так, что на миг стало светло, почти как днем. ло Туре отшатнулся, но потом инстинктивно шагнул к огню и повернулся к нему спиной. Наверное, спину ему немилосердно жгло, однако он в пылу схватки ничего не почувствовал. Зато Инч точно знал: теперь позади нет крыс.

Потом Инч правой рукой нашарил под ногами факел и зажег его. И только после этого сомкнул левую ладонь на рукояти меча.

Первым делом он попытался смахнуть проклятую крысу, свисающую с ноги, но лишь разрубил ее пополам, причем упрямая тварь, даже испуская дух, так и не разжала челюсти. Затем широко взмахнул факелом. Стая слегка отпрянула; отчетливо завоняло паленой шерстью, потому что передним крысам некуда было деваться – сзади напирали.

Второй мех с маслом ло Инч вспорол мечом, потому что развязывать было долго, да и руки свободной не оставалось. Его охотник зашвырнул в самый центр крысиной стаи и факел отправил следом. Полыхнуло не хуже, чем в первый раз.

Туре, быстро сообразивший, что в схватке с крысами огонь действеннее меча, орудовал сразу двумя факелами. Меч он, видимо, просто бросил, потому что ло Инч отчетливо запомнил, как болтаются при каждом замахе пустые ножны на поясе молодого охотника.

Пламя гудело, словно растревоженное гнездо гигантских шершней.

А потом в том месте, где недавно вспыхнул второй мех с маслом, вдруг встал нестерпимо яркий огненный гейзер. Жар упруго толкнулся грудь, опалил лицо, сжег брови и ресницы. ло Инч отшатнулся и едва не свалился в костер, теперь казавшийся совсем тусклым. Но на ногах все равно не устоял.

«Конец, – подумал ло Инч с неожиданным спокойствием. – Встать на ноги крысы мне не позволят…»

Однако через несколько секунд Инч с удивлением осознал, что все еще жив и, более того, никто в его плоть не впился. Гейзер продолжал бушевать. Костер продолжал гореть. А вот ло Туре орать и ругаться перестал – стоял, словно бог пламени, с двумя факелами в руках и сосредоточенно вглядывался куда-то во тьму. Да, да, во тьму – предрассветная серость на контрасте с ослепительным гейзером казалась непроглядной тьмой ночи.

Инч, ощущая себя печеным яблоком, отполз в сторону – так, чтобы более не находиться между гейзером и костром. Сильно болела нога – ло Инч дотянулся и острием меча сковырнул-таки с икры пол-крысы. Потом, превозмогая боль, поднялся на ноги.

Крысы исчезли. Все разом. Не осталось даже трупов – их в считанные мгновения пожрали выжившие сородичи. Только пятна крови темнели на теле Листа. Самое большое – за бревном, куда упал ло Рико. Кровь, меч в ножнах да подошвы от башмаков – вот и все, что осталось от взрослого охотника.

Гейзер стал ослабевать, лишь когда солнце уже взошло: во вскрывшейся полости иссяк горючий газ. Умирающий Лист в последний раз защитил людей. Тех, кого сумел.

– Куда они пошли? – хрипло спросил ло Туре. – За кромку? Или вглубь Листа?

– Я не видел, – глухо отозвался Инч.

Хромая, он подошел к бревну, с трудом перешагнул через него и подобрал меч ло Рико.

– Пойдем, – сказал он молодому охотнику. – Тут больше нечего караулить.

И они медленно пошли по тропе – обожженные, покрытые затвердевшей коркой из крови, своей и чужой. Едва живые и не верящие тому, что выжили.

– Ты куда? – спросил ло Инч на развилке. – Нам направо, к корзине! В стойбище все равно никого уже нет, все на поляне. И поторопимся: может быть, стая поляну еще не нашла.

* * *

Мужчины клана заканчивали крепить на кнехтах поводки последних наусов, когда вернулись дежурные. Только двое. Завидев их, люди охали, ненадолго прекращали работу, но потом отворачивались и принимались за дело с удвоенной силой. Каждый понимал: только вознесшись в небо, клан окажется в относительной безопасности.

Логвит Ромеро оторвался от спора с ма Шойцем и стариком Кромом и подошел к приоткрытому борту корзины. На ло Инча и ло Туре страшно было смотреть. Обожженные и окровавленные, с безумными взглядами, воспаленными покрасневшими веками, на которых больше не осталось ресниц. у ло Инча в каждой руке было по мечу – в правой обнаженный, в левой – второй, в ножнах.

– Крысы, – глухо сказал ло Инч. – Они сожрали Рико, а мы с Туре еле отбились. Я сжег все масло. Если бы каким-то чудом не вскрылась полость и не загорелся летучий газ, нас сожрали бы тоже. Мы даже не поняли, куда крысы ушли, логвит, – за кромки или вглубь Листа. Если вглубь, они могут появиться тут в любой момент.

В центре корзины в вырубленном из тела Листа и перенесенном сюда очаге весело потрескивал костер – наусов уже начали прогревать. Ромеро приказал женщинам подбросить дров, а охотникам держать под рукой побольше факелов.

Задрав голову, он поглядел на сонных после прохладной ночи наусов. Они уже начали светлеть и раздуваться. Но поднять тяжеленную корзину с людьми и всем скарбом пока еще были не в состоянии.

– Паули! – позвал логвит.

Охотник тотчас предстал.

– Я тут!

– Сколько у нас осталось летателей? Включая то-подростков?

– Всего – двадцать шесть… – ответил ло Паули и осекся, покосившись на Инча и Туре. – Теперь, стало быть, двадцать пять. Прямо сейчас пятеро в небе – Хист, Ману и Ройя караулят здоровый Лист где-то на севере, а Омар и Джирро на связи. Джирро улетел вчера на рассвете. Остальные тут.

– Крыльев и упряжи на всех хватит?

– Хватит, даже с избытком.

– Вам придется взлетать самостоятельно. Если мы задержимся и придут крысы, не спасется никто…

– Я уже догадался, логвит, – спокойно произнес ло Паули. – Сейчас мы сойдем. Это действительно очень облегчит корзину.

– Запомните две вещи, – глухо посоветовал Ромеро. – Не ловите потоки над извержениями – у самой поверхности там плохой воздух, им нельзя дышать. И второе – не всякую воду на поверхности можно пить. Уходите с Листа, ищите скалу или обрыв – и как можно скорее в небо.

– Да, логвит, – кивнул ло Паули. – Мы готовы. Мы еще вчера были готовы. Все крылья на якорях у кромки, я проверил.

«К счастью, не там, где дежурили Инч, Туре и бедняга Рико…», – подумал Паули.

– Командуй! – сказал логвит и отвернулся.

Собирать летателям было нечего – немного еды и питья в полет каждый давно заготовил. ло Инчу и ло Туре Ромеро велел остаться. И так было понятно, что далеко эти двое сегодня не улетят.

Они ушли через четверть часа, пятнадцать охотников и трое мальчишек, совершивших всего по нескольку самостоятельных полетов. Без обычных прощаний, буднично.

Глядя вслед летателям, Ромеро подумал, что путь в небо нередко бывает долгим и тернистым.

Еще через четверть часа корзина впервые шевельнулась, а наусы обнадеживающе порозовели и продолжали розоветь. Крысы не появились.

* * *

Кромки, некогда упругие и неприступные, теперь пожухли и легко вминались – в любом месте можно было выдавить нечто вроде ступеней и без труда взобраться на гребень. Деревья между кромок выглядели больными: листья неестественно пожелтели, а кое-где даже начали осыпаться. ло Паули некоторое время колебался – влезть на дерево или же на кромку? Откуда будут лучше видны окрестности?

Решил все же на кромку.

Ему помогли, подсадили; Паули, цепляясь за рыхлую плоть, взобрался как мог высоко. Кромка ощутимо проседала под ногами, словно ступал он по толстому слою опавших листьев и увязал в них по лодыжки.

То, что охотник увидел, внесло смятение в его душу.

Скалы. Они высились совсем рядом, и, чтобы поглядеть на них, нужно было не опускать голову, а задирать – скалы были не внизу, они были рядом и выше. Поверхность мира распласталась под самым Листом, и до нее было рукой подать.

ло Паули никогда прежде не видел поверхность так близко.

Лист опустился на пологий склон, носом вверх, кормой вниз. Слева от него тянулась щербатая скальная гряда, над которой вздымались несколько дымных столбов. Там, в самом сердце гряды, что-то утробно рокотало и со склонов время от времени низвергались стремительные камнепады. Лежащий на поверхности Лист в такие моменты ощутимо вздрагивал, словно живое существо, которому снится что-то страшное.

– Эррик! – Паули обратился к одному из охотников. – Мы с тобой пойдем на разведку. А остальные – пока свяжите крылья попарно, чтобы удобнее было нести.

Старший из братьев Хесусов кивнул и сбросил с пояса моток веревки. Остальные разбрелись к заякоренным крыльям и принялись за дело.

ло Эррик взобрался на кромку и без лишних слов подал Паули вожжу с петлей на конце. ло Паули привычно вывязал беседку на поясе и кивнул; ло Эррик встал потверже и приготовился вытравливать.

От кромки до поверхности было всего метров тридцать, поэтому Паули спустился очень быстро. Не заставил себя ждать и Эррик, которому помог кто-то из оставшихся наверху.

Вожжу братья-охотники немного выбрали – она осталась свисать с кромки, но поверхности не достигала. Снизу тело Листа все еще оставалось упругим и плотным, поэтому самостоятельно взобраться наверх Паули и Эррик уже не могли.

– Ну, двинули, – преувеличенно бодро сказал ло Паули, невольно пытаясь скрыть неуверенность и страх перед нижним миром – незнакомым и чужим, бесконечно чужим.

Все здесь было не так – тяжелый и удушливый воздух, вдобавок неприятно пахнущий; твердый-претвердый камень под ногами, так непохожий на упругое тело Листа; ни былинки-ни травинки вокруг, только камни, огромные и маленькие. Целые горы и россыпи камней.

Чужой и мертвый мир.

ло Паули с тоской поглядел вверх, в бездонное небо. Отсюда оно вовсе не казалось огромным и бесконечным. Наоборот, оно было маленьким, еле втиснутым между скальной грядой и громадой Листа, словно глядел на него ло Паули из глубокой и обширной полости сквозь узкий, едва прорубленный лаз.

Эррик тихо и коротко выругался – ему тоже было не по себе.

«А куда, собственно, идти?» – подумал ло Паули растерянно. Но потом принялся рассуждать как мог здраво.

«Нам нужно откуда-то взлететь, а для этого лучше всего подойдет скала или обрыв. Значит, вон туда, вниз по склону, идти бессмысленно. Скалы слева, совсем недалеко, но выглядят они неприступными и вдобавок ветерок тянет не к ним, а значит восходящих потоков там, скорее всего, нет. Ветерок дует оттуда, куда глядит нос Листа, откуда-то сверху, со склона. Стало быть, где-то там восходящий поток переваливается через гребень и стекает вниз, а именно это нам и требуется».

И ло Паули легонько подтолкнул Эррика в нужном направлении.

Скалы оставались слева, Лист – справа. Уклон был не очень заметный, поэтому шли они, в общем-то, легко, но чувствовали себя странно – охотники привыкли к более-менее горизонтальным поверхностям.

Скоро тело Листа стало отступать вправо – это загибалась носовая скула, правильной пологой дугой. Скальная гряда оставались сравнительно далекой, и два охотника на пустом каменистом склоне смотрелись очень чужеродно. Ветерок продолжал дуть прямо в лицо, и был он теплым. Гораздо теплее, чем на высоте.

По мере удаления от Листа ло Паули иногда оглядывался. Странно было видеть летающую чашу застывшей прямо на каменном теле мира, и охотник пытался запечатлеть в памяти каждую подробность, потому что был уверен: если клану удастся выжить, историю этих дней придется повторять для многих слушателей не однажды.

– Смотри! – ло Эррик вдруг остановился и указал назад и немного вверх.

Паули взглянул. Над громадой Листа в небо медленно-медленно поднималась корзина работы Шойца, выглядящая издалека совсем крошечной, а над ней пестрели запряженные наусы. Много наусов, непривычно много. Поднималась корзина тяжело и словно бы неохотно, но все же поднималась, и сердца охотников клана Ромеро наполнились радостью.

Не зря. Все не зря, а это главное.

– Взлетят, – уверенно произнес Паули. – Наусы совсем темные, не отогрелись еще. Но внизу тепло, быстро отогреются. Шевелись, Эррик, если не хочешь, чтобы нас сожрали крысы.

ло Эррик мрачно огляделся, положив правую ладонь на рукоять меча.

«Эх, не стоило поминать крыс, – подумал Паули запоздало. – Вроде бы мертво и пусто кругом, но, как говорится, не буди лихо, пока оно тихо…»

Два охотника двинулись дальше, учащенно дыша и взбираясь все выше и выше по склону. И вскоре вышли на обрыв.

Вид с обрыва внушал надежду: хоть далеко не так высоко, как на свободно парящем Листе, но все же до поверхности рукой не достанешь. Утес высился над каменистой долиной, там и сям испещренной багровыми языками лавы; вдали чадила одинокая коническая гора. Сквозь дымы у ее вершины даже в свете дня тускло отсвечивало алым.

Однако ло Паули не собирался любоваться сомнительными красотами низа: он полез за пазуху и добыл щепотку совиного пуха. Отделив пять или шесть пушинок, он отпустил их в полет.

Сначала пушинки принялись медленно планировать в пропасть, но вскоре их подхватил тот самый теплый восходящий поток, на который Паули и надеялся. Некоторое время охотники наблюдали за пушинками; те величаво взмыли на несколько человеческих ростов, прошли над головами и исчезли там, где лежал ниже по склону Лист.

– Взлетим, – уверенно заявил Эррик. – Надо звать остальных.

Он был прав: пока остальные охотники с крыльями доберутся сюда, потоки могут несколько раз измениться. Подробнее изучать их следует непосредственно перед взлетом.

Обратный путь они проделали осторожной трусцой, благо под гору бежать было нетрудно. Главное было не упасть и не повредить ноги среди каменистых россыпей.

* * *

Наусы прогрелись быстрее, чем ожидал Ромеро, – примерно через час после ухода охотников. Корзина еле заметно вздрогнула, а потом сместилась на полметра в сторону. Сместилась, чиркнув днищем по телу Листа, замерла на какое-то время, а потом стала медленно подниматься.

Слишком медленно. Но все-таки…

Легкий ветер стал сносить ее к крайним деревьям, и подняться над ними корзина попросту не успевала.

Но люди клана знали что делать: не дожидаясь команды, молчаливый помощник мастера Шойца соскочил из корзины на Лист, пробежался и схватил загодя укрепленный канат-вожжу.

– Держу! – громко выкрикнул он.

Ромеро вдруг с удивлением осознал, что совершенно забыл голос помощника – он и не помнил, когда в последний раз слышал, как тот разговаривает. Во всяком случае, на слух Ромеро не смог бы определить – кто из его соплеменников крикнул это «держу!»

– Левее! – скомандовал Шойц, перегнувшись через борт. Для этого ему пришлось встать на специальную приставную лесенку, потому что борт был высоковат для любого человека, даже для великана ло Эррика. Поверх него глядеть еще можно было, а вот перегнуться – нет.

– Проводи левее, там как раз прогалина, над ней и пойдем! – выкрикнул ма Шойц.

Помощник кивнул и принялся тянуть за вожжу, смещая корзину в нужную сторону. Нижний ее край уже поднялся выше человеческого роста.

Ма Шойц сбросил в приоткрытую дверцу другую лестницу – плетенку. Правильно, помощнику потом как-то нужно будет вернуться в корзину.

Мало-помалу корзина поднималась все выше и выше. Наусы посвежели и рвались в родную стихию, в небо. На Высоту. У поверхности им делать нечего, тут нет для них пищи. Чиркнув днищем по верхушкам деревьев, детище мастера полетело – теперь можно было смело произносить это слово, потому что Лист все быстрее и быстрее проваливался вниз. Люди клана, кому позволял рост, глядели поверх бортов. Дети приникли к щелям между циновками на днище.

– Летим! – тихо сказал Кром. – Надо же!

Ромеро взглянул на него неодобрительно. Неужели старик сомневался? Совсем, видно, из ума выжил…

Помощник мастера давно уже взобрался по лестнице в корзину; вожжу и саму лестницу втянули на борт, а дверцу плотно затворили.

Через четверть часа можно было окинуть взглядом весь Лист и ближайшие к месту, где он лежал, скалы. Через полчаса Ромеро увидел цепочку охотников, попарно несущих крылья; насколько можно было рассмотреть, они направлялись к обрыву в той стороне, куда был обращен нос Листа. За обрывом расстилалась обширная долина, а вдалеке дымила гора-вулкан.

«Взлетят, – подумал Ромеро, не позволяя себе сомневаться. – Мы взлетели, и они взлетят. Клан без охотников все равно обречен… Так что – взлетят!»

Напряжение последних дней и особенно последних часов внезапно схлынуло. Ромеро понял, что теперь от него зависит существенно меньше, чем раньше, – корзина поднимается в небо, и остается только терпеливо ждать, пока в пределах видимости не появится здоровый Лист. Не обязательно даже свободный, необитаемый – пусть даже занятый чьим-нибудь кланом. Лишь бы не хранителями. С остальными можно договориться. Какое-то время пересидеть в гостях, а там и свободный Лист подыщется…

Логвит сам не заметил, как задремал. Он присел прямо на пол корзины, на циновку, и прислонился спиной к плетеной перегородке. Присел – и почти сразу отключился.

И не он один, кстати. Бессонная ночь и нервные сборы сказались на всех, в первую очередь на детворе. Прилег отдохнуть и мастер Шойц. Начеку остались только дежурные во главе с молчаливым помощником мастера.

* * *

Братья Хесусы изучали восходящие потоки минут двадцать; может быть, немного меньше.

– Ну, – сказал старший, когда очередная горсть совиного пуха разлетелась, – я пошел.

Он деловито расправил упряжь. Братья держали крылья, помогая ему. Переваливающийся через край обрыва воздушный поток давил на крылья довольно сильно, но, хвала небесам, равномерно. Видно было, что средний и младший Хесусы прилагают некоторые усилия, чтобы удерживать крылья в неподвижности, но запредельными эти усилия явно не были.

Наконец Хесус-старший справился с упряжью и поставил крылья передней кромкой к ветру. Мешок, ясное дело, давно был приторочен к груди и надежно закреплен.

– Встретимся на Высоте, – отрывисто произнес Хесус и шагнул с обрыва. Остальные охотники невольно подались вперед, к самому краю, чтобы увидеть все, что с ним произойдет.

Некоторое время летатель падал, не беспорядочно, конечно, управляемо, – он явно хотел очутиться подальше от вертикального обрыва. Но обрыв был не особенно высоким, поэтому вставать крыльями на поток пришлось раньше, чем каменная стена достаточно отдалилась. Хесус-старший шевельнул корпусом, и стремительное пикирование перешло в плавное скольжение. Высоты он потерял много, почти половину, но место, где поток теплого воздуха возносился от поверхности, угадал безошибочно: уже через полминуты Хесус принялся кружить в потоке, набирая высоту. Еще через пять он взмыл над обрывом, метрах в сорока от шеренги соплеменников. Здесь поток ослабевал, поскольку скалистая преграда исчезала. Хесус принялся шастать туда-сюда и вскоре нашел следующий восходящий поток – примерно в полукилометре от обрыва и заметно правее, на самом краю багрового лавового поля. К этому моменту средний и младший братья Хесусы тоже нацепили крылья и по очереди прыгнули в пропасть.

После них на крылья встали еще два охотника. ло Паули, руководивший процессом, повернулся к самым неопытным летателя, к мальчишкам-то.

– Все видели? – спросил он серьезно.

Подростки хором подтвердили: мол, да, видели все.

– Справитесь? Хотя о чем я… У вас нет другого выхода. Или взлететь, или разбиться. Ты следующий! – ло Паули указал на старшего из подростков.

Крылья у него были поменьше, потому что то Ферро еще не набрал вес, оставался по-мальчишечьи узкоплечим и хрупким. Паули лично проверил, как захлестнута его упряжь, не нашел, к чему придраться, и отошел в сторону, освобождая путь к обрыву.

Когда мальчишка оттолкнулся и нырнул в пустоту, у ло Паули сжалось сердце. Но все обошлось: то Ферро грамотно встал на поток, довольно легко набрал высоту и ушел в сторону лавового поля, взбираться еще выше, следом за Хесусами.

Без проблем взлетел и второй подросток, хотя с крыльями он управлялся заметно хуже предшественника. Но все равно он достаточно уверенно проделал все, что следовало, и принялся накручивать восходящую спираль.

Разбился третий. Сначала все вроде бы пошло как надо, удачно прыгнул, удачно вышел из пике, удачно развернулся в потоке, но потом задел крылом за выступ скалы, крыло с хрустом надломилось, и мальчишка вошел в новое пике, из которого выбраться просто не успел – не хватило высоты. Он уже рухнул на камни, окончательно изломав крылья, и лишь потом ветер донес его предсмертный крик.

ло Паули сцепил зубы и полез за совиным пухом. Остальные ждали; только ло Эррик помогал ему.

Поток немного сместился, но не настолько, чтобы кардинально менять стратегию взлета. Поколебавшись, ло Паули велел взлетать двум опытным охотникам и летателям. Оба удачно ушли в небо. За ними ло Паули послал одного из молодых, потом ло Эррика, потом снова молодого – и так попеременно. Один за другим мужчины клана Ромеро сначала сигали в пропасть, потом ловили ветер и принимались набирать высоту.

Разбился еще один, ло Тук, когда на обрыве остались только Паули и еще один бывалый охотник по имени ло Ролло. Они так и не поняли, что произошло с ло Туком: этот даже не попытался выйти из начального пике, словно потерял сознание или оцепенел отчего-то. И он не кричал, как недавно погибший паренек. Просто падал и падал, постепенно заваливаясь на левое крыло, пока не рухнул в узкую расщелину прямо под обрывом.

ло Паули помрачнел и взялся за крылья. Им, двоим оставшимся, предстояло надеть крылья одновременно и помочь друг другу с упряжью, если это будет необходимо.

– Ты-то хоть не упади, – глухо напутствовал Паули летателя Ролло.

– Не упаду, – ответил тот, но, как показалось ло Паули, не очень уверенно.

Однако ло Ролло встал на крыло вполне уверенно. Пришла очередь самого ло Паули.

Шагать с обрыва было, конечно же, непривычно. Слишком близкой казалась рванувшаяся навстречу каменистая равнина. Раздражала проносящаяся чуть позади вертикальная каменная стена. Непривычно низко пел рассекаемый крыльями воздух. Но главное оставалось тем же, и ло Паули совершенно автоматически вышел из пике, пошевелил крыльями, определяя, где удобнее взбираться на поток, покружил немного и отвоевал первый метр высоты. Потом второй, третий, десятый… Каменная стена то и дело мелькала чуть поодаль, то справа, то слева, но теперь ло Паули не несся вниз вдоль нее, а медленно приближался к обрыву, отчерчивающему пол-неба там, вверху.

Вниз ло Паули старался не смотреть.

* * *

Наусы, разогретые и подкормленные, вышли на привычную высоту часов примерно за восемь. К этому моменту половину охотников (по очереди, понятно) приняли в корзину, а крылья надежно закрепили по бортам, снаружи. ма Шойц все предусмотрел – снаружи каждого из бортов имелись специальные ременные петли. Вдоль бортов, опять же снаружи, тянулись узенькие, в три жерди, кромки. Почти всем, кроме летателей, выходить туда было страшновато, даже со страховкой. Странно, но на малых высотах страх был сильнее – возможно, потому, что у самой поверхности отчетливо были видны скалы, камни, жерла лавовых трещин. А с обычной для Листов высоты все это выглядело, как пятнистая шкура, – буднично и нестрашно.

Временное пристанище клана медленно дрейфовало к экватору, туда, где в могучем воздушном потоке над кольцевым океаном держалась основная масса Листов.

Ромеро подробно описал в дневнике события прошедшей ночи и еще не истекшего дня. Ему все время казалось, будто он упустил что-то важное, и логвит снова и снова возвращался мыслями ко всему, что произошло совсем недавно. Вспоминал, перечитывал и снова вспоминал.

Закончился длинный день, миновала короткая ночь, две трети охотников снова устремились на поиски Листов и неизбежное патрулирование. Из корзины хорошо просматривался ближний летатель – отчетливо-темная точка в светлом небе. А следующего могли рассмотреть только самые зоркие. Ромеро не мог, сколько ни пытался, – глаза давно уже не те, что в молодости.

В этот день летатели ничем не смогли порадовать клан.

Не встретились им Листы ни на второй, ни на третий, ни на четвертый. Неделя прошла, а небо над гиблыми плоскогорьями оставалось пустым. Хорошо хоть, наусам тоже не нравились эти безжизненные места – они вовсю работали воронками, синхронно выбрасывая струи воздуха, и увлекали корзину с людьми за собой. Охотники присматривали за небом, и появись кто-нибудь из опасных высотных хищников, их сразу же отогнали бы. Но хищников здесь не было, а значит наусам ничто не угрожало. Но не было также и планктона, излюбленной пищи наусов, а заготовленной подкормки вряд ли хватило бы больше, чем на пару недель.

На девятый день в воздухе наконец-то появились признаки жизни: видели стайку мелких медуз, а еще к корзине подлетел любопытный альбатрос и долго парил рядом, вертел головой, косил то правым, то левым глазом и никак, наверное, не мог понять, что за диковину он повстречал в небесах на полпути от океана к Кипящим Плоскогорьям.

Альбатроса подстрелили и втащили в корзину – хитрюга ма Шойц посоветовал ло Паули прикрепить к стреле тонкую бечевку и подсказал, как ее правильно сложить, чтобы не запуталась. Поплатился за неумеренное любопытство альбатрос…

Мясо этих безногих птиц вряд ли можно было назвать вкусным, но клану привередничать не приходилось: неизвестно, сколько еще предстояло выжидать в тесной для такого количества людей корзине.

Тем временем соплеменники потихоньку втянулись в непривычный образ жизни. Во всяком случае, ребятишки уже вовсю затевали игрища с гамом и беготней вокруг центральной площадки с очагом. Корзина в такие минуты то и дело вздрагивала – не очень сильно, но вполне ощутимо. Мамаши пытались призвать не в меру расшалившихся чад к порядку, но где там… Пока кто-нибудь из мужчин не выходил из плетеной хижины и не рявкал – не успокаивались. Да и после этого успокаивались ненадолго.

Миновала и вторая неделя. Ромеро хмурился и потихоньку выяснил, надолго ли еще хватит припасов. Результат его не обрадовал – пищи осталось меньше половины, воды и соков – всего лишь четверть. К концу третьей недели пришлось на треть уменьшить ежедневную пайку. И лишь к концу четвертой, когда летатель Стриж вернулся после трехдневного отсутствия с подстреленной косулей за плечами, у Ромеро сбилось дыхание от нахлынувшего предчувствия.

– Лист, – сообщил Стриж, улыбаясь во все лицо. – Большой и здоровый. Необитаемый. Дичи – полно! На крыльях к нему тянуть часов десять; наусам, думаю, часов тридцать пять хватит. Ну, максимум – сорок.

– Дежурные! – бросил Ромеро через плечо. – Поднимайте всех!

Пока женщины клана занимались косулей, старейшины наметили новый план действий. Почти всем охотникам снова нужно было покидать корзину; кроме того, следовало переправить на новый Лист хотя бы нескольких мужчин из не-летателей – отыскать место под стойбище и закрепить несколько полостей, чтобы по прилете самые слабые могли ночевать в относительном комфорте. Тем охотникам, кто умел управляться с грузовыми крыльями, предстояло сначала добраться до Листа, отыскать отца-клена и уж потом совершить несколько челночных перелетов с пассажирами. Нескольким молодым летателям Ромеро намеревался поручить разведку и связь, чтобы всегда знать, где находится новый Лист, да и вообще – что творится в ближнем Небе. Большую часть охотников ожидала довольно изнурительная заготовка планктона. А самые опытные должны были умело рассеивать планктон перед наусами, чтобы те кормились и летели не куда им вздумается, а точно к новому Листу.

Ну а когда Лист будет совсем рядом, тогда уж решать – поочередно перевозить клан при помощи грузовых крыльев или все-таки удастся сблизиться с новым домом вплотную, заякорить и подтянуть корзину к самой кромке. Ну и как предел мечтаний – просто совершить посадку на любую подходящую поляну без глотки, по очереди обрезая поводки наусов. Но это только если в момент сближения удачно совпадут высоты полета Листа и корзины, что бывает довольно редко.

Один за другим охотники уходили в небо. Логвит Ромеро и ма Шойц провожали их взглядами и боялись – пока боялись – спросить себя: неужели им удалось спасти клан? Сообща сделать то, чего никто прежде не делал?

И сердца шептали им: «Почти! Почти! Почти!»

* * *

Лишь к началу северной зимы, когда дни и ночи стали заметно короче, у логвита Ромеро нашлось время подробно записать все, что произошло совсем недавно, в дневник. Он подолгу просиживал с ма Шойцем, Кромом и старейшинами в новой, еще пахнущей соком агавы, полости, то и дело выспрашивая у них подробности. Странно: вроде бы видели и слышали все одно и то же, а вспоминали очень часто совершенно разное. Иногда приходилось вызывать и расспрашивать людей клана, иначе правду о перелете восстановить не удалось бы вовсе. Ромеро мучительно подбирал слова, пытаясь описать стойкость и мужество соплеменников, но слова находились почему-то все больше сухие и негероические. Стоило закрыть глаза – и тут же виделись обожженные и окровавленные ло Инч и ло Туре. Виделась цепочка охотников, упрямо бредущих к обрыву и влекущих на себе крылья. Виделись невыспавшиеся лица, тем не менее счастливые, когда ма Шойц собственноручно захлестнул последний канат и корзина была надежно закреплена между второй и третьей кромками. И кто-то сказал: «Отпускайте наусов!» Только кто? Кром утверждает, что он, хотя самому Ромеро вспоминается, что сказал ма Шойц. И лицо у него при этом такое… такое…

Но лишь откроешь глаза – и видны только скупые и ничего не выражающие строки на желтоватой бумаге.

«Так всегда и бывает, – думал Ромеро. – Сколько ни слушай историй о чьих-нибудь подвигах или приключениях, никогда не представишь себе и десятой доли того, что на самом деле произошло. Но я найду, все равно найду слова, чтобы описать все, что мы сделали. Надо только получше расспросить – мастера, Крома, старейшин, охотников…»

Единственное, что логвит Ромеро знал наперед, – это несколько фраз, которыми закончит повествование. Логвит их уже произнес, в ответ на вопрос ло Паули, охотника, на которого всегда можно было положиться, как на самого себя. И подбирать не пришлось, нужные слова родились сами, как будто Ромеро обдумал и отточил их загодя.

– А что, – спросил ло Паули, когда даже самый закоренелый скептик уже мог облегченно вздохнуть и подумать: «Все кончилось, и кончилось благополучно». – А что мы будем делать с корзиной? – спросил охотник. – Разберем на заборы и навесы?

– Нет, – ответил ему Ромеро. – Ни в коем случае. Корзину мы переместим на ближнюю поляну и навсегда оставим там. Чтобы любого гостя мы могли привести туда и сказать: «Смотри! Вот с нее все и началось».

© 2010

Николаев – Москва

Трель певчей совы

Буря отнесла Листы далеко на юг, посвирепствовала напоследок и бессильно опала над обширными плоскогорьями. Хаст, два дня не покидавший жилища, наконец, смог выйти и вдохнуть свежего воздуха. Не отравленного зловонными вулканическими газами дыхания бури, а настоящего, холодного, как ночь, воздуха Высоты. Ветер улегся; в этих широтах такое случалось. Вдоль Кольцевого Океана, то бишь в экваториальной области, свежий воздушный поток почти никогда не утихал, а бури задевали те места лишь краями. В средних же широтах полное спокойствие чередовалось с чудовищными ветрами, отголосками катаклизмов Нижнего Мира.

За эти два дня Лист охладился и сильно потерял высоту. Обычно зеленые чаши парили в четырех-шести километрах от поверхности; теперь же пристанище Хаста отделяло от Низа неполных два. Впрочем, впереди не менее недели спокойной солнечной погоды и Лист, конечно, взберется повыше. Хорошо еще, что не на север отнесло – там сейчас зима…

Солнце описывало круги в безоблачном небе, то спускаясь пониже к горизонту, то поднимаясь, но, пройдя лишь полпути к зениту, заваливалось в сторону и начинало сползать вниз.

Хаст, как и все на Листах, знал, что на самом деле это не круги, а медленно сужающаяся спираль. Придет час, и солнце застынет в одной точке небосвода, но кто знает, куда к этому времени отнесут Лист прихотливые ветры Высоты? Если ближе к экватору, солнце станет висеть невысоко над горизонтом, если к полюсу – тогда где-то рядом с зенитом. Может статься, что Лист окажется за экватором, в северном полушарии. В этом случае светило вовсе спрячется за горизонт и наступит ночь, достаточно долгая, чтобы деревья сбросили листву, а многие звери залегли в готовую каждое мгновение прерваться спячку.

Почти все время, пока бушевала стихия и Лист трепало, словно пушинку, Хаст дремал в дальнем жилище. Пробудившись, он не услышал скрипа веш и сосен, а из-за шкуры зубра, висящей у входа, пробивались желтые солнечные лучики. Хаст потянулся, отгоняя остатки сна, и встал на колени.

Снаружи донеслась трель певчей совы – чередование нежного свиста, щелчков и скрипа. Хаст выскочил наружу, словно за ним гнался рассвирепевший зубр.

У него была причина ненавидеть певчих сов.

* * *

Тогда он был еще ло Хастом – охотником клана логвита Стипо. Клан уже лет пять обитал на огромном старом Листе, жизнь в котором медленно угасала. Люди не особо волновались по этому поводу – угасать она будет еще лет тридцать, но давно уже решили при первом же удобном случае покинуть стареющий исполин, который дал людям щедрый и безопасный приют. К полюсам во время экваториальных зим он уже много лет не летал и об участии в Большом Переселении не могло быть и речи. Оставалось надеяться только на крылья. Ждали, когда рядом окажется подходящий незанятый Лист.

ло Хаст со своим неразлучным другом ло Гри долго и без особого успеха охотился в хвойной зоне. Под вечер их сморило у третьей кромки. ло Гри подстрелил куропата, ло Хаст – двух зайцев, но этого было слишком мало для опытных охотников. Не должен же клан голодать!

И тогда прозвучала призывная трель певчей совы. ло Хаст приподнял голову: над бурым валиком кромки мелькнуло несколько крылатых силуэтов.

Совы стремительными серыми молниями ныряли вниз, за край.

«Внизу Лист!» – понял ло Хаст. Не станут же совы от нечего делать шнырять вдали от зеленых чаш!

ло-добытчики никогда не упускали случая поохотиться на соседнем Листе. А теперь еще и новое пристанище приходилось подыскивать. Упряжь захлестнулась на семенах клена, ветер упруго толкнулся в крылья и подставил тугой бок: летите, жители поднебесья! ло Хаст и ло Гри по широкой дуге скользили к зеленоватой громаде парящего чуть ниже Листа. Стайка певчих сов уже успела затеряться в зарослях у первой кромки – птицам не нужно планировать, как людям, птичьи крылья несут без оглядки на ветер.

Тело зеленой чаши спружинило под ногами ло Хаста, сок забрызгал мягкие кожаные сапоги. В тридцати шагах левее опустился ло Гри. Им даже не пришлось договариваться: много раз они охотились на чужих Листах.

Сверкнул меч, вспарывая ближайшую полость, крылья зашуршали о стены и погрузились в темную жижу. Вскинув руку ло Хаст сунул упряжь в сумку-заплечник и, перепрыгивая через валики кромок, устремился в лес. ло Гри, все еще возившийся с упряжью, отсалютовал ему.

ло Хаст не видел, как его приятель сложил упряжь, повертел головой в поисках полости (ближайшая виднелась в доброй полусотне шагов), нагнулся и поднял крылья. В тот же миг коварный порыв ветра из-за края вырвал их из рук и отнес к первым деревьям. ло Гри насупился, но тут же увидел двух оленей. Рука сама потянулась к луку и колчану, но олени, почуяв неладное, оттянулись вглубь леса. Охотник в ло Гри победил: крылья так и остались лежать на опушке, а он с головой углубился в преследование.

Очень скоро он вернулся с тушей оленя на плечах. Деловито посвистывая разделал тушу, уложил мясо и шкуру в специальный кожаный мешок и намертво закрепил на себе. Еще раньше огляделся, но кленов поблизости не нашлось, и ло Гри захлестнул упряжь на своих же крыльях. Он рассчитывал доставить добычу клану и побыстрее вернуться: вдруг ло Хасту понадобится помощь? Тяжело нагруженный охотник ступил на третью кромку и шагнул в пустоту. Крылья запели в унисон с ветром; поймав восходящий поток, ло Гри вписался в плавную спираль, взмывая над Листом, который покинул, и одновременно приближаясь к своему.

Обратно он так и не вылетел. Логвит Стипо созвал нескольких ло-охотников в главную полость клана, и до позднего вечера ло Гри оставался на совете. А ночью Листы разнесло вольными ветрами Высот.

ло Хаст к вечеру подстрелил косулю, а перед этим – четырех куропатов. Вполне пристойная добыча. Правда, преследуя косулю, он долго кружил у границы хвойной и лиственной зон и потерял много времени. Он был убежден, что ло Гри давно отправился домой с добычей, ведь клан не должен ждать, голод – враг людям.

Бросив добычу за первой кромкой, ло Хаст с наслаждением выпрямился, созерцая свой родной Лист, исполинской громадой нависавший над ним. С кромок рыжими хлопьями сыпалась невесомая труха.

Ну, где там клен, дающий крылья? ло Хаст огляделся, высматривая взрослое дерево, семена которого подарили людям возможность летать.

Странно, но у кромок охотник не заметил ни одного клена. Обычно здесь их росло больше, чем где бы то ни было: семена-крылья прорастали у полостей, куда опускали их ло-охотники.

ло Хаст пошел вдоль кромки, всматриваясь в зеленые силуэты деревьев. Веши, пихты, секвойи… Но нет кленов.

Вдалеке запела сова, сзывая сородичей на трапезу. ло Хаст насупился. Счастливые птицы! Им никогда не приходится искать подходящий клен, ведь крылья всегда у них за спиной. Да и не нужно им никуда возвращаться: у сов нет кланов, и все равно им, где жить.

Скоро солнце достигло нижней точки над горизонтом. Дома, наверное, пируют. ло Гри удивляется: где застрял его верный товарищ?

ло Хаст вздохнул. Он успел отшагать уже добрых пять километров вдоль кромок. Судя по видимым размерам Листа, оставалось еще километров тридцать пять-сорок, и тогда охотник замкнет круг, вернется в точку, откуда вышел. И по-прежнему ни одного клена! Прямо наваждение какое-то…

Пройдя еще немного, ло Хаст замедлил шаг. Его одолевал голод, а значит скоро одолеет и усталость. Нужно вернуться к добыче и подкрепить силы, а тогда уж приниматься за поиски. Видимо, на этом Листе клены – редкость.

Если они здесь вообще есть.

Когда он подходил к месту, где оставил тушку косули и пушистые комочки куропатов, вверх взвилась вспугнутая стая певчих сов. Летели они тяжело, словно изрядно поужинали, на лету обмениваясь мелодичными трелями.

ло Хаст приближался. О Небо!!! Вот куда совы слетались пировать!

От куропатов остались только перья, от косули – окровавленный костяк с ошметками мяса у суставов. Вид у мяса был весьма неаппетитный. Певчие совы сожрали всю его добычу вместе со шкурой.

Изрыгая проклятия, ло Хаст схватился за лук и метнулся к опушке, где несколько десятков сов расселись на нижних ветвях веши.

– Мерзкие твари!

Совы лениво снялись и лениво потянулись вглубь леса. ло Хаст послал им вслед стрелу и бессильно опустился на колени. Ярость постепенно схлынула.

Что же происходит? Он, опытный ло-охотник, позволил гневу управлять собой. Растерялся, как мальчишка, бросил добычу, не укрыв ее… Стрелу зря потерял…

Скоро ло Хасту удалось восстановить в себе спокойствие. Он встал, прошел к лесу и пошарил под деревьями. Стрела, к счастью, не сломалась – завязла в плотной слежавшейся хвое, прочертив хорошо заметную неглубокую борозду. ло Хаст сунул стрелу в колчан и потянулся за ножом.

Первым делом – подкрепить силы.

Сломал сухую вешу, разжег костер, срезал с несчастной косули еще пригодные в пищу кусочки мяса и нанизал их на струганные палочки. Испек над угольями. Достал из сумки лепешку.

Утолив голод, ло Хаст сразу почувствовал себя много лучше. Бог с ней, с добычей. Надо искать клен.

Проклятые совы! ло Хаст представил, как вернется с пустыми руками, как будут хихикать женщины и презрительно коситься удачливые ло-охотники. «Слыхали? У ло Хаста совы отняли добычу!» Тяжелый вздох сам вырвался из груди.

Затоптал остатки костра, подхватил сумку и устремился в лиственную зону. Может, хоть в чаще найдется желанное дерево с семенами-крыльями. Солнце уже карабкалось вверх, стало немного светлее. Хорошо, что лето: очень долго ло Хаст не увидит ночи. Удобнее.

Очень быстро он понял, что на этом Листе просто нет кленов. Совсем. Невероятно, но так. Охотник обошел чашу по периметру вдоль кромок – ни одного. И в лиственной зоне тоже. Акаций, браков, граба – сколько угодно. Даже парочка дубов встретилась, весьма редких на Листах. Кленов же – ни одного.

Солнце замкнуло в небе три круга, прежде чем он это понял. Странный Лист ко времени прозрения взмыл, нагретый спокойным светилом, километра на три с половиной. Родной Лист еще виднелся далеко внизу у самого горизонта, старые Листы высоко не летают. Эх, сейчас бы крылья! Ринуться в эту зовущую бездну, ощутить плотные токи воздушных струй, поймать ветер и заскользить туда, к крохотной зеленой точке на границе Мира и Неба, к исполинской чаше, где ждет клан, братья-охотники, логвит, Семья…

Оставалась одна надежда: ло Гри, обеспокоенный отсутствием друга, вернется.

Но почему не вернулся до сих пор? Времени прошло достаточно.

ло Хаст устроился на буром валике третьей кромки и порывы ветра, всегда ощущающиеся у края, трепали его длинные вьющиеся волосы. Совсем рядом лежала пропасть, отделяющая Лист от Нижнего Мира.

Тройка певчих сов, едва не задев крыльями сухую кромку, скользнула в пустоту. ло Хаст проводил их злобным взглядом. Если бы не эти птицы, сидели бы сейчас они с ло Гри у костра или в хижине, пили бы эль или пиво после сытного обеда…

И тут ло Хасту пришла в голову совершенно очевидная мысль, ранее почему-то не приходившая.

Каким образом покинул этот Лист ло Гри?

Единственный способ – на тех же крыльях, на которых прилетел. Два-три часа в полости крылья еще выдерживали. Больше – крайне редко.

У охотника перехватило дыхание. Теперь-то уже поздно, его крылья расползлись, конечно, пораженные едким соком полости, но тогда, в первый день, когда совы позаботились о его добыче, крылья еще можно было спасти.

ло Хаст застонал от досады, отполз от края и бегом кинулся к месту их с ло Гри посадки. Вот и нужная полость со шрамом, затянувшимся несколько дней назад. Меч, чмокнув, пал на зеленое тело Листа. Охотник вскрыл наполненный легким газом пузырь трехметрового диаметра и отошел в сторону, тяжело дыша.

Дурманящая струя, невидимая глазом, ударила из полости, края живой зеленой плоти зашевелились, истекая густой жидкостью, готовые в несколько минут зарастить отверстие. Обливать его соком агавы, чтоб не затянулось, было некогда. Отдышавшись, ло Хаст вновь взмахнул мечом. Отверстие увеличилось. Набрав в грудь побольше свежего воздуха, он глянул вниз.

От крыльев, конечно же, ничего не осталось. Лист усвоил их полностью, только темные пятна да бугристые натеки все той же вязкой жидкости остались в местах, где Лист втянул в плоть обнажившиеся семени клена. Их Лист, понятно, не переваривал, просто выталкивал за переделы полости, чтобы они могли без помех прорасти.

ло Хаст оторвался от дыры, прочищая легкие. Собственно, на другой исход надеяться и не приходилось.

Больше вскрытых недавно полостей ло Хаст поблизости не обнаружил и немало этому удивился. Выходит, ло Гри оставил свои крылья просто на Листе, а потом вернулся и на них же улетел. Неужели он знал, что здесь не растут клены? Но почему же тогда не предупредил ло Хаста?

Он вернулся к уже затянувшейся полости с семенами клена, единственными на этом Листе. Пока дерево вырастет и начнет давать крылья, пройдет не менее пятнадцати лет. За эти годы Лист раза четыре наведается к одному из полюсов во время Солнцестояния, чтобы соединиться с тысячами других в гигантский летающий ковер. Только тогда, в дни Большого Переселения, ло Хаст сможет покинуть негостеприимный Лист. Но найдет ли он на бескрайнем ковре из многих чаш свой клан? Не факт, что новое пристанище, куда клан, без сомнения, в ближайшее время переселится, устремится к полюсу в это же Солнцестояние. А шастать без конца по разным Листам в межсезонье – во-первых, долго, во-вторых и в-главных – весьма небезопасно. Враждебные кланы не тронут одиночку только во время Большого Переселения. Да и за изгнанника могут принять, а это почти верная смерть в любое время.

Но все же это хоть какой-то шанс; лучше ли просидеть остаток жизни на дурацком Листе без крыльев? Охотники не могут без крыльев, Небо – их дом, Высота – их стихия. Охотник-ло без полета – все равно что дерево без плодов.

ло Хаст вспомнил певчих сов и в сердцах пожелал всему их крылатому роду никогда больше не подняться в Небо.

Издалека донеслась долгая трель, как показалось ло Хасту – возмущенная.

Он вздрогнул и вернулся к своим мыслям.

Лист наверняка лишь недавно летал к полюсу. ло Хаст не раз заглядывал за край, за третью кромку и не заметил ни одного молодого побега. Так бывает лишь в первый год после Большого Переселения, когда юные Листы отделяются от материнских и с этих пор противостоят Высоте в одиночку.

Значит, впереди у него три-четыре года полного одиночества. Ну, в лучшем случае – два. Если больше никого не занесет на этот проклятый Небесами Лист.

Или не вернется ло Гри.

Ведь должен же он вернуться за другом? ло Хаст обязательно вернулся бы, чего бы это ему ни стоило.

Он тяжело вздохнул. Постоял немного у кромки, слушая, как поет ветер Высот, и пошел готовить жилище, благо агавы, в отличие от кленов, здесь встречались в изобилии.

А ветер пел неспроста. Поднявшийся еще выше Лист угодил в быстрый и узкий поток воздуха, царящий на этой высоте, и полетел на восток, прочь от родного Листа ло Хаста, оставшегося ниже и по-прежнему неспешно дрейфовавшего на юго-запад.

* * *

С тех пор он не видел людей. Изредка на фоне небесной голубизны темнели силуэты далеких Листов, но все они величаво проплывали мимо. Однажды Хаст разглядел даже крохотную точку, планировавшую к зеленой чаше, – счастливец, обладавший крыльями, возвращался домой. Но ни разу никто из охотников-ло даже не приблизился к Листу, так не любившему клены. За три года Хаст стал совсем другим – хмурым, злым; но и более терпеливым, чем раньше. Теперь он мог часами наблюдать за муравьиной кучей где-нибудь в лесу или за дятлом, промышляющим жуков-джаров. Или, найдя удобное место у края, глядеть на Нижний Мир, проплывающий под Листом, непознанный и загадочный.

Раньше такое просто не пришло бы ему в голову.

Костры, дым которых на Высоте был виден издалека, никого не привели на помощь. Клен у разрубленной три года назад полости так и не пророс. Наверное, дело было в Листе: тот ненавидел клены так же сильно, как Хаст ненавидел певчих сов.

Бывший охотник вполне благополучного клана и сам не мог понять причин своей ненависти. Однако за три года десятки взрослых птиц упали на Лист, пронзенные стрелами; сколько гнезд разорил он, убивая самку мечом, а яйца или беспомощных птенцов топча сапогами…

Он мстил совам за свое одиночество. Хотя сознавал, что, в общем-то, не совы виноваты в произошедшем, а нелепая случайность. И от этого становился только злее. Лист, за исключением нелюбви к кленам, ничем не отличался от других парящих на Миром чаш. Та же неподатливая зеленая плоть под ногами; трава, деревья, запустившие корни в эту плоть. На «корме» росли лиственные породы, на «носу» – хвойные. Как и везде, на любом Листе, и никогда еще люди Поднебесья не слыхали о другом положении вещей. Хватало и дичи – зайцев, косуль, куропатов, кабанов. Хаст выследил и убил единственного на Листе волка; больше никого, кто посмел бы угрожать человеку, здесь не нашлось. На зайцев и куропатов охотилось почтенное семейство енотов; с ними Хаст никогда не враждовал. Жизнь текла неторопливо и размеренно, и если бы не тоска по людям, Хаст даже порадовался бы произошедшим в себе переменам. Он стал взрослее, что ли. Даже нет – мудрее. Теперь больше хотелось думать, чем действовать.

Еще через три года Хаст осознал, что Лист никогда не летает на дневной полюс к Большому Переселению. Последняя надежда хоть когда-нибудь вернуться к людям рухнула, словно старая гнилая сосна во время бури. Воистину, он угодил на Лист, проклятый всеми ветрами Высот.

Совы все так же упорно гнездились на «носу» Листа, сколько Хаст ни разорял их кладки. У каждой убитой совы он отсекал средний коготь левой лапы – самый мощный и длинный – и нанизывал на прочную нить. За несколько лет ожерелье стало внушительным с виду и весьма тяжелым. Хаст вешал его у входа в жилище.

Лист парил меж Миром и Небом, цветущий и безмятежный, и никто со стороны не смог бы предположить, что здесь томится в одиночестве человек, бывший некогда ло-охотником.

День походил на день, как хвоинки на ветке сосны, ничто не нарушало ровного течения времени. До тех пор пока Хаст, преследуя косулю, не наткнулся в зарослях бумбака на совенка-пуховичка, вывалившегося из гнезда. Рядом на мягкой летней траве камнем застыло тело мертвой совы-матери. Отчего она погибла, Хаст так и не понял.

Он нахмурился и потянулся за ножом. Снова совы! На этот раз они норовят отвлечь его от охоты.

Солнце отразилось от холодного железа, и глаза совенка, поймав этот отблеск, зажглись загадочным зеленым огнем. Клюв его раскрылся, выпуская на свободу крик – еще не трель взрослой птицы, но отчаянный призыв детеныша, мольбу о помощи и защите. Совенок прижался к неподвижному телу матери и тоже замер в наивной надежде остаться незамеченным. Только широкие листья бумбака величаво колыхались, точно диковинные зеленые руки.

Хаст вздохнул. Никогда доселе он не давал пощады совам. А сейчас он вдруг узнал в испуганном и брошенном всеми птенце себя – одинокого и беззащитного в огромном и отнюдь не ласковом мире.

Одновременно Хаст рассердился на себя за нелепую и непозволительную слабость. Ведь если бы не певчие совы, они с ло Гри наверняка так и не заметили бы этот злосчастный Лист.

Коротко выругавшись, Хаст вернул нож в чехол, перешагнул через застывшего птенца и ринулся по следу косули, отгоняя прочь назойливые мысли.

Вечером, когда летнее солнце достигло нижней точки на небосводе и стало снова подниматься, Хаст готовил на огне мясо добытой косули, вновь и вновь вспоминая обреченного совенка. Не выжить этому комочку теплой плоти, ясно как день, что не выжить. И никто не поможет, ибо законы леса добры лишь к сильным.

Дважды Хаст порывался встать и дважды, сцепив зубы, оставался на месте. Он не должен никому помогать. Кому суждено погибнуть – погибнет, потому что это закон. И не ему, Хасту-одиночке, нарушать законы жизни.

Но может быть именно потому, что никто не даст себе труда нарушить закон, он и торчит седьмой год на ненормальном Листе? Один, как солнце в Небе?

Да будь прокляты все законы! Все до единого!

Хаст встал и торопливо зашагал к зарослям бумбака.

Совенок пушистым шариком сидел у ствола молодой пихты. С мертвой мамашей уже расправлялись шустрые мыши-падальщики и белые жуки.

Хаст кашлянул, и мыши тотчас же исчезли в траве. Совенок вжался в кору пихты, сверкая глазищами. Если бы не глазищи, он стал бы совсем незаметным на фоне ствола. Хотя это вряд ли помогло бы: из чащи, колыхая листья бумбака, вытекла пестрая древесная змея. Длинная, почти шаг. Нахмурившись, Хаст подобрал валежину и прогнал змею прочь.

Теперь назад пути не осталось: совенок уже считался съеденным, а однажды спасенного более не бросают Судьбе на забаву. Тем паче если он мал и беспомощен.

Спрятав кулак в рукав куртки, Хаст опустился на колени перед совенком. Тот окаменел, не сводя глаз с человека. Медленно-медленно Хаст протянул защищенную толстой шкурой зубра руку к птенцу, и тот, словно заранее обученный, браво шагнул навстречу и взгромоздился на предложенный насест, аккуратно сомкнув когти вокруг запястья. Хаст затаил дыхание. Птенец несмело пискнул:

– Ски-и-ит!

Когти его прочно обхватили руку, но нигде не повредили куртки. Птенец словно подчеркивал, что доверяет человеку.

– Эх ты, желторотина! – усмехнулся Хаст, вставая.

Птенец раскинул крылья, балансируя, но когти прочнее не сжал, хотя при желании мог легко пропороть и куртку, и руку Хаста под ней.

– Как, говоришь, тебя зовут? – обратился Хаст к совенку, отведя руку далеко в сторону.

– Ски-и-ит!

– Скиит?

Птенец заворчал, будто разбуженный барсук.

– Пошли домой, Скиит, – сказал Хаст и зашагал к жилищу, переполняемый невысказанной радостью.

Потом он долго кормил совенка кусочками сырого мяса; тот жадно глотал, закатывая глаза. Разговаривать с кем-нибудь живым было на удивление приятно, и впервые за несколько лет Хаст не чувствовал себя одиноким.

* * *

ло Гри бесшумно извлек из колчана стрелу и натянул тетиву. Наконечник из тусклого металла, казалось, обрел глаза; сейчас он глядел на жертву: крупную сову, дремлющую на толстом суку корявой веши.

С тихим свистом стрела метнулась вперед, к ничего не подозревающей сове, вгрызлась в жаркую плоть, легко проткнув оперение и тонкую кожу. С хрустом ломая полые птичьи кости, окровавленный наконечник прошел сквозь тело и вышел наружу. Жизнь покинула беспечную птицу мгновенно: шурша ветками, сова мягко шлепнулась на прошлогоднюю хвою.

ло Гри приблизился, вытащил стрелу, распластав тушку отточенным охотничьим ножом, тщательно вытер наконечник о пестрые совиные перья и вернул стрелу в колчан. Еще один взмах ножа – и средний коготь с левой лапы перестал принадлежать законной хозяйке. Острием ножа ло Гри проделал в когте небольшое отверстие и нанизал на тонкий шнурок, где болталось десятка два таких же кривых, словно серп луны, когтей.

Пнув коченеющий комок сапогом, ло Гри прошептал:

– За ло Хаста, проклятая тварь! За друга…

Он убивал сов уже седьмой год.

* * *

Проснувшись, Хаст первым делом взглянул на жердь у входа: совенок мирно дремал, вцепившись в морщинистую кору веши когтями. Вчера Хаст приспособил этот нехитрый насест, решив, что птице удобнее отдыхать на ветке, нежели на полу. Рядом висело ожерелье из когтей убитых сов; Хаст наткнулся на него взглядом. Вздрогнул. Но птенец не обращал на свидетельство смертей своих соплеменников никакого внимания.

Хаст поднялся, подошел ко входу. Глазищи птенца распахнулись, сверкнули в полумраке жилой полости.

– С пробуждением! – бодро поздоровался Хаст и неловко снял с сучка ожерелье, стараясь, чтобы совенок не увидел. Но тот внимательно, словно бы даже с интересом, наблюдал за человеком.

«Чего это я? – подумал Хаст с недоумением. – Будто он понимает…»

Негромкий писк был ему ответом:

– Ски-ит!

«Надо его накормить…»

Хаст взял лук и колчан со стрелами, подвесил к поясу меч, скорее по привычке, чем по необходимости, зафиксировал ножны на бедре, чтоб меч не мешал при ходьбе по лесу, велел совенку «сидеть тихо» и ушел в лес.

Ожерелье он выбросил в первую же полость, без малейшего сожаления.

Охотник по-прежнему жил в нем, и даже не потому, что он отправлялся за добычей снова и снова: в клане охотник – опора, он заботится обо всех, кто остается в стойбище. Заботится и защищает. Последние годы Хасту не о ком было заботиться и некого защищать. Но его естество требовало защитить хоть кого-нибудь, помимо воли и событий, и отчасти поэтому возникали вспышки непонятной ярости.

Именно поэтому он не устоял и спас птенца от верной гибели. И еще Хаст подумал, что, наверное, именно из-за этого люди и стали людьми: из-за потребности защищать и заботиться.

Лето текло, как Лист в воздушном потоке. Совенок на сытной кормежке быстро рос и набирался сил. Пух мало-помалу заменялся на пестрые перья взрослой птицы, крылья окрепли, постепенно Скиит стал перепархивать с места на место, а раньше ковылял на когтистых лапах. Взрослые совы почему-то перестали появляться вблизи жилища Хаста, а на «нос» Листа наведываться было незачем. Хаст и не наведывался. Дичи хватало и совсем рядом, ни человек, ни совенок не голодали.

Старые знакомые-еноты в очередной раз вывели потомство и ушли вглубь лиственной зоны. У границы зон, где обосновался Хаст, развелось много куропатов, чуть ближе к «корме» держался табунок оленей. Их Хаст без нужды не трогал, решив позволить пятнистым зверькам расплодиться.

Лист оставался верен основному потоку Высот: могучей воздушной реке, спутнику Кольцевого Океана. Чуть выше, в слое, где кишел легкий планктон, паслись киты – громадные продолговатые пузыри, свободно парящие на Миром. На гладких серых боках виднелись лоснящиеся шарики прилипал. Изредка вблизи Листа проплывали стайки высотных медуз – удивительно красивых созданий, похожих на невесомые текучие шлейфы. Они обитали в верхних уровнях атмосферы и в слой, где держались Листы, спускались очень редко. Как-то раз Хаст наблюдал нападение трех молний на китенка – бедняга был проколот в несколько секунд, хищники вцепились в мякоть киля под брюхом и рухнули вместе с потерявшей способность летать жертвой прямо в волны Океана. Молнии были королями среди плотоядных: способные набирать воздух в специальную полость и силой извергать его в любом направлении, они перемещались в потоках независимо от ветра с поразительной быстротой, а привычка нападать втроем-впятером позволяла умерщвлять даже взрослых китов.

Величаво скользили мимо корзинки наусов, прикрытые сверху полетным шаром. Хаст готов был поклясться, что к корзинках кто-то копошиться. Вполне возможно, что так же, как Листы приютили людей, нелетающих животных и деревья, и наусы пустили в свои корзинки какую-нибудь мелочь. Наусов часто сопровождали парочки воркующих альбатросов – птиц, совершенно утративших ноги. Они всю жизнь проводили в полете, даже спали, не переставая парить в потоках податливого воздуха. Хаст смотрел на них с завистью: они никогда не расставались с крыльями.

А подняться в Небо хотелось все сильнее и сильнее. Набросить упряжь на гладкие семена клена, поймать ветер шероховатой плоскостью крыла и взмыть, подмяв восходящий поток, над Листом. Хаст закрывал глаза и видел, как сосны и веши проваливаются вниз, казавшаяся необъятной чаша вдруг становится похожей на чайное блюдце и виднеется целиком чуть в стороне и внизу. И даже машет кто-то с поляны, машет рукой, приветствуя ло-охотника…

Хаст вспомнил, как он учился летать; как тайком с то-Гри, подростком, еще не охотником, стянули по упряжи в поднялись в небо, впервые без ло-наставника. Как влетели по неопытности в стаю пираний, небольших существ, состоящих из зубастой пасти и летательного шарика, как еле сумели вырваться, сломав крылья о плоть вечно голодных хищников у самого Листа, и как вдвоем спасались на одной прилипале… Еле дотянули до кромки: еще немного – и их тела навечно остались бы на поверхности Низа, рухнув с пятикилометровой высоты…

Хаст часто сидел у третьей кромки, наблюдая жизнь Высоты; раньше, во время жизни в клане, на это не хватало времени. Первые годы плена он сосредоточился на лесе, позже стал поглядывать и за кромки Листа. Скиит обыкновенно дремал на шелушащемся валике или пристраивался на ветке молодого деревца, если такое попадалось вблизи от края. Ближе к осени совенок начал летать, с каждым днем все увереннее и увереннее.

Хаст привязался к пестрому птенцу, еще нескладному, как и все подростки, радовался его крепнущим крыльям и хитроумным проделкам; учил его садиться на руку, защищенную шкурой зубра; учил бить куропатов, пикируя на них с веток сосен, веш и грабов; учил не пожирать добычу тут же, а приносить ему, Хасту. Скиит оказался на редкость сообразительной птицей: обучался быстро и охотно и платил человеку завидной преданностью. Хаст даже научил его приносить выпущенные стрелы. Натаскивал его Хаст без особой цели: скорее от избытка свободного времени.

Пока вдруг не понял, что крылья совенка могут спасти его, бескрылого отшельника, в прошлом – охотника клана логвита Стипо.

К южной зиме Скиит привык к алой тряпице на лапе, больше не рвал висящую ленту с письменами и не позволял ей запутаться в ветвях, когда обосновывался на дереве.

Мысль Хаста была проста: если у него самого нет крыльев, почему бы не поставить на службу крылья Скиита? Если рядом окажется населенный Лист, совенок перелетит на него, найдет людей и позволит им прочесть послание на ленте. Любой клан обязательно поможет ему: кто-нибудь из охотников взмоет в Небо на двойных крыльях и оставит одну пару Хасту. А там уж он сам, найдет нормальный Лист, с кленами, и отправится в долгий поиск родного клана. Придется основательно пошарить в Небе, его Лист может находиться где угодно, но перспектива бесконечных перелетов совсем не пугала его. По крайней мере, это лучше, чем сидеть на странном Листе, отщепенце Высот, не имея возможности подняться в прозрачный воздушный поток.

Солнце застыло точно на юге, наполовину скрывшись за горизонтом; Луна успеет двадцать раз взойти и сесть, прежде чем оно вновь придет в движение. Глядя на половинку багрового диска, Хаст гладил Скиита по клювастой голове.

– Мы еще взлетим вместе, птица… Крыло к крылу… И поохотимся на славу в теплых ветрах Высот…

К первым ночам Скиит безошибочно выполнял приказы Хаста. Ленту с лапы совенка Хаст теперь не снимал. Дважды он посылал крылатого помощника на соседние Листы, но оба оказались необитаемыми. Оставалось терпеливо ждать.

Скиит, казалось, все понимал. С писком он взмывал над пристанищем Хаста и часами кружил, высматривая далекие Листы. Глаза у него были не в пример зорче человечьих. Хаст еще сильнее привязался к спасенному птенцу, подкармливал лакомыми кусочками со своего стола, хотя Скиит давно уже охотился самостоятельно; иногда расчесывал отрастающие перья, а раз пришлось подрезать сломанный коготь. Впрочем, коготь быстро отрос и стерся на кончике, став таким же острым, как раньше.

Третий Лист высмотрел именно Скиит. Хаст еще спал в жилой полости. Солнце давно взошло, ночь достигла к этому моменту всего трех часов. Весна была в самом разгаре: деревья меняли листву, зеленые побеги лезли из набухших почек, выталкивая прошлогодние листья. Совенок с пронзительным писком ворвался в полость, оглушительно хлопая крыльями. Хаст сразу проснулся, но не сразу понял, что происходит. Когда же понял – со всех ног кинулся к краю, за совенком.

Недолгая пробежка через лес привела его почти точно на «нос»; Скиит, по-прежнему пищавший, сел на ветку коренастой, как и все деревья у края, веши.

Вдали и чуть ниже величаво парил Лист, явно обитаемый: Хаст сразу различил столбики дыма, поднимающиеся вверх. Его, наверное, принесло позавчерашним штормом с севера, из-за Океана. Лист продолжал постепенно снижаться, охладившись в холодном штормовом потоке.

У Хаста перехватило дыхание.

– Ну, малыш…

Он подставил незащищенную руку, и Скиит преданно оседлал ее. Страшные кривые когти не оставили на коже ни единой царапины.

– Лети! Отыщи людей! Люди, Скиит! Люди!

Пестрая птица взмахнула крыльями и ринулась в прозрачную бездну. Маховые перья разошлись, и крылья стали похожи на человеческие руки с растопыренными пальцами. Совенок устремился к недалекому Листу, и Хасту показалось, что его не догнала бы даже молния.

– Скиит! – пискнул его пернатый друг, а потом защелкал и засвистал – впервые в жизни по-взрослому.

Хаст еще долго слышал трели, постепенно утихающие, растворяющиеся в шепоте Высоты. Он сел на кромку и стал ждать, пристально уставившись на соседний Лист, так, что стали болеть и слезиться глаза.

Он ждал долго, солнце прошло зенит и начало клониться к точке сегодняшнего заката, а он недвижимо сидел перед рыхлым валиком третьей кромки. Хотелось есть, но никакая сила не прогнала бы сейчас Хаста с его поста. Он ждал возвращения Скиита, не в силах поверить, что одиночество продлится и дальше. Шесть лет, даже больше – с него вполне хватит…

Крошечную точку, отделившуюся от Листа, Хаст заметил сразу же. У него перехватило дыхание. Вглядываясь до рези в глазах, Хаст почувствовал, как взмокли ладони.

Скоро не осталось сомнений: к Листу-отшельнику приближался человек на крыльях-семенах клена. Причем на двойных, это Хаст понял по слабому изгибу лопастей на виражах.

Он стоял, еще не веря в спасение.

А когда человек приблизился, Хаст чуть не сполз с кромки на зеленое тело Листа: не узнать ло Гри было трудно. Друг, верный друг детства летел на выручку!

Хаст почувствовал, как по щекам потекли слезы. Он замахал руками, и ло Гри, чуть наклонив крылья, заскользил прямо к нему.

Через минуту ло Гри сел и отстегнул упряжь; две пары намертво связанных крыльев легли между кромками. Хаст… нет – снова ло Хаст бросился к другу, растопырив для объятий руки.

Почему-то ло Гри молчал, хотя ло Хаст ждал бурных приветствий. Вскоре он понял, почему.

ло Гри расстегнул сумку и вынул оттуда пестрое тельце молодой певчей совы. С лапы свисала алая ленточка с письменами.

ло Хаст замер.

– Извини, – глухо сказал ло Гри. – Я ее убил…

Он опустил трупик Скиита у ног потерянного и найденного спустя шесть с половиной лет приятеля.

ло Хаст склонился над враз ставшим жалким и безжизненным комочком плоти и окровавленных перьев. Было видно, куда вошла стрела, и еще ло Хаст заметил, что на левой лапе не хватает самого длинного когтя.

– Скиит, дружище…

Потрясенный ло Хаст поднял взгляд на ло Гри – на шее у того висело целое ожерелье из когтей.

ло Гри, перехватив его взгляд, снял ожерелье и хмуро уставился под ноги.

– Если бы я не отрезал совам когти, я бы не увидел твоего послания… Я понимаю, что уже поздно и ничего не изменишь, но – поверь, друг, я мстил им за тебя…

ло Хаст, словно завороженный, встал с колен, приблизился к хмурому ло Гри и взял ожерелье у него из рук. Несколько секунд подержал в руках, а потом, размахнувшись, швырнул его за край.

ло Гри покорно проводил ожерелье взглядом.

– Поклянись, – негромко попросил друга ло Хаст, – поклянись, что больше никогда в жизни не убьешь певчую сову.

ло Гри, не колеблясь, приложил руку к сердцу, но ни слова не успел произнести: знакомая трель донеслась с опушки, беспечная и радостная.

Хаст, вновь ставший охотником, увидел как ло Гри вздрогнул.

© 1994–1995

Николаев – Москва

Легенда о летучем эвксинце

Случилось все это, как легко догадаться, очень давно, но уже после катастрофы. Лет четыреста назад. Беседовали как-то владыка вод и владыка небес, и вышел у них вот какой спор. Первый утверждал, что все моряки – братья и отношения меж ними как между братьями: тонущему всегда придут на помощь, пусть даже с риском для жизни, нуждающемуся помогут припасами или парой-другой работящих рук. Второй же утверждал, что на суше братья, бывает, режут друг друга безо всякой жалости, да и на море меж моряками случается всякое. Всякое, конечно, случается, возразил владыка вод, но моряки все равно приходят друг другу на помощь всегда. И никогда не обманывают друг друга, я ведь так повелел от начала вод, разве не помнишь? Владыка небес смеется в голос: да ты глаза-то раскрой пошире, братец! Погляди сам, что в твоих водах делается! Владыка вод поглядел, и помрачнел его взор. Хорошо, братец, сказал он. Я займусь этим.

И вот в один прекрасный день объявился в пантикапейском порту никому не известный моряк. Был он высокого роста, одноглаз и хром; покалеченный глаз скрывала черная повязка, а одежда моряка напоминала одежду жителя метрополии. Из вещей моряк имел только окованный бронзой деревянный сундучок с ручкой да простенькую шпагу при поясе. И хотел этот моряк не то наняться на какую-нибудь сантону или шелию тимоней, не то просто пассажиром куда добраться – уж и забылось. Однако как на грех тогда в Пантикапее почти не было судов, готовящихся идти в море – всего-то две сантоны грузились у крайнего пирса. Но обе экипаж уже набрали, а пассажиров брать и вовсе не собирались. Вот только штархов каморные пока еще не нашли, а погрузка уже заканчивалась. И условились тогда каморные, что если найдут ходя бы одного штарха – пойдут парой, для начала – до Кафы.

И тут приходит к одному из каморных давешний моряк, пристально глядит на него единственным глазом и спрашивает: мол, нашли штарха-то? Нет, отвечает каморный, не нашли. Может, говорит моряк, тогда я сгожусь?

Ну, каморный, конечно, удивился – штарх всегда с приятелем-кассатом ходит, а ты только с сундучком, как же ты стихии-то заклинать будешь? А чего их заклинать, моряк говорит. Ветра, говорит, и так попутные, да еще течение из пролива. Чего бояться-то? Я, говорит, тебе золотом заплачу, только возьми, очень надо.

В те времена штархов было меньше, чем сейчас, но со стихиями они ладили так ловко, что нынешним и мечтать не приходится. Каморный знал: за день до появления в порту одноглазого две квариссы ушли на Джалиту. И штарх у них был. Причем, штарх хороший, один из лучших. Потому-то ветер попутный и держался все это время. Однако одноглазого каморный брать все равно не хотел и, чтобы тот отвязался, запросил с него двенадцать монет золотом. А моряк возьми и согласись тут же, без торга. И обуяла тогда каморного алчность: подумал он, что найдут они штарха, не найдут – идти все равно придется. Авось и пронесет, зацепятся за ветер отошедших кварисс и дойдут аж до Джалиты. Одно только непонятно: куда именно одноглазому-то надо? А мне, говорит тот, все равно, в море выйти хочу, в воды, как вы тут говорите. Воздуха морского вдохну в последний раз – и на берег, навсегда. В ближайшем порту, где вы причалите, – там и сойду. И подумал каморный: двенадцать монет за то, чтобы отвезти незнакомца в Кафу, куда ходу при нынешнем ветре от силы сутки-двое? Алчный он был человек. Ударил с одноглазым по рукам.

Вскоре второй каморный явился – штарха так и не нашел. Погрузка как раз закончилось, а товар не шибко лежачий – испортиться может, причем довольно быстро. Что делать, решили отходить так.

Отошли, ветер и впрямь нужный, течение на первых порах помогает. В общем, нормально все. Одноглазый где не положено не болтается, сидит в каморе, не высовывается. Вроде бы, даже и вовсе спит.

А на следующее утро ночная вахта тихонько каморному шепчет: пассажир-то ночью на прову вышел, за борт свесился и… только не гневайтесь, каморный, видят воды – не врем, полночи с дельфинами разговаривал. Дельфины – здоровые, у нас таких сроду не водилось, и светлее наших. А как развидняться стало, махнул им одноглазый рукой и в камору ушел.

Каморному не по себе стало, конечно, но виду он не подал, поскольку был хоть и алчным человеком, но далеко не трусливым. Однако решил он на всякий случай у одноглазого задаток попросить. Заходит в камору свою, пассажиру отданную, так, мол, и так, говорит, как насчет задатка? Одноглазый ему – знаешь, я тут с друзьями посоветовался, они сказали – раз два корабля ведем, то двум каморным и заплатить надо. Так что вот тебе два раза по двенадцать монет золотом, половину себе оставишь, а половину отдай своему другу-каморному. Да уж не поскупитесь с другом, матросам магарыч поставьте, когда на берег сойду, я ж видел, как они на меня из-за шегл зыркали, когда я с друзьями общался.

И сундучок открывает. А там – книга какая-то толстенная да еще рукояти пистолей видны. Пошарил, вроде бы, и не доставал ничего, однако запер сундучок, поворачивается – в пригоршнях золото.

Деньги каморный принял, хотя никак в толк не мог взять: если одноглазый денег в ладони нагреб, как он сундучок-то запер, руки ведь заняты? С этой мыслью и ушел из каморы.

Ветер такой был добрый, что Кафы достигли еще до захода солнца. Причалили, одноглазый с сундучком своим действительно чин-чинарем на берег сходит. Почти уж сошел с асигута на причал, да вдруг обернулся и каморному говорит: запомни, что я тебе утром сказал.

И затем на берег сошел.

Штарха в Кафе нашли быстро, сперва одного, а потом и другого, поэтому пути каморных разошлись: тот, что одноглазого вез, на Синоп отошел, а второй – сначала на Джалиту, а там и дальше – на Истанбул, Мюрефте, Чанак-кале, Бозджааду, чуть ли не самого Армуталана. Говорят, что он дошел благополучно, и ветра ему сопутствовали добрые, и воды волной не грозили.

А первый каморный наказа одноглазого моряка не выполнил: ни с другом заработком не поделился, ни даже матросам на магарыч не расщедрился. Велел сразу паруса ставить и сирокко держать.

Как стемнело, решил каморный на фашту выйти – поглядеть, что и как. За борт глянул – а рядом с сантоной дельфины стаей плывут, из воды выпрыгивают. Действительно, здоровенные, белесые – никогда каморный таких не видел, хотя немало вод исходил и всяких диковин насмотрелся. И не меньше дюжины их, дельфинов. Ночь лунная была, хорошо все видно. И вдруг один дельфин высоко выпрыгивает у самого борта, поворачивается в воздухе и на каморного словно бы смотрит. А вместо глаз у него – две золотые монеты.

Каморный уж на что не трус, а оробел. Однако стиснул зубы и снова в камору спустился.

И вот тут ему по-настоящему страшно стало. В каморе-то одноглазый сидит, книгу из сундучка своего листает!

Замер каморный на пороге, дохнуть боится и бежать боится – да и куда с сантоны-то убежишь? А одноглазый его словно и не замечает, чтением поглощен. Головой качает, рот в ухмылке кривит. А потом даже вслух начинает читать: «Много говорят о матросском братстве, не раз корабли меняли избранный курс, дабы помочь терпящим бедствие, однако что вижу я на самом деле? Блеск монет затмевает очи морякам. За золото готовы они и продать, и убить».

И к застывшему каморному оборачивается: не так ли, капитан?

Тот стоит – ни жив ни мертв. Однако сглотнул ком в горле и ответил сипло: никого, мол, я не убивал! Ни за золото, ни так. Да как же, одноглазый говорит. Перед самым Армуталаном друга твоего лихие люди перехватят. И скажут: если дашь нам двенадцать монет золотом – возьмем их и отпустим, ничего более не отняв и никого не тронув. А не найдешь монет, не взыщи… Экипаж под ножи, сантону на дно. Ну что, капитан? Теперь как заговоришь?

Да как же, каморный отвечает. До Армуталана другу моему не меньше трех недель ходу! Как можно наперед говорить, что произойдет? Одноглазый скалится: а тому, что я в Кафе сошел, а ты меня сейчас видишь, ты не удивлен?

На это каморный не нашелся что возразить.

Запомни, говорит одноглазый. Предательство всегда начинается с малого. Первый шаг ты уже сделал. А ведь друг твой когда-то жизнь тебе спас. Когда ты в шторм под Тарханкутом попал и сантону твою на камни выбросило. Было такое?

Было, понурил голову каморный. Давно, лет двадцать назад.

А ты ему дюжину золотом зажал, да еще без всякого труда заработанную?

Тут каморный набрался смелости и спрашивает: а если я курс сейчас мистрале возьму, друга перехвачу под Джалитой и отдам ему золото? Хоть бы и все, а не только половину? Что тогда?

Не догонишь, отвечает одноглазый. Я не догоню? – вскипает каморный. Да у меня самая быстроходная сантона от Танаиса до Истра! Обещаешь? – одноглазый спрашивает. Клянусь! Завтра днем – догоню!

Ну что ж, ухмыляется одноглазый, ты сказал. Увидимся завтра.

И исчез.

Каморный потоптался немного на пороге; тут в глазах у него потемнело, пошатнулся даже, чуть не упал, а потом глядь – а он лежит у себя в каморе на топчане поверх рундука, мокрый от пота, тюфяк из-под головы под стол свалился. Дверь к асигуту на пупу открыта, а сверху серость рассветная пробивается.

Что за чертовщина, думает. Пригрезилось? Или чего?

Поднялся к тимоне – курс сирокко, как раньше, берегов таврийских, ясное дело, не видно давно. А рядом с сантоной – дельфины. Правда, обычные, серые, эвксинки.

Каморный побродил немного, потом вахту расспросил – не случилось ли ночью чудес каких. Да нет, отвечают, как вы спать под полночь ушли, так и держали все время сирокко. Ветер наш, волна небольшая. Все путем.

Вернулся каморный к себе, бутылку крепчайшего тирасского пойла из рундука добыл, откупорил, стакан хватанул – не полегчало. Второй хватанул – только горло обжег. Хватанул и третий, тут ему наконец и облегчение пришло. Сел, задумался.

До Джалиты, думает, я к вечеру, может, и поспею; ветер, правда, не тот, ну да штарх на что? Однако друг, небось, в Джалиту еще ночью пришел, что надо сделал да утром дальше отчалил. Где теперь его ловить? К тому же дело ли – ночные кошмары всерьез принимать? У меня товар быстропортящийся, меня Синоп ждет!

Опорожнил каморный бутылку до дна и совсем расхрабрился: с другом, шепчет он неизвестно кому, я и сам как-нибудь разберусь. И нечего меня жизни учить, кем бы ты ни был, одноглазый!

И бутылкой по столу – бумм!

Тут в каморе на миг потемнело, над бутылкой словно бы облачко сгустилось, и голос из ниоткуда говорит: я так и думал, капитан. Не держишь ты сло́ва. Правду мне дельфины сказали: монеты у тебя вместо глаз, когда на мир ты смотришь. Запомни: пока не найдешь ты друга своего, пока все ему не расскажешь и пока не простит он тебя – не будешь знать ты покоя. На берегу друга не ищи, только в море, на берег тебе и таким, как ты, путь заказан. И знай: даже смерть не избавит ни тебя, ни твою команду от уготованной участи, потому что забыла о вас смерть.

Каморный, конечно, здорово сдрейфил, но соображать способности не утратил: стоп, действительно, а как же, спрашивает, команда? Они-то в чем виноваты?

Ни в чем, отвечает голос. Ты, говорит, наверх иди и к команде приглядись повнимательнее.

Поднялся каморный, глядь – а на тимоне незнакомый кто-то стоит, паруса тоже чужаки какие-то подбирают. В общем, ни одного знакомого лица. И глаза у всех тоскливые и пустые.

Каждый из вас – снова голос зазвучал – ищет прощения. И будет долог ваш поиск, полон безнадеги и отчаяния. Но вы сами загнали себя на этот корабль.

И умолк.

С тех пор сантона с проклятыми моряками скитается по водам, не в силах пристать ни к одному берегу. С надеждой устремляется она к каждому парусу на горизонте, но корабли бегут от нее, едва завидев. Давно истлели паруса и сгнили борта сантоны, а моряки обратились в живых скелетов. Лишь гигантские дельфины сопровождают корабль-призрак, по ночам тоже лишаясь плоти и обращаясь в дельфиньи костяки. Матросы с корабля-призрака знают: те, кто мог бы их простить, давно умерли, но не в силах они обрести покой и прекратить скитания.

А каждый матрос с детства усваивает простую истину: в море нет своих и чужих, есть только свои.

* * *

Автор считает своим долгом расшифровать некоторые диалектные жаргонизмы, встречающиеся в тексте. Итак:

Штарх – матрос, который заклинает погоду.

Кассат – крупное, похожее на кошку существо, но не зверь. Помощник штарха.

Сантона, шелия, кварисса – типы небольших, около 20 метров, парусных судов.

Тимоня – рулевой, тимон – руль.

Каморный – капитан, камора – капитанская каюта.

Прова – носовая часть судна, то же, что и бак.

Пупа – кормовая часть судна, то же, что и ют.

Асигут – трап, лесенка из нутра корабля на палубу. Также и доска (иногда с поручнями), по которой переходят с причала на борт корабля.

Шегла – мачта.

Фашта – палуба.

Сирокко – направление на юго-запад.

Мистрале – направление на северо-запад.

Мемуары Панаса Галушки,

писанные им самим лета 329-го по Гербарийскому исчислению в пгт Шмянское (от третьего лица)

Слегка фантастический рассказ

Лощина даже на вид казалась угрюмой и мрачной, лезть туда Панасу совершенно не хотелось. Так и мнилось: вот сейчас из приглушенного полумрака выползет сам Сатана или какой другой черт и станет, вражина, строить всевозможные козни.

Панас придержал коня и, как частенько поступал в задумчивости, подергал себя за чуб. Потом погладил рукоять сабли – для самоуспокоения, видимо.

Идея заработать на хлеб и горилку столь геройским образом по мере удаления от Шмянского будто по волшебству делалась все менее и менее привлекательной, и если сначала Панасу сам (так и не вылезший из лощины) черт был не брат, то теперь глодали козака смутные сомнения – а стоило ли ввязываться в такое неблагодарное дело?

С одной стороны, распоследнему сопливому пацаненку понятно, что драконов в мире не существует. А если и существуют – то далеко-далече, за тридевять земель, скачи хоть целый месяц от родных сел да хат, не доскачешь. Однако же, с другой стороны, дыма без огня тоже не бывает и кто-то ведь таскает у шмянских кметов их жирных овец!

Панас и подрядился выяснить – кто. На ушко ему шепнули: дракон, мол. Завелся где-то тут, в Куцей лощине, раз в два-три дня вылезает и грабит стада. Вроде, пастухи его видели на пролете. Пастухи, правда, рожи были еще те: в клунке у каждого по бутыли первача да сало с цибулей. Коли на мир сквозь бутыль глядеть, не то что дракон – кто хочешь померещится, особенно если первача надо бы докупить, а втихую проданная овца легко списывается на злодея-дракона. С пастухами Панас на всякий случай выпил, но в реальность дракона так и не поверил.

Старая Панасова кобыла понуро прядала ушами в ожидании команды, а козак все сидел неподвижно и с неудовольствием вглядывался в полутьму лощины.

– Дракон, – пробормотал Панас с отвращением. – Черта лысого!

Он еще раз погладил рукоять сабли и пнул кобылу в ребристые бока.

В лощину он въехал медленно, словно на погост. У подножия вековых елей таился коварный лесной сумрак и даже птицы почему-то не пели – видать, им тоже становилось в этом гиблом месте муторно. Для полноты впечатления не хватало чьих-нибудь белеющих в сторонке костей или ржавого доспеха посередь стволов.

Панас судорожно сглотнул, на всякий случай перекрестился и поехал дальше. Саблю он благоразумно выволок из ножен и положил поперек седла, придерживая свободной рукой.

– Эй, тварюка поганая, вылезай на честный бой! – выдавил из себя Панас – и сам поразился сиплости и неубедительности собственного голоса.

Хорошо бы из зарослей показалась волчья семья – с серыми Панас справился бы шутя, это вам не огнедышащая ящерка размером с лошадь, это звери хоть и опасные, но вполне обыденные. Не худо было бы вспугнуть тут и каких-нито беглых каторжан, этих Панас, не задумываясь, порубил бы в капусту и поехал за обещанной наградой, будь супостатов хоть бы и с десяток.

Однако дела его были плохи: в лощине и впрямь сидел самый что ни на есть настоящий дракон. Был дракон, правда, немного мельче лошади, ежли в крупе, зато вот в длину – мама дорогая, больше хаты! Дело хоть – худосочен оказался. Но с другой стороны – будь тварюка в теле, хрен бы она взлетела! А так, поди, и впрямь взлетит.

Панас решительно схватился за саблю.

– Прекрасный сэр, вы хотите сразиться в честном бою? – уныло спросил дракон.

– Чего? – Панас отвесил челюсть. – Какой я тебе сэр, гадюка ты четырехлапая? Вот как долбану булавой!

Булаву козак, правда, пока не трогал, да и саблю пускать в дело тоже не спешил. Дракон производил впечатление зверюги сильной и невероятно проворной, хуже кошки. Пыхнув дымком из пасти, он совершенно по-собачьи сел на хвост, приподнял переднюю часть туловища, а потом развел передние лапы, будто бы в недоумении:

– А как же мне вас величать?

Панас растерялся. Дракон, похоже, более был склонен болтать, нежели драться. Надо было брать его теплым! А потому Панас помянул всех козаков-предков, взмахнул сабелькой и послал кобылу вперед, не позабыв издать приличествующий моменту боевой клич:

– Хана басурманам!

Дракон от неожиданности чуть не свалился на спину, однако успел подпрыгнуть и спрятаться за пушистой елью.

– А-а-а-а-а! – рявкнул Панас и вихрем пронесся мимо ели. Теперь предстояло развернуться и идти на второй заход.

– Да погоди ты саблей махать, давай поговорим! – заорал дракон, неожиданно переходя на «ты». – Чего нам драться-то?

Однако Панас успел поворотить кобылу и вновь вихрем летел в атаку, грозно занеся саблю. На этот раз дракон не стал уворачиваться – подставил под саблю внушительный кривой коготь и в тот же миг вышиб Панаса из седла ловким ударом хвоста.

Панас грянулся боком – хорошо хоть, не о камни! На прошлогоднюю прелую хвою упал.

– Гхыы!

Дракон глядел на него с неподдельным интересом. Потом задумчиво пошевелил ноздрями, чисто тебе кролик.

– Упс… – сказал дракон несколько сконфуженно. – Дух-то из тебя не вышел, а, Геракл степей?

– Ыхгыхы! – просипел Панас. Ничего более внятного он пока произнести не мог. Зато сумел встать и вместо оброненной сабли схватиться за тяжеленную булаву. Однако замахнулся он чересчур широко, и проклятая железка перевесила – козак опять упал на спину.

– Не, – дракон скептически покачал головой. – Для Геракла ты хлипковат…

У входа в лощину шелестела подлеском беспризорная кобыла. Панас завертел головой и наконец заметил в сторонке саблю. Но подхватить ее не успел, дракон вдруг вспорхнул, как бабочка, легко и грациозно и сцапал Панасово оружие передней лапой.

Лапа его походила на куриную, но пальцы были куда ловчее, во всяком случае, саблю он держал без всяких усилий, хотя при довольно внушительных размерах зверюги сабля в этих лапах казалась всего лишь жалким ножичком.

Картинно взмахнув саблей, дракон пробормотал что-то вроде:

– Дранг нах остен!

Какой-то это был неправильный дракон. Драться он не желал, говорил всякие странные слова и о чем-то своем, очевидно, грустил, потому что вид у него сделался понурый и предельно безрадостный.

– Ну за что мне это наказание? – пожаловался он незнамо кому. – Нет чтобы нормальный пришел человек, просвещенный, нет же – вечно разные дуболомы в доспехах. Из рефлексов только глотательный. Эй, дубина! – это уже Панасу. – Ты хоть знаешь, сколько будет дважды два?

– Чего? – переспросил окончательно сбитый с толку Панас.

– Я так и думал… – дракон уронил саблю и вдруг заложил руки за спину, отчего сразу стал похож на шмянского дьяка Авдея Хмару.

– Два да два – вроде как четыре всегда было, – неожиданно даже для себя выдал Панас и, не удержавшись, подергал длинный козачий чуб-оселедец.

У него тоже начисто пропало желание драться; вместо этого проснулось любопытство – чего эта чертова ящерка хочет и на что, сволочь эдакая, намекает?

– Так ты грамотный? – дракон несказанно удивился.

– Ну, того-этого… – Панас неопределенно поболтал в воздухе ладонью. – Писать умею… И счету обучен…

– Чего ж ты с ходу ножиком-то своим махать принялся? – укоризненно спросил дракон. – Нельзя, что ли, сразу по-хорошему? Так, мол, и так, прибыл по важному делу… Или, там, без дела, но все равно прибыл, честь, мол, имею.

– Угу, – пробурчал Панас, потирая ушибленный бок. – Мож, тебе еще поклоны земные бить?

– Да нужны мне твои поклоны, – фыркнул дракон и снова выпустил облачко дыма. – Ладно. Драться больше не станешь?

– Ну… если ты не станешь, то и я, так и быть, не стану, – не очень уверенно пообещал Панас.

– Тогда держи, – дракон снова подобрал саблю и ловко метнул ее Панасу под ноги; сабля воткнулась в хвою точно у правого сапога. – Раз ты такой грамотей, то у меня к тебе и впрямь найдется дело. Надоело мне, понимаешь, овец у всяких ранчеро таскать, как последнему разбойнику. Легализоваться хочу. И ты мне в этом поможешь.

– Лега… лягаться? – Панас опасливо подался назад, заодно высматривая кобылу.

– Дело хочу открыть, – терпеливо пояснил дракон. – Торговое. Ты к торговле способный?

– Не знаю, – Панас немного успокоился и пожал плечами. – Не пробовал.

– Н-да. Собственно, легко было догадаться. Ну, ладно. Водку-то ты хоть пьешь?

– Горилку? Кто ж ее не пьет! Пью, как не пить.

– Отлично! Хочешь попробовать? Натурпродукт, не ваша сивуха! Это так, в плане информации.

– Ну-у-у, – многозначительно протянул Панас и машинально утер рукавом усы. – Давай…

– Пошли.

Дракон развернулся и вразвалку двинул вглубь лощины.

Панас последовал за ним в некотором сомнении: снова стали закрадываться мысли о коварстве и хитрости драконьего племени. Прикинулся простаком да лапочкой, а сам за пазухой каменюку держит! Заведет в укромное место, да как накинется!

Однако дракон вел себя вовсе не как враг рода человеческого, наоборот, увлеченно вещал:

– Ты, – говорил дракон, – такого еще не пробовал, точно! По той простой причине, что твои тупо… гм, ну, в общем, твои сородичи пока не придумали способ очистки, при котором возможно получить практически чистый алкоголь, спиртус, так сказать, грандиозус. Ну а я…

– Дракон, – жалобно позвал Панас.

– Ась? – дракон с готовностью обернулся.

– Ты с кем сейчас разговаривал?

Секунду дракон вопросительно глядел на козака, потом до него, вроде дошло.

– Ага. Это, типа, шутка. Понятно. Должен сказать, что твои предшественники шутить либо не умели, либо были совершенно не расположены.

– Предшественники?

– А ты, думаешь, первый, кто заявился воевать чудище поганое? Я вас всех уже и не упомню. Впрочем, ты первый, с кем можно хотя бы внятно разговаривать. Ладно, – дракон махнул лапой. – Зовут-то тебя как?

– Панас Галушка! Племянник кошевого Дмытра Свербыгуза! Слыхал?

– Не-а, – имя знаменитого дядьки-козака не произвело на тварюку решительно никакого впечатления. Панас удрученно вздохнул, и покорно поплелся вслед за драконом.

– А меня Мораннонед. Отца – Мевсиарх, отчего отца – Меркадорис.

– Здоров будь, – пробормотал Панас.

Наконец пришли; в глубине лощины пряталась самая настоящая скала, поросшая мхом и сивыми лохмотьями лишайника. У подножия чернел вход в пещеру, откуда, вопреки ожиданиям, вовсе не тянуло сыростью и хладом подземелья. Рядом протекал ручей, убегающий по камешкам куда-то дальше, совсем уж в самую глубокую глубь лощины. Дракон нырнул в пещеру, Панас счел за благо подождать снаружи.

– Вот! – Мораннонед показался из пещеры, ковыляя на трех лапах. В четвертой он держал объемистую бутыль мутного старинного стекла, заткнутую высохшим кукурузным початком. – Держи! Только того… Поосторожнее. Не глотай много, эта штука – ядренее некуда.

– Не учи козака пить! – снисходительно бросил Панас, принимая бутыль и вытаскивая початок.

– Глук! – гулко сказала бутыль, когда затычка была вынута.

В горлышко Панас рассмотрел, что жидкость внутри совершенно прозрачна и совсем не разит сивухой, как любой первач. Но и не отрава: запах был резкий, но горилчаный.

«А, будь что будет! – подумал Панас. – Зачем дракону меня травить? Давно мог бы уже или хвостом зашибить, или в пламени поджарить…»

И, набравшись храбрости, он преизрядно отхлебнул.

Во рту моментально пересохло, а в горле взорвался огненный ком, будто кипятка хлебнул. Панас выпучил глаза. Дыхание сперло.

– Ап! Ап!

Панас все же нашел в себе силы не уронить бутыль как попало, а бережно поставить ее на землю, после чего опрометью кинулся к ручью, пал плашмя и жадно хватанул ледяной воды.

Малость полегчало. Панас окунул голову в ручей, после попил еще и только затем с горем пополам встал.

Дракон с победным видом сидел столбиком у скалы, скрестив на груди передние лапы.

– Ну как?

– Так и перетак твою налево! – рявкнул Панас. – Предупреждать же надо, что у тебя в крынке не первач, а огонь!

– Я предупреждал, – дракон совершенно по-человечески пожал плечами.

Панасу возразить было нечего: и правда ведь предупреждал.

Тем временем огненная драконья вода делала свое дело: в голове Панаса зашумело, словно выпил он не глоток, а целую бутылку трындычихиного первача.

– А вообще питье добрячее! Сроду такого крепкого не пробовал.

– Разумеется, не пробовал. У вас такого не делают. Как полагаешь, шинкари станут покупать такой? Оптом?

– Шинкари? Да такое пойло они с руками оторвут! Это тебе не трындычихина сивуха! Это ж жидкий огонь! Мечта козака!

Панас хмелел все сильнее. Он вторично взял в руки бутыль, отхлебнул – на этот раз осторожно, нашел в себе силы проглотить, сипло выдохнул и до ушей улыбнулся.

– Ик! А закусить у тебя есть чем, а Мор… как тебя там?

– Мораннонед! Насчет закусить – это в пещеру, там на вертеле должен остаться вчерашний баран. А вот цыбули вашей любимой у меня нету, уж не взыщи.

– А и хрен с ней, с цыбулей. Баран так баран. Веди!

* * *

Почуяв родные места, даже старая Панасова кобыла прибавила шагу, временами переходя на хлипкую рысь. Панас тоже оживился и отвлекся от размышлений, в общем-то не свойственных настоящему козаку.

А размышлял он с утра вот о чем: почему крепчайшее драконье пойло, так вчера захмелившее душу и тело, наутро выветрилось почти бесследно? Где больная головушка? Где измятое, будто черти по нему топтались, лицо? Глядя на отражение в ручье, Панас немало подивился – обыкновенно после вечернего веселья просыпаешься чуть живой, еле-еле выползаешь из беспросветно-черной ямы. А тут – только жажда поутру да во рту будто кошки ночевали. А голова – ясная.

Волшебное пойло!

Замысел дракона Панас в общем понял: Мораннонед действительно воровал овец у окрестных кметов (а что ему еще оставалось делать? Голод – не тетка). Однако же даже такой по слухам зловредной, коварной и враждебной роду людскому твари, как дракон, было совестно воровать чужое. Ну не хотел Мораннонед ссориться с людьми и все тут! Однако многочисленные его попытки наладить хоть какие-нибудь отношения с пастухами доселе успехом не увенчались: пастухи либо бежали в беспамятстве и потом присылали какого-нито заезжего героя с сабелькой, либо просто бежали, крестясь и взывая к Всевышнему: спаси, мол, и сохрани души наши, а также стада от хвостатой напасти.

Всевышний тут помочь вряд ли мог: дракон весил немало и отсутствием аппетита не страдал. А стало быть, раз в два-три дня требовался ему баран, либо козочек пара, либо корова на неделю. На людей Мораннонед не нападал из принципа, сражался только с драконоборцами, которые являлись про его драконью голову, да и то прежде пытался увещевать и договариваться. Правда, увещевал безуспешно – до случая с Панасом.

Вот и вез несостоявшийся драконоборец Панас Галушка изрядных размеров мех с огненной драконьей горилкой поперек седла, да еще один малый – при поясе. Дракон здраво рассудил, что в пути Панасу непременно захочется промочить горло беспохмельной драконовкой. Не потрошить же большой мех? Вот и дал маленький на дорожку. Горилку Панас должен был продать шинкарям, а на вырученные деньги купить на шмянской ярмарке нескольких овец и пригнать к Мораннонеду в лощину.

Подслеповатые оконца шинка «Придорожный» Панас почему-то заметил раньше, чем соломенные крыши окраинных хат. Однако дивиться сему прелюбопытному факту особо не стал – малый мех как раз опустел, а потрошить большой в такой близости от шинка мог только конченый пьянчуга или записной жадина.

В шинке было почти пусто: единственно храпел на лавке в дальнем углу дебелый бородач, прикрытый драным кожухом. Под голову бородач подложил собственный кулак; второй кулак (понятное дело, вместе с рукой) свисал с лавки чуть не до самого пола. Шинкарь, Сава Чупрына, порался где-то на задах и зычно орал на нерасторопную дочку.

С мехом на плече Панас прошел к столу у подслеповатого оконца. Столешница почернела от времени еще во времена прадеда Савы, а к моменту, когда отец Савы завещал сыну дело с хозяйством и преставился, почерневшую столешницу посетители успели немало изрезать ножами, заляпать юшкой и полить горилкой.

– Сава! – заорал Панас. – Подь сюды!

Шинкарь на задах на миг умолк, прислушиваясь. Потом осведомился:

– Кого там холера принесла в такую рань?

– Я те дам холера! – рявкнул Панас еще громче.

– А, это ты, Панас? – Сава вошел, вытирая руки о фартук. – Тут надысь болтали, что дракон тебя сожрал.

– Я сам кого хошь сожру! – непререкаемо заявил Панас, поглаживая усы.

Шинкарь истолковал жест по-своему:

– Горилка у меня только червонодольская, звыняй. Трындычиха что-то не мычит не телится: еще позавчера обещала зятя прислать, а все нету.

– Хм, – Панас, хоть и с некоторым опозданием, но таки допер, что положение складывается очень даже выигрышное, хотя намеревался для завязки разговора сначала тяпнуть стопку горилки. – А у меня как раз с собой… Не желаешь ли… э-э-э… (тут Панас почему-то вспомнил умно изъясняющегося Мораннонеда) ознакомиться?

И выразительно встряхнул мех на плече. Мех булькнул – солидно, басом.

– Что, горилки привез? – оживился Сава. – Ну-ка, ну-ка! Манька, тащи флягу! Которую поутру чистила! И корчажку еще прихвати!

– Горилка, – назидательно изрек Панас, опять-таки вспоминая дракона, – в сравнении с этим – вода! О!

Сава недоверчиво прищурил глаз и наклонил голову:

– Так-таки и вода?

– Чтоб я лопнул!

– А вот сейчас поглядим!

Шинкарь, демонстрируя немалую сноровку, перелил содержимое меха во флягу – надо сказать, размер фляги он угадал очень удачно, вот что значит набитый глаз. Остатки драконова пойла Сава вылил в корчажку, а последние несколько капель стряхнул на стол. Критически поглядел на скромную лужицу и плеснул еще из корчажки.

– Манька, огня!

Манька метнулась к очагу и вернулась с зажженной лучиной.

– Проверим, крепка ли! – заявил шинкарь и поднес огонек к каплям на столе. Те занялись не хуже соломы на ветру.

– Во как! – изумился Сава. – Ее что, из горючего масла гонят? Манька, воды!

И пробубнил под нос:

– Неровен час еще стол займется…

Манька, повинуясь жесту Савы, залила огонек на столешнице, а Сава тем временем осторожно поводил носом над корчажкой. Нос, пористый и пятнистый, походил на носок старого растоптанного чобота.

– Осторожно, крепка, зараза! – честно предупредил Панас.

Шинкарь отмахнулся – мол, не учи ученого! – и секундой позже отхлебнул. Глаза его округлились еще во время первого глотка, а всего глотков Сава сделал три, прежде чем выронил корчажку и схватился за горло.

– Манька! Рассолу! – просипел он с таким видом, будто вознамерился прямо тут, на месте, пасть и помереть.

Панас Галушка очень шинкаря в данную минуту понимал.

– Я ж тебе говорил: крепка, зараза!

Сава, стоя на коленях, судорожно хватал ртом воздух: ни дать ни взять – карась на берегу.

Подоспела Манька с ковшом рассолу. Сава схватился за него, как утопающий за щепу, мигом выхлебал, жадно и шумно, облился, но к жизни таки воспрял.

– Холера! – сказал он. – Это ж не горилка, это ж огонь!

Панас, решив ковать железо, пока горячо, хитро подкрутил ус и коротко осведомился:

– Берешь?

– Беру, хай им всем грець! – Сава вскочил. – Все беру! Еще будет?

– Будет, Сава, не серчай! Двадцать монет как с куста! И даже не думай торговаться, а то Трындычихе продам. Или Грицаю.

Упоминание главного конкурента, держащего неподалеку шинок под названием «Зеленый гай», вразумило Саву не торговаться. Он протянул Панасу лопатообразную ладонь и заявил:

– По рукам!

Секундой позже он возопил:

– Манька! Флягу в комору!

А сам полез в карман широченных шаровар.

Монеты божественно звякнули.

* * *

Одну монету Панас без зазрения совести пропил – там же, у Савы. На пятнадцать несколькими часами позже купил у Кондрата Чверкалюка по прозвищу Куркуль семерых пузатых овец да двух баранов живьем и еще за монету выторговал половину забитого как раз утром бычка. Куркуль бурчал, что его грабят средь бела дня. Панас ухмылялся. Он-то прекрасно понимал, что бычка всяко пустили бы на колбасу или в коптильню, причем за те же деньги, ибо пора стояла сытная и изобильная. Заскочил к дядьке на хозяйство, думал позычить одноосный воз (не на себе же полбычка тащить!). Однако воза во дворе не было, а дед Тасик посоветовал смастерить из пары жердей волокушу. Сказано – сделано, благо дед, в свое время мастер на все руки, умело руководил процессом. Сообщив деду, что в «Придорожном» наливают чертову горилку крепче всякой крепости, Панас взобрался на впряженную на волокушу кобылу, свистнул на овец и отправился к драконьей лощине, куда прибыл на самом закате.

Мораннонед встретил его, застывши от изумления.

– Что? Уже продал? – спросил он, едва Панас приблизился к пещере.

– А то! Во, гляди, овечки! Если не сожрешь, всех разом, к весне они еще и ягнят принесут.

– Хм, – дракон, казалось, задумался. – А это мысль! Только придется, пожалуй, пастуха нанимать. Будет свое стадо – проблема питания решится…

– На харчи пока вот это, – Панас спрыгнул с кобылы и откинул рядно с полутуши бычка. – Хватит пока?

– Вполне! – заверил дракон, отвлекшись от недолгой задумчивости. – Только испечь надо. Тут черемша где-то росла, нарвать, что ли?

Видать, дракон не только сырым мясом питался. Впрочем, накануне он ведь угощал Панаса бараном на вертеле, так что если бы не смутные с похмела воспоминания, к этой нехитрой мысли Панас мог бы и раньше прийти.

– Еще и денег немного осталось, – сообщил Панас дракону. – Три монеты. Одну я того… уж не обессудь… пропил.

– Пропил? – удивился Мораннонед. – Я ж тебе давал спирту на дорожку.

– Спирт в дорожке и кончился, – вздохнул Панас. – Должны же мы были с шинкарем сделку обмыть?

– Да я не в претензии, – дракон выразительно выставил передние лапы. – Пропил так пропил. Эти три монеты можешь тоже себе оставить. Будем их считать менеджерским гонораром.

– Кстати, – заметил Панас. – Ежли твою горилку разводить травными настойками – такое питье получается, что мамку родную продать можно!

– Так вы с шинкарем мой спирт пили?

– Уже не твой, – ухмыльнулся Панас. – После сделки ить пили. Стало быть, Савы спирт. Но его родимого, его… Только говорю ж, разводили.

Дракон схватился передними лапами за голову:

– Нет, я сейчас умру! Спирт продать, а деньги пропить! Только люди так могут!

В следующий миг Мораннонед рухнул, поджав хвост, на спину и комично заболтал в воздухе лапами. Из масти его вырывались шальные клубы дыма; попутно дракон издавал гулкие раскатистые звуки, отдаленно напоминающие человеческий смех.

Панасу почему-то было совсем не обидно.

Спустя четыре дня он поехал продавать второй мех драконьей горилки. Продал уже за тридцать монет, причем не Саве, а Грицаю из «Зеленого гая». Грицай подстерег Панаса в десяти верстах от Шмянского; у Панаса даже дорожный мех еще не опустел.

Еще через четыре дня Сава Чупрына с двумя угрюмыми молодцами при сабельках перехватили Панаса с очередным мехом на середине дороги. Сава выразил обиду и попытался выторговать за сорок монет то, что Мораннонед впоследствии назвал непонятным словом «эксклюзив», хотя на деле Сава пытался убедить, чтоб драконову горилку Панас продавал только ему. Панас согласился, но только на ближайший месяц.

На обратном пути на Панаса напали с жердями сыновья Трындычихи, напугали кобылу, едва не намяли бока – хмельной Панас, вместо того чтобы разогнать этот шмянский сброд, сгоряча пустился наутек, даже сабелькой махать не решился. От внимания дракона Панасова помятость не ускользнула – пришлось рассказать. Мораннонед не на шутку разозлился, невзирая на сумерки, пыхнул дымком, изрек: «Я сейчас!» и стремительно взмыл в небо. Позже Панас узнал, что кто-то спалил Трындычихин сарай со всем запасами бражки и подручной утварью. По возвращении дракон некоторое время бормотал непонятные слова: «Я вам дам никакой крыши… Давить таких конкурентов!»

В общем, дело наладилось. Панас привез двух племянников доглядать за стадом; в лощину их пускать было нечего – чего напрасно на дракона глазеть? Посторонние, как-никак, хоть и родичи. На «гонорары» Панас купил добрую кобылу – молодую и сильную, а старую отдал пацанятам-пастухам, пущай доживает в сытости и спокойствии. Кроме того, Панас приоделся, отчего даже огульно бражничать как-то перестало хотеться. Панас остепенился, сменил одежду и начал подумывать, а не построить ли хату поблизости с лощиной, не жениться ли – надоело спать в пещере на хворосте и лопать день за днем печеное мясо вместо борща с одноименными галушками или каких-нито вареников в сметане.

Сава с Грицаем некоторое время собачились, но потом все же сумели договориться – шинки их располагались далеко один от другого, так что не слишком-то Грицай и страдал, говоря начистоту. Хотя кое-кто специально повадился к Саве за драконьей настойкой хаживать. Посидев в «Придорожном» с обоими шинкарями, Панас справедливо подумал – а почему бы не возить два меха за раз? Один Саве, один Грицаю. Пусть дракон побольше своего спирту гонит, трудно ему, что ли?

Так Панас Мораннонеду и рассказал. Гони, мол, побольше спирту, спрос есть.

Дракон в ответ тяжко вздохнул:

– Гони… Ты хоть представляешь, откуда я спирт беру, деревенщина?

– Ну… Гонишь, поди. Как Трындычиха… недавно, – предположил Панас в общем-то уверенно.

При упоминании конкурентши Панас довольно подкрутил ус. Все-таки ее крах должен был ощутимо «поднять» (по выражению дракона) их общее дело.

– Гоню… – Мораннонед опять печально вздохнул, а потом неожиданно приоткрыл пасть, направил ее в сторону от Панаса и выдохнул горячую алую струю. Пара молодых елочек занялись трескучим пламенем.

– Как ты думаешь, компаньон, – спросил дракон несколькими секундами спустя, – откуда берется огонь?

Панас, застывший с разинутым ртом (не от удивления – от неожиданности), встрепенулся и ошалело взглянул на дракона:

– Что значит – откуда? Ты огонь выдыхаешь… Оттуда и берется.

– А почему ты не выдыхаешь огонь? – не унимался дракон. – Чем ты отличаешься от меня? В смысле дыхания?

– Да как же мне огнем дышать? – даже подрастерялся Панас. – Я от дыма задохнусь и умру тут же.

– Если дымом дышать, я тоже умру, – проворчал дракон. – Ладно, зайдем с другой стороны. Что ты перво-наперво делаешь, когда собираешься разжечь костер?

– Ну… огниво достаю…

– Бери раньше. Что ты собираешься поджигать?

– Ты ж сам сказал, – всплеснул руками Панас. – Костер!

Дракон тоненько пискнул и картинно закатил глаза.

– Да. Собственно, не с титаном словесности беседую, мог бы и догадаться, – пробормотал Мораннонед. – Разницы между «разжигать» и «поджигать» мы, разумеется, не усматриваем…

Панас догадался, что дракон опять принялся разговаривать сам с собой, как он периодически поступал в самые неожиданные моменты.

– Ладно, дружище, – сдался огнедышащий компаньон. – Я тебе подскажу. Огню нужен какой-либо горючий материал, субстрат, пища. Дрова – костру, масло – лампе. И так далее. Как ты думаешь, что именно горит, когда я выдыхаю, как ты выражаешься, пламя?

– А что?

Панас на секунду задумался. В самом деле, огня ведь без ничего не бывает. Что-то же должно гореть, черт забери!

– Что? А ты угадай!

Дракон оглушительно чихнул, на этот раз в сторону Панаса и того обдало туманным облачком из мельчайших капелек, которые пахли остро, ощутимо, однозначно и очень знакомо. Дабы изгнать последние сомнения Панас принюхался:

– Хм… Батькой клянусь – это ж горилка! То бишь – спирт твой злющий!

– Вот именно! – повеселевший Мораннонед воздел к небу палец, что твой дьяк Авдей Хмара на проповеди. – Горит именно спиртовая взвесь, которую вырабатывают специальные железы. А поджигает ее стрекательный орган, действие которого основано на каталитическом воспламенении…

Увидев безумно округляющиеся глаза Панаса, дракон торопливо закончил:

– Ну, у меня выделяется спирт навроде того, как у тебя выделяется слюна. Понял?

– Угу, – Панас кивнул. – Полезное свойство.

Он подумал о том, что подхватывает многие словечки и обороты дракона буквально на лету. Пожалуй, братки-козаки многих слов из теперешнего лексикона Панаса попросту не поняли бы.

– Так вот, – продолжал дракон. – Я не могу производить больше спирта.

– Вроде как корова не может давать больше молока, чем дает, – задумчиво протянул Панас. – Так?

Дракон покосился на Галушку, фыркнул, но согласился, хотя сравнение его с коровой действительно было чересчур смелым:

– Вульгарно, конечно, но вроде того. Аналогия, во всяком случае, корректная. Именно поэтому расширить производство, увы, не удастся.

– Если только мы не отыщем и не пригласим к нам твоего родича! – выпалил Панас, осененный несложной, в общем-то, мыслью.

Дракон замер. Окаменел просто.

– Что? – насторожился Панас и внезапно вспомнил недавние свои мысли о женитьбе. – Я опять что-то не то ляпнул? Давай, Мораннонед, пригласи подругу! Уже два бурдюка в неделю! Детишки пойдут – чем не жизнь? Сами спирт начнут давать. А?

Не меняя позы дракон деревянным голосом изрек:

– Ну действительно? Откуда ему знать?

Периодически дракон начинал обращаться к Панасу так, будто тот отсутствовал – называлось это «говорить в третьем лице». Сначала Панас дивился, потом привык и перестал обращать внимание.

– Видишь, ли, Панас, – проговорил Мораннонед, как показалось козаку с болью в голосе. – Во-первых, драконы все одинаковы – у нас нет мужчин и женщин, как у вас, людей, хотя мы и называем детей сыновьями, а родителя – отцом. Любой дракон способен отложить яйцо. Но проблема в том, что мы не можем делать это когда захотим. Нужные изменения в организме происходят, только если рождение новых драконов кому-нибудь необходимо. Кому-нибудь, кто зависит от нас – по-настоящему, жизненно. Я не откладывал яиц уже восемьсот лет, Панас. Окружающие последнее время желают драконам только смерти. Ты первый, кто моей смерти не желает, иначе я уже расхворался бы и покинул эти места. Конечно, одной твоей воли было бы недостаточно, но едва я перестал досаждать окрестным пастухам – мало-помалу проклятия в мой адрес утихли. Вот видишь – я здоров. И, небом клянусь, мне не хочется отсюда уходить и начинать все сначала.

Панас неожиданно ощутил, как к горлу подкатывает ком. Ему стало нестерпимо жалко дракона – по многим причинам. В конце концов, более одинокое существо трудно было даже представить.

Галушка подошел к неподвижному Мораннонеду и дружески двинул кулаком в чешуйчатый бок:

– Ну, компаньон! Крепись. Всем сейчас тяжко. Я правда не хочу чтобы ты улетел куда-нибудь – живи тут хоть тысячу лет, хоть больше. Холера! Хватит нашим пьянчугам и одного меха в неделю.

В этот день Панас впервые за довольно длительный срок напился и Мораннонед долго слушал, как его двуногий компаньон оглушительно храпит в пещере.

– Нет, – тихо сказал дракон, любуясь звездами и думая о своем, драконьем. – Все-таки даже среди людей встречаются достойные личности. А я уж было поставил крест на этой суматошной расе.

* * *

Недельки через три Панас вернулся из очередного визита к шинкарям и не застал Мораннонеда на обычном месте – у ручья, размышляющим или спящим. Разговор с шинкарями выдался странный: Панас заявил, что более одного меха в неделю возить не может, поскольку не больно-то это шинкарям и нужно. Как на грех, последнюю фразу услышали лесорубы за соседним столом и принялись громко доказывать Панасу, что он, мягко говоря, ошибается. Уже чувствуя нарождающееся подозрения, Панас попытался спорить, был обозван жадюгой и едва не был бит – спасибо, вмешался Сава, пригрозив, что перестанет отпускать лесорубам драконью горилку.

На выходе Панаса перехватил Грицай и долго рассказывал, как сильно ему и завсегдатаями его шинка необходим хотя бы один полный мех в неделю. Подозрения Панаса укрепились.

Мораннонеда Панас нашел в пещере, в гнезде, сложенном из цельных елок. Дракон спал и разбудить его не удалось. Спал он неделю, прежде чем пробудился. После чего снес первое яйцо, а через полчаса – второе.

Панаса в это время не было – повез в Шмянское остатки спирта из особых запасов, дабы не нарушать уговоры и не срывать поставки окончательно. Когда Панас приблизился к лощине настолько, что разглядел Мораннонеда на привычном месте, он пустил кобылу вскачь, а приблизившись кинулся обниматься:

– Ну напугал ты меня, чертяка! – сообщил Панас. – Уснул, понимаешь… Я уж невесть что думать начал!

Дракон загадочно улыбался, вертя в лапах небольшую плоскую деревяшку.

– Пойдем-ка, – сказал он тише, чем обычно, – я тебе кое-что покажу.

При виде яиц в гнезде у Панаса натурально отвисла челюсть:

– Вот те на! Целых два!

– И еще два на подходе, – сообщил дракон, очаровательно смущаясь.

Сорвав с головы шапку, Панас на радостях швырнул ее оземь:

– Позовешь в кумовья кого-нибудь другого – обижусь! – заявил он. – Я перекушу – и назад в Шмянское за покупками! А ты тем временем расскажешь, чего твоим драконятам понадобится и что они едят!

– Первое время ничего, – Мораннонед покосился на округлые, будто гарбузы на грядке, яйца. – А после – то же, что и я. Так что стадо пополнить не помешает!

– А… – Панас запнулся в нерешительности. – Извини, что я так сразу – а спирт они когда давать начнут?

– Да как впервые оголодают, месяца через три. Я уже задумался на эту тему. На вот, полюбопытствуй, – он протянул Панасу ту самую дощечку, что все еще держал в руках. – Это эскиз, зеркальное клише я потом отолью в металле.

Панас принял и взглянул – на дощечке виднелся гербообразный рисунок, вырезанный то ли ножом, то ли когтем выцарапанный – немного грубовато, но, как выразился бы Мораннонед, очень «стильно»: на прямоугольном поле сидел дракон, выпускающий узкий язык пламени; рядом гарцевал человек на коне, судя по оружию – козак, но оружие и одежда показались Панасу странноватыми. А ниже змеились затейливо переплетенные буквы: «Горилка драконья, особая». Еще ниже, литерами помельче – «ООО «Галушка, Моран и сыновья».

– Свое имя я сократил для благозвучности, – сказал дракон. – Надо чтобы ты заказал стеклодувам специальные бутылки и этикетки с этим рисунком. И еще дубовые бочки понадобятся. Такой напиток создадим, уххх! Настаивать на травах станем, выцеживать, оттенять водой из ручья, выдерживать в бочках… Я тут отработал рецептик, пока ты катался. Продавать будем прямо в бутылках и цену назначим: за бутылку – монета; за бутылку, дополнительно выдержанную, – три!

Панас быстро подсчитал прибыль – получалось, что мех будет уходить монет за сто, а то и поболе.

– Голова ты, Моран! – одобрительно покачал своею головой козак Панас Галушка. – С тобою приятно работать! По рукам!

Человеческая ладонь и когтистая драконья лапа встретились, знаменуя рождение нового предприятия под загадочной аббревиатурой ООО.

– Кстати, – спохватился Панас. – А правда, что это значит – ООО?

– Я тебе книгу потом дам по экономике. Почитаешь. Все равно нам придется тут поблизости и таверну открыть, и дорогу до Шмянского строить… работы невпроворот. А мне нужен образованный компаньон. Не так ли?

– Чтоб я лопнул! – подтвердил Панас и в подтверждение крепко дернул себя за чуб. – Ладно! Делись рецептом – интересно же!

Мораннонед немедленно оживился – чувствовалось, что в изготовление прототипа «Драконьей особой» он вложил немалую часть собственной души и смекалки:

– Берешь родниковой воды и той замечательной травы, что растет у…

!Warning!

Рецепт «Горилки драконьей, особой» (TM) изъят из текста мемуаров действующим адвокатом ООО «Галушка, Моран и сыновья» Меркусом, сыном Мораннонеда, сына Мевсиарха (адвокатская лицензия N 245018 в Червонодольском юридическом приказе) в соответствии с зарегистрированным травня 10-го дня лета 330-го патентом (см. приложение 1) на эксклюзивное приготовление означенного напитка.

© Октябрь-ноябрь 2004

Москва, Соколиная Гора

Триста девятый раунд

Городская быль

Посвящается всем джентльменам, а также Ярославу Пушкареву по его же требованию.

Вот ведь как бывает: большой город, столица, муравейник, живешь бок о бок с тысячами людей и ничегошеньки о них не знаешь. Рядом происходит тьма-тьмущая удивительнейших событий, а ты почти всегда остаешься в стороне и неведении. Иногда давно знакомые люди крутятся в двух шагах друг от друга и ни сном ни духом…

Не верите? Ну вот, например…

…выхожу это я из своей трижды проклятой конторы в слегка приподнятом настроении. Во-первых – конец рабочего дня, во-вторых – пятница, а в-третьих – понедельник тоже объявили выходным. По радио и приказом по конторе. Шеф у нас неплохой парень, как это ни странно. Бывало, секретаршу за пивом отправит, и ну истории разные загибать! Честно скажу – я всякого в жизни наслушался, но от историй шефа млел, как в детстве от «Лимонадного Джо». Так вот, близился какой-то новоявленный праздник с экзотическим названием, не то Сочельник, не то Троица. После переворота старые революционные живо поотменяли, зато вон затеяли возрождать церковные, из тех, что помнят лишь замшелые сварливые старухи (ненавижу старух!), гнездящиеся на бесчисленных лавочках в любом дворе.

Короче, иду посвистываю. Надо сказать, что я – из тех счастливцев, которые живут в центре, но не на главных улицах. Контора рядом. На работу – пешком, благо всего четыре квартала. Вот каждое утро и хожу. А поскольку вырос здесь же – в основном дворами. Люблю, знаете: клумбы, лавочки, малышня в песочницах возится. Если бы не старухи – сущий рай. А на улицах – сплошные толпы, пробки, плюнуть некуда. Час пик!

Иду. Собираюсь сворачивать под арку, не доходя до очередного перекрестка. Вдруг: лицо знакомое впереди мелькает. Бывает ведь: не видишь человека лет десять, а потом глянешь – ну ничуть не изменился! Сворачивает под ту же арку.

Одноклассник! Саня Бурчалов. Е-мое, сколько лет!

Бегу следом.

– Саня! – ору.

Оборачивается.

– Артем? Хо! Вот так встреча!

Обнимаемся.

– Ты зачем здесь? Каким ветром? – спрашивает.

Я хохочу:

– Да живу я здесь! Забыл, что ли?

Теперь он смеется:

– Действительно, ты же в центре жил!

– Ну, а ты? – хлопаю его по плечу. Радость так и распирает.

Он продолжает смеяться.

– Теперь и я здесь живу! Уже лет пять. На Южной.

К моей берлоге это ближе, чем контора, чтоб ее…

Я шалею. Идти от него ко мне меньше минуты! И за пять лет впервые сталкиваемся. Эх-ма… Столица, центр!

Дальше – больше. Оказывается, он каждый божий день ходит тем же путем, что и я в контору. В то же время. Как штык. Столица, центр… Что в лесу, что в толпе никого не замечаешь. Парадокс.

Тянет к себе на Южную. Посидим, мол, покалякаем, бутылочку «Бастардо» раздавим, благо выходной завтра. Я упираться и не думаю: псих, что ли? Жена, слава богу, дома не ждет, а с Санькой мы восемь классов за одной партой просидели, прежде чем расстаться на целое десятилетие.

Идем. Дворики, малышня, собачки у подъездов лениво взлаивают. Старухи шушукаются, наверное, старые праздники ругают, а новые хвалят. Или наоборот. Пойми их, ворон полувымерших.

Вот и Южная. Сворачиваем: сирень цветет, березка зеленеет… Эх, центр, люблю я твои дворы!

Вдруг Саня подобрался весь, умолк на полуслове. Даже походка изменилась, осторожной стала, крадущейся.

Гляжу: на лавочке у палисадника, единственной свободной от вездесущих старух, возлежит кот. КОТ. Огромный, рыжий, ухо подранное (в баталиях!), усищи длинные, хвост – что твое полено. Пушистый – страсть. Одним словом, матерый зверюга. Спит, вроде бы.

Саня на цыпочках к нему подобрался – и ка-ак даст с ноги!

«Бедняга, – думаю, – кот. Спросонья по ребрам, врагу не пожелаешь…»

Однако, зря сочувствовал, как оказалось. Увернулся котяра, среагировал. Вот что значит уличная выучка! Центр, пацаны хулиганистые, у каждого рогатка. Сам был таким же. Вот коты и готовы каждую секунду удрать, даже во сне, от греха да расправы подальше.

Впрочем, рыжий котище удирать, похоже, не собирался. Стоит, глаза свои хитрые на нас таращит. Снисходительно так, чтобы не сказать нагло.

Саня сокрушенно вздохнул, сел на лавочку.

– Двести семьдесят шесть – ноль, – говорит. Уныло, разочарованно.

– Что? – не понял я.

– Счет. Двести семьдесят шесть – ноль в его пользу, – поясняет Саня. – Соревнование у нас. Кто кого. Либо я его стукну, либо он увернется. Почти каждый день по раунду.

И лезет в карман. Кот замурлыкал и – прыг ему на колени! Спокойно, без тени страха. Ну да, Саня всегда был джентльменом, во всех играх. Я ошалело глазею на кота.

Тем временем из кармана появляется сверток, пахнущий рыбой. Кот заурчал пуще прежнего и нетерпеливо заерзал.

Сардинка. Или селедка – черт ее разберет, не силен я в ихтиологии. Пока хвостатый оппонент хрустит да закусывает, Саня чешет его за ухом.

Я стою. Наконец, рыбка съедена, дружок мой школьный на прощание треплет котяру по мощному загривку и встает.

– Пока, Уксус, – говорит. – До завтра.

И пальцем возвращает на законное место мою отвисшую челюсть.

Я в ужасе. В полном. Думаю, вы меня поймете. Так Сане и шепчу: «В ужасе, мол, я. В полном». А он смеется.

– Таких, – говорит, – как Уксус, еще поискать надо. Чудо, не кот. Всухую меня обставляет. Второй год, между прочим! Каждый день думаю: вот сегодня непременно размочу счет. Какое там…

– Ну, положим, у котов реакция не чета нашей, – развожу я руками. – Ладно, а селедку-то зачем?

Он все смеется:

– Любит Уксус селедку. Каждый ведь что-нибудь любит? Я вот, например, пиво баночное обожаю. И вообще, должен же быть какой-то приз? Игра у нас или нет? Все по-честному, по-джентльменски.

Поднимаемся на третий этаж. «Щелк-щелк!» Ключ поворачивается в замке.

Посидели славно. Санька остался тем же Санькой – другом-непоседой, затейником и выдумщиком. Мы стали старше, но – честное слово! – будто и не было этих десяти лет и завтра нам опять предстоит сесть за нашу парту, первую в центральном ряду, ему слева, мне справа…

С этого дня мы сталкивались под аркой чуть не каждый день. Иногда я нарочно поджидал его, иногда – он меня. Центр кишел людьми, спешащими, суетливыми, и только наши дворы оставались сказочно тихими. Даже не верилось, что в двух шагах отсюда грохочет столица, чадят автомобили и тысячи ног шаркают по древнему булыжному тротуару.

К осени счет Саня – Уксус дошел до трехсот восьми – ноль в пользу кота. Саня неизменно скармливал ему рыбку, чесал за ухом и трепал по загривку, а кот, за минуту до этого собранный и напряженный, как струна, довольно урчал и жмурился. Потом мы либо поднимались к Сане («Бастардо», «Ауриу», «Алеатико Аю-Даг»), либо шли ко мне («Кокур Сурож», «Токай», «Южная роза», «Гратиешты»), либо расставались до завтра. Уксус провожал нас сытым снисходительным взглядом.

Так продолжалось до пятого октября. Мы с Саней вышли из-под арки, хохоча над очередной историей из репертуара моего шефа. Ветер носил по двору хрустящие огненно-рыжие листья. Старухи попрятались по коммуналкам, осень все-таки, не май месяц.

Уксус, как всегда, дремал на лавочке. К октябрю он стал еще более рыжим, под цвет кленовых листьев.

Саня подобрался и на цыпочках устремился вперед. Кот и ухом не повел – в триста девятый раз.

«И где он рыбу берет для этого бандита…» – вздохнул я, лениво созерцая очередной раунд.

Саня подкрался к скамейке. Вот так же, наверное, Уксус подкрадывается к беспечным голубям. Ближе и ближе, пока не последует молниеносный рывок.

Удар! Уксус вскакивает, пытается увернуться, но поздно: Санин ботинок настигает его. Отфутболенный в сторону кот приземляется на четыре лапы.

– Йо-хо-хо! – Саня ликует. – Триста восемь – один!

Его крик напоминает знаменитый вопль Тарзана. Еще бы, счет, наконец, размочен.

«Интересно, – думаю, – что станется с рыбиной? Неужели и сегодня скормит коту?»

Уксус стоит в двух метрах от скамейки. Уксус изумлен. Уксус раздосадован. Уксус совершенно сбит с толку. Сегодняшний раунд им безнадежно проигран.

А вот что произошло дальше, мне и рассказывать неловко. Не люблю, когда меня считают лгуном. Клянусь: все это чистейшая правда! Хотя все равно никто ведь не поверит.

Понурив голову, Уксус идет в кусты и некоторое время там возится. Мы с Саней идем. Я уже думаю, не зазвать ли товарища на давно припрятанную для торжественного случая бутылочку «Черного доктора», еще старорежимного, а не той бурды, что стали с некоторых пор продавать под знакомой этикеткой.

И вдруг огромный рыжий котище мягкой пушистой лапой выкатывает из кустов прямо нам под ноги поллитровую банку импортного пива «Гессер». Уныло глядит на нее – и вдруг одним прыжком вскакивает Сане на плечо.

Что, вы думаете, он сделал? Правильно, почесал Сане за ухом.

Мой дружок млеет от счастья. Еще бы не млеть: раунд за ним, у ног – «Гессер», в кармане – рыбка, как раз под пивко…

И тогда я понял: котам, как и людям, ничто человеческое не чуждо. И провалиться мне на месте, если я неправ!

© 20 ноября, среда, 1991

Киев

Урми

Слоны, люблю я дивный ваш полет…

Б. Сидюк

Агентство «Киодо Цусин», март 1992 года

Вблизи Галапагосских островов водолазы обнаружили на мелководье странные столбы почти четырехметровой высоты. Они состоят из полупрозрачного стекловидного вещества светло-голубого, бледно-розового, бледно-зеленого и молочно-белого цветов.

Поверхность находок имеет феноменальную твердость: она не поддается обработке никакими существующими материалами и инструментами, в том числе циркульной пилой с алмазными резцами и корундовыми кругами. Попытки водолазов отколоть кусочек от столба взрывами малой мощности ни к чему не привели. Тем более загадочным представляется равносторонний треугольник (со сторонами длиной около 25 сантиметров), вырезанный на поверхности одного столба.

* * *

Загадке Галапагосских островов исполнилось четыре месяца…

Море лениво шевелилось под бездонным колпаком неба, катер слегка раскачивался на добродушной волне, дышалось легко и не верилось, что где-то существуют пыльные города, смог и вонючие нефтяные лужи. Над мелководьем волны были чуть повыше, недалеко из воды выглядывали Галапагосские острова, море пронзительно синело вдали, а вблизи казалось совсем прозрачным.

Фред сонно наблюдал, как Полли надрывается на веслах, сердито пыхтя и отдуваясь, и периодически стукается спиной о копающегося в моторе Артура. Мотор работал строго по внутреннему расписанию, а именно – когда ему хотелось. Хотелось редко. Отказывал он с регулярностью маятника.

Минут через пять Фреду стало жалко малыша Полли, и он со словами «ну что ты уродуешься» отобрал у него левое весло. Артур с интересом выпрямился и несколько секунд смотрел, как они уродуются вдвоем. Катер выписывал по поверхности замысловатую кривую, и Артур предположил, что они идут противолодочным зигзагом. Полли сердито предложил ему правое весло:

– На, попробуй ты, механик. Посмотрим, как получится.

Артур вздохнул, отвернулся и в сердцах пнул мотор ногой. Тот хрюкнул, завелся и обдал всех клубом сиреневого дыма. Катер прыгнул вперед и вправо, потому что Фред перед этим греб один; малыш Полли от толчка весело полетел через борт. Артур озадаченно присел, делая знаки Фреду, чтобы тот перестал грести. Фред убрал весла, и Артур повернул катер к барахтающемуся Полли. Пока мокрый и ругающийся малыш перебирался через борт, мотор опять заглох. Артур обессиленно опустился на дно.

– Какой идиот оставил мотор на скорости? – поинтересовался Полли. Фред пожал плечами.

Им не везло с самого начала. Рейс Майами-Кито дважды откладывали. В дороге потерялся чемодан Артура – кажется, его увезли обратно в Майами. Эквадор тоже встретил их соответственно – катер удалось купить только с семнадцатой попытки, а уж с остальным снаряжением сколько мороки было…

Артур подозрительно принюхался и, лежа на дне катера, потрогал что-то пальцем.

– Поздравляю, – сказал он. – У нас течет бензобак.

То, что он трогал, оказалось радужной лужицей бензина.

Фред устало сел на банку. И тут сдавленно икнул Полли, выкручивающий футболку.

– Ихк!.. это что?

ЭТО было похоже на летающую тарелку. Троица вытаращилась на приближающуюся штуку. Она и впрямь ничего, кроме летающей тарелки, не напоминала. Эдакий обтекаемый блин с жирным треугольником, намалеванным чем-то белым, да цепочкой полупрозрачных иллюминаторов по периметру.

– Так! НЛО! УФО! Этого нам как раз не хватало! – рассвирепел Артур и схватил разводной ключ. Мотор немедленно хрюкнул и завелся. Все трое полетели в воду, кашляя от выплюнутого коварным двигателем дыма. Полли выпустил изо рта струйку воды, печально поглядел вслед удаляющемуся катеру и обреченно поинтересовался:

– Какой идиот оставил мотор на скорости?

Мотор заглох, когда катер отмахал добрых полмили. Фред хлопнул в ладоши и довольно потер руки, отчего погрузился с головой. Артур судорожно отмахивался ключом от большой сизой медузы.

Тарелка зависла над ними.

– Чего это она? – с опаской спросил Полли и попытался отплыть в сторону. В тарелке открылся люк, и показалась вполне человеческая физиономия с усами и баками по моде конца XIX века.

– Джентльмены, я ищу место, где нашли четыре загадочных разноцветных столба. Это где-то здесь?

Троица переглянулась.

– Здесь, – ответил за всех Фред. – Где-то неподалеку.

Тип из летающей тарелки с сомнением оглядел их, покосился на маячивший вдалеке катер и осторожно спросил:

– Э-э-э… Похоже, у вас какие-то затруднения, джентльмены? Может, я смогу вам чем-то помочь?

В глазах Фреда мелькнула надежда.

– О, если вам нетрудно, подвезите нас во-он к тому катеру.

– Хм! А если я притяну катер сюда, это вас устроит?

– Вполне! – рявкнули в три глотки Фред, Полли и Артур.

– О’кей!

Тарелка умотала к катеру и скоро вернулась, волоча его на длинном шнуре. Когда невезучая троица влезла в катер и переоделась, тарелка приводнилась рядом и усатый пилот вылез уже через верхний люк. Видимо, он был опытным путешественником, во всяком случае, двигатель у него не глох.

– Видите ли, – сказал Фред, – мы тоже ищем эти самые столбы.

– Зачем? – удивился усатый.

– Как зачем? – удивился в ответ Фред. – Интересно узнать, что же это такое. Никто до сих пор не понял.

Усатый ухмыльнулся:

– А чего тут понимать-то? Вы извините меня, конечно, я впервые на вашей планете, летел в спешке, даже в справочнике ничего о ней не нашел, так что если я что-то не так говорю, вы меня простите великодушно. Но как только я услышал сообщение, я сразу понял, что это Урми.

– В смысле, что – Урми?

– Ну, эти столбы.

Земляне переглянулись. Усатый, видя их недоумение, объяснил:

– Урми – это мой боевой слон. Он сбежал недавно, и я его долго и безуспешно искал.

– Слон? – с сомнением протянул Полли.

– Именно.

– Не пойму, что общего у слона со столбами.

– Господи, что же тут непонятного! Столбы – это его ноги! Он лежит на спине, вот так, – усатый плюхнулся на спину и задрал вверх руки и ноги. – Туловище занесло песком, а ноги торчат наружу, ясно?

– Гм… А как он выглядит целиком?

Усатый фыркнул:

– Как и все слоны – хобот, уши и все такое прочее. Помогите мне его найти, а?

Полли не унимался.

– А почему у него ноги все разного цвета?

Усатый странно посмотрел на него.

– Здрасьте! Естественно, разного. Они же неодинаковые! Должны же правые ноги отличаться от левых, а передние от задних? И вообще, у нас давно заведено: правая передняя нога – голубая, левая – розовая, правая задняя – зеленая, а левая – белая. Просто и никакой путаницы.

У Полли наготове было очередное «почему».

– А почему он такой сверхтвердый? Водолазы как ни изощрялись, так и не смогли ни кусочка отломать. Даже взрывать пробовали – безуспешно.

– Конечно, безуспешно. Он же боевой слон, в конце концов. Спокойно выдерживает прямое попадание из бучера.

– Из… простите?

– Бучер? – усатый поскреб в затылке. – Как бы это объяснить? Ядерный взрыв в двести мегатонн знаете?

Полли радостно кивнул.

– Так вот, бучер гораздо мощнее.

Полли опять кивнул и торжествующе выпалил:

– А треугольник?

– Что треугольник? – не понял усатый.

– Треугольник на ноге откуда, если слон такой твердый и неуязвимый?

– А-а! Так это мое клеймо. У каждого слона врожденное клеймо. Урми для меня делали, поэтому у него мое клеймо – треугольник. Вот такой, только поменьше, – усатый ткнул пальцем в борт своей тарелки. Там красовался равносторонний треугольник.

Полли вздохнул.

– А почему слон лежит вверх ногами? Может, он умер?

– Нет, – засмеялся усатый, – он не может умереть, он же машина. Он просто спит.

– Как спит? Разве машина может спать?

– Конечно, – усатый был немало удивлен. – Разве ваши роботы не спят?

Полли смутился. Он не был специалистом в этом вопросе.

– К-кажется, нет, – неуверенно сказал малыш.

– Странно, – пожал плечами усатый. – По-моему, у вас не все в порядке с производством. Проверьте, когда время будет.

Он помолчал, потом глянул в воду.

– Поможете найти Урми, а?

– Поможем, – пообещал Фред. – Если вы возьмете на буксир наш катер, отправимся прямо сейчас.

– Великолепно!

Тарелка, как оказалось, умела ходить по морю почти как рыбацкий сейнер. Катер бодро болтался у нее в кильватере, а все четверо сидели на гладкой поверхности тарелки. Земляне выпытывали у усатого, с какой он планеты да как там у них, на что усатый отвечал, что он с Ригеля-8 и у них там неплохо, только дожди замучили, и поэтому скроч не растет как положено.

Кроме того, выяснилось, что разбудить слона можно, если пощекотать ему левую заднюю ногу. Полли заметил, что водолазы наверняка не раз это делали. Оказалось, что надо еще предварительно похлопать по правой передней и почесать остальные две с интервалом приблизительно в полминуты.

Больше спросить ничего не успели, потому что прибыли на место. Несколько лодок и разнокалиберных катеров покачивались на мирной волне. Полли великодушно хотел отдать свой акваланг усатому, но тот пробормотал: «Пустое» – и плюхнулся в воду прямо как был. Остальные прибегли к аквалангам.

Столбы, вернее, ноги, были на месте. Около них крутилось несколько аквалангистов: очевидно, это их посудины болтались на поверхности. Усатый радостно забулькал и стал грести вдвое быстрее. Ластов у него тоже не было, но отставать он и не думал. Потом усатый стал делать какие-то лихорадочные знаки незнакомым ныряльщикам. Те уставились на него и сразу же стали стремительно всплывать. Очевидно, их шокировал вид человека без акваланга.

Полли только переглядывался с Фредом и пожимал плечами. Артур крепче сжимал верный разводной ключ.

Проделав все необходимые манипуляции с ногами, усатый присоединился к троице и стал наблюдать. Столбы зашевелились, песок между ними вспучился, и усатый удовлетворенно показал, что все в порядке и можно всплывать.

Они всплыли, и минутой позже всплыл большой полупрозрачный слон – с хоботом, ушами, хвостом и бивнями. Он радостно затрубил при виде усатого и быстро подплыл к нему. С минуту они общались на непонятном языке.

Полли жалобно подергал усатого за мокрый рукав.

– А можно еще вопрос?

Усатый кивнул.

– Отчего он заснул?

Поговорив со слоном еще чуть-чуть, усатый объяснил:

– Это довольно забавная история. Над материком Урми атаковали маленькие летающие штучки. Обстреляли, словно какого-то бродягу. Но снаряды у них оказались смехотворно маломощными, естественно, что Урми развеселился, ну, и от смеха упал в океан, пригрелся в теплой воде и уснул. А потом его занесло песком.

Усатый помолчал.

– Ну ладно, нам пора, – он пожал руку Полли, Фреду и Артуру. – Будете на Ригеле-8 – заходите, меня там все знают. Он вздохнул и нырнул в люк. Тарелка оторвалась от поверхности и стала быстро подниматься вверх. Слон тоже. Скоро они растворились в голубом экваториальном небе.

Посудины незнакомых аквалангистов понуро покачивались невдалеке.

– Вот и все. Вот и разгадали тайну, – сердито сплюнул Полли. – Отпуск только начался, а все уже закончилось.

Артур меланхолично стаскивал ласты. Фред уже стащил и машинально включил приемник. Передавали новости.

– …что, безусловно, роднит Марианскую находку с Галапагосской. Все шесть столбов столь же тверды и на одном из них вырезан правильный квадрат со сторонами около 25 сантиметров…

Диктор переключился на другие сообщения.

У троицы отвисла челюсть.

– Насколько я понял, это где-то у Марианских островов…

Решать «едем» или «не едем» было глупо. Все и так было ясно.

– Шестиногий слон? – с сомнением пробормотал Полли, беспокойно оглядываясь, но летающей тарелки с квадратом на боку нигде не было видно.

– Интересно, ему тоже нужно почесать, похлопать или пощекотать ноги? – мечтательно сказал Фред.

Артур крепче сжал разводной ключ и двинулся к мотору. Тот хрюкнул, завелся, выпустил клуб вонючего сиреневого дыма, и все трое дружно полетели за борт.

© 1989 Николаев

Исповедь заведомого смертника

Микрорассказ

Выжить бы…

Надеюсь, получится. Глупо, конечно: из наших практически никто не ускользнул, не избежал предначертанной участи. Но я все равно надеюсь. Что еще остается?

Ничего.

Знали бы вы, насколько это ужасно: знать, что не выживешь. И все-таки я трепыхаюсь, я пытаюсь ускользнуть, уползти, спрятаться, вырваться из этого порочного и чудовищного круга.

Гляжу направо. Н-да.

Налево. Ничуть не лучше. Значит, будем глядеть прямо перед собой.

Взгляд останавливается на трупе, застывшем на полу. Это метра на три вниз. Ну вот, еще одна жертва в этой бессмысленной битве. Хотя кто назвал это битвой? Избиение. Геноцид.

Впрочем, есть немало примеров, когда и мы бивали врага. В кровь, иногда и до смерти. Но, к сожалению, это случаи единичные и несистематические. Ну, разбитая голова, ну вспоротый живот. Детские игрушки. А где масштабные операции? Где потери в рядах противника и неудержимое, как лавина, контрнаступление с нашей стороны?

Нету. Слишком уж мы разобщены и молчаливы. Слишком привыкли нас уничтожать. Сама судьба, будь она неладна, предопределила это: нас выслеживают, захватывают и уничтожают. Хорошо еще, если сразу и без мук. А бывает и хуже. Вас когда-нибудь запирали надолго в холоде, где нечем дышать, где вокруг лед и иней, где все внутри стынет и где прахом идут любые надежды? Завидую, если нет. А ведь есть еще и огонь, и он тоже способствует нашим мукам. Да мало ли способов посеять смерть?

По мне – так лучше холод. Угасаешь медленно, чувствуя, как жизнь медленно-медленно утекает из тебя, как цепенеют мысли и иней так же медленно-медленно оседает на теле. По крайней мере, уже не почувствуешь, как тебя, окоченелого, вынут и, чувств никаких не изведав, свернут шею.

Тьфу ты, можно подумать, я уже испытывал все это. Испытывал… А может, и правда испытывал? Откуда эти воспоминания? Пресловутая память поколений? Или это не я помню, а кто-то во мне? Или наоборот – помню не «я» как личность, как мыслящий объект, а помнит моя телесная оболочка? У тела ведь тоже может быть память.

Чушь. Бред. Сейчас это не главное. Затаиться, замереть, не привлекать ничьих взглядов.

Некоторые умудряются на шаг столь же красивый, сколь и бессмысленный – с высоты, навстречу асфальту. По мне – так та же смерть, только не по воле врага, а по собственной воле. К сожалению, исход все равно одинаковый.

Не хочу.

Замереть, затаиться…

Враг. Приближается. Неспешно, походкой хозяина. Лениво скользит глазами; от этого взгляда все внутри цепенеет. Кажется, он видит нас насквозь и никакая неподвижность, никакие прятки не спасут.

Таюсь. Я маленький, я крохотный, я прозрачный. Меня вообще нет! Я выдумка! Фантом! Чего стоишь, проваливай давай, не трави душу!

Фух. Кажется, ушел. Пока живем. Надолго ли?

Ну, что, пробуем дальше? Глядите-ка, а труп, который я недавно видел, уже убрали. Быстро работают, этого не отнять.

Итак, куда? С высоты? Нет, это не мой путь. А какой тогда мой?

Не успеваю додумать – снова враг. Уже другой, полненький и лысый. Вот ведь пакость: нам даже такие опасны. Полненькие – в особенности. Глядит пока в другую сторону, там, вроде, кто-то из наших тоже пытался схорониться.

Мысли словно замерзают, остается одна, циклическая: «Не меня! Не меня!»

Гадкая мысль, не спорю. Не меня, так другого. А представить себя на месте этого другого? Не хоч-у-у-у-у-у!!! И все равно – таюсь и твержу мысленно: «Не меня! Не меня! Чтоб вам всем сгореть и замерзнуть одновременно, сволочи!»

Когда придет мой черед, я буду реабилитирован за это трусливое: «Не меня!» Но сильно ли меня обрадует реабилитация? Сомневаюсь.

– Две бутылки «Клинского», пожалуйста, – говорит лысый. – Одну откройте.

– «Клинское» теперь с пробкой на резьбе, – с ленцой сообщает продавец и тянется ко мне и моему соседу.

– Да знаю я российскую резьбу, – бурчит лысый. – Плоскогубцами не свернешь. Откройте.

Последнее, что я вижу перед глотком воздуха и падением в преисподнюю – тянущийся к моей шее-пробке ключ с эмблемой «Клинского».

Трудно быть пивом…

© Октябрь 2004

Москва, Соколиная Гора

Content

Владимир Васильев
Око Всевышнего (сборник)

Око Всевышнего Рукопашная сказка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Душа чащобы

Хозяева поднебесья

Возвращение в небо

Трель певчей совы

Легенда о летучем эвксинце

Мемуары Панаса Галушки, писанные им самим лета 329-го по Гербарийскому исчислению в пгт Шмянское (от третьего лица) Слегка фантастический рассказ

Триста девятый раунд Городская быль

Урми

Исповедь заведомого смертника Микрорассказ